Карл Густав Юнг

Нераскрытая самость

© Little Brown, 1958

© Princeton University Press, 1990

© Foundation of the Works of C. G. Jung, Zürich, 2007

© Перевод. А. Чечина, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

Настоящее и будущее[1]

1. Бедственное положение индивида в современном обществе

Что ждет нас в будущем? Данный вопрос занимал человеческий ум с незапамятных времен, пусть и не всегда в одинаковой степени. Как показывает история, человек с тревогой и надеждой обращает свой взор в будущее преимущественно во времена физических, политических, экономических и духовных потрясений. В такие периоды число антиципаций, утопических идей и апокалиптических видений возрастает многократно. В качестве примера можно привести хилиастические ожидания, характерные для эпохи Августа на заре христианской эры, или духовные перемены на Западе, сопровождавшие конец первого тысячелетия. Сегодня, когда близится к концу второе тысячелетие, наш мир вновь полон апокалиптических образов всеобщего уничтожения. Чем обернется разделение человечества на две половины – глобальный раскол, символизируемый Железным занавесом? Что станет с нашей цивилизацией и с самим человеком, если начнут взрываться водородные бомбы или если Европу поглотит духовная и нравственная тьма государственного абсолютизма?

У современного человечества нет никаких оснований не воспринимать эту угрозу всерьез. Повсюду на Западе существуют группы диверсантов, которые, находясь под надежной защитой нашего человеколюбия и чувства справедливости, в любой момент готовы поджечь запал. Остановить распространение их идей способен лишь критически мыслящий разум интеллектуально развитого, психически стабильного слоя населения. Не следует переоценивать толщину этого слоя. Последняя не только варьирует в разных странах в соответствии с национальным темпераментом, но и зависит от уровня государственного образования, а также подвержена чрезвычайно сильному влиянию факторов экономического и политического толка. Если в качестве критерия взять плебисцит, то по самым оптимистическим оценкам максимальная «толщина» этого слоя составит сорок процентов электората. Более пессимистическая оценка равно оправданна, ибо дар здравого смысла и критического мышления не принадлежит к числу характерных особенностей человека. Даже там, где он присутствует, ему свойственны колебания и непостоянность. Как правило, его проявления тем слабее, чем больше политическая группа. Масса подавляет проницательность и способность к размышлению, возможные на индивидуальном уровне, а это, в свою очередь, неизбежно ведет к доктринерской и авторитарной тирании, едва только конституционное государство даст слабину.

Рациональная аргументация имеет шансы на успех только в том случае, если эмоциональность данной конкретной ситуации не превышает определенного критического уровня. Если эмоции зашкаливают, всякая возможность того, что разум возымеет действие, исключена. На смену ему приходят лозунги и химерические желания-фантазии. Иными словами, возникает своеобразная коллективная одержимость, которая быстро достигает масштабов психической эпидемии. В таких условиях все те элементы, которые при верховенстве разума считаются асоциальными и чье существование общество всего лишь терпит, поднимаются наверх. Эти люди отнюдь не редкие безумцы, встретить которых можно разве что в тюрьмах или психиатрических лечебницах. По моим оценкам, на каждого явного сумасшедшего приходится как минимум десять скрытых. Безумие этих несчастных редко проявляется в открытой форме, но их взгляды и поведение, при всей внешней нормальности, подвержены неосознаваемому воздействию патологических и извращенных факторов. По понятным причинам никакой медицинской статистики касательно распространенности латентных психозов не существует. Даже если отношение случаев латентных психозов к случаям явных психозов и явных преступных наклонностей меньше десяти к одному, весьма небольшой процент населения, который ими страдает, с лихвой компенсируется крайней опасностью этих людей. Их психическое состояние аналогично состоянию возбужденной группы, управляемой аффективными суждениями и желаниями-фантазиями. В такой среде они быстро адаптируются и чувствуют себя в ней комфортно. По опыту они знают «язык» условий такого рода и умеют к ним приспосабливаться. Их химерические идеи, подпитываемые фанатичным возмущением, взывают к коллективной иррациональности и находят в ней плодородную почву; они выражают все те мотивы и недовольство, которые у более нормальных людей таятся под мантией благоразумия и глубокомыслия. Несмотря на их малое количество в сравнении с общей популяцией, они опасны как источники заразы, именно потому, что так называемый нормальный человек владеет лишь ограниченными знаниями о себе.

Большинство людей путают знание себя со знанием осознаваемых эго-личностей. Любой человек, обладающий хотя бы минимальным эго-сознанием, убежден, что знает себя. Но эго знает только собственное содержимое; оно не знает бессознательного и содержимого бессознательного. Люди судят о степени самопознания на основе того, что знает о себе среднестатистический человек из своего социального окружения, но не на основе реальных психических фактов, которые, как правило, скрыты. В этом смысле человеческая психика подобна телу, о физиологическом и анатомическом строении которого большинство имеет крайне скудное представление. Хотя все мы живем в теле и с телом, обыватель не задумывается о его устройстве и функционировании; чтобы познакомить сознание с тем, что известно о нашем организме, требуется специальное научное знание, не говоря уж о том, что не известно, но, тем не менее, существует.

Посему то, что принято называть «знанием о себе», в действительности очень ограниченно, причем бо`льшая часть этого «знания» зависит от социальных факторов, от того, что происходит в человеческой психике. По этой причине всем нам свойственно предубеждение, что то-то или то-то не может произойти «с нами», «в нашей семье», в кругу наших друзей или знакомых. С другой стороны, человеку присущи не менее иллюзорные убеждения относительно предполагаемого наличия у него определенных качеств, которые в действительности служат одной-единственной цели – скрыть истинное положение дел.

В этом обширном поле бессознательного, не доступном критике и контролю сознания, мы совершенно беззащитны, а потому подвержены всем видам влияний и психических инфекций. Как и при опасности любого другого рода, мы можем предотвратить риск психического инфицирования только в том случае, если будем знать, что именно нас атакует, а также где, когда и каким образом произойдет нападение. Поскольку самопознание – это познание индивидуальных фактов, теория здесь практически бесполезна. Как известно, чем больше теория претендует на универсальную достоверность, тем меньше она способна учитывать индивидуальные вариации. Любая теория, основанная на опыте, неизбежно носит статистический характер; она постулирует идеальное среднее, которое исключает все отклонения на обоих концах шкалы и заменяет их абстрактным средним арифметическим. Это среднее арифметическое вполне адекватно, хотя и не обязательно встречается в реальности. Несмотря на это, оно присутствует в теории в качестве неопровержимого фундаментального факта. Крайности, хоть и существуют, в конечном результате не фигурируют вообще, ибо взаимно сокращаются. Если, например, я вычислю вес каждого камушка в пласте гальки и получу средний вес в пять унций, эта цифра мало что скажет мне о реальной природе гальки. Любого, кто на основании этих расчетов решит, будто сможет с первой попытки вытянуть камешек весом в пять унций, ждет горькое разочарование. В действительности может случиться так, что сколько бы он ни искал, он не найдет камушка весом ровно в пять унций.

Статистический метод показывает факты в свете идеальной средней величины, но не дает никакого представления об их эмпирической реальности. Хотя идеальное среднее отражает некий неопровержимый аспект действительности, оно, тем не менее, может исказить истину и тем самым ввести нас в заблуждение. Особенно это справедливо в отношении теорий, основанных на статистике. Отличительной чертой реальных фактов является их индивидуальность. Если называть вещи своими именами, можно утверждать, что реальность состоит из одних исключений и что, соответственно, абсолютная реальность преимущественно иррегулярна.[2]

Об этом следует вспоминать каждый раз, когда речь заходит о теории, способной стать проводником на пути к самопознанию. Нет и не может быть никакого знания о себе, основанного на теоретических предположениях, ибо объектом этого знания является индивид – относительное исключение и воплощение иррегулярности. Следовательно, индивида характеризует не универсальное и стандартное, а, скорее, уникальное. Посему его следует понимать не как типичную, повторяющуюся единицу, а как нечто неповторимое и единственное в своем роде, заведомо не поддающееся познанию и не сравнимое ни с чем другим. В то же время человек как представитель биологического вида может и должен быть описан статистически; в противном случае о нем нельзя будет сказать ничего общего. С этой целью его необходимо рассматривать как единицу компаративную. В результате мы получим достоверный антропологический или психологический портрет абстрактного Homo sapiens, лишенного всех индивидуальных черт. Тем не менее для понимания человека именно эти черты имеют первостепенное значение. Если я хочу понять индивида, я обязан отбросить все научные знания о среднестатистическом представителе человечества, отказаться от всех теорий, дабы занять совершенно новую и непредвзятую позицию. Чтобы понять человека, необходим свободный и открытый разум, тогда как любые знания о человеке, равно как и любые представления о сущности человеческой природы, предполагают самые разные сведения о человечестве в целом.

Итак, о чем бы ни шла речь – о понимании другого человека или самопознании, – я должен оставить все теоретические предположения. Поскольку научное знание не только пользуется всеобщим уважением, но и представляется современному человеку единственным интеллектуальным и духовным авторитетом, понимание индивида обязывает меня совершить lèse majesté[3] – а именно, закрыть глаза на научное знание. Принести подобную жертву нелегко, ибо установка на научный подход предполагает чувство ответственности, избавиться от которого не так-то просто. Если при этом психолог оказывается врачом, который стремится не только классифицировать своего пациента с научной точки зрения, но и понять его как человека, ему грозит конфликт между двумя противоположными и взаимоисключающими установками: знанием, с одной стороны, и пониманием – с другой. Данный конфликт не может быть разрешен с помощью «или/или»; единственный способ его устранить – своего рода двустороннее мышление, то есть делать одно, не теряя из виду другое.

В свете того факта, что положительные аспекты знания в принципе действуют в ущерб пониманию, суждение, вытекающее из него, вероятно, будет носить несколько парадоксальный характер. Если судить с научной точки зрения, индивид есть не что иное, как единица, которая повторяется ad infinitum[4] и с равным успехом может быть обозначена буквой алфавита. С точки зрения понимания, напротив, высшим и единственным реальным объектом исследования выступает уникальный индивид, лишенный всех тех сходств и закономерностей, которые так дороги сердцу ученого. Всякий врач – прежде всего врач – должен четко осознавать это противоречие. С одной стороны, он вооружен статистическими истинами, усвоенными на студенческой скамье. С другой стороны, перед ним стоит задача вылечить больного, который, особенно в случае психических страданий, требует индивидуального понимания. Чем безличнее терапия, тем сильнее сопротивление пациента и тем ниже вероятность излечения. Психотерапевт ощущает себя вынужденным волей-неволей рассматривать индивидуальность пациента как существенный фактор в общей картине и соответствующим образом корректировать методы лечения. В современной медицине общепризнано, что задача врача состоит в лечении конкретного больного, а не абстрактной болезни.

Эта иллюстрация из области медицины представляет собой лишь частный случай проблемы образования и подготовки в общем. Научное образование главным образом зиждется на статистических истинах и абстрактном знании, а потому дает нереалистичную, рациональную картину мира, в которой индивид как сугубо маргинальное явление не играет никакой роли. Однако индивид как иррациональная данность есть истинный и подлинный носитель реальности; это конкретный человек в противоположность нереальному идеалу или «нормальному» человеку, к которому относятся научные утверждения. Более того, большинство естественных наук пытаются представить результаты своих исследований так, как если бы они возникли без вмешательства человека. Как следствие, вклад психики – неотъемлемый фактор – остается невидимым. (Единственным исключением, пожалуй, можно считать современную физику, которая признает, что наблюдаемое зависит от наблюдателя.) Таким образом, и в этом отношении естественные науки рисуют картину мира, из которой человеческая психика заведомо исключена, тем самым представляя собой явную антитезу гуманитарным дисциплинам.

Под влиянием научных предположений не только психика, но и отдельный человек, да и вообще все индивидуальные события подвергаются нивелированию и размытию. Эти процессы искажают действительность, сводя ее к концептуальному среднему. Не следует недооценивать психологический эффект статистической картины мира: она оттесняет индивида в сторону, подменяя его анонимными единицами, собранными в массовые формации. Вместо конкретного индивида мы получаем названия организаций и, как кульминацию, абстрактную идею Государства как принципа политической реальности. В результате моральная ответственность индивида неизбежно вытесняется политикой государства (raison d’etat). Вместо нравственной и психической дифференциации личности мы имеем общественное благосостояние и повышение уровня жизни. Цель и смысл индивидуальной жизни (единственной жизни, которая реальна) заключаются уже не в индивидуальном развитии, а в государственной политике. Последняя навязывается индивиду извне и состоит в осуществлении абстрактной идеи, которая в конечном итоге имеет тенденцию перетягивать всю жизнь на себя. Индивид постепенно лишается права принимать нравственные решения относительно того, как именно ему жить; вместо этого им управляют, его кормят, одевают и обучают как социальную единицу, селят в подобающее ему жилье и развлекают в соответствии со стандартами, доставляющими удовольствие и удовлетворение массе. Правители, в свою очередь, являются такими же социальными единицами, как и управляемые, отличаясь от них только тем, что служат рупорами государственной доктрины. Им вовсе не обязательно быть личностями, способными к независимому суждению; в первую очередь они должны быть скрупулезными специалистами, абсолютно бесполезными вне своей сферы деятельности. Именно политика государства определяет, чему учить и чему учиться.

Кажущейся всемогущей государственной доктриной, в свою очередь, манипулируют во имя государственной политики люди, занимающие высшие посты в правительстве, где сосредоточена вся власть. Всякий, кто путем честных выборов или благодаря капризу судьбы попадает на одну из этих должностей, больше не подчиняется никому; отныне он сам есть политика государства и в рамках сложившейся ситуации вправе действовать по своему усмотрению. Вслед за Людовиком XIV он может сказать: «L’etat c’est moi» – «Государство – это я». Таким образом, он – единственный человек или, во всяком случае, один из немногих людей, которые могли бы проявить свою индивидуальность, если бы только знали, как отделить себя от государственной доктрины. Однако, как правило, все они становятся рабами собственных вымыслов. Подобная однобокость всегда психологически компенсируется бессознательными подрывными тенденциями. Рабство и бунт неразрывно связаны между собой. Отсюда соперничество за власть и крайняя подозрительность, пронизывающие весь организм сверху донизу. Более того, стремясь компенсировать свою хаотическую бесформенность, масса всегда порождает «Предводителя», который, как свидетельствуют многочисленные примеры из истории, неизменно становится жертвой собственного раздутого эго-сознания.

Такое развитие событий становится логически неизбежным в тот момент, когда индивид сливается с толпой и теряет свою индивидуальность. Помимо агломерации огромных масс, в которых человек растворяется в любом случае, одним из главных факторов, обусловливающих массовое соз- нание, является научный рационализм, лишающий индивида его устоев и его человеческого достоинства. Как социальная единица он утрачивает свою индивидуальность и становится простой абстрактной статистической величиной. Ему отводится роль легко заменяемого и совершенно незначительного элемента. Если смотреть на него рационально, со стороны, то именно им он и является; в этом смысле кажется абсурдным рассуждать о ценности или значимости отдельного человека. В самом деле, трудно себе представить, как можно было наделить индивидуальную человеческую жизнь таким достоинством, когда очевидным является прямо противоположное.

С этой точки зрения значимость индивида действительно невелика. Всякий, кто пожелает оспорить это, быстро столкнется с нехваткой аргументов. Тот факт, что человек ощущает важность самого себя, членов своей семьи или уважаемых друзей из своего круга, лишь подчеркивает несколько комичную субъективность его чувств. Что значат эти немногие по сравнению с десятью тысячами или сотней тысяч, не говоря уже о миллионе? Это напоминает мне довод одного моего вдумчивого друга, с которым мы однажды попали в гигантскую толпу. Внезапно он воскликнул: «Вот самая убедительная причина не верить в бессмертие: все это стадо мечтает быть бессмертным!»

Чем больше толпа, тем ничтожнее индивид. Если человек, подавленный чувством собственной незначительности и бессилия, вдруг почувствует, что его жизнь утратила всякий смысл – который, в сущности, не тождественен общественному благосостоянию и более высокому уровню жизни, – значит, он уже близок к тому, чтобы стать рабом Государства. Сам того не подозревая и не желая, он уже сделался его прозелитом. Человеку, который обращает свой взор только вовне и робеет перед «большими батальонами», нечего противопоставить сигналам, которые посылают его органы чувств и его разум. К несчастью, однако, именно это и происходит сегодня: мы все очарованы и подавлены статистическими истинами и большими числами. Каждый день нам твердят о ничтожности и тщете индивидуальной личности, ибо она не представлена и не персонифицирована какой-либо массовой организацией. И наоборот, те персонажи, которые расхаживают по мировой сцене и чьи голоса слышны повсюду, кажутся некритически мыслящей публике влекомыми неким массовым движением или волной общественного мнения. По этой причине им либо аплодируют, либо их проклинают. Поскольку массовое внушение играет здесь доминирующую роль, остается вопрос, что делают эти люди: выражают собственные мысли, за которые они несут личную ответственность, или же просто служат рупором коллективного мнения?

В таких обстоятельствах неудивительно, что индивидуальные суждения постепенно становятся все более неуверенными и что ответственность коллективизируется настолько, насколько это возможно. Снимая с себя ответственность и делегируя ее безликим организациям, индивид все больше становится функцией общества, которое, в свою очередь, узурпирует функцию носителя реальной жизни, тогда как на самом деле общество есть не что иное, как абстрактная идея, подобная идее Государства. Обе гипостазированы, то есть стали автономными. Государство, в частности, превращается в квазиодушевленную личность, на которую возлагают все надежды. В действительности она служит лишь прикрытием для людей, которые умеют ею управлять. Как следствие, конституционное государство трансформируется в примитивную форму общества – коммунизм первобытного племени, для которого характерно авторитарное правление вождя или олигархии.

2. Религия как противовес массовому сознанию

Дабы освободить фикцию суверенного государства – иными словами, прихоти вождей, которые ею манипулируют, – от всяких здравых ограничений, все общественно-политические движения, стремящиеся в этом направлении, неизменно пытаются подорвать основы религии. Объяснение этому одно: чтобы превратить человека в функцию Государства, необходимо лишить его возможности опереться на что-либо другое. Религия означает зависимость и подчинение иррациональным фактам опыта. Последние не относятся непосредственно к социальным и физическим условиям; в гораздо большей степени они касаются психических установок индивида.

Однако какая-либо установка по отношению к внешним обстоятельствам жизни возможна только при наличии некоего внешнего ориентира, контрольной точки. Религия обеспечивает – или претендует на то, что обеспечивает – такую точку, позволяя индивиду выносить личные суждения и принимать самостоятельные решения. Она создает своеобразный резерв против очевидной и неотвратимой силы обстоятельств, перед которой беззащитен любой человек, живущий только во внешнем мире и не имеющий никакой другой почвы под ногами, кроме тротуара. Если помимо статистической реальности не существует никакой другой, то она – единственный авторитет. Значит, есть только одно условие, а поскольку никакого противоположного условия не существует, независимые суждения и решения не только излишни, но и невозможны. Таким образом, индивид обречен быть функцией статистики и, следовательно, функцией Государства или любого другого абстрактного принципа порядка.

Религия, однако, учит другому авторитету, противоположному авторитету «мира». Доктрина зависимости индивида от Бога притязает на человека не меньше, чем мир. Бывает, что абсолютность этих притязаний отдаляет его от мира точно так же, как он отдаляется от самого себя, поддавшись коллективному мышлению. И в том и в другом случае он может лишиться способности выносить личные суждения и принимать решения. Именно к этой цели открыто стремится религия, если только не идет на компромисс с Государством. Когда это происходит, я предпочитаю называть ее не «религией», а «вероучением». Вероучение обеспечивает выражение определенным коллективным убеждениям, тогда как слово «религия» подразумевает субъективное отношение к определенным метафизическим, немирским факторам. Вероучение – это символ веры, который предназначается главным образом для мира в целом и, таким образом, носит сугубо мирской характер, в то время как смысл и цель религии заключаются в отношении индивида к Богу (христианство, иудаизм, ислам) или к пути спасения и освобождения (буддизм). Из этого основополагающего факта вытекает вся этика, которую в отсутствие ответственности индивида перед Богом нельзя назвать иначе, как обывательской моралью.

Поскольку всякое вероучение есть компромисс с мирской реальностью, оно считает своим долгом осуществлять последовательную кодификацию составляющих его взглядов, доктрин и обычаев, и при этом экстернализируется до такой степени, что подлинно религиозный элемент в нем – живая связь и прямое сопоставление с немирской контрольной точкой – отодвигается на задний план. Конфессиональное мировоззрение оценивает ценность и важность субъективного религиозного отношения по стандартам традиционной доктрины; там, где это происходит не так часто, как в протестантизме, сразу начинаются разговоры о пиетизме, сектантстве, эксцентричности и т. д. – стоит только кому-то заявить, что он-де руководствуется волей Божьей. Вероучение совпадает с официальной Церковью или, по крайней мере, образует общественный институт, членами которого являются не только истинно верующие, но и огромное число людей, «равнодушных» к религии в общем и принадлежащих к числу ее адептов исключительно в силу привычки. Здесь различие между вероучением и религией становится особенно ощутимым.

Следовательно, приверженность какому-либо вероучению есть не столько религиозное, сколько социальное явление. Как таковое оно не дает индивиду никакой опоры. Для этого он должен полагаться исключительно на свое отношение к авторитету, не принадлежащему этому миру. Главный критерий здесь – не пустые слова, а психологический факт того, что жизнь индивида определяется не только эго и его мнениями или социальными факторами, но и в равной, если не большей, степени трансцендентным авторитетом. Основы свободы и автономии индивида закладывают не этические принципы, какими бы возвышенными они ни были, и не вероучения, пусть даже самые ортодоксальные, а эмпирическая осведомленность, непреложный опыт очень личной, взаимной связи между человеком и немирским авторитетом, действующим как противовес «миру» и его «разуму».

Данная формулировка не понравится ни массовому человеку, ни коллективному верующему. Для первого высшим принципом мышления и действия является политика Государства. Именно с этой целью его просвещали; соответственно, массовый человек признает за индивидом право на существование лишь в том случае, если тот становится функцией Государства. С другой стороны, верующий хоть и признает, что Государство имеет на него нравственные и фактические права, исповедует веру в то, что не только человек, но и Государство, которое им управляет, подчинены верховной власти «Бога» и что в спорных случаях решение остается за Богом, а не за Государством. Я предпочитаю воздержаться от каких-либо метафизических суждений по данному поводу, а потому оставлю открытым вопрос о том, является ли «мир», то есть феноменальный мир человека и, следовательно, природа вообще, «противоположностью» Богу или нет. Я могу только указать на тот факт, что психологическое противостояние между этими двумя сферами опыта не только подтверждается в Новом Завете, но и ясно проявляется сегодня в отрицательном отношении диктаторских государств к религии, а Церкви – к атеизму и материализму.

Подобно тому, как человек, будучи существом социальным, не может долгое время существовать в отрыве от общества, так и индивид никогда не найдет подлинного оправдания своему существованию и своей духовной и моральной автономии нигде, кроме как в немирском принципе, способном релятивизировать непреодолимое влияние внешних факторов. Индивид, не укрепившийся в Боге, не способен самостоятельно сопротивляться физическим и моральным соблазнам окружающего мира. Для этого ему необходим внутренний, трансцендентный опыт; только он может защитить его от неизбежного растворения в массе. Сугубо интеллектуальное или даже нравственное понимание тупости и моральной безответственности массового человека ведет не более чем к колебаниям на пути к атомизации индивида. Ему недостает движущей силы религиозного убеждения, ибо оно полностью рационально. Диктаторское Государство имеет одно большое преимущество перед буржуазным разумом: вместе с индивидом оно поглощает и его религиозные силы. Государство занимает место Бога; вот почему, с этой точки зрения, социалистические диктатуры суть религии, а государственное рабство – форма поклонения. Однако религиозная функция не может быть смещена и фальсифицирована без того, чтобы не вызвать тайных сомнений, которые немедленно подавляются, дабы избежать конфликта с доминирующим стремлением к массовому сознанию. Результатом, как и всегда в таких случаях, оказывается сверхкомпенсация в виде фанатизма, который, в свою очередь, используется как инструмент ликвидации малейших очагов сопротивления. Свободное мнение удушается, а нравственные решения безжалостно подавляются под тем предлогом, что цель оправдывает средства, даже самые гнусные. Политика Государства возводится в статус вероучения, лидер или партийный вождь становится полубогом по ту сторону добра и зла, а его сторонников почитают как героев, мучеников, апостолов, миссионеров. Существует только одна истина и никакой другой. Она священна и неприкосновенна. Всякий, кто думает иначе, еретик, которому, как мы знаем из истории, угрожают всевозможными неприятными вещами. Только партийный вождь, в руках которого сосредоточена политическая власть, может достоверно толковать государственную доктрину, что он и делает – так, как ему заблагорассудится.

Когда индивид становится социальной единицей номер такой-то, а Государство возводится в ранг высшего принципа, следует ожидать, что религиозную функцию тоже затянет в этот водоворот. Религия, как тщательное изучение и учет определенных невидимых и не поддающихся контролю факторов, есть инстинктивная установка, свойственная только человеку. Проявления этой установки заметны на протяжении всей человеческой истории. Ее очевидная цель состоит в поддержании психического равновесия, ибо естественный человек обладает не менее естественным «знанием» того, что его сознательные функции могут в любой момент быть нарушены неконтролируемыми событиями, происходящими как внутри, так и снаружи его. По этой причине он всегда стремился подкрепить любое трудное решение, которое могло иметь важные последствия для него самого и других, соответствующими мерами религиозного характера. Невидимым силам приносят подношения, произносят молитвы, совершают всевозможные торжественные обряды. Везде и во все времена существовали rites d’entrée et de sortie[5], в которых рационалисты, неспособные к психологическому прозрению, усматривали лишь магию и суеверие. Но магия, прежде всего, вызывает психологический эффект, важность которого не следует недооценивать. Свершение «магического» действа дает человеку чувство безопасности, которое абсолютно необходимо для осуществления принятого решения, ибо решение всегда несколько однобоко, а потому совершенно справедливо воспринимается как риск. Даже диктатор считает нужным сопровождать акты государственной власти не только угрозами, но и всевозможными торжествами. Духовые оркестры, флаги, знамена, парады и шествия в принципе ничем не отличаются от церковных процессий, канонад и фейерверков, призванных отпугнуть демонов. Вот только демонстрация государственной мощи порождает коллективное чувство безопасности, которое, в отличие от религиозных шествий, не обеспечивает индивиду никакой защиты от его внутренних демонов. Следовательно, он будет все больше цепляться за Государство, то есть за массу, подчиняясь ей как психически, так и морально и делая последний шаг на пути к собственной социальной депотенциации. И Государство, и Церковь требуют энтузиазма, самопожертвования и любви; религия предполагает «страх перед Богом», и диктаторское государство всеми силами стремится обеспечить надлежащее устрашение.

Когда рационалист бросает свои главные силы на борьбу с волшебным эффектом ритуала, подкрепленным традицией, он в действительности не попадает в цель. Он упускает из виду самое главное – психологический эффект, хотя обе стороны используют его в противоположных целях. Аналогичная ситуация наблюдается и в отношении их основных задач. Задачи религии – спасение от зла, примирение с Богом, вознаграждение в загробной жизни и т. д. – превращаются в мирские обещания хлеба насущного, справедливого распределения материальных благ, всеобщего процветания в будущем и сокращения рабочего дня. То, что до исполнения этих обещаний столь же далеко, как до рая, представляет собой еще одну аналогию и подчеркивает тот факт, что массы были обращены в сугубо мирскую веру, превозносимую с точно таким же религиозным пылом и снобизмом, которые вероучения демонстрируют в противоположном направлении.

Дабы не повторяться без нужды, я не стану перечислять все параллели между мирскими и мистическими верованиями; я лишь подчеркну тот факт, что от естественной функции, существовавшей с самого начала, нельзя избавиться посредством рационалистической и так называемой просвещенной критики. Вы можете, безусловно, представить доктринальное содержание вероучения как невозможное и подвергнуть его осмеянию, но подобные методы бьют мимо цели и не затрагивают религиозной функции, лежащей в его основе. Религия, понимаемая как осознанное внимание к иррациональным факторам психики и индивидуальной судьбы, вновь появляется – в зловеще искаженном виде – в обожествлении Государства и диктатора: Naturam expellas furca tamen usque recurret («Гони природу в дверь, она войдет в окно»). Посему, правильно оценив ситуацию, вожди и диктаторы делают все возможное, чтобы замаскировать очевидную параллель с обожествлением Цезаря и скрыть свою реальную власть за фикцией Государства, хотя это, конечно, ничего не меняет.[6]

Как я уже отмечал выше, диктаторское государство лишает индивида не только всех его прав, но и метафизических основ существования. Этический выбор отдельного человека больше не важен; единственное, что имеет значение, – слепое движение масс. В результате оперативным принципом политической деятельности становится ложь. Государство сделало из этого соответствующие выводы, о чем молчаливо свидетельствуют миллионы его бесправных рабов.

Как диктаторское государство, так и конфессиональная религия делают особый акцент на идее общины. Таков основной идеал «коммунизма», но он так рьяно скармливается народу, что оказывает прямо противоположное действие: он вызывает рознь и недоверие. Церковь, которая ведет себя не менее настойчиво, выступает со своей стороны как общинный идеал; там, где Церковь заведомо слаба, как в протестантизме, надежда или вера в «общинный опыт» компенсирует болезненное отсутствие сплоченности. Как легко можно увидеть, принцип «общины» является незаменимым помощником в организации масс, а потому служит обоюдоострым оружием. Точно так же, как сложение любого количества нулей никогда не даст единицы, так и ценность общины зависит от духовного и морального статуса составляющих ее индивидов. По этой причине не следует ожидать от общины какого-либо эффекта, который мог бы перевесить суггестивное влияние окружающей среды, то есть реальных и фундаментальных изменений в индивидах, будь то в лучшую или худшую сторону. Такие изменения могут быть лишь результатом личного взаимодействия между людьми, но никак не коммунистических или христианских крещений en masse[7], не затрагивающих внутреннего человека. О том, насколько поверхностным на самом деле оказывается действие общинной пропаганды, свидетельствуют недавние события в Восточной Европе. Общинный идеал[8] – явное заблуждение, ибо он не учитывает индивидуальное человеческое существо, которое рано или поздно заявит о своих правах.

3. Позиция Запада по вопросу религии

Столкнувшись с такой ситуацией в двадцатом веке нашей христианской эры, Западный мир вспомнил о своем наследии – римском праве, сокровищах иудеохристианской этики, основанной на метафизике, и о своем идеале неотъемлемых прав человека. В тревоге он задает себе вопрос: как можно остановить или повернуть вспять подобное развитие событий? Бесполезно критиковать социалистическую диктатуру, провозглашать ее утопией, осуждать ее экономические принципы как неразумные, ибо, во‐первых, критикующему Западу не с кем вести полемику, кроме как с самим собой – его аргументы слышны только по одну сторону Железного занавеса, – а во‐вторых, вы можете претворить в жизнь любые экономические принципы, которые вам по душе, если только готовы принести жертвы, которых они от вас потребуют. Вы можете провести любые социальные и экономические реформы, если, подобно Сталину, позволите умереть с голоду трем миллионам крестьян и получите в свое распоряжение несколько миллионов рабочих, которым не нужно платить. Государству такого рода не страшны никакие социальные или экономические кризисы. До тех пор, пока оно сильно, то есть до тех пор, пока в нем имеется дисциплинированная и сытая армия полицейских, оно может существовать в течение неопределенно долгого времени и увеличивать свою власть до бесконечности. Более того, благодаря высокой рождаемости оно способно приумножать число неоплачиваемых работников почти по своему желанию, дабы успешно конкурировать со своими соперниками без оглядки на мировой рынок, который в значительной степени зависит от уровня заработной платы. Реальная опасность может прийти только извне, в виде угрозы военного нападения. Однако с каждым годом этот риск становится все меньше: во‐первых, потому, что военный потенциал диктаторских государств неуклонно растет, а во‐вторых, потому, что Запад не может позволить себе пробудить дремлющий национализм и шовинизм русских или китайцев: предприняв наступление, он получит результат, прямо противоположный ожидаемому.

Очевидно, остается только одна возможность, а именно – подрыв власти изнутри. Однако произойти это должно само собой. Любая поддержка извне в настоящее время не возымеет особого эффекта, учитывая существующие меры безопасности и угрозу националистической реакции. Абсолютистское государство располагает армией фанатичных миссионеров, которые слепо выполняют его распоряжения в вопросах внешней политики, а те, в свою очередь, могут рассчитывать на пятую колонну, надежно защищенную законами и конституциями Западных государств. Кроме того, общины верующих, обладающие большим влиянием на местах, значительно ограничивают право Западных правительств принимать решения, тогда как Запад не имеет возможности оказывать аналогичное влияние на противоположную сторону, хотя мы, вероятно, не ошибемся, предположив существование определенной оппозиции на Востоке. Везде найдутся честные и правдолюбивые люди, которым ненавистны ложь и тирания. К сожалению, нельзя сказать, оказывают ли они какое-либо решающее влияние на массы в условиях полицейского режима.[9]

В свете столь неблагоприятной ситуации на Западе вновь и вновь возникает вопрос: каким образом можно противостоять этой угрозе с Востока? Несмотря на то, что Запад располагает внушительной индустриальной мощью и значительным оборонным потенциалом, мы не можем удовольствоваться этим, ибо знаем, что даже самого мощного оружия и самой развитой промышленности в сочетании с относительно высоким уровнем жизни недостаточно, чтобы остановить психическую инфекцию, распространяемую религиозным фанатизмом.

Запад, к сожалению, пока не осознал того факта, что наши произносимые с таким энтузиазмом призывы к идеализму, разуму и другим желанным добродетелям не более чем глас вопиющего в пустыне. Это всего лишь легкое дуновение, унесенное прочь ураганом религиозной веры, какой бы извращенной она нам ни казалась. Это нельзя назвать проблемой, которую можно решить с помощью рациональных или моральных аргументов, мы столкнулись с высвобождением эмоциональных сил и идей, порожденных духом времени; а они, как мы знаем из опыта, плохо поддаются влиянию рациональных соображений и еще в меньшей степени – влиянию моральных проповедей. Многие уже понимают, что алексифармическим средством, противоядием, должна стать в данном случае не менее сильная вера иного и нематериалистического рода и что религиозная установка, основанная на ней, будет единственной эффективной защитой от опасности психического заражения. К несчастью, слово «должна», которое всегда возникает в этой связи, указывает на определенную слабость, если не на полное отсутствие желаемого. Проблема не только в том, что на Западе отсутствует единая вера, которая могла бы воспрепятствовать распространению фанатической идеологии; будучи отцом марксистской философии, Запад опирается на те же интеллектуальные допущения, прибегает к тем же аргументам и преследует те же цели. Хотя Церкви на Западе пользуются полной свободой, по своему значению они мало чем отличаются от Церквей на Востоке. И все же они не оказывают заметного влияния на политический курс в целом. Недостаток любого вероучения как общественного института состоит в том, что оно служит двум господам сразу: с одной стороны, оно существует за счет отношений человека с Богом, а с другой – обязано выполнять свой долг перед Государством, то есть миром, – в связи с чем может апеллировать к постулату «Кесареву – кесарево» и другим наставлениям из Нового Завета.

