Голубиная книга

Русские народные духовные стихи XI-XIX веков

«Словеса золотые»

Такой подзаголовок дал Е. А. Ляцкий составленному им сборнику народных «стихов духовных», который вышел в Петербурге в 1912 г. Это образное название, родившееся в атмосфере «серебряного века» русской культуры, впервые столь просто и ясно указывало на непреходящую художественную ценность того огромного пласта народной словесности, собиранием и изучением которого в XIX — начале XX в. были заняты этнографы и филологи, университетские профессора и студенты, преподаватели гимназий и учителя сельских школ, а также многочисленные любители народной поэзии — истинные почитатели старины русской и патриоты отечества.

Образованному человеку XIX в. духовные стихи не без оснований представлялись важнейшей частью народного песенно-поэтического творчества. Не случайно первый из известных собирателей русского фольклора П. В. Киреевский, названный его другом, поэтом Н. М. Языковым, «своенародности подвижник просвещенный», из всей огромной коллекции, составленной им по записям разных людей (в их числе он называет Пушкина и Гоголя), для первого выпуска своих «Русских народных песен»[1] избрал именно духовные стихи. И хотя до сих пор ученые — филологи, фольклористы, музыковеды — ведут спор о том, представляют ли религиозные песни народа самостоятельный жанр или только особую тематическую группу внутри безбрежного моря русского фольклора — среди былин, баллад, обрядовых и трудовых, исторических и лирических песен,— очевидным остается, что нигде, как в духовных стихах, «невежественный и темный» народ не запечатлел столь ярко свое, идущее из глубин коллективного духа-сознания понимание «веры крещеной», значение которой трудно переоценить для устройства и развития российской жизни на протяжении целого тысячелетия.

Народные песни на религиозные темы и сюжеты не были напрямую связаны с деятельностью официальной церкви или особенно ею поощряемы. То, что «народ ответил песней вносимому в его среду свету Христова учения», причем песней, глубоко укоренившейся за несколько веков в русском быте, Е. Аничков называл «уступкой христианства»: это, по его мнению, «если не компромисс, то приспособление»[2]]. Когда нищие слепцы — калики перехожие,— основные носители и исполнители духовных стихов, располагались, например, у дверей монастырской церкви во время христианских праздников и больших молебнов, потчуя народ православный своим искусством, проходивший мимо священник или монах мог только дивиться какому-нибудь из стихов о жизни и смерти с «ужасными» подробностями про мучения грешников в аду да сетовать в душе на «непросвещенность» простолюдина. Но конфликтов никогда не возникало, и «божьи люди», слепые странники, всегда оставались в почете у народа не только как «нищие Христа ради», но и как носители понятных и захватывающих душу откровений о жизни христианских мучеников и разных явлениях мира Божественного.

Вот какую картину каличьего пения нарисовал А. Радищев в главе «Клин» своего «Путешествия из Петербурга в Москву» (это первое подобного рода описание в русской художественной литературе): «Как было в городе во Риме, там жил да был Евфимиам-князь...— Поющий сию народную песнь, называемую Алексеем божиим человеком, был слепой старик, седящий у ворот почтового двора, окруженной толпою по большей части ребят и юношей. Сребровидная его глава, замкнутые очи, вид спокойствия, в лице его зримого, заставляли взирающих на певца предстоять ему с благоговением. Неискусной хотя его напев, но нежностию изречения сопровождаемый, проницал в сердца его слушателей, лучше природе внемлющих, нежели взращенные во благогдасии души жителей Москвы и Петербурга внемлют кудрявому напеву Габриелли, Маркези или Тоди. Никто из предстоящих не остался без зыбления внутрь глубокого, когда клинский певец, дошед до разлуки своего ироя, едва прерывающимся ежемгновенно гласом изрекал свое повествование. Место, на коем были его очи, исполнилося поступающих из чувствительной от бед души слез, и потоки оных пролилися по ланитам воспевающего.

О природа, колико ты властительна! Взирая на плачущего старца, жены возрыдали; со уст юности отлетела сопутница ее, улыбка; на лице отрочества явилась робость, неложной знак болезненного, но неизвестного чувствования; даже мужественной возраст, к жестокости толико привыкший, вид восприял важности.— О! природа,— возопил я паки...»[3]

Вслед за Радищевым с его искренним, руссоистским по духу восхищением мудрой безыскусностью «естественного человека» явилась в русском обществе XIX в. волна народолюбия, нараставшая с рождением и развитием идей от славянофильства 30—40-х гг. к почвенничеству 60—80-х. Она утвердила в умах потребность осмыслить органические истоки русской культуры, соотнести их с современной народной действительностью и той «искусственной литературой», которая была продуктом и достоянием образованных кругов. Вместе с рождением исторического сознания в среде русской интеллигенции возникли и вопросы о происхождении духовных стихов, их месте и роли в повседневной жизни народа, возникло стремление понять особенности языка и склада религиозных песен, их образный мир и через все это — основы народного мировоззрения и миросозерцания, которые, складываясь сами, формировали духовную культуру развивавшегося в историческом времени огромного этноса великороссов.

Ученые и знатоки народной поэзии в спорах о происхождении, распространении и эволюции духовных стихов не могли, естественно, обойти важнейшие события русской истории и, прежде всего, Крещение Киевской Руси в конце X в. Собственно говоря, и сегодня понять, что такое духовные стихи как традиция в народной культуре, возможно только через сопоставление разных сторон этого ключевого для судеб страны события.

Известно, что еще до того, как великий князь Владимир сбросил в реку поверженных языческих идолов, на Руси уже были, хотя и немногие, христианские общины. Существуют греческие и русские летописные свидетельства о первом (но не устоявшем как господствующая религия) обращении «народа русь» в христианскую веру еще в 60-е гг. X в. при князе Аскольде. Христианкой была мечтавшая об установлении родственных отношений с византийским двором княгиня Ольга — бабка и главная воспитательница Владимира Святославича. Упоминается в древних рукописных источниках и миссионерская деятельность греческих священников (естественная при установившихся торговых и государственных отношениях Киева с Константинополем), которая привлекала «кое-какой русский люд» — и, может быть, не столько содержанием христианских проповедей, сколько рассказами о чудесах и Страшном суде. Это «предварительное» христианство, бесспорно, сыграло определенную роль в восприятии народом введения новой веры — хотя бы потому, что она не была верой неизвестной.

С точки зрения перспектив исторического развития реформа Владимира укрепила непрочное объединение славянских племен, способствовала созданию прогрессивных форм государственности и необходимых времени феодальных отношений, в конечном счете включила Русь в ареал европейской культуры. Сам переход к новой религии по временным масштабам средневековья совершился довольно быстро. «Процесс христианизации,— пишет академик Б. Раушенбах,— протекал постепенно и, по современным оценкам, занял приблизительно 100 лет. С учетом размеров страны это очень малый срок: крестившимся почти одновременно с Русью Швеции и Норвегии потребовалось на это соответственно 250 и 150 лет»[4]. Здесь идет речь о «верхней» — государственной — стороне дела, в котором успешному становлению и укреплению института церкви, его роли в управлении обществом во многом способствовали и опыт Византии, и опыт родственных южнославянских народов (болгар, сербов), крестившихся на столетие раньше. Но был еще и главный «низовой» субъект средневекового государственного устройства — огромное «безмолвствующее большинство», те простые смерды, которые возделывали землю, пасли скот и в своей естественной связи с природой не могли обойтись без магии языческих верований. «Люди же, крестившись, разошлись по домам»,— эту фразу из «Повести временных лет» часто вспоминают, когда говорят о реакции народа на введение христианства, как бы подчеркивая, что реакция эта была никакая. Не все, конечно, и во внешней стороне реформы совершалось просто. За успешное обращение народа в новую веру было в первую очередь то, что греческих священников вели не чужие, не завоеватели, а свои русские люди, облеченные к тому же авторитетом княжеской власти. При этом всегда славившийся своей вольностью Новгород и здесь оказал сопротивление: отправленным туда Владимиром Добрыне и Путяте пришлось-таки действовать «огнем и мечом», разрушая языческие капища. Возникали еще на поверхности разных смутных событий возмутители спокойствия волхвы, но по-настоящему серьезного и какого-то длительного сопротивления официальному установлению «княжеской веры» не было, как не было и страшных говений,— иначе народ не забыл бы мучителей. Он же в своих песнях назвал Владимира Красным Солнышком, поэтому представление о постепенности и внешней, безболезненности распространения веры вполне может считаться исторически справедливым. В XIX в. склонны были, опираясь на народные представления, рисовать даже несколько идиллическую картину. По мнению Н. Порфирьева, то, что религия вносилась мирным устроением храмов и благопоощрительной проповедью, в памяти народной закрепилось через духовный стих в образе деяний Егория Храброго: «В Георгии, надо думать, народ представил вообще тип тех духовных богатырей, героев веры и просвещения, которые в древние времена повсюду являлись в одежде инока и мирянина, в сане князя и епископа, просвещали дикие племена Руси, распространяя между ними веру, строя города, церкви, монастыри и пустыни»[5].

Установившийся до христианства порядок повседневной жизни народа, его обычаи вносили в эту картину существенные коррективы. Можно согласиться с О. Миллером, что сложившаяся еще во времена языческие общинность подготовила почву для христианства и способствовала сравнительно быстрой его восприимчивости русским народом[6], добавив к этому современную точку зрения о складывавшейся в русских языческих племенах тенденции к единобожию. Однако и эта «низовая предрасположенность» не могла смягчить неизбежного внутреннего конфликта вер, представлявших исторически разные уровни религиозного сознания. Реальным и трудноразрешимым для новой церковной культуры оказалось противоречие, обозначенное Е. Аничковым в антитезе: «непочатое никакой цивилизацией и незатронутое варварское язычество с одной стороны, а с другой — уже вполне сложившееся, выхоленное долгим преданием, очищенное вселенскими соборами от всех привходящих или еретических прений, властное и торжественное, покоящееся на прочных устоях церковности и государственности христианство Византии. Никогда, нигде, ни в какой географической или хронологической связи не представляется эта антитеза более резко»[7]. Противостояние язычества и христианства известно было всему европейскому средневековому миру. Оно неизбежно порождало двоеверие — народное христианство со всевозможными примесями старых культов. Но европейская церковь прошла многовековой путь до того момента, когда Русь стала христианской. И наверное, следует согласиться с Е. Аничковым, что антитеза вер предстала на русской почве особенно резко, добавив к этому, что она не могла не породить и каких-то особых форм в народной культуре. Именно здесь, думается, надо искать корни древа народного духовного стиха, давшего такие обильные и яркие плоды, каких не могла и представить себе постепенно, реформаторски развивавшая у себя религиозные воззрения Западная Европа.

Не существует никаких достоверных исторических свидетельств об исполнении и тем более о процессе создания ранних духовных стихов. Гипотезы дореволюционных исследователей и современные представления о появлении памятников народной религиозной поэзии отличаются самым широким разбросом мнений как по поводу истоков традиции, так и о времени возникновения отдельных стихов. Напомним, что весь основной круг известных сегодня духовных стихов был зафиксирован в XIX в., когда традиция народного религиозного песнетворчества уже давно сложилась и, по общему мнению, находилась в стадии естественного угасания. Диапазон разногласий о ее начале доходит в научной литературе до спора о нескольких веках. Представители мифологического направления в литературоведении XIX в. относили возникновение духовных стихов к древнейшему времени и склонны были видеть в них языческие корни, точнее — находили в архаичном русском быте и связанных с ним воззрениях основу, на которой складывалась, как сказали бы современные структуралисты, «порождающая модель» духовного стиха. И. Некрасов, например, был убежден, что стихи пели еще до Крещения и при Владимире[8]. Исследователи историко-литературного направления считали, что духовные стихи связаны с первыми веками распространения христианства и письменности на Руси, подчеркивая тем самым роль книжности в формировании народных религиозных песен. Распространение получила и точка зрения, согласно которой определяющей для становления духовных стихов стала эпоха укрепления и централизации Московской Руси. «XV— XVI век был временем если не появления, то во всяком случае развития нашего духовного стиха в той его форме, в какой мы до сих пор его знаем»[9],— писал М. Н. Сперанский. Наконец, встречаются, нередко без достаточных обоснований, указания на происхождение народной религиозной поэзии в XII—XIII, XIII-XIV вв. и даже в XVII в.

В небольшом предисловии не место для подробного рассказа о всех существующих концепциях и детального объяснения своей точки зрения. Отметим лишь, что нам не кажется невероятным возникновение духовных стихов в домонгольское время, причем все необходимые условия для начала традиции вполне сложились, на наш взгляд, к концу XI в. Действительно, если считать, что официальное утверждение христианства на Руси свершилось за 100 лет, то основным взрослым населением страны (заметим, еще вполне языческим по реальным воззрениям) государственная религия могла в это время восприниматься уже как данная от века. Средний срок жизни тогдашних русичей был почти в два раза меньше современного, поэтому к концу XI в. в родовой памяти человека существовало представление, что при христианстве родились не только его отец и мать, но и деды. К тому же простолюдин средневековья не обладал таким же по качеству историческим сознанием, как мы сегодня. Крестьянин жил годовым природным циклом, и любая из установленных за два поколения до него традиций вполне могла казаться ему существовавшей всегда. Стоит ли возражать против естественного встречного движения языческой общины и церкви при отсутствии внешнего конфликта между ними? Да и русская церковь в XI в. уже во многом проявляла свою самостоятельность. В 40-х гг. первый русский митрополит — Илларион — не только активно руководит церковной жизнью, но и демонстрирует определенную духовно-христианскую зрелость, написав знаменитое «Слово о законе и благодати» — один из лучших памятников древнерусской письменности. Тогда же, при Ярославе Мудром, открываются первые русские монастыри и складывается отечественный институт монашества. Канонизируются первые русские святые, активно заполняется памятными христианскими датами церковный календарь. Наконец, складывается поощряемая церковью традиция «хожения во святые земли» — паломничество в Иерусалим, Константинополь и к христианским святыням в другие места.

Именно в среде первых паломников-калик[10], как считали многие исследователи, вероятнее всего могло зародиться пение духовных стихов. Древнейшие свидетельства о каликах восходят к Уставу Владимира, где они названы среди церковных людей. Известно летописное упоминание под 1163 г.: «ходиша из Великого Нова-города от Святей Софии 40 муж калици ко граду Иерусалиму, ко гробу господню»[11] (эту запись иногда прямо связывают с духовным стихом «Сорок калик со каликою»). О паломниках, «ходящих по землям», упоминает и Лаврентьевская летопись под 1283 г. Знаменитыми русскими ходоками к святыням, оставившими письменные свидетельства о. своем паломничестве, были игумен Даниил (ок. 1118 г.), Добрыня Ядрейкович (ок. 1200 г.)—будущий архиепископ Новгорода, монах Стефан Новгородец (1350 г.) — тоже впоследствии ставший архиепископом Новгорода, и другие. Среди памятников древнерусской литературы есть жития святых паломников-калик Касьяна и Иоанна Авнежских, Дмитрия Прилуцкого, Кирилла Новоезерского.

Трудно предположить, что духовные стихи сочинялись теми странниками, которые имели прямое отношение к церковной иерархии. Но ведь ходили они, как правило, не одни, а «со товарищи». Часто первые калики составляли хорошо организованные дружины со своим атаманом, установленными порядками и судом, как это показано в стихе «Сорок калик со каликою». Походы конечно же сопровождались в этом кругу песнями и рассказами, причем в «общем котле» могли перемешиваться повествования начитанного в церковных книгах монаха и песенное искусство сказителя, для которого «грамотой» был народный героический эпос.

Вопрос о среде, в которой создавался духовный стих, всегда ставился в тесную связь с тем, каковы были его непосредственные источники. Ясно, что герои народной религиозной поэзии не являются плодом только самобытной фольклорной фантазии. Поисками первоисточников заполнена вся история литературоведения, занимавшегося изучением духовного стиха. Общий вывод, к которому привели многочисленные разыскания исследователей в анналах древнерусской книжности, заключается в том, что основой для духовных стихов послужили немногие из канонических христианских книг (Ветхий и Новый Заветы, некоторые «Слова», отдельные жития), но главным образом — широкий круг апокрифов: легенды, сказания и жития святых, не признанные церковью. «Отреченные книги», известные в русских изводах с самых первых времен христианства на Руси, как правило, не уничтожались после запрещения их церковью (материалы для письма, да и вообще любая рукопись просто сами по себе очень высоко ценились): апокрифы заполняли полки монастырских библиотек, некоторые из списков сохранялись в народе, составляя круг чтения немногих грамотных. Объясняя, почему столь привлекательными для древнерусского человека были апокрифы, из которых черпал в основном свои сюжеты духовный стих, А. Н. Пыпин писал: «Их интерес для старинных читателей заключался в поэтичен с них добавлениях к библейской и евангельской истории, в рассказе о событиях, возбуждавших любопытство и о которых однако же ничего не говорили канонические книги, вообще в чудесном и легендарном, к которому было особенно склонно и жадно народное воображение, а также и суеверие»[12]. В отношении к народной поэзии, как отмечает современный историк, важно то, что «апокрифы сами суть продукт преломления христианства через призму „языческого" мировоззрения», эти тексты уже содержат «так называемое „двоеверие", оно же „бытовое" христианство, восточное и западное, представляющее собой переработку христианства в духе народного миропонимания, отразившего условия труда и быта непосредственных производителей средневекового общества»[13].

Если вернуться к созданию ранних духовных стихов, помня об их книжных истоках, то покажутся естественными сомнения и некоторая неопределенность в высказываниях ученых о тех, кто эти религиозные песни сочинял. Выдающийся филолог XIX в. Ф. И. Буслаев писал: «По очевидному влиянию книжному на состав духовных стихов надобно полагать, что они обязаны своим происхождением не простонародью вообще, а избранной массе, которая, впрочем, не составляла особого сословия, а только случайно являлась в виде корпорации»[14].

И действительно, не просто представить себе, каким образом в реальной жизни культуры состоялось сочетание письменных источников с вольной фантазией устного творчества, когда грамотность вовсе не была широким достоянием народным.

Е. Аничкову осторожное определение Буслаева — «избранная масса» — казалось неубедительным, и он настаивал на том, что для духовных стихов именно паломничество — «коренная, определяющая их значение среда»; исследователь проводил аналогию между русскими «старинами»[15] и народными эпопеями европейских народов (в частности, старофранцузскими chansons de geste), в создании которых столь важен, по его мнению, «образ жонглера, сопровождавшего паломников»[16]. A. H. Веселовский считал, что наши калики переняли традицию пения духовных стихов от ходивших на Русь с юга богомильских странников и прочих проповедников еретических учений раннего средневековья[17]. Обобщая множество разных точек зрения, Г. П. Федотов так характеризует среду создателей духовного стиха: «Первоначальными авторами стихов должны были быть люди или книжные, или, по крайней мере, если не начитанные, то наслышанные в церковной письменности. Однако свобода обращения их с церковными текстами и многочисленные искажения источников ставят их под чертой книжности, ниже среднего уровня древнерусской интеллигенции. Если под народом понимать низшие культурные слои его, то слагатели духовных стихов принадлежат не к народу, а к полуинтеллигенции или к народной интеллигенции»[18].

В любом случае оказывается, что о среде, степени образованности, близости к простонародью или служителям церкви тех людей, которые заложили основу традиции духовного стиха, мы можем, как говорили в XIX в., судить лишь гадательно.

Для истории русского духовного стиха, пожалуй, важнее то, что на протяжении девяти веков своего существования фольклорная традиция религиозной поэзии не могла оставаться и не оставалась какой-то неизменной, раз и навсегда заданной как по среде бытования, так и по составу исполняемых стихов. Между ранним средневековьем и XIX в., когда религиозные песни народа во всем их многообразии впервые были зафиксированы в рукописях и публикациях, пролегла огромная эпоха, на протяжении которой менялись и формы жизни всех сословий общества, и культура разных его слоев, и образ мысли людей, в том числе их религиозные воззрения. Первые калики перехожие сохранились в памяти народной в образе героев-богатырей. Слепые странники XIX в.— калеки убогие — на них вовсе не похожи. Не столько по преданию, сколько по естественной жизненной необходимости объединялись они в артели, «атаманом» которой в новое время был, как правило, расчетливый и ловкий человек, хорошо знавший и «квалификацию» исполнителей (кто сколько стихов помнит), и наиболее выгодные места для сбора милостыни[19]. Не читавшие книг, не видевшие церковного культа и всего храмового убранства с божественными ликами и изображениями христианских сюжетов, слепые певцы позднего времени могли быть в лучшем случае ревностными хранителями наследия, оставленного веками, которое воспринимали на слух от стариков. Конечно, подсознательная работа с текстами и напевами известных духовных стихов так или иначе свершалась в умах этих нищих, как это всегда бывает в устном творчестве: переставлялись фрагменты сюжетов, получали новые краски, а иногда наоборот — ветшали выразительные детали образов, подставлялись не бывшие ранее в ходу слова. Но вот своего, оригинального, если что и могли создать эти певцы, так по большей части собственно нищенские стихи: одни служили им своеобразной визитной карточкой («А мы нищая братия...»), другие содержали всякого рода поминания за здравие и упокой, на что в народе всегда были особый спрос и особое подаяние. Странствовавшая с пением духовных стихов в XIX в. «народная интеллигенция» отличалась простотой нравов и не мудрствовала лукаво. Потому Веселовский, характеризуя ее, с некоторой долей иронии цитирован один из вариантов стиха «Вознесение», согласно которому нищенство освящено именем самого Христа и за его величание обеспечено пропитанием: «Теперь они обратились в калек, сидят на распутьях, у церковных дверей, распевая старинные стихи и понимая в насущном смысле, что в них говорилось о благодатном питании словом Божьим:

Ты дай им свое святое имя:

. . . . . . . . .

Будут они сыты да пьяны»[20].

Многие из «первообразов» древних духовных стихов наверняка не сохранились. Традиция отбирала и шлифовала лишь то, что в любых условиях жизни отвечало не всегда осознаваемой потребности в вечных ценностях. При этом общерусский фонд народной религиозной поэзии пополнялся на протяжении всех веков ее существования, отражая, по мнению А. В. Маркова, настроения, верования, идеи того или другого века в русской истории, ведь «духовный стих, как и всякое другое литературное произведение, носит отпечаток эпохи, когда он создан или когда получил обработку, изменившую его первоначальный вид»[21].

Трудно охватить единым взглядом процесс становления и развития традиции, если она перед нами только в поздних записях. И все же кажется правомерным хотя бы предположительно выделить основные ее этапы, ориентируясь на главные вехи в истории русской культуры.

Первый период в истории духовного стиха простирается примерно до конца XV в., когда произошло окончательное освобождение народа от татаро-монгольского ига и открылись новые перспективы в развитии русской государственности и всех проявлений христианизированной культуры. В XI—XV вв. духовные стихи зародились и утвердились в древнерусской культуре как легендарные эпические сказания о христианских героях-святых («Егорий Храбрый», «Федор Тирон», «Дмитрий Солунский» и др.) и основах мироустройства («Голубиная книга») со всеми признаками былинного повествования, типичными формулами сказовости «старин» («Ой ты, гой еси, наш премудрый царь...») и общим светлым, жизнеустроительным пафосом подвигов и чудес, свершавшихся во имя христианской веры. Исходные в традиции духовного стиха сюжеты и темы не раз в последующие времена перерабатывались народными певцами и обогащались выразительными деталями, заимствованными из пестрого ряда апокрифических сказаний, а также из произведений изобразительных искусств — фресок, украшенной мастерами прикладного ремесла церковной утвари и, разумеется, иконописи.

В былинных «старших» стихах (как их называли литературоведы XIX в.) берут свое начало важнейшие нравственные устои народной веры, идеалы праведности и стоической преданности христианству в любых испытаниях. Главным содержанием эпических стихов становится описание героического мученичества за веру и ратных подвигов, завершающихся возведением храмов, прославлением божественных сил и чудотворцев. Пафос истинности веры, за которую борются герои стихов, не без умиления поддержан тем, что героями этими часто оказываются непорочные юнцы. Языческому «царищу бусурманищу» отважно противостоит отрок Егорий. Когда Федор Тирон просит у отца, царя Костянтина Сауйловича, благословения на битву с силой неверной, тот отвечает ему сокрушаясь:

Ой ты еси, чадо милое!

Млад человек Федор Тирин!

Малым ты малешенек

И разумом тупешенек,

И от роду тебе двенадсять лет!

На боях ты не бывшал,

Кровавых ран не видывал,

На добре коне не сиживал,

Сбруей ратной не владывал.

Но, согласно духовным стихам, не в уме и житейском опыте сила отважных героев, а в непоколебимости их веры. У «трехгодного без двух месяцей» младенца Кирика не сломить ее даже самыми страшными пытками:

Ай же вы, злы мучители

Царя Максимьяна!

И не поверую я в веру вашую,

И не поклонюсь я вашим богам-идолам,

Какой ответ со первого дни,

Такой ответ и до последнего дни.

Про многие «муки мученические» (в воде топили, на колесе вертели, под землю зарывали, в смоле или олове варили), через которые проходят Егорий и Кирик с матерью его Улитой, рассказывается не столько для того, чтобы потрясти воображение слушателя «страстями-ужастями», сколько для восторженного удивления спасительной силой Святого Духа, ведь как бы смертно ни пытали героя, он

Стоем стоит, сам стихи поет херувимский,

Голос у него по-архангельски.

Утверждению веры по-своему подчинена и эпическая картинность «старших» духовных стихов. Сквозь все перипетии развернутых легендарных сюжетов видна, может быть, главная задача этих сказаний — наглядно показать всемогущество небесных сил. Вражья рать некрещеная всегда обречена на поражение чудодейственным вмешательством: «един неверную силу побеждает» воскресший для защиты Салым-града от полчищ Мамая святой Дмитрий Солунский; Никола-чудотворец выручает из царства Сарачинского захваченного язычниками Агрикова сына Василия, когда тот отправился «во святую соборную Божию церковь» помолиться Господу.