По этой причине с глубокой древности и вплоть до сравнительно недавнего времени люди говорили о власти как «от Бога установленной» (Римлянам, 13:1). Сегодня эта концепция устарела. Церкви отстаивают традиционные и коллективные убеждения, которые для многих прихожан основаны уже не на собственном внутреннем опыте, а на бездумной вере, которая, как известно, склонна исчезать, как только человек начинает задумываться о ней. В этом случае содержание веры приходит в столкновение со знанием, и часто оказывается, что иррациональность первого не в состоянии тягаться с логикой второго. Вера не есть адекватный заменитель внутреннего опыта, и там, где он отсутствует, даже сильная вера, чудесным образом возникшая как дар благодати, может столь же чудесным образом испариться. Люди называют веру истинным религиозным опытом, но по-прежнему уверены, что на самом деле это явление вторичное, проистекающее из того факта, что раньше с нами произошло нечто такое, что вселило в нас πίστις, то есть доверие и преданность. Содержание данного опыта может быть истолковано сквозь призму того или иного конфессионального вероучения. При этом, однако, высока вероятность конфликтов со знанием, которые сами по себе совершенно бессмысленны. Иначе говоря, позиция вероучений архаична; они полны впечатляющего мифологического символизма, который, если понимать его буквально, вступает в невыносимое противоречие со знанием. Но если, например, утверждение о том, что Христос воскрес из мертвых, понимать не буквально, а символически, то оно допускает разные толкования, не противоречащие знанию и не искажающие смысл самого утверждения. Возражение, будто его символическое понимание убивает в христианине всякую надежду на бессмертие, необоснованно, ибо человек верил в жизнь после смерти задолго до принятия христианства и не нуждался в празднике Пасхи как гарантии бессмертия. Опасность, что христианская мифология, понимаемая слишком буквально и в той форме, в какой ее преподносит Церковь, будет внезапно и начисто отвергнута, сегодня высока как никогда. Если так, не пора ли начать понимать ее символически?

Еще слишком рано судить о том, каковы могут быть последствия общего признания фатального параллелизма между Государственной религией марксистов и Государственной религией Церкви. Абсолютистская претензия на Civitas Dei[10], представленный человеком, имеет прискорбное сходство с «божественностью» Государства, а нравственный вывод, сделанный Игнатием Лойолой из авторитета Церкви («цель оправдывает средства»), слишком опасный предшественник лжи как политического инструмента. Обе требуют безоговорочного подчинения вере и тем самым ограничивают свободу человека, одна – свободу перед Богом, другая – свободу перед Государством, тем самым роя могилу индивидуальности. Хрупкому существованию этого – насколько нам известно – уникального носителя жизни угрожают с обеих сторон, несмотря на соответствующие обещания духовной и материальной идиллий. Многие ли из нас сумеют устоять перед мудростью поговорки «Лучше синица в руках, чем журавль в небе»? Кроме того, как я уже упоминал выше, Запад лелеет то же самое «научное» и рационалистическое Weltanschauung[11] с его стремлением к статистическому уравниванию и материалистическим целям, что и государственная религия в странах Восточного блока.

Что же тогда может предложить Запад с его политическими и конфессиональными схизмами современному человеку, теснимому со всех сторон? К сожалению, ничего, кроме множества путей, ведущих к одной цели, которая практически ничем не отличается от идеала марксизма. Не требуется особых умственных усилий, чтобы понять, откуда коммунистическая идеология черпает уверенность в том, что время на ее стороне и что мир созрел для обращения в новую веру. В этом отношении факты говорят сами за себя. Западный человек не может просто закрыть на происходящее глаза и отказаться признать свою фатальную уязвимость. Это не поможет. Всякий, кто однажды научился безоговорочно подчиняться коллективной вере и отказался от своего исконного права на свободу и столь же исконного долга индивидуальной ответственности, будет упорно цепляться за эту установку и сможет с тем же легковерием и тем же отсутствием критицизма маршировать в обратном направлении, если его мнимому идеализму будет навязана другая, явно «лучшая» вера. Что недавно произошло с одной цивилизованной европейской нацией? Мы упрекаем немцев в том, что они уже обо всем забыли, но в действительности мы не знаем наверняка, не могло ли случиться нечто подобное в каком-то другом месте. Не было бы ничего удивительного в том, если бы какая-нибудь другая цивилизованная нация заразилась некой единой и однобокой идеей. Спросим себя: в каких странах самые сильные коммунистические партии? Америка, которая – О quae mutatio rerum![12] – образует подлинный политический хребет Западной Европы, кажется невосприимчивой к этой инфекции благодаря четко выраженной противоположной позиции, хотя в действительности она, вероятно, еще более уязвима, нежели Европа. Во-первых, ее система образования находится под сильнейшим влиянием научного Wel-tanschauung с его статистическими истинами, а во‐вторых, ее разношерстному населению трудно укорениться в почве, у которой практически отсутствует история. Историко-гуманистический тип образования, столь необходимый в таких условиях, влачит существование Золушки. Европа, со своей стороны, осознает его важность, но использует себе на погибель в форме националистического эгоизма и парализующего скептицизма. Оба преследуют материалистическую и коллективистскую цель, и у обоих отсутствует то самое, что выражает и охватывает всего человека, а именно идея, ставящая во главу угла индивида как меру всех вещей.

Одной этой идеи достаточно, чтобы пробудить самые отчаянные сомнения и сопротивление со всех сторон; практически можно даже утверждать, что ничтожество индивида по сравнению с большими числами – единственное всеобщее и безоговорочное убеждение. Разумеется, все мы твердим о том, что наш век – это век простого человека, что он – подлинный властелин земли, воды и воздуха и что от его решения зависит историческая судьба народов. К сожалению, эта гордая картина человеческого величия – иллюзия, которой противостоит абсолютно иная реальность. В этой реальности человек – раб и жертва машин, которые позволили ему покорить пространство и время; мощь военной техники, призванной оберегать его физическое существование, пугает его и грозит ему неминуемой гибелью; его духовные и нравственные свободы в одной половине мира полностью изничтожены, а в другой – рискуют подвергнуться хаотической дезориентации. Наконец, дабы разбавить трагедию комедией, этот повелитель стихий, этот вселенский арбитр нежно лелеет убеждения, умаляющие его достоинство и превращающие его автономию в нелепицу. Все его достижения и приобретения не возвышают, а, напротив, принижают его, о чем наглядно свидетельствует судьба фабричного рабочего при «справедливом» распределении материальных благ. Он расплачивается за свою «долю» фабрики утратой личной собственности, обменивает свободу передвижения на сомнительное удовольствие быть прикрепленным к месту своей работы и лишается всяких возможностей улучшить свое положение, если уклоняется от изнурительной сдельщины. Если же он выказывает какие-либо признаки ума, его пичкают политическими наставлениями – в лучшем случае сдобренными мизерным количеством специальных знаний. Впрочем, не стоит с презрением относиться к крыше над головой и каждодневному корму для рабочей скотины, когда в любой момент можно лишиться даже самого необходимого.

4. Понимание индивидом самого себя

Поразительно, что человек – зачинщик и носитель всякого развития, источник всех суждений и решений, устроитель будущего – оказывается такой quantité négligeable[13]. Эта контрадикция, эта парадоксальная оценка человечества самим человеком воистину достойна удивления; объяснить ее можно разве что крайней неуверенностью суждения – иными словами, человек сам для себя загадка. Это вполне понятно: ему не хватает средств сравнения, необходимых для самопознания. Он знает, чем отличается от других животных с точки зрения анатомии и физиологии, но как сознательное, мыслящее существо, наделенное речью, не располагает какими бы то ни было критериями для самооценки. На этой планете он – уникальное явление, которое нельзя сравнить ни с чем другим. Возможность сравнения и, следовательно, самопознания появилась бы только в том случае, если бы он мог установить связь с человекоподобными млекопитающими, обитающими в других звездных системах.

Пока этого не случится, человек будет напоминать отшельника, который знает про себя, что с точки зрения сравнительной анатомии он близок к антропоидам, но в то же время чувствует, что сильно отличается от них с точки зрения психики. Именно в этом состоит его важнейшая характеристика: он не в силах познать самого себя и сам для себя остается загадкой. Незначительные различия в степени самопознания у представителей его собственного вида не имеют большого значения в сравнении с теми возможностями, которые открылись бы при встрече с существом сходного строения, но иного происхождения. Наша психика, ответственная за все изменения на этой планете, произведенные рукой человека в ходе истории, остается неразрешимой загадкой и непостижимым чудом, объектом вечного недоумения, как, впрочем, и все остальные секреты Природы. В отношении последних у нас еще есть надежда совершить важные открытия и найти ответы на самые сложные вопросы. Что же касается психики и психологии, то здесь наблюдается странная робость. Психология не только является самой юной из эмпирических наук, но и испытывает большие трудности с тем, как подступиться к самому объекту своих исследований.

Чтобы избавить наши представления о мире от предрассудков геоцентризма, понадобился Коперник; чтобы освободить психологию – сперва от чар мифологических идей, а затем от убеждения, будто психика представляет собой простой эпифеномен биохимических процессов в мозге и в то же время носит сугубо личный характер, – потребовались напряженные усилия, во многом революционного характера. Связь с мозгом сама по себе не доказывает, что психика есть эпифеномен, вторичная функция, каузально связанная с биохимическими процессами в физическом субстрате. Тем не менее, мы прекрасно знаем, насколько сильно психическая функция подвержена влиянию процессов, протекающих в мозге; этот факт настолько впечатляет, что вывод о вторичности природы психики кажется почти неизбежным. Феномены парапсихологии, однако, призывают нас к осторожности, ибо указывают на релятивизацию пространства и времени психическими факторами, что ставит под сомнение наше наивное и чересчур поспешное их объяснение сквозь призму психофизического параллелизма. Люди, разделяющие подобные взгляды, отрицают открытия парапсихологии – либо по философским соображениям, либо из интеллектуальной лени. Подобное поведение едва ли можно считать научно ответственным подходом, хотя это весьма удобный и популярный выход из интеллектуального тупика. Чтобы оценить психическое явление, мы обязаны принять во внимание все другие сопутствующие ему явления. Это означает, что мы должны отказаться от практики всякой психологии, не признающей существование бессознательного, или парапсихологии.

Строение и физиология мозга не дают никакого объяснения психическому процессу. Специфическая природа психики не может быть сведена ни к чему другому. Как и физиология, она представляет собой относительно замкнутое поле опыта, которому надлежит приписать совершенно особое значение, ибо оно включает в себя одно из двух неотъемлемых условий бытия как такового, а именно феномен сознания. В сущности, без сознания не было бы мира: мир существует для нас лишь в той степени, в какой его осознанно отражает психика. Сознание – непременное условие бытия. Таким образом, психика наделена значением космического принципа, который и философски и фактически ставит ее в равное положение с принципом бытия физического. Носителем сознания является индивид, который не вырабатывает психику по своей воле, но, напротив, определяется ею и подпитывается постепенным пробуждением сознания в период своего детства. Следовательно, если психика имеет первостепенное эмпирическое значение, не менее важен и индивид – ее единственное непосредственное проявление.

Данный факт следует подчеркнуть по двум причинам. Во-первых, индивидуальная психика, именно в силу своей индивидуальности, представляет собой исключение из статистического правила, а потому, подвергаясь нивелирующему влиянию статистической оценки, лишается одной из своих основных характеристик. Во-вторых, Церкви признают ее значение лишь в той мере, в какой она признает их догмы, то есть когда она подчинена некоему коллективному убеждению. В обоих случаях стремление к индивидуальности рассматривается как эгоистическое упрямство. Наука расценивает его как субъективизм, а Церковь осуждает как ересь и духовную гордыню. Что касается последнего обвинения, не следует забывать, что, в отличие от других религий, христианство демонстрирует нам символ, содержанием которого является индивидуальный образ жизни человека, Иисуса Христа. Более того, оно даже рассматривает этот процесс индивидуации как воплощение и откровение самого Бога. Таким образом, развитие самости приобретает значение, которое до сих пор едва ли осознано в полной мере, ибо излишнее внимание к внешнему блокирует путь к непосредственному внутреннему опыту. Если бы автономию индивида тайно не жаждали столько людей, она едва ли смогла бы пережить коллективное подавление, будь то морально или духовно.

Хотя все эти препятствия затрудняют правильное восприятие человеческой психики, они мало что значат в сравнении с другим примечательным фактом, о котором необходимо упомянуть. Как хорошо известно большинству психиатров, девальвация психики и другие виды сопротивления психологическому просвещению в значительной степени основаны на страхе – паническом страхе перед открытиями, которые могут быть совершены в области бессознательного. Эти страхи свойственны не только людям, которых пугает картина бессознательного, обрисованная Фрейдом; они мучили самого основателя психоанализа, который однажды признался мне, что его сексуальную теорию необходимо превратить в догму, ибо она – единственная защита разума от «черного потока оккультизма». Тем самым Фрейд выразил уверенность в том, что бессознательное таит в себе материал, допускающий «оккультные» толкования. Так оно и есть. Эти «архаические черты», или архетипические формы, основанные на инстинктах и дающие им выражение, обладают нуминозным качеством, которое иногда вызывает страх. Они неистребимы, ибо представляют собой подлинный фундамент психики. Они не поддаются интеллектуальному познанию; стоит уничтожить одно их проявление, как они появляются снова, но уже в измененной форме. Именно этот страх перед бессознательной психикой не только затрудняет самопознание, но и является самым серьезным препятствием на пути к более глубинному пониманию и знанию психологии. Зачастую страх настолько велик, что мы не смеем признаться в нем даже самим себе. Посему к данному вопросу каждый религиозный человек должен подходить со всей возможной серьезностью; в итоге он может получить просветляющий ответ.

Научно ориентированная психология вынуждена действовать абстрагированно; иными словами, она дистанцируется от своего объекта, при этом не теряя его из виду. Вот почему многие открытия лабораторной психологии с практической точки зрения на удивление малоинформативны и неинтересны. Чем больше в поле зрения ученого доминирует индивидуальный объект, тем более практичным, подробным и живым будет извлеченное из него знание. Это означает, что объекты исследования постепенно усложняются и что неопределенность отдельных факторов растет пропорционально их числу, тем самым увеличивая риск ошибки. По понятным причинам академическая психология боится этого риска и предпочитает избегать сложных ситуаций, задавая простые вопросы. Это она может делать абсолютно безнаказанно. Психология пользуется полной свободой в выборе вопросов, которые она желает задать Природе.

Медицинская психология, напротив, находится в гораздо менее завидном положении. Здесь вопросы задает не экспериментатор, а объект. Аналитик имеет дело с фактами, которые он не выбирал и которые, будь его воля, он, вероятно, никогда бы не выбрал. Ключевые вопросы ставит болезнь или пациент – другими словами, Природа экспериментирует с врачом и ждет от него той или иной реакции. Уникальность индивида, равно как и уникальность его проблем взывают к аналитику и требуют ответа. Долг врача заставляет его разбираться в ситуациях, изобилующих факторами неопределенности. В первую очередь он, скорее всего, применит принципы, основанные на общем опыте, но вскоре будет вынужден признать, что они некорректно отражают факты и не соответствуют характеру проблемы. Чем глубже он проникает в суть, тем бесполезнее оказываются общие принципы. Но эти принципы составляют основу объективного знания и его мерило. Чем сильнее становится ощущение «понимания», которое испытывают пациент и врач, тем сильнее субъективируется ситуация. То, что поначалу было преимуществом, грозит превратиться в опасную помеху. Субъективация (то есть перенос и контрперенос) приводит к изоляции от окружающей среды, ограничению социальных взаимодействий. Последнее нежелательно для обеих сторон, но неизбежно возникает в тех случаях, когда понимание начинает превалировать и больше не уравновешивается знанием. Чем глубже понимание, тем больше разрыв между пониманием и знанием. Идеальное понимание в конечном счете привело бы к тому, что каждая сторона бездумно соглашалась бы с опытом другой. Подобное состояние можно охарактеризовать как состояние некритичной пассивности в сочетании с крайней субъективностью и полным отсутствием социальной ответственности. Впрочем, понимание такого уровня в любом случае невозможно, ибо требует фактического отождествления двух разных индивидов. Рано или поздно один из участников взаимодействия начнет ощущать необходимость пожертвовать собственной индивидуальностью с тем, чтобы она могла быть ассимилирована индивидуальностью другого. Это неизбежное следствие несовместимо с пониманием, ибо всякое понимание предполагает сохранение индивидуальности обоих партнеров. Таким образом, желательно доводить понимание только до точки равновесия между пониманием и знанием, поскольку понимание любой ценой разрушительно для обеих сторон.

Подобная проблема возникает всякий раз, когда необходимо познать и понять сложную индивидуальную ситуацию. Обеспечить такое знание и понимание – одна из задач медицинского психолога. Эту задачу мог бы взять на себя «духовный наставник», жаждущий исцелять души, если бы статус не обязывал его в критический момент применять критерий собственных конфессиональных пристрастий. В результате право индивида на существование как таковое ограничивается коллективным предубеждением, причем нередко в самой чувствительной области. Этого не происходит только в одном случае – когда догматический символ, например образцовая жизнь Христа, понимается конкретно и ощущается индивидом как адекватный. Вопрос о том, насколько мы далеки от этого сегодня, я предпочту оставить на усмотрение других. Так или иначе аналитику часто приходится лечить пациентов, для которых конфессиональные ограничения практически ничего не значат. Посему сама профессия вынуждает аналитика придерживаться как можно меньшего количества строгих, заранее сформированных взглядов. Аналогичным образом, рассматривая метафизические (то есть не поддающиеся проверке) убеждения и утверждения, он старается не приписывать им универсальной значимости. Такая осторожность необходима, дабы избежать искажения индивидуальных черт личности пациента произвольным вмешательством извне. Аналитик обязан предоставить это влиянию окружающей среды, внутреннему развитию самого пациента и – в самом широком смысле – судьбе с ее мудрыми (или не столь мудрыми) решениями.

Многие, вероятно, сочтут эту повышенную осторожность излишней. Однако ввиду того, что диалектический процесс, протекающий между двумя индивидами даже с самой тактичной сдержанностью, предполагает выраженное взаимное влияние, ответственный аналитик будет воздерживаться от ненужного приумножения числа коллективных факторов, уже оказывающих свое воздействие на пациента. Более того, он прекрасно знает, что проповедование даже самых достойных установок только спровоцирует пациента на открытую враждебность или тайное сопротивление и таким образом поставит под угрозу саму цель лечения. В наши дни реклама, пропаганда и другие более или менее благонамеренные советы и рекомендации представляют собой столь серьезную опасность для психического состояния индивида, что пациент мог бы извлечь немалую пользу из отношений, в которых он не будет слышать бесконечные и тошнотворные «тебе следует», «ты должен», а также прочие свидетельства его бессилия. Аналитик считает своим долгом играть роль защитника от натиска извне, равно как и от резонанса, который он вызывает в психике индивида. Опасения, что таким образом могут быть высвобождены анархические инстинкты, сильно преувеличены, ибо как внутри, так и снаружи имеются очевидные «предохранители». Прежде всего, это естественная трусость большинства людей, а также мораль, хороший вкус и – не в последнюю очередь – уголовный кодекс. Этот страх – ничто в сравнении с теми огромными усилиями, которые требуется приложить для того, чтобы довести до сознания первые проявления индивидуальности, не говоря уже о том, чтобы воплотить их в жизнь. Там же, где эти индивидуальные импульсы прокладывают себе путь слишком смело и бездумно, аналитик должен уберечь их от неуклюжих попыток пациента найти спасение в близорукости, безжалостности и цинизме.

В ходе диалектической дискуссии неизбежно наступает момент, когда необходимо дать оценку этим индивидуальным импульсам. К тому времени суждения пациента должны обрести достаточную твердость, которая впредь позволит ему действовать в соответствии с собственными выводами и решениями, а не слепо копировать общепринятые нормы – даже в том случае, если он согласен с мнением коллектива. Если он не будет твердо стоять на ногах, так называемые объективные ценности не принесут ему никакой пользы, ибо будут служить только заменителем характера и тем самым содействовать подавлению его индивидуальности. Естественно, общество имеет неоспоримое право защищаться от вопиющего субъективизма, но пока само общество состоит из людей, лишенных индивидуальности, оно полностью находится во власти безжалостных индивидуалистов. Пусть оно объединяется в группы и организации сколько ему угодно – именно эта объединенность и вытекающее из нее угасание индивидуальной личности заставляют его так легко подчиняться воле диктатора. К сожалению, миллион нулей никогда не даст единицы. Абсолютно все зависит от качеств индивида, но наш фатально близорукий век мыслит только сквозь призму больших чисел и массовых организаций, хотя, казалось бы, мир не раз имел возможность убедиться, на что способна дисциплинированная толпа во главе с одним сумасшедшим. К несчастью, это осознают не все – и наша слепота чрезвычайно опасна. Люди продолжают беспечно объединяться и верить в панацею массового действия, даже не подозревая, что существование самых могущественных организаций обеспечивают самые беспощадные лидеры и самые дешевые лозунги.

Как ни странно, Церкви, призванные спасать индивидуальные души, тоже не гнушаются массовым действием, дабы изгнать чертей с помощью дьявола. По всей видимости, они не слышали элементарную аксиому массовой психологии о нравственной и духовной деградации индивида в массе, и по этой причине не слишком утруждают себя выполнением своей реальной задачи: помогать индивиду достичь метанойи, возрождения духа – Deo concedente[14]. К сожалению, не может быть никаких сомнений в том, что без духовного возрождения индивида невозможно духовное возрождение общества, ибо общество – это совокупность индивидов, нуждающихся в искуплении. Посему я вижу только иллюзию, обман в стремлении Церквей привязать индивида к какой-либо социальной организации и ввергнуть его в состояние ограниченной ответственности, вместо того чтобы вызволить из оцепенелой, бездумной массы и разъяснить ему, что он есть единственный важный фактор и что спасение мира состоит в спасении индивидуальной души. Попытки массовых собраний внушить ему эти идеи посредством массового внушения приводят к печальному результату: как только опьянение проходит, массовый человек быстро поддается влиянию другого, еще более очевидного и громкого лозунга. Лишь его индивидуальные отношения с Богом могли бы стать надежным щитом от этих губительных влияний. Разве Христос призывал к себе учеников на массовых сборищах? Накормив пять тысяч, обрел ли он последователей, которые позже не кричали вместе с остальными: «Распни его!» – когда зашатался даже камень по имени Петр? И разве Иисус и Павел не прототипы всех тех, кто, доверившись внутреннему опыту, пошел собственным путем наперекор всему миру?

Данный аргумент, разумеется, не означает, что мы должны закрыть глаза на ситуацию, с которой столкнулась Церковь. Когда Церковь пытается придать форму аморфной массе, объединяя индивидов в общину верующих и удерживая такую организацию от распада с помощью внушения, она не только оказывает огромную услугу обществу, но и дарует индивиду бесценное благо – смысл жизни. Эти функции, однако, как правило, только подкрепляют определенные тенденции, но не модифицируют их. К сожалению, как показывает опыт, внутренний человек остается неизменным вне зависимости от размера общины, к которой он принадлежит. Его окружение не может дать ему то, что он может получить исключительно ценой собственных усилий и страданий. Благоприятная среда, напротив, лишь усиливает опасную тенденцию ожидать всего извне – даже те метаморфозы, которые внешняя реальность не может обеспечить. Под ними я подразумеваю глубинные изменения внутреннего человека, которые так необходимы в свете массовых явлений нашего времени и еще большей проблемы перенаселенности, грозящей нам в будущем. Настало время спросить себя, из кого состоят массовые организации и что составляет природу индивида, то есть реального, а не среднестатистического человека. Ответы на эти вопросы, по всей видимости, могут быть получены только в процессе саморефлексии и никак иначе.

Все массовые движения, как и следовало ожидать, с величайшей легкостью скользят вниз по наклонной плоскости, сооруженной из больших чисел. Там, где много людей, безопасно; то, во что верят многие, без сомнения истинно; то, чего жаждут многие, наверняка достойно стремления, необходимо и, следовательно, хорошо. В шуме, который производит толпа, кроется возможность силой добиться исполнения желаний; сладостнее же всего мягкое и безболезненное скольжение назад, в царство детства, в рай родительской любви, в беззаботность и безответственность. Все решения принимаются наверху; на все вопросы есть ответ, и все потребности удовлетворяются должным образом. Инфантильное сноподобное состояние массового человека настолько нереалистично, что ему даже не приходит в голову поинтересоваться, кто платит за этот рай. Подведение баланса возлагается на высший политический или социальный авторитет. Последний охотно берет на себя эту функцию, ибо его власть тем самым возрастает; а чем больше у него власти, тем слабее и беспомощнее становится индивид.

Всякий раз, когда социальные условия такого типа возникают в больших масштабах, открывается путь к тирании, а свобода индивида превращается в духовное и физическое рабство. Поскольку любая тирания ipso facto[15] безнравственна и безжалостна, у нее гораздо больше свободы в выборе средств, нежели у института, принимающего во внимание индивида. Вступив в конфликт с организованным Государством, такой институт быстро осознает невыгодность своей морали, а потому решает воспользоваться теми же методами, что и его противник. Таким образом, распространение зла почти неизбежно, причем даже там, где непосредственного заражения можно было избежать. Опасность заражения особенно велика, когда большие числа и статистические показатели приобретают решающее значение, как это повсеместно происходит в Западном мире. Удушающая мощь масс в той или иной форме демонстрируется нам каждый день в газетах; ничтожность индивида вдалбливается ему в голову столь основательно, что он теряет всякую надежду быть услышанным. Изжившие себя идеалы liberté, égalité, fraternité[16] нисколько не помогают ему, ибо он может апеллировать только к своим палачам, представителям массы.

Сопротивление организованной массе способен оказать лишь тот, кто так же хорошо организован в своей индивидуальности, как и сама масса. Я вполне отдаю себе отчет в том, что данное утверждение может показаться совершенно непонятным современному человеку. Средневековое представление о том, что человек – это микрокосм, отражение великого космоса в миниатюре, давно забыто, хотя в его пользу говорит само существование его мирообъемлющей и мирообусловливающей психики. Образ макрокосма не только запечатлен в его психической природе; он сам создает этот образ во все возрастающих масштабах. Он несет в себе это космическое «соответствие», с одной стороны, благодаря своему мыслящему сознанию, а с другой – благодаря наследственной, архетипической природе своих инстинктов, связывающих его с окружающей средой. Его инстинкты, однако, не только привязывают его к макрокосму; в некотором смысле они разрывают его на части, ибо желания влекут его в противоположных направлениях. В результате он пребывает в постоянном конфликте с самим собой; лишь в крайне редких случаях ему удается подчинить свою жизнь одной-единственной цели. За это, как правило, он должен дорого заплатить – а именно, подавить другие стороны своей природы. Возникает вопрос: стоит ли вообще добиваться такого рода целеустремленности, учитывая, что естественное состояние человеческой психики состоит в столкновении составляющих ее элементов и в их противоречивом поведении – то есть в определенной степени диссоциации? Буддисты называют это привязанностью к «десяти тысячам вещей». Такое состояние требует упорядочивания и синтеза.

Подобно тому, как хаотические движения толпы, заканчивающиеся взаимным разочарованием, принимают определенное направление по воле диктатора, так и индивид в своем диссоциированном состоянии нуждается в направляющем и упорядочивающем принципе. Эго-сознание хотело бы, чтобы эту роль играла его собственная воля, но упускает из виду существование мощных бессознательных факторов, которые препятствуют осуществлению его намерений. Если оно действительно стремится к цели синтеза, оно должно сначала познать природу этих факторов. Оно должно пережить их; в противном случае ему необходим нуминозный символ, который их выражает и ведет к их синтезу. Возможно, эту функцию мог бы взять на себя религиозный символ, охватывающий и репрезентирующий то, что ищет выражения в современном человеке; однако наша современная концепция христианского символа определенно на это не способна. Напротив, ужасный мировой раскол проходит как раз по владениям белого «христианина», и наше христианское мировоззрение оказалось бессильным предотвратить возрождение такого архаического социального порядка, как коммунизм.

Это не значит, что христианство обречено. Напротив, я убежден, что в сложившихся обстоятельствах устарело не само христианство, а его текущая концепция и толкование. Христианский символ – живое существо, несущее в себе семена дальнейшего развития. Он способен развиваться и дальше; только от нас зависит, сможем ли мы снова заставить себя вдуматься, причем более основательно, в христианские принципы. Для этого требуется совершенно иное отношение к индивиду, к микрокосму самости, в корне отличающееся от принятого нами сегодня. Вот почему никто не знает, какие пути открыты человеку, какой внутренний опыт он еще может приобрести и какие психические факты лежат в основе религиозного мифа. Все это окутано столь непроглядной тьмой, что нельзя понять, почему он должен этим интересоваться или достижению какой цели ему следует себя посвятить. Здесь мы абсолютно беспомощны.

Это неудивительно, поскольку практически все козыри находятся на руках у наших противников. Они могут апеллировать к большим батальонам и их сокрушительной мощи. На их стороне – политика, наука и техника. Внушительные доводы науки представляют собой наивысшую степень интеллектуальной уверенности, которой когда-либо достигал человеческий разум. Так, по крайней мере, кажется современному человеку, которого уже сто раз просвещали относительно отсталости и тьмы прошлых веков и их суеверий. То, что его учителя сами сбились с пути, сравнивая несопоставимое, не приходит ему в голову. Вдобавок, интеллектуальная élite, которой он адресует свои вопросы, почти единодушно утверждает, что то, что наука считает невозможным сегодня, было невозможно и раньше. Прежде всего, факты веры, которые могли бы дать ему немирскую точку опоры, рассматриваются в том же контексте, что и факты науки. Таким образом, когда индивид ставит под сомнение постулаты Церкви и ее представителей, которым доверено исцеление душ, ему сообщают: что принадлежность к церкви – решительно мирскому институту – более или менее de rigueur[17]; что факты веры, в которых он позволил себе усомниться, суть конкретные исторические события; что определенные ритуалы оказывают чудотворное действие и что страдания Христа опосредованно спасли его от греха и его последствий (то есть вечного проклятия). Если, имея в своем распоряжении лишь ограниченные средства, он все же начнет размышлять об этих вещах, ему придется признать, что он совершенно их не понимает и что у него остаются только две возможности: либо верить безоговорочно, либо отвергнуть их как абсолютно непостижимые.

В то время как современный человек может с легкостью понять все «истины», преподносимые ему Государством, понимание религии дается ему гораздо труднее по причине отсутствия объяснений. («Разумеешь ли, что читаешь?» Он сказал: «Как могу разуметь, если кто не наставит меня?»; Деяния 8:30, 31.) Если, несмотря на это, человек все еще не отказался от своих религиозных убеждений, то это потому, что религиозный импульс зиждется на инстинктивной основе и, таким образом, представляет собой специфически человеческую функцию. Вы можете отнять у человека его богов, но только с тем, чтобы взамен дать ему других. Вожди массового Государства не могли не обожествляться; там, где дикости подобного рода еще не навязаны силой, возникают факторы, заряженные демонической энергией, – деньги, работа, политическое влияние и т. п. Когда какая-либо естественная человеческая функция утрачивается, то есть лишается сознательного и интенционального выражения, развивается общее расстройство. По этой причине вполне естественно, что с триумфом Богини Разума должна наблюдаться всеобщая невротизация современного человека, диссоциация личности, аналогичная расколу современного мира, разделенного Железным занавесом на две половины. Эта граница, ощетинившаяся колючей проволокой, проходит через психику современного человека вне зависимости от того, по какую сторону от нее он живет. Как типичный невротик не осознает своей теневой стороны, так и нормальный индивид, подобно невротику, видит свою тень в своем соседе или в человеке по ту сторону великого барьера. Называть коммунизм одних и капитализм других не иначе как порождением дьявола стало политическим и социальным долгом. Цель одна: заставить человека смотреть только вовне, не дать ему заглянуть внутрь. Но подобно тому, как невротик, несмотря на бессознательность своей другой стороны, смутно подозревает, что с его психической системой не все благополучно, так и западный человек развил инстинктивный интерес к своей психике и «психологии».

Таким образом, психиатра волей-неволей вызывают на мировую арену, дабы задать ему вопросы, которые прежде всего касаются самой интимной и скрытой стороны жизни индивида и в конечном счете являются прямым следствием Zeitgeist[18]. Из-за своей личной симптоматики этот материал обычно считается «невротическим» – и справедливо, ибо он состоит из инфантильных фантазий, которые плохо согласуются с содержимым взрослой психики и, как следствие, вытесняются моральным суждением (если вообще достигают сознания). Большинство фантазий такого рода по самой природе вещей не проникают в сознание ни в какой форме. По меньшей мере, крайне маловероятно, что некогда они осознавались, но затем были сознательно вытеснены. Скорее, они присутствовали с самого начала или, во всяком случае, возникли бессознательно и сохранялись в этом состоянии до тех пор, пока вмешательство психолога не позволило им переступить порог сознания. Активация бессознательных фантазий – это процесс, который происходит, когда сознание оказывается в ситуации дистресса. Будь это не так, фантазии возникали бы нормальным образом и не вызывали бы невротических расстройств. В действительности же фантазии такого рода принадлежат к миру детства и порождают нарушения только тогда, когда преждевременно усиливаются аномальными условиями сознательной жизни. Это особенно вероятно, когда неблагоприятное влияние исходит от родителей, отравляя атмосферу и вызывая конфликты, нарушающие психическое равновесие ребенка.

Когда невроз развивается у взрослого, он вновь погружается в фантазийный мир детства. Возникает соблазн истолковать невроз каузально, как следствие инфантильных фантазий. Впрочем, это не объясняет, почему фантазии не оказывали никакого патологического действия в промежуточный период. Патологический эффект наблюдается только тогда, когда индивид сталкивается с ситуацией, которую не может разрешить с помощью сознания. Вытекающий из этого застой в развитии личности открывает шлюз для инфантильных фантазий, которые, несомненно, дремлют в каждом, но не проявляют никакой активности до тех пор, пока сознательная личность беспрепятственно движется по избранному ею пути. Достигнув определенного уровня интенсивности, фантазии начинают прорываться в сознание и вызывают конфликтную ситуацию. Именно этот конфликт – расщепление на две личности с разными характерами – и ощущает пациент. Однако эта диссоциация была подготовлена в бессознательном много раньше, когда энергия, вытекающая из сознания (по причине неиспользования), усилила отрицательные качества бессознательного, и в особенности инфантильные черты личности.

Нормальные фантазии ребенка, в сущности, не что иное, как воображение инстинктов и как таковые могут считаться тренировкой будущей сознательной деятельности. Отсюда следует, что в корне фантазий невротика, хотя и подвергшихся патологическим изменениям и, возможно, извращенных в результате энергетической регрессии, лежит нормальный инстинкт, отличительной чертой которого является адаптированность. Невротическое заболевание всегда подразумевает неадаптивное изменение и искажение нормальной динамики, а также присущего ей «воображения». Что касается динамики и формы, то инстинкты чрезвычайно консервативны и древни. Для разума их форма предстает как образ, выражающий природу инстинктивного импульса наглядно и конкретно, подобно картине. Если бы мы могли заглянуть в психику юкковой моли, например, мы бы обнаружили в ней паттерн представлений нуминозного или завораживающего характера, который не только заставляет моль осуществлять опыление юкки, но и помогает ей «распознать» соответствующие обстоятельства. Инстинкт может [19]быть чем угодно, но только не слепым и неопределенным импульсом, ибо он тонко настроен на определенную внешнюю ситуацию и приспособлен к ней. Именно это последнее обстоятельство и придает ему его специфическую и неизменную форму. Как инстинкт первичен и наследственен, так и его форма извечна, или архетипична. Она даже древнее и консервативнее, чем форма тела.

Эти биологические соображения, естественно, применимы и к Homo sapiens, который подчиняется законам общей биологии, хотя обладает сознанием, волей и разумом. Тот факт, что наша сознательная деятельность уходит своими корнями в инстинкт и черпает из него не только свой динамизм, но и основные черты своих идеаторных форм, имеет такое же значение для психологии человека, как и для всех других представителей животного царства. Человеческое познание преимущественно состоит в постоянной адаптации первичных идей, данных нам a priori. Последние нуждаются в определенных модификациях, поскольку в своем первоначальном виде годятся для архаического образа жизни, но не удовлетворяют требованиям специфически дифференцированной среды. Дабы сохранить приток инстинктивного динамизма в нашу жизнь, что абсолютно необходимо для нашего существования, требуется преобразовать эти архетипические формы в идеи, отвечающие современным условиям.

5. Философский и психологический подход к жизни

К несчастью, нашим идеям свойственно не поспевать за изменениями общей ситуации. Иначе и быть не может, ибо пока в мире ничего не меняется, они более или менее соответствуют обстановке и, следовательно, функционируют удовлетворительным образом. В таких обстоятельствах нет никаких причин для их пересмотра или коррекции. Только когда условия меняются настолько, что между внешней ситуацией и нашими представлениями, теперь уже устаревшими, образуется невыносимый разрыв, возникает общая проблема Weltanschauung, или философии жизни, а вместе с ней встает вопрос о том, как переориентировать или заново адаптировать первичные образы, поддерживающие поток инстинктивной энергии. Их нельзя просто заменить новой рациональной конфигурацией, ибо последняя определялась бы не столько биологическими потребностями человека, сколько внешней ситуацией. Более того, она не только не послужила бы мостом к первоначальному человеку, но и полностью заблокировала бы доступ к нему. Это вполне соответствует целям марксистского образования, которое, подобно самому Богу, стремится переделать человека, но по образу и подобию Государства.

Сегодня наши базовые убеждения становятся все более рационалистическими. Наша философия больше не является образом жизни, как это было в древности; она превратилась в исключительно интеллектуальное и академическое занятие. Наши конфессиональные религии с их архаичными обрядами и концепциями – в целом вполне оправданными – отражают мировоззрение, которое не вызывало особых возражений в Средние века, но которое в наше время представляется чуждым и непонятным. Несмотря на этот конфликт с текущим научным взглядом на мир, глубинный инстинкт подталкивает современного человека к идеям, которые, если понимать их буквально, не учитывают все достижения разума за последние пятьсот лет. Очевидная цель этого – помешать ему скатиться в бездну нигилистического отчаяния. Даже когда он, будучи рационалистом, вынужден критиковать конфессиональную религию как буквалистскую, ограниченную и устаревшую, он не должен забывать, что она отстаивает доктрину, символы которой, хотя и могут быть истолкованы по-разному, тем не менее обладают архетипическим характером, а потому живут собственной жизнью. Следовательно, интеллектуальное понимание отнюдь не обязательно во всех случаях, а требуется только тогда, когда чувственной и интуитивной оценки недостаточно, то есть в случае с людьми, для которых интеллект является основной силой убеждения.

Нет ничего более характерного и симптоматичного в этом отношении, нежели пропасть, разверзшаяся между верой и знанием. Контраст стал настолько резким, что приходится говорить о несоизмеримости этих двух категорий и их взглядов на мир. И все же это один и тот же эмпирический мир, в котором живет человек. Даже теологи говорят нам, что вера опирается на факты, исторически постижимые в этом известном нам мире, а именно что Христос родился как живой человек, сотворил много чудес, выстрадал свою судьбу, был распят по приказу Понтия Пилата и воскрес во плоти после смерти. Теология отвергает любые попытки воспринимать утверждения, содержащиеся в древнейших письменах, как мифы и, соответственно, понимать их символически. В действительности сами теологи недавно предприняли попытку – без сомнения, в качестве уступки «знанию» – «демифологизировать» объект своей веры. Однако для критически мыслящего интеллекта совершенно очевидно, что миф есть неотъемлемый элемент всех религий, а потому не может быть безболезненно изъят из догматов веры.

Разрыв между верой и знанием – симптом расщепленного сознания, столь распространенный в наше время. Словно два разных человека говорят об одном и том же, каждый со своей точки зрения, или словно один человек в двух разных состояниях рисует картину своих переживаний. Если вместо «человека» подставить «современное общество», то очевидно, что последнее страдает психической диссоциацией, то есть невротическим расстройством. То, что одна сторона упрямо тянет вправо, а другая – влево, лишь усугубляет положение. Именно это происходит в психике каждого невротика и вызывает сильное расстройство, которое и приводит его к аналитику.

Как я уже кратко сказал выше – не преминув при этом описать некоторые практические детали, отсутствие которых могло бы озадачить читателя, – аналитик должен установить связь с обеими половинами личности своего пациента, так как он может получить представление о полном и целостном человеке, только соединив их вместе, но никак не подавив одну в пользу другой. Именно таким подавлением и занимался пациент, поскольку современное Weltanschauung не оставило ему иного выбора. Его индивидуальная ситуация в принципе ничем не отличается от ситуации коллективной. Он – социальный микрокосм, в малом масштабе отражающий качества общества в целом, или, наоборот, мельчайшая социальная единица, кумулятивно порождающая коллективную диссоциацию. Последняя возможность более вероятна, ибо единственным непосредственным и конкретным носителем жизни является индивидуальная личность, тогда как общество и Государство представляют собой общепринятые идеи и могут претендовать на реальность лишь постольку, поскольку образованы конгломератом индивидов.

До сих пор крайне мало внимания уделялось тому факту, что при всей нашей нерелигиозности отличительная черта христианской эпохи, ее высшее достижение, – гегемония слова, Логоса, являющегося центральной фигурой нашей христианской веры, стала врожденным пороком нашего века. Слово в буквальном смысле сделалось нашим Богом и таковым остается, даже для тех, кто знает о христианстве только понаслышке. Такие слова, как «общество» и «Государство», настолько конкретизированы, что почти персонифицируются. По мнению обывателя, «Государство» в гораздо большей степени, чем любой монарх в истории, является неисчерпаемым источником всех благ; к «Государству» взывают, возлагают на него ответственность, на него ропщут и т. д. Общество возводится в ранг высшего этического принципа; более того, ему даже приписывают явные способности к созиданию. Никто, кажется, не замечает, что это поклонение слову, которое было необходимо на определенном этапе умственного развития человека, имеет опасную теневую сторону. В тот момент, когда слово, благодаря многовековому развитию образования, обретает универсальную ценность, оно разрывает свою изначальную связь с божественной Личностью. Тогда возникает персонифицированная Церковь, персонифицированное Государство; вера в слово трансформируется в легковерие, а само слово – в дьявольский лозунг, способный на любой обман. С легковерием приходят пропаганда и реклама, призванные одурачить гражданина политическими махинациями и компромиссами, и ложь достигает доселе невиданных в мировой истории масштабов.

Таким образом, слово, первоначально возвещавшее единство всех людей и их союз в образе одного великого Человека, в наши дни стало источником подозрительности и недоверия всех по отношению ко всем. Легковерие – один из наших злейших врагов, но именно к нему всегда прибегает невротик, дабы заглушить голос сомнения в собственной груди. Люди полагают, будто достаточно «сказать» человеку, что он «должен» сделать то-то или то-то, чтобы наставить его на путь истинный. Но сможет ли он это сделать или захочет – другой вопрос. Психологу необходимо понимать, что разговорами, убеждениями, увещеваниями и добрыми советами ничего не добиться. Он обязан ознакомиться со всеми подробностями и досконально изучить психический инвентарь своего пациента. Для этого он должен установить связь с индивидуальностью больного и на ощупь проникнуть во все уголки его разума, достигнув глубин, недоступных ни учителю, ни даже directeur de conscience[20]. Благодаря научной объективности, которая ничего не отметает, он может видеть в пациенте не только человека, но и антропоида, связанного со своим телом, подобно животному. Научная подготовка психолога выводит его медицинские интересы за пределы сознательной личности в мир бессознательного инстинкта, в котором доминируют сексуальность и стремление к власти (или самоутверждению), что соответствует двум нравственным понятиям, сформулированным Блаженным Августином: concupiscen-tia[21] и superbia[22]. Столкновение этих двух фундаментальных инстинктов (сохранение вида и самосохранение) – источник многочисленных конфликтов. Посему эти инстинкты являются главным объектом нравственного суждения, задача которого состоит в том, чтобы по возможности предотвратить столкновения между ними.

Как я уже объяснял выше, инстинкту присущи два основных аспекта: с одной стороны, динамизм и компульсивность, а с другой – специфический смысл и интенция. Весьма вероятно, что в основе всех психических функций человека, как и животного, лежат именно инстинкты. Нетрудно заметить, что у животных инстинкт – spiritus rector[23] всего поведения. Данное утверждение вызывает определенные сомнения лишь там, где начинает развиваться способность учиться, например у высших обезьян и у человека. Если у животных благодаря способности к обучению инстинкт претерпевает многочисленные трансформации и дифференцируется, то у цивилизованного человека инстинкты настолько раздроблены, что в своей первоначальной форме могут быть распознаны лишь некоторые из самых основных. Наиболее важные – два уже упомянутых фундаментальных инстинкта и их производные, которые до сих пор представляли интерес исключительно для медицинских психологов. Однако, прослеживая различные ответвления инстинкта, исследователи натолкнулись на образования, которые нельзя было с уверенностью отнести ни к той, ни к другой группе. Приведу один пример: первооткрыватель инстинкта власти как-то высказал предположение, что кажущееся несомненным проявление полового инстинкта можно рассматривать как «приложение власти». Сам Фрейд счел необходимым, наряду с главенствующим сексуальным инстинктом, признать существование «инстинктов эго», что бесспорно следует рассматривать как явную уступку теории Адлера. В свете подобной неопределенности неудивительно, что в большинстве случаев невротические симптомы могут быть объяснены почти без противоречий на основе каждой из этих теорий. Такая сложность не означает ошибочность одной или обеих этих теорий. Скорее, обе они относительно обоснованны и, в отличие от некоторых однобоких и догматических концепций, допускают существование и соперничество еще и других инстинктов. Хотя, как я уже сказал, вопрос человеческих инстинктов отнюдь не прост; мы, вероятно, не ошибемся, если предположим, что способность учиться – почти исключительно человеческое свойство – зиждется на инстинкте подражания, обнаруженном у животных. Данному инстинкту по самой его природе свойственно нарушать и модифицировать другие виды инстинктивной деятельности, как это можно наблюдать на примере пения птиц, способных перенимать другие мелодии.

Ничто так не отчуждает человека от фундамента его инстинктов, как его способность учиться, представляющая собой стремление к постоянной трансформации человеческого поведения. Именно этой способности человек в первую очередь обязан изменением условий его существования и потребностью в переприспособлении, которого требует развитие цивилизации. Кроме того, она является основным источником тех многочисленных психических нарушений и трудностей, которые влечет за собой постепенный отрыв от инстинктивной основы, то есть утрата корней и отождествление с сознательным знанием самого себя, внимание к сознанию в ущерб бессознательному. Как следствие, современный человек знает себя лишь в той степени, в какой он может себя осознать, – способность, в значительной мере зависящая от условий окружающей среды, знание и контролирование которых требовали или предполагали определенные модификации его первоначальных инстинктивных наклонностей. Посему его сознание ориентируется главным образом на наблюдение и изучение окружающего мира, к особенностям которого он вынужден приспосабливать свои психические и технические возможности. Эта задача требует так много сил, а ее решение обещает такие преимущества, что человек забывает самого себя, теряя из виду свою инстинктивную природу и ставя собственное представление о самом себе на место своего подлинного существа. В результате он незаметно соскальзывает в умозрительный мир, в котором продукты его сознательной деятельности постепенно подменяют собой действительность.

Отрыв от инстинктивной природы неизбежно вовлекает цивилизованного человека в конфликт между сознанием и бессознательным, духом и природой, знанием и верой. Этот раскол становится патологическим в тот момент, когда сознание больше не может игнорировать или подавлять инстинктивную сторону. Скопление индивидов, оказавшихся в этом критическом состоянии, создает массовое движение, якобы борющееся за права угнетенных. В соответствии с преобладающей тенденцией сознания искать источник всех бед во внешнем мире, люди требуют политических и социальных изменений, которые, как предполагается, автоматически разрешат гораздо более глубинную проблему раздвоения личности. Однако всякий раз, когда эти требования выполняются, складываются политические и социальные условия, в которых вновь возникают те же самые беды, но уже в измененной форме. То, что происходит затем, – простая инверсия: низ становится верхом, и тень занимает место света, а поскольку тень всегда анархична и беспокойна, то и свобода «освобожденного» подвергается драконовским ограничениям. Дьявол изгнан с помощью Вельзевула. Все это неизбежно, ибо корень зла остается невыкорчеванным.

Коммунистическая революция обесценила человека в гораздо большей степени, чем это сделала коллективная психология демократического строя, ибо лишила его не только социальной, но и нравственной и духовной свободы. Помимо политических сложностей, Запад столкнулся с психологической проблемой, ставшей ощутимой уже во время немецкого нацизма: сейчас мы можем показать пальцем на тень. Она явно находится по другую сторону политической границы, в то время как мы находимся на стороне добра и стремимся к правильным идеалам. Разве не признался недавно один известный государственный деятель, что он лишен «злого воображения»? Этим он выразил, от имени многих, тот факт, что Западный человек рискует потерять свою тень, отождествить себя со своей фиктивной личностью, а мир[24] – с абстрактной картиной, нарисованной научным рационализмом. Его духовный и нравственный оппонент, столь же реальный, как и он сам, живет уже не в его груди, а за географическим рубежом, который ныне не представляет собой внешнего политического барьера, но все более угрожающим образом отделяет сознательного человека от бессознательного. Мышление и чувствование теряют свою внутреннюю полярность, и там, где религиозная ориентация становится неэффективной, даже Бог не может сдержать натиск высвобожденных психических функций.

Нашу рациональную философию не интересует, симпатизирует ли другой человек в нас, уничижительно именуемый «тенью», нашим сознательным планам и намерениям. Очевидно, она до сих пор не знает, что мы носим в себе реальную тень, существование которой обусловлено самой инстинктивной природой человека. Никто не может безнаказанно игнорировать ни динамику, ни образность инстинктов. Попирание инстинкта, равно как и пренебрежительное отношение к нему влекут за собой болезненные последствия физиологического и психологического характера, для устранения которых прежде всего требуется медицинская помощь.

Уже более пятидесяти лет мы знаем или могли бы знать о существовании бессознательного противовеса сознанию. Медицинская психология предоставила нам все необходимые эмпирические и экспериментальные доказательства. Существует бессознательная психическая реальность, которая со всей очевидностью влияет на сознание и его содержимое. Все это известно, но никаких практических выводов из этого факта пока не сделано. Мы по-прежнему продолжаем думать и действовать так, как если бы мы были simplex[25], а не duplex[26]. Соответственно, мы воображаем себя безобидными, разумными и гуманными. Нам не приходит в голову усомниться в наших мотивах или спросить себя, как внутренний человек относится к тому, что мы делаем во внешнем мире. Однако упрямо игнорировать реакцию и точку зрения бессознательного с нашей стороны легкомысленно, поверхностно, неразумно и психически негигиенично. Можно, конечно, считать желудок или сердце незначительными и достойными всяческого презрения, но это не мешает перееданию или перенапряжению пагубно сказываться на всем организме. И все же мы убеждены, что от психических ошибок и их последствий легко избавиться с помощью одних только слов, ибо для большинства людей «психическое» – пустой звук. Впрочем, никто не станет отрицать, что без психики не было бы никакого мира, тем более мира человеческого. Практически все зависит от человеческой психики и ее функций. Она заслуживает самого пристального внимания, особенно сегодня, когда все признают, что наше будущее будут определять не угрозы со стороны диких животных, не природные катаклизмы, не опасность всемирных эпидемий, а исключительно психические изменения в человеке. Достаточно почти незаметного нарушения равновесия в головах нескольких наших правителей, чтобы мир сгинул в реках крови, пламени и радиации. Технические средства, необходимые для этого, имеются у обеих сторон. К сожалению, некоторые сознательные намерения, не контролируемые внутренним оппонентом, слишком легко могут быть претворены в жизнь, как мы уже убедились на примере одного «Вождя». Сознание современного человека по-прежнему держится за внешние объекты столь крепко, что всю ответственность он возлагает на них. То, что психическое состояние некоторых индивидов может эмансипироваться от поведения объектов, почти никому не приходит в голову, хотя иррациональности такого рода наблюдаются каждый день и могут случиться с каждым.

Жалкое состояние сознания в нашем мире обусловлено прежде всего утратой инстинкта. Причина этого кроется в развитии человеческого разума. Чем больше человек подчинял себе природу, тем сильнее его знания и умения кружили ему голову и тем глубже становилось его презрение к сугубо естественному и случайному, ко всему иррациональному – включая объективную психику, которая является всем, чем не является сознание. В противоположность субъективизму сознательного разума бессознательное объективно и проявляется главным образом в форме противоречивых чувств, фантазий, эмоций, импульсов и сновидений, которые человек не создает сам, но которые приходят к нему объективно. Даже современная психология по большей части остается наукой о содержимом сознания, измеряемом, насколько это возможно, коллективными стандартами. Индивидуальная психика стала простой случайностью, маргинальным феноменом, бессознательное, которое может проявиться только в реальном, «иррационально данном» человеке, полностью игнорируется. Сие есть результат не легкомыслия или недостатка знаний, а откровенного сопротивления самой возможности существования второго психического авторитета помимо эго. Любые сомнения в его верховной власти воспринимаются эго как явная угроза. С другой стороны, религиозный человек привык к мысли, что он не единственный хозяин в собственном доме. Он верит, что окончательное решение всегда принимает Бог, а не он сам. Но многие ли из нас осмелятся предоставить все воле Божьей, и кто из нас не растерялся бы от вопроса: в какой степени то или иное решение исходит от Бога?

Религиозный человек, насколько можно судить, испытывает на себе непосредственное влияние реакции бессознательного. Эту реакцию он, как правило, называет совестью. Но поскольку тот же самый психический фон порождает не только нравственные реакции, то верующий оценивает свою совесть на основе традиционного этического стандарта и, следовательно, коллективной ценности, в стремлении к которой его активно поддерживает Церковь. До тех пор, пока индивид может придерживаться своих традиционных взглядов, [27]а время, в котором он живет, не требует более сильного акцента на индивидуальной автономии, его положение вполне может его удовлетворять. Однако ситуация в корне меняется, когда приземленные люди, ориентированные на внешние факторы и утратившие свои религиозные убеждения, начинают составлять большинство, что мы и наблюдаем сегодня. В этом случае они вынуждены перейти к обороне и должны тщательно проанализировать основы своей веры. Их уже не поддерживает мощная суггестивная сила consensus omnium[28], и они остро осознают слабость Церкви и шаткость ее догматических положений. Церковь всеми силами стремится противодействовать этому и призывает к большей вере, как будто этот дар благодати зависит от доброй воли и удовольствия человека. Однако средоточием веры является не сознание, а спонтанные религиозные переживания, которые позволяют установить непосредственную связь веры с Богом.

Здесь каждый из нас должен спросить: «Свойственны ли мне какие-либо религиозные переживания и непосредственная связь с Богом, а значит, и та уверенность, которая не даст мне, как личности, раствориться в толпе?»

6. Самопознание

На этот вопрос можно дать положительный ответ только тогда, когда индивид будет готов выполнить требования тщательного самоанализа и самопознания. В этом случае он не только узнает некоторые важные истины о себе, но и получит психологическое преимущество: он убедится, что заслуживает самого серьезного внимания и сочувственного интереса. Этим он как бы провозгласит свое человеческое достоинство и сделает первый шаг к фундаменту своего сознания – то есть к бессознательному, единственно доступному источнику религиозных переживаний. Последнее, разумеется, не означает, что то, что мы называем бессознательным, тождественно Богу или занимает его место. Это просто среда, из которой, по всей видимости, проистекает всякий религиозный опыт. Что же касается конечной причины такого опыта, то ответ на этот вопрос лежит за пределами человеческого познания. Познание Бога – трансцендентальная проблема.

Религиозный человек находится в гораздо более выгодном положении, когда речь заходит об ответе на важнейший вопрос, нависший над нашей эпохой подобно дамокловому мечу: он имеет ясное представление о том, каким образом его субъективное существование укоренено в его отношении к «Богу». Я заключил слово «Бог» в кавычки, дабы показать, что мы имеем дело с антропоморфической идеей, динамика и символика которой проходят сквозь фильтр бессознательной психики. Любой, кто захочет, может по меньшей мере приблизиться к источнику таких переживаний, независимо от того, верит он в Бога или нет. В противном случае мы лишь в редких случаях становимся свидетелями того чудесного обращения, прототипом которого является происшествие с Павлом на пути в Дамаск. Существование религиозных переживаний больше не требует доказательств. Однако действительно ли то, что метафизика и теология называют Богом и богами, составляет подлинную основу этих переживаний, всегда будет вызывать сомнения. На самом деле это праздный вопрос, ибо ответ на него заключен в субъективно всепоглощающей нуминозности опыта. Всякий, кто пережил его, захвачен им целиком и потому не станет предаваться бесплодным метафизическим или эпистемологическим спекуляциям. Абсолютная достоверность подтверждает сама себя и не нуждается в антропоморфических доказательствах.

Ввиду общего невежества в области психологии и предубеждений против нее следует считать сущим невезением тот факт, что единственный опыт, придающий смысл индивидуальному существованию, кажется, берет свое начало в среде, к которой предвзято относятся все без исключения. Вновь слышны сомнения: «Из Назарета может ли быть что доброе?» Бессознательному, если оно не рассматривается как своего рода мусорное ведро, расположенное под сознательным разумом, в любом случае приписывается «сугубо животная природа». Однако в действительности и по определению оно имеет неопределенные размеры и структуру, в силу чего переоценка или недооценка его бессмысленны и могут быть отброшены как простой предрассудок. Как бы то ни было, подобные суждения странно слышать из уст христиан, чей Господь сам родился в хлеву на соломе, в окружении домашних животных. Толпе больше пришлось бы по вкусу, если бы он родился в храме. Аналогичным образом приземленный человек массы ищет нуминозный опыт на массовом собрании, представляющем собой куда более впечатляющий фон, нежели индивидуальная душа. Даже самые рьяные приверженцы христианской церкви разделяют это губительное заблуждение.[29]

Хотя психология настаивает, что бессознательные процессы чрезвычайно важны для религиозного опыта, подобная точка зрения в высшей степени непопулярна как у правых, так и у левых. Для первых решающим фактором является историческое откровение, пришедшее к человеку извне; вторые считают это абсурдным и утверждают, что человек вообще лишен каких бы то ни было религиозных функций, кроме разве что веры в партийную доктрину, когда возникает такая необходимость. Кроме того, различные вероучения утверждают совершенно разные вещи, но каждое из них претендует на обладание абсолютной истиной. И все же сегодня мы живем в едином мире, где расстояния измеряются часами, а не неделями и месяцами, как это было прежде. Экзотические народы перестали быть экспонатами в этнологических музеях. Они стали нашими соседями, и то, что вчера интересовало исключительно этнолога, сегодня превратилось в политическую, социальную и психологическую проблему. Уже сейчас идеологические сферы начинают соприкасаться, проникать одна в другую, и близится время, когда вопрос взаимопонимания встанет очень остро. Другие никогда не поймут нас, пока мы не поймем их. Такого рода прозрение, безусловно, будет иметь последствия для обеих сторон. История, несомненно, пройдет мимо тех, кто считает своим долгом сопротивляться этому неизбежному развитию, как бы желательно и психологически необходимо ни было для нас и впредь придерживаться всего значимого и хорошего, что есть в нашей собственной традиции. Несмотря на все различия, объединение человечества неизбежно. На эту карту марксистская доктрина поставила свою жизнь, в то время как Запад надеется достичь своей цели с помощью технологий и экономической поддержки. Коммунизм учел огромное значение идеологического элемента и универсальность основных принципов. Цветные расы разделяют нашу идеологическую слабость и в этом отношении так же уязвимы, как и мы.

За недооценку психологического фактора, скорее всего, придется дорого заплатить. Посему нам давно пора разобраться в этом вопросе. В настоящее время это остается только благим намерением, ибо самопознание, помимо своей крайней непопулярности, представляется идеалистической целью, связано с моралью и нацелено на психологическую тень, существование которой обычно отрицают или, по меньшей мере, обходят молчанием. Задача, с которой столкнулся наш век, невероятно трудна. Она требует от нас максимальной ответственности, если только мы не хотим стать виновными в очередном trahison des clercs[30]. В первую очередь мы возлагаем надежды на тех, кто пользуется достаточным влиянием, наделен достаточным интеллектом, чтобы понять сложившуюся в нашем мире ситуацию, и готов прислушаться к голосу совести. Но поскольку речь идет не только об интеллектуальном понимании, но и о нравственных основах, у нас, к сожалению, нет повода для оптимизма. Природа, как известно, не настолько щедра, чтобы помимо высокого интеллекта даровать еще и сердечную доброту. Как правило, там, где присутствует одно, отсутствует другое, и всякая способность совершенствуется в ущерб остальным. Несоответствие между интеллектом и чувствами, которые встают на пути друг друга даже в лучшие времена, – особенно болезненная глава в истории человеческой психики.

Нет никакого смысла формулировать задачу, которую навязал нам наш век, как некое нравственное требование. В лучшем случае все, что мы можем, – это обрисовать психологическую ситуацию в мире так ясно, что ее сможет увидеть даже близорукий, и прокричать нужные слова и понятия так громко, что их сможет услышать даже глухой. Мы можем надеяться на людей глубокого ума и людей доброй воли, а потому должны повторять снова и снова необходимые мысли и выводы. В конце концов, распространяться может даже правда, а не только популярная ложь.

Этими словами я хотел бы привлечь внимание читателя к главной трудности, с которой ему придется столкнуться. Ужасы, которые диктаторские государства навлекли на человечество в последнее время, суть не что иное, как кульминация всех тех злодеяний, в которых были повинны наши предки в не столь отдаленном прошлом. Помимо рек крови, в которых христианские народы топили друг друга на протяжении всей европейской истории, европейцы должны ответить и за преступления, совершенные ими в отношении цветных рас в процессе колонизации. В этом смысле белый человек действительно несет тяжкое бремя. Перед нами открывается общая картина человеческой тени, причем написанная самыми черными красками, какие только возможны. Зло, которое проявляется в человеке и которое, несомненно, обитает в нем, столь огромно, что учение Церкви о первородном грехе, проистекающем из относительно невинного проступка Адама и Евы, представляется почти эвфемизмом. Ситуация гораздо серьезнее и сильно недооценивается.

Общепринятая точка зрения, что человек есть только то, что знает о себе его сознание, приводит нас к тому, что к беззаконию добавляется еще и глупость. Человек не отрицает, что ужасные вещи случались и продолжают случаться сейчас, но их всегда совершают «другие». Когда такие поступки принадлежат к недавнему или далекому прошлому, они быстро погружаются в море забвения, и человек возвращается в то состояние хронической неясности мышления, которое мы называем «нормальностью». В действительности же ничто окончательно не исчезло и ничто не было исправлено. Зло, вина, неспокойная совесть, мрачные предчувствия у нас перед глазами, но мы их не замечаем. Все это совершил человек; я – человек, и мне присуща человеческая природа; посему я виновен так же, как и все остальные, и несу в себе неизменную и неистребимую способность и склонность снова и снова совершать те же ошибки. Даже если с юридической точки зрения мы не были пособниками преступления, мы все равно, в силу самой нашей человеческой природы, потенциальные преступники. Просто пока нам не представился случай быть втянутыми в эту адскую mêlée[31]. Никто из нас не стоит в стороне от черной коллективной тени человечества. Независимо от того, когда было совершено преступление – много поколений назад или сегодня, – оно есть симптом предрасположенности, которая присутствует всегда и везде. Посему было бы неплохо иметь некоторое «злое воображение», ибо только глупец может постоянно пренебрегать свойствами своей собственной природы. На самом деле подобное безразличие – самый верный способ превратить его в орудие зла. Безобидность и наивность тут не помогут, как не поможет больному холерой и тем, кто находится рядом с ним, неведение относительно заразности болезни. Напротив, безобидность и наивность ведут к проекции неосознанного зла на «другого». Это лишь укрепляет позицию противника, ибо проекция переносит на другую сторону страх, который мы невольно и тайно испытываем по отношению к собственному злу, и значительно увеличивает угрозу. Кроме того, отсутствие адекватных представлений о самом себе лишает нас способности бороться со злом. Здесь мы, разумеется, сталкиваемся с одним из главных предрассудков христианской традиции, создающим большие сложности для нашей политики. Нам говорят, что мы должны избегать зла, по возможности, не соприкасаться с ним и не упоминать о нем, ибо зло есть дурное предзнаменование, табу, предвестник беды, которого следует всячески бояться. Данное апотропеическое отношение ко злу и явные попытки его обойти потворствуют нашей примитивной склонности закрывать глаза на зло и отодвигать его за некий рубеж, подобно ветхозаветному козлу отпущения, который должен унести зло в пустыню.

Но если человек уже не может избежать осознания того, что зло не есть результат сознательного выбора, но присуще самой человеческой природе, тогда оно выступает на психологической сцене как равносильный антипод добра. Это осознание ведет напрямую к психологическому дуализму, уже бессознательно предвосхищенному в политическом расколе мира и в еще более бессознательной диссоциации современного человека. Дуализм не проистекает из этого осознания; скорее, мы расколоты с самого начала. Нам невыносима сама мысль о том, что мы должны взять на себя личную ответственность за все, что натворили. По этой причине мы предпочитаем приписывать все зло отдельным преступникам или преступным группам, тем самым умывая руки и игнорируя общую предрасположенность ко злу. Подобного ханжеского подхода нельзя придерживаться вечно, ибо зло, как показывает опыт, заключено в человеке – если только, в соответствии с христианской точкой зрения, мы не постулируем метафизический принцип зла. Огромное преимущество этого взгляда состоит в том, что он избавляет совесть человека от слишком тяжкой ответственности и возлагает ее на дьявола, тем самым признавая тот факт, что человек в гораздо большей степени жертва своей психической конституции, нежели ее непосредственный творец. Учитывая, что зло наших дней оставляет все, что когда-либо мучило человечество, в самой глубокой тени, каждый должен спросить себя, каким образом, несмотря на весь наш прогресс в области права, медицины и техники, при всей нашей заботе о жизни и здоровье, были изобретены чудовищные машины разрушения, способные с легкостью истребить все человечество.

Никто не станет утверждать, будто физики-ядерщики – банда преступников, только потому, что именно благодаря их усилиям сегодня мы имеем этот странный цветок человеческой изобретательности – водородную бомбу. Развитие ядерной физики требовало огромных интеллектуальных усилий множества людей, трудившихся с величайшей самоотверженностью и напряжением. Если так, их нравственные достоинства с тем же успехом могли бы подтолкнуть их к изобретению чего-то полезного и нужного человечеству. Но даже если первый шаг на пути к выдающемуся изобретению и может быть результатом сознательного решения, здесь, как и везде, важную роль играет спонтанная идея – наитие или интуиция. Другими словами, бессознательное не остается в стороне и часто вносит решающий вклад. Таким образом, результат зависит не только от сознательного усилия; в какой-то момент в процесс вмешивается бессознательное с его трудно уловимыми целями и намерениями. Если оно вкладывает вам в руку оружие, то это означает, что оно нацелено на насилие. Познание истины есть главная цель науки, и если, стремясь к свету, мы сталкиваемся с серьезной опасностью, у нас возникает ощущение скорее предопределенности, нежели предумышленности. Дело не в том, что современный человек способен на большее зло, чем античный или даже первобытный человек. Он просто располагает несравненно более эффективными средствами реализации своей склонности ко злу. Его сознание расширялось и дифференцировалось, а нравственная природа оставалась практически неизменной. Вот в чем состоит величайшая проблема современности. Одного разума уже недостаточно.

В теории мы в состоянии отказаться от таких адских экспериментов, как ядерное деление, хотя бы по причине их крайней опасности. Но страх перед злом, которое человек никогда не замечает в своей груди, зато всегда видит в чужой, всякий раз побеждает разум, хотя всем известно, что применение этого оружия означает конец человеческого мира в его нынешней форме. Страх перед всеобщим истреблением, возможно, и спасет нас от худшего сценария, но сама возможность его реализации будет висеть над нами, подобно грозовой туче, до тех пор, пока не будет переброшен мост через психическую и политическую пропасть, разделившую мир на две части, – мост столь же реальный, как и водородная бомба. Если бы весь мир мог осознать, что всякое разделение и всякий раскол есть следствие расщепления противоположностей в психике, мы бы знали, с чего начать. Но если даже самые тонкие и наиболее личные движения индивидуальной психики, столь незначительные сами по себе, остаются такими же бессознательными и непризнанными, как и прежде, они будут продолжать накапливаться и породят массовые объединения и массовые движения, неподвластные ни разумному контролю, ни манипулированию с благими целями. Все непосредственные усилия в этом направлении представляют собой не что иное, как бой с тенью, причем больше всего ослеплены иллюзией сами борющиеся.

Дело во внутреннем дуализме человека, на который он не находит ответа. Эта бездна внезапно разверзлась перед ним в ходе последних событий мировой истории, после того как человечество много веков прожило в уютной вере, что единый Бог создал человека по образу и подобию своему, как некое малое единство. Даже сегодня люди в значительной степени не осознают того факта, что каждый индивид – клетка в структуре различных международных организмов и потому каузально вовлечен в их конфликты. Он знает, что как индивидуальное существо он более или менее незначителен, и ощущает себя жертвой неконтролируемых сил, но, с другой стороны, он таит в себе опасную тень, антагониста, служащего невидимым помощником политического монстра в его темных махинациях. В самой природе политических организаций заложена тенденция видеть зло в оппозиции точно так же, как в индивиде заложена неистребимая склонность избавляться от всего, чего он не знает и не желает знать о себе, приписывая это кому-то другому.