Очень важно то, что в ранней традиции всевластие небес не отчуждено фольклорным сознанием от земного мира. За этим всеобщим гармоническим единством и мотивом Божественного покровительства стоит еще и недекларативно, без словесных заверений поданная идея патриотизма (христианские события нередко осмысливались народом как происходившие на Русской земле). Древнейшие духовные стихи — органичная часть всего героического эпоса, который у любого народа складывается как поэтическое оправдание исконности и незыблемости его истоков. Подвиги и деяния легендарных героев призваны символизировать то славное прошлое, на котором, по убеждению народному, «стояли и стоять будем». Русский христианский эпос — это в конечном счете «святая вера в святую Русь», в ее богоданность и неистощимость ее духовных богатств.

Особое место среди первых духовных стихов занимает «Голубиная книга» — «перл русской христианско-мифологической былины» (И. Ягич), «опоэтизированная сокращенная народная Библия» (В. Мочульский), «поэтическое введение в русскую народную словесность... в котором кратко и схематически собраны едва ли не все наиболее распространенные в ней апокрифические мотивы, повторяющиеся и разнообразящиеся потом в других духовных стихах, легендах, песнях, заговорах» (М. Беляев). «Голубиная книга» не содержит обычного для эпических стихов сюжетного повествования и целиком посвящена вопросам и ответам, посредством которых раскрывается величественная картина данного Богом мира.

Прикосновение к мудрости об устройстве вселенной происходит в торжественной атмосфере многолюдного собрания, куда «соезжалися сорок царей со царевичем», другой знатный народ и много «людей мелкиих». Сугубая важность этого собрания подчеркнута тем, что «правду по писаному» о началах мироздания выясняют сам премудрый царь Давыд Евсеевич[22] и Володимир-князь, властитель земли Русской. Священный трепет охватывает присутствующих при раскрытии тайн ниспосланной небесами «великой книги Голубиной», которую писал «сам Исус Христос». И здесь вступает в силу столь свойственное простому народу отношение к Священному Писанию, выраженное словами премудрого царя: в книге все про все сказано, но она так велика, что

Умом нам сей книги не сосметити

И очам на книгу не обозрите.

Ведь даже Исай-пророк

Читая он книгу ровно три года,

Прочел из книги ровно три листа.

Это, с одной стороны, как бы оправдывает неполноту познания сокровенных тайн, с другой — оставляет надежду на будущее их новое прочтение.

Полные варианты стиха содержат три тематических раздела. Первые два — космогонический «катехизис», в котором народное сказание самым причудливым образом соединяет мир Бога и святых с миром природы, сплавляя воедино воззрения христианские и языческие. Ответы на первую группу вопросов о небесных телах и стихиях (солнце, месяц, звезды, ветер, дождь) и происхождении человека подчинены одной главной мысли: «белый вольный свет зачался от суда Божия». Однако, хотя «у нас ум-разум самого Христа», но «телеса наши от сырой земли». Включено сюда и необходимое средневековому сознанию оправдание предопределенности социальной иерархии: цари — «от святой главы от Адамовой», князья-бояре — от мощей его, а «крестьяны православные» — от колена.

Народная космогония в своем пристрастии к конкретному «что есть что», наряду с признанием исходной божественности мира, не могла обойтись без близкой основам естественной жизни темы первородства. Во всем, что существует и происходит на земле, фантазия сказителей видит родовую связь, идущую от материнского начала. Вторая группа вопросов и ответов посвящена матери-земле с ее горами, реками, озерами, деревьями, травами, зверьем, рыбами и птицами, а также главными символами божественного присутствия — церквами. Каждому явлению в этом ряду находится своя «мати», получившая право главенства то по связи с земными деяниями Христа, Богоматери или святых, то по силе власти над всем своим родом. Цельная картина, напоминающая изображения величественного древа жизни, здесь, как и в других эпических стихах, отражает гармоничность народного миросозерцания, но, может быть, именно в «Голубиной книге» ярче всего представлено неконфликтное сочетание «Христова учения» и древних родовых преданий: «основана земля Святым Духом» и «содержится словом Божиим», но стоит она, матушка, «на трех китах».

Завершающая стих притча о Правде и Кривде — замечательный образец диалектики народного мышления. Тяготы земные — все от Кривды, которая пошла по народу христианскому, сделав его «неправильным» и «злопамятным». Так говорится о настоящем, о той социальной неправде, которую в избытке видел народ. И все-таки «Правда Кривду переспорила», но как идеал (будущее) ушла на небеса. Справедливое возмездие ее неминуемо свершится на последнем Суде, и только живущая Правдой душа «наследует себе Царство Небесное».

Формирующееся с XV в. зрелое русское средневековье вступает в свои права с XVI в., воплотившись в культуре, феодальной политике и церковной организации централизованной Московской Руси. Сквозь превратности борьбы за царский престол, боярское сопротивление монархам, многотрудные богословские споры о вере, земельных владениях церкви и образе жизни, страсти своеволия Ивана Грозного и его опричнины постепенно проступают главные символы-устои Московии: суровый лик сильной государственной власти и законнически строгий императив жизни во Христе, на котором зиждется идеал православного благочестия. С падением Византии рождается призванное утвердить богоизбранность Руси для истинной веры представление о Москве как третьем Риме. В атмосфере, последовательно сковывающей «излишнее» своеволие и свободу, свой более жесткий порядок приобретает сословная организация общества (в конце XVI в. с отменой Юрьева дня произойдет окончательное закрепощение крестьянства). Жизнь по «Домострою» и многочисленным церковным наставлениям придаст быту разных сословий, в том числе и быту крестьянскому (со всеми его сохраняющимися языческими чертами), тот завершенный образ патриархальности, который в последующие столетия нередко будут поминать как классический пример явленности «исконно русского духа».

Духовному стиху эпоха зрелого средневековья дала мощнейший толчок к развитию, который стимулировал традицию народной религиозной поэзии очень долго —не только до начала петровских реформ, но и позже, вплоть до заката ее в XX в., когда она была почти полностью вытеснена реалиями советского времени.

В истории русской культуры фольклорный духовный стих явился выразителем средневекового сознания. В XVII—XIX вв. он, безусловно, впитывает в себя веяния нового времени, что сказывается и в построении сюжетов, и в стилистике текстов и напевов, и в общей тенденции к лирической образности, к личностной окраске повествования. Но основой духовного стиха всегда оставалась средневековая по типу народная вера со свойственными ей нравственными законами, конкретными представлениями о божественных деяниях и грехах человеческих. И неудивительно, ведь низовая культура, кроме известной своей консервативности, просто не могла поспеть за стремительными для нее темпами государственных преобразований и тем более за принципиально обособленной дворянской культурой, вкусившей от плода европейского просвещения.

B XVI—XVII вв., когда христианизация достигает самых отдаленных уголков страны, духовные стихи получают самое широкое распространение в народной культуре. К этому же времени, по-видимому, относится и «профессионализация» калик перехожих, ряды которых пополняются в основном из крестьянской среды. Это уже не просто случайные люди. В общем распорядке — чем всяк человек живет и занят — «нищим Христа ради» находится свое законное место: хождение по городам и весям с непременным пением духовных стихов приобретает характер почитаемой «миссионерской» деятельности, высшее оправдание которой дается самими певцами в притче о мольбе нищих ко Христу при его вознесении на небеса («Вознесение»). Калики лучше всех научены песням во славу «веры крещеной», но поют их теперь и крестьяне-земледельцы в своих избах, и оседлый городской люд,— кто по приверженности к пристойному для христианина образу и порядку жизни (в дни постов и праздников), а кто и просто но потребности душевной. Трудно с определенностью сказать, когда каличество стало уделом людей физически увечных, хотя предрасположенность их к этому ремеслу вполне понятна. Причин, связанных с изменением в последние века существования традиции состава каличьей среды, может быть множество. Но очевидно, что слепые певцы вызывали к себе наибольшее сочувствие. Отрешенные от мира, они действительно казались бескорыстными носителями святого слова, а потому могли восприниматься народом как самые авторитетные исполнители духовных стихов: взамен земного зрения им свыше дана особая награда — дар духовного видения и причастности к Христовой правде.

Расширение круга тем, сюжетов и образов, которое происходит в духовных стихах с XVI в., связано с углублением и детализацией религиозных воззрений народа: глубже становится проникновение в сферу христианской этики, новым содержанием наполняются представления о небесных силах и святости, конкретизируется взгляд на картину грядущего конца света и грехи человеческие, полнее осмысливаются ритуальные правила вероисповедания и житейский путь спасения души.

Словно на перепутье времен в истории народной религиозной поэзии является в духовном стихе храбрый человек Аника-воин. Как все герои-богатыри, показывает он свою силушку миру христианскому, только подвиги его совсем не те, что у мужественных воителей во славу веры. Аника — бездумный и тщеславный разрушитель христианских городов, а главное — не щадит этот герой-святотатец церквей соборных: много «лик Божиих поругавши» и «святые иконы переколовши», намерен он и «начальный град Ерусалим раззорити». Но жалок храбрый человек перед лицом нежданно явившейся ему на пути Смерти. В этом удивительном стихе дан уникальный для народной христианской поэзии образ героя неправедного, нечестивого и обращенное к простым смертным назидание, столь свойственное будущим стихам: молодецкая сила Аники-воина, как и все накопленные им богатства — ничто среди ценностей жизни вечной, и душа того, кто в гордыне своей осмелится сокрушать святыни, будет неумолимо низвергнута во тьму глубокую, в огонь палящий.

Монументальные, сияющие чистыми красками житийные «фрески» ранних духовных стихов через показ ратных сражений и змееборчества, великих смертных мук и созидательной работы по устройству порядка земной жизни утверждали героический идеал христианского подвижничества. Зрелая традиция народной религиозной поэзии вносит еще одно очень важное понимание христианского подвига — аскетическое служение вере. При этом представление о святости как бы приближается к жизни: оно раскрывается на примерах человеческих судеб, внешние события которых не содержат элементов языческой фантастики и целиком определяются стремлениями праведной души героя.

Идеал аскетической святости полнее всего нарисован фольклорной фантазией в духовном стихе «Алексей, человек Божий», который стал одним из самых распространенных и любимых в народе. В характеристике героя показаны важнейшие черты христианской праведности: жертвенное отречение от благ земной жизни с «максимализмом в исполнении церковного идеала» (Г. Федотов), презрение к гордыне и отказ от превосходства над людьми (Алексей меняет дорогую одежду на рубище нищего, в забвении оставляет красоту тела, смиренно принимает милостыню из рук бывших своих холопов), готовность снести любые страдания и несправедливость: «злы рабы» издеваются над неузнанным в родном доме Алексеем, не дают ему еды и помоями обливают, а он

Всю с радостью нужду принимает,

Сам Господа Бога прославляет.

Воплощенное в праведной жизни святого понятие христианской любви высвечивается стихом в мучительном сопоставлении с законом любви к «роду-племени». Алексей, отказавшийся от супружества и дорогих сердцу родителей во имя служения Господу, являет пример высшего бескорыстия и любви ко всем людям, но тем жалостнее для исполнителя и слушателей этой религиозной песни звучат после смерти человека Божия плачи-причитания его родных. Алексей, труженик и страдалец, в тяжкой доле лишает себя радости родственного утешения и ласки, и это настолько усиливает скрытую в его образе символику «агнца Божия», что неизбежно вызывает у всех внемлющих рассказу очищающие слезы сострадания и умиления, которые с таким искренним восторгом описывал Радищев.

Страдание и терпение, лежащие в основе всякого христианского подвига, являются одним из главных мотивов, движущих сюжетное повествование во многих житийных и близких к ним духовных стихах. Через них наглядно утверждается нравственная сила примера праведной жизни. Мученичество, безвинно принятое всеми страстотерпцами, о которых шла речь (упомянем еще убиенных Бориса и Глеба), оправдывает их Посмертное причисление к лику святых.

Однако безвинные страдания не всегда в духовных стихах прямо связываются с представлениями о святости. Им отводится важная смысловая роль и в раскрытии более широкой темы торжества добра над людским злом. Эта тема, намеченная в мотиве спасения из плена Агрикова сына Василия (верный христианин не может быть оставлен на поругание язычникам), развита зрелой традицией в «Стихе об Иосифе Прекрасном» уже не через противопоставление вер, а на основе нравственных антиномий. Народная поэзия по-своему интерпретирует библейское сказание об Иосифе, представляя героя изначально непорочным. Проданный завистливыми братьями в рабство, он в итоге странствий становится мудрым правителем и раскрывает на этом пути все добродетели своей души. За мытарства Иосиф награждается счастливой судьбой, а зло братьев по-христиански «наказывается» его великодушным прощением и царскими дарами. Заключающие стих строки показывают, в чем, несмотря на житейские испытания, истинность человеческого призвания:

Он Богу был, свет, угоден,

Всему миру он доброхотен,

Угодно он Господу скончался.

Богатство в сочетании с добродетелями не вызывало в народе осуждения, но само по себе могло мыслиться в духовных стихах как чреватое греховностью. Поэтому царевич Иоасаф, подобно Алексею, человеку Божию, жертвует «юностью прелестной», своим «вольным царством», «белокаменной палатой» и казной золотой во имя терпеливого служения Богу, понимая, что «житие наше часовое», а «богатство временное». Но если повествование об Алексее несет на себе отсвет великих страданий и крестных мук проповедовавшего среди людей Христа, то стих об Иоасафе ставит иную задачу — воспеть аскезу пустынножительства, путь для спасения души вдали от мирской суеты. В народном стихе нет плача страждущей души и рассуждений о созерцательном постижении Божественной правды, как, например, в пустыннических покаянных стихах профессиональной певческой традиции, зато есть ясно направленное противопоставление ценностей: чем полнее отказ от земных радостей, тем ярче свет небес. Принимая на себя добровольные страдания («есть гнилую колоду», «испивать болотную водицу») и терпеливый ритуальный труд («земные поклоны исправляти до своего смертного часа»), Иоасаф получает от матери-пустыни обещание:

Дарую я тебя золотым венцом,

Возьму я тебя, младый царевич,

На небеса царствовати,

С праведными лики ликовати!

Примером преподобной Марии Египетской духовные стихи оставляют надежду на спасение души аскезой пустынножительства и тем, кто некогда пребывал во грехе. Свершившая «грехи великоблудные» Мария, покаявшись и приняв затворничество, в многолетних самоистязаниях ревностно истребляет порочную прелесть своей плоти:

Власы у нея до сырой земли,

Тело у нея — дубова кора.

Лицо у нея, аки котлино дно.

Но за этим страшным видом посвященному открывается ее чудесное преображение — символ прощения и предназначенности Царству Небесному: старец, к которому пришла Мария, чтобы рассказать о себе, на мгновение видит, как «жена просветилася, видом ангельским... открылася».

Христианские идеалы, выраженные в поступках и судьбах героев житийных стихов, для традиции народной религиозной поэзии явились той основой, на которой постепенно выросли получили конкретное воплощение народные представления о правилах христианского поведения в земной жизни и нравственной ответственности каждого человека за свершенные дела. Переход от максимализма идеальных образов к практике нравственной оценки повседневного людского бытия сопровождался расширением круга поэтических воззрений народа на христианское устройство вселенной, соотношение в ней сил земных и небесных, грешного мира и Данного ему Божественного закона.

Среди новых стихов, которые появились в XVII — начале XIX в., выделяются три большие группы: это стихи рождественские и страстные, посвященные центральным событиям евангельского повествования о земной жизни Христа и Богоматери; стихи о грешной душе, раскрывающие проблему смерти и посмертного суда над каждой душой (так называемая «малая эсхатология»); наконец, поэтически воссозданные картины Страшного суда — общего Суда над всем человеческим родом («большая эсхатология»). Внутри этих групп варианты стихов нередко образуют композиционно самостоятельные сюжеты, каждый из которых высвечивает ту или иную сторону главной темы. Основные группы разносторонне дополняются стихами о покровительстве Богородицы и святых («Никола-святитель», «Стих про Царицу Небесную», «Покров», каличья «Молитва о благополучии скота»), о соблюдении установленных правил дня недели («Двенадцать пятниц», «Святая Пятница») и христианской символике («Стих о числах»), о богатстве и нищенстве («Два брата Лазаря», «Марко богатый»), благоверии и благочестии («Стих о вдовах», «Встреча инока с Христом», «Феодор, Давид и Константин Ярославские»), а также некоторыми стихами (в духе житийных) об исторических лицах, канонизированных русской церковью («Дмитровская суббота», «Александр Невский»).

Во всех этих стихах, пронизанных многочисленными смысловыми связями, общими мотивами и этическими установками, полно и объемно раскрылась та средневековая народная вера, которая в житийных песнях о святых и праведниках была лишь намечена, хотя и яркими штрихами[23].

Стихи, посвященные Христу и Богоматери, выполняют в зрелой религиозной поэзии народа функцию своеобразного «символа веры»: они в сжатой форме отражают основные моменты миссии Христа — носителя Божественного закона и его исполнителя в высочайшем примере крестных мук. Религиозное чувство народа, наполненное священным страхом при созерцании подвига Христа, требовало очищающего душу милосердия, поэтому все страстные события пронизаны в духовных стихах сильнейшим по эмоциональной выразительности состраданием Богородицы. За страстной силой жалостной любви Матери к Сыну здесь стоят еще существующие для народной веры как бы в ином измерении отношения между идеальными качествами Отцовства и Материнства: суровости и неумолимости закона, данного Богом всем грешным, противостоит не отрицающее и не смягчающее его, но оставляющее надежду на «призрение» души милосердие Матери.

Наполненные многочисленными перечислениями грехов и добродетелей стихи о грешной душе призваны раскрыть значение ритуальных правил культа (посещение храма, молитва, пост, исповедь, причащение) в их связи с нравственными основами земной жизни и представлениями о спасении души. Грехи и добродетели детально конкретизируются прежде всего в очень важной для народного сознания сфере божественного материнства земли и родового закона; отдельные примеры охватывают также разные стороны социальной жизни (через представления о правде и неправде при распределении земных благ), наконец, затрагивают основополагающий устой религиозной нравственности — проявления христианской любви, которые с максимальной наглядностью воплощены в емком понятии милостыни.

В стихах о Страшном суде, где списки проступков человеческих против веры особенно весомы в своей сжатости, акцент перемещен с индивидуальной ответственности души на греховность всего мира людей. Пафос этой вселенской трагедии не уравновешен в народном сознании просветляющими картинами очищенного мира. Общность неизбежной для всех судьбы в потустороннем мире, сливающая души в едином страдании и сострадании, оставляет лишь слабое, неясное утешение свершением высшей справедливости.

Духовные стихи не отражают всех проявлений народной религиозности (есть еще легенды, устные поверья, пословицы, бытовая «смешанная» обрядовость), но, как считал Г. Федотов, они стали самым высоким воплощением в слове народной веры. «То, чем трагедия была для религиозной стихии эллинства, тем был духовный стих для русской религиозной стихии: самым глубоким, самым проникновенным, самым мучительным ее выражением». В них воплотился «религиозный гений нации», и именно потому «многие из духовных стихов должны остаться среди высших созданий религиозной поэзии всех времен и народов»[24].

Л. СОЛОЩЕНКО,

Ю. ПРОКОШИН

ГОЛУБИНАЯ КНИГА[25]

Восходила туча сильна, грозная,

Выпадала книга Голубиная,

И не малая, не великая:

Долины, книга сороку сажень,

Поперечины двадсяти сажень.

Ко той книге ко божественной

Соходилися, соезжалися

Сорок царей со царевичем,

Сорок князей со князевичем,

Сорок попов, сорок дьяконов,

Много народу, людей мелкиих,

Християн православныих,

Никто ко книге не приступится,

Никто ко Божьей не пришатнется.

Приходил ко книге премудрый царь,

Премудрый царь Давыд Евсеевич[26]:

До Божьей до книги он доступается,

Перед ним книга разгибается,

Все божественное писание ему объявляется.

Еще приходил ко книге Володимир-князь,

Володимир-князь Володимирович[27]:

«Ты, премудрый царь, Давыд Евсеевич!

Скажи, сударь, проповедуй нам,

Кто сию книгу написывал,

Голубину кто напечатывал?»

Им ответ держал премудрый царь,

Премудрый царь Давыд Евсеевич:

«Писал сию книгу сам Исус Христос,

Исус Христос, Царь Небесный;

Читал сию книгу сам Исай-пророк,

Читал он книгу ровно три года,

Прочитал из книги ровно три листа».

«Ой ты, гой еси, наш премудрый царь,

Премудрый царь Давыд Евсеевич!

Прочти, сударь, книгу Божию,

Объяви, сударь, дела Божие,

Про наше житие, про свято-русское,

Про наше житие свету вольного:

От чего у нас начался белый вольный свет?

От чего у нас солнце красное?

От чего у нас млад-светел месяц?

От чего у нас звезды частые?

От чего у нас ночи темные?

От чего у нас зори утренни?

От чего у нас ветры буйные?

От чего у нас дробен дождик?

От чего у нас ум-разум?

От чего наши помыслы?

От чего у нас мир-народ?

От чего у нас кости крепкие?

От чего телеса наши?

От чего кровь-руда наша?

От чего у нас в земле цари пошли?

От чего зачались князья-бояры?

От чего крестьяны православные?»

Возговорит премудрый царь,

Премудрый царь Давыд Евсеевич:

«Ой ты, гой еси, Володимир-князь,

Володимир-князь Володимирович!

Не могу я прочесть книгу Божию.

Уж мне честь книгу — не прочесть Божью:

Эта книга не малая,

Эта книга великая;

На руках держать — не сдержать будет,

На налой положить Божий — не уложится.

Умом нам сей книги не сосметити

И очам на книгу не обозрити:

Великая книга Голубиная!

Я по старой по своей по памяти

Расскажу вам, как по грамоте:

У нас белый вольный свет зачался от суда Божия,

Солнце красное от лица Божьего,

Самого Христа, Царя Небесного;

Млад-светел месяц от грудей его,

Звезды частые от риз Божиих,

Ночи темные от дум Господних,

Зори утренни от очей Господних,

Ветры буйные от Свята Духа,

Дробен дождик от слез Христа,

Самого Христа, Царя Небесного.

У нас ум-разум самого Христа,

Наши помыслы от облац небесныих,

У нас мир-народ от Адамия,

Кости крепкие от камени,

Телеса наши от сырой земли,

Кровь-руда наша от черна моря.

От того у нас в земле цари пошли:

От святой главы от Адамовой;

От того зачались князья-бояры:

От святых мощей от Адамовых;

От того крестьяны православные:

От свята колена от Адамова».

Возговорит Володимир-князь,

Володимир-князь Володимирович:

«Премудрый царь Давыд Евсеевич!

Скажи ты нам, проповедай:

Который царь над царями царь?

Кая земля всем землям мати?

Кая глава всем главам мати?

Который город городам отец?

Кая церковь всем церквам мати?

Кая река всем рекам мати?

Кая гора всем горам мати?

Который камень всем камням мати?

Кое древо всем древам мати?

Кая трава всем травам мати?

Которое море всем морям мати?

Кая рыба всем рыбам мати?

Кая птица всем птицам мати?

Который зверь всем зверям отец?»

Возговорит премудрый царь,

Премудрый царь Давыд Евсеевич:

«У нас Белый царь — над царями царь[28].

Почему ж Белый царь над царями царь?

И он держит веру крещеную,

Веру крещеную, богомольную,

Стоит за веру христианскую,

За дом Пречистыя Богородицы,—

Потому Белый царь над царями царь.

Святая Русь-земля всем землям мати:

На ней строят церкви апостольские;

Они молятся Богу распятому,

Самому Христу, Царю Небесному,—

Потому свято-Русь-земля всем землям мати.

А глава главам мати — глава Адамова,

Потому что когда жиды Христа

Распинали на лобном месте,

То крест поставили на святой главе Адамовой.

Иерусалим-город городам отец.

Почему тот город городам отец?

Потому Иерусалим городам отец:

Во тем во граде во Иерусалиме

Тут у нас среда земле.

Собор-церковь всем церквам мати.

Почему же собор-церковь всем церквам мати?

Стоит собор-церковь посреди града Иерусалима,

Во той во церкви соборней

Стоит престол божественный;

На том на престоле на божественном

Стоит гробница белокаменная;

Во той гробнице белокаменной

Почивают ризы самого Христа,

Самого Христа, Царя Небесного,—

Потому собор-церква церквам мати.

Ильмень-озеро озерам мати:

Не тот Ильмень, который над Новым градом,

Не тот Ильмень, который во Цареграде,

А тот Ильмень, который в Турецкой земле

Над начальным градом Иерусалимом.

Почему ж Ильмень-озеро озерам мати?

Выпадала с его матушка Иордань-река.

Иордань-река всем рекам мати.

Почему Иордань-река всем рекам мати?

Окрестился в ней сам Исус Христос

Со силою со небесною,

Со ангелами со хранителями,

Со двунадесятьми апостольми,

Со Иоанном, светом, со Крестителем,—

Потому Иордань-река всем рекам мати.

Фавор-гора всем горам мати.

Почему Фавор-гора горам мати?

Преобразился на ней сам Исус Христос,

Исус Христос, Царь Небесный, свет,

С Петром, со Иоанном, со Иаковом,

С двунадесятью апостолами,

Показал славу ученикам своим,—

Потому Фавор-гора горам мати.

Белый латырь-камень[29] всем камням мати.

На белом латыре на камени

Беседовал да опочив держал

Сам Исус Христос, Царь Небесный,

С двунадесяти со апостолам,

С двунадесяти со учителям;

Утвердил он веру на камени,

Распущал он книгу Голубиную

По всей земле, по вселенныя,—

Потому латырь-камень всем камням мати.