Ничто не оказывает более разъединяющего и отчуждающего действия на общество, чем это нравственное благодушие и безответственность, и ничто так не способствует пониманию и rap-prochement[32], как взаимный отказ от проекций. Данная необходимая корректировка требует самокритики, ибо нельзя просто сказать другому человеку, чтобы он перестал проецировать. Он осознает свои проекции не больше, чем мы – свои. Мы можем распознать наши предрассудки и иллюзии только тогда, когда, благодаря более глубоким психологическим знаниям о себе и других, готовы усомниться в абсолютной правильности наших предположений и тщательно сопоставить их с объективными фактами. Забавно, но концепция «самокритики» очень популярна в марксистских странах, хотя там она подчинена идеологическим соображениям и служит Государству, а не стоит на страже истины и справедливости в отношениях людей друг с другом. Массовое Государство отнюдь не расположено содействовать взаимопониманию и укреплению взаимосвязей между людьми; скорее, оно стремится к атомизации, к психической изоляции индивида. Чем сильнее разобщенность его граждан, тем выше консолидация Государства, и наоборот.

Не может быть никаких сомнений в том, что и при демократическом строе дистанция между людьми слишком велика и отнюдь не способствует благополучию общества, не говоря уже об удовлетворении наших психических потребностей. Разумеется, предпринимаются всевозможные попытки сгладить вопиющие социальные контрасты: нас призывают к идеализму, энтузиазму и этическому сознанию; однако, что характерно, никто не вспоминает о необходимости самокритики, никто не задает вопрос: а кто, собственно, требует идеализма? Не тот ли, кто перепрыгивает через собственную тень, дабы с жадностью наброситься на какую-нибудь идеалистическую программу, обещающую ему желанное алиби? Не скрыт ли за внешней респектабельностью и мнимой нравственностью совершенно иной внутренний мир тьмы? Прежде всего стоило бы убедиться, что человек, рассуждающий об идеалах, сам идеален, что его слова и поступки суть гораздо больше, чем кажется. Но быть идеальным невозможно, а потому это требование остается невыполнимым постулатом. Поскольку человеку в этом отношении, как правило, свойственно тонкое чутье, большинство проповедуемых и демонстрируемых нам идеалистических концепций звучат весьма неубедительно и становятся приемлемыми только тогда, когда открыто признается и их противоположность. Без этого противовеса идеал выходит за рамки человеческих возможностей, становится неправдоподобным в силу своей сухости и вырождается в блеф, пусть и благонамеренный. Блеф же есть нелегитимный способ сдерживания и подавления других и не ведет ни к чему хорошему.

Признание тени, напротив, ведет к скромности, необходимой нам для осознания собственного несовершенства. Это осознанное признание – важнейшее условие построения отношений между людьми. Человеческие отношения строятся не на дифференциации и совершенстве, ибо те только подчеркивают различия или приводят к прямо противоположному результату; скорее, в их основе лежит несовершенство, слабость, беспомощность и потребность в поддержке, составляющие фундамент зависимости. Совершенство не нуждается в других, в отличие от слабости, которая ищет поддержки и не предлагает своему партнеру ничего, что могло бы поставить его в подчиненное положение или даже унизить. Унижение чаще всего наблюдается как раз там, где высокий идеализм играет слишком большую роль.

Рассуждения такого рода не следует воспринимать как излишнюю сентиментальность. Проблема человеческих взаимоотношений и внутренней сплоченности нашего общества особенно актуальна в свете атомизации затравленного массового человека, чьи личные отношения подорваны всеобщим недоверием. Там, где правосудие сомнительно, где господствуют полицейская слежка и террор, люди оказываются в изоляции, к чему, безусловно, и стремится всякое диктаторское государство, построенное на максимально возможном числе бессильных социальных единиц. Чтобы противостоять этой опасности, свободное общество нуждается в связующей силе аффективного характера, в принципе сродни caritas[33], христианской любви к ближнему. Но именно эта любовь к ближнему больше всего страдает от недостатка понимания, вызванного проекцией. Посему в интересах свободного общества задуматься о человеческих взаимоотношениях с психологической точки зрения, ибо в них кроется его подлинная сплоченность и, следовательно, его сила. Там, где кончается любовь, начинается царство насилия и террора.

Подобные рассуждения суть призыв не к идеализму, а лишь к осознанию психологической ситуации. Я не возьмусь судить, что слабее: идеализм или адекватная самооценка общественности. Я знаю только, что для более или менее устойчивых психических изменений требуется время. Понимание, которое приходит медленно, кажется мне оказывающим более продолжительное влияние, нежели судорожный идеализм, который едва ли сохранится надолго.

7. Значение самопознания

То, что наш век считает «тенью» и низшей частью психики, содержит в себе не только отрицательное. Сам факт того, что через самопознание, то есть изучение нашей собственной души, мы приходим к инстинктам и миру образов, в котором они живут, должен пролить некоторый свет на дремлющие в психике силы, которые, пока все хорошо, мы редко замечаем. Они обладают огромными динамическими возможностями, и лишь от подготовленности и установки сознательного разума зависит, к чему приведет извержение этих сил, а также связанных с ними образов и идей: к созиданию или разрушению. Психолог, по-видимому, единственный, кто по опыту знает, насколько зыбка психическая подготовленность современного человека, ибо только он ищет в природе человека те полезные силы и представления, которые вновь и вновь помогают ему находить правильный путь среди тьмы и опасностей. Для этой напряженной работы психологу требуется все его терпение; он не может полагаться ни на какие традиционные правила и предписания, предоставив трудиться другим и довольствуясь легкой ролью советчика и критика. Хотя все знают, насколько бесполезны проповеди о желательном, общая беспомощность в этой ситуации так велика, а потребность настолько остра, что человек предпочитает повторять старую ошибку вместо того, чтобы ломать голову над решением проблем субъективного характера. Кроме того, речь всегда идет о лечении только одного человека, а не десяти тысяч; хотя в последнем случае усилия, предпринимаемые психологом, на первый взгляд могут привести к более впечатляющим результатам, хорошо известно, что ничего не произойдет, пока не изменится индивид.

Изменения во всех индивидах, которые нам хотелось бы увидеть, могут не происходить в течение столетий, ибо духовное преобразование человечества следует за медленной поступью веков и не может быть ни ускорено, ни замедлено посредством процесса рационального мышления, а тем более осуществлено в рамках одного поколения. Нам доступно лишь изменение отдельных людей, которые получают или сами создают для себя возможность влиять на своих единомышленников. При этом я имею в виду не убеждение или проповедование, а, скорее, давно установленный факт, что каждый, кто осознал истинные мотивы собственных действий и, таким образом, нашел путь к бессознательному, невольно оказывает влияние на свое окружение. Углубление и расширение его сознания производит эффект, который первобытные люди называют «мана». Это непреднамеренное влияние на чужое бессознательное, своего рода бессознательный престиж, сохраняется до тех пор, пока не нарушается сознательным намерением.

Стремление к самопознанию отнюдь не лишено шансов на успех, поскольку есть фактор, который сегодня полностью игнорируют, но который, тем не менее, играет нам на руку. Я говорю о бессознательном Zeitgeist – духе времени. Он компенсирует установки сознательного разума и предвосхищает грядущие изменения. Прекрасным его примером является современное искусство: нацеленное в целом на эстетические проблемы, оно, в действительности, выполняет задачу психологического образования публики, разрушая ее прежние эстетические взгляды на то, что красиво по форме и значимо по содержанию. На смену приятности художественного произведения приходят холодные абстракции самой субъективной природы, бесцеремонно захлопывая дверь перед носом наивно-романтической чувственности и обязательной любви к объекту. Этот пример простым и понятным языком говорит нам, что пророческий дух искусства отвернулся от ранее свойственной ему направленности на объект и обратился к пока еще темному хаосу субъективизма. Разумеется, искусство, насколько мы можем судить, еще не открыло в этой тьме того, что могло бы объединить всех людей и дать выражение их психической целостности. Поскольку для этого явно требуются глубокие размышления, возможно, что подобные открытия предстоит совершить в других областях человеческой деятельности.

Великое искусство всегда черпало свое вдохновение из мифа, из бессознательного процесса символизации, который продолжается веками и, как первичное проявление человеческого духа, будет и впредь оставаться корнем всех его творений. Развитие современного искусства с его кажущимся нигилистическим стремлением к дезинтеграции следует понимать как симптом и символ настроения глобального разрушения и обновления, наложившего свой отпечаток на наш век. Это настроение дает о себе знать во всех сферах – политической, социальной, философской. Мы живем в эпоху, которую греки называли καιρός – подходящим моментом – для «метаморфозы богов», в эпоху пересмотра фундаментальных принципов и символов. Эта особенность нашего времени, которое мы, разумеется, не выбирали, есть выражение меняющегося бессознательного человека внутри нас. Если человечество хочет спастись от грозящего ему самоуничтожения силой им же созданной науки и техники, будущие поколения должны принять во внимание эту решающую трансформацию.

Как в начале христианской эры, так и сегодня мы вновь столкнулись с проблемой общей нравственной отсталости, которая не поспевает за нашим научным, техническим и социальным прогрессом. Слишком много поставлено на карту и слишком много зависит от психологической конституции современного человека. Способен ли он устоять перед искушением использовать свою силу для разжигания мирового пожара? Понимает ли он, по какому пути идет и какие выводы необходимо сделать из нынешней ситуации в мире и из его собственного психического состояния? Знает ли он, что вот-вот утратит спасительный миф о внутреннем человеке, который бережно сохранило для него христианство? Представляет ли, что ждет его в будущем, если эта катастрофа случится? Способен ли он вообще осознать, что это будет катастрофа? И наконец, знает ли индивид, что именно он и есть тот самый противовес, который может склонить чашу весов в ту или иную сторону?

Довольство и счастье, уравновешенность разума и смысл жизни – все это может испытывать только человек, а не Государство, которое, с одной стороны, представляет собой не что иное, как соглашение, заключенное независимыми индивидами, а с другой – постоянно угрожает парализовать и подавить отдельного человека. Психиатр относится к тем, кто больше всего знает об условиях душевного благополучия, от которого так сильно зависит благополучие общества. Социальные и политические обстоятельства времени, безусловно, имеют немалое значение, но считать их единственными решающими факторами в счастье и горе индивида – значит безгранично переоценивать их роль. В этом отношении всем нашим социальным целям свойственен один губительный недостаток: они не учитывают психологию человека и часто поддерживают лишь его иллюзии.

Посему я надеюсь, что психиатру, который всю жизнь посвятил изучению причин и последствий психических расстройств, будет позволено со всей скромностью, приличествующей ему как индивиду, выразить свое мнение по вопросам, порожденным текущей ситуацией в мире. Я не сторонник чрезмерного оптимизма и не питаю любви к высоким идеалам – я лишь озабочен судьбой отдельного человека, той бесконечно малой величины, от которой зависит мир и в которой, если мы правильно понимаем смысл христианства, даже Бог видит свою цель.

Символы и толкование сновидений

1. Значение сновидений

Язык позволяет человеку давать названия вещам и явлениям окружающего мира и с помощью слов передавать смысл того, что он намеревается сообщить. Но иногда мы используем термины или образы, которые не являются сугубо описательными и могут быть поняты лишь при определенных условиях. Возьмем, к примеру, многочисленные аббревиатуры, такие как ООН, ЮНЕСКО, НАТО и т. д., которыми изобилуют наши газеты, или торговые марки, или названия патентованных лекарств. Хотя сами по себе они бессодержательны, они все же несут определенный смысл, если вы знаете, о чем идет речь. Это не символы, это знаки. А символ представляет собой термин, имя или образ, знакомые нам в своем первичном значении, но имеющие также специфические коннотации и применение, в которых есть некий скрытый, неявный или не известный нам смысл. В качестве примера можно привести изображение двойной секиры, которое часто встречается на критских памятниках. Сам объект нам знаком, но мы не знаем его символического значения. Или представим себе индуса, который, вернувшись из Англии, рассказывает друзьям, что англичане поклоняются животным: в их старых церквях и соборах он видел орлов, львов и быков. Как и многие христиане, он не знает, что эти животные – символы евангелистов, восходящие к виде´нию Иезекииля, которое, в свою очередь, содержит явные параллели с египетским Гором и его четырьмя сыновьями. Другие примеры – колесо и крест. Хотя эти предметы известны повсеместно, при определенных обстоятельствах они приобретают символическое значение. То, что они символизируют, до сих пор остается предметом противоречивых спекуляций.

Термин или образ символичны, если подразумевают больше, чем они обозначают или выражают. Иначе говоря, им присущ более широкий «бессознательный» аспект – аспект, которому нельзя дать точное определение или исчерпывающее объяснение. Данная особенность обусловлена тем, что, анализируя символ, разум в конце концов приходит к идеям трансцендентальной природы и вынужден капитулировать. Колесо, например, может привести нас к концепции «божественного» солнца, но тут разум должен признать свою некомпетентность, ибо мы не в состоянии ни определить «божественное» существо, ни доказать его реальность. Мы всего лишь люди, и наши интеллектуальные возможности ограничены. Мы можем называть что-либо «божественным», но это просто имя, faςon de parler[34], основанная на вере, но не на фактах.

Существует бесчисленное множество вещей, выходящих за рамки человеческого понимания. Говоря о них, мы прибегаем к символическим выражениям и образам (особенно богат символами церковный язык). Однако сознательное использование символов является лишь одним из аспектов психологического феномена большой важности: помимо прочего мы продуцируем символы бессознательно и спонтанно в наших сновидениях.

Любой акт апперцепции или познания выполняет свою задачу лишь частично; он всегда неполон. Прежде всего, чувственное восприятие, фундаментальное для всякого опыта, ограничено возможностями наших органов чувств. Их несовершенство может быть в известной степени компенсировано различными приборами и инструментами, но не настолько, чтобы полностью устранить неопределенность. Более того: акт апперцепции переводит наблюдаемый факт в кажущуюся несоизмеримой среду – в психическое событие. Природа последнего непознаваема, ибо познание не может познать само себя – психика не может познать собственную психическую сущность. Таким образом, каждый опыт содержит неопределенное число неизвестных факторов. Вдобавок ко всему в некоторых отношениях объект познания всегда будет непостижим, поскольку непостижима конечная природа самой материи.

Следовательно, каждому сознательному акту или событию присуща бессознательная составляющая точно так же, как каждому акту чувственного восприятия присущ сублиминальный (подпороговый) аспект: например, звук может быть ниже или выше порога слышимости, а свет – ниже или выше порога видимости. Бессознательная часть психического события достигает сознания только косвенно, если достигает его вообще. Событие обнаруживает существование своего бессознательного аспекта лишь в той мере, в какой оно характеризуется неосознаваемой эмоциональностью или жизненной важностью. Бессознательная часть – своего рода запоздалая мысль, которая может быть осознана с течением времени, благодаря интуиции или глубоким размышлениям. Однако событие также может проявить свой бессознательный аспект в сновидении, что происходит достаточно часто. В сновидении бессознательный аспект предстает в форме символического образа, а не как рациональная мысль. Именно анализ сновидений впервые позволил исследовать бессознательный аспект сознательных психических событий и раскрыть их природу.

Человеческому разуму потребовалось много времени, чтобы прийти к более или менее рациональному и научному пониманию функционального значения сновидений. Фрейд первым попытался эмпирически объяснить бессознательный фон сознания. Он исходил из общего предположения о том, что содержание сновидений не случайно и связано с сознательными репрезентациями через закон ассоциации. Данное допущение отнюдь не произвольно; оно основано на связи невротических симптомов с определенным сознательным опытом, давно установленной неврологами (в том числе Пьером Жане). Эти симптомы представляются отщепленными участками сознательного разума, которые в другое время и при других условиях могли быть сознательными. Нечто подобное мы наблюдаем в случае истерической анестезии, которая то возникает, то исчезает. Более пятидесяти лет назад Брейер и Фрейд пришли к выводу, что невротические симптомы значимы и имеют смысл постольку, поскольку выражают некую мысль. Другими словами, они функционируют точно так же, как и сновидения: они несут символическое значение. Например, у одного пациента, столкнувшегося с невыносимой ситуацией, возникают спазмы при глотании: он в буквальном смысле не может «проглотить», то есть принять, случившееся. В сходных обстоятельствах у другого пациента развивается астма: атмосфера дома душит его. Третий страдает особой формой паралича ног: он больше не может «идти вперед», то есть продолжать жить прежним образом. Четвертого мучают приступы рвоты во время еды: он не может «переварить» некий неприятный факт. И так далее. С равным успехом все они могли видеть соответствующего рода сны.

Хотя сновидения отличаются большим разнообразием и часто содержат живописные и красочные фантазии, все они могут быть сведены к одной и той же основной мысли, если применить предложенный Фрейдом метод «свободных ассоциаций». Этот метод состоит в том, чтобы поощрить пациента рассказывать о своих сновидениях. К сожалению, именно этим чаще всего пренебрегает врач-непсихолог. Вечно испытывая нехватку времени, он не может позволить пациенту рассуждать о своих фантазиях без конца. Он не знает, что таким образом больной способен раскрыть бессознательный фон своего недуга. Всякий, кто говорит достаточно долго, неизбежно выдаст себя как тем, что он говорит, так и тем, о чем он намеренно умалчивает. Как бы он ни старался увести доктора и себя от реальных фактов, через некоторое время становится очевидно, чего именно он пытается избежать. В кажущемся бессвязным и иррациональным монологе пациент бессознательно очерчивает определенную область, к которой постоянно возвращается в упрямых попытках ее скрыть. В своей речи он даже использует изрядную долю символизма, позволяющего замаскировать подлинную проблему, но вместе с тем ясно указывающего на ее суть.

Таким образом, если врач проявит достаточное терпение, он услышит множество символических подробностей, на первый взгляд призванных воспрепятствовать осознанию некой тайны. Впрочем, врач так часто сталкивается с изнанкой жизни, что редко ошибается, толкуя исходящие от пациента намеки как признаки неспокойной совести. То, что он в конце концов обнаруживает, к несчастью, подтверждает его предположения. До сих пор никто не может что-либо возразить против фрейдовской теории вытеснения и исполнения желаний как очевидных причин символизма сновидений.

Следующий пример, однако, может вселить в нас определенный скепсис. Один мой друг и коллега, путешествовавший по России, коротал время в поезде, пытаясь разгадать смысл увиденных им железнодорожных объявлений, написанных на кириллице. Сидя в своем купе, он фантазировал о том, что могут значить эти странные буквы и что они ему напоминают, как вдруг обнаружил, что «свободные ассоциации» пробудили самые разные воспоминания. Среди них, к его великому неудовольствию, оказались и неприятные спутники прежних бессонных ночей, его «комплексы» – вытесненные и тщательно избегаемые темы, на которые доктор с радостью указал бы как на наиболее вероятные причины невроза или наиболее правдоподобный смысл сновидения.

Однако это был не сон; это были всего лишь «свободные ассоциации» на непонятные буквы. Это означает, что достичь центра напрямую можно из любой точки окружности. Свободные ассоциации ведут к ключевым тайным мыслям, независимо от того, с чего вы начинаете: с симптомов, сновидений, фантазий, букв на кириллице или с произведений современного искусства. Как бы там ни было, данный факт ничего не доказывает относительно сновидений и их реального значения. Он только свидетельствует о существовании ассоциативного материала, доступного для анализа. Зачастую сновидения обладают очень четкой, значимой структурой, указывающей на лежащую в основе мысль или намерение, хотя последнее, как правило, сразу распознать невозможно.

Опыт моего друга открыл мне глаза. Не отказываясь полностью от идеи «ассоциаций», я тем не менее предпочел сосредоточиться на самом сновидении, то есть на его фактической форме и посыле. Например, одному моему пациенту приснилась пьяная, растрепанная, вульгарная женщина, которую во сне он называл «женой» (хотя на самом деле его жена была совсем другой). Содержание подобного сновидения настолько шокирует и противоречит действительности, что представляется неприемлемым и немедленно отвергается как бессмыслица. Если позволить пациенту углубиться в поток свободных ассоциаций, то он, скорее всего, постарается уйти как можно дальше от столь неприятной для него мысли и в конечном итоге придет к одному из своих устоявшихся комплексов. Однако в таком случае мы ничего не узнаем о значении данного конкретного сна. Что пытается передать бессознательное с помощью образов, столь вопиюще не соответствующих реальному положению вещей?

Неопытный и плохо разбирающийся в сновидениях человек может подумать – и имеет на то полное право, – что сновидения суть просто случайные и хаотические нагромождения образов, лишенные всякого значения. Однако допустив, что они совершенно нормальны и возникают регулярно, а на самом деле так оно и есть, он будет вынужден признать, что они либо каузальны, то есть обусловлены некой рациональной причиной, либо служат определенной цели, либо и то и другое одновременно. Иными словами, они несут в себе некий смысл.

Безусловно, описанное выше сновидение стремится выразить идею опустившейся женщины, которая тесно связана со сновидцем. Эта идея проецируется на его жену, но такой ее образ недостоверен. С чем же тогда ее следует соотнести?

Более острые умы уже в Средние века знали, что каждый мужчина «несет в своем теле Еву, жену свою». Именно этот женский элемент в каждом мужчине (обусловленный меньшим числом женских генов в его биологической структуре) я назвал анимой. «Она» состоит, по существу, в некой связи с окружением, и особенно с женщинами, которая тщательно скрывается как от других, так и от себя самого. Видимая личность мужчины может казаться вполне нормальной, в то время как его анима пребывает в удручающем состоянии. Так произошло и с нашим сновидцем. Относительно его анимы сон фактически говорит ему: «Ты ведешь себя как падшая женщина». Как и следовало ожидать, это сильно его задело. Впрочем, подобные сновидения не следует понимать как свидетельство нравственной природы бессознательного. Это всего лишь попытка уравновесить однобокость сознательного разума, верящего в миф о том, что пациент – джентльмен до мозга костей.

Подобный опыт научил меня не доверять свободным ассоциациям, уводящим слишком далеко от манифестного значения сновидения. Вместо этого я счел необходимым сосредоточиться на фактическом содержании, считая его посланием бессознательного, и предпочитаю изучать сон со всех сторон – так человек вертит в руках неизвестный предмет, пока не изучит все его детали.

Но зачем вообще анализировать сновидения – эти хрупкие, неуловимые, ненадежные, смутные и неопределенные фантазмы? Достойны ли они нашего внимания? Наш рационализм, безусловно, ответил бы на этот вопрос отрицательно. Что же касается истории интерпретации сновидений, то это воистину больная тема; до Фрейда сны толковали самым обескураживающим, самым «ненаучным» образом, если не сказать больше. И все же сновидения – это самый распространенный и общедоступный источник материала для исследования человеческой способности к символизации, если не считать содержаний психозов, неврозов, мифов и произведений искусства. Все эти явления, однако, характеризуются большей сложностью, и понять их гораздо труднее: никто не отважится интерпретировать индивидуальную природу таких бессознательных продуктов без помощи автора. Посему сновидения были и остаются главным источником всех наших знаний о символизме.

Изобрести символы невозможно; где бы они ни появлялись, они не есть плод сознательного намерения и умышленного отбора, ибо в противном случае они были бы не чем иным, как знаками и аббревиатурами сознательных мыслей. Символы приходят к нам самопроизвольно, как это случается в сновидениях. Они не всегда понятны сразу и требуют тщательного анализа посредством ассоциаций, но, как я уже говорил, не «свободных ассоциаций», которые, как мы знаем, в конечном счете всегда приводят к эмоциональным мыслям или комплексам, бессознательно пленяющим наш разум. Чтобы добраться до них, сновидения не нужны. Хотя на ранних этапах развития медицинской психологии считалось, что сновидения анализируются с целью обнаружения комплексов, я показал, что для этого достаточно провести ассоциативный тест, который даст все необходимые подсказки. Впрочем, можно обойтись и без теста: позвольте людям говорить относительно долго – и вы получите тот же результат.

Не может быть никаких сомнений в том, что сновидения часто проистекают из эмоционального расстройства, в которое вовлечены привычные комплексы. Привычные комплексы суть нежные участки психики, наиболее быстро реагирующие на проблематичную внешнюю ситуацию. Однако у меня возникло подозрение, что сны могут иметь и другую, более интересную функцию. Тот факт, что рано или поздно они приводят обратно к комплексам, не относится к числу их специфических преимуществ. Если мы хотим узнать, что означает сновидение и какую конкретную функцию оно выполняет, мы должны проигнорировать его неизбежный результат – комплекс и отказаться от «свободных» ассоциаций. Следуя за «свободными» ассоциациями, мы отдаляемся от индивидуальных образов сновидения и теряем их из виду. Нам же, напротив, следует держаться как можно ближе к сновидению и его индивидуальной форме. Сновидение ограничивает себя само. Оно само есть критерий того, что к нему относится, а что уводит в сторону. Любой материал, который не входит в сферу сновидения или выходит за рамки, установленные его индивидуальной формой, вводит в заблуждение и продуцирует только комплексы. Мы не знаем, принадлежат они сновидению или нет, ибо они могут возникать множеством других способов. Существует, например, почти бесконечное разнообразие образов, которые могут «символизировать» или, точнее, аллегоризировать половой акт. Сновидению, однако, присуще его собственное специфическое выражение, тогда как соответствующие ассоциации неизбежно приведут к идее полового акта. Все это не ново; реальная задача состоит в том, чтобы понять, почему сновидение выбрало данный конкретный способ выражения.

Для толкования следует использовать только тот материал, который совершенно ясно и очевидно принадлежит к сновидению, о чем свидетельствуют содержащиеся в нем образы. Если «свободные ассоциации» увлекают нас прочь от темы сновидения по зигзагообразной траектории, мой метод, как я всегда говорил, больше похож на движение по окружности. В центре этой окружности находятся сновидческие образы. Необходимо сосредоточиться на конкретных темах, на самом сновидении и игнорировать частые попытки сновидца отвлечься. Эта вездесущая «невротическая» диссоциативная тенденция имеет множество аспектов, но в основе своей, по-видимому, состоит в базовом сопротивлении сознательного разума всему бессознательному и неизвестному. Как мы знаем, это сопротивление – зачастую достаточно яростное – типично для психологии примитивных обществ, которым, как правило, свойственен консерватизм и ярко выраженные мизонеистические наклонности. Все новое и неизвестное вызывает смутный и даже суеверный страх. На нежелательные или неприятные события первобытный человек реагирует как дикое животное. Впрочем, представители нашей высокодифференцированной цивилизации ведут себя точно так же. Всякая новая идея, не соответствующая общим ожиданиям, наталкивается на самые серьезные препятствия психологического характера. Ей не доверяют, ее боятся, с ней борются, ее всячески презирают. Многие новаторы пали жертвой примитивного мизонеизма своих современников. Когда речь заходит о психологии, одной из самых молодых наук, вы можете увидеть мизонеизм в действии и, анализируя сновидения, понаблюдать за собственной реакцией на неприятные мысли. Прежде всего, именно страх перед неожиданным и неизвестным заставляет людей охотно обращаться к «свободным» ассоциациям как к средству убежать от действительности. Не знаю, сколько раз в своей профессиональной деятельности мне приходилось повторять слова: «А теперь вернемся к сновидению. Что говорит ваш сон?»

Если мы хотим понять сновидение, к нему необходимо отнестись со всей серьезностью, а также допустить, что оно означает именно то, что говорит, ибо у нас нет никаких оснований полагать, что это не так. Однако очевидная бессмысленность сновидений настолько сбивает с толку, что и сновидец, и толкователь зачастую склоняются к самому простому объяснению: «Это же только сон!» Всякий раз, когда сон упрямо не поддается толкованию, возникает соблазн отмахнуться от него как от нелепицы.

Изучая первобытное племя в Восточной Африке, я с удивлением обнаружил, что его представители вообще отрицают существование сновидений. В ходе терпеливых и осторожных расспросов я выяснил, что они, как и все, видят сны, но не придают им значения. «Сны обычных людей ничего не значат», – сказали мне. Сны, которые видели вождь или знахарь, могли что-то означать, но только в том случае, если касались благополучия племени. Такие сны высоко ценились. Единственной проблемой было то, что и вождь, и знахарь отрицали, что видели сны «с тех пор, как пришли англичане». Функции «большого сновидения» взял на себя комиссар округа.

Этот пример показывает, что даже в примитивном обществе отношение к сновидениям двойственное. Аналогично обстоят дела и в нашем обществе: большинство людей не придает снам никакого значения, тогда как меньшинство считает их крайне важными. Церковь, например, давно знает о somnia a Deo missa (сновидениях, ниспосланных Богом). В наше время мы наблюдаем стремительное развитие научной дисциплины, призванной исследовать обширную область бессознательных процессов. Однако обыватель мало интересуется снами или вообще не задумывается о них; образованные люди, и те разделяют общее невежество и недооценивают все, что даже отдаленно связано с «бессознательным».

Многие ученые и философы отрицают само существование бессознательной психики. В поддержку своей позиции они приводят следующий наивный аргумент: если бы существовала бессознательная психика, то внутри индивида было бы два субъекта вместо одного. Именно так оно и есть, несмотря на предполагаемое единство личности. Беда нашего времени состоит в том, что у столь многих людей правая рука не ведает, что творит левая. В таком затруднительном положении оказываются не только невротики. Это явление возникло не вчера, и христианская мораль тут ни при чем; напротив, это симптом общей бессознательности – наследия всего человеческого рода.

Развитие сознания – медленный и трудоемкий процесс. Прошли века, прежде чем человек достиг цивилизованного состояния (которое мы несколько произвольно датируем изобретением письменности, то есть четвертым тысячелетием до нашей эры). Хотя с тех пор мы добились существенного прогресса, эволюция сознания все еще далека от завершения. Значительные области человеческого разума до сих пор покрыты мраком. То, что мы называем «психикой», никоим образом не тождественно сознанию и его содержимому. Те, кто не верит в существование бессознательного, не понимают, что тем самым признают наше нынешнее знание о психике полным и отрицают саму возможность дальнейших открытий. С равным успехом можно заявить, что современный человек познал природу до конца. Наша психика – часть природы, и ее тайна столь же безгранична. Мы не можем дать исчерпывающее определение «природе» или «психике»; мы можем лишь описать, какими они представляются нам в настоящее время. Следовательно, ни один человек в здравом уме не вправе утверждать, что бессознательного не существует, тем более что на сегодняшний день медицинской наукой накоплены многочисленные и весьма убедительные доказательства обратного. Разумеется, подобное сопротивление вызывает не научная ответственность или честность, а вековой мизонеизм, страх перед всем новым и неизвестным.

Данное специфическое сопротивление неизвестной части психики обусловлено историческими причинами. Сознание – недавнее приобретение человечества и как таковое все еще пребывает в «экспериментальном состоянии». Оно хрупко, подвержено разного рода специфическим опасностям и легкоранимо. На самом деле одно из самых распространенных психических расстройств у первобытных людей состоит в «потере души», что, как следует из самого названия, означает заметную диссоциацию сознания. На примитивном уровне психика (или душа) отнюдь не считается единой. Многие первобытные люди верят, что человек, помимо собственной души, наделен еще и второй, внешней, или «лесной», душой, воплощенной в диком животном или дереве, с которым его связывает своего рода психическое тождество. Именно это Леви-Брюль называл participation mystique[35]. В случае с животным оно считается своего рода братом. Предполагается, что человек, чей брат крокодил, может спокойно плавать в кишащей крокодилами реке. Душа-дерево оказывает на человека влияние, подобное влиянию родителей. Ущерб, нанесенный внешней душе, истолковывается как нанесенный самому человеку. Представители других племен полагают, что у человека есть несколько душ. Таким образом, первобытный человек явственно ощущает, что состоит из нескольких частей. Это означает, что его психика далека от безопасной целостности; напротив, она может легко распасться под натиском неконтролируемых эмоций.

То, что мы наблюдаем в сфере примитивного разума, никоим образом не исчезло в нашей развитой цивилизации. Как я уже отмечал, наша правая рука часто не ведает, что творит левая. В состоянии сильного аффекта человек склонен забывать, кто он, причем до такой степени, что окружающие недоуменно восклицают: «Что за дьявол в тебя вселился?» Нами управляют наши настроения, мы нередко теряем благоразумие и не можем вспомнить важные факты. Мы утверждаем, что умеем контролировать себя, но самоконтроль – редкая добродетель. Наши друзья и родственники могут рассказать о нас такое, о чем мы сами не имеем ни малейшего представления. Мы почти никогда не критикуем себя, зато охотно критикуем других, завороженные соринкой в глазу нашего ближнего.

Все эти общеизвестные факты свидетельствуют о том, что даже в нашей цивилизации человеческое сознание еще не достигло надлежащей степени целостности. Оно по-прежнему подвержено фрагментации и уязвимо. В некотором смысле это к счастью, ибо способность психики к диссоциации – большое преимущество: она позволяет сосредоточиться на одном предмете, отбросив все прочее, что могло потребовать внимания. Тем не менее существует огромная разница между намеренным отщеплением сознания, временно подавляющим некую часть психики, и самопроизвольным расщеплением психики, происходящим без вашего ведома и согласия, или даже против вашей воли. Первое – цивилизованное достижение, второе – примитивное и архаичное состояние или патологическое событие и причина невроза. Это «потеря души», симптом умственной примитивности, до сих пор свойственной человеку.

От примитивного мышления до сознания, прочно связанного воедино, долгий путь. Даже в наши дни единство сознания весьма ненадежно: нарушить его целостность под силу даже незначительному аффекту. С другой стороны, безупречный контроль над эмоциями, каким бы желательным он ни был с одной точки зрения, сомнительное достижение, ибо он способен лишить человеческие взаимодействия всякого разнообразия, цвета, теплоты и очарования.

2. Функции бессознательного

В рамках нового метода сновидение рассматривается как спонтанный продукт психики, относительно которого нельзя сделать никаких предварительных предположений, кроме того, что оно имеет некий смысл. Это не более чем предположение всякой науки, а именно, что ее объект достоин исследования. Каким бы невысоким ни было мнение человека о бессознательном, бессознательное заслуживает изучения, по меньшей мере, как вошь, которая, при всем нашем презрении к ней, вызывает искренний интерес энтомолога. Что касается предполагаемой смелости гипотезы о существовании бессознательной психики, то я должен подчеркнуть, что более скромную формулировку трудно себе вообразить. Она настолько проста, что граничит с тавтологией: содержание сознания исчезает и не может быть воспроизведено. Самое большее, что мы можем сказать, это что мысль стала бессознательной или была отрезана от сознания, вследствие чего ее нельзя даже вспомнить. Или же может случиться так, что у нас возникает смутное ощущение или предчувствие чего-то, что вот-вот прорвется в сознание: «идея витает в воздухе», «тут что-то не так» и т. д. В таких обстоятельствах, гипотезу о латентных (скрытых), или бессознательных, содержаниях едва ли можно считать чересчур смелой.

Когда нечто исчезает из сознания, оно не растворяется в воздухе и не перестает существовать, как не перестает существовать исчезающий за поворотом автомобиль. Оно просто оказывается вне поля видимости; однажды мы можем снова увидеть эту машину и снова натолкнуться на мысль, забытую ранее. То же самое мы наблюдаем в сфере ощущений, о чем свидетельствует следующий эксперимент. Если вы прислушаетесь к какому-нибудь долгому, едва слышному звуку, то заметите, что через равные промежутки времени он то пропадает, то появляется вновь. Эти колебания обусловлены периодическим усилением и ослаблением внимания. Звук не перестает существовать; его интенсивность всегда одинакова. Кажущееся исчезновение объясняется всего-навсего флуктуациями внимания.

Таким образом, бессознательное состоит прежде всего из множества временно затемненных содержаний, которые, как показывает опыт, продолжают оказывать влияние на сознательные процессы. Представим себе человека, который пересекает комнату, чтобы что-то взять. Внезапно он останавливается в недоумении: он забыл, зачем встал из-за стола и что ему понадобилось. Он рассеянно перебирает предметы, совершенно не понимая, что ищет. Наконец он находит то, что нужно, и память возвращается к нему. Он ведет себя подобно лунатику, забывшему о своей первоначальной цели, но бессознательно движимому ею. Если вы понаблюдаете за невротиком, то неизбежно придете к выводу, что он совершает явно сознательные и целенаправленные действия. Однако если спросить его, окажется, что он либо не осознавал их, либо имел в виду нечто совершенно иное. Он слушает, но не слышит; смотрит, но не видит; знает, но не осознает. Тысячи таких наблюдений убедили специалистов в том, что бессознательные содержания проявляют себя так, как если бы они были сознательными, и что никогда нельзя сказать наверняка, сознательны мысли, слова и действия или нет. То, что очевидно для вас, может не существовать для других; тем не менее они ведут себя так, словно осознают это так же, как вы.

Подобное поведение привело к тому, что многие врачи считают истерических пациентов отъявленными лжецами. Такие люди действительно говорят неправду чаще, чем большинство из нас, однако это обусловлено не чем иным, как неопределенностью их психического состояния. Их сознание подвержено непредсказуемым затемнениям точно так же, как кожа – локальным изменениям болевой чувствительности. Если минуту назад такой пациент ощутил укол иглой, это вовсе не означает, что он ощутит его сейчас. Если его внимание сосредоточено на определенной точке, вся остальная поверхность его тела может утратить чувствительность. Как только внимание ослабевает, чувственное восприятие восстанавливается. Более того, в состоянии гипноза такие пациенты осознают не только все манипуляции врача в зоне анестезии, но и все, что происходило во время затемнения сознания. Они помнят каждую деталь так же ясно, как если бы во время эксперимента находились в сознании. Я вспоминаю случай с женщиной, которая поступила в клинику в состоянии полного ступора. На следующий день, когда она пришла в себя, она знала, кто она, но не помнила, какой сегодня день, где она, как и почему здесь очутилась. Я ввел ее в гипнотическое состояние, и она подробно рассказала мне, почему заболела, как попала в клинику и кто ее принимал. Поскольку в вестибюле висели часы, хотя и не на самом видном месте, она также помнила время своего поступления – минута в минуту. Все выглядело так, будто она находилась в совершенно нормальном состоянии.

Надо признать, что бо`льшая часть нашей доказательной базы исходит из клинических наблюдений. Вот почему многие критики полагают, что бессознательное и его проявления принадлежат к сфере психопатологии как невротические или психотические симптомы и в нормальном психическом состоянии не возникают. Однако, как было отмечено уже давно, невротические явления никоим образом не являются исключительно продуктами болезни. Фактически они представляют собой нормальные явления, но патологически преувеличенные, а потому и более выраженные, чем их нормальные аналоги. На самом деле у нормальных людей можно наблюдать все истерические симптомы, но они столь незначительны, что обычно остаются незамеченными. В этом отношении повседневная жизнь – кладезь доказательного материала.

Сознательные содержания способны не только исчезать в бессознательном, но и возникать из него. Помимо простых воспоминаний, могут появляться совершенно новые мысли и творческие идеи, которые никогда раньше не были сознательными. Они вырастают из темных глубин разума, подобно лотосу, и составляют важную часть сублиминальной (подпороговой) психики. Данный аспект бессознательного особенно важен при анализе сновидений. Не следует забывать, что материал сновидения не обязательно состоит только из воспоминаний; кроме них, он может содержать новые, пока не осознанные мысли.

Забывание – нормальный процесс, при котором определенные сознательные содержания теряют свою специфическую энергию из-за переключения внимания. Когда фокус нашего внимания смещается, прежние содержания погружаются в тень. Так луч прожектора высвечивает одну область, оставляя другую в темноте. Это неизбежно, ибо одновременно мы можем удерживать в сознании всего несколько образов, но, как я уже упоминал, даже их четкость подвержена колебаниям. Следовательно, «забывание» можно определить как временно сублиминальные содержания, остающиеся вне поля зрения против нашей воли. Однако забытые содержания не перестают существовать. Хотя они не могут быть воспроизведены, они сохраняются под порогом сознания, откуда могут самопроизвольно всплыть в любое время, часто спустя годы забвения. Кроме того, их можно вернуть в сознание с помощью гипноза.

Помимо нормального забывания, Фрейд описал процесс забывания неприятных воспоминаний, которые человек стремится забыть. Как заметил Ницше, когда гордость остается непреклонной, память уступает. Таким образом, среди утраченных воспоминаний мы встречаем немало таких, которые обязаны своим сублиминальным состоянием (и невозможностью быть воспроизведенными по желанию) собственной неприятной и невыносимой природе. Это так называемые вытесненные содержания.

В качестве параллели к нормальному забыванию следует упомянуть сублиминальное чувственное восприятие, ибо оно играет немаловажную роль в нашей повседневной жизни. Мы видим, слышим, ощущаем запах и вкус многих вещей, не замечая этого либо потому, что наше внимание поглощено чем-то другим, либо потому, что раздражитель слишком слаб, чтобы произвести сознательное впечатление. Однако эта информация существует и может влиять на сознание. Особенно показателен в этом плане случай, произошедший с одним профессором, прогуливавшимся как-то раз за городом со своим учеником. Поглощенный беседой, профессор вдруг заметил, что в его мысли неожиданно вторгся поток воспоминаний из раннего детства. Он не мог этого объяснить, ибо не мог обнаружить никакой ассоциативной связи с предметом разговора. Профессор остановился и обернулся: вдалеке виднелась ферма, мимо которой они недавно проходили. «Вернемся на ферму, – предложил он своему ученику. – Воспоминания нахлынули на меня там». Оказавшись на ферме, он почувствовал запах гусей и догадался, что именно этот запах вызвал поток воспоминаний: в детстве он жил на ферме, где держали гусей, и их характерный запах навсегда врезался ему в память. Проходя мимо фермы, он ощутил этот запах сублиминально, и это неосознанное восприятие пробудило давно забытые воспоминания.

Данный пример иллюстрирует, как подпороговое восприятие высвободило воспоминания раннего детства, энергетическое напряжение которых оказалось достаточно сильным, чтобы прервать беседу. Восприятие было сублиминальным, поскольку внимание в тот момент было занято другим, а сам стимул был слишком слабым, чтобы привлечь внимание и достичь сознания напрямую. Подобное часто происходит в повседневной жизни, но обычно остается незамеченным.

Относительно редкий, но не менее удивительный феномен, относящийся к той же категории, представляет собой криптомнезия, или «скрытое припоминание». Явление криптомнезии состоит в том, что внезапно, главным образом в потоке творческого письма, возникает слово, предложение, образ, метафора или даже целая история, которые могут носить странный или иным образом примечательный характер. Если вы спросите автора, откуда взялся данный фрагмент, он ответит, что не знает. Сам он не видит в нем ничего особенного. В качестве примера я процитирую отрывок из философского романа Ницше «Так говорил Заратустра». Описывая «сошествие в ад» Заратустры, автор упоминает подробности, которые почти слово в слово совпадают с записью в одном корабельном журнале за 1686 год.

Когда я прочел описание в «Заратустре», я был поражен особым стилем изложения, столь сильно отличавшимся от свойственного Ницше, странными образами корабля, бросившего якорь у мифологического острова, капитана, матросов, отправившихся поохотиться на кроликов, и нисхождения в ад человека, который оказался им знаком. Параллели с Кернером не могли быть простым совпадением. Собрание Кернера датируется примерно 1835 годом и, вероятно, представляет собой единственный дошедший до нас источник морских историй. Я был уверен, что Ницше почерпнул вдохновение оттуда. Он пересказывает эту историю с несколькими существенными отклонениями, как будто придумал ее сам. Поскольку все это происходило в 1902 году, я написал письмо Элизабет Ферстер-Ницше, сестре автора, которая в то время была еще жива, и она подтвердила, что вместе с братом действительно читала Кернера (в то время Ницше было одиннадцать лет), хотя эту конкретную историю не помнит. Я сам вспомнил о ней только потому, что четырьмя годами ранее наткнулся на собрание Кернера в одной частной библиотеке. Надеясь отыскать в трудах врачей того времени зачатки медицинской психологии, я прочел все тома Blätter aus Prevorst. Естественно, со временем я наверняка забыл бы этот рассказ, ибо он меня совершенно не интересовал. Но читая Ницше, я вдруг испытал сильнейшее чувство déjà vu, и в мое сознание постепенно просочился образ книги Кернера.

Бенуа, которого обвинили в плагиате, поскольку его роман «Атлантида» оказался удивительно похож на роман Райдера Хаггарда «Она», настаивал, что никогда не видел книгу Райдера Хаггарда и даже понятия не имел о ее существовании. Этот случай также мог быть проявлением криптомнезии, если бы не был своего рода représentation collective[36], как Леви-Брюль назвал некоторые общие идеи, характерные для первобытных обществ.

То, что я сказал о бессознательном, даст читателю ясное представление о сублиминальном материале, на котором основано спонтанное порождение символов сновидений. Очевидно, что этот материал обязан своей бессознательностью главным образом тому факту, что определенные сознательные содержания неизбежно должны утратить свою энергию, то есть уделяемое им внимание, или свой специфический эмоциональный тон, дабы освободить место для новых содержаний. Если бы они сохранили свою энергию, то остались бы выше порога, и избавиться от них было бы невозможно. В этом отношении сознание напоминает своего рода прожектор, высвечивающий (посредством внимания или интереса) новые ощущения, а также следы прежних чувственных впечатлений, пребывающих в спящем состоянии. Как сознательный акт данный процесс можно полагать преднамеренным и добровольным. Впрочем, не менее часто сознание вынуждено включать свой свет под действием интенсивного внешнего или внутреннего стимула.

Это важное наблюдение, ибо многие люди переоценивают роль силы воли и полагают, будто все, что происходит в их разуме, происходит исключительно по их желанию. Необходимо научиться различать намеренные и ненамеренные содержания. Первые проистекают из эго-личности, тогда как вторые возникают из источника, который не тождественен эго, то есть из сублиминальной части эго, из его «другой стороны», которая в некотором смысле представляет собой второго субъекта. Существование этого другого субъекта ни в коем случае не является патологическим симптомом; это совершенно нормальное явление, которое можно наблюдать в любое время и в любом месте.

Однажды мы с моим коллегой обсуждали поступок другого доктора, который я охарактеризовал как «совершенно идиотский». Этот доктор был другом моего коллеги и, кроме того, приверженцем несколько фанатичной идеи, которой придерживался и мой коллега. Они были убежденными трезвенниками. В ответ на мое критическое высказывание он воскликнул: «Конечно, он осел! – Тут он осекся. – Очень умный человек, я хотел сказать». Я мягко заметил, что «осел» был первым, на что мой коллега рассерженно заявил, что никогда бы не назвал так своего друга, к тому же в присутствии «неверного». Этот человек был уважаемым ученым, но его правая рука не ведала, что творила левая. Такие люди не готовы к психологии и, как правило, не жалуют ее. Но именно так обычно относятся к голосу другой стороны: «Я не это имел в виду, я никогда этого не говорил». В конце концов, как заметил Ницше, память уступает.

3. Язык сновидений

Все содержания сознания были или могут стать сублиминальными, образуя таким образом ту часть психической сферы, которую мы называем бессознательным. Все побуждения, импульсы, намерения, аффекты, все ощущения и интуитивные представления, все рациональные и иррациональные мысли, выводы, индуктивные и дедуктивные умозаключения, предположения и т. д., а также чувства всех категорий имеют сублиминальные эквиваленты, которые могут частично, временно или постоянно пребывать в бессознательном состоянии. Например, человек может употребить слово или понятие, которые в другом контексте имеют совершенно иное значение, в тот момент им не осознаваемое, что нередко приводит к нелепой, если не катастрофической ситуации. Даже тщательно определенное философское или математическое понятие, которое, как нам кажется, не содержит в себе ничего, кроме того, что мы в него вложили, тем не менее несет в себе гораздо больше, чем предполагалось изначально. Это по меньшей мере психическое явление, природа которого фактически непознаваема. Даже числа, которыми мы пользуемся при счете, суть не просто числа. Они одновременно являют собой мифологические сущности (пифагорейцы даже считали их божественными), хотя, пользуясь ими в повседневной жизни, мы, разумеется, этого не осознаем.

Мы также не осознаем, что содержание таких общих терминов, как «государство», «деньги», «здоровье», «общество» и т. д., обычно шире их первоначального значения. Они считаются общими только потому, что мы предполагаем их таковыми, однако на практике им присущи всевозможные оттенки значения. Я имею в виду не преднамеренное искажение таких понятий коммунистами, а тот факт, что даже в своем буквальном значении они несут разный смысл для разных людей. Причина подобных вариаций состоит в том, что общее понятие воспринимается в индивидуальном контексте, а потому каждым человеком понимается и используется по-своему. До тех пор, пока понятия тождественны простым словам, вариации несущественны и не играют никакой практической роли. Однако когда требуется дать точное определение или тщательное объяснение, мы можем обнаружить поразительные различия не только в сугубо интеллектуальном понимании термина, но и в его эмоциональной окраске и употреблении. Как правило, такие вариации сублиминальны и, следовательно, никогда не осознаются.

Хотя от этих различий можно отмахнуться как от слишком тонких или надуманных, сам факт их существования свидетельствует о том, что даже самые тривиальные содержания сознания окутаны полумраком неопределенности. Это дает нам основание полагать, что каждое из них несет определенный сублиминальный заряд. Хотя данный аспект играет незначительную роль в повседневной жизни, его следует иметь в виду при анализе сновидений. Я вспоминаю свой собственный сон, который немало меня озадачил. Мне снилось, что какой-то человек пытается подойти ко мне сзади и запрыгнуть мне на спину. Я ничего не знал о нем, кроме того, что однажды он переиначил одно из моих высказываний, превратив его в жалкую пародию на первоначальный смысл. Подобные вещи часто случались со мной в моей профессиональной жизни, но я никогда не задумывался о том, какие чувства это у меня вызывает. Поскольку поддержание сознательного контроля над эмоциями имеет важное практическое значение, сновидение напомнило мне об этом инциденте, представив его в форме коллоквиализма. Эта фраза, достаточно распространенная в быту, звучит так: «Du kannst mir auf den Buckel steigen» (букв. «Можешь залезть мне на спину»), что означает: «Мне все равно, что ты говоришь».

Можно сказать, что данный сновидческий образ был символическим, ибо он выражал ситуацию не прямо, а косвенно, через конкретизированную разговорную метафору, поначалу мне недоступную. Поскольку у меня нет никаких оснований полагать, будто бессознательное стремится скрыть что-либо, я не должен проецировать подобное намерение на его активность. Сновидениям свойственно предпочитать яркое и живописное выражение бесцветным и сугубо рациональным утверждениям. Это, безусловно, не преднамеренное сокрытие; все дело в нашей неспособности понять их эмоционально заряженный, образный язык.

Поскольку ежедневное приспособление к реальности требует от нас точности формулировок, мы научились отбрасывать мишуру фантазий и, таким образом, утратили качество, столь характерное для первобытного разума. Примитивное мышление видит объект в ореоле ассоциаций, которые у цивилизованного человека стали более или менее бессознательными. В результате животные, растения и неодушевленные предметы могут приобретать свойства, которые белому человеку кажутся в высшей степени неожиданными. Увидев ночное животное днем, первобытный человек не сомневается, что на самом деле это знахарь, временно изменивший свой облик, или это животное-лекарь, или животное-предок, или чья-то лесная душа. У дерева есть душа и голос, а его судьба неразрывно связана с судьбой человека. Некоторые южноамериканские индейцы уверяют, что они красные арары (попугаи), хотя прекрасно знают, что у них нет перьев и они не похожи на птиц. В первобытном мире вещи не имеют таких четких границ, как в нашем. То, что мы называем психической идентичностью или participation mystique, исчезло из нашего мира вещей. Однако именно этот ореол, или «периферия сознания», как его называет Уильям Джеймс, придает красочность и фантастичность миру первобытного человека. Мы утратили этот ореол до такой степени, что, столкнувшись с ним, уже не в состоянии его распознать. Он кажется нам невразумительным, непостижимым. У нас такие вещи остаются ниже порога; когда же они появляются вновь, мы убеждены, что с нами что-то не так.

Ко мне не раз обращались образованные и во всех других отношениях умные люди с жалобами на странные сны, непроизвольные фантазии или даже видения, которые шокировали и пугали их. Они полагали, что никто в здравом уме не может испытывать ничего подобного и что человек, которого посещают видения, явно не в своем уме. Один мой знакомый богослов однажды заявил, что, по его глубочайшему убеждению, виде´ния Иезекииля были симптомами болезни, а «голоса», которые слышали Моисей и другие пророки, – галлюцинациями. Естественно, когда нечто подобное случилось с ним самим, его охватила паника. Мы настолько привыкли к рациональной наружности нашего мира, что уже не можем представить себе ничего, что выходило бы за рамки здравого смысла. Когда наш разум делает что-то совершенно неожиданное (а это случается время от времени), мы приходим в ужас и сразу же думаем о патологическом расстройстве, тогда как первобытный человек думал бы о фетишах, духах или богах, но ни на мгновение не усомнился бы в собственном здравомыслии. Положение современного человека во многом напоминает положение одного старого врача, который сам страдал психозом. Когда я спросил его, как он себя чувствует, он ответил, что всю ночь дезинфицировал небо хлоридом ртути, но не нашел никаких следов Бога. Вместо Бога современный человек находит невроз или что похуже, а страх перед Богом превращается в фобию или патологическую тревожность. Эмоция осталась той же самой, только ее объект сменил название и природу.

Я припоминаю одного преподавателя философии, который консультировался у меня по поводу канцерофобии. Он был убежден, что у него злокачественная опухоль, хотя на десятках рентгеновских снимков не было обнаружено ничего подобного. «О, я знаю, что на снимках ничего нет, – говорил он, – но ведь могло быть». Подобное признание, конечно, гораздо унизительнее для развитого интеллекта, нежели вера первобытного человека в то, что его преследует призрак. Если злонамеренные духи вполне допустимая гипотеза в примитивном обществе, то для цивилизованного человека необходимость признать, что он стал жертвой игры воображения, – крайне болезненное переживание. Первобытный феномен одержимости не исчез, он остался таким же, как прежде. Он только трактуется иным, более предосудительным образом.

Многие сновидения содержат образы и ассоциации, аналогичные примитивным идеям, мифам и обрядам. Эти образы Фрейд назвал «архаическими чертами». Согласно его теории, это психические элементы, сохранившиеся в нашем разуме с давних времен. Данная точка зрения характерна для понимания бессознательного как простого придатка к сознанию или, выражаясь более образно, мусорного ведра, в которое сознательный разум сбрасывает все ненужное, неиспользуемое, бесполезное, забытое или вытесненное.

Не так давно от этого мнения пришлось отказаться, ибо дальнейшие исследования показали, что такие образы и ассоциации составляют неотъемлемую часть структуры бессознательного и могут возникать в сновидениях любого человека – образованного и безграмотного, умного и глупого. Их отнюдь нельзя считать мертвыми или бессмысленными «пережитками»; напротив, они продолжают функционировать и, следовательно, крайне важны именно в силу своей «исторической» природы. Это своего рода язык, который образует мост между способом, которым мы сознательно выражаем наши мысли, и более примитивной, более красочной и живописной формой выражения – языком, который непосредственно апеллирует к чувствам и эмоциям. Такой язык необходим для перевода некоторых истин из их «культурной» формы (в каковой они совершенно неэффективны) в форму, которая бьет прямо в цель. В частности, я знаю одну даму, известную своими глупыми предрассудками и упрямством. Доктор тщетно пытается внушить ей хоть какое-то понимание. Он говорит: «Милая леди, ваши взгляды весьма любопытны и оригинальны. Но видите ли, есть много людей, которые, к сожалению, не разделяют ваших убеждений и нуждаются в снисходительности. Не могли бы вы…» и т. д. С равным успехом он мог бы разговаривать с камнем. Сновидение выбрало иной метод. Однажды ей приснилось, что ее пригласили на важный прием. В дверях ее встречает хозяйка (очень умная женщина) и говорит: «Ах, как хорошо, что вы пришли, все ваши друзья уже здесь и ждут вас». Она подводит ее к двери, и дама входит… в коровник.

Этот язык более конкретен и достаточно прост, чтобы его понял даже глупец. Хотя дама и не желала признавать смысл сна, он все же достиг своей цели, и через некоторое время она была вынуждена принять его.

Послания бессознательного имеют гораздо большее значение, чем это осознает большинство людей. Поскольку сознание подвергается воздействию всевозможных внешних привлекающих и отвлекающих факторов, оно легко может сбиться с пути и выбрать путь, не соответствующий его индивидуальности. Общая функция сновидений состоит в том, чтобы уравновешивать такие нарушения психического баланса, продуцируя содержания комплементарного или компенсаторного характера. Сновидения о высоких местах, воздушных шарах, самолетах, полетах и падениях часто сопровождают состояния сознания, характеризующиеся ложными допущениями, переоценкой себя, нереалистичными мнениями и грандиозными планами. Если к предостережению сна не прислушиваются, его место занимают реальные несчастные случаи. Человек может споткнуться, упасть с лестницы, попасть в автомобильную катастрофу и т. д. Помню случай с одним мужчиной, который безнадежно запутался в каких-то темных делишках. В качестве своеобразной компенсации у него развилась почти болезненная страсть к альпинизму: он пытался «подняться над собой». В одном сне он увидел, как шагает с вершины высокой горы в пустоту. Когда он рассказал мне свой сон, я сразу понял, какой опасности он подвергается, и попытался убедить его ограничить восхождения. Я даже сказал ему, что этот сон предвещает гибель в горах. Но все было напрасно. Через полгода он «шагнул в пустоту». Проводник видел, как он и его друг спускались по веревке в трудном месте. Друг нашел вре´менную опору на одном из выступов, и сновидец последовал за ним вниз. Внезапно он отпустил веревку и, по словам проводника, «будто прыгнул в воздух». Он упал на своего друга, оба сорвались и разбились насмерть.

Другой типичный случай произошел с дамой, мнившей себя в высшей степени высоконравственной особой. Но ей снились шокирующие сны, напоминавшие о самых разных неприятных вещах. Когда я указал на них, она с негодованием отказалась их признать. Затем сны стали угрожающими; обычно они касались долгих одиноких прогулок по лесу, которые она совершала регулярно и во время которых предавалась сентиментальным размышлениям. Я усмотрел в этом опасность и неоднократно предупреждал ее, но она не слушала. Неделю спустя на нее напал сексуальный маньяк. К счастью, какие-то люди услышали крики и в самый последний момент спасли ее от неминуемой гибели. Очевидно, она втайне мечтала о подобном приключении и предпочла заплатить за него двумя сломанными ребрами и переломом гортанного хряща – так же, как альпинист, нашедший самый верный выход из своего затруднительного положения.

Сновидения оповещают или предупреждают о некоторых ситуациях часто задолго до того, как те произойдут в реальности. Это вовсе не чудо или предвидение. Большинство кризисов или опасных ситуаций зреют в течение длительного времени, только сознательный разум ничего о них не знает. Сны могут выдать тайну. Иногда они так и делают, иногда – нет. Посему предположение о благожелательной «руке», которая вовремя нас останавливает, весьма сомнительно. Или, выражаясь в более позитивном ключе, некая благожелательная сила действительно существует, но работает она не всегда. Таинственный перст может даже указать путь к гибели. Сновидения не прощают наивности. Они суть порождения духа, который не совсем человек, но скорее дыхание природы – прекрасной, щедрой, но жестокой богини. Если мы хотим охарактеризовать этот дух, лучше обратиться к древним мифологиям и сказкам первозданного леса. Цивилизация – дорогостоящий процесс; все ее блага достались человеку ценой огромных потерь, масштабы которых он забыл или никогда не осознавал.

Благодаря попыткам понять сновидения мы знакомимся с тем, что Уильям Джеймс метко назвал «периферией сознания». Сопутствующие элементы, на первый взгляд кажущиеся случайными и нежелательными, при более близком рассмотрении оказываются почти невидимыми корнями сознательных содержаний, то есть их сублиминальными аспектами. Они образуют психический материал, который должен рассматриваться как посредник между бессознательными и сознательными содержаниями, или как мост, перекинутый через пропасть между сознанием и физиологическими основами психики. Практическую значимость такого моста едва ли можно переоценить. Это необходимое звено между рациональным миром сознания и миром инстинкта. Чем больше наше сознание подвержено влиянию предрассудков, фантазий, инфантильных желаний и притягательной силы внешних объектов, тем шире становится уже существующий разрыв, что в конечном итоге может привести к невротической диссоциации и неестественной жизни, оторванной от здоровых инстинктов, природы и истины. Сновидения пытаются восстановить равновесие с помощью образов и эмоций, выражающих состояние бессознательного. Едва ли можно восстановить первоначальное состояние рациональными аргументами: они слишком плоски и бесцветны. Однако, как показывают приведенные мной примеры, язык сновидений содержит именно те образы, которые апеллируют к более глубинным слоям психики. Можно даже сказать, что толкование сновидений обогащает сознание до такой степени, что оно заново учится понимать забытый язык инстинктов.

Поскольку инстинкты суть физиологические побуждения, они регистрируются органами чувств и в то же время проявляются как фантазии. Однако в той мере, в какой они не воспринимаются чувственно, они обнаруживают свое присутствие только в образах. Подавляющее большинство инстинктивных феноменов состоит из образов, многие из которых носят символический характер. Значение таких образов не поддается мгновенному распознаванию. Главным образом мы находим их в сумеречном царстве между смутным сознанием и бессознательным фоном сновидения. Иногда сновидение настолько важно, что его посыл достигает сознания, каким бы неприятным или шокирующим он ни был. С точки зрения психического равновесия и физиологического здоровья в целом гораздо лучше, если сознательное и бессознательное будут тесно связаны и параллельны, а не расщеплены или диссоциированы. В этом отношении порождение символов можно считать наиболее ценной функцией.

Естественно, возникает вопрос: какой смысл в этой функции, если ее символы остаются незамеченными или непонятыми? Однако отсутствие осознанного понимания вовсе не означает, что сновидение не возымело эффекта. Даже цивилизованный человек иногда замечает, что сон, который он не может вспомнить, слегка меняет его настроение, будь то в лучшую или в худшую сторону. В некоторой степени сновидения могут быть «поняты» сублиминально; именно так они в основном и работают. Только когда сновидение производит особенно сильное впечатление или часто повторяется, желательны интерпретация и осознанное понимание. В патологических случаях интерпретация – настоятельная необходимость, если, конечно, отсутствуют явные противопоказания, например наличие латентного психоза, который только и ждет подходящего высвобождающего агента, чтобы проявиться в полную силу. Непродуманное и некомпетентное применение анализа и интерпретации сновидений не рекомендуется, тем более в случаях выраженной диссоциации между крайне однобоким сознанием и соответственно иррациональным или «безумным» бессознательным.

Вследствие бесконечного разнообразия сознательных содержаний и их отклонения от идеальной средней линии, бессознательная компенсация принимает не менее разнообразные формы. По этой причине трудно сказать, возможно ли каким-то образом классифицировать сновидения и их символы. Хотя некоторые сны и символы – в данном случае я бы предпочел называть их мотивами – довольно типичны и встречаются часто, большинство сновидений индивидуальны и атипичны. Типичные мотивы: вы падаете, летаете, вас преследуют дикие звери или люди, вы оказываетесь в общественном месте в полуголом или нелепом виде, куда-то торопитесь или теряетесь в бурлящей толпе, сражаетесь бесполезным оружием или вообще без него, бежите, но никуда не прибегаете, и т. д. Типичный инфантильный мотив – сон о превращении в лилипута, или в великана, или то в одного, то в другого попеременно.

Особого внимания заслуживают повторяющиеся сновидения. Известны случаи, когда один и тот же сон снится человеку с детства и до преклонных лет. Такие сновидения, как правило, либо компенсируют некий дефект в сознательной установке человека, либо восходят к травмирующему опыту, оставившему после себя определенные специфические предубеждения, либо предвосхищают важные события в будущем. Несколько лет подряд мне самому снился сон, в котором я находил в своем доме помещения, о существовании которых даже не подозревал. Иногда это были комнаты, где жили мои давно умершие родители: отец, к моему величайшему удивлению, устроил себе лабораторию, в которой изучал сравнительную анатомию рыб, а мать держала гостиницу для посетителей-призраков. Обычно это неизвестное мне крыло или отдельный гостевой дом представляли собой древнее сооружение, построенное несколько веков назад – давно заброшенное и перешедшее мне по наследству. Внутри находилась любопытная старинная мебель, а ближе к концу этой серии снов я обнаружил старую библиотеку с неизвестными мне книгами. Наконец, в последнем сне я открыл один из томов и нашел в нем множество самых чудесных символических рисунков. Когда я проснулся, мое сердце взволнованно билось.

Незадолго до этого я заказал заграничному букинисту один из классических алхимических трактатов, ибо наткнулся на цитату, которая, как мне казалось, могла быть связана с ранней византийской алхимией, и мне захотелось проверить ее. Спустя несколько недель после того, как я увидел во сне неизвестную книгу, пришла посылка с пергаментным фолиантом шестнадцатого века, украшенным множеством завораживающих символических рисунков. Я мгновенно вспомнил библиотеку из моего сновидения. Поскольку повторное открытие принципов алхимии составляет важную часть моей жизни как пионера психологии, мотив неизвестной пристройки в моем доме легко может быть истолкован как предвосхищение новых интересов и исследований. Во всяком случае, больше этого сна – а с того момента прошло тридцать лет – я не видел.

Символы, как и сновидения, представляют собой естественные продукты, но появляются не только в сновидениях. Они могут возникать в самых разных психических проявлениях: бывают символические мысли и чувства, символические действия и ситуации. Нередко создается впечатление, что не только бессознательное, но и неодушевленные предметы играют важную роль в символических паттернах. Известно множество достоверных историй о часах, которые останавливались в момент смерти своего владельца, как, например, маятниковые часы Фридриха Великого в Сан-Суси; о разбивающихся зеркалах или кипящих кофейниках, которые взрываются незадолго до кризиса или во время него, и т. д. Даже если скептик отказывается в них верить, истории такого рода возникают и рассказываются снова и снова, что является убедительным доказательством их психологической значимости, хотя невежественные люди и отрицают их фактическое существование.

Наиболее важные символы, однако, не индивидуальны, а коллективны по своей природе и происхождению. Чаще всего мы обнаруживаем их в религиях. Верующий убежден, что они имеют божественный источник – что они суть откровения, данные свыше. Скептик полагает, что они придуманы человеком. И тот и другой неправы. С одной стороны, такие символы действительно подвергались тщательному и вполне осознанному совершенствованию на протяжении веков, как и религиозные догмы. С другой стороны, это représentations collectives, восходящие к далекому прошлому; их в самом деле можно считать «откровениями», но только в том смысле, что они суть образы, берущие начало в сновидениях и творческих фантазиях. Последние представляют собой безотчетные, спонтанные манифестации, а вовсе не произвольные и преднамеренные изобретения.

Никогда на свете не существовало гения, который бы сел за перо и сказал: «Сейчас я придумаю символ». Никто не может взять более или менее рациональную мысль, возникшую как логический вывод или сознательно выбранную, а затем представить ее как «символическую» фантасмагорию. Какой бы фантастической ни казалась обертка, все равно это будет не символ, а знак, намекающий на сознательную мысль. Знак всегда меньше того, на что он указывает, а символ всегда заключает в себе больше, чем предполагает его очевидное значение. Посему мы никогда не останавливаемся на знаке, но идем прямиком к цели, которую он обозначает; символ же представляется нам достаточным сам по себе, ибо он обещает гораздо больше, чем выражает непосредственно.

Если содержание сновидения согласуется с сексуальной теорией, то мы заранее знаем его суть; если же оно символично, мы по меньшей мере можем сказать, что пока не понимаем его. Символ ничего не маскирует, он раскрывается во времени. Очевидно, что толкование даст один результат, если вы считаете сновидение символическим, и совершенно другой, если вы предполагаете, что основная мысль просто замаскирована, но уже известна в принципе. В последнем случае толкование не имеет смысла, ибо вы находите только то, что и так уже известно. По этой причине я всегда советую своим ученикам: «Узнайте о символизме как можно больше, но забудьте все это, когда анализируете сновидение». Этот совет настолько важен на практике, что я сам взял за правило напоминать себе, что никогда не смогу понять сновидение настолько, чтобы истолковать его верно. Я делаю это с целью приостановить поток собственных ассоциаций и реакций, которые в противном случае могли бы затмить неуверенность и колебания моего пациента. Поскольку для аналитика чрезвычайно важно получить как можно более точное представление о посыле сновидения, контекст его образов необходимо исследовать с максимальной тщательностью. Когда я работал с Фрейдом, мне приснился один сон, весьма показательный в этом отношении.

Мне снилось, что я в «своем доме», по всей видимости, на втором этаже, в уютной гостиной, обставленной в стиле восемнадцатого века. Я удивлен, потому что никогда раньше этой комнаты не видел. Мне интересно, как выглядит первый этаж. Я спускаюсь вниз и обнаруживаю, что там довольно темно. Стены обшиты панелями, а тяжелая мебель явно датируется шестнадцатым веком, если не раньше. Мое удивление и любопытство усиливаются. Я хочу узнать, как устроен весь дом, и решаю спуститься в подвал. Я нахожу дверь, а за ней – каменные ступени, которые ведут в большую сводчатую комнату. Пол выложен каменными плитами, а стены выглядят совсем старыми. Я разглядываю кладку и понимаю, что раствор смешан с битым кирпичом. Очевидно, это древнеримская стена. Мое возбуждение нарастает. Я замечаю железное кольцо, вделанное в одну из каменных плит в углу. Я поднимаю ее и вижу еще одну узкую лестницу, ведущую вниз, в какую-то пещеру. Очевидно, это доисторическая гробница. В ней я нахожу два черепа, несколько костей и осколки керамики. На этом я просыпаюсь.

Если бы Фрейд, анализируя это сновидение, следовал моему методу изучения контекста, он бы услышал весьма любопытную и многозначительную историю. Впрочем, скорее всего, он бы списал мой рассказ на попытку уйти от проблемы, которая в действительности была его собственной. На самом деле этот сон представлял собой краткое изложение моей жизни – жизни моего разума. Я вырос в доме, построенном двести лет назад, большинство предметов мебели насчитывало лет сто, а самым захватывающим интеллектуальным приключением было чтение Канта и Шопенгауэра. Труды Чарльза Дарвина стали для меня величайшим открытием. Прежде я жил со своими родителями в средневековье, где миром и человеком управляли божественное всемогущество и провидение. Этот мир устарел. Знакомство с восточными религиями и греческой философией релятивизировали мою христианскую веру. Именно по этой причине первый этаж был таким тихим, темным и явно необитаемым.