Кипарис-древо всем древам мати.

Почему то древо всем древам мати?

На тем древе на кипарисе

Объявился нам животворящий крест.

На тем на кресте на животворящем

Распят был сам Исус Христос,

Исус Христос, Царь Небесный, свет,—

Потому кипарис всем древам мати.

Плакун-трава всем травам мати.

Почему плакун всем травам мати?

Когда жидовья Христа распяли,

Святую кровь его пролили,

Мать Пречистая Богородица

По Исусу Христу сильно плакала,

По своем сыну по возлюбленном,

Ронила слезы пречистые

На матушку на сыру землю;

От тех от слез от пречистыих

Зарождалася плакун-трава,—

Потому плакун-трава травам мати.

Океан-море всем морям мати.

Почему океан всем морям мати?

Посреди моря океанского

Выходила церковь соборная,

Соборная, богомольная,

Святого Климента[30], попа римского:

На церкви главы мраморные,

На главах кресты золотые.

Из той из церкви из соборной,

Из соборной, из богомольной,

Выходила Царица Небесная;

Из океана-моря она омывалася,

На собор-церковь она Богу молилася,—

От того океан всем морям мати.

Кит-рыба всем рыбам мати.

Почему же кит-рыба всем рыбам мати?

На трех рыбах земля основана.

Стоит кит-рыба — не сворохнется;

Когда ж кит-рыба поворотится,

Тогда мать-земля восколыбнется,

Тогда белый свет наш покончится,—

Потому кит-рыба всем рыбам мати.

Основана земля Святыим Духом,

А содержана Словом Божиим.

Стратим-птица[31] всем птицам мати.

Почему она всем птицам мати?

Живет стратим-птица на океане-море

И детей производит на океане-море.

По Божьему все повелению

Стратим-птица вострепенется,

Океан-море восколыхнется;

Топит она корабли гостиные

Со товарами драгоценными,—

Потому стратим-птица всем птицам мати.

У нас индрик-зверь[32] всем зверям отец.

Почему индрик-зверь всем зверям отец?

Ходит он но подземелью,

Прочищает ручьи и проточины:

Куда зверь пройдет,—

Тута ключ кипит;

Куда зверь тот поворотится,—

Все звери зверю поклонятся.

Живет он во святой горе,

Пьет и ест во святой горе;

Куды хочет, идет по подземелью,

Как солнышко по поднебесью,—

Потому же у нас индрик-зверь всем зверям отец».

Возговорил Володимир-князь:

«Ой ты, гой еси, премудрый царь,

Премудрый царь Давыд Евсеевич!

Мне ночесь, сударь, мало спалось,

Мне во сне много виделось:

Кабы с той страны со восточной,

Кабы с другой страны со полуденной,

Кабы два зверя собиралися,

Кабы два лютые собегалися,

Промежду собой дрались-билися,

Один одного зверь одолеть хочет».

Возговорил премудрый царь,

Премудрый царь Давыд Евсеевич:

«Это не два зверя собиралися,

Не два лютые собегалися,

Это Кривда с Правдой соходилися,

Промежду собой бились-дрались,

Кривда Правду одолеть хочет.

Правда Кривду переспорила.

Правда пошла на небеса

К самому Христу, Царю Небесному;

А Кривда пошла у нас вся по всей земле,

По всей земле по свет-русской,

По всему народу христианскому.

От Кривды земля восколебалася,

От того народ весь возмущается;

От Кривды стал народ неправильный,

Неправильный стал, злопамятный:

Они друг друга обмануть хотят,

Друг друга поесть хотят.

Кто не будет Кривдой жить,

Тот причаянный ко Господу,

Та душа и наследует

Себе Царство Небесное».

ГОЛУБИНАЯ КНИГА[33]

Да с начала века животленного

Сотворил Бог небо со землею,

Сотворил Бог Адама со Еввою,

Наделил питаньем во светлом раю,

Во светлом раю жити во свою волю.

Положил Господь на их заповедь великую;

А и жить Адаму во светлом раю,

Не искушать Адаму с едного древа

Того сладка плоду виноградова.

А и жил Адам во светлом раю,

Во светлом раю со своею со Еввою

А триста тридцать три годы.

Прелестила змея подколодная,

Приносила ягоды с едина древа,—

Одну ягоду воскушал Адам со Еввою

И узнал промеж собою тяжкой грех,

А и тяжкой грех и великой блуд:

Согрешил Адаме во светлом раю,

Во светлом раю со своею со Еввою.

Оне тута стали в раю нагим-наги,

А нагим-наги стали, босешуньки,—

Закрыли соромы ладонцами,

Пришли оне к самому Христу,

К самому Христу, Царю Небесному.

Зашли оне на Фаор-гору,

Кричат-ревут зычным голосом:

«Ты Небесной Царь, Исус Христос!

Ты услышал молитву грешных раб своих,

Ты спусти на землю меня трудную,

Что копать бы землю копарулями,

А копать землю копарулями,

А и сеять семена первым часом».

А Небесный Царь, милосерде свет,

Опутал на землю его трудную.

А копал он землю копарулями,

А и сеял семена первым часом,

Вырастали семена другим часом,

Выжинал он семена третьим часом.

От своих трудов он стал сытым быть,

Обуватися и одеватися.

От того колена от Адамова,

От того ребра от Еввина

Пошли христиане православные

По всей земли светорусския.

Живучи Адаме состарился,

Состарился, переставился.

Свята глава погребенная.

После по той потопе по Ноевы,

А на той горе Сионския,

У тоя главы святы Адамовы

Вырастало древо кипарисово.

Ко тому-то древу кипарисову

Выпадала книга Голубиная,

Со небес та книга повыпадала:

В долину та книга сорока пядей,

Поперек та книга двадцати пядей,

В толщину та книга тридцати пядей.

А на ту гору на Сионскую

Собиралися-соезжалися

Сорок царей со царевичем,

Сорок королей с королевичем,

И сорок калик со каликою,

И могучи-сильные богатыри.

Во единой круг становилися.

Проговорит Волотомон-царь,

Волотомон-царь Волотомонович,

Сорок царей со царевичем,

Сорок королей с королевичем,

А сорок калик со каликою

И все сильные-могучи богатыри

А и бьют челом, поклоняются

А царю Давыду Евсеевичу:

«Ты премудрый царь Давыд Евсеевич!

Подыми ты книгу Голубиную,

Подыми книгу, распечатывай,

Распечатывай ты, просматривай,

Просматривай ее, прочитывай:

От чего зачался наш белой свет?

От чего зачалося солнце праведно?

От чего зачался светел месяц?

От чего зачалася заря утрення?

От чего зачалася и вечерняя?

От чего зачалася темная ночь?

От чего зачалися часты звезды?»

Проговорит премудрый царь,

Премудрый царь Давыд Евсеевич:

«Вы сорок царей со царевичем,

А и сорок королей с королевичем,

И вы сорок калик со каликою,

И все сильны-могучи богатыри!

Голубина книга не малая,

А Голубина книга великая:

В долину книга сорока пядей,

Поперек та книга двадцати пядей,

В толщину та книга тридцати пядей,

На руках держать книгу — не удержать,

Читать книгу — не прочести.

Скажу ли я вам своею памятью,

Своей памятью, своей старою,

От чего зачался наш белой свет,

От чего зачалося солнцо праведно,

От чего зачался светел месяц,

От чего зачалася заря утрення,

От чего зачалася и вечерняя,

От чего зачалася темная ночь,

От чего зачалися часты звезды.

А и белой свет — от лица Божья,

Солнцо праведно — от очей его,

Светел месяц — от темечка,

Темная ночь — от затылечка,

Заря утрення и вечерняя — от бровей Божьих,

Часты звезды — от кудрей Божьих!»

Все сорок царей со царевичем поклонилися,!

И сорок королей с королевичем бьют челом,

И сорок калик со каликою,

Все сильные-могучие богатыри.

Проговорит Волотомон-царь,

Волотомон-парь Волотомонович:

«Ты премудрый царь Давыд Евсеевич!

Ты скажи, пожалуй, своею памятью,

Своею памятью стародавную:

Да которой царь над царями царь?

Котора моря всем морям отец?

И котора рыба всем рыбам мати?

И котора гора горам мати?

И котора река рекам мати?

И котора древа всем древам отец?

И котора птица всем птицам мати?

И которой зверь всем зверям отец?

И котора трава всем травам мати?

И которой град всем градом отец?»

Проговорит премудрый царь,

Премудрый царь Давыд Евсеевич:

«А Небесной Царь — над царями царь,

Над царями царь, то Исус Христос.

Океан-море — всем морям отец.

Почему он всем морям отец?

Потому он всем морям отец,—

Все моря из него выпали

И все реки ему покорилися.

А кит-рыба — всем рыбам мати.

Почему та кит-рыба всем рыбам мати?

Потому та кит-рыба всем рыбам мати,—

На семи китах земля основана.

Ердань-река — рекам мати.

Почему Ердань-река рекам мати?

Потому Ердань-река рекам мати,—

Крестился в ней сам Исус Христос.

Сионская гора — всем горам мати,—

Растут древа кипарисовы,

А берется сера по всем церквам,

По всем церквам вместо ладану.

Кипарис-древо — всем древам отец.

Почему кипарис всем древам отец?

Потому кипарис всем древам отец,—

На нем распят был сам Исус Христос,

То Небесной Царь.

Мать Божья плакала Богородица,

А плакун-травой утиралася,

Потому плакун-трава всем травам мати.

Единорог-зверь — всем зверям отец.

Почему единорог всем зверям отец?

Потому единорог всем зверям отец,—

А и ходит он под землею,

А не держут его горы каменны,

А и те-то реки его быстрые;

Когда выйдет он из сырой земли,

А и ищет он сопротивника,

А того ли люта льва-зверя;

Сошлись оне со львом во чистом поле,

Начали оне, звери, дратися:

Охота им царями быть,

Над всемя зверями взять большину,

И дерутся оне о своей большине.

Единорог-зверь покоряется,

Покоряется он льву-зверю,

А и лев подписан — царем ему быть,

Царю быть над зверями всем,

А и хвост у него колечиком.

А нагай-птица — всем птицам мати,

А живет она. на океане-море,

А вьет гнездо на белом камени;

Набежали гости корабельщики

А на то гнездо нагай птицы

И на его детушак на маленьких,

Нагай-птица вострепенется,

Океан-море восколыблется,

Кабы быстры реки разливалися,

Топят много бусы-корабли,

Топят много червленые корабли,

А все ведь души напрасные.

Ерусалим-град — всем градам отец.

Почему Ерусалим всем градам отец?

Потому Ерусалим всем градам отец,

Что распят был в нем Исус Христос,

Исус Христос, сам Небесной Царь,

Опричь царства Московского».

ЕГОРИЙ ХРАБРЫЙ[34]

Во граде было в Иерусалиме

При царе было при Федоре,

Жила царица благоверная

Святая София Перемудрая[35].

Породила она себе три дочери,

Три дочери да три любимые,

Четвертого сына Егория,

Егория, света, Храброго:

По колена ноги в чистом серебре,

По локоть руки в красном золоте,

Голова у Егория вся жемчужная,

По всем Егорие часты звезды.

С начала было света вольного

Не бывало на Иерусалим-град

Никакой беды, ни погибели;

Наслал Господь наслание

На Иерусалим-град:

Напустил Господь царища Демьянища[36],

Безбожного пса бусурманища.

Победил злодей Иерусалим-город,

Сечет и рубит и огнем палит,

Царя Федора в полон берет,

В полон берет, в столб закладывает.

Полонил злодей три отроцы,

Три отроцы и три дочери,

А четвертого чудного отроца

Святого Егория Храброго.

Увозил Егорья во свою землю,

Во свою землю во неверную.

Он и стал пытать, крепко спрашивать

«А скажи, Егорий, какова роду,

Какова роду, какова чину?

Царского роду, аль боярского,

Аль того чину княжевинского?

Ты которой вере веруешь?

Ты которому Богу молишься?

Ты поверуй веру ты ко мне царю,

Ко мне царю, к моим идолам!»

Святой Егорий, свет, глаголует:

«Ты, злодей царище бусурманище!

Я не верую веры твоей неверныей,

Ни твоим богам, ко идолам,

Ни тебе, царищу бусурманищу!

Верую в веру крещеную,

Во крещеную, богомольную,

Самому Христу, Царю Небесному,

Во Мать Пресвятую Богородицу,

Еще в Троицу неразделимую!»

Вынимал злодей саблю острую,

Хотел губить их главы

По их плеча могучие:

«Ой вы, гой еси, три отроцы,

Три отроцы царя Федора!

Вы покиньте веру христианскую,

Поверуйте мою латынскую,

Латынскую бусурманскую!

Молитесь богам моим кумирскиим,

Поклоняйтеся моим идолам!»

Три отроцы и три родны сестры

Сабли острой убоялися,

Царищу Демьянищу преклонилися:

Покидали веру христианскую,

Начали веровать латынскую,

Латынскую бусурманскую.

Царище Демьянище,

Безбожный царь бусурманище,

Возговорил ко святому

Егорию Хораброму:

«Ой ты, гой еси, чудный отроце,

Святый Егорий Хорабрый!

Покинь веру истинную, христианскую,

Поверуй веру латынскую!

Молись моим богам кумирскиим,

Поклоняйся моим идолам!»

Святый Егорий проглаголует:

«Злодей царище Демьянище,

Безбожный пес бусурманище!

Я умру за веру христианскую,

Не покину веру христианскую!

Не буду веровать латынскую,

Латынскую бусурманскую,

Не буду молиться богам твоим кумирскиим,

Не поклонюся твоим идолам!»

На то царище распаляется,

Повелел Егорья, света, мучити

Он и муками разноличными.

Повелел Егорья во пилы пилить;

По Божьему повелению,

По Егориеву молению

Не берут пилы жидовские:

У пил зубья позагнулися,

Мучители все утомилися,

Ничего Егорью не вредилося,

Егорьево тело соцелялося.

Восставал Егорий на резвы ноги —

Поет стихи херувимские,

Превозносит гласы все архангельские.

Возговорит царище Демьянище

Ко святому Егорью Хораброму:

«Ой ты, гой еси, чудный отроце,

Святой Егорий Хорабрый!

Ты покинь веру истинную, христианскую,

Поверуй в веру латынскую!»

А святой Егорий проглаголует:

«Я умру за веру христианскую,

Не покину веру христианскую!

Не буду веровать во латынскую,

Латынскую бусурманскую!»

На то царище опаляется,

В своем сердце разозляется.

Повелел Егорья в топоры рубить.

Не довлеть Егорья в топоры рубить:

По Божию повелению,

По Егориеву молению

Не берут Егорья топоры немецкие:

По обух лезья преломилися,

А мучители все приутомилися,

Ничего Егорью не вредилося,

Егорьево тело соцелялося.

Да восстает Егорий на резвы ноги —

Он поет стихи херувимские,

Превозносит гласы архангельские.

Возговорит царище Демьянище

Ко Егорию Хораброму:

«Ой ты, гой еси, Егорий Хорабрый!

Поверуй веру латынскую!»

А святый Егорий проглаголует:

«Я умру за веру христианскую,

Не покину веру христианскую!

Не буду веровать латынскую».

Царище Демьянище на него опаляется;

Повелел Егорья в сапоги ковать,

В сапоги ковать гвозди железные.

Не добре Егорья мастера куют:

У мастеров руки опущалися,

Ясные очи помрачалися.

Ничего Егорью не вредилося,

Егорьево тело соцелялося.

А злодей царище Демьянище

Повелел Егорья во котел сажать,

Повелел Егорья во смоле варить:

Смола кипит, яко гром гремит,

А посверьх смолы Егорий плавает;

Он поет стихи херувимские,

Превозносит гласы все архангельские.

Возговорит царище Демьянище:

«Покинь веру истинную, христианскую,

Поверуй мою веру латынскую,

Латынскую бусурманскую!»

Святый Егорий проглаголует:

«Я не буду веровать веру бусурманскую,

Я умру за веру христианскую!»

На то царище Демьянище опаляется,

Повелел своим мучителям:

«Ой вы, гой еси, слуги верные,

Вырывайте скоро глубок погреб!»

Тогда же его слуги верные

Вырывали глубок погреб:

Глубины погреб сорока сажен,

Ширины погреб двадсяти сажен.

Посадил Егорья во глубок погреб,

Закрывал досками железными,

Задвигал щитами дубовыми,

Забивал гвоздями полужёными,

Засыпал песками рудожелтыми,

Засыпал он и притаптывал,

И притаптывал и приговаривал:

«Не бывать Егорью на святой Руси!

Не видать Егорью света белого,

Не обозреть Егорью солнца красного,

Не видать Егорью отца и матери,

Не слыхать Егорью звона колокольного,

Не слыхать Егорью пения церковного!»

И сидел Егорий тридсять лет.

А как тридсять лет исполнилось,

Святому Егорью во сне виделось:

Да явилося солнце красное,

Еще явилася Мать Пресвятая Богородица,

Святу Егорью, свет, глаголует:

«Ой ты еси, святый Егорий, свет, Храбрый!

Ты за это ли претерпение

Ты наследуешь себе Царство Небесное!»

По Божьему повелению,

По Егория Храброго молению

От свята града Иерусалима

Поднималися ветры буйные.

Разносило пески рудожелтые,

Поломало гвозди полужёные,

Разнесло щиты дубовые,

Разметало доски железные,

Выходил Егорий на святую Русь.

Завидел Егорий свету белого,

Услышал звону колокольного,

Обогрело его солнце красное.

И пошел Егорий по святой Руси,

По святой Руси, по сырой земле

Ко тому граду к Иерусалиму,

Где его родима матушка

На святой молитве Богу молится.

Приходил Егорий во Иерусалим-город.

Иерусалим-город пуст-пустехонек:

Вырубили его и выжегли!

Нет ни старого, нет ни малого.

Стоит одна церковь соборная,

Церковь соборная, богомольная.

А во церькови во соборныей,

Во соборныей, богомольныей

Стоит его матушка родимая

Святая София Перемудрая,

На молитвах стоит на Исусовых:

Она Богу молит об своем сыну,

Об своем сыну об Егорию.

Помолимши Богу, оглянулася;

Она узрела и усмотрела

Свово чаду, свово милого

Свята Егория, света, Храброго;

Святу Егорью, свет, глаголует:

«Ой ты еси, мое чадо милое,

Святой Егорий, свет, Храбрый!

Где ты был, где разгуливал?»

Святый Егорий, свет, глаголует:

«Ой сударыня, моя матушка,

Святая Премудрая София!

Был я у злодея царища Демьянища,

Безбожного злодея бусурманища,

Претерпел я муки разные,

Муки разные, разноличные.

Государыня моя матушка,

Святая София Премудрая!

Воздай мне свое благословение,—

Поеду я по всей земле светлорусской

Утвердить веру христианскую!»

Свету Егорию мать глаголует:

«Ты поди, чадо милое!

Ты поди далече во чисты поля,

Ты возьми коня богатырского

Со двенадесять цепей железных

И со сбруею богатырскою,

Со вострым копьем со булатныим

И со книгою со Евангельем».

Тут же Егорий поезжаючи,

Святую веру утверждаючи,

Бусурманскую веру побеждаючи,

Наезжал на леса на дремучие.

Леса с лесами совивалися,

Ветья по земле расстилалися —

Ни пройдтить Егорью, ни проехати.

Святой Егорий глаголует:

«Вы лесы, лесы дремучие!

Встаньте и расшатнитеся,

Расшатнитеся, раскачнитеся.

Порублю из вас церкви соборные,

Соборные да богомольные!

В вас будет служба Господняя.

Зароститеся вы, леса,

По всей земле светлорусской,

По крутым горам по высокиим!»

По Божьему все повелению,

По Егорьеву все молению

Разрослись леса по всей земле,

По всей земле светлорусской,

По крутым горам по высокиим;

Растут леса, где им Господь повелел.

Еще Егорий поезжаючи,

Святую веру утверждаючи,

Бусурманскую веру побеждаючи,

Наезжал Егорий на реки быстрые,

На быстрые, на текучие,—

Нельзя Егорью проехати,

Нельзя святому подумати.

«Ой вы еси, реки быстрые,

Реки быстрые, текучие!

Протеките вы, реки, по всей земли,

По всей земли святорусскией,

По крутым горам по высокиим,

По темным лесам, по дремучиим;

Теките вы, реки, где вам Господь повелел!»

По Божьему велению,

По Егориеву молению

Протекли реки, где им Господь повелел.

Святой Егорий поезжаючи,

Святую веру утверждаючи,

Наезжал на горы на толкучие:

Гора с горой столконулася —

Ни пройдтить Егорью, ни проехати.

Егорий святой проглаголывал:

«Вы горы, горы толкучие!

Станьте вы, горы, по-старому.

Поставлю на вас церковь соборную,

В вас будет служба Господняя!»

Святой Егорий проезжаючи,

Святую веру утверждаючи,

Наезжал Егорий на стадо звериное,

На серых волков на рыскучиих.

И пастят стадо три пастыря,

Три пастыря да три девицы,

Егорьевы родные сестрицы.

На них тела, яко еловая кора, —

Влас на них, как ковыл-трава,—

Ни пройдтить Егорью, ни проехати.?

Егорий святой проглаголывал:

«Вы волки, волки рыскучие!

Разойдитеся, разбредитеся,

По два, по три, до единому

По глухим степям, по темным лесам,

А ходите вы повременно,

Пейте вы, ешьте повеленное

От свята Егория благословления!»

По Божьему все повелению,

По Егориеву молению

Разбегалися звери по всей земли,

По всей земли светлорусскией.

Они пьют, едят повеленное,

Повеленное, благословленное

От Егория Храброго.

Еще же Егорий поезжаючи,

Святую веру утверждаючи,

Бусурманскую веру побеждаючи,

Наезжал Егорий на стадо на змеиное —

Ни пройдтить Егорью, ни проехати.

Егорий святой проглаголывал:

«Ой вы, гой еси, змеи огненные!

Рассыпьтесь, змеи, по сырой земле

В мелкие дробные череньицы.

Пейте и ешьте из сырой земли!»

Святой Егорий поезжаючи,

Святую веру утверждаючи,

Приезжал Егорий

К тому ко городу Киеву.

На тех вратах на Херсонскиих

Сидит Черногар-птица,

Держит в когтях Осетра-рыбу —

Святому Егорью не проехать будет.

Святой Егорий глаголует:

«Ох ты, Черногар-птица!

Возвейся под небеса,

Полети на океан-море.

Ты и пей и ешь в океан-море,

И детей производи на океан-море!»

По Божьему повелению,

По Егорьеву молению

Подымалась Черногар-птица под небеса,

Полетела она на океан-море;

Она пьет и ест в океан-море

И детей выводит на океан-море.

Святой Егорий проезжаючи,

Святую веру утверждаючи,

Наезжал палаты белокаменны,

Да где же пребывает царище Демьянище,

Безбожный пес бусурманище.

Увидел его царище Демьянище,

Безбожный пес бусурманище,

Выходил он из палаты белокаменной,

Кричит он по-звериному,

Визжит он по-змеиному;

Хотел победить Егорья Храброго.

Святой Егорий не устрашился,

На добром коне приуправился,

Вынимает меч-саблю вострую,

Он ссек его злодейскую голову

По его могучие плечи;

Подымал палицу богатырскую,

Разрушил палаты белокаменные,

Очистил землю христианскую,

Утвердил веру самому Христу,

Самому Христу, Царю Небесному,

Владычице Богородице,

Святой Троице неразделимые.

Он берет свои три родных сестры,

Приводит к Иордань-реке:

«Ой вы, мои три родных сестры!

Вы умойтеся, окреститеся,

Ко Христову гробу приложитеся!

Набралися вы духу нечистого,

Нечистого, бусурманского:

На вас кожа, как еловая кора,

На вас власы, как камыш-трава!

Вы поверуйте веру самому Христу,

Самому Христу, Царю Небесному,

Владычице Богородице,

Святой Троице неразделимые!»

Умывалися, окрещалися,

Камыш-трава с них свалилася,

И еловая кора опустилася.

Приходил Егорий к своей матушке родимой:

«Государыня моя, матушка родимая,

Премудрая Софья!

Вот тебе три дочери,

А мне три родных сестры!»

Егорьева много похождения,

Велико его претерпение!

Претерпел муки разноличные

Все за наши души многогрешные!

Поем славу святу Егорию,

Святу Егорию, свет, Хораброму!

Во веки его слава не минуется И во веки веков! Аминь!

ЕГОРИЙ, ЦАРЕВНА И ЗМЕЙ[37]

Посторон святого града Иерусалима

На земли было три царства беззаконныих:

Первое царство был Содом-город,

А второе царство был Гомор-город[38],

А третье было царство Рахлинское[39].

На ихнее беззаконие великое

Да не мог на них сам Господь смотреть.

Содом и Гомор Господь скрозь земли прослал,

А на этое третье царство, на Рахлинское,

Напущал Господь Бог на них змея лютого.

Давали они со города скотиною

Ко лютому змею на съедение

И ко пещерскому на прожрение.

Во граде скота у них мало оста лося:

Давали они со града по головы,

По головы человеческой

Ко лютому змею на съедение,

Ко пещерскому на прожрение.

Во граде людей у них мало оставалося.

Собиралися все жители рахлинские

К самому они царю на широкий двор;

Метали они жеребьем самоволжевым

Со самым царем со Агапием.

Но жеребье царю доставалося

Ко лютому змею идтить на съедение,

Ко пещерскому на прожрение.

Прикручинился царь и припечалился.

Возговорит ему царица рахлинская:

«Не кручинься, царь, и не печалуйся.

У нас есть с тобой кем заменитися,

У нас есть с тобой дитя единое:

Она единая дочь немилая,

Она верует веру все не нашую,

Богу молится она распятому.

Отдадим мы Олексафию ко лютому змею,

Ко лютому змею на съедение,

Ко пещерскому на прожрение».

Многой радостью царь изнаполнился,

Приходил он в палаты белокаменные

Ко своей ко дщери к одинокия,

Вызывал он в упокой ее во особый,

Уговаривал он дочь, обманывал:

«Ты, прекрасная Олексафия Агапиевна,

Ты вставай-ка, Олексафия, из утра ранешеным

Умывайся, девица, белешенько

И снаряжайся, Олексафия, хорошехонько:

Из утра я тебя буду замуж давать

Ты в которую веру веруешь».

Срадовалася Олексафия, извеселилася,

На ложницу она спать не ложилася:

Всю темную ночь она Богу молилася,

Молилася она Спасу пречистому,

Второму Миколы Барградскому[40],

Третьему Егорью, свету, Храброму.

Между тем девицы и утро пришло.

Вставала Олексафия ранешенько,

Умывалася она белешенько,

Снаряжалась она хорошехонько,

Выходила Олексафия на крутой крылец.

Взглянула Олексафия на широкий двор:

Посреди двора было царского —

Тут стоит карета сама черная,

Припряжены кони неученые,

Посажен детина в платье травурном,

Ино тут же Олексафия догадалася,

Горячим слезам она обливалася:

«Не на то меня мать спородила,

Чтоб отдать меня во свою веру,

А на то меня мать спородила:

Отдает меня батюшка ко люту змею,

Ко люту змею на съедение,

Ко пещерскому на прожрение».

Повели Олексафию со крута крыльца,

Сажали Олексафию в карету черную,

Повезли Олексафию ко синю морю,

Ко тому ко восходу ко змеиному.

Выходила Олексафия из кареты вон,

Садилась Олексафия на крутой берег,

Ко тому ко морю ко синему.

Уезжал детина в платье травурном,

Оставалась Олексафия одинешенька.

На листу у Олексафии было написано:

Святые ангелы были все, архангелы.

Молилась Олексафия Спасу пречистому,

Второму Миколы Барградскому,

Третьему Егорью, свету, Храброму.

Услышал Господь Бог ее моленье,

Посылал Господь Бог Егорья Храброго

Для хранения девицы от змея лютого.

Приезжал Егорий на добром коне,

Он слезал, Егорий, с коня храброго;

Он поклон воздал девицы низешенько:

«Бог на помочь тебе, царская дочь Олексафия!»

Давал Егорий Храбрый свой шелков повод

Олексафии девицы на беды руки:

«Подержи ты,— говорит,— Олексафия, моего коня,

А больше того смотри сама на сине море:

Когда на море волна будет подыматися,

Из пещер змея лютая появлятися,

Ты тогда меня, девица, ото сна сбуди».

Он возговорил, Егорий, а сам спать уснул.

Держала Олексафия коня храброго,

Больше того смотрела на сине море.

На море волна стала колыбатися,

Но тут же Олексафия она испугалася,

Горячими слезами она обливалася,

Начала девица Егорья ото сна будить.

Не могла она Егорья ото сна сбудить,

Она жалко, Олексафия, сама росплакала.

Покатились у Олексафии горючи слезы

На Егорьево на бело лице,—

Оттого Егорий ото сна восстал.

Он берет свое жезло булатное,

Он пошел, Егорий, ко синю морю,

Ко тому ко восходу ко змеиному.

Он бьет змею копьем во прожорище:

«Ты будь, змея, и кротка, и смирна,

Ты пей и ешь мое повеленное,

Олексафиено благословенное».

Распоясал Егорий свой шелков пояс,

Он продел змеи насквозь прожорище,

Он давал Олексафии на белы руки,

Он давал, Егорий, сам наказывал:

«Поведиткась, Олексафия, змея лютого

Во свое во царство Рахлинское.

Скажи батюшке царю Агапию,

Пущай поверует веру христианскую,

Пусть состроит он три церквы соборные.

Ежель не поверует он веры, христианския,

Ты пусти змею на свою волю,

Потребит змея их всех до единого,

Не оставит им людей на Семены».

Повела Олексафия змея лютого

Во свое царство во Рахлинское,

Становилась Олексафия посреди града,

Закричала Олексафия женским голосом:

«Ты услышь, мой отец, рахлинский царь!

Ты поверуешь ли веру христианскую,

Ты состроишь ли три церкви соборныих?

Ежель ты не поверуешь веры христианский,

Я пущу змею на свою волю,

Потребит змея вас всех до единого,

Не оставит вам людей на семены».

Царь со радости он веры поверовал,

Он создал свою заповедь великую:

«Я сострою три церквы соборные:

Церковь Матери Божьей Богородицы,

Еще Троицы Живоначальныя

И святому Егорью, свету, Храброму.

Я не раз Егорью буду в году веровать,

Я не раз в году — два раза[41].

СОРОК КАЛИК СО КАЛИКОЮ[42]

А из пустыни было Ефимьевы[43],

Из монастыря из Боголюбова[44],

Начинали калики наряжатися

Ко святому граду Иерусалиму.

Сорок калик их со каликою

Становилися во единой круг,

Оне думали думушку единую,

А едину думушку крепкую;

Выбирали большева атамана

Молоды Касьяна сына Михайлыча.

А и молоды Касьян сын Михайлович

Кладет он заповедь великую

На всех тех дородных молодцов:

«А идтить нам, братцы, дорога не ближняя

Идти будет ко городу Иерусалиму,

Святой святыне помолитися,

Господню гробу приложитися,

Во Ердань-реке искупатися,

Нетленною ризой утеретися,

Идти селами и деревнями,

Городами теми с пригородками.

А в том-то ведь заповедь положена:

Кто украдет или кто солжет,

Али кто пустится на женской блуд,

Не скажет большему атаману,

Атаман про то дело проведает,—

Едина оставить во чистом поле

И окопать по плеча во сыру землю».

И в том-то ведь заповедь подписана,

Белые рученьки исприложены:

Атаман Касьян сын Михайлович,

Податаманья — брат его родной

Молоды Михаила Михайлович.

Пошли калики в Иерусалим-град.

А идут неделю уже споряду,

Идут уже время немалое,

Подходят уже они под Киев-град,

Сверх тое реки Череги[45],

На его потешных на островах

У великова князя Владимира

А и вышли оне из раменья,

Встречу им-то Владимир-князь:

Ездит он за охотою,

Стреляет гусей, белых лебедей,

Перелетных малых уточак,

Лисиц, зайцов всех поганивает.

Пригодилося ему ехати поблизости.

Завидели его калики тут перехожие,

Становилися во единой круг,

Клюки-посохи в землю потыкали,

А и сумочки исповесили,

Скричат калики зычным голосом,—

Дрогнет матушка сыра земля,

С дерев вершины попадали.

Под князем конь окорачился,

А богатыри с коней попадали,

А Спиря стал постыривать,

Сёма стал пересёмовать.

Едва пробудится Владимир князь,

Рассмотрил удалых добрых молодцов,

Оне-то ему поклонилися,

Великому князю Владимиру,

Прошают у него святую милостыню,

А и чем бы молодцам душа спасти.

Отвечает им ласковой Владимир-князь:

«Гой вы еси, калики перехожие!

Хлебы с нами завозные,

А и денег со мною не годилося,

А и езжу я, князь, за охотою,

За зайцами и за лисицами,

За соболи и за куницами

И стреляю гусей, белых лебедей,

Перелетных малых уточак,

Изволите вы идти во Киев-град

Ко душе княгине Апраксевне[46];

Честна роду дочь королевична

Напоит-накормит вас, добрых молодцов,

Наделит вам в дорогу злата-серебра».

Недолго калики думу думали,

Пошли ко городу ко Киеву.

А и будут в городе Киеве,

Середи двора княженецкова,

Клюки-посохи в землю потыкали,

А и сумочки исподвесили,

Подсумочья рыта бархата,

Скричат калики зычным голосом,—

С теремов верхи повалялися,

А с горниц охлупья попадали,

В погребах питья всколыбалися.

Становилися во единой круг,

Прошают святую милостыню

У молоды княгини Апраксевны.

Молода княгиня испужалася,

А и больно она передрогнула,

Посылает стольников и чашников

Звать калик во светлу гридню.

Пришли тут стольники и чашники,

Бьют челом, поклоняются

Молоду Касьяну Михайлову

Со своими его товарищами

Хлеба есть во светлу гридню

К молодой княгине Апраксевне.

А и тут Касьян не ослушался,

Походил во гридню во светлую,

Спасову образу молятся,

Молодой княгине поклоняются.

Молода княгиня Апраксевна,

Поджав ручки, будто турчаночка,

Со своими нянюшки и мамушки,

С красными сенными девушки.

Молоды Касьян сын Михайлович

Садился в место большее,

От лица его молодецкова,

Как бы от солнучка от краснова,

Лучи стоят великие.

Убирались тут все добры молодцы,

А и те калики перехожие

За те столы убраные.

А и стольники-чашники

Поворачивают-пошевеливают

Своих оне приспешников,

Понесли-то ества сахарные,

Понесли питья медвяные.

А и те калики перехожие

Сидят за столами убраными,

Убирают ества сахарные,

А и те ведь пьют питья медвяные,

И сидят оне время час-другой,

Во третьем часу подымалися,

Подымавши, оне Богу молятся,

За хлеб за соль бьют челом

Молодой княгине Апраксевне

И всем стольникам и чашникам.

И того оне еще ожидаючи

У молодой княгини Апраксевны,—

Наделила б на дорогу златом-серебром,

Сходить бы во град Иерусалим.

А у молодой княгини Апраксевны

Не то в уме, не то в разуме:

Пошлет Алешуньку Поповича

Атамана их уговаривати

И всех калик перехожиих,

Чтоб не идти бы им сего дня и сего числа

И стал Алеша уговаривати

Молода Касьяна Михайловича,

Зовет к княгине Апраксевне

На долгие вечеры посидети,

Забавные речи побаяти,

А сидеть бы наедине во спальне с ней.

Молоды Касьян сын Михайлович,

Замутилось его сердце молодецкое,

Отказал он Алеше Поповичу,

Не идет на долгие вечеры

К молодой княгине Апраксевне

Забавные речи баяти.

На то княгиня осердилася,

Посылает Алешуньку Поповича

Прорезать бы его суму рыта бархата,

Запихать бы чарочку серебряну,

Которой чарочкой князь на приезде пьет|

Алеша-то догадлив был:

Распорол суму рыта бархата,

Запихал чарочку серебряну

И зашивал ее гладехонько,

Что познать было не можно то.

С тем калики и в путь пошли,

Калики с широка двора,

С молодой княгиней не прощаются,

А идут калики не оглянутся.

И верст десяток отошли оне

От стольнова города Киева,

Молода княгиня Апраксевна

Посылает Алешу во погон за ним.

Молоды Алеша Попович млад

Настиг калик во чистом поле,

У Алеши вежство нерожденое,

Он стал с каликами вздорити,

Обличает ворами-разбойниками:

«Вы-то, калики, бродите по миру по крещеному,

Кого окрадите, своим зовете,

Покрали княгиню Апраксевну,

Унесли вы чарочку серебряну,

Которой чарочкой князь на приезде пьет!»

А в том калики не даются ему,

Молоду Алеше Поповичу,

Не давались ему на обыск себе.

Поворчал Алешенька Попович млад,

Поехал ко городу Киеву

И так приехал во стольной Киев-град.

Во то же время и во тот же час

Приехал князь из чиста поля

И с ним Добрынюшка Никитич млад.

Молода княгиня Апраксевна

Позовет Добрынюшку Никитича,

Посылает за каликами,

За Касьяном Михайловичем.

Втапоры Добрынюшка не ослушался,

Скоро поехал во чисто поле,

У Добрыни вежство рожденое и ученое,

Настиг он калик во чистом поле,

Скочил с коня, сам бьет челом:

«Гой еси, Касьян Михайлович,

Не наведи на гнев князя Владимира,

Прикажи обыскать калики перехожие,

Нет ли промежу вас глупова!»

Молоды Касьян сын Михайлович

Становил калик во единой круг

И велел он друг друга обыскивать

От малова до старова,

От старова и до больша лица,

До себя, млада Касьяна Михайловича.

Нигде та чарочка не явилася —

У млада Касьяна пригодилася.

Брат его, молоды Михаила Михайлович

Принимался за заповедь великую,

Закопали атамана по плеча во сыру землю,

Едина оставили во чистом поле

Молода Касьяна Михайловича,

Отдавали чарочку серебряну

Молоду Добрынюшке Никитичу,

И с ним написан виноватой тут

Молоды Касьян Михайлович.

Добрыня поехал он во Киев-град,

А и те калики — в Иерусалим-град.

Молоды Касьян сын Михайлович

С ними, калики, прощается.

И будет Добрынюшка в Киеве

У млады княгини Апраксевны,

Привез он чарочку серебряну,

Виноватова назначено —

Молода Касьяна сына Михайлова.

А с того время-часу захворала она скорбью недоброю:

Слегла княгиня в великое во агноище.

Ходили калики в Иерусалим-град,

Вперед шли три месяца.

А и будут в граде Иерусалиме,

Святой святыне помолилися,

Господню гробу приложилися,

Во Ердане-реке искупалися,

Нетленною ризою утиралися,

А всё-то молодцы отправили;

Служили обедни с молебнами

За свое здравие молодецкое,

По поклону положили за Касьяна Михайловича.

А и тут калики не замешкались,

Пошли ко городу Киеву

И ко ласкову князю Владимиру.

И идут назад уже месяца два,

На то место не угодили они,

Обошли маленькой сторонкою.

Его, молода Касьяна Михайловича,

Голосок наносит помалехоньку.

А и тут калики остоялися,

А и место стали опознавать,

Подалися малехонько и увидели

Молода Касьяна сын Михайловича:

Он ручкой машет, голосом кричит.

Подошли удалы добры молодцы,

Вначале атаман, родной брат его

Михаила Михайлович,

Пришли все оне, поклонилися,

Стали здравствовать.

Подает он, Касьян, ручку правую,

А оне-то к ручке приложилися,

С ним поцеловалися

И все к нему переходили.

Молоды Касьян сын Михайлович

Выскакивал из сырой земли,

Как ясен сокол из тепла гнезда.

А все оне, молодцы, дивуются,

На его лицо молодецкое

Не могут зрить добры молодцы,

А и кудри на нем молодецкие до самого пояса

И стоял Касьян не мало число,—

Стоял в земле шесть месяцов,

А шесть месяцов будет полгода.

Втапоры пошли калики ко городу Киев

Ко ласкову князю Владимиру.

Дошли оне до чудна креста Леванидова:

Становилися во единой круг,

Клюки-посохи в землю помыкали,

И стоят калики потихохуньку.

Молоды Михаила Михайлович

Атаманом еще правил у них,

Посылает легкова молодчика

Доложиться князю Владимиру:

«Прикажет ли идти нам пообедати?»

Владимир-князь пригодился в доме,

Послал он своих клюшников-ларешников

Побить челом и поклонитися им-то, каликам

Каликам пообедати,

И молоду Касьяну на особицу.

И тут клющники-ларешники

Пришли ода к каликам, поклонилися,

Бьют челом к князю пообедати.

Пришли калики на широкий двор,

Середи двора княженецкова

Поздравствовал ему Владимир-князь,

Молоду Касьяну Михайловичу,

Взял его за белы руки,

Повел во светлу гридню.

А втапоры молоды Касьян Михайлович

Спросил князя Владимира

Про молоду княгиню Апраксевну:

«Гой еси, сударь Владимир-князь!

Здравствует ли твоя княгиня Апраксевна?»

Владимир-князь едва речи выговорил:

«Мы-де уже неделю-другу не ходим к ней».

Молоды Касьян тому не брезгует,

Пошел со князем во спальню к ней,

А и князь идет, свой нос зажал,

Молоду Касьяну то ничто ему,

Никакова духу он не верует.

Отворяли двери у светлы гридни,

Раскрывали окошечки косящатые,

Втапоры княгиня прощалася,

Что нанесла речь напрасную.

Молоды Касьян сын Михайлович

А и дунул духом святым своим

На младу княгиню Апраксевну,—

Не стало у ней того духу-пропасти,

Оградил ее святой рукой,

Прощает ее плоть женскую,

Захотелось ей, и пострада она:

Лежала в страму полгода.

Молоды Касьян сын Михайлович

Пошел ко князю Владимиру во светлу гридню,

Помолился Спасу образу

Со своими каликами перехожими,

И сажалися за убраны столы,

Стали пить-есть, потешатися.

Как будет день в половина дня,

А и те калики напивалися,

Напивалися и наедалися.

Владимир-князь убивается,

А калики-то в путь наряжаются.

Просит их тут Владимир-князь

Пожить-побыть тот денек у себе.

Молода княгиня Апраксевна

Вышла из кожуха, как из пропасти.

Скоро она убиралася,

Убиралася и наряжалася,

Тут же к ним к столу пришла

С няньками, с мамками

И с сенными красными девицами.

Молоду Касьяну поклоняется

Без стыда без сорому,

А грех свой на уме держит.

Молоды Касьян сын Михайлович

Тою рученькой правою размахивает

По тем ествам сахарныем,

Крестом огражает и благословляет,

Пьют-едят, потешаются.

Втапоры молоды Касьян сын Михайлович

Вынимал из сумы книжку свою,

Посмотрил и число показал,

Что много мы, братцы, пьем-едим, прохлажаемся

Уже третий день в доходе идет,

И пора нам, молодцы, в путь идти.

Вставали калики на резвы ноги,

Спасову образу молятся

И бьют челом князю Владимиру

С молодой княгиней Апраксевной

За хлеб за соль его,

И прощаются калики с князем Владимиром

И с молодою княгинею Апраксевною.

Собрались оне и в путь пошли

До своего монастыря Боголюбова

И до пустыни Ефимьевы.

То старина, то и деянье.

КИРИК И УЛИТА[47]

Ай же ты, Кирик младенец

Трехгодный без двух месяцей

И мать твоя Улита!

И нашли этого Кирика младенца

У Максимьяна-царя во граде,

Во соборной церкви апостольской

Против Петра и Павла.

Читает книгу Кирик младенец

Трехгодный без двух месяцей,

И стоит тут его мать Улита.

Приходят злы мученики царя Максимьяна,

Говорили Кирику младенцу:

«Ай же ты, Кирик младенец

Трехгодный без двух месяцей

И мати твоя Улита!

И ты поверуй во веру нашую,

Поклонись нашим богам-идолам».

И говорил-то Кирик младенец:

«Ай же вы, злы мучители Царя Максимьяна!

И не поверую я в веру вашую,

И не поклонюсь я вашим богам-идолам,

Какой ответ со первого дни,

Такой ответ и до последнего дни».

И взяли эты злы мучители

Кирика младенца

Трехгодного без двух месяцей

И матерь его Улиту,

Повели к Максимьяну-царю ко мучителю.

Говорил Максимьян-царь:

«Ай ты, Кирик младенец

Трехгодный без двух месяцей

И мати твоя Улита!

Ты поверуй в веру нашую

И поклонись нашим богам-идолам».

И говорил ли Кирик младенец

Трехгодный без двух месяцей:

«Ай ты, Максимьян-царь!

Не поверую я в веру вашую

И не поклонюсь я вашим богам-идолам;

Какой ответ со первого дни,

Такой и до последнего дни».

Возъяровался Максимьян, царь-мучитель,

Приказал своим злым мучителям:

«Вы возьмите, мои злы мучители,

Кирика младенца

Трехгодного без двух месяцей

И матерь его Улиту

На воде топить».

Кирик младенец на воде гоголем пловет,

Гоголем пловет — голова вверху,

И сам стихи поет херувимский;

Голос у него по-архангельски.

Разъяровался Максимьян, царь-мучитель,

На того ли Кирика младенца

Трехгодного без двух месяцей

И на матерь его на Улиту.

«Ай же вы, мои злы мучители!

Вы возьмите Кирика младенца

Топором рубить».

И начали его злы мучители

Топором рубить.

Во топоре все лезья приломалися.

Он, Кирик младенец, стоем стоит,

Ничто ему, святому не диялось;

И сам песни поет херувимский,

Голос у него по-архангельски.

Возъяровался Максимьян, царь-мучитель,

Приказал своим злым мучителям:

«Вы возьмите Кирика младенца

В колесе вертеть».

Он, Кирик младенец, стоем стоит,

Стоем стоит, сам стихи поет херувимскии,

Голос у него по-архангельски.

Возъяровался Максимьян, царь-мучитель,

Приказал ли своим злым мучителям:

«Идите-тко в поле широкое,

Копайте яму глубокую —

Глубиной-то яму до пяти сажен,

Шириной-то яму десяти сажен,

И насыпайте в эту яму великую

Угля зрелого,

Поставьте на эти на угли на зрелыи котел железный.

Накладите туды селитры-олова

И раздуйте эты угли зрелыи

Этыми мехами да великими».

Затряслась и мать сыра земля на три поприща.

Ужаснулася мати его Улита

Этого реву котельного.

Говорил ли Кирик младенец:

«Мати моя Улита!

Не устрашись реву котельного,

Господь Бог нас помилует».

И говорил ли Максимьян, царь-мучитель:

«Иди, Кирик младенец, в котел железный,

Разварена там селитра и олово

Во том котле да во железном».

И зашел-то Кирик младенец

Со матерью со Улитою,

И говорил-то Кирик младенец:

«Максимьян, царь-мучитель!»

Кирик младенец стоем стоит

Во том котле да во железноем

И сам стихи поет херувимский,

И голос у него по-архангельски.

Говорил ли Кирик младенец Максимьяну-царю:

«Ай же ты, Максимьян, царь-мучитель!

Разварено у тебя в том котле селитра и олово,

Как море да ледяное.

Ай ты, Максимьян, царь-мучитель!

Пихни свой перст по первому суставу

Во этот котел железный».

Ушибло у Максимьяна-царя

Перст по первому суставу.

Возъяровался Максимьян, царь-мучитель

«Ай ты, Кирик младенец!

Исцели перст — поверую в веру вашую.

Поклонюсь я Богу вашему

Христу распятому».

И исцелил перст Кирик младенец

У царя Максимьяна.

«Ай же вы, мои злы мучители!

Раздуйте угли пуще зрелыи

Тыма ли мехами великима!»

Говорит Максимьян, царь-мучитель:

«Иди, Кирик младенец,

Во тот котел железный,

Пуще разварены селитра и олово»!

И вшел Кирик младенец,

Мать его Улита

Во тот котел железный.

Там Кирик стоем стоит,

Стоем стоит, сам стихи поет,

Стихи поет херувимскии,

Голос у него по-архангельски:

«Господь Бог нас помилует!»

Говорит ли Кирик младенец:

«Максимьян, царь-мучитель!

Пихни руку по первой по завиви

В этот котел железный.

Как есть студеное море!»

Пихнул Максимьян-царь

Руку по первой по завиви

В этот котел железный.

Отшибло руку у Максимьяна-царя

По первой по завиви.

Говорил ли Максимьян, царь-мучитель:

«Ай же ты, Кирик младенец

Трехгодный без двух месяцей

И мати твоя Улита!

Исцели руку мою по первой по завиви,-

И поверую я во веру вашую,

И поклонюсь я Богу вашему

И Христу распятому».

Воздернул Кирик младенец

Руки свои на свою главу:

«Ай же ты, Господи, Господи!

Исцели руку у Максимьяна-мучителя

По первой по завиви,

Он поверует в веру нашую,

Он поклонится Богу нашему,

Христу распятому».

И исцелил руку по первой по завиви.

Возъяровался Максимьян, царь-мучитель,

На того ли Кирика младенца,

На матерь его на Улиту.

«Ай же вы, мои злы мучители!

Возьмите Кирика младенца

И матерь его Улиту,

Ведите во поле широкое

И пригвоздите ко дубу ко широку».

И взяли эты злы мучители

Кирика младенца

Трехгодного без двух месяцей

И матерь его Улиту,

Свели в поле широкое

И пригвоздили ко дубу ко широку.

Он, Кирик младенец,

Стоем стоит, сам стихи поет херувимскии,

Голос по-архангельски.

Возъяровался Максимьян, царь-мучитель:

«Возьмите, мои злы мучители,

Выньте Кирика младенца

И матерь его Улиту

И со этого дуба со широка,

Кладите его да на широко поле

И расстреляйте его тело белое,

И сожгите его тело белое

На том огни на здрящеим».

И сожигали Кирика младенца

На том огни на здрящеим.

Приказал Максимьян, царь-мучитель,

Спустить тело белое на широко поле.

Он, Кирик младенец,

Стоем стоит, сам стихи поет херувимскии,

Голос у него по-архангельски.

Речет Господь: «Ай же ты, Кирик младенец,

Претерпел ты муку великую;

Что ты хочешь получить

За эту за муку за великую?»

«Господи! Ничего я не хочу получить.

Который раб меня вспомнит

Дважды днем на молитвах,

Сбавлен пусть тот раб

От вечной муки»,—

И славит тебя, Кирика младенца,

Во веки веков. Аминь.

ФЕДОР ТИРОН[48]

Во светлом во граде в Костянтинове

Шил царь Костянтин Сауйлович.

Отстоял у честной у всеночной у заутрени

На тот на праздничек Благовещенья.

Со восточныя было стороны,

От царя иудейского,

От его силы жидовския

Прилетела калена стрела:

Становилась калена стрела

Супротив красного крылечка,

У правой ноги у царския.

Царь Костянтин Сауйлович

Подымал он калену стрелу,

Прочитал ярлыки скорописные.

И возговорит таково слово:

«Господа вы бояры, гости богатые!

Люди почестные — христиане православные!

Да кто у нас выберется

Супротив царя. иудейского,

Супротив силы жидовския?»

Да никто не выбирается.

Старый прячется за малого,

А малого за старыми давно не видать.

Выходило его чадо милое,

Млад человек Федор Тиринов.

И возговорит таково слово:

«Государь ты мой, батюшко!