Мои тогдашние исторические интересы развились из давнего увлечения сравнительной анатомией и палеонтологией. В то время я трудился ассистентом в Анатомическом институте. Я живо интересовался останками ископаемого человека, особенно вызвавшим столько дискуссий Neander-thalensis и еще более спорным черепом питекантропа Дюбуа. Собственно говоря, таковы были мои настоящие ассоциации со сном. Но я не осмелился сказать о них Фрейду, поскольку знал, что он не любит упоминаний о черепах, скелетах и трупах. Он пребывал в странном убеждении, будто я предвижу его раннюю кончину. Этот вывод он сделал из моего интереса к мумифицированным трупам, выставленным в бременском музее Блайкеллер, который мы вместе посетили в 1909 году, во время нашей поездки в Америку.[37]

Одним словом, мне не хотелось высказывать свои мысли: недавний опыт заставил меня осознать всю глубину пропасти между моими воззрениями и воззрениями Фрейда. Я боялся, что потеряю его дружбу, если открою ему свой внутренний мир, который мог показаться ему в высшей степени странным. Чувствуя себя весьма неуверенно относительно собственной психологии, я почти автоматически солгал ему о своих «свободных ассоциациях», дабы избежать непосильной для меня задачи: растолковать ему основы моей очень личной и совершенно иной психической конституции.

Догадавшись, что Фрейд ищет во мне какое-то недопустимое желание, я предположил, что черепа могут относиться к некоторым членам моей семьи, чьей смерти я по каким-то причинам мог желать. Он согласился, что это возможно, но я был неудовлетворен такой «липовой» разгадкой.

Пока я пытался найти подходящие ответы на вопросы Фрейда, ко мне вдруг пришло интуитивное понимание той роли, которую субъективный фактор играет в психологическом понимании. Я был настолько ошеломлен, что только и думал, как бы побыстрее выпутаться из этой щекотливой ситуации. В конце концов я выбрал самый легкий путь и прибегнул ко лжи. Моя ложь не была ни элегантной, ни морально оправданной, но в противном случае я рисковал крупной ссорой с Фрейдом, а этого мне не хотелось по многим причинам.

Меня вдруг осенило, что мой сон означал меня самого, мою жизнь и мой мир, противопоставленные теоретическим построениям, воздвигнутым иным, чуждым мне разумом сообразно с его собственными целями и задачами. Это был мой сон, а не Фрейда, и внезапно я понял его значение.

Я должен извиниться за это довольно пространное описание того затруднительного положения, в которое я попал, рассказав Фрейду свой сон. Однако это хороший пример тех трудностей, с которыми сталкивается всякий, кто занимается профессиональным анализом сновидений. Слишком многое зависит от индивидуальных различий между аналитиком и анализандом.

Анализ сновидений на этом уровне не столько технический прием, сколько диалектический процесс между двумя личностями. Если рассматривать его как прием, уникальность субъекта как индивида исключается, а терапевтическая проблема сводится к простому вопросу: кто будет доминировать над кем? Именно по этой причине я отказался от гипноза, ибо не желал навязывать свою волю другим. Мне хотелось, чтобы исцеляющие процессы проистекали из личности самого пациента, а не из моих внушений, которые имели бы лишь преходящий эффект. Я стремился защитить и сохранить достоинство и свободу моих пациентов, чтобы они могли жить так, как им того хотелось.

Я не разделял взглядов Фрейда, придававшего чрезвычайно важное значение сексу. Безусловно, секс играет существенную роль среди человеческих мотивов, однако во многих случаях он вторичен по отношению к голоду, жажде власти, честолюбию, фанатизму, зависти, мести или всепоглощающей страсти творческого импульса и религиозного духа.

Впервые мне пришло в голову, что прежде чем строить общие теории о человеке и его психике, необходимо как можно больше узнать о реальных людях, а не об абстрактной идее Homo sapiens.

4. Проблема типов в интерпретации сновидений

Во всех других отраслях науки допустимо применение гипотезы к обезличенному объекту. Психология, однако, неизбежно сталкивает нас с живыми отношениями между двумя индивидами, ни один из которых не может быть лишен своей субъективности или деперсонализирован каким-либо образом. Участники могут договориться о безличном и объективном подходе, но если предметом обсуждения является вся личность, два отдельных субъекта противостоят друг другу, и применение одностороннего правила исключено. Прогресс возможен только в том случае, если достижимо взаимное согласие. Объективность конечного результата может быть установлена только путем сравнения со стандартами, общепринятыми в социальной среде, к которой принадлежат индивиды. Кроме того, мы должны принимать во внимание их собственное психическое равновесие, или «здравомыслие». Это не означает, что конечным результатом должна быть полная коллективизация индивида, ибо это было бы самым противоестественным условием. Напротив, разумное и нормальное общество – это общество, в котором люди, как правило, расходятся во мнениях. Вне сферы инстинктивных качеств общее согласие встречается относительно редко. Несогласие служит своего рода движущей силой психических процессов в обществе, но не есть самоцель; в равной степени важно и согласие. Поскольку психология в основном опирается на равновесие противоположностей, никакое суждение не может считаться окончательным, если не принята во внимание его обратимость. Причина такого специфического подхода заключается в том, что не существует никакой опорной точки над психологией или вне ее, которая позволила бы нам сформулировать окончательное суждение о том, что есть психика. Все, что мы можем себе представить, находится в психическом состоянии, то есть в состоянии сознательной репрезентации. Выйти за пределы этого состояния – труднейшая задача, стоящая перед физическими науками.

Несмотря на то что единственная реальность – это индивид, некоторые обобщения необходимы, дабы прояснить и классифицировать эмпирический материал, ибо невозможно сформулировать какую-либо психологическую теорию или обучить ей, описывая отдельных людей. В качестве принципа классификации можно выбрать любое анатомическое, физиологическое или психологическое сходство или различие, если, конечно, оно носит достаточно общий характер. Поскольку здесь нас прежде всего интересует психология, мы воспользуемся психологическим критерием экстраверсии – интроверсии. Подробно объяснять эти термины нет необходимости, так как они давно стали общеупотребительными.

Это лишь одна из многих возможных классификаций, но она вполне подходит для наших целей, если мы стремимся описать метод и подход к пониманию сновидений как основного источника естественных символов. Как я уже говорил, процесс интерпретации состоит в конфронтации двух разумов, аналитика и анализанда, а не в применении некой заранее составленной теории. Разум аналитика характеризуется рядом индивидуальных особенностей, равно как и разум анализанда. Эти особенности выполняют функцию предубеждений. Нельзя считать аналитика сверхчеловеком только потому, что он доктор, владеющий теорией и соответствующими приемами. Он может только воображать себя таковым, если полагает, что его теория и техника являются абсолютной истиной, способной охватить всю психику в целом. Поскольку такое предположение более чем сомнительно, он не может быть до конца в нем уверен. Как следствие, его будут одолевать тайные сомнения в принятии такой установки, то есть в правомерности противопоставления человеческой целостности анализанда теории и техники (которые суть всего лишь гипотезы) вместо его собственной живой целостности. Только последнее можно считать эквивалентом личности анализанда. Психологический опыт и знания не более чем профессиональные преимущества со стороны аналитика, которые не позволяют ему оставаться в стороне от схватки. Он будет подвергнут испытанию точно так же, как и анализанд.

Поскольку систематический анализ сновидений требует конфронтации двух индивидов, многое зависит от того, к какому поведенческому типу они принадлежат: одному или разным. Если оба принадлежат к одному типу, то их «совместное путешествие» может быть долгим и приятным. Но если один из них экстраверт, а другой интроверт, их различные и противоположные взгляды могут привести к столкновению, особенно в том случае, если они не осознают, к какому типу относятся, или же убеждены, что их тип – единственно правильный. Такая ошибка вполне вероятна, ибо то, что ценно для одного, лишено ценности для другого. Один выберет точку зрения большинства, другой отвергнет ее просто потому, что она импонирует всем. Фрейд интерпретировал интровертный тип как болезненную зацикленность на себе. Однако интроспекция и знание самого себя равным образом могут оказаться в высшей степени ценными качествами.

Кажущаяся незначительной разница между экстравертом, который акцентирует внешнее, и интровертом, который акцентирует собственное восприятие ситуации, играет крайне важную роль в анализе сновидений. С самого начала вы должны иметь в виду: то, что ценит один, у другого может вызывать отвращение. Особенно очевидным это становится по мере того, как вы углубляетесь в детали различий между типами. Экстраверсия и интроверсия – всего лишь две из многих особенностей человеческого поведения. Зачастую они ярко выражены и легко узнаваемы. Тем не менее, изучая экстравертов, например, вы вскоре обнаружите, что они во многом отличаются друг от друга и что экстравертность – поверхностный и слишком общий критерий. Вот почему некоторое время назад я попытался выявить другие базовые характеристики, которые позволили бы хоть как-то упорядочить кажущиеся безграничными вариации человеческой личности.

Меня всегда поражал тот факт, что на свете существует столько отнюдь не глупых людей, которые не используют свой ум, за исключением тех случаев, когда использовать его просто необходимо, и столько же людей, которые используют свой ум, но на редкость глупым образом. С не меньшим удивлением я обнаружил много умных и активных людей, которые жили так, будто совершенно не умели пользоваться органами чувств. Они не видели того, что было прямо у них перед глазами, не слышали слов, звучащих в их ушах, не замечали того, к чему прикасались или что пробовали на вкус, не осознавали своего собственного тела. Были и другие, которые, казалось, пребывали в крайне странном состоянии сознания: они вели себя так, будто положение, в котором они сегодня очутились, уже не изменится никогда, или будто мир и психика статичны. Они были лишены всякого воображения и полностью зависели от чувственного восприятия. Случайностей и возможностей в их мире не существовало, а у их «сегодня» отсутствовало подлинное «завтра». Будущее для них было лишь повторением прошлого.

То, что я пытаюсь донести до читателя, суть первые впечатления, сложившиеся у меня, когда я только начал наблюдать за людьми. Вскоре мне стало ясно, что одни из них думают, используют свои интеллектуальные способности, пытаясь приспособиться к другим людям и обстоятельствам; тогда как другие – не менее умные – ищут и находят свой путь с помощью чувств. Слово «чувство» нуждается в некотором пояснении. Так, о «чувстве» можно говорить, когда имеется в виду нечто сентиментальное (от французского sentiment). Однако это же слово применяется и в отношении мнений. Сообщение из Белого дома, например, может начинаться так: «Президент чувствует, что…» Или это слово можно использовать для выражения интуитивных догадок: «У меня такое чувство, что…» Наконец, чувство часто путают с ощущением.

Когда я употребляю термин «чувство» в противоположность термину «мышление», то имею в виду ценностное суждение: приятно или неприятно, хорошо или плохо и т. д. Чувство, определяемое таким образом, не тождественно эмоции или аффекту, возникающим и проявляющимся непроизвольно. Чувство, как понимаю его я, – это суждение без каких-либо очевидных телесных реакций, которые характеризуют эмоцию. Подобно мышлению, это рациональная функция, тогда как интуиция, подобно ощущению, иррациональна. Интуиция как «предчувствие» не является результатом волевого акта; скорее это непроизвольное событие, зависящее от различных внешних или внутренних обстоятельств, но никак не от акта суждения. Интуиция больше сродни чувственному восприятию, которое тоже иррационально, ибо в основном зависит от внешних или внутренних стимулов физического, а не психического происхождения.

Эти четыре функциональных типа соответствуют четырем механизмам, посредством которых сознание ориентируется в окружающем мире. Ощущение (или чувственное восприятие) дает понять, что нечто существует; мышление помогает определить, что это такое; чувство говорит, приятно это или нет; а интуиция подсказывает, откуда оно взялось и к чему приведет.

Читатель должен понимать, что эти четыре критерия – просто четыре точки отсчета среди многих других, таких как сила воли, темперамент, воображение, память, нравственность, религиозность и т. д. В них нет ничего догматического; не претендуют они и на то, чтобы считаться истиной в последней инстанции; тем не менее, в силу самой своей природы они представляются весьма подходящими критериями для классификации. Классификация бесполезна, если она не обеспечивает средства ориентации и практическую терминологию. Я нахожу классификацию на типы особенно полезной, когда мне приходится объяснять детям поступки родителей, женам – поведение их мужей, и наоборот. Кроме того, она помогает понять собственные предубеждения.

Таким образом, если вы хотите понять сон другого человека, вы должны пожертвовать собственными предпочтениями и подавить свои предубеждения по крайней мере на некоторое время. Это не легко и не приятно, ибо требует нравственного усилия, которое не всем по вкусу. Но если вы не приложите усилий – если не подвергнете критике собственную точку зрения и не признаете ее относительность, – вы не получите ни правдивой информации о психике анализанда, ни достаточно полного представления о ней. Поскольку вы ожидаете хотя бы минимальной готовности выслушать ваше мнение и отнестись к нему серьезно, то и пациенту должно быть предоставлено аналогичное право. Хотя подобные отношения обязательны для любого понимания и, следовательно, самоочевидны, необходимо снова и снова напоминать себе, что в терапии понимание пациента важнее, чем то, сбудутся теоретические ожидания аналитика или нет. Сопротивление пациента аналитику не всегда плохой знак; скорее, это признак «нестыковки», ошибки. Либо пациент еще не достиг стадии, на которой возможно понимание, либо интерпретация не подходит.

В попытках интерпретировать символы сновидения другого человека нам особенно мешает почти непреодолимая склонность заполнять пробелы проекцией – предположением, что аналитик и анализанд мыслят одинаково. Этого источника ошибок можно избежать, установив контекст сновидческих образов и исключив все теоретические допущения – за исключением эвристической гипотезы, что в сновидениях заключен некий смысл.

Не существует никаких правил, не говоря уже о законах, толкования сновидений, хотя на первый взгляд кажется, будто все они выполняют одну общую функцию. Эта функция – компенсация. По крайней мере, компенсацию можно считать самой многообещающей и самой плодотворной гипотезой. Иногда манифестное сновидение с самого начала демонстрирует свой компенсаторный характер. Например, одному пациенту, которому было свойственно весьма высокое мнение о себе, приснился пьяный бродяга, валяющийся в придорожной канаве. Сновидец говорит (во сне): «Ужасно видеть, как низко может пасть человек!» Совершенно очевидно, что этот сон пытался поколебать его уверенность в собственном превосходстве. Но дело было не только в этом. Оказалось, что у него был младший брат, опустившийся алкоголик. Сон также показал, что его завышенная самооценка компенсировала неполноценность его брата – и его самого.

Приведу другой пример. Одной даме, которая очень гордилась своим пониманием психологии, постоянно снилась некая женщина, которую она иногда встречала в обществе. В реальной жизни она ей не нравилась и казалась тщеславной бесчестной интриганкой. Дама не понимала, почему ей снится женщина, столь не похожая на нее, хотя во сне она всегда была мила и ласкова, как сестра. Несомненно, сон означал, что на ней лежит «тень» бессознательной фигуры, похожей на ту женщину. Поскольку у нее было очень четкое представление о себе, она не осознавала собственный комплекс власти и скрытые мотивы, не раз приводившие к неприятным сценам, в которых она всегда винила других, но не себя.

Человек может не замечать, игнорировать и подавлять не только свою теневую сторону, но и положительные качества. Примером может служить внешне скромный, нетребовательный человек с приятными манерами, часто извиняющийся или заискивающий. Он всегда занимает место в задних рядах, хотя из кажущейся вежливости никогда не упускает возможности присутствовать. Его суждения здравы, даже компетентны, однако неизменно содержат намек на некий более высокий уровень, на котором рассматриваемый вопрос можно решить более эффективно. В своих сновидениях он постоянно встречается с великими людьми, такими как Наполеон или Александр Македонский. Столь важные посетители явно компенсируют его очевидный комплекс неполноценности. В то же время сны поднимают ключевой вопрос: что я за человек, если ко мне приходят такие знаменитые гости? В этом отношении сны показывают, что сновидец лелеет тайную мегаломанию как противоядие от своего комплекса неполноценности. Хотя он этого и не осознает, идея grandeur[38] позволяет ему выработать иммунитет против всех влияний окружающей среды; ничто не проникает под его кожу, благодаря чему он может держаться в стороне от обязательств, связывающих других людей. Он ни в коей мере не чувствует необходимости доказывать себе или своим ближним, что его высшее суждение основано на соответствующих достоинствах. Он не только холостяк, но и психически стерилен. Он владеет искусством распространения слухов о своей важности, но ни один памятник не свидетельствует о его деяниях. Он играет в эту глупую игру совершенно бессознательно, а потому сны пытаются донести это до него окольным путем, в соответствии с древней поговоркой: Ducunt volentem fata, nolentem trahunt (Желающего судьба ведет, нежелающего – тащит). Панибратство с Наполеоном или дружеские отношения с Александром Македонским – как раз то, о чем может мечтать человек с комплексом неполноценности, убедительное доказательство скрытого величия. Это истинное исполнение желаний, предвосхищающее заслуги в отсутствие добродетелей, которые могли бы к ним привести. Но почему, спросит читатель, сновидения не могут прямо и открыто заявить об этом, без всяких ухищрений, которые только вводят в заблуждение?

Меня нередко спрашивали об этом, да и сам я не раз задавал такой вопрос. Меня часто поражает, как ловко сновидения избегают определенной информации или обходят главное. Фрейд предполагал существование особого фактора, так называемого «цензора», призванного искажать сновидческие образы и намеренно делать их неузнаваемыми или сбивающими с толку с тем, чтобы обмануть спящее сознание относительно реального предмета сновидения: недопустимого желания. Предполагалось, что, скрывая ключевую мысль от спящего, «цензор» тем самым оберегает его сон от шока неприятных реминисценций. Но сновидение как хранитель сна – маловероятная гипотеза, ибо сновидения часто нарушают сон.

Скорее, вместо бессознательного цензора сознание само оказывает «стирающее» воздействие на сублиминальные содержания. Сублиминальность соответствует тому, что Жане называл abais-sement du niveau mental[39]. Это понижение энергетического напряжения, при котором психические содержания опускаются ниже порога сознания и теряют качества, которыми они обладают в своем сознательном состоянии. Они утрачивают свою определенность и ясность, а связи между ними, прежде рациональные и постижимые, приобретают аналоговый характер. Данный феномен можно наблюдать во всех сноподобных состояниях, будь то вызванных усталостью, лихорадкой или токсинами. Однако как только напряжение возрастает, они становятся менее сублиминальными, более определенными и, следовательно, более сознательными. Нет никаких оснований полагать, что abaissement препятствует обнаружению недопустимых желаний, хотя может случиться так, что недопустимое желание исчезает вместе с меркнущим сознанием. Сновидение, будучи по существу сублиминальным процессом, не способно породить четкую мысль. Это возможно только в одном случае: если оно перестанет быть сновидением, мгновенно став сознательным содержанием. Сновидение не может не опустить все те моменты, которые особенно важны для сознательного разума. Оно манифестирует «периферию сознания», подобно слабому мерцанию звезд во время полного солнечного затмения.

Символы сновидений по большей части представляют собой проявления той сферы психического, которая находится вне контроля сознания. Смысл и целенаправленность отнюдь не являются прерогативами сознательного разума; они пронизывают всю живую природу. Между органическими и психическими образованиями нет принципиальной разницы. Как растение порождает цветок, так и психика продуцирует свои символы. Любой сон свидетельствует об этом процессе. Посредством сновидений, интуиции, импульсов и других спонтанных событий инстинктивные силы влияют на сознание. Будет ли результат такого влияния положительным или отрицательным, зависит от фактического состояния бессознательного. Если оно содержит слишком много вещей, которые в норме должны быть сознательными, то его функция искажается; появляются мотивы, основанные не на истинных инстинктах, но обязанные своей активностью тем, что они оказались в бессознательном в результате вытеснения или пренебрежения. Они как бы накладываются на нормальную бессознательную психику и искажают ее естественную символическую функцию.

По этой причине психотерапевт, интересующийся причинами расстройства, обычно начинает с того, что добивается от пациента более или менее добровольного признания всего того, что ему не нравится, чего он стыдится или боится. Это похоже на церковную исповедь, которая во многом предвосхитила современные психологические методы. На практике, однако, всепоглощающее чувство неполноценности или слабости может привести к тому, что столкновение с еще большей темнотой и никчемностью будет существенно затруднено или вообще невозможно. Посему я часто нахожу целесообразным сначала привить пациенту позитивный настрой, обеспечить ему фундамент, на котором он мог бы стоять, прежде чем мы приблизимся к более болезненным открытиям.

Возьмем в качестве примера сон о «самовозвеличивании», в котором сновидец пьет чай с английской королевой или состоит в дружеских отношениях с папой римским. Если сновидец не страдает шизофренией, практическое толкование символа во многом зависит от состояния его сознания. Если он явно убежден в своем величии, показано угнетающее воздействие; если же речь идет о черве, уже раздавленном чувством неполноценности, то дальнейшее понижение ценностей будет граничить с жестокостью. В первом случае рекомендовано редуктивное лечение; на ассоциативном материале легко показать, насколько неуместны и инфантильны намерения сновидца, а также в какой степени они проистекают из инфантильных желаний быть равным своим родителям или превзойти их. Во втором случае, когда всепроникающее чувство никчемности уже обесценило все положительные стороны, показывать сновидцу вдобавок ко всему, насколько он инфантилен, смешон или даже извращен, абсолютно неуместно. Такая процедура только усилит его чувство неполноценности, а также вызовет нежелательное и совершенно ненужное сопротивление лечению.

Не существует некоего универсального терапевтического метода или универсальной доктрины, ибо каждый человек, который обращается за лечением, уникален, как уникально его состояние. Я помню одного пациента, лечение которого заняло девять лет. Я видел его всего несколько недель в году, так как он жил за границей. С самого начала я знал, в чем его подлинная проблема, но видел, что даже малейшая попытка приблизиться к истине вызывала бурную защитную реакцию, угрожавшую разрывом наших отношений. Нравилось мне это или нет, но я был вынужден делать все возможное, чтобы поддерживать раппорт, и следовать его настроениям, подкрепленным снами, хотя они уводили нас в сторону от центральной проблемы, которую, согласно всем разумным ожиданиям, мы должны были обсуждать на сеансах. Ситуация зашла так далеко, что я часто обвинял себя в том, что ввожу своего пациента в заблуждение, и лишь то обстоятельство, что его состояние медленно, но явно улучшалось, удерживало меня от того, чтобы раскрыть ему правду.

На десятом году, однако, пациент объявил, что излечился и избавился от всех симптомов. Я был удивлен и усомнился в его словах, ибо теоретически он был неизлечим. Заметив мое удивление, он улыбнулся и сказал: «Больше всего я благодарен вам за неизменный такт и терпение, которые вы проявили, помогая мне обойти болезненную причину моего невроза. Теперь я готов рассказать вам все. Если бы я мог, я так бы и сделал на первой же консультации. Но это разрушило бы мою связь с вами, и что сталось бы со мной тогда? Я бы сделался моральным банкротом и утратил почву под ногами. У меня не было бы ничего, на что я мог бы опереться. С годами я научился доверять вам, и по мере того, как моя уверенность росла, мое состояние улучшалось. Я выздоровел, потому что снова начал верить в себя. Теперь я достаточно силен, чтобы обсудить проблему, которая мучила меня столько лет».

Откровенное признание, которое за этим последовало, помогло мне понять, почему лечение приняло столь необычную форму. Первоначальный шок оказался настолько силен, что мой пациент не мог справиться с ним в одиночку. Для этого были нужны мы оба. Именно в этом состояла терапевтическая задача, а вовсе не в реализации тех или иных теоретических допущений.

Благодаря подобным случаям я научился придерживаться направления, уже намеченного в предоставленном пациентом материале и его настрое, а не связывать себя общими теоретическими соображениями, которые могут оказаться неприменимыми в данной конкретной ситуации. Практические знания о человеческой природе, накопленные мною за шестьдесят лет, научили меня рассматривать каждый случай как новый опыт, требующий, прежде всего, индивидуального подхода. Иногда я без колебаний погружаюсь в тщательное изучение событий и фантазий детства; в других случаях я начинаю с самого верха, даже если это означает блуждание в тумане самых неправдоподобных метафизических спекуляций. Все зависит от того, сумею ли я постичь язык пациента и, следуя за его бессознательным, на ощупь пробраться к свету. Одни требуют одного, другие – другого. Таковы различия между индивидами.

Особенно это верно в отношении интерпретации символов. Два разных человека могут видеть похожие сны, но, если один из них молод, а другой стар, беспокоящие их проблемы будут разными, а значит, было бы абсурдно толковать оба сна одинаково. Хороший пример – сон, в котором компания молодых людей едет верхом по широкому полю. Сновидец скачет впереди и перепрыгивает через большую канаву. Остальные падают в воду. Юноша, рассказавший мне этот сон, принадлежал к осторожному, интровертному типу и боялся любых авантюр. Тот же сон видел старик, который не ведал страха и прожил активную предприимчивую жизнь. Когда ему приснился этот сон, он был неугомонным инвалидом, доставлявшим массу хлопот своему врачу и сиделке. Непослушание и беспокойность явно шли ему во вред. Очевидно, сновидение подсказывало молодому человеку, что он должен делать, а старику – что он делать не должен. Нерешительного молодого человека оно воодушевляло и поощряло к прыжку, а старый охотно прыгнул бы и сам. Однако этот еще тлеющий в нем дух приключений и составлял его главную проблему.

Данный пример показывает, насколько сильно интерпретация сновидений и символов зависит от индивидуальных особенностей сновидца. Символы многозначны и часто представляют противоположности, как, например, stella matutina, утренняя звезда, которая символизирует не только Христа, но и дьявола (Люцифера). То же самое относится и ко льву. Правильная интерпретация зависит от контекста, то есть от ассоциаций, связанных с образом, и от фактического состояния разума сновидца.

5. Архетип в символике сновидений

Выдвинутая нами гипотеза о том, что сновидения служат цели компенсации, – очень широкое и всеохватывающее предположение. Оно означает, что мы считаем сновидение нормальным психическим явлением, заключающимся в передаче бессознательных реакций и спонтанных импульсов сознательному разуму. Поскольку лишь немногие сновидения носят явно компенсаторный характер, мы вынуждены обращать особое внимание на язык сновидений, который мы считаем символическим. Изучение этого языка почти наука. Как мы уже убедились, ему свойственно бесконечное разнообразие индивидуальных выражений. Они могут быть расшифрованы с помощью самого сновидца, который предоставляет ассоциативный материал, или контекст сновидческого образа, благодаря чему мы можем рассмотреть все его аспекты, как бы обходя его кругом. Данный метод пригоден во всех обычных случаях – например, когда родственник, друг или пациент рассказывает вам сон в ходе беседы. Но когда речь идет о навязчивых, повторяющихся или эмоционально заряженных сновидениях, личных ассоциаций сновидца уже недостаточно для удовлетворительного толкования. В таких ситуациях мы должны принять во внимание тот факт, что в сновидении часто встречаются элементы, которые не принадлежат личности сновидца и не могут быть выведены из его личного опыта. Фрейд, который первым заметил и описал эти элементы, назвал их «архаическими чертами». Архаические черты суть мыслеформы, необъяснимые сквозь призму собственной жизни индивида. Скорее, они представляют собой исконные, врожденные и унаследованные от наших предков компоненты человеческого разума.

Если человеческое тело состоит из органов, имеющих долгую эволюционную историю, логично ожидать, что и разум организован похожим способом, а не есть продукт без истории. Под «историей» я понимаю не тот факт, что разум строит себя сам посредством сознательных традиций (язык и т. д.), но скорее его биологическое, доисторическое и бессознательное развитие, начавшееся с архаического человека, чья психика была подобна психике животного. Эта чрезвычайно древняя психическая материя образует основу нашего разума точно так же, как строение нашего тела восходит к общей анатомии млекопитающих. Опытный глаз морфолога везде обнаруживает следы этой исходной модели. Равным образом, опытный исследователь психики не может не видеть аналогий между сновидческими образами и продуктами примитивного разума, его représentations collectives или мифологическими мотивами. Но как морфолог нуждается в науке сравнительной анатомии, так и психолог не может обойтись без «сравнительной анатомии психики». Он должен обладать не только достаточным опытом толкования сновидений и других продуктов бессознательного, но и глубокими познаниями в мифологии в ее самом широком смысле. Не владея и тем и другим, он даже не увидит параллелей между неврозом навязчивых состояний, шизофренией или истерией и классической одержимостью демоном.

Мои взгляды на «архаические черты», которые я назвал «архетипами», или «первообразами», постоянно подвергаются критике со стороны людей, плохо разбирающихся и в психологии сновидений, и в мифологии. Термин «архетип» часто понимают неправильно[40] – как означающий некий определенный мифологический образ или мотив. И образы, и мотивы, однако, не более чем сознательные, а потому крайне изменчивые репрезентации; было бы абсурдно полагать, что они могут наследоваться. Архетип, напротив, есть унаследованная человеческим разумом тенденция формировать репрезентации мифологических мотивов – репрезентации, которые сильно варьируют, но не теряют при этом своей базовой структуры. Существуют, например, многочисленные репрезентации мотива враждующих братьев, но сам мотив остается неизменным. Эта унаследованная склонность инстинктивна, как, например, витье гнезд или миграция у птиц. Такие représentations collectives встречаются практически повсеместно и характеризуются одними и теми же или сходными мотивами. Они не могут быть отнесены к какому-либо определенному времени, региону или расе. Они не имеют известного источника и могут возникать даже там, где передача посредством миграции исключена.

Другие мои критики сочли, что под архетипами я подразумеваю «унаследованные идеи», и на этом основании отвергли концепцию архетипа как простое суеверие. Но если архетипы были бы идеями, порожденными или приобретенными нашим сознательным разумом, то мы, конечно, понимали бы их, а не удивлялись и недоумевали, когда они внезапно возникают в нашем сознании. Я помню много случаев, когда ко мне за консультацией обращались люди, озадаченные собственными сновидениями или сновидениями своих детей. Причина их недоумения заключалась в том, что сны содержали образы, которые нельзя было соотнести ни с одним из жизненных событий, сохранившихся в их памяти. Они не могли объяснить, откуда их дети могли почерпнуть такие странные и непонятные представления. Эти люди были умными и образованными, некоторые были даже психиатрами. Один профессор, переживший внезапное виде´ние, например, испугался, что сошел с ума. Он пришел ко мне в состоянии полной паники. Я снял с полки фолиант четырехсотлетней давности и показал ему одну древнюю гравюру на дереве. «Вы вовсе не сумасшедший, – сказал я ему. – О вашем виде´нии было известно еще четыреста лет назад». После этого он опустился в кресло совершенно опустошенный, но вновь нормальный.

Особенно мне запомнился случай с одним психиатром. Он принес мне книжечку, которую получил в подарок на Рождество от своей десятилетней дочери. В книжечке она описала сны, которые видела в возрасте восьми лет. Это была самая странная серия сновидений, с которой мне доводилось сталкиваться, и я хорошо понимал, почему они так озадачили ее отца. Несмотря на свою детскость, эти сны производили жутковатое впечатление и содержали образы, происхождение которых было совершенно непонятно ее отцу. Основные мотивы этих сновидений таковы:

1. «Плохое животное»: змееподобное чудище с множеством рогов, которое убивает и пожирает всех других животных. Но из четырех углов появляется Бог и, обернувшись четырьмя богами, воскрешает мертвых животных.

2. Вознесение на небеса, где танцуют язычники, и сошествие в ад, где ангелы творят добрые дела.

3. Орда мелких животных пугает сновидицу. Животные вырастают до огромных размеров, и один из них пожирает ее.

4. В маленькую мышку проникают черви, змеи, рыбы и люди. Так мышь превращается в человека. Это четыре стадии происхождения человечества.

5. На каплю воды смотрят словно через микроскоп: она полна ветвей. Это происхождение мира.

6. Плохой мальчик держит ком земли. Он бросает землей в прохожих, и они все становятся плохими.

7. Пьяная женщина падает в воду и выходит из нее трезвой и обновленной.

8. В Америке люди катаются по муравьиной куче, их жалят муравьи. Сновидица в панике падает в реку.

9. Сновидица находится в пустыне на Луне. Она так глубоко погружается в грунт, что попадает в ад.

10. Сновидица касается светящегося шара. Из него идет пар. Потом появляется мужчина и убивает ее.

11. Сновидица опасно больна. Внезапно из ее кожи вылетают птицы и полностью покрывают ее тело.

12. Рой комаров скрывает солнце, луну и звезды – все, кроме одной, которая падает на сновидицу.

В немецком оригинале все сновидения начинаются словами из сказки: «Однажды, давным-давно…» Этим маленькая сновидица дает понять, что каждый свой сон она воспринимает как своего рода сказку, которую хочет рассказать отцу в качестве рождественского подарка. Ее отец не смог установить смысл сновидений на основе контекста, поскольку личные ассоциации отсутствовали. И действительно, такого рода детские сны часто кажутся «просто сказкой», с очень немногочисленными спонтанными ассоциациями или вообще без них. Разумеется, исключить возможность того, что эти сновидения были сознательными продуктами, мог только тот, кто хорошо знал характер ребенка и не сомневался в ее правдивости. Впрочем, даже будь они фантазиями, возникшими в бодрствующем состоянии, это едва ли облегчило бы их понимание. Так или иначе, отец был убежден, что сновидения подлинные, и у меня нет причин в этом сомневаться. Я сам видел эту девоч[41]ку, но это было до того, как она подарила свои сны отцу, и у меня не было возможности ее расспросить: она жила далеко от Швейцарии и умерла от инфекционной болезни примерно через год после того Рождества.

Ее сновидения носили явно специфический характер, ибо их главные мысли в некотором смысле были сродни философским проблемам. В первом сновидении, например, говорится о злом чудище, убивающем всех других животных, но Бог воскрешает их посредством своего рода апокатастасиса, то есть восстановления. В Западном мире это понятие известно благодаря христианской традиции. В частности, его можно найти в Деяниях Апостолов (3:21): «Христос должен оставаться на небесах, пока не наступит время, когда Бог восстановит все…» Древнегреческие Отцы Церкви (Ориген, например) в особенности настаивали на идее, что в конце времен все будет восстановлено Искупителем до своего первоначального и совершенного состояния. Согласно Евангелию от Матфея (17:11), существовало древнееврейское предание, что Илия «должен прийти прежде и устроить все». В первом послании к Коринфянам (15:22) об этой же идее говорится так: «Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут».

Можно было бы возразить, что ребенок усвоил эту мысль в ходе своего религиозного воспитания. Однако религиозная подготовка девочки оставляла желать лучшего, ибо ее родители (протестанты) принадлежали к тому весьма распространенному ныне типу людей, которые знакомы с Библией только понаслышке. Кроме того, маловероятно, что девочке объяснили понятие апокатастасиса, и оно вызвало у нее явный интерес. Ее отец во всяком случае ничего не знал об этом мифическом учении.