Царь Костянтин Сауйлович!

Дай ты мне свое великое бласловление,

Дай ты мне сбрую ратную

И востро копье булатное.

Дай добра коня неезжалого,

Седелечко новое несиживаное.

Я поеду супротив царя иудейского,

Супротив его силы жидовския».

Царь Костянтин Сауйлович

И возговорит таково слово:

«Ой ты еси, чадо милое!

Млад человек Федор Тирин!

Малым ты малешенек

И разумом тупешенек,

И от роду тебе двенадсять лет!

На боях ты не бывывал,

Кровавых ран не видывал,

На добре коне не сиживал,

Сбруей ратной не владывал!»

Царь Костянтин Сауйлович

Дает свое великое бласловление,

И дает сбрую ратную

И востро копье булатное,

И дает добра коня неезжалого,

И седелечко ново несиживано.

Млад человек Федор Тирин

Он поехал далече во чисты поля

Супротив царя иудейского,

Супротив силы его жидовския.

Он и бился, рубился двенадсять суточек

Не пиваючи, не едаючи,

Со добра коня не слезаючи.

Затопляет его кровь жидовская

По колена и по пояс,

По его груди белые.

Млад человек Федор Тирин

Он ударил во мать во сыру землю

Своим вострым копьем булатным.

И возговорит таково слово:

«Ой ты еси, мать сыра земля!

Расступися на четыре стороны

И пожри ты кровь жидовскую,

И очисти путь-дорогу

Ко граду к Иерусалиму,

Ко гробу Господнему!»

Расступилася мать сыра земля

На четыре стороны,

Пожирала кровь жидовскую,

Очищала путь-дорогу

Ко граду к Иерусалиму,

Ко гробу Господнему.

Млад человек Федор Тирин

Приезжает к батюшке на царский двор,

Привязал он коня к столбу белокаменному,

К тому ли кольцу ко серебряному.

Входил в батюшкины белокаменные палаты,

И садился он за столы за дубовые,

За скатерти за браные,

За ества сахарные.

И ест он, и прохлажается,

Над собою ничего не знает и не ведает.

Его родимая матушка,

Его жалеючи,

Добра коня милуючи,

Отвязала она от столба белокаменного,

От того от кольца от серебряного,

Повела коня на синё море.

Где не взялся змей огненный,

Об двенадсяти головах,

Об двенадсяти хоботах,

Унес его родимую матушку

За море за синее,

За горы высокие,

За луга за зеленые,

За леса за тёмные,

Во те во пещеры белокаменные

Своим детям на съедение.

Приходили его слуги верные,

Младу человеку Федору возвещали:

«Ой ты еси, млад человек Федор Тиринов!

Пьешь ты, прохлажаешься,

Над собой ничего не знаешь и не ведаешь.

Твоя родимая матушка,

Тебя жалеючи,

Добра коня милуючи,

Повела коня на синё море.

Где не взялся змей огненный

Об двенадсяти головах,

Об двенадсяти хоботах,

Унес твою родимую матушку

За моря за синие,

За горы высокие,

За луга за зеленые,

За леса за темные!»

Млад человек Федор Тирин

Вставал из-за столов из-за дубовыих,

Из-за скатертей из-за браныих,

Из-за еств из-за сахарныих.

И берет он свою сбрую ратную

И востро копье, булатное,

И берет он книгу Евангелье,

И пошел он путем и дорогою.

И приходит он ко синю морю,

Становился на крут берег

И возговорит таково слово:

«Ой ты еси, кит-рыба!

Стань, кит-рыба, поперек сини моря».

Где не взялася кит-рыба,

Становилася поперек синя моря.

Млад человек Федор Тирин

Он пошел по синю морю, яко по суху.

Переходил он синё море,

Пошел он за те за горы за высокие,

За те луга за зеленые,

За те за леса за темные

Во те во пещеры белокаменные.

Он увидел свою родиму матушку

У двенадсяти змиюношев на съедении;

Сосут ее груди белые.

Млад человек Федор Тирин

Он убил змиюношев и приколол,

И взял свою родиму матушку

За ручку за правую,

И посадил на головку на темячко,

И пошел из тех пещер из белокаменных,

И шел он путем и дорогою,

И возговорит его родимая матушка:

«Ой ты еси, мое чадо милое!

Млад человек Федор Тирин!

Змей летит, яко гора валит!

Топерь мы с тобой погибли!

Топерь мы с тобой не воскресли!»

Млад человек Федор Тирин

Возговорит таково слово:

«Государыня ты моя, матушка!

Мы с тобой не погибнем!

Мы с тобой воскреснем:

С нами сбруя ратная

И востро копье булатное,

И с нами книга Евангелье!»

И налетел змей огненный

На млада человека Федора Тирина;

И млад человек Федор Тирин

Змею огненному головы отбил

И змея огненного в море погрузил.

И пошел с своей с родимой матушкой

По морю, яко по суху,

И возговорит таково слово

Млад человек Федор Тирин:

«Государыня ты моя, матушка!

Федорина Никитишна!

Стоит ли мое похождение

Против твово рождения?»

И возговорит его родима матушка:

«Ой ты еси, мое чадо милое!

Млад человек Федор Тирин!

Твое похождение

Наипаче мово рождения!»

И к тому граду Костянтинову,

И ко свому ко батюшке к родимому.

Царь Костянтин Сауйлович

Увидел своего чаду милого

И с родимой с его с матушкой,

И закричал он слугам верным:

«Ой вы, слуги верные!

Благовестите в колокола благовестные,

Подымайте вы иконы местные

И служите молебны почестные,

И встречайте мово чаду милого

И с его с родимой с матушкой!»

Млад человек Федор Тирин

Возговорит таково слово:

«Ой вы, слуги верные!

Не благовестите в колокола благовестные,

Не подымайте вы иконы местные,

Не служите молебны почестные:

А кто первую неделю Великого поста

Будет поститися постом и молитвою,

Смиренством и кротостью,

Да тот будет избавлен от смерти убиения!»

Поем славу Федорову,

Его слава во век не минуется!

И во веки веков, и помилуй нас!

ДМИТРИЙ СОЛУНСКИЙ[49]

С первого веку начала Христова

Не бывало на Салым-град

Никакой беды, ни погибели.

Идет наслание Божие на Салым-град,

Идет неверный Мамай-царь;

Сечет он и рубит, и во плен емлет,

Просвещенные, соборные церкви он разоряет.

У нас было во граде во Салыме,

Во святой соборной во Божьей во церкви

Припочивал святый Димитрий чудотворец.

Сосылал Господь со небес двух ангелов Господних

Два ангела Христова лик ликовали

Святому Димитрию, Салымскому чудотворцу.

Рекут два ангела Христова

Димитрию, Салымскому чудотворцу:

«О святый Димитрий, Салымский чудотворец!

Повелел тебя Владыко на небеса взяти;

Хочет тебя Владыко исцелити и воскресити,

А Салым-град разорити и победити.

Идет наслание великое на Салым-град,

Идет неверный Мамай-царь,

Сечет он и рубит, и в полон емлет,

Просвещенные, соборные церкви он разоряет».

Речет святый Димитрий, Салымский чудотворец,

Ко двум ко ангелам ко Христовым:

«Вольно Богу Владыке Салым-град разорити

И меня ему исцелити и воскресити,

Я ведь сам давно это спознал и проведал,

Что не быть нашему Салым-граду взяту,

А быти мамайской силе побиту».

У святой у соборной у церкви

Стоял старец Онофрий на молитве

У всенощной всю ночь на папери;

Молился он Спасу и Пречистой Богородице,

И святому Димитрию, Салымскому чудотворцу;

И увидел он чудо у престола:

Два ангела лик ликовали

Святому Димитрию, Салымскому чудотворцу.

Пошел он по Салыму-граду объявляти

Князьям, боярам и воеводам,

И митрием митрополитам,[50]

Попам, священникам и игумнам,

Да и всем православным христианам:

«Вы гой еси, князья и бояре, воеводы

И митрия приполиты,

Попы, священники и игумны

И все православные христиане!

Не сдавайте вы Салыма-града и не покидайте!

Не быти нашему Салыму-граду взяту,

А мамайской силе побиту!»

Отвечали к нему князья, бояре и воеводы,

И митрия приполиты,

Попы, священники и игумны,

Да и все православные христиане:

«Святой ты, знать, наш старец Онофрий!

Почему спознал и споведал,

Что не быть нашему Салыму-граду взяту,

А мамайской силе побиту?»

«Стоял я у соборной у святой церкви на молитве

У всенощной всю ночь на паперях;

Молился я Спасу, Пречистой Богородице

И святому Димитрию, Салымскому чудотворцу,

И увидел я чудо за престолом:

Два ангела лик ликовали

Святому Димитрию, Салымскому чудотворцу.

По тому я спознал и спроведал».

У нас во граде во Салыме.

Поутру было раным-ранехонько,

Не высылка из Салыму-граду учинилася —

Един человек из-за престола восставает,

Пресветлую он ризу облекает,

Един он на бела осла садился,

Един из Салыму-граду выезжает,

Един неверную силу побеждает;

Сечет он, и рубит, и за рубеж гонит.

Победил он три тьмы

И три тысячи неведомой силой,

Да и смету нет.

Отогнал он неверного царя Мамая

Во его страну в порубежную.

А злодей неверный Мамай-царь,

Когда бежал, захватил он двух девиц полонянок,

Увозил он их во свою сторону порубежную.

Когда прибыл злодей во свою сторону порубежну!

Начал он двух девиц вопрошати:

«Вы гой еси, две девицы, две русские полонянки

Скажите вы мне, не утайте:

Который это у вас царь,

Или боярин, или воевода,

Един на беле осле садился,

Един из Салыма-града выезжает,

Един мою неверную силу побеждает,

Сечет он, и рубит, и за рубеж гонит?

Победил он мою неверную силу,

Три тьмы и три тысячи, да и смету нету;

Отогнал он меня, царя Мамая,

Во мою страну порубежную».

Две девицы неверному царю Мамаю отвечали:

«О злодей, неверный Мамай-царь!

Это не князь, не боярин и не воевода,

Это наш святой отче

Димитрий, Солунскии чудотворец».

Возговорил неверный царь Мамай ко двум ко девицам:

«Когда это у вас святой отче

Димитрий, Солунскии чудотворец,

Вышейте вы мне на ковре

Лик своего чудотворца Димитрия Солунского,

Коню моему на прикрасу,

Мне, царю, на потеху;

Предайте лице его святое на поруганье!»

Две девицы неверному царю отвещали:

«О злодей, собака, неверный Мамай-царь!

Не вышьем мы тебе лик своего святого

Димитрия, Солунского чудотворца;

Не предадим его лице святое на поруганье!»

Тогда же неверный царь Мамай

На двух девиц опалился.

Вынимает он саблю мурзавецкую,

Да и хочет он главы их рубити

По их плеча по могучие.

Две девицы убоялись,

К неверному царю Мамаю приклонились.

«О злодей, собака, неверный Мамай-царь»!

Не руби-ка ты наши главы

По наши плеча по могучие!

Дай ты нам время хоть до утра —

Мы вышьем тебе на ковре

Своего святого Димитрия, Солунского чудотворца

Предадим мы лице его святое на поруганье».

Две девицы шили ковер, вышивали,

Святое лице на ковре вышивали,

На небеса возирали,

Горючие слезы проливали;

Молились оне Спасу, Пречистой Богородице

И святому Димитрию, Солунскому чудотворцу

Поздно вечером оне просидели,

На ковре спать ложились и приуснули.

По Божьему всё по веленью

И по Димитрия святому моленью

Восставали сильные ветры,

Подымали ковер со двумя со девицами,

Подносили их ко граду ко Солуну,

Ко святой соборной Божьей церкви,

Ко празднику Христову,

Ко святому Димитрию, Солунскому чудотворцу

Положило их Святым Духом за престолом.

Поутру было раным рано,

Церковный пономарь от сна восставает.

Приходил он во святую соборную церковь

К утренней заутрени благовестити,

Утренние молитвы говорити.

Приходил он в соборную Божию церковь,

Увидел он чудо за престолом:

Спят на ковре две девицы,

Две русские полонянки.

Церковный пономарь убоялся,

Из церкви вон утекает,

К священнику прибегает,

Ото сна его разбуждает:

«Батюшка ты наш поп,

Священник, отец духовный!

Восстань ты ото сна, пробудися,

Гряди скоро в соборную церковь!

У нас за престолом Господним

Великое чудо явилось:

Спят на ковре две девицы,

Две русские полонянки!»

Поп-священник от сна восставает,

Животочною водой лице свое умывает,

На ходу он одежду надевает,

Грядет он скоро во святую соборную церковь,

До Господнего престола доступает,

Животворящий крест с престола принимает,

Святой их водой окропляет,

Ото сна разбуждает:

«Встаньте вы, две девицы,

Две русские полонянки!

Ото сна вы пробудитесь!

Скажите вы мне, не утаите,

Как вы здесь явились

Из той земли из неверной,

Во славном городе во Солуне?

Во святой соборной церкви за престолом?

Как вам замки отмыкались,

Как двери отверзались

И как свечи зажигались?»

Две девицы от сна пробуждались,

Поначаяли оне, что неверный Мамай-царь:

«О злодей, неверный Мамай-царь!

Не руби-ка ты наши главы

По наши плеча по могучие!

Мы вышили тебе на ковре

Лик святого Димитрия, Солунского чудотворца,

Предали лице его тебе, злодею, на поруганье».

Поп-священник, стоя на месте, изумился,

На двух девиц прослезился;

На небеса возирает,

Горючи слезы проливает,

Во слезах он отвечает:

«Вы гой еси, две девицы,

Две русские полонянки!

Ведь не неверный Мамай-царь,—

Я ваш священник, отец духовный!»

Две девицы от сна восставали,

Животочной водой лицо умывали,

Животворящим крестом себя ограждали,

Священнику отвечали:

«Батюшка священник, отец духовный

Мы сами про то не ведаем,

Как мы у вас явились!

Из той земли неверной,

Во славном городе во Солуне;

Знать, по Божьему по велению,

По Димитрия святого молению,

Сама нам Божия церква отмыкалась,

И сами нам двери отверзались,

Сами нам за престолом свечи зажигались»

Поп-священник, отец духовный,

Заблаговестил во многие колокола,

И услышали по всему граду по Солуну

Князья, бояре, воеводы

И митрии приполиты,

Попы, священники, игумны

И все православные христиане.

Собирались они в соборную Божию церковь,

Подымали они иконы местные,

Служили они молебны честные,

Молилися они Спасу, Пречистой Богородице

И святому Димитрию, Солунскому чудотворцу.

Его же, света, величаем,

Святого Димитрия, Солунского чудотворца,

Да и Богу нашему слава

Отныне и во веки, аминь.

ЧУДО ОБ АГРИКОВОМ СЫНЕ ВАСИЛИИ[51]

Во славном во граде Тифлисе[52]

Жил человек благочестивый,

По имени зовут его Агрик;

У Агрика сын был Василий.

Они веровали веру святую,

Молились Николе-чудотворцу,

Они память святителю отправляли,

Вечерние службы совершали.

От них Божия церковь одалела

Не близко, не далеко — на пять поприщ.

Как и в те поры Агрик со женою

Посылали своего сына Василья

Во священную соборную Божию церковь.

Как прибыл Василий во святую

Соборную Божию церковь,

Воску ярого свечи он затепляет,

Перед местными иконами поставляет,

Со слезами он на Господа взирает:

«Помилуй нас, Господи, помилуй

От всяких бед и напастей!

Воспомилуй нас от напрасныя от смерти!»

На них Божия воля находила,

Неверная сила приступила.

Они Божию церковь обступили,

Много народу порубили,

А последних людей в полоны брали;

На три их части разделили:

Они первую-то часть под меч преклонили,

А вторую часть по себе разделили,

А третью часть они запродали,

В Сарачинское царство запродали;

Запродали Агрикова сына Василия

Ко тому же князю ко Тамере.

Как и в те поры Агрик со женою

На святителя Николу-чудотворца прогневались:

Не стали веровать святителю Николе

Не много и не мало — три года.

Собирались, соезжались к нему князья-бояре,

Собирались все сродники, знакомые,

Начали Агрика журити:

«Что ты не веруешь святителю Николе-чудотворцу?

Святитель Никола-чудотворец силен Богом,

Он и выручит твоего сына Василья

Из Сарачинского царства

От того ли же князя Тамеры!»

Так и в те поры Агрик со женою

Стали веровать святителю Николе:

И память Николе справляют,

И вечернюю службу Николе совершают.

На память было святому Николе-чудотворцу,

Он и выручил его сына Василия

Из Сарачинского царства

От того же от князя Тамеры.

Как и в те поры сын их Василий

Пред лицем стоял князя Тамеры

В тем же в сарачинском платье,

В руцех держал вина скляницу, пойла,

Во правой руке чару золотую.

Находила на Василья Божья воля:

Подымался Василий Святым Духом,

Невидимо его у князя не стало,

Поставлен же ко батюшке во подворье.

На него лютые псы претугали.

Как и в те поры Агрик проглаголует:

«Ой вы, гой еси, рабы мои, челядинцы!

Вы подите-ка во подворье да посмотрите,

На кого мои лютые псы претугают?»

Выходили рабы да смотрели,

Во подворье ничего не видали,

Только пуще псы претугали.

Выходил сам Агрик со свечою,

Он и узрел своего сына Василия

Во том во сарачинском платье:

Во руце одной держит вина скляницу, пойла

А в правой руке чару золотую.

Как и возговорил батюшка Василью:

«Возлюбленный мой сыне Василий!

Не се тень ли твоя мне здесь показует

Или сам в очью ты мне явился?»

Отвечал ко батюшке Василий:

«Государь ты мой, батюшка родимый!

Не се тень моя тебе показалась,

А сам я пред тобою явился».

Он берет его за правую за руку,

Приводил его во каменную во палату;

Его матушка родима взрадовалась,

За белые руки принимала,

Горючие слезы проливала,

Во сахарные уста его целовала.

«Возлюбленный наш сыне Василий!

Не се тень ли твоя нам здесь показует

Или сам ты нам предъявился?»

Отвечал ко матушке Василий:

«Государыня моя, матушка родима!

Не се тень моя вам показалась,

А сам я вам здесь явился,

Знать, по Божьему все по веленью,

По святителя Николы, свет, моленью,

По вашему по великому благословенью.

Пред лицом стоял я,

Перед князем, пред Тамерой,

Во руцех держал вина скляницу, пойло,

Во правой руке чару золотую.

Находила на меня Божья воля:

Подымало же меня Святым Духом,

Невидимо меня у князя не стало,

Стоял же я у вас на подворье».

Как и в те поры Агрик со женою

Приходили во священную соборную церковь,

Местные иконы подымали,

Святителя Николу-чудотворца к себе в дом брали,

Честные молебны Николе служили.

Они много народа поят-кормят,

За святителя Николу-чудотворца Бога молят.

Слава тебе, святителю, Николе-чудотворцу,

И свету, Агрикову сыну Василию,

Отныне до века веков, аминь.

АНИКА-ВОИН[53]

Жил на земле храбрый человек Аника-воин.

Много Аника по земле походил,

И много Аника войны повоевал,

И много Аника городов раззорял;

Много Аника церквей растворивши,

И много Аника лик Божиих поругавши,

И много Аника святые иконы переколовши;

Много Аника христианские веры облатынил.

Добирается Аника до начального граду Ерусалиму;

И хочет Аника начальной град Ерусалим раззорити,

И соборную церкву растворити,

И хочет лик Божий поругати,

И святые иконы хочет переколоти,—

И где на воздусе гробница пребывала,

Где демьян-ладан из кадила вон не выходит,

И где горят свечи неугасимы.

И поехал Аника домою,

Садился Аника на доброго коня,

И поехал Аника в чистое поле погуляти,

Начальной град Ерусалим раззоряти.

До половины пути начального граду Ерусалима не доехал:

При пути, при дороге

Анике же чудо объявилось.

У чуда ноги лошадины,

У чуда тулово зверино,

У чуда буйна голова человечья;

На буйной главе власы до споясу.

На то же Аника удивился,

И тому же Аника рассмехнулся.

«Скажи ты мне, чудо, проповедай:

Царь ли ты, царевич, король ли ты, королевич,

Али ты русская могучая удалая поленица?»

Анике же смерть проглаголила:

«Ты, храбрые человек Аника-воин!

Я не царь, не царевич, не король, королевич,

Я и не русская могучая удалая поленица.

Я — гордая смерть сотворенна,

От Господа Бога попущенна

По твою, по Аникину, душу.

Хочу тебя, Аника, искосити,

На мать на сырую землю поразити».

Аника на то же удивился,

Аника тому же рассмехнулся.

«Я прежде про смерть слыхом не слыхал

И видом не видал,

А теперя я пред собою ее вижу.

Сказали мне про смерть,—

Страшна, грозна и непомерна.

Я этою смерти не боюся:

На главу палицу боевую воздыму

И тебя, смерть, я ушибу

И на мать на сырую землю поражу».

И Анике же смерть проглаголила:

«Ты, храбрые человек Аника-воин!

Жил на земле сильной могучий Святигор-богатырь[54],

Жил на земле сильной могучий Молофер-богатырь[55],

Жил на земле сильной могучий и Самсон-богатырь[56]:

И те мне, смерти, покорилися,

И те мне, смерти, поклонилися;

А ты же, храбрые человек Аника-воин,

И не хошь ты мне, смерти, покоритися,

И не хошь ты мне, смерти, поклонитися».

Аника на то же не взирает,

И палицу боевую на главу воздымает,

И хочет смерть ушибити,

На мать на сырую землю поразити.

И смерть вынимала пилы неувидимы

И подпилила у Аники в руцах и в нозях становные жилы.

У Аники в стременах резвые нозе подогнулись,

У Аники белые руцы опустились,

У Аники бело лицо помрачилось,

У Аники очи ясные помутились,

Аники буйна глава долой с плеч покатилась,

И яко пьяныя Аника на коне зашатался.

Упал же храбрые человек Аника-воин

На мать на сырую землю,

Плачет, рыдает храбрые человек Аника-воин,

Он смерть матерью родною называет:

«Ты, гордая мать сотворенна,

От Господа Бога попущённа!

Дай ты мне веку на двадцать лет

И домою дай уехать:

Я поеду в дом-от свой, побываю,

И много в дому у меня житья-бытья,

Много злата и серебра.

Я расточу свою казну

По церквам, по монастырям

И по нищеей братии.

Хочу своей душе пользы получити

На втором суду, на пришествии».

Анике же смерть проглаголила:

«Ты храбрые человек Аника-воин!

Твоя казна не трудовая,

Твоя казна пороховая,

И Свят Дух дохнёт,—

Твоя казна прахом пройдет, провалится,

И не будет твоей душе пользы

И на втором суду, на пришествии».

Плачет, рыдает храбрые человек Аника-воин,

Он смерть матерью родною называет:

«Ты, гордая мать сотворенна!

От Господа Бога попущенна!

Дай ты мне веку на десять лет,

Домою дай уехать.

Я поеду в дом-от свой, побываю,

У меня в дому много житья-бытья,

Много злата и серебра;

Я с тобою бы казной поделился —

Что тебе надобно, то с меня возьми».

Анике же смерть проглаголила:

«Ты, храбрые человек Аника-воин!

Мрут на земле цари и царевичи,

Мрут на земле короли и королевичи,

Мрут на земле сильны и богаты,

И все православные христиане;

И те бы мне казной поделялись.

Кабы мне со всякого человека казны брати,

Была бы у меня гора золотая накладена

От востоку солнцу и до западу».

Плачет, рыдает храбрые человек Аника-воин1

Он смерть матерью родною называет:

«Ты, гордая мать сотворенна,

От Господа Бога попущенна!

Дай ты мне веку на три года,

Домою дай уехать.

Я поеду в свой-от дом, побываю,

У меня в дому житья-бытья много,

Много злата и серебра;

Я состроил бы тебе соборную церкву,

Я спишу твой лик на икону

И поставлю твой лик в Божию церкву на престоле;

И станут к тебе съезжаться цари и царевичи,

Короли и королевичи,

Сильные и богатые

И все православные христиане.

Станут на тебя Богу молиться

И станут тебе местны молебны служити,

Частой канун говорити,

И станут тебя украшати

Каменьями драгоценными».

Анике смерть же проглаголила:

«Ты, храбрые человек Аника-воин!

Неможно мне строить соборную церковь,

Неможно мой лик писать на иконах,

Неможно мне стоять во Божьей церкви на престоле:

И неможно на меня Богу молиться,

Неможно мне местны молебны служити,

Частой канун говорити,

И неможно меня украшати

Каменьями драгоценными».

Плачет, рыдает храбрые человек Аника-воин,

Он смерть матерью родною называет:

«Ты, гордая мать сотворенна,

От Господа Бога попущенна!

Дай ты мне веку на единый час, на единую минуту.

Я поеду в дом-от свой, побываю,

У меня в дому есть отец и мать,

Есть и малые дети,

Есть молодая жена,

Есть и сродники и приятели.

Я с отцом бы, со матерью простился,

Я попросил бы великое благословленье

И благословил бы я своих малых деток,

И простился бы со своей молодой женой

И со сродниками и с приятелями».

Анике смерть же проглаголила:

«Ты, храбрые человек Аника-воин!

Нет у меня, у смерти, ни отца и ни матери,

Нет и малыих деток,

Нету и молодой жены,

Нет ни сродников, ни приятелёв.

Меня Господь возлюбил

И по земле попустил:

Я всякого раба вознимаю,

Я всякого раба воскошаю;

Я где раба застигаю,

Я тут раба воскошаю:

Хоть во чистыим поле,

Хоть на синиим море,

Хоть в темныим лесе,

Хоть при пути, при дороге

Я тут раба и воскошаю;

Где тужат, плачут,—

Тут мне, смерти, и праздник».

Сослал Господь по Аникину душу

Двух ангелов, двух архангелов;

И вынули Аникину душу

Сквозь рёбер, костей,

И не честно, не хвально и не радушно.

Посадили Аникину душу на копиё

И вознесли Аникину душу вельмы высоко,

И возрынули Аникину душу во тьму глыбоко

В муку вечную, в палящий огонь.

Славен Господи Бог прославился,

И велика его милость Господня!

ВОЗНЕСЕНИЕ[57]

Середи было теплого лета

Накануне Вознесения Христова

Расплакалась нищая братья:

«Гой еси, Христос, Царь Небесный?

На кого-то ты нас оставляешь?

На кого-то ты нас покидаешь?

Кто нас поить-кормить станет,

Одевати станет, обувати,

От темныя ночи охраняти?»

Проглаголет Христос, Царь Небесный:

«Не плачьте вы, нищая братья!

Дам я вам, нищим-убогим,

Гору крутую золотую.

Умейте горою владати,

Промежду собою разделяти.

Будете вы сыты и довольны,

Обуты и одеты

И от темныя ночи приукрыты».

Проглаголет Ианн Златоустий[58]:

«Гой еси, Христос, Царь Небесный!

Благослови меня слово промолвить

За нищую братью за убогую:

Не давай нищим гору крутую,

Что крутую гору, золотую.

Не уметь им горою владати,

Не уметь им золотые поверстати,

Промежду собой разделяти.

Зазнают гору князи и бояра,

Зазнают гору пастыри и власти,

Зазнают гору торговые гости;

Отоймут у них гору крутую,

Отоймут у них гору золотую;

По себе они гору разделят,

По князьям золотую разверстают

Да нищую братью не допустят.

Много у них будет убийства,

Много у них будет кроволитства,

Промежду собой уголовствия;

Да нечем будет нищим питатися,

Да нечем им будет приодетися

И от темныя ночи приукрытися.

Дадим мы нищим-убогим

Имя твое святое:

Будут нищие по миру ходити,

Тебя, Христа, величати,

В кажной час прославляти;

Будут они сыты и довольны,

Обуты будут и одеты

И от темныя ночи приукрыты».

Проглаголет Христос, Царь Небесный:

«Исполать тебе, Ианн Златоустий!

Умел ты словечко промолвить

За нищую братью за убогую.

Да вот тебе уста золотые!»

Мы песнь поем: аллилуйя.

ВОЗНЕСЕНИЕ[59]

На шестой было на неделе,

В четверг у нас праздник Вознесения:

Вознесся сам Христос на небеса

Со ангелами и со херувимами,

И со своей со небесной силой;

А нищие Господа молили,

Много у Христа милости просили:

«Владыка Христов Царь Небесный!

Вознесешься ты, Царь, на небесы

Со ангелами и со херувимами,

И со своей со небесною силой.

Ино кто нас поить, кормить будет,

И кто обувати нас и одевати,

За что нам Мать Божию величати

И тебя, Христа Бога, прославляти?»

Речет им Христос, Царь Небесный:

«Не плачьте, мое меньшее братие,

Дарую я вам гору золотую

И пропущу я вам реку медовую.

Умейте-златой горой владети,

Промежду собой разделяти».

Речет ему Иван-архиепискуп:

«Владыко Христос, Царь Небесный!

Не возьми мое слово в досаду,

Не оставляй своей нищей братии

Этыи горы золотые.

Естьли пожертвуешь им гору золотую,

Наедут к ним сильные люди

И найдут к ним немилосливые власти,

Отоймут у них гору золотую,

Помрут нищие голодною смертью

И позябнут холодною зимою.

Оставь ты своей меньшей братии

Свое имечко Христово,—

Пойдут нищие по земле ходити,

Твое имя святое возносити.

Ино кто есть верный христианин,

Он их приобует и приоденет,—

Ты даруй ему нетленную ризу;

А кто их хлебом-солью напитает,—

Даруй тому райскую пищу;

Кто их от темной ночи оборонит,—

Даруй в раю тому место;

Кто им путь-дорогу указует,—

Незаперты в рай тому двери».

«Благодарю тебя, Иван-архиепискуп,

За твои за речи дорогие,

Дарую уста тебе золотые,

В году тебе празднички честные

Во имя Ивана Златоуста».

Мы славим тебя, Христа Бога.

ПРО ХРИСТА МИЛОСТИВА[60]

С пятницы на субботу на великую страстную

Жиды-пилаты Христа распинали,

В ручки, в ножки гвоздики вбивали,

На буйную головку тернов венец надевали.

Уж как услышала Матушка Марея,—

Горючими слезьми обливалася,

Его святой одеженькой обтиралася,

Молилася Богу предвечному.

Свое горе ему выкладала,

Милости великой его вопрошала:

Того ли Воскресения тридневного.

Уж как воскрес наш Царь-Христос,—

Природушка взликовалася,

Жиды-пилаты в страхе разбежалися,

Мертвы тела воскресалися.

Уж как увидела Матушка Марея Богородица

Свово Спаса Сына тридневного

Телом, плотью воскресённого,

Отцем Богом прославленного,

Сыном единородимым нареченного,—

Взликовала она, Матушка, со архандельми,

Со всеми со апостольми,

Со всеми со святыми со девами.

Возносили они песнию Христу воскресенному.

Уж как пошел наш Иисус Христос,

Пошел на небеса в Вознесение,

А за ним-то пошли все апостолы,

А пошла за ним и вся нища братия

На гору высоку превознесенную.

«И куды ж ты от нас, Христос Бог, уходишь?

На кого ж ты нас оставляешь? —

Взголосили святые праведны апостолы,

Заплакала вся нища наша братия,—

Уж и кто же нас учить будет,

Учить будет словам Божиим?

Уж и кто же нас приютит в ночи,

Пропоит, прокормит во дни светлые?»

«Вы не плачьте-ка, святые апостолы,—

Я возьму вас во Царствие Небесное!

Вы не плачьте-ка, вся нища братия,—

Я создам-то вам гору золотую

И создам-то я вам реку медовую».

Отвечала ему вся нища братия:

«Ну, и где же нам владеть горою золотою,

Ну, и где же нам владеть рекою медовою:

Уж как отымут-то у нас, нищей братии,

Богатые люди, люди знатные,

Они отымут гору золотую и реку медовую.

Ты сподоби нас честным твоим именем,

Хлебцем черныим, куском вечныим!»

Благословил тут Христос нищу братию:

«Вы идите, просите, вся нища братия,

Моим именем Иисус Христовыем

Святую милостыню подаянную;

Во век веков будет она вам помощница, —

Мое имя свято будет вам кормилищем!»

СВЯТИТЕЛЬ НИКОЛА И НИЩАЯ БРАТИЯ[61]

Эх, да святитель наш Микола Христов,

Эх, кормитель-поитель нищей братии,

Эх, сойди с небесныих высот

На сыру нашу землю грешную!

Ты снеси-ка нам подаяние

Чрез добра раба хрестиянина!

Ты укрой-ка нас, нищу братию,

Во хороминах приютителей!

А хрестьянинам-приютителям,

Подаятелям, покормителям

Упроси у Сына Божия

Ты чертогов в раю светлоем,

Где архангелы ликовствуются,

Где апостолы проповедь ведут,

Где дерева вся кипарисова,

Где трава-муравушка зеленая

Цветом алыим блауханныим

Приукрашена словом Божиим.

И в живленьи на сырой земле

Пошли помощи во работушке.

Закрома наполнь всяким хлебушком,

Сбереги ты их во несчастиях,

А прославь ты их светом, радостью!

А мы молимся тебе, Микола Христов,

Земно кланяемся с хрестем Божиим,

Поем славу тебе — песню царскую.

Прослыхал тут Микола Христов

Песню царскую нищей братии,

А сошел-то он к ним на сыру землю

Со небесных высот, рая светлого,

А послал-то он нищей братии

Милосердого приютителя,

Хрестиянина-покормителя.

А подал ему, угодителю,

Нищей братии покормителю,

Подал дочушкам мужьев добрыих,

Наделил его доброй Славушкой,

Казной царскою, Божьей благостью.

ДВА БРАТА ЛАЗАРЯ[62]

Живал себе славен на вольном свету,

Пивал-едал сладко, носил хорошо,

Дорогие одежды богат надевал,

Про милость про Божию богат не давал.

А был у богатого убогий Лазарь,

Он скорбен, болезнен, он весь во гною.

Восползет убогий к богатому на двор,

Воскрикнет убогий громким голосом:

«Милостивый братец, богатый Лазарь!

Ты выслушай, братец, прошенье мое,

Сотвори мне, братец, милостыню,

Про милость про Божью напой, накорми;

Не я тебе, братец, за то заплачу,—

Заплатит богатому Господь с небеси».

Как слышал богатый в своем терему,

Выходил богатый на красно крыльцо,

За ним выходили все рабы его,

За ним выносили все мед и вино.

То чаял богатый гостей к себе в дом,

Чаял: «Мои гостики возлюбленные».

А ижно убогий стоял у крыльца.

Как крикнул богатый громче того:

«Ах ты, смердин, смердин, смердящий ты сын,

Да как же ты смеешь к окну подходить?

Да как же ты смеешь братом называть?

У меня брата Лазаря в роду не было.

Такой хворобы слыхом не слыхал.

Есть у меня братия получше тебя,

У кого много злата, больше серебра,

Те — и моя братия возлюбленная.

А вон твои братья — два лютые пса,

Теи твои братия получше меня».

Речет же убогий брату своему:

«Милостивый братец, богатый Лазарь!

Напрасно, мой братец, отперся меня,

Напрасно, родимый, от рода своего;

Одна нас с тобой матушка на свет родила,

Один-то нас батюшка вспоил-воскормил,

Неровною долей Господь наделил:

Тебя наделил все богачеством,

Меня наделил все убожеством.

Спохватишься, братец, да не вовремя,

Вспокаешься, родимый мой,—возврату не быть

«Да чем же, убогий, ты стал мне грозить,

А я не боюся ничем ничего,

А я не блюдуся никем никого.

Беда ко мне придет — казной откуплюсь,

От вора, разбойника ружьем отобьюсь,

От нищей от братии ворота запру.

Подите, рабы мои, спихните с двора,

Спустите, рабы мои, два лютые пса,

Пускай его псы те терзают всего».

Не стали же псы его ни рвать, ни терзать,

Понюхали псы его, сами прочь пошли.

Святым Духом Лазарь, он сыт пребывал,

Святым Духом Лазарь ничем невредим.

Как начал убогий молитву творить,

Как начал убогий Христа величать:

«Господи, Владыко, Спас милостивый!

Выслушай ты, Господи, молитву мою,

Все молитву мою неправедную.

Сошли мне, Владыко, грозных ангелей

По мою по душеньку, по Лазареву.

Как я жил, убогий, на вольном свету,

То-то моя душенька намучилася:

И голода, и холода, всего приняла,

Всякой она скверности навидалася,

Создай мне, Владыко, горчее того!»

И сам Господь выслушал молитву его,

Молитву его все праведную;

Ссылает Бог святых ангелей

Тихих и смирных, двух милостивых.

Как святые ангели солетывали,

Вынимали душеньку все Лазареву

Честно и хвально в сахарны уста,

Посадили душеньку-то на пелену,

Понесли они душеньку-то на небеса,

Отдали душеньку к Абрамию в рай.

Будет у богатого почетный пир

Про свою про братию возлюбленную.

Выходил богатый в зелен сад гулять.

Не успел богатый двора перейти,

Не успел богатый в саду погулять,

Не успел богатый чары выкушать,

Придет на богатого люта хворьба,

Вся Божия немочь уродливая:

Подымет богатого вельми высоко,

Ударит богатого о сыру землю.

Отбило у богатого ум и разум:

Не вспомнит богатый жития своего.

Не узрел богатый жены и детей.

Как видит богатый беду над собой,

Взирает богатый-то на небеса.

Как начал богатый молитву творить,

Как начал богатый Христа величать:

«Господи, Владыко, Спас милостивый!

Выслушай ты, Господи, молитву мою,

Создай ты мне, Господи, святых ангелей,

Тихих и смирных, двух милостивых.

Как я жил, богатый, на вольном свету,

Много имел злата, больше серебра,

А больше того было цветного платья.

Создай мне, Владыко, получше того».

А сам Господь выслушал молитву его,

Молитву его неправедную.

Ссылает Господь Бог грозных ангелей,

Грозных и страшных, немилостивых.

Как грозные ангели солетывали,

Они грудь у богатого разламывали,

Скипетром душеньку вынимывали,

Вынули душеньку в кровавы уста,

Посадили душеньку на востро копье,

Понесли они душеньку крутя и вертя,

Вкинули душеньку в кипимый огонь.

Молился богатый день до вечера,

Не взможет богатый муки стерпеть,

Взирает богатый из муки на рай.

Как видит богатый Абрама в раю,

А возле Абрамия брата Лазаря.

Воскликнул богатый громким голосом:

«Милостивый братец, убогий Лазарь!

Выступи, братец, из раю ты вон,

Ты поди, родимый мой, на сине море,

Помокни ты, братец, мизинный свой перст,

Покропи мне, братец, кровавы уста.

Не дай, сударь братец, в огне исгореть,

Не дай мне, родимый мой, в смоле искипеть»,

Речет же убогий брату своему:

«Милостивый братец, богатый Лазарь,

А теперь нам, братец, не своя воля,

Как мы жили-были на вольном свету.

Чем же погасишь кипимый огонь?

Где же твое, братец, злато, серебро?»

«Милостивый братец, убогий Лазарь!

Злато мое, серебро землей пожрало,

Все мое имение прахом взялось,

Все мои товарищи разъехалися,

Все друзья-приятели отрекалися,

Рабы мои верные разно все пошли,

Остался я, братец, один во грехах».

«Милостивый братец, богатый Лазарь!

Помнишь ли ты, братец, помятуешь ли,

Как мы жили-были на вольном свету?

Ты нищую братию на двор не впущал,

Ты босого, нагого не обул, не одел,

От темной от ноченьки ты не укрывал,

С широка подворья ты не провожал,

Пути и дороги ты не указал,

Вдовиц и сирот ты не сберегал,

В тюрьму, в богадельню ты не подавал,

До Божией церкви ты не доходил,

Отца-то духовного ты не почитал.

Меня, брата Лазаря, братом не звал,

Меня, брата Лазаря, в роду не имел».

«Милостивый братец, убогий Лазарь!

Чего ты мне, братец, давно не сказал

Про муку про злую, превечную?

Кабы знал я, ведал, не то бы творил,

Я б нищую братию поил и кормил,

Босого и нагого обул бы, одел,

От темной от ночи всегда б укрывал,

С широка подворья всегда б провожал,

Путь бы я, дорогу всеё б указал.

Вдовиц бы, сирот я в дому сберегал,

В тюрьму, в богадельню всегда б подавал,

До Божией церкви всегда б доходил,

Отца бы духовного всегда уважал,

Тебя, брата Лазаря, братцем называл,

Тебя, брата Лазаря, в роду бы имел,

Имел тебя, братец, как душу свою,

Как бы свою душеньку во белом теле».

Спохватился Лазарь, да не вовремя,

Вскаялся богатый,— возврату не быть.

Как с небес ангели солетывали,

Они на землю ликовали,

Убогому Лазарю славу поют.

ДВА БРАТА ЛАЗАРЯ[63]

Жили да были два брата родные,

Два брата родные — оба Лазаря.

Одна их матушка породила,

В одной купели окрестила.

Один их батюшка воспоил,

Один родной отец воскормил.

Не одним только великий Бог

Их на свете счастьем наделил:

Старшему-то Лазарю богатства — тьму,

Младшему-то Лазарю — убожество, рай.

Пришел к богачу беднейший брат,

Пришел к нечестивцу Лазарь-свят.

Взмолился убогий к Лазарю-богачу:

«Братец, мой братец, богатый ты, Лазарь,

Много палат у тебя и много богачеств,

Напой-накорми ты меня и от ночи сокрой,

Бог милосердый за это подаст венец золотой!»

«Что ты за братец, что за родимый! —

Гордо взглянул, прикрикнул богатый, спесивый,—

Моя-то братия, мои-то родные —

Князья, да бояре, да дьяки умные,

Мои-то сроднички, мои-то близкие —

Купцы заморские, купцы торговые.

Твоя же братия, твои-то сродники —

Псы все смердячие, псины подстольные:

Под столом лазают, крохи собирают,

Твои болячки на ногах содирают,

Гной же вонючий языком подтирают».

Горько заплакал тут Лазарь убогий,

Крестом окрестился, пошел в путь далекий.

Пришел он на гору, на гору святую —

В Ерусалимскую весь, Сион-гору крутую.

Тут он взмолился и сердцем открылся

Спасу-Христу, Судие-Царю, Иисусу пречистому;

«Господи, Господи, Спас многомилостив,

Услыши ты, Господи, Лазаря грешного,

Пошли ты мне, Господи, из ада кромешного

Двух-то тех ангелов грозных и сильных,

Огнем палящих людей нечестивых.

Пошли ты их, Господи, к Лазарю грешному

За душой черной, душой многогрешною!»

И услышал Господь голос Лазаря,

И увидел Судья душу бедного,

И послал он к нему двух архангелов,

Духов светлыих, духов праведных.

И приняли они душу Лазаря,

И приняли они душу бедного

В пелены Царицы Богородицы,

На свои крылы угодничьи.

Понесли они душу Лазаря

На чертоги небес, во пресветлый рай

Ко Давиду-царю на коленочки.

И послал тут Господь за другою душей:

За душей богача — брата Лазаря.

Но послал тут Господь

Двух исподних духов,

Двух исподних духов —

Грозных ангелов.

Сатанинских духов, сильных нечистей.

Ухватили они душу Лазаря,

Душу Лазаря нечестивого, горделивого

В когти страшные, в когти медные

И внесли ее в ад, в пекло смердное.

А зачем ты, душа, а зачем богача

Ты в гордыне жила, никого не блюла;

Зачем нищих братьев ненавидела,

Зачем в пище, питье ты отказывала,

Зачем в темную ночь не укрывывала?

АЛЕКСЕЙ, ЧЕЛОВЕК БОЖИЙ[64]

Во славном было во граде во Риме

При царе было при Онурие,

При втором при царе при Удее,

Славен был князь Ефимьяне.

У богатого князя Ефимьяна

Не было единого детища.

Великий князь Ефимьяне

Возмолился он Богу со слезами,

Со своей с благоверной со княгиней:

«Ты, свет, Пресвятая Богородица!

Воззри ты на наши моленья,

Прими Ефимьяновы молитвы,

Создай нам единое детище

При младости на утешенье,

При старости на погляжденье,

При кончине телам на погребенье,

При смерти душе на поминанье».

Выслушал Господь его моленье,

Принял Ефимьяновы молитвы,

Создал Бог единое детище.

Великий князь Ефимьяне

Священника в дом призывает,

Ему имя, младенцу, нарекает,

Нарекает ему имя Олексием;

В крещеную веру окрестили,

Злачен на нем крест возложили.

Как будет Олексий до семи лет,

Великий князь Ефимьяне

Сдавал сына в грамоты учити.

Грамота ему, свету, воздалася,

Он скоро писать обучился.

Как будет Олексий на возросте,

Великий князь Ефимьяне

Дозволил его младого женити.

Ему, свету, женитьба не по мыслу.

Прибрали ему младую княгиню

Во славноем во граде во Риме,

В Божью церкву приводили,

Под златыем венцом они стояли,

С единыя чаши испивали,

Круг налоя трижды обводили,

Един чуден крест целовали,

Весь Божий закон принимали.

Пошел Олексий с Божьей церквы

В свои белокаменны палаты.

Великий князь Ефимьяне,

Он его с хлебом-солью встречает,

Божьею иконой бласловляет;

Приказал его в палату приводити,

Приказал его за стол посадити,

Приказал его кормить хлебом-солью

Сидит Олексий-свет за трапезой,

Хлеба-соли свет не воскушает,

Медвяных питей не испивает,

Уливается горючима слезамы.

Речет Ефимьян-князь великой:

«Свет ты, мое любезное чадо!

Зачем ты хлеб-соль не воскушаешь,

Медвяных питей не испиваешь,

Уливаешься горючима слезамы?

Аль мы тебя младого женили,

Али тебе княгине не по мыслу?»

Сидит Олексий-свет за трапезой,

Ничего он на место не отвечает,

Уливается горючима слезамы.

Как взойдет во втором часу ночи,

Сходил Олексий-свет со трапезы,

Господу он Богу помолился,

С отцем он, со матушкой простился,

Пошел Олексий опочивати

Со младой с обручной со княгиной.

Как взойдет в шестом часу ночи,

Вставал он, Олексий, со ложницы,

Снимал с себя шелковый пояс,

Со правой руки снял злачен перстень,

Обручной княгины воздавает:

«Ах ты, моя обручная княгина!

Восстань ото сна, пробудися,

Бери от меня шелков пояс,

Со правой руки мой злачен перстень,

Трудися ты, Господу молися

За свои за младые лета».

Княгина перед ним измолчала,

Уливалася горючима слезамы.

На то Олексий не приглянулся,

На слезы ее не взирает.

Пошел Олексий к синю морю,

Становился он во маленький кораблик.

На море погода поставала,

Проносила корабль за сине море,

Приносила к городу Ефесу[65],

Ко святой соборной Божьей церквы.

Сходил Олексий вон из корабля,

Приходил он в Божью церкву,

Становился во Церквы на паперти

По правую сторону притвора.

Молился он Господу со слезамы

За свои за младые лета,

Земные поклоны исправляет.

Богатый князь Ефимьяне

Хватился он любезного сына,

Олексия, Божья человека:

Рабов Ефимьян-князь рассылает

Проведывать сына Олексия

По всем по градам, по пустыням,

По всем по церквам, по соборам.

Прошло того времени лет двенадцать,

Рабы ко Ефесу приезжали,

В Божью церкву оны заходили,

Нашли Олексия, не узнали,

Его милостыной наделяли,

Самого Олексия поминали.

У них Олексий принимает,

По нищей по братье разделяет,

Сам Господа Бога прославляет:

«Сподобил Творец меня, Владыка,

У рабов своих милостына взяти,

За своих рабов Бога молити».

Семнадцать лет Господу трудился,

Всякую неделю споведался,

Всякую субботу причащался,

Кушал Олексий со укропом[66].

С небес ему глас прогласивши,

Речет Пресвятая Богородица:

«Святой Олексий, человек Божий!

Пришел ты ко мне, свет, помолился;

За младые лета потрудился,

Всеужель ты до Господа доходен,

Молитва твоя Богу приятна.

Полно прогневлять тебе отца-матерь

Да младу обручную княгину.

Поезжай ты во свой славен Рим-град,

Отец тебя мать в доме не спознают,

Ни младая обручная княгина».

Гласу Олексий удивился,

Сам стоючись прослезился,

Господу, свет, Богу помолился,

Земные поклоны исправляет,

Уливался горючима слезамы.

Пошел Олексий ко синю морю,

Становился в маленький кораблик.

На море погода восставала,

Понесло корабль за сине море,

Принесло во Римское царство

Ко святей соборной Божьей церквы.

Сходил Олексий вон из корабля,

Приходил он в соборну Божью церкву,

Становился во церквы на паперти

По правою сторону притвора,

Молился он Господу со слезамы

За свои за младые лета.

Земные поклоны исправляет,

Уливался горючима слезамы.

Богатый князь Ефимьяне

Идет он от соборныя обедни,

Князь милостыною наделяет,

Сам он Олексия поминает.

Олексий отцу, свет, поклонился,

Сам Олексий прослезился:

«Великий князь Ефимьяне!

Построй мне, убогому, келью

Ближе своей каменной палаты

Для-ради имени Христова,

Для своего сына Олексия».

Гласу Ефимьян-князь удивился,

Сам стоючись он прослезился:

«А, рабе Божий, человече!

Не радостную весть возвестуешь

Про моего сына Олексия.

Я сам про него, света, не знаю,

Семнадцать я лет поминаю,

В коей стороны, свет, пребывает,

В котором он граде проживает?»

Олексий же на место отвечает:

«Богатый князь Ефимьяне!

Остроишь убогому келью

Ближе своей каменной палаты —

Обрящешь любезного сына

В своей белокаменной палаты:

В одной стороны с ним пребывали,

В единой пустыне проживали,

Со единый трапезы воскушали,

Едину одежду с ним носили».

Богатый князь Ефимьяне

Велел взять его, нищего, в палаты,

Велел накормить его хлебом-солью;

Отстроил убогому келью

Ближе своей каменной палаты,

Выдал ему младого келейника

Келью топить, пищу носить,

Его, убогого, сберегати.

Котору князь еству воскушает,

Тоё ко убогому воссылает.

Злы были у князя рабы его,

Всее оны самы еству поедали,

Все оны питья испивали,

Блюда-сосуды омывали,

Промги на главу ему выливали,

Ничего к святому не доносили.

Все он принимает, свет, за благо,

На то Олексий не прогневился,

Всю с радостью нужду принимает,

Сам Господа Бога прославляет.

Трудился, свет, Господу молился

Тридесять он лет со четыре.

Спроведал Олексий житья кончину,

Речет Олексий своим гласом:

«Ай же ты, раб мой возлюбленный,

Слуга ли ты был мой келейный!

Достань мне чернил, лист бумаги.

За тебя я Господу помолюся

За твои за младые лета».

Начал Олексий житье писати:

В котором же во граде родился,

В коей стороне Богу молился;

Написал Олексий рукописанье,

Написавши, он, свет, преставился.

Фимьяном, ладаном запахло

По всему по граду по Риму.

Святейшему патриарху

Святой глас во церкви явился:

«Взыщите вы во граде святого

Да в доме у князя Ефимьяна».

Онурий же царь поднимался

С тем со святейшим патриярхом,

Со всем пресвященным собором.