Девять из двенадцати снов связаны с темой разрушения и восстановления. Ту же связь мы находим в Первом послании к Коринфянам (15:22), где Адам и Христос, то есть смерть и воскресение, соединены вместе. Ни одно из этих сновидений, однако, не содержит ничего, кроме поверхностных следов христианского воспитания или влияния. Напротив, они гораздо ближе к первобытным сказкам. Это подтверждается другим мотивом – космогоническим мифом о сотворении мира и человека, который появляется в сновидениях 4 и 5.

Идея Христа-Искупителя принадлежит к общемировому и дохристианскому мотиву героя и спасителя, который, будучи съеден чудовищем, чудесным образом появляется вновь, победив проглотившее его существо (дракона, кита и т. д.). Как, когда и где возник этот мотив, неизвестно. Мы даже не знаем, как подступиться к изучению этой проблемы. Несомненно одно: каждое поколение, насколько мы можем судить, видит в нем старую традицию. Таким образом, мы можем с уверенностью предположить, что мотив «возник» в то время, когда человек еще не знал, что у него есть миф о герое, – в эпоху, следовательно, когда он еще не мог сознательно размышлять над тем, что говорил. Фигура героя – типичный образ, архетип, который существует с незапамятных времен.

Лучшие примеры спонтанного порождения архетипических образов обнаруживаются среди людей, особенно детей, живущих в среде, где о каком-либо непосредственном знании традиций не может быть и речи. Окружение нашей маленькой сновидицы было знакомо только с христианской традицией, да и то крайне поверхностно. Христианские следы могли быть представлены в ее снах такими понятиями, как Бог, ангелы, небеса, ад и зло, но то, как они преподносятся, указывает на традицию явно нехристианского происхождения.

Возьмем первый сон, в котором Бог в облике четырех богов появляется из «четырех углов». Углов чего? В сновидении не упоминается комната. Комната вообще не вписывается в общую картину, ибо речь явно идет о некоем космическом событии. Кватерность (четверичность) сама по себе странная идея, но она играет большую роль в восточных религиях и философиях. В христианской традиции она была вытеснена Троицей – понятием, которое наверняка было девочке известно. Но кто из современных представителей среднего класса знает о божественной четверичности? В Средние века эта идея была достаточно распространена среди адептов герменевтической философии, но в начале восемнадцатого века исчерпала свой потенциал и вот уже два столетия пребывает в полном забвении. Откуда же тогда ее могла почерпнуть девочка? Из виде´ния Иезекииля? Но нет такого христианского учения, которое отождествляло бы херувима с Богом.

Тот же вопрос можно задать и по поводу рогатого змея. В Библии, правда, встречается много рогатых животных, например в Откровении 13. Но все они явно четвероногие, хотя их повелитель – дракон, что по-гречески (drakon) означает «змей». В латинской алхимии рогатый змей фигурирует как quadricornutus serpens (четырехрогий змей), символ Меркурия и антагонист христианской Троицы. Однако это весьма слабый аргумент. Насколько мне известно, об этом упоминает только один автор.[42]

Во втором сне появляется определенно нехристианский мотив, представляющий собой инверсию ценностей: языческие пляски на небесах и благодеяния ангелов в аду. Это явно свидетельствует о релятивизации моральных ценностей. Откуда ребенок мог взять столь революционную и современную идею, достойную гения Ницше? Такая идея не чужда философским воззрениям Востока, но где найти ее среди детей и каково ее место в сознании восьмилетней девочки?

Этот вопрос влечет за собой следующий: каков компенсаторный смысл сновидений, которым девочка придавала столь важное значение, что подарила их отцу на Рождество?

Если бы сновидец был первобытным знахарем, можно было бы предположить, что это вариации на философские темы смерти, воскресения или восстановления, происхождения мира, сотворения человека и относительности ценностей (Лао-цзы: «Высокое покоится на низком»). Бесполезно искать в них смысл, если пытаться толковать их с позиций личного опыта. Однако, как я уже говорил, эти сновидения, несомненно, содержат représentations collectives и в некотором роде аналогичны поучениям перед обрядом инициации в первобытных племенах. В это время юноши узнают о Боге, богах или животных, от которых происходит их племя, о том, как были сотворены мир и человек, каким будет конец света и в чем смысл смерти. А когда мы, в нашей христианской цивилизации, рассказываем о подобных вещах? В начале подросткового возраста. Однако многие люди вновь задумываются об этом в старости, при приближении смерти.

Так получилось, что наша сновидица находилась в обеих этих ситуациях сразу: она приближалась к половой зрелости и в то же время к концу своей жизни. Практически ничто в символике сновидений не указывает на начало нормальной взрослой жизни, зато есть множество аллюзий на разрушение и восстановление. Когда я впервые прочитал эти сны, у меня возникло жуткое чувство, что они предвещают беду. Причина этого чувства заключалась в особом характере компенсации, которую я вывел из их символики. Она была противоположна всему тому, что можно ожидать найти в сознании восьмилетней девочки. Ее сны раскрывали новое и довольно пугающее видение жизни и смерти. Последнее свойственно тем, кто оглядывается на прожитую жизнь, а не смотрит вперед на ее естественное продолжение. Атмосфера этих снов скорее была созвучна старой римской поговорке vita somnium breve (жизнь – это короткий сон) и не содержала ни единого намека на радость и изобилие весны жизни. Для этого ребенка жизнь была ver sacrum vovendum, обетом весеннего жертвоприношения. Опыт показывает, что приближение смерти отбрасывает на жизнь и сны жертвы adumbratio, предваряющую тень. Даже алтарь в наших христианских церквах представляет собой, с одной стороны, гробницу, а с другой – место воскресения, то есть трансформации смерти в вечную жизнь.

Таковы основные мысли, которые содержали сновидения ребенка. Они были подготовкой к смерти, выраженной в коротких историях наподобие сказок, которые рассказывают во время первобытного обряда инициации, или дзен-буддистских коанов. Подобные наставления не похожи на ортодоксальное христианское учение, но больше напоминают примитивное мышление. По всей вероятности, они возникли вне исторической традиции, в матрице, которая с незапамятных времен питала философские и религиозные размышления о жизни и смерти.

В случае с этой девочкой будущие события как будто отбрасывали свою тень в настоящее, пробуждая обычно дремлющие мыслеформы, которые описывают или сопровождают приближение фатального исхода. Эти мыслеформы обнаруживаются везде и во все времена. Хотя конкретная форма их выражения носит более или менее личностный характер, их общая структура коллективна, подобно тому как инстинкты различаются у разных видов животных и все же служат одной и той же общей цели. Мы не считаем, что каждое новорожденное животное приобретает свои инстинкты индивидуально. Следовательно, мы не должны полагать, что и человек, родившись, заново изобретает присущие его виду способы реагирования. Подобно инстинктам, коллективные мыслепаттерны человеческого разума присутствуют с рождения, наследуются и функционируют, при возникновении соответствующих обстоятельств, более или менее одинаковым образом у всех нас.

Эмоциональные проявления основаны на аналогичных моделях и одинаковы во всем мире. Мы понимаем их даже у животных, и сами животные понимают друг друга, даже если они принадлежат к разным видам. А как насчет насекомых с их сложными симбиотическими функциями? Большинство из них не знают своих родителей, и учить их некому. Почему же тогда мы должны считать, что человек – единственное существо, лишенное специфических инстинктов, или что его психика не содержит следов своей эволюции? Естественно, если вы отождествляете психику с сознанием, вы легко можете прийти к ошибочному выводу, что новорожденная психика – это tabula rasa, чистый лист, и что позже она содержит только то, что усвоила из индивидуального опыта. Но психика – это нечто большее, чем сознание. У животных мало сознания, но много импульсов и реакций, которые указывают на существование психики; первобытные люди часто совершают действия, смысл которых им неизвестен. Спросите любого цивилизованного человека о значении рождественской елки или крашеных пасхальных яиц. Едва ли вам ответят – многие понятия не имеют о смысле этих обычаев. Люди делают много вещей, совершенно не зная зачем. Я склонен полагать, что сначала человек что-то делал и лишь спустя долгое время начал задаваться вопросом «зачем?». Медицинский психолог постоянно сталкивается с пациентами, которые ведут себя определенным образом, но не имеют ни малейшего представления о том, что они говорят или делают. Мы видим сны, значение которых ускользает от нас, даже если мы твердо убеждены, что сновидение несет некий смысл. Мы чувствуем, что оно важно, но почему?

Регулярное наблюдение таких фактов говорит в пользу гипотезы о бессознательной психике, содержания которой, по-видимому, столь же разнообразны, как и содержания сознания. Мы знаем, что сознание в значительной мере зависит от поддержки бессознательного. В тот момент, когда вы произносите одно предложение, в бессознательном уже готовится следующее. Если бессознательное отказывается сотрудничать и не подсказывает следующую фразу, вы умолкаете. Вы хотите назвать имя или термин, которые вам хорошо известны, но ничего не происходит. Бессознательное не выдает нужное слово. Вы хотите представить своего знакомого, но его имя исчезло из вашей памяти, будто вы его никогда не знали. Таким образом, вы зависите от доброй воли вашего бессознательного. В любой момент бессознательное может стереть вашу память или заставить вас сказать нечто такое, чего вы вовсе не собирались говорить. Оно может вызывать непредсказуемые и неразумные настроения и аффекты и тем самым приводить ко всевозможным осложнениям и неприятностям.

На первый взгляд такие реакции и импульсы кажутся глубоко личными по своей природе и потому считаются исключительно индивидуальными. В действительности же они основаны на ранее сформированной и уже готовой инстинктивной системе со своими собственными характерными и универсально понятными мыслеформами, рефлексами, установками и жестами. Все они следуют модели, заложенной задолго до того, как появились какие-либо признаки рефлективного сознания. Можно даже предположить, что последнее есть порождение жестоких эмоциональных конфликтов и их часто катастрофических последствий. Возьмем дикаря, который в состоянии гнева и разочарования от того, что не поймал ни одной рыбины, задушил своего единственного и горячо любимого сына, а затем, держа на руках его мертвое тельце, горько сожалеет о содеянном. Такой человек, скорее всего, навсегда запомнит душевную боль, которую он испытал в тот момент. Нечто подобное вполне могло положить начало рефлективному сознанию. Во всяком случае, сильные эмоциональные переживания часто необходимы, чтобы человек очнулся и обратил внимание на то, что он делает. В этой связи я бы упомянул случай, произошедший с испанским идальго Раймундом Луллием, которому после долгих ухаживаний наконец удалось добиться тайного свидания с дамой своего сердца. Она молча расстегнула платье и показала ему свою обезображенную раком грудь. Это потрясение изменило его жизнь: он стал праведником.

В случае таких внезапных трансформаций часто можно доказать, что в бессознательном уже давно действует архетип, умело выстраивающий цепочку обстоятельств, которые неизбежно ведут к кризису. Нередко это проявляется настолько ясно (например, в серии сновидений), что катастрофу можно предсказать с достаточной степенью уверенности. Подобный опыт подсказывает нам, что архетипические формы не просто статичные паттерны. Они суть динамические факторы, проявляющиеся в спонтанных импульсах, подобно инстинктам. Некоторые сны, видения или мысли могут возникать внезапно, но что их вызвало, установить невозможно. Это не значит, что у них нет причины; она есть, но она настолько отдалена или расплывчата, что ускользает даже от самого тщательного анализа. Необходимо подождать, пока сновидение и его значение не будут достаточно поняты, или пока не произойдет некое внешнее событие, которое их объяснит.

Наши сознательные мысли часто посвящены будущему и его возможностям. То же свойственно бессознательному и его сновидениям. Издавна люди верили, что главная функция сновидений – предсказывание будущего. Во времена Античности и даже в Средние века сновидения играли важную роль в медицинских прогнозах. Я могу подтвердить на примере современного сна элемент прогноза (или прекогниции) в старом сне, о котором упоминает Артемидор Далдианский во II веке до н. э. Одному человеку приснилось, как его отец погибает при пожаре. Вскоре он сам умер от флегмоны (огонь, жар), то есть предположительно от пневмонии. Так случилось, что один мой коллега подхватил смертельную гангренозную лихорадку – по сути, флегмону. Один из его бывших пациентов, не знавший о природе болезни доктора, увидел сон, в котором доктор погибает в огне. Этот сон приснился ему за три недели до смерти доктора, когда он только поступил в больницу. Сновидец не знал ничего, кроме того, что доктор заболел и попал в больницу.

Как показывает этот пример, сновидения могут содержать антиципационный или прогностический элемент. Всякому, кто пытается толковать сны, желательно принять его во внимание, особенно в тех случаях, когда очевидно значимое сновидение не обеспечивает контекста, достаточного для его объяснения. Такой сон часто возникает совершенно неожиданно, и сновидец не понимает, что могло его спровоцировать. Конечно, если бы он знал его скрытый смысл, причина была бы ясна. На самом деле не знает только сознание, бессознательное же владеет всей необходимой информацией и уже подвергло ситуацию тщательному прогностическому анализу более или менее так, как это сделало бы сознание, располагай оно соответствующими фактами. Однако поскольку они сублиминальны, они были восприняты бессознательным, которое тщательно их изучило и предвосхитило последствия. Насколько можно судить по сновидениям, бессознательное «мыслит» скорее инстинктивно, чем рационально. Рациональность – прерогатива сознания, которое делает свой выбор на основе здравого смысла и знаний. Бессознательное, напротив, руководствуется главным образом инстинктивными импульсами, представленными соответствующими мыслеформами – архетипами. В этом отношении оно ближе к поэту, чем к рациональному доктору. Если врач стал бы говорить об инфекции, лихорадке, токсинах и т. д., то сон представляет больное тело как земной дом человека, а лихорадку как жар пламени, пожирающего дом и его обитателя.

Как показывает этот сон, архетипический разум подошел к ситуации точно так же, как и во времена Артемидора. Бессознательное интуитивно уловило нечто более или менее неизвестной природы и подвергло его архетипической обработке. Это свидетельствует о том, что вместо raisonnement[43], к которому прибегло бы сознание, архетипический разум автономно взял на себя задачу прогнозирования. Архетипы могут действовать по собственной инициативе и обладают собственной специфической энергией, позволяющей им не только интерпретировать ситуацию (в присущем им стиле), но и вмешиваться в нее со своими собственными импульсами и мыслеформами. В этом отношении они функционируют как комплексы, которые в повседневной жизни также пользуются определенной автономией. Они появляются и исчезают, когда им заблагорассудится, и часто вступают в конфликт с сознательными намерениями.

Ощутить специфическую энергию архетипов можно благодаря сопровождающему их особому чувству нуминозности – они словно очаровывают, завораживают. То же характерно и для личностных комплексов, поведение которых можно сравнить с той ролью, которую играли архетипические représentations collectives в общественной жизни во все времена. И личностные комплексы, и социальные комплексы архетипического характера имеют свою индивидуальную историю. Но если личностные комплексы могут породить лишь личные предубеждения, архетипы создают мифы, религии и философские идеи, которые влияют и накладывают свой отпечаток на целые народы и эпохи. Точно так же, как продукты личностных комплексов могут рассматриваться как компенсации однобоких или ошибочных установок сознания, так и мифы религиозного толка могут быть интерпретированы как своего рода ментальная терапия от страданий человечества, включая голод, войну, болезни, старость и смерть.

Повсеместно распространенный миф о герое, например, изображает могучего человека или богочеловека, который побеждает зло в виде драконов, змей, чудовищ, врагов и демонов и спасает свой народ от разрушений и гибели. Повествование или ритуальное повторение священных текстов и церемоний, а также поклонение такой фигуре посредством танцев, музыки, гимнов, молитв и жертвоприношений вызывает у участников нуминозные эмоции и способствует отождествлению с героем. Если посмотреть на такую ситуацию глазами верующего, можно понять, как обычный человек, будучи захвачен происходящим, освобождается от бремени своего бессилия и невзгод и возвышается почти до сверхчеловеческого статуса по крайней мере на некоторое время. Достаточно часто подобное убеждение поддерживает его в течение длительного периода. Посвящение такого рода производит неизгладимое впечатление и может даже создать установку, которая определяет форму и стиль жизни целого общества. В качестве примера я бы привел элевсинские мистерии, которые были окончательно запрещены в начале седьмого века. Вместе с Дельфийским оракулом они составляли сущность и дух Древней Греции. Христианская эпоха обязана своим названием и значением другой античной мистерии – тайне богочеловека, уходящей своими корнями в древнеегипетский архетипический миф об Осирисе-Горе.

В наши дни бытует ошибочное мнение, будто когда-то, в смутное доисторическое время, основные мифологические идеи были «изобретены» мудрым старым философом или пророком. Впоследствии в них «поверили» доверчивые и простодушные люди, хотя истории, рассказываемые стремящимися к власти жрецами, на самом деле представляли собой вовсе не «истину», а попытки выдать желаемое за действительное. Латинский глагол invenire («изобретать») имеет двоякое значение: случайно «натыкаться» на что-то и находить что-то в результате целенаправленных поисков. Второе значение предполагает элемент предвидения или слабого предчувствия того, что хотят найти.

Когда мы анализируем странные идеи в снах маленькой девочки, кажется маловероятным, что она сама искала их: в противном случае они бы не вызвали у нее удивления. Скорее, они приходили к ней как необычные и неожиданные истории, которые казались достаточно интересными, чтобы преподнести их отцу в качестве рождественского подарка. Тем самым она перенесла их в сферу нашей еще живой христианской тайны, рождения нашего Господа, вместе с тайной вечнозеленого дерева, несущего новорожденный Свет. Хотя существует множество исторических свидетельств символической связи между Христом и символом дерева, родители девочки едва ли сумели бы объяснить, зачем они украшают дерево горящими свечами на Рождество Христово. «О, это просто рождественский обычай!» – сказали бы они. Более или менее обстоятельный ответ на этот вопрос потребовал бы целой диссертации о древней символике умирающего бога на Ближнем Востоке и ее связи с культом Великой Матери, символом которой является дерево, а ведь это только один из аспектов данной сложнейшей проблемы.

Чем глубже мы погружаемся в истоки rep-résentation collective, или, говоря церковным языком, догмы, тем больше мы обнаруживаем кажущуюся безграничной паутину архетипических паттернов, которые до Нового времени никогда не были объектом сознательного размышления. Таким образом, как это ни парадоксально, мы знаем о мифологическом символизме больше, чем все предшествующие поколения. Дело в том, что в прежние времена люди скорее жили своими символами, чем задумывались над ними. Я проиллюстрирую это на примере дикарей, обитающих на горе Элгон в Восточной Африке. Каждое утро на рассвете они выходят из своих хижин и, подышав или плюнув себе в ладони, простирают их первым лучам солнца, будто предлагая свое дыхание или слюну восходящему богу – мунгу. (Это суахилийское слово происходит от полинезийского корня, эквивалентного мане или мулунгу, означающим «силу» необычайной действенности, всепроникающую сущность, которую мы бы назвали божественной. Таким образом, мунгу является местным эквивалентом Аллаха или Господа.) Когда я спросил их, что они подразумевают под этим ритуалом и зачем они его совершают, они растерялись. «Мы всегда это делали, – сказали мне. – Это всегда делалось при восходе солнца». Очевидный вывод, что солнце – это мунгу, вызвал у них смех. Солнце не мунгу, когда оно находится над горизонтом; мунгу – сам момент восхода.

То, что они делали, было очевидно для меня, но не для них. Они никогда не размышляли о том, что делают, и, следовательно, не могли объяснить свои действия. Они просто повторяли то, что «всегда» делали на восходе солнца – без сомнения, с определенной эмоцией и ни в коем случае не механически, потому что они жили этим, а мы размышляем об этом. Я знал, что они предлагают мунгу свои души, потому что дыхание (жизни) и слюна обозначают «субстанцию души». Дыхание или плевок передают «магический» эффект – так, например, Иисус вылечил незрячего, поплевав ему на глаза, а сын стремится уловить последний вздох умирающего отца, дабы принять в себя его душу. Крайне маловероятно, что эти первобытные люди когда-либо, даже в далеком прошлом, знали о значении этой церемонии нечто большее. Напротив, их предки, по всей видимости, знали еще меньше: они были более бессознательны и еще меньше думали о своих поступках.

Фауст метко говорит: «Im Anfang war die Tat» («В начале было дело»). Дела никогда не изобретались; их совершали. С другой стороны, мысли – это относительно позднее открытие; их искали и нашли. И все же неотраженная жизнь существовала задолго до человека; она не была изобретена, но в ней человек нашел себя «задним числом». Сначала его побуждали к поступкам бессознательные факторы, и только спустя долгое время он начал размышлять о причинах, которые двигали им; ему потребовалось много времени, чтобы прийти к нелепой мысли, что он, должно быть, двигался сам – его разум был не способен увидеть какую-либо иную мотивирующую силу, кроме собственной. Сегодня мы бы посмеялись над идеей растения или животного, изобретающего себя, но есть много людей, которые верят, будто психика или разум придумали и создали себя сами. В действительности разум достиг своего нынешнего состояния сознания точно так же, как желудь вырастает в дуб или как ящеры развились в млекопитающих. Как было, так и остается; нами движут как внутренние, так и внешние силы.

В мифологическую эпоху эти силы называли мана, духами, демонами или богами. Сегодня они так же активны, как и прежде. Если они совпадают с нашими желаниями, мы называем их счастливыми предчувствиями и радуемся собственной проницательности. Если же они направлены против нас, мы говорим, что нам просто не везет, что кто-то строит нам козни или что в нашей жизни просто началась черная полоса. Единственное, что мы отказываемся признать, так это свою зависимость от «сил», не поддающихся нашему контролю.

Правда, цивилизованный человек обрел известное количество силы воли, которую он может применять там, где пожелает. Мы научились выполнять свою работу эффективно, не прибегая к пению и барабанам, чтобы погрузиться в рабочее состояние. Мы можем даже обойтись без ежедневной молитвы о божественной помощи. Мы можем осуществить то, что наметили, и беспрепятственно перейти от слов к делу, тогда как первобытного человека на каждом шагу подстерегают сомнения, страхи и суеверия. Девиз «Где есть воля, там есть и путь» не просто германский предрассудок; это суеверие современного человека вообще. Чтобы сохранить свое кредо, он культивирует в себе заметное отсутствие самоанализа. Он упрямо не замечает, что при всей своей рациональности и эффективности он одержим силами, находящимися вне его контроля. Боги и демоны вовсе не исчезли, они просто обрели новые имена. Они держат его в постоянном движении вечным беспокойством, смутными предчувствиями, психологическими сложностями, непреодолимой потребностью в таблетках, алкоголе, табаке, диетических и других гигиенических системах – и прежде всего впечатляющим набором неврозов.

Яркий пример этого я встретил у профессора философии и «психологии» – психологии, в которой бессознательное еще не появилось. Это был тот самый человек, о котором я уже упоминал и который был одержим идеей, будто у него рак, хотя рентген показал, что это всего лишь его фантазии. Кто или что натолкнуло его на эту идею? Очевидно, она проистекала из страха, который не был вызван реальными фактами. Он внезапно охватил его и уже не отпускал. Симптомы такого рода чрезвычайно устойчивы и довольно часто мешают пациенту получить надлежащее лечение. Какая польза от психотерапии при злокачественной опухоли? Такую опасную вещь необходимо оперировать без промедления. Каждый новый специалист уверял профессора, что никаких признаков рака нет. Всякий раз он испытывал облегчение, но уже на следующий день сомнения вновь начинали терзать его, и он снова погружался в ночь нескончаемого страха.

Эта болезненная мысль обладала собственной силой, которую он не мог контролировать. Она не была предусмотрена в его философской отрасли психологии, где все вытекало из сознания и чувственного восприятия. Профессор признал, что его случай патологический, но дальше этих размышлений дело не пошло, ибо он вплотную приблизился к священной границе между философией и медициной. Первая изучала нормальные, вторая – ненормальные содержания, не известные в мире философа.

Эта «ящичная» психология напоминает мне случай одного алкоголика, который, попав под благотворное влияние одного религиозного движения, так вдохновился энтузиазмом его участников, что совершенно забыл о выпивке. Вне всякого сомнения, он был чудесным образом исцелен Иисусом; в нем видели живое доказательство Божественной благодати и могущества упомянутой организации. Впрочем, спустя несколько недель новизна публичных покаяний поблекла, и, дабы восстановить силы, он вновь обратился к бутылке. На этот раз члены организации пришли к выводу, что случай явно «патологический» и не заслуживает божественного вмешательства. В конце концов они поместили его в клинику, справедливо рассудив, что с такой проблемой врач справится куда лучше, нежели божественный целитель.

На этот аспект современного «культурного» сознания следует обратить особое внимание. Он свидетельствует о пугающей степени диссоциации и психологической путаницы. Мы верим исключительно в сознание и свободную волю и больше не осознаем сил, которые управляют нами за пределами той узкой области, в которой мы прислушиваемся к здравому смыслу, пользуемся определенной свободой выбора и более или менее контролируем свое поведение. В наше время всеобщей дезориентации необходимо знать об истинном положении дел в человеческом обществе, которое так сильно зависит от умственных и нравственных качеств индивида и человеческой психики в целом. Однако если мы хотим видеть вещи в истинном свете, мы должны понимать прошлое человека так же хорошо, как и его настоящее. Вот почему правильное толкование мифов и символов имеет первостепенное значение.

6. Функция религиозных символов

Хотя наше цивилизованное сознание отделилось от инстинктов, инстинкты не исчезли; они просто утратили контакт с сознанием. Как следствие, они вынуждены заявлять о себе косвенным образом, через то, что Жане называл автоматизмами. Последние принимают форму симптомов в случае невроза, а у здоровых людей – различного рода инцидентов, таких как необъяснимые настроения, неожиданная забывчивость, оговорки и т. д. Подобные проявления ясно свидетельствуют об автономии архетипов. Человеку нравится верить, что он хозяин в собственном доме, но пока мы не способны контролировать свои эмоции и настроения или осознать всё множество тайных способов, которыми бессознательные факторы проникают в наши планы и решения, это, разумеется, не так. Напротив, у нас столько причин для неуверенности, что нам следует основательно поразмыслить над тем, что мы делаем.

Исследование собственной совести, однако, не самое популярное времяпрепровождение, хотя оно крайне необходимо, особенно в наше время, когда человеку угрожают им же порожденные смертельные опасности, готовые вот-вот выйти из-под его контроля. Если мы взглянем на человечество как на индивида, то увидим, что оно подобно человеку, находящемуся во власти бессознательных сил. Его личность так же раздвоена, как личность невротика. Условная разделительная черта – Железный занавес. Западный человек, представляющий тот тип сознания, который до сих пор считался здравым и адекватным, все больше осознает агрессивную волю к власти на Востоке, и ощущает себя вынужденным принимать чрезвычайные меры защиты. Чего он не видит, так это того, что Восток швыряет ему в лицо его же собственные пороки, публично осуждаемые и скрытые под дипломатическим этикетом. То, что Запад допускал под завесой секретности и с некоторой стыдливостью (дипломатическая ложь, двуличие, завуалированные угрозы), возвращается открыто и в полном объеме и лишает нас покоя – в точности случай невротика! Из-за Железного занавеса на Запад глядит, ухмыляясь, его собственная тень.

Такое положение дел объясняет особое чувство беспомощности, которое охватывает наше западное сознание. Мы начинаем понимать, что конфликт на самом деле представляет собой нравственную и психическую проблему, и пытаемся найти хоть какое-то решение. Мы все больше осознаем, что ядерное сдерживание – отчаянная и нежелательная мера, которая не приведет ни к чему хорошему, ибо это палка о двух концах. Мы отдаем себе отчет, что моральные и психические средства были бы эффективнее, ибо они могли бы обеспечить психический иммунитет к нескончаемо множащейся инфекции. Однако до сих пор все наши попытки оказывались безрезультатными, и так будет продолжаться и впредь, пока мы будем пытаться убедить себя и мир, что только они, наши противники, неправы морально и философски. Мы ждем, что они увидят и поймут свою неправоту, вместо того чтобы приложить усилие самим и распознать собственную тень и ее гнусные деяния. Если бы мы только могли увидеть свою тень, мы стали бы невосприимчивы к любым нравственным и психическим инфекциям и инсинуациям. Пока это не так, мы уязвимы, поскольку делаем практически то же самое, что и они. Впрочем, наше положение еще хуже: в отличие от них, мы не понимаем и не желаем понимать, что мы творим, прикрываясь хорошими манерами.

На Востоке существует один миф, который мы называем иллюзией в тщетной надежде, что это заставит его кануть в небытие. Этот миф – освященная временем архетипическая мечта о Золотом веке или рае на земле, где у всех все есть и где правит один справедливый и мудрый вождь, главный воспитатель в этом человеческом детском саду. В своей инфантильной форме данный архетип наделен громадной силой и не исчезнет под влиянием нашей высокомерной точки зрения. Мы и сами подпитываем его собственным ребячеством, ибо наша западная цивилизация находится во власти той же самой мифологии. Мы лелеем те же предрассудки, надежды и ожидания. Мы верим в государство всеобщего благоденствия, во всеобщий мир, в равенство, в вечные права человека, в справедливость и истину и (не заявляя об этом громогласно) в Царство Божие на земле.

Печальная истина заключается в том, что реальная жизнь человека состоит из неумолимых противоположностей – дня и ночи, благополучия и страдания, рождения и смерти, добра и зла. Мы даже не уверены, что одно победит другое, что добро одержит верх над злом, а радость – над болью. Жизнь и мир – это поле боя. Так всегда было и всегда будет. В противном случае жизнь бы прекратилась. Именно по этой причине христианство всегда предостерегало о скором конце света, а буддизм фактически кладет ему конец, поворачиваясь спиной ко всем желаниям. Эти положения были бы откровенно самоубийственными, если бы не были связаны с особыми нравственными идеями и практиками, составляющими основу обеих религий.

Я говорю об этом потому, что в наше время бесчисленное множество людей утратили веру в мировые религии. Они больше не понимают их. Пока все идет гладко, потеря остается почти незаметной. Но когда приходит страдание, все меняется. Человек ищет выход и начинает размышлять о смысле жизни и переживаниях, которые приводят его в замешательство. Показательно, что, согласно статистике, протестанты и иудеи обращаются к психиатру чаще, чем католики. Хотя это вполне предсказуемо, поскольку Католическая Церковь до сих пор считает себя ответственной за cura animarum, заботу о душе, в наш научный век психиатру часто задают вопросы, которые когда-то относились к области теологии. Люди ощущают потребность в позитивной вере в значимый образ жизни, или в Бога, или в бессмертие. Призрак смерти, маячащий перед ними, часто дает мощный толчок к таким мыслям. С незапамятных времен люди верили в высшее существо (одно или несколько) и в загробный мир. Только современный человек думает, что может обойтись без них. Поскольку он не может обнаружить Божий престол на небесах с помощью телескопа или радара или установить с определенной степенью уверенности, что дорогие отец или мать по-прежнему существуют в более или менее телесной форме, он предполагает, что такие идеи «не соответствуют истине». Я бы сказал, что они недостаточно «истинны». Они сопровождали человеческую жизнь с доисторических времен и до сих пор готовы прорваться в сознание при каждом удобном случае.

В действительности современный человек сожалеет об утрате таких убеждений. Поскольку речь идет о невидимом и непостижимом (Бог находится за пределами человеческого понимания, и бессмертие не может быть доказано), почему мы должны беспокоиться о доказательствах или истине? Даже если бы мы не знали или не понимали, зачем нужна соль в нашем рационе, мы все равно извлекли бы пользу из ее употребления. Даже если мы предположим, что соль – это иллюзия наших вкусовых рецепторов или суеверие, она не перестанет благотворно влиять на наш организм. Почему же тогда мы должны лишать себя воззрений, которые доказали свою действенность в кризисных ситуациях и придают смысл нашему существованию? Да и откуда мы знаем, что они неверны? Многие люди согласились бы со мной, если бы я прямо заявил, что такие идеи суть иллюзии. Чего они не понимают, так это того, что это отрицание сравнимо с «верой»; его так же невозможно доказать, как и религиозное утверждение. Мы абсолютно свободны в выборе собственной точки зрения; в любом случае это будет субъективное решение. Однако существует веская эмпирическая причина, по которой нам следует придерживаться убеждений, которые, как мы знаем, никогда не могут быть доказаны. Они нам жизненно необходимы. Человек положительно нуждается в общих идеях и верованиях, которые придадут смысл его жизни и позволят ему найти свое место во Вселенной. Он способен преодолеть самые невероятные трудности, если убежден, что они имеют смысл; но он сломлен, когда в довершение всех своих несчастий вынужден признать, что играет роль в «повести, рассказанной дураком».[44]

Назначение религиозных символов как раз и состоит в придании смысла человеческой жизни. Индейцы пуэбло верят, что они – сыновья Отца-Солнца, и эта вера придает их жизни цель, выходящую далеко за пределы их индивидуального и ограниченного существования. Она оставляет достаточно места для раскрытия их личности, и это приносит бесконечно большее удовлетворение, нежели уверенность в том, что человек есть и всегда будет нищим в универсальном магазине. Будь Святой Павел убежден, что его призвание – шить палатки, он, несомненно, никогда не стал бы тем, кем стал. Его подлинная и полная смысла жизнь заключалась в уверенности, что он – посланник Господа. Вы можете обвинить его в мании величия, но ваше мнение меркнет перед свидетельством истории и consensus omnium[45]. Благодаря овладевшему им мифу он достиг гораздо больших высот, чем это было возможно для простого ремесленника.

Мифы, однако, состоят из символов, которые не были выдуманы, но возникли сами собой. Не человек Иисус создал миф о Богочеловеке; он существовал за много веков до его рождения. Он сам был захвачен этой символической идеей, которая, как говорит нам Святой Марк, вырвала его из плотницкой мастерской и умственной узости его окружения. Мифы восходят к первобытным сказителям и их сновидениям, к людям, движимым воображением, которые мало чем отличались от поэтов и философов более поздних эпох. Первобытные сказители никогда не задумывались об источнике своих фантазий; лишь много позже человечество начало задаваться вопросом, откуда взялась та или иная история. Древние греки считали, что рассказы о богах были не чем иным, как старыми и преувеличенными повествованиями о древних царях и их деяниях. Уже тогда люди предполагали, что миф означал не то, о чем в нем говорилось, ибо это было слишком неправдоподобно, и старались свести его к небылице или сказке, понятной всем. То же самое в наше время пытаются проделать с символикой сновидения: предполагается, что она выражает нечто общеизвестное и понятное, хотя и не признаваемое открыто из-за своего низшего статуса. Для тех, кто избавился от традиционных шор, больше не существовало загадок. Казалось несомненным, что подлинный смысл снов отличается от их манифестного содержания.

Это предположение совершенно произвольно. Талмуд говорит более точно: «Сновидение есть его собственное толкование». Почему смысл снов должен отличаться от их очевидного содержания? Разве в природе встречается что-либо подобное? Например, утконос, это странное существо с утиным клювом, которое не выдумал бы ни один зоолог, – это утконос, а не что-то совсем другое. Сновидение – нормальное и естественное явление, которое, безусловно, является тем, чем оно является, и не может означать того, чего нет. Мы называем его содержание символическим, потому что оно имеет не одно-единственное значение, но указывает в разных направлениях и, следовательно, должно означать нечто бессознательное или, по крайней мере, не осознанное во всех своих аспектах.