Приходили оны в дом к Ефимьяну,

С молитвою келью отпирали.

Труждающаго в келье не стало,

Держит Олексий рукописанье.

Царь до мощей он доступает,

Патриярх к мощам приложился:

«Святыя, святыя вы мощи!

Отдайте свое рукописанье,

По чему же нам вас будет знати,

Как же ваше имя звеличати?»

Патриярху рукописанье не сдалося.

Идет Ефимьян-князь богатый,

Ко святым мощам он приложился:

«Святыя, святыя вы мощи!

Отдайте свое рукописанье,

По чему же нам вас будет знати,

Как же ваше имя звеличати?»

Ефимьяну рукописанье воздалося.

Имел Ефимьян-князь прочитати,

Дочелся он любезного сына,

Олексия, Божья человека;

Не мог Ефимьян больше читати,

Сдавал он патриярху прочитати.

Имел патриярх дочитати —

Чудеса являет всему миру.

Богатый князь Ефимьяне

Сам начал он жалобно плакать,

Браду и власы обрывает,

Цветную ризу раздирает,

Об сыру землю бросает,

Горючие слезы проливает:

«Свет ты, мое любезное чадо,

Святой Олексий, человек Божий!

Чего ради во плоти не сказался,

Пришел из великия пустыни?

Построил бы тебе я келью не такую,

Еще не в таком бы тебе месте».

Сказали его матушке, главы его.

Его мать благоверная княгина

Течет ко святому, сама плачет,

Она мощи слезамы обливает,

Свой жалкий глас распущает,

Умильныма слезамы причитает:

«Святыя, святыя вы мощи,

Сын ли ты мой спорожденный,

Святой Олексий, человек Божий!

Чего ради мне, матери, не сказался,

Пришел из великия пустыни?

Аль ты плачи нашей не слышал?

Сама бы я, мать, к тебе приходила,

Сахарны бы ествы приносила,

Одежду бы с тебя перенадела».

Сведала обручная княгина,

Течет ко святому, сама плачет,

Она мощи слезамы обливает,

Свой жалкий глас распущает,

Умильныма словамы причитает:

«Святыя, святыя вы мощи,

Святой ли ты мой князь обрученный,

Жених ли ты мой, Богом сужденный,

Святой Олексий, человек Божий!

Чего ради мне, младый, не сказался,

Пришел из великия пустыни?

Аль ты плачи нашей не слышал?

Втай бы к тебе, млада, приходила,

За едино с тобой Господу молилась,

Вообще бы мы девство сохраняли,

За едино бы спасенье получали,

Промеж нами был бы святой Дух».

Олексия, Божья человека

Понесли в соборну Божью церкву.

Множество народа соходилось,

Не можно святых мощей проносити.

Народов же князь не допустит

До любимого сына Олексия.

Повелел князь казну свою растощати,

По улицам злато рассыпати,—

Мир же на злато не напались,

Ко святыим мощам прилагались.

От святыих мощей было явленье:

Слепыим Господь давал прозренье,

Глухиим давал Бог прослышенье,

Скорбным-болящим исцеленье,

А расслабленным было здравие,

Грешныим Господь давал прощенье,

Праведным душам на спасенье.

Олексия, Божья человека

Несли его, света, по три дни,

По три дни и по три ночи,

Пронесли в соборну Божью церкву,

Со славою света погребали

Во славном во граде во Риме

У святой соборной Божьей церквы,

У свята Нифанья-чудотворца.

Лико его пишут на иконы,

Житье Олексиево во книгах.

Кто Олексия воспоминает,

На всяк день его, света, на молитвах,

Тот сбавлен будет вечныя муки,

Доставлен в Небесное Царство.

Ему уже слава и ныне,

Во веки веком, аминь.

АЛЕКСЕЙ, ЧЕЛОВЕК БОЖИЙ[67]

Во славном во городе во в Рыме

При том царе Онории

Молился, трудился Орхимиан-кпязь.

Он и так-то молился со слезами,

Умолял он у Господа Бога:

«О Господи Боже, Спас милосливый,

Создай ты нам единую чаду:

При молодости лет — на погляденье,

При старости лет — на призренье,

При последнем конце — на помин души.

Да ни от их то было подумления,

Ни от их то было помышления:

Молодая княгиня покосы покосила,

Покосы покосила, чаду породила.

Орхимиан-князь взрадовался,

Собирал попов, дьяков, патриархов

И всех князьев и боярев.

Нарекали ему имя — Еменуилы

Алексея, Божья человека.

Да и кто растет три годочка —

Алексей-свет три недельки,

Да и кто растет три недельки —

Алексей-свет три денечка,

Да и кто растет три денечка —

Алексей-свет растет три часочка.

Да сравнялось Алексею ровно восемь лет,-

Отдает его батюшка в школу

Грамоте Божьей поучаться.

Он так-то грамоте изучался,

Что и ухаря того не знают,

Что Алексей ведь, свет, знает.

Сравнялось Алексею двенадцать лет —

Хочет его батюшка женити.

Он своему батюшке говорит:

«Батюшка, Орхимиан-князь,

На что мне так рано жениться?

Я пойду во ины земли турецкие,

Буду я Богу молиться и трудиться».

А батюшка Орхимиан-князь,

Он на это не удивляет,

А свое дело справляет.

Он засватал за него обрученную невесту.

Во первом часу было ночи

Стали Алексея собирати.

Во другом часу было ночи

Стали Алексея бласловляти.

В третьем часу было ночи

Стали Алексея за дубовый стол сажати.

Во четвертом часу было ночи

Стали Алексея на добрых коней сажати.

Во пятом часу было ночи

Стал Алексей со двора съезжати.

Во шестом часу было ночи

Стал Алексей к Божьей церкви подъезжати.

Во семом часу было ночи

Стал Алексей в Божью церковь входити.

Во осьмом часу было ночи

Стали на Алексея венцы надевати.

Во девятом часу было ночи

Стал Алексей к своему дому подъезжати.

Сустречает Алексея, Божьего человека,

Батюшка Орхимиан-князь

И с хлебом, солью, с милостию Господней.

И повел он Алексея в свои каменны палаты,

И сажал Алексея за дубовые столы.

И сидел он много ли, мало ли за дубовым столом,—

И повели Алексея, Божья человека, спать-почивать.

И говорит Алексей, Божий человек,

Своей молодой княгине:

«Ох ты, молодая княгиня,

На тебе мой золот перстень и шелковый пояс.

Я пойду во те земли турецкие

Богу молиться и трудиться!»

Вот приходит молодая княгиня

К своему батюшке Орхимиану-князю:

«Батюшка Орхимиан-князь,

Ушел твой сын, мой обрученный муж,

Во те земли во турецкие

Богу молиться и трудиться!»

Вот он заплакал:

«Ох ты, мое чадо, мое чадо,

Алексей, человек Божий!»

Через десять лет приходит Алексей из иных земель,

И приходит в Божью церковь,

И говорит Орхимиану-князю:

«О, Орхимиан-князь, был ли у тебя сын

Алексей, Божий человек?»

Он и говорит, Алексей, Божий человек:

«Поставь ты келью позади каменных палат

Ни для меня, для своего сына

Алексея, Божья человека».

Он послухал и справил ему келью

Позади каменных палат своих.

Он много ль, мало время жил —

Помирает Алексей, Божий человек.

И по всём городу, по в Рыму

Росным ладаном запахло.

Стали люди-то догадываться:

«Чтой-то у нас во городе во в Рыме

Росным ладаном запахло?

Надо разослать по церквам, по кельям:

Нет ли у нас святого человека?»

Вот и нашли его в этой келье,

Позади каменных палат ли тех,

А в руках рукописанье.

То и глянул батюшка Орхимиан-князь,

Посмотрел князь на рукописанье,

Сам слезно заплакал:

«Ох ты, чадо мое, Алексей, Божий человек,

Когда бы ты мне сказал про то,

Построил бы тебе келью

Впереди и повыше своих каменных палат».

СТИХ ОБ ИОСИФЕ ПРЕКРАСНОМ[68]

Жил блажен муж Иаков Израиль,

Имел у себя он двенадесять сынов,

Зело любил из меньшиих

Иосифа, света, Прекрасного.

Его братья старейшие

На горах овцы пасоша.

Иосиф, свет, Прекрасный

В доме своем пребывает,

Отцову старость сохраняет

И печаль его утешает

Своей красотой и лепотою.

Блажен отец Иаков

Посылает Иосифа к братьям на горы

Братию навестити

С великим своим благословением.

Послал хлеба-соли им на трапезу.

Иосиф же Прекрасный

Надевал на себя пёстру ризу,

Идет к своим братьям старейшим.

Приходит ко братьям на горы

И он громким голосом возппяет:

«Мир вам, братие, всем сказую!

Пришел я вас, братья, навестити,

Отца нашего благословенье

Блаженного Иакова,

Принес хлеб-соль на трапезу вам!»

Его братья старейшие

Свирепо на Иосифа взирают,

Хотят же Иосифа убити,

Иосифа затребити

И злой смерти его предати.

А меньший брат, по имени Вельямин,

Жалко ко братиям взмолился:

«За что бы нам Иосифа убити?

Злой смерти его предати?

Выроем глубокие ровы!»

И пеструю ризу соблекали,

В глубокий ров его свергали,

Над ризою совет советали:

«Как бы нам отцу Иакову сказати,

Пестру ризу объявити? —

Зарежемте в стаде козлища,

Над ризою над пестрою кровь проточимте,

Ризу мы кровью окровянимте!»

В стаде козла зарезали,

Над ризою кровь проточили

И ризу его окровянили.

Посылали ризу ко Израилю

С меньшим братом Вельямином.

Неправду отцу Иакову сказали:

«Блажен ты наш отец Иаков!

Дома ли наш меньший брат Иосиф?

Мы его ризу нахождали

Во чистоем поле, при долине;

Риза его вся кровяная!

Невесть его люди убили,

Невесть его люты зверья растерзали!»

Блаженный отец Иаков

С печалию ризу принимает,

На белые руки воскладает:

«Когда б его люди убили,

Они с ризой бы его не расстались;

Кабы зверья его растерзали,

Было бы на ризе цеплованье.

Подумаю, погадаю,—

Без вести головушка пропадает!

Кого призову ко рыданию?

Кому поведать печаль мою?

Кому в моем доме пребывати,

Кому мою старость сохраняти,

Кому мою древность призирати?

Кабы у меня было прежнее зренье,

Пошел бы я тебя, чадо, искати;

Наплакался бы и нарыдался

Над твоею бы красотою!»

Иосиф, свет, Прекрасный,

Во рве сидя, слезы точает,

Ко сырой земле припадает,

Устами своими глаголет:

«Увы, земля-мать сырая!

Кабы ты, земля, вещая мать, голубица,

Поведала бы ты печаль мою!

Отцу бы моему ты сказала

Блаженному Иакову,

Что, во рве сидя, погибаю,

Напрасную смерть принимаю

От своих старейших от братьев!»

И едут купцы измайловцы[69]

В египетское царство торговати.

Наезжали на старейшую братию:

«Мир вам, братия старейшая!

Чего вам есть у нас закупити?»

Его братия старейшие

Промежду себя совет советали

Про Иосифа, свет, Прекрасного,

Не хотят его злой смерти предати:

«Богатые вы купчане!

Купите вы у нас общего человека

По имени Иосифа Прекрасного!»

Богатые купчане

Во ровы загляделись,

Красоте его дивовались:

«Где такое чадо рожденно?»

Начали Иосифа торговати:

Дают три сребреницы, четыре,

И за тридсять сребрениц сторговали.

Его братие старейшие

Себе злую корысть получили,

Промежду собою разделили.

Богатые же купчане

Поедут путем возле моря.

Пребудут купчане близ подрогу,

Против его старого жилища,

Где матерь его, Рахиль, схоронена.

Иосиф, свет, Прекрасный

Жалко купчанам возмолился:

«Богатые вы купчане!

Отпустите, ослобоните

На матушкину могилку!

Горючих я слез наточуся,

С родимою матушкой прощуся!»

Богатые же купчане

Красоту его потешали:

Отпустили, ослобонили

На матушкину могилку.

Иосиф, свет, Прекрасный

Пришел, до земли поклонился,

На сырую землю он упадоше;

Он плачет, сам возрыдает,

Устами своими глаголует:

«Увы, земля-мать сырая,

Сырая земля-мать, расступися!

Матерь моя, Рахиль, пробудися!

Прими меня, матерь, во свой гроб,

Да будет нам гроб твой един отрок!

Не примешь меня, Рахиль-матерь, во свой гроб,—

Воздай мне свое великое благословение:

Чтобы мне во Египте не погибнуть

На той на египетской работе!»

Богатые же купчане

На Иосифа, свет, прослезились,

За белые руци принимали,

От сырой земли подымали,

Ласковым словом увещевали:

«Восстань, чадо любезное!

И нам ты печаль всем воздаваешь!

Достоин ты, чадо, своей красотою:

Не будешь ты в Египте работати,

А будешь перед самим царем стояти,

С вельможами честь воздержати!»

Богатые же купчане

В египетское царство приезжали,

На торжище становились.

Соезжались князья и вельможи,

Товары они не оценяют,

На Иосифа они загляделись,

Красоте его дивовались.

Докладают большому вельможе

Самому князю Пентефрею[70].

Приезжает князь Пентефрей

Со своею с женою со вельможей.

Товаров он не оценяет,

На Иосифа, света, засмотрелся,

На его красоту изумился:

«Богатые вы купчане!

По образу вы — люди измайловцы,

Сие ваш чадо — не измайловец,—

Предобрый лицом красен!»

Купцы же ко вельможам отвечали:

«По образу чадо есть прекрасный,

Предобрый есть, премудрый!»

Бессчётны казны он им насыпает,

Безданно велел торговати

За Иосифа, свет, Прекрасного.

Иосифа, свет, Прекрасного

За белые руци принимает;

Со радостью в дом приведомши,

Старейшим рабом его нарекает[71],

Весь дом на него свой возлагает;

Таково слово возговорит:

«Жена ты моя, вельможа!

Вот тебе мой слуга верный:

Умей ты его соблюдати,

Честно его наряжати».

Ин та жена вельможия

На Иосифа, света, прельстилась;

Во особы палаты отхождала,

Лицо свое умывала

И цветное платье изменяла,

Различными лафами украшала,—

Как бы Иосифа прельстити.

Иосиф, свет, Прекрасный

Не отнюдь на нее не взирает,

Умом на нее не помышляет.

И та жена вельможьева

В особу палату прихождала,

За белые руци принимала,

А бесстыдные слова ему говорила:

«О раб ты мой, Иосиф!

Сотворим грех по любови!

Красоты твоей я насмотрюся!»

Иосиф, свет, Прекрасный

Из рук у нее вырывался.

Злые бесы, лукавые,

Сетьми Иосифа обметали,

Хотят его душу ловити,

Во ад его душу погрузити,

Небесного Царствия лишити,

От света, от Христа Бога отлучити,

Иосиф, свет, Прекрасный

Не хотел с душой погибнуть,

Небесного Царствия отбыти:

Бесовские сети поломавши,

Из рук у нее вырывался,

Из палаты вон истекает,

Всем ангелам, архангелам

Великую радость сотворяет,

А злым бесам, лукавым,

Великую печаль воздавает.

И та жена вельможьева

За полы Иосифа удержала,

Полы ему оборвала,

И одежду свою изорвала,

И лицо свое кровью окровянила,

Из палаты вон истекала,

Повинным словом оболгала,

Поведала к князю Пентефрею:

«Вот ты, князь Пентефрее,

Что, говоришь, слуга верный!

Он меня испозорил:

И одежду на мне разорвал,

И лицо мне окровянил!»

Посадили его в темную темницу.

Во темноей во темнице

Сидели два царские сидельца:

Первый сиделец — хлебодар,

А вторый сиделец — виночерпий.

Премудрый сон им явился:

У хлебодара на главе

Враны-птицы сидели,

Мозг из главы точили,

А у виночерпца на голове

Цветы расцветали.

Они думают и гадают

И промежду себя сон рассуждают:

«Невесть нам быть от царя казненныим

И невесть нам быть прощенныим!»

Никто им не может рассудити,

Про страшные сны разгадати.

Иосиф, свет, Прекрасный

Двоим царским слугам сны рассуждает:

«Тебе, хлебодару, быть казнену,

А виночерпцу — вон выпущену

На свое на прежнее место;

Перед самим царем будет стояти,

С вельможами честь воздержати.

Помяни про меня про невольника!»

Хлебодара заутра показнили,

Виночерпца заутра простили.

Проходят два лета два теплых.

Самому царю Фараону

Два страшные сны явились:

Привиделось семь волов тучныих,

Привиделось семь волов худыих.

Худые тучных пожирали

И в море воду всю выпивали,

И в полях класы все поедали.

Великий Фараон-царь

Многиих волхвов призывает.

Никто ему не может рассудити,

Про грозные сны разгадати.

Тот же князь виночерпий,

Который сидел с Иосифом в темнице,

Таково слово возговорит:

«Грозный царь Фараон!

Не прикажи за слово казнити,

А прикажи слово говорити!

От того от князя Пентефрея

Сидит во темнице сиделец

По имени Иосиф Прекрасный,—

Он может: царские сны рассуждает,

Рассуждает и разгадает!»

И грозный царь Фараон

За Иосифом посылает,

Из темницы его вынимает,

Перед лицом своим становит.

Иосиф, свет, Прекрасный

Сказал царю гладные годы:

«Какой же ты есть царь Фараон!

Своего ума-разума довольно,

Что страшные сны ты рассудишь:

Не семь волов выходили,

Из моря всю воду выпивали;

Не в полях класы поедали:

На семь лет будет хлеба роду,

А после на семь лет будет гладу.

Нигде, сударь, хлеб не родится,

Окроме египетского Царства.

Вели же ты пшеницы закупати,

Во житницы насыпати,

Чем бы гладные годы проводити

И чем бы весь мир прокормити!»

Великий царь Фараон

Из царского места вставает,

Вторым царем его нарекает,

Половину ему царства отделяет.

Иосиф, свет, Прекрасный

Вторым царем пребывает

Во том во египетском царстве;

Сеет ярую пшеницу,

Засыпает житницы-амбары.

Его братья старейшие

Во египетское царство приезжали,

На торжище становились,

Дешевой пшеницы закупали,

На ставку к царю становили.

Стал же их Иосиф узнавати,

Золотой чарой волхвовати[72],

По имени их всех нарекати:

Большого брата Рувимом,

А среднего брата Семионом,

А меньшого брата Вельямином.

«Богатые вы купчане!

Которого града, чьи вы люди?»

«А мы града Костянтина[73],

Блаженного отца Иакова дети».

«Жив ли ваш отец Иаков?»

Они его вживе сказали.

«А жив ли ваш брат Иосиф?»

«Не знаем мы того, сударь, не ведаем,

Куда наш брат Иосиф девался:

Не знай во лесах заплутался,

В невему пустынь удалился».

Иосиф, свет, Прекрасный

Великую честь им воздавает,

И хлебом и солью их наслаждает,

Бесценной пшеницы им насыпает,

Он с честью из града их провождает.

Меньшому брату Вельямину

Велел в воз чару заложити.

Велел на пути остановити.

С великим стыдом в град возвратили,

Золотой чарой обличили,

На ставку к царю их становили.

«Богатые вы купчане!

Не вспомнили царской вы доброты!

Зачем вы украли сосуд царский?»

Его братья старейшие

Стали промежду себя искати,

Друг друга клеветати.

Нашли у меньшего брата,

У меньшего брата Вельямина.

Начали они его бранити

И вором укоряти:

«Ты гой еси, царь правоверный!

Вор есть головою!

Таков был у него брат Иосиф,

Така же ему и смерть солучилась!»

Иосиф, свет, Прекрасный

Слезами заливался;

Устами своими глаголует:

«Моя братья старейшая!

Не полно ли воровати,

Вам друг друга продавати?

Разве вы меня, братцы, не узнали?

Ведь я меньший ваш брат Иосиф!»

Он братью свою посрамимши.

Были перед ним, яко звери,

И стали перед ним, яко мёртвы,

Не зная, что к нему отвещати.

Иосиф, свет, Прекрасный

Никакого зла не сотворил им,

По удельным по градам их рассылает,

А меньшего брата, Вельямина,

За белы руци принимает.

Со радостию в дом свой приведомши,

Златой чарой его потешает.

Послал его по отца своего,

Блаженного по Иакова,

Со всем его с домом благодатным

Во египетское царство приведомши.

Иосиф, свет, Прекрасный

Отца своего Иакова встречает

Со многими со князьями, с боярами,

Со многими с православными христианами,

Князей-бояр он, свет, постыдился.

Из рук царских жезло уронише,

В то время он отцу Иакову поклонился,

За белые руци подымает.

Со радостью в дом свой приведомши,

На ноги к нему упадоше:

«Блажен муж, отче Иакове!

Воздай мне свое благословенье,

Чтоб мне во Египте не погибнуть!»

Царит во египетском царстве

Иосиф, свет, Прекрасный.

Он Богу был, свет, угоден,

Всему миру он доброхотен;

Угодно он Господу скончался.

Аллилуйя и слава тебе, Господи еси!

ПЛАЧ ИОСИФА ПРЕКРАСНОГО[74]

Кому повем печаль мою,

Кого призову к рыданию?

Токмо тебе, Владыко мой,

Известна тебе печаль моя,

Моему творцу, создателю

И всех благих подателю.

Буду просить я милости

От всея своея я крепости.

Кто бы мне дал источник слез,-

Я плакал бы и день, и нощь,

Рыдал бы я о гресех своих,

Пролиял бы я слезы от очию,

Аки реки едемские,

Погасил бы я геенский огнь!

Буду просить я милости

От всея своея я крепости.

Кто бы мне дал голубицу,

Вещающу беседами?

Послал бы я ко Иакову,

Отцу моему Израилю.

Отче, отче Иакове,

Святый мой Израилю!

Пролей слезы ко Господу

О своем сыне Иосифе.

Твои дети, моя братия

Продали мене во ину землю.

Исчезнуша мои слезы

О моем с тобою разлучении;

Умолкнуша гортань моя

И несть того, кто б утешил мя.

Земле, земле, прими

Скоро мя во гроб твой!

Земле, земле, возопившая

Ко Господу за Авеля,

Возопи ныне ко Иакову,

Отцу моему Израилю!

ИОАСАФ-ЦАРЕВИЧ И ПУСТЫНЯ[75]

Во дальнеей во долине

Стояла прекрасная пустыня.

Ко той же ко пустыне приходит

Молодой царевич Осафий:

«Прекрасная ты, пустыня,

Любимая моя мати!

Прими меня, мать-пустыня,

От юности прелестныя,

От своего вольного царства,

От своей белой каменной палаты,

От своей казны золотыя!

Научи ты меня, мать-пустыня,

Волю Божию творити!

Да избави меня, мать-пустыня,

От злыя муки от превечной!

Приведи ты меня, мать-пустыня,

В небесное царство!»

Отвещует прекрасная пустыня

Ко младому царевичу Осафью:

«Ты, младый царевич Осафий!

Не жить тебе во пустыне:

Кому владеть твоим царством,

Твоей белой каменной палатой,

Твоей казной золотою?»

Отвещует младый царевич,

Царевич Осафий ко пустыне:

«Прекрасная ты, пустыня,

Любимая моя мати!

Не могу я на свое царство зрети,

Ни на свою каменну палату

И на свою казну золотую!

А хочу я пребыть во пустыне;

Рад я на тебя работати,

Земные поклоны исправляти

До своего смертного часу!»

Отвещует прекрасная пустыня

Ко младому царевичу Осафью:

«Ты, младый царевич Осафий!

Не жить тебе во пустыне:

Не молясь во мне, Богу молиться,

Не трудясь во мне, Господу трудиться.

Нет во мне царского ества

И нет во мне царского пойла;

Есть-воскушать — гнилая колода,

Испивать — болотная водица!»

Отвещует младый царевич,

Царевич Осафий ко пустыне:

«Прекрасная ты, моя пустыня,

Любимая моя мати!

Не стращай ты меня, мать-пустыня,

Своими великими страстями!

Могу я жить во пустыне,

Волю Божию творити,

Есть гнилую колоду:

Гнилая колода

Лучше царского ества,

Испивать болотную водицу —

Лучше царского пойла!

Житье наше, мать, часовое,

А богатство наше, мать, временное!

Я рад на тебя работати,

Земные поклоны исправляти

До своего смертного часу».

Отвещует прекрасная пустыня

Ко младому царевичу Осафью:

«Ты, младый царевич Осафий!

Не жить тебе во пустыне:

Придет мать-весна красна,

Лузья-болоты разольются,

Древа листами оденутся

И запоют птицы райски

Архангельскими голосами;

А ты из пустыни вон изыдешь,

Меня, мать прекрасную, покинешь!»

Отвещует младый царевич

Осафий к прекрасной пустыне:

«Прекрасная мать-пустыня,

Любимая моя мати!

Хоша придет мать-весна красная,

И лузья-болоты разольются,

И древа листами оденутся,

И запоют птицы райски

Архангельскими голосами,—

Не прельщусь я на все благовонные цветы;

Отрощу я свои власы

По могучие плечи

И не буду взирать я на вольное царство.

Из пустыни я вон не изыду

И тебя, мать прекрасная, не покину!»

Отвещует прекрасная пустыня

Ко младому царевичу Осафью:

«Свет младый царевич, Осафий,

Чадо ты мое милое!

Когда ты из пустыни вон не выйдешь

И меня, мать прекрасную, не покинешь,—

Дарую я тебя золотым венцом,

Возьму я тебя, младый царевич,

На небеса царствовати,

С праведными лики ликовати!»

Все святые, все пустынные жители

Младому царевичу Осафью вздивовалися,

Премногому царскому смыслу.

Поем славу Осафью-царевичу,

И во век его слава не минуется!