Для ученого ума нет ничего более раздражающего, нежели символические идеи, поскольку никакая их формулировка не может удовлетворить интеллект и логику. Впрочем, в этом отношении они отнюдь не уникальны. Сложности начинаются уже с феномена аффекта или эмоции, который ускользает от всех попыток психолога зафиксировать его в рамках некой универсальной концепции. Причина затруднения в обоих случаях одна и та же – вмешательство бессознательного. Я достаточно знаком с позицией науки, чтобы понять, как досадно иметь дело с фактами, которые не могут быть постигнуты до конца или, во всяком случае, в достаточной степени. Проблема с обоими феноменами состоит в том, что факты неоспоримы и все же не могут быть сформулированы интеллектуально. В эмоциях и символических идеях мы наблюдаем не четко различимые детали с характерными признаками, но бурление самой жизни. Во многих случаях эмоция и символ фактически одно и то же. Не существует интеллектуальной формулы, способной представить такое сложное явление более или менее удовлетворительным образом.

Академический психолог волен исключить из рассмотрения эмоции, или бессознательное, или и то и другое вместе. И все же они остаются фактами, от которых не вправе отмахнуться медицинский психолог, ибо эмоциональные конфликты и вмешательство бессознательного суть классические составляющие его науки. Если он лечит пациента, то так или иначе сталкивается с подобными иррациональностями, независимо от того, может он сформулировать их интеллектуально или нет. Волей-неволей он вынужден признать их существование. Посему вполне естественно, что людям без медико-психологического опыта трудно понять, о чем он говорит. Тот, кто не имел случая или несчастья пережить тот же или аналогичный опыт, едва ли способен понять, что происходит, когда психология уже не ограничивается спокойными размышлениями в лаборатории и превращается в жизненное приключение. Стрельба по мишеням на стрельбище и настоящий бой – не одно и то же; врачу же приходится иметь дело с жертвами реальных сражений. По этой причине ему приходится иметь дело с психическими реалиями, даже если он не может определить их научно. Он может назвать их, но он знает, что все термины, которые он использует для обозначения сущностей жизни, не более чем слова: факты, которые стоят за ними, должны быть пережиты сами по себе, ибо не могут быть воспроизведены посредством одного только упоминания о них. Ни один учебник не может научить психологии; овладеть ею можно только через фактический опыт. Запоминание слов не дает никакого понимания, ибо символы – это живые факты жизни.

Крест в христианской религии, например, является значимым символом, выражающим множество аспектов, идей и эмоций, но крест перед чьим-то именем просто указывает на то, что этот человек мертв. Лингам, или фаллос, функционирует как всеобъемлющий символ в индуистской религии, но если мальчишка рисует его на заборе, он просто означает его интерес к собственному пенису. Поскольку детские и подростковые фантазии часто сохраняются и во взрослой жизни, многие сны содержат безошибочные сексуальные аллюзии. Было бы абсурдно искать в них какой-то иной смысл. Но когда каменщик говорит о монахах и монахинях, лежащих друг на друге, или электрик – о «папе» и «маме», нелепо предполагать, что он предается пылким подростковым фантазиям. Он просто имеет в виду определенный вид кладки или разъема, которому дали красочное название. Если же образованный индус заговорит с вами о лингаме, вы услышите то, что западный человек никогда бы не связал с пенисом. Возможно, вам даже будет трудно догадаться, что именно он подразумевает под этим словом, и вы естественным образом придете к выводу, что лингам символизирует множество самых разных вещей. Это, конечно, не непристойная аллюзия; и крест не просто знак смерти, но символ многих других идей. Посему многое зависит от зрелости сновидца, продуцирующего образ.

Толкование снов и символов требует определенного ума. Оно не может быть механизировано и втиснуто в глупый и лишенный воображения мозг. Оно требует не только знания индивидуальности сновидца, но и самосознания со стороны толкователя. Ни один опытный специалист в этой области не станет отрицать, что существуют эмпирические правила, которые могут оказаться полезными, но применять их следует с большой осторожностью. Не каждый может овладеть этой «техникой». Вы можете следовать всем необходимым правилам и внешне безопасному пути познания, и все же попадете в трясину самой ужасающей бессмыслицы, проглядев кажущуюся незначительной деталь. Даже человек с высокоразвитым интеллектом может сбиться с пути, потому что никогда не учился пользоваться интуицией или чувствами, которые могут оказаться на прискорбно низком уровне развития.

Попытка понять символы сталкивает нас не только с самим символом, но и с целостностью личности, его породившей. Если аналитик готов к этому, он может добиться успеха. Как правило, необходимо тщательное исследование пациента и его культурного фона. В процессе можно многому научиться и таким образом заполнить пробелы в собственном образовании. Я сам взял себе за правило рассматривать каждый случай как совершенно новое явление, о котором мне не известно решительно ничего. Стандартные процедуры часто бывают полезны, пока аналитик имеет дело с поверхностным уровнем, но как только он соприкасается с жизненными проблемами, жизнь берет верх, и даже самые блестящие теоретические построения обращаются в пустой звук.

Это существенно осложняет обучение различным методам и приемам. Как я уже говорил, ученик должен приобрести множество специализированных знаний. Это даст ему необходимый ментальный инструментарий, но главным – умением обращаться с этими инструментами – можно овладеть только в том случае, если ученик сам подвергнется анализу, который познакомит его с собственным конфликтом. Это весьма сложная задача для некоторых так называемых нормальных, но лишенных воображения людей. Они просто не способны осознать, например, тот очевидный факт, что все психические явления происходят спонтанно. Такие люди предпочитают полагать, что все происходящее есть либо результат их собственных действий, либо патология, лечить которую необходимо таблетками или инъекциями. Они – живое доказательство того, как близка блеклая нормальность к неврозу. Более того, именно такие люди легче всего становятся жертвами психических эпидемий.

На всех высших уровнях науки воображение и интуиция дополняют интеллект. Даже физика, самая строгая из всех прикладных наук, в значительной степени зависит от наития, обусловленного бессознательными процессами, а не логическими умозаключениями (хотя впоследствии всегда можно продемонстрировать, какая логическая процедура могла привести к тому же результату).

Интуиция играет важнейшую роль при толковании символов и может обеспечить немедленное принятие со стороны сновидца. Хотя такие догадки субъективно убедительны, в действительности они весьма опасны, ибо ведут к ложному чувству уверенности. Они могут заставить толкователя и сновидца продолжать весьма поверхностный обмен идеями, который нередко выливается в нечто сродни совместному сновидению. Надежная основа подлинного интеллектуального и нравственного знания теряется, если человек довольствуется смутным чувством понимания. Обычно, когда людей спрашивают о причинах их так называемого понимания, они не в состоянии дать объяснение. Понять и объяснить можно только тогда, когда интуиция сведена к точному знанию фактов и их логических связей. Честный исследователь признает, что в некоторых случаях это невозможно, однако с его стороны было бы непорядочно отказываться от анализа на этом основании. Даже ученый – человек, а потому вполне естественно, что он, как и все, ненавидит вещи, которые не может объяснить, и, следовательно, разделяет распространенную иллюзию, что современная наука познала все, что только можно познать. Нет ничего более хрупкого и эфемерного, нежели научные теории, которые суть лишь инструменты, а не вечные истины.

7. Исцеление расщепления

Когда медицинский психолог увлекается символами, в первую очередь его интересуют «естественные» символы в отличие от символов «культурных». Первые происходят из бессознательных содержаний психики и, соответственно, представляют бесчисленные вариации основных архетипических мотивов. Во многих случаях они могут быть прослежены к своим архаическим корням, то есть к идеям и образам, которые мы встречаем в самых древних записях и в первобытных обществах. В этой связи я бы хотел обратить внимание читателя на такие книги, как исследование шаманизма Мирчи Элиаде, содержащее множество занимательных и поучительных примеров.[46]

«Культурные» символы, напротив, выражают «вечные истины» и до сих пор используются во многих религиях. Они подверглись множеству трансформаций и даже процессу более или менее сознательной проработки и, таким образом, стали représentations collectives цивилизованных обществ. Тем не менее они сохранили львиную долю своей первоначальной нуминозности и функционируют как положительные или отрицательные «предубеждения», с которыми обязан считаться всякий психолог.

Никто не имеет права отмахиваться от этих нуминозных факторов на сугубо рациональных основаниях. Они являются важными составляющими нашего психического устройства и движущими силами в построении человеческого общества, а потому не могут быть устранены без значительных потерь. Там, где они подавляются или игнорируются, их специфическая энергия исчезает в бессознательном, что ведет к непредсказуемым последствиям. Энергия, которая казалась утраченной, оживляет и усиливает материал, доминирующий в бессознательном, – тенденции, которые до сих пор не имели возможности проявиться или были лишены возможности свободно существовать в нашем сознании. Они образуют вездесущую разрушительную «тень». Даже те тенденции, которые могли бы оказать благотворное влияние, при вытеснении превращаются в истинных демонов. Вот почему многие благонамеренные люди по понятным причинам боятся бессознательного, а вместе с ним и психологии.

Наше время показало что` бывает, когда врата психической преисподней распахивают настежь. То, что никто не мог себе представить в идиллической невинности первого десятилетия нашего столетия, свершилось и перевернуло мир. С тех пор мир пребывает в состоянии шизофрении. Не только цивилизованная Германия извергла свою примитивность, но и Россия находится под ее властью. Даже Африка уже охвачена огнем. Неудивительно, что Западный мир чувствует себя неспокойно, ибо он не знает, до какой степени он подпал под влияние необузданного подземного мира и что он потерял из-за уничтожения всего нуминозного. Он утратил свои моральные и духовные ценности и подошел к опасной черте. Его моральная и духовная традиции рухнули, оставив после себя всеобщую дезориентацию и разобщенность.

Что означает утрата нуминозности, мы можем видеть на примере примитивных обществ: они теряют свой raison d’etre[47], порядок своих социальных организаций, а затем распадаются и разлагаются. Сейчас мы находимся в аналогичном состоянии. Мы потеряли нечто такое, чего никогда не понимали по-настоящему. Наши духовные лидеры больше озабочены защитой своих институтов, нежели постижением тайны, которую представляют символы. Вера не исключает мысли (самого мощного оружия человека), но, к сожалению, многие верующие настолько боятся науки, а также психологии, что закрывают глаза на нуминозные психические силы, которые управляют их судьбой. Мы лишили все вещи их таинственности и нуминозности; ничто больше не свято.

Массы и их лидеры не понимают, что не существует принципиального различия между тем, как называть мировое начало: отцом (духом) или матерью (материей). В сущности, мы мало знаем и о том и о другом. С момента зарождения человеческого разума оба были нуминозными символами, значение которых заключалось в их нуминозности, а не в половой принадлежности или других случайных атрибутах. Поскольку энергия никуда не пропадает, эмоциональная энергия всех нуминозных феноменов, исчезая из сознания, не перестает существовать. Как я уже говорил, она вновь возникает в бессознательных проявлениях, в символических событиях, которые компенсируют нарушения сознательной психики. Наша психика глубоко обеспокоена потерей моральных и духовных ценностей, которые до сих пор упорядочивали нашу жизнь. Наше сознание больше не способно интегрировать естественный приток сопутствующих инстинктивных событий, который питает нашу сознательную психическую деятельность. Этот процесс уже не может протекать так, как прежде, ибо наше сознание лишилось органов, с помощью которых оно могло бы ассимилировать дополнительный вклад инстинктов и бессознательного. Этими органами ассимиляции были нуминозные символы, святость которых признавалась всеми.

Такое понятие, как «физическая материя», лишенное своей нуминозной коннотации «Великой Матери», больше не выражает эмоционального значения «Матери-Земли». Это просто интеллектуальный термин, сухой, как пыль, и совершенно нечеловечный. Точно так же «дух», отождествляемый с «разумом», перестает быть Отцом Всего Сущего. Он вырождается в ограниченный разум человека, и колоссальная эмоциональная энергия, выраженная в образе «Отца нашего», исчезает в песках интеллектуальной пустыни.

По мере развития наук наш мир дегуманизируется. Человек чувствует себя одиноким в космосе. Он перестал принимать участие в природе и утратил эмоциональную связь с ее явлениями, которые прежде имели для него символическое значение. Гром больше не глас Божий, а молния не кара Господня. В реке больше не живет дух, дерево уже не означает человеческую жизнь, змея не воплощает мудрость, а в горах не прячется великий демон. Ни вещи не говорят с человеком, ни он не может говорить с вещами – камнями, источниками, растениями или зверями. У него больше нет внешней души, отождествляющей его с диким животным. Его непосредственная связь с природой исчезла навсегда, а эмоциональная энергия, которую она порождала, погрузилась в бессознательное.

Эта чудовищная утрата компенсируется символами в наших сновидениях. Они поднимают на поверхность нашу изначальную природу, ее инстинкты и специфическое мышление. К несчастью, они выражают свое содержание на языке природы, который нам чужд и непонятен. Как следствие, перед нами стоит задача перевести этот язык в рациональные слова и понятия современной речи, которая освободилась от примитивных обременений, в частности от мистического участия в вещах. В наши дни говорить о призраках и других нуминозных фигурах не значит призывать их к жизни. Мы перестали верить в магические формулы; осталось не так много табу и подобных ограничений; наш мир избавлен от таких суеверий, как «ведьмы, колдуны и пугала», не говоря уже об оборотнях, вампирах, лесных душах и всех других необычных существах, населяющих первобытный лес.

По крайней мере, внешне наш мир кажется очищенным от всех суеверных и иррациональных примесей. Другой вопрос – очищен ли от примитивности внутренний мир человека (реальный, а не тот, каким мы его себе представляем, выдавая желаемое за действительное). Разве число 13 до сих пор не является табу для многих людей? Разве мало людей по-прежнему одержимы смешными предрассудками, проекциями и иллюзиями? Реалистическая картина человеческого разума обнаруживает многие примитивные черты и пережитки, которые все еще играют свою роль, словно за последние пятьсот лет ничего толком не изменилось. Современный человек представляет собой любопытную смесь черт, приобретенных за долгие века его умственного развития. Именно с этим человеком и его символами нам приходится иметь дело, а потому исследовать продукты его разума необходимо со всей возможной тщательностью. Скептические взгляды и научные убеждения существуют в нем бок о бок со старомодными предрассудками, устаревшими стереотипами мышления и чувствования, ошибочными толкованиями и слепым невежеством.

Таковы люди, продуцирующие символы, которые мы анализируем в их сновидениях. Чтобы объяснить символы и их значение, необходимо выяснить, остаются ли эти репрезентации такими же, какими они были прежде, или же они выбраны сновидением для своей особой цели из хранилища общечеловеческого сознательного знания. Если, например, в сновидении встречается число 13, возникает вопрос: верит ли сновидец в несчастливую природу числа, или сновидение просто намекает на людей, которые разделяют подобные суеверия? От ответа на этот вопрос и будет зависеть интерпретация. В первом случае сновидец по-прежнему находится под чарами несчастливого числа 13, а значит, будет чувствовать себя неуютно в номере 13 или за столом в компании из 13 человек. Во втором случае число 13 может быть не более чем упреком или осуждением. В первом случае это нуминозная репрезентация; во втором случае она лишена своей первоначальной эмоциональности и приняла безобидный характер нейтральной информации.

Данный пример иллюстрирует два способа проявления архетипов в повседневной жизни. В первом случае они предстают в своей первоначальной форме – это образы и в то же время эмоции. Об архетипе можно говорить только тогда, когда эти два аспекта совпадают. Когда есть только образ, это просто слово, как частица без электрического заряда. Тогда оно не имеет большого значения – это просто слово и ничего больше. Но если образ заряжен нуминозностью, то есть психической энергией, то он становится динамичным и влечет за собой определенные последствия. На практике было бы большой ошибкой относиться к архетипу как к простому названию, слову или понятию. Это нечто гораздо большее: это часть жизни, образ, связанный с живым человеком посредством эмоций. Слово само по себе – простая абстракция, разменная монета в интеллектуальной торговле. Но архетип – это живая материя. Она всегда принадлежит живому человеку, от которого ее нельзя отделить и использовать произвольно для разных целей. Она не может быть объяснена никаким иным способом, кроме способа, определяемого данным конкретным индивидом. Так, символ креста в случае доброго христианина следует толковать исключительно в христианском ключе, если только сон не дает веских оснований рассматривать его иначе, хотя даже тогда не следует упускать из виду его специфически христианский смысл.

Слова бесполезны, если вы не знаете, что они означают. Это особенно верно в психологии, где мы говорим об архетипах, таких как анима и анимус, мудрый старец, великая мать и т. д. Вы можете знать обо всех святых, мудрецах, пророках и других богоугодных людях, а также обо всех великих матерях мира, но если это всего лишь образы, нуминозность которых вы никогда не переживали, то вы не знаете, о чем говорите. Слова, которые вы используете, сами по себе пусты и бесполезны; они обретут жизнь и смысл только тогда, когда вы попытаетесь прочувствовать их нуминозность, их связь с живым человеком. Только тогда вы начнете понимать, что имена значат очень мало. То, как они связаны с вами, – вот что важно.

Символопорождающая функция наших сновидений – это попытка вернуть изначальный разум в наше сознание, в котором он никогда не был прежде и в котором никогда не подвергался критическому самоанализу. Мы были этим разумом, но никогда не знали его. Мы избавились от него прежде, чем успели его понять. Он поднялся из своей колыбели, отбросив примитивные характеристики, как громоздкую и бесполезную шелуху. Очевидно, бессознательное сохранило их остатки. Сновидения и их символы постоянно ссылаются на них, словно пытаясь возродить все старые примитивные вещи, от которых разум освободился в ходе своей эволюции: иллюзии, детские фантазии, архаические мыслеформы, примитивные инстинкты. В действительности так и есть. Именно это объясняет сопротивление, даже страх и ужас, которые человек испытывает, приближаясь к бессознательному. Шокирует не столько примитивность его содержаний, сколько их эмоциональность. Они не просто нейтральны или индифферентны, они настолько заряжены аффектом, что часто вызывают крайний дискомфорт. Они даже могут вызвать настоящую панику, и чем сильнее они подавляются, тем быстрее распространяются по всей личности в форме невроза.

Однако именно их эмоциональность придает им столь важное значение. Вообразите человека, который, прожив часть своей жизни в бессознательном состоянии, вдруг осознал, что в его памяти образовался провал – что произошли какие-то важные события, которые он не может вспомнить. Поскольку он полагает, что психика носит исключительно личностный характер (а так полагает большинство людей), он будет пытаться восстановить явно утраченные детские воспоминания. Но пробелы в его детских воспоминаниях всего лишь симптомы гораздо большей утраты, утраты первобытной психики – психики, которая жила и функционировала до того, как была отражена сознанием.

Как эмбрион повторяет эволюцию своего вида, так и разум в своем развитии проходит через ряд доисторических стадий. По всей видимости, основная задача сновидений состоит в том, чтобы возродить своего рода память о доисторическом мире и мире детства, вплоть до самых примитивных инстинктов, как будто такие воспоминания – бесценное сокровище. В некоторых случаях эти воспоминания действительно могут оказывать целебное действие, как давным-давно заметил Фрейд. Подобные наблюдения подтверждают мнение о том, что провалы в детских воспоминаниях (так называемая амнезия) представляют собой утрату некоего материала и что его восстановление положительно сказывается на жизненных силах и общем благополучии. Поскольку мы судим о психической жизни ребенка по скудости и простоте ее сознательных содержаний, мы не можем оценить усложнения детского разума, проистекающие из его изначального тождества с доисторической психикой. Этот «изначальный разум» так же присутствует и продолжает функционировать в ребенке, как эволюционные стадии в эмбрионе. Если читатель помнит, что я говорил ранее о девочке, которая подарила свои сновидения отцу, он поймет, что я имею в виду.

В детской амнезии встречаются странные примеси мифологических фрагментов, которые часто наблюдаются и при психозах в более старшем возрасте. Образы такого рода в высшей степени нуминозны и, следовательно, очень важны. Если такие воспоминания вновь появляются во взрослой жизни, они могут как вызвать глубокие психологические расстройства, так и привести к удивительному исцелению или обращению в другую веру. Нередко с ними возвращается давно утраченный пласт жизни, обогащающий жизнь индивида.

Возвращение детских воспоминаний, а также воспроизведение архетипических способов психического функционирования расширяет горизонты сознания при условии, что человеку удается ассимилировать и интегрировать утраченные и вновь обретенные содержания. Поскольку эти содержания не нейтральны, их ассимиляция модифицирует личность, даже если при этом они сами подвергнутся определенным трансформациям. В этой части процесса индивидуации толкование символов играет важную практическую роль: символы есть естественные попытки примирить и воссоединить противоположности, что очевидно из противоречивой природы многих символов. Было бы вопиющей ошибкой, если бы интерпретатор считал «истинными» или «реальными» только сознательные воспоминания, а архетипические содержания рассматривал просто как фантастические репрезентации. Сновидения и их неоднозначные символы обязаны своими формами, с одной стороны, вытесненным содержаниям, а с другой – архетипам. Таким образом, они имеют два аспекта и допускают двоякую интерпретацию: с акцентом на их личностном или архетипическом аспекте. Первый демонстрирует болезненное влияние вытесненного материала и детских желаний, в то время как второй указывает на здоровую инстинктивную основу. Какими бы фантастическими ни были архетипические содержания, они представляют собой эмоциональные силы или «нуминозности». Попытки отмахнуться от них приведут всего лишь к их вытеснению и возврату прежнего невротического состояния. Нуминозность придает содержаниям автономную природу. Это психологический факт, который нельзя отрицать. Если он все же отрицается, то вновь обретенные содержания уничтожаются, и любая попытка синтеза оказывается тщетной. Впрочем, этот выход настолько соблазнителен, что его выбирают достаточно часто.

Отрицается не только существование архетипов. Даже те люди, которые признают их существование, обычно относятся к ним как к простым образам и забывают, что они суть живые сущности, составляющие бо`льшую часть человеческой психики. Как только толкователь лишает их нуминозности, они гибнут и становятся просто словами. В этом случае их достаточно легко связать с другими мифологическими репрезентациями, и начинается бесконечное замещение; человек переходит от архетипа к архетипу, все означает все, и процесс доходит до абсурда. Все мертвые тела в мире химически идентичны, но живые люди – нет. Верно, что формы архетипов в значительной степени взаимозаменяемы, но их нуминозность есть и остается фактом. Она репрезентирует ценность архетипического события. Эту эмоциональную ценность необходимо помнить и учитывать на протяжении всего интеллектуального процесса интерпретации. Риск упустить ее из виду велик, ибо мышление и чувство настолько противоположны, что мысль аннулирует чувственные ценности, и наоборот. Психология – единственная наука, которой приходится принимать в расчет фактор ценности (чувства), ибо он образует связь между психическими событиями, с одной стороны, и смыслом и жизнью – с другой.

Наш интеллект создал новый мир, который господствует над природой, и населил его чудовищными машинами. Последние так полезны и необходимы, что мы не видим ни малейшей возможности избавиться от них или от нашего отвратительного раболепия перед ними. Человек не может не следовать за своим научным и изобретательным умом и не восхищаться собственными грандиозными достижениями. В то же время он не может не признать, что его гений проявляет жуткую склонность изобретать вещи, которые становятся все более и более опасными, ибо они представляют собой все более и более совершенные орудия для массового самоубийства. Ввиду лавинообразного роста численности мирового населения мы уже начали искать пути и средства сдерживания этого людского потока. Но природа может предвосхитить все наши попытки, обратив против человека его же собственный созидательный разум. Водородная бомба или какое-нибудь столь же катастрофическое устройство, например, определенно положили бы конец проблеме перенаселенности. Хотя мы гордимся тем, что покорили природу, мы по-прежнему остаемся ее жертвами и пока даже не научились контролировать собственную сущность, которая медленно, но неотвратимо ведет нас к гибели.

Больше нет богов, к которым мы могли бы обратиться за помощью. Основные религии мира страдают прогрессирующей анемией, ибо отзывчивые и добрые нумены покинули леса, реки, горы и животных, а богочеловеки исчезли в глубинах бессознательного. Там, как мы полагаем, они влачат бесславное существование среди пережитков прошлого, в то время как мы остаемся во власти Великой Deesse Raison[48], нашей величайшей иллюзии. С ее помощью мы совершаем благие дела: мы избавляем мир от малярии и повсюду насаждаем гигиену, в результате чего население недоразвитых стран растет с такой скоростью, что пищи уже не хватает. «Мы победили природу» – просто лозунг. В реальности перед нами стоят тревожные вопросы, ответов на которые, кажется, нигде не видно. Так называемое завоевание природы оборачивается перенаселенностью, а наиболее актуальные проблемы грозят вот-вот выйти из-под контроля. Виной тому – наша психологическая неспособность достичь необходимых политических соглашений. Для людей остается вполне естественным ссориться, драться и сражаться за превосходство друг над другом. Так в чем же мы «победили природу»?

Поскольку всякое изменение должно с чего-то начинаться, в первую очередь ему должен подвергнуться индивид. Изменение должно начаться внутри самого человека – любого из нас. Мы не можем позволить себе оглядываться вокруг и ждать, пока кто-то другой сделает то, что сами мы делать не хотим. Раз уж никто не знает, как быть, возможно, следует набраться храбрости и спросить себя, не подскажет ли что-нибудь бессознательное, ибо сознание не в состоянии предложить никакого удовлетворительного решения. Сегодня человек болезненно осознает тот факт, что ни его основные религии, ни его различные философии не содержат тех могущественных идей, которые одни способны внушить ему уверенность и обеспечить безопасность, в которых он так нуждается в свете текущего состояния мира.

«Если бы только люди следовали благородному восьмеричному пути Дхармы (доктрины, закона) и истинно понимали себя», – сказали бы буддисты; «Если бы только люди подлинно верили в Господа», – сказали бы христиане; «Если бы только люди были умнее и разумнее», – сказали бы рационалисты, – тогда все проблемы можно было бы решить. Беда в том, что никому из них не удается решить эти проблемы в одиночку. Христиане часто удивляются, почему Бог не говорит с ними, как он это делал в прежние времена. Когда я слышу такие вопросы, я всегда вспоминаю раввина, которого спросили, как могло случиться так, что Бог часто являл себя людям раньше, но теперь его больше никто не видит. Раввин ответил: «Просто в наши дни не осталось никого, кто мог бы склониться так низко».

В этом ответе кроется суть проблемы. Мы настолько поглощены своим субъективным сознанием, что просто забыли, что Бог главным образом говорит через сны и виде´ния. Буддист отбрасывает бессознательные фантазии как «отвлекающие факторы» и бесполезные иллюзии; христианин ставит свою Церковь и Библию между собой и своим бессознательным; а интеллектуал-рационалист еще не знает, что его сознание – это не вся его психика, хотя уже более семидесяти лет «бессознательное» признано базовым научным понятием, без которого не может обойтись ни один психолог.

Мы больше не можем позволить себе играть роль всемогущего Бога, рассуждая о достоинствах или недостатках естественных явлений. Мы не делим растения на полезные и бесполезные, а животных – на безвредных и опасных. Но мы по-прежнему беспечно полагаем, будто сознание – это смысл, а бессознательное – бессмыслица, как будто можно доподлинно установить, имеет какое-либо естественное явление смысл или нет! Микробы, например, имеют смысл или они бессмысленны? Подобные оценки лишь демонстрируют плачевное состояние нашего разума, который скрывает свое невежество и некомпетентность под покровом мании величия. Конечно, микробы очень малы и достойны всяческого презрения, но было бы глупо ничего о них не знать.

Чем бы ни было бессознательное, это естественный феномен, порождающий символы, и эти символы несут определенный смысл. Как тот, кто никогда не смотрел в микроскоп, не может быть специалистом по микробам, так и тот, кто никогда не занимался серьезным изучением естественных символов, не может считаться компетентным судьей в этом вопросе. К сожалению, общая недооценка человеческой психики столь велика, что ни основные религии, ни философия, ни научный рационализм не изъявили желания присмотреться к ней повнимательнее. Несмотря на то что Католическая Церковь допускает существование снов, ниспосланных Богом, большинство мыслителей не предпринимают попыток их понять. Я также сомневаюсь, существует ли протестантский трактат по догматике, который «склонился бы так низко», чтобы признать саму возможность услышать vox Dei [49]во сне. Но если человек по-настоящему верит в Бога, то на каких основаниях он полагает, что Бог не способен говорить через сны?

Я посвятил более полувека анализу естественных символов и пришел к выводу, что сновидения и их символы вовсе не глупость и не бессмыслица. Напротив, вы можете почерпнуть из снов самую интересную информацию, если только потрудитесь понять их символику. Результаты, правда, имеют мало общего с такими мирскими заботами, как купля-продажа. Но смысл жизни не может быть сведен к одной только деловой активности, равно как сокровенные желания человеческого сердца не могут быть удовлетворены банковским счетом, даже если вы никогда не слышали ни о чем другом.

В то время, когда вся доступная энергия тратится на изучение природы, очень мало внимания уделяется сущности человека, то есть его психике. Хотя сознательным функциям посвящены многочисленные исследования, самая загадочная и неведомая область психики, продуцирующая символы, до сих пор практически не изучена. Мы получаем от нее сигналы каждую ночь, но расшифровка этих сигналов кажется такой одиозной задачей, что ее решением озабочены единицы. О величайшем инструменте человека – его психике – почти не задумываются; ей не доверяют и даже презирают. Выражение «это все психология» чаще всего означает: это все ерунда.

Откуда же берется столь вопиющее предубеждение? Очевидно, мы так поглощены вопросом о том, что думаем мы, что совершенно забываем спросить, что бессознательная психика думает о нас. Фрейд предпринял попытку показать, почему бессознательное не заслуживает лучшего отношения, и его идеи невольно усилили и подтвердили существующее презрение к психике. До него ее просто не замечали и не брали в расчет; теперь же она стала вместилищем нравственного мусора и источником страха.

Данная точка зрения, несомненно, однобока и несправедлива. Она даже не согласуется с известными фактами. Наше фактическое знание бессознательного показывает, что это естественное явление, как и сама природа, по меньшей мере нейтрально. Бессознательное содержит все аспекты человеческой природы – свет и тьму, красоту и уродство, добро и зло, мудрость и глупость. Изучение индивидуальной и коллективной символики – труднейшая задача, и она еще не решена. Но начало уже положено. Полученные на сегодняшний день результаты обнадеживают и подсказывают ответы на многие вопросы, волнующие современное человечество.

Примечания

1

В оригинале работа называется «Настоящее и будущее» (Gegenwart und Zukunft), в английском переводе очерк известен под названием «Нераскрытая самость» (The Undiscovered Self).

2

Иррегулярный – не подчиненный определенному порядку.

3

Букв.: «оскорбление величества» (фр.). – Примеч. пер.

4

До бесконечности (лат.). – Примеч. пер.

5

Букв.: «обряды входа и выхода» (фр.).

6

Весной 1956 года, уже после того, как был написан этот очерк, в СССР наблюдалась заметная реакция на это прискорбное положение дел. – Примеч. авт.

7

В массовом порядке (фр.). – Примеч. пер.

8

Добавлено в январе 1957 года. – Примеч. авт.

9

Недавние события в Польше и Венгрии показали, что эта оппозиция гораздо значительнее, чем можно было предположить (1956). – Примеч. авт.

10

Букв.: «Град Божий» (лат.). – Примеч. пер.

11

Мировоззрение (нем.). – Примеч. пер.

12

О как все меняется! (лат.). – Примеч. пер.

13

Букв.: «величина, которой можно пренебречь» (фр.). – Примеч. пер.

14

Букв.: «подчиняясь Богу» (лат.). – Примеч. пер.

15

В силу самого факта (лат.). – Примеч. пер.

16

Свобода, равенство, братство (фр.). – Примеч. пер.

17

Здесь: «обязательно» (фр.). – Примеч. пер.

18

Дух времени (нем.). – Примеч. пер.

19

Это классический пример симбиоза насекомого и растения. – Примеч. авт.

20

Духовный наставник, духовник (фр.). – Примеч. пер.

21

Похоть (лат.). – Примеч. пер.

22

Гордыня (лат.). – Примеч. пер.

23

Здесь: «движущая сила» (лат.). – Примеч. пер.

24

С тех пор, как были написаны эти слова, тень довершила эту излишне яркую картину атакой легкой бригады на Суэц (1956). – Примеч. авт.

25

Простой (лат.). – Примеч. пер.

26

Двойной (лат.). – Примеч. пер.

27

[Ср. «Психологический взгляд на совесть» (1958). Собрание сочинений, т. 10, абз. 826.

28

Общее согласие (лат.). – Примеч. пер.

29

Иоанн, 1:46. – Примеч. пер.

30

Здесь: «предательство интеллектуалов» (фр.); ссылка на произведение французского философа и эссеиста Жюльена Бенда. – Примеч. пер.

31

Букв.: «массовая драка, бесчинства» (фр.). – Примеч. пер.

32

Сближение, примирение (фр.). – Примеч. пер.

33

Милосердие, жертвенная любовь (лат.). – Примеч. пер.

34

Фигура речи (фр.). – Примеч. пер.

35

[Мистическое соучастие (фр.). – Примеч. пер.] Позже Леви-Брюль отказался от этого термина под давлением враждебной критики. Его оппоненты были неправы, ибо бессознательная идентичность – установленный психологический факт. – Примеч. авт.

36

Коллективное представление (фр.). – Примеч. пер.

37

Более подробно см. мои «Воспоминания, сновидения, размышления», гл. «Зигмунд Фрейд». – Примеч. авт.

38

Величие (фр.). – Примеч. пер.

39

Понижение ментального уровня (фр.) – ментальное и эмоциональное состояние, переживаемое как «потеря души».

40

От греческих archē, «происхождение», и tupos, «отпечаток». – Примеч. авт.

41

Отсылка к сборнику сказок Редьярда Киплинга, опубликованному в 1902 г. – Примеч. пер.

42

Имеется в виду Герхард Дорн (ок. 1530–1584 гг.) – бельгийский философ, врачеватель, алхимик и редактор трудов Парацельса.

43

Рассуждение (фр.). – Примеч. пер.

44

Цитата из У. Шекспира, «Макбет», акт 5, сцена 5. – Примеч. пер.

45

Букв. «согласие всех» (лат.). – Примеч. пер.

46

Shamanism: Archaic Techniques of Ecstasy (1964). – Примеч. авт.

47

Смысл существования (фр.). – Примеч. пер.

48

Богиня Разума (фр.). – Примеч. пер.

49

Глас Божий (лат.). – Примеч. пер.

Content

Карл Густав Юнг
Нераскрытая самость

Настоящее и будущее

1. Бедственное положение индивида в современном обществе

2. Религия как противовес массовому сознанию

3. Позиция Запада по вопросу религии

4. Понимание индивидом самого себя

5. Философский и психологический подход к жизни

6. Самопознание

7. Значение самопознания

Символы и толкование сновидений

1. Значение сновидений

2. Функции бессознательного

3. Язык сновидений

4. Проблема типов в интерпретации сновидений

5. Архетип в символике сновидений

6. Функция религиозных символов

7. Исцеление расщепления

Примечания