ИОАСАФ-ЦАРЕВИЧ И ПУСТЫНЯ[76]

Расплакался млад юноша

Иосафий-царевич,

Пред пустынею стоя:

«Прекрасная пустыня!

Восприми меня, пустыня,

С премногими грехами,

Со многозорными делами,

Яко матерь свое чадо,

На белые руци!

Научи меня, пустыня,

Волю Божию творити,

Яко матерь своего сына,

Все на добрые дела!

Избавь меня, пустыня,

Огня, вечныя муки!

Возведи меня, пустыня,

В Небесное Царство!»

Прогласит пустыня

Архангельским гласом:

«О, премладый юноша,

Иосафий-царевич!

Еще где тебе во мне жити,

Волю Божию творити?

Во мне, во пустыне,

Житие смертельное:

Во мне, во пустыне,

Всякие нужды восприняти,

Терпя, потерпети,

Трудом потрудиться,

Постом попоститься

И Богу помолиться.

У меня, у пустыне,

Нету цветного платья,

Нет сахарных яств

И медвежьих пойлов!

Во мне, во пустыне,

Гнилая колода,

Болотная вода.

Во мне, во пустыне,

Тебе будет жити

Грустно и тошно:

У меня ли, у пустыне,

Тебе негде разгуляться,

Не с кем думу подумать

И не с кем слова говорити!»

Расплакался млад юноша

Иосафий-царевич,

Перед пустынею стоя;

На пустыню взирает,

Пустыне отвечает:

«Могу я в тебе жити,

Волю Божию творити,

Могу я в пустыне

Всякие нужды восприяти,

Терпя потерпети,

Трудом потрудиться,

Постом попоститься

И Богу помолиться.

Про тебя, шатер-пустыня,

Все архангелы хвалят,

А преподобные прославляют.

Во тебе, мать-пустыня,

Предтеча пребывает;

Питается Предтеча

Диви медом, виноградом.

Во тебе, матерь-пустыня,

Гнилая колода,—

То сахарное мне будет яство,

То мне райская пища;

Во тебе, матерь-пустыня,

Болотная вода,—

То медвяное мое пойло,

То мне тихие прохлады.

Разгуляюсь я, млад юноша

Иосафий-царевич.

Во земной во дубраве

Есть часты древа,—

Со мной будут думу думать

На древах есть мелкие листья,—

Со мной станут говорити.

Прилетят птицы райские,

Станут распевати,

Меня будут потешати,

Христа Бога прославляти».

Как Христос Бог на небесах

С херувимы, серафимы,

С небесной силой.

Славен наш Бог, прославен,

Велико имя его, Господне, на земле.

ПРО МАРИЮ ЕГИПЕТСКУЮ[77]

Пошел старец молиться в лес,

Нашел старец молящую,

Молящую, трудящую,

На камени стоящую.

Власы у нея до сырой земли,

Тело у нея — дубова кора,

Лицо у нея, аки котлино дно.

И тут старец убоялся ея.

«А и кто если, жена страшная:

Или скотия ты, или лютый зверь,

Или мнение мне, иль престрашная смерть?»

Она же ему возглаголовала:

«Иди, старец, не убойся меня,—

Я не скотия и не лютый зверь,

Я не мнение тебе, не престрашная смерть,

Я богатого купца Киприянова дочь,

Я тридцать лет во пустыне живу,

Я тридцать лет на камени стою —

Замоляю грехи великие,

Замоляю грехи великоблудные».

А и тут жена просветилася,

Видом ангельским старцу открылася,

И велела она вспоминать ее,

Величати Марией Египетской,

И дала она письмена ему,

Что писала она на камени:

Житие свое ноготочками.

И пошел старец в великий град,

И принес старец житие ея,

И взошел старец в церковь Божию,

И велел старец вспоминать жену,-

То святую Марию Египетску,—

Во пятой четверг Велика поста[78].

НИКОЛА-СВЯТИТЕЛЬ[79]

Святитель, отец ты наш Микола,

Миракритской чудотворец!

Опочивают твои мощи в славном-ти Барг-граде,

В неверной стране в немцах, во земли в турской.

Твои велики чудеса — у нас на святой Руси.

Пишем мы образ твой на честну икону,

Украшаем серебром, красным золотом,

Жемчугом окатистым, драгоценным каменьем,

Твоему честну образу церкви содвигаем,

Служим те, святителю, все честны молебны,

Просим у святителя все Божьей милости.

В бедах и напастях ты, свет, сохраняешь,

По морю плаваешь, свет, врагов прогоняешь,

В лесе заблудящиих на путь наставляешь.

Во тюрьмы сидящих всегда посещаешь,

В болезни лежащих ты, свет, исцеляешь.

Слава Христу нашему со своим угодником,

С Миколой-святителем.

Честь Христу, слава,

Во веки веком. Аминь.

РОЖДЕСТВО ХРИСТОВО[80]

Во славном было городе Вифлееме,

Во той стране было иудейской

На востоке звезда возсияла —

Народился Спаситель, Царь Небесный.

Бог во убожестве приложился[81],

Во убогих яслях возложился,

Никто про его, света, не ведает.

Спроведали персидские цари,

Принесли ему честные дары:

И смирну, и злато со ливаном.

Царие Царю поклонились:

«Прими наши честные дары:

И смирну, и злато со ливаном!»

Царие Царя стали вопрошати:

«Не ты ли есть Бог над богами,

Не ты ли есть Царь над царями?»

«Гой еси, вы, персидские цари!

Хощете меня вы испытати,

Про меня царю Ироду[82] сказати,

На распятие жидам меня предати,

Безвинную кровь проливати».

«Не дай же нам, Господи, подумать,

Не дай нам, Владыко, помыслить!

Мы хощем с тобой вкупе жити,

Во едином Царстве Небесном!»

«Коли хощете со мной вкупе жити,

Ко Ироду царю вы не ходите,

Иным путем обратитесь,

Ироду царю вы поругайтесь».

Царие Царю поклонились,

Поклонившись, они прослезились,

Прослезившись, и вовсе они просветились,

Во своя страны воротились,

Ироду царю поругались.

Безбожный царь про это проведал,

Безбожный царь Ирод возъярился,

Послал же он свое войско

Во ту страну иудейскую,

Во все пределы вифлеемские

Побить неповинные младенцы

От двою лет и нижае

За Спасителя Христа Бога[83].

РОЖДЕСТВО ХРИСТОВО[84]

Во городе в Вифлееме

Что со вечера звезда восходила,

Со полуночи возсияла.

Что Пречистая голубица

Что Христа Бога породила,

И во пелены спеленала,

И во ясли Христа Бога полагала.

Приходили к нему персидстии цари,

Приносили ему честные дары,

Что честные — злато и ливаны.

«Мне не дороги ваши дары,

А мне дороги ваши души;

А я буду Бог над богами,

А я буду Царь над царями,

А я выберу себе апостолов,

А я дам-то им свою печать,

А я дам-то им свое крещение,

Разошлю я их по всем странам.

Кто приемлет их — той спасется,

А не приемлет их — той мучиться будет».

ОБ ИРОДЕ И О РОЖДЕСТВЕ ХРИСТОВОМ[85]

Дева Мати пречистая

С небес взята, пресветлая.

В темной ночи звезда просветила,

Дала всем верным помощи

От роду Адамова.

Родилися люди от Адама.

Девица, всем царица,

Христа, Сына Божия породила

В иудейской земле, во вертеп-горе.

Пошли волсви Христа искать

По звезде волсви по честной;

Звезда идет и волсви идут.

Пришли волсви ко вертеп-горе,

Принесли Христу честны дары;

Наложил Господь на них златы венцы.

Пошли волсви, радуются,

Не путем во дома свои,

Ироду-царю про Христа не споведали.

Ирод-царь возмущается,

Умом-разумом колыбается,

Не хочет он Бога видети,

Славу Божию слышати,

Хочет Бога погубить.

Посылает Ирод-царь посланников

По всей земле святорусской:

«Подьте вы, посланники,

Побейте вы младенцев многосущиих

Двух годов и полутора».

Много они младенцев прибили —

Три тьмы и три тысячи.

Нигде Господи во младенцах не изыскался.

Проречет Господь ко младенцам:

«Подьте вы, младенцы, во Царствие,

Во Царствие во Небесное

За ту за смерть за напрасную

Ко святому Авраамию,

Ко Исаку, ко Иакову».

Поем славу тебе великую,

Песнь поем: аллилуйя.

СТИХ О МИЛОСЛИВОЙ ЖЕНЕ, МИЛОСЕРДНОЙ[86]

Милослива жена, милосердная

Топила во граде свою келью,

Держала своего чада на ручах;

К милосливой к жене, милосердныя

Идет сама Дева Пресвятая,

Несет самого Христа на ручах:

«Милослива жена, милосердная,

Бросай ты свое чадо в огонь и пламя,

Ты бери самого Христа на руци.

Бегут жиды-супостаты

С оружием и с острыми копьями,

Хотят Христа Бога убити».

Милослива жена, милосердная

Бросила свое чадо в огонь и пламя,

Брала самого Христа Бога на руци.

Жиды-супостаты набежали

С оружием и с острыми копьями,

Милосливую жену да спрошали:

«Милослива жена, милосердная,

Ты давно ль Христа Бога видала?»

Милосливая жена им отвечала:

«А вы, жиды-супостаты,

Я топерь Христа Бога поймала,

Я в огонь, во пламень его вогнала».

Жиды к огненной печи приходили.

Во печи младенец стрепехнулся,

Показал жидам он руци и ноги.

Жиды-супостаты срадовались:

«Мы топерь Христа Бога поймали,

Мы в огонь, во пламя его вогнали!»

Медныим заслоном заслоняли,

Железныим подпором подпирали,

Жиды прочь от печи отходили.

Милосливая жена, милосердная

Не могла Христа Бога содержать,

На его на светлость наглядеться.

Не стало Христа у ней на ручах.

Милосливая жена, милосердная

К огненной ко печи приходила:

«Ужоль там сгорело мое чадо?»

Железный подпоры отпирала,

Медный заслоны отслоняла:

Во печи трава вырастала,

На траве цветы расцветали,

Во цветах младенец играет,

На нем риза солнцем воссияет,

Евангельскую книгу сам читает,

Небесную силу прославляет

И со ангелами, с херувимы,

И со всею небесною силой.

Милосливая жена, милосердная,—

Она первая в раю пребывает.

Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя!

Мы славим тебе, Христа Бога!

СОН БОГОРОДИЦЫ[87]

«Во славном во городе в Ерусалиме,

Во той во соборной святой церкви

Спочивала я, Мать Божия, за престолом;

Да не много мне, Деве, спалося,

Много снов Деве виделося:

Что я тебя, Христа Сына, породила,

Да во пелены чаду спеленала,

Во шелковые свивальни совивала.

И пречуден, Сын, крест твой явился,

Пречуден, Сын, крест животворящий.

Да на той ли на горе на Вертепе,

Да на том святом древе кипарисе,

Будто б быть тебе убиенным,

Сквозь ребра копием быть пробожденным,

Голове быть тростию проломленной,

Будто б быть тебе, чаду, окровавленным».

«Не сказывай, Мать Божия Мария:

Я сам этот сон давно, Мать, знаю,

Да я сам ли этот сон рассуждаю,

Что быть мне, Христу, распятому,

Сквозь ребра быть копием пробожденну,

Голове моей быть тростью проломленной

И что быть мне, Христу, окровавленну».

Восплакалась Мать Божия Мария:

«На кого ж ты меня, чадо, покидаешь,

Ты кому на дозор Деву оставляешь?»

«Спокидаю тебя, Мати, на Ианна,

На Ианна на свет Богослова,

На друга я, Матушка, Христова;

Ни на много тебя, Мати, ни на мало:

На третий я день, Мати, воскресну,

Сам к тебе, Мати, с небес сойду,

Да я сам из тебя, Мати, душу выну,

Погребу твои мощи со святыми,

Со святыми тебя, Мати, херувимы,

Со славными, Мати, серафимы.

Положу я твои мощи в плащаницу,

Напишу твой лик я на икону,

Поставлю твой образ на престоле,

И будут на тебя Богу молиться,

И тебя будут, Мати, поминати,

А меня ли, Христа, прославляти!»

Слава тебе, Христе Боже наш,

И ныне, и присно, и во веки веков!

Кто этот сон святой знает,

Да кто этот сон рассуждает,

Да кто этот сон исполняет,—

Наследует Царствие Небесное.

Аминь.

СОН БОГОРОДИЦЫ[88]

«Мати Мария,

Где ты спала, ночевала?»

«Во Божьей церкви, во соборе,

У Христа Бога на престоле.

Мне приснился сон страшный:

Будто я Христа Бога породила,

В пелену его пеленала,

В шелковый пояс обвивала...

Тут пришли жиды, нехристиане,

Взяли нашего Бога, распинали,

В ручки, ножки гвоздей натыкали».

Стала Мати Мария плакать и рыдать,

Стали ангелы ее утешать:

«Ты не плачь, не плачь, Мати Мария,

Твой сын воскреснет из гроба.

Затрубите вы в трубу золотую,

Встаньте вы, живые и мертвые!

Праведным душам — Царствие Небесное,

А грешным душам — ад кромешный:

Им в огне будет гореть — не сгореть,

Им в смоле кипеть — не скипеть».

ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ[89]

Ходила, походила Дева Мария

По синему морю, по крутым горам,

Она плакала, возрыдала,

Самого Исуса Христа искала.

Попались ей трое жидовские дети.

Спрашивала их Дева Мария:

«Куда вы, жидовские дети, ходили?»

«Мы были на Сионской горе».

«Не вы ли, жидовья, Христа распяли?»

«Не мы, Дева, не мы, святая!

Распяли Христа деды-прадеды».

«Что вы, жидовья, на горе видели?»

«Поди, Святая Дева, сама посмотри!

На Сионской горе три древа стоят:

Первое дерево кипарисовое,

Второе дерево анисовое,

А третье дерево барбарисовое.

Из тех древ кряжья рублены,

Кряжья рублены, доски колоты,

Доски колоты, брусья тесаны,

Из тех брусьев церковь строена.

Как во той церкви три гробницы стоят,

Гробницы стоят кипарисовые.

Во тех гробницах три святых лежат:

Во первой-то гробнице Иоанн Предтеч,

Во второй-то Мать Пресвятая Богородица,

А в третьей-то сам Исус Христос.

Как над первой-то гробницей

Свечи горят, лампада теплется,

Над второй цветы цветут лазоревые,

А над третьей-то гробницей

Святые ангелы поют.

Поют они песни евангельские,

Гласят они гласом архангельским:

«Аллилуйя, аллилуйя, Господи помилуй!»

Небеса небес растворяются

И все ангелы поклоняются».

ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ[90]

Ходила, гуляла Святая Дева,

Искала, искала следу Божьего.

Навстречу Святой Девы два жида бегут.

«Вы жиды, жиды, окаянные!

Ой вы, на что же вы Христа Бога распяли?»

«Да не мы, Свята Дева, не отцы наши,

Распяли Христа Бога наши прадеды.

Ты поди, Свята Дева, на Сионские горы.

Ой, на Сионских горах три древа стоят:

Уж первое древо — красна рябина,

А другое древо — бела береза,

А третье древо — купарисово.

Из этих трех древ брусья колоны,

Из этих из брусьев церковь складена.

Во этой во церкви три гроба стоят:

Во первом во гробе Святая Дева,

Во другом во гробе Иван Богуслов,

А во третьем во гробе сам Исус Христос.

Над Святой над Девой все пташки поют,

Над Иваном Богусловом все свечи горят,

Над Исусом над Христом все попы поют».

СТИХ О ТРЕХ ГРОБНИЦАХ[91]

На горе, горе, на Сионской горе

Стояла церковь апостольская,

Во той во церкви три гроба стоят,

Три гроба стоят кипарисные:

В первом гробе Святая Дева,

В другом гробе Иоанн Богослов,

В третьем гробе сам Иисус Христос.

Над Святой Девой цветы расцвели;

На цветах сидят птицы райские,

Поют песни архангельские.

Над Иоанном Богословом поют ангелы,

Поют ангелы, все архангелы,

Над Иисусом Христом свечи теплются.

ПЛАЧ БОГОРОДИЦЫ[92]

Во марте во месяце,

Во последних днях страшныя недели,

Во пятничный день,

Во святом граде Ерусалиме

Плакала, ходила Святая Дева,

При ней были три мироносиц жен.

Во граде им навстречу

Идут два жидовина.

Восплакала, спросила Святая Дева:

«Где вы, жиды, были, куда грядете?»

Что возговорят Деве два жидовина:

«Живем мы теперича в Ерусалиме,

А мы были, мучили Исуса Христа.

Бивши, мучивши, в темницу всадили,

В шестом часу в пятницу распяли его,

Ноги и руки прибивши гвоздями.

Венец на главу его возложили,

Мучений и ран его невозможно исчесть;

Исуса копией в ребра прободали,

Земля обагрилась от его крови».

Услышала слова их Святая Дева,

Она была без памяти и больше часа,

Ударилась о землю, едва была жива...

Застонет, заплачет Пресвятая Дева,

В горести речет:

«Увы, мать сыра земля, возьми меня к себе!

Сыне мой возлюбленный, надежда моя,

Почто не послушался Матери своей?

Ныне вижу Сына поругаема,

Какое ты дело жидам сотворил?

О, злые ругатели, беззаконные,

За какое вы дело Исуса биете?

Вчера не хотела отпустить тебя,

И пойде, чадо, на крестную смерть.

Плачьте и рыдайте, солнце и луна,

Стоните и рыдайте, вдовы и сироты,—

Наставник-учитель покинул вас всех!

Сыне мой любезный, надежда моя,

Волей терпишь страсти и крестную смерть

Ныне сердце мое терзается,

Составы плоти рассыпаются,

Кровью уста запекаются,

Горестью гортань заграждается.

Сыне мой любезный, утеха моя,

Почто оставляешь едину мя здесь,

Вкупе бы вкусила с тобою смерть!

Кто ныне утешит от горьких мя слез?

Ныне Симоново пророчество сбывается[93],

Воистину глаголы его.

Со страха великого и ужаса

Сокрылися, бежали апостолы все,

Одну меня оставили здесь плакати...

Кто мне, Сыне, поможет в слезах?

Архангел Гавриил, помоги ты мне!

Радость моя сошел во гроб».

Господь проглаголет Матери своей:

«Любезная Мати, не плачь обо мне!

Я в третий день воскресну,

Прославлю тебя,—

И радости твоей не будет конца».

У Божией церкви, у царских дверей

Надвое завеса раздиралася,

Древа к земле приклонялися.

Рыданье слез услышал Господь.

Начали трястися небо и земля,

Солнце и месяц перестали светить

От шестого часу до девятого,

Со страху великого и со страсти

Жиды припадали ничком на землю,

Вне ума лежали четыре часа.

Они, окаянные, не покаялись,

За то их осудил Господь в вечную тьму,

Мукам их не будет конца.

СТРАСТИ[94]

Иже о Христе Исусе.

Сбиралися вкупе иудеи,

Да и книжницы, фарисеи,

Жидове и лицемеры.

Да где же Христа им распинати?

Начали Христа они торговати.

Единый апостол прельстился,

Злодей был лукав Иуда:

За тридцать сребрениц

Он Христа предал

А и книжницам, фарисеям,

Жидам и лицемерам.

А взяли Христа — поведоша

На лобное место на гору.

На гору на Голгофу,

Пред книжницы, пред фарисеи,

Пред жидовьем, лицемерам,

Пред всеми евреям со иудеям,

При Понтийским было при Пилате[95].

И все жидове возопияли:

«Возьми, возьми его, Сына Божия,

Распни, распни его, не замедли!»

Как взяли Христа они, споругали,

Святое лицо его оплевали,

Желчию Христа они напоили,

Святые уста его помазаша,

Да и ризу со Христа совлекали,

Да и ризу они раздирали,

По жеребьям ризу разметали,

По жидовьям ризу разделили,

Тернов венец на главу возложили,

Тростию по святой главе убияли,

Копией в ребра прободали,

Святую его кровь проливали,

Взяли Христа они, распяли,

На крест Христа пригвоздили,

На том на кресте животворящем,

На святом древе кипарисном.

Мимо креста они проходили,

Главами своими покивали:

Не чаяли жидове Сына Божия,

Они чаяли Христа пророком.

Никто того дела не ведает,

Спроведала Мати его Мария

Висима на кресте Сына, распята,

Убитого и всего окровавленна,

Копией в ребра прободенна,

Святая его кровь пролиенна.

Тростию во святую главу убиенна;

Идет ко кресту Мать со слезами,

Утробою своей разгораючи,

Сердцем своим рыдаючи,

Устами своими глаголует:

«Увы, увы, мой пресладкий Сыне,

Мой пресладкий Сыне Иисусе!

Какую ты муку, Сын, терпишь,

На вольную страсть, Сын, сам воспредался,

Безвинную кровь проливают,

Напрасную смерть, Сын, тебе воспредали!»

На кресте Иисус сам прослезился,

Речет Христос на кресте распятый:

«Не плачь, моя Мати Мария,

Не рыдай, меня зряща во гробе!

Всего ты у Бога, Матерь, не знаешь,

Мою живоносную смерть не ведаешь:

Меня ради, Мати Мария,

Солнце и луна, Матерь, померкнет,

Небо и земля, Мать, потрясется,

Церковная завеса раздерется,

Камение распадется,

Весь мир на земле, Мать, прослезится.

Пожди, Матерь, малое время,

Егда со креста тело мое снимут,

Аз во плащаницу обовьюся

И во гробе нове положуся,

И погребен я, Матерь, буду.

Дождавши Христова Воскресенья,

Меня ради, Мати Мария,

Солнце и луна, Матерь, воссияет,

Небо и земля возрадуется,

Весь мир на земле возвеселится.

Во третий день я, Матерь, воскресну,

Во третий день я, Мати, по писанью.

Дождавши Вознесенья Христова,

Со славою на небеса вознесуся

Со ангелами, с херувимами,

Со грозными серафимами,

Со всею небесною силою!»

Аллилуйя, аллилуйя, аллилуйя,

Слава тебе, Боже наш,

И во веки веков, аминь!

СТРАСТИ[96]

В четверток, вечеру бывшу,

Жиды совет сотворили:

Они думали-гадали,

Себе закон уставляли.

Да и скоро ж к жидам Иуда течит,

Он притечит, жидам речит:

«Что же вы мне, жиды, дадите,

Продам я вам Сына Божья?»

Жиды Иуде глаголют:

«Бери серебра сколько хочешь!»

Иуда на серебро загляделся,

Сердцем своим распалился,

Пошел он выдавать он Сына Божья.

Господь ученикам проречит:

«Встаньте, ученики, вы не спите,

Мои страсти вы посмотрите;

Встаньте, ученики, вы не спите,

Моей смерти вы подождите,

Что смерть моя, ученики, приходит!»

СТРАСТИ[97]

Во городе во Руссе стоит церковь соборная,

Что соборная, богомольная.

Во той церкви Христос Бог распят:

По рукам, по ногам гвозди пробиты,

Святая кровь да вся пролита,

Что святая кровь, безгрешная.

Стоит Мати, жалко плачет,

Прилетали к ней да два ангела,

Два архангела:

«О чем, Мати, жалко плачешь?»

«Уж вы, ангелы, вы, архангелы!

Уж как же мне не плакати,

Мое дитятко распят лежит,

По рукам, по ногам гвозди пробиты,

Святая кровь да вся пролита!»

СТРАСТИ[98]

Единый лукавый был Вуда[99],

Запродал Христа Бога на распятье

На святое древо кимпаресово.

Расплачется Мать Божья Мария:

«Прелюбезный мой сын, Царь Небесный!

Безвинную муку принимаешь,

За мир кровь святую проливаешь!»

«Не плачь, не рыдай, Мать Божья Мария!

Эта моя мука-смерть — живот вечный.

Бог верным дарует на спасенье,

Безверным на муку вечную.

Восприму эту муку сам за веру,

За всех православных христиан».

Слава тебе, Христе, Боже наш!

ДВЕНАДЦАТЬ ПЯТНИЦ[100]

Приидите, братия, послушайте

Писания Божия, поучения

Святого Климента, папы римского[101]

Про двенадесять великие пятницы.

Первая великая пятница —

На первой неделе поста Великого[102]:

В тую великую пятницу

Убил брат брата, Каин Авеля,

Убил его камением.

Кто эту станет пятницу поститися

Постом и молитвою,—

От напрасного от убийства

Сохранен будет и помилован от Бога.

Вторая великая пятница —

Супротив Благовещенья Бога нашего:

В тую великую пятницу

Воплотился сам Исус Христос

Святым Духом в Мать Пресвятую Богородицу.

Кто эту станет пятницу поститися

Постом и молитвою,—

От внутренней скорби сохранен будет

И помилован от Господа.

Третья великая пятница —

Супротив Светлого Христова Воскресения[103]:

В тую великую пятницу

Распят был сам Исус Христос,

Распинали жиды Христа со Пилатами,

Со книжницами и с фарисеями,

Проливали кровь напрасную.

Кто эту станет пятницу поститися

Постом и молитвою,—

От напрасного кроволития

Сохранен же будет и помилован от Бога.

Четвертая великая пятница —

Супротив Вознесенья[104]

Господа нашего Исуса Христа:

Вознесся Христос на небеса

Со силами небесными,

С Иоанном Крестителем.

Кто эту станет пятницу поститися

Постом и молитвою,—

От воды и потопа сохранен же будет

И помилован от Бога.

Пятая великая пятница —

Супротив Троицы Живоначальной[105]:

Сходил сам Господь Исус Христос,

Показал он в Троице лице свое,

Пускал по земле свой Святой Дух.

Кто эту станет пятницу поститися

Постом и молитвою,—

От зубной боли сохранен же будет

И помилован от Бога.

Шестая великая пятница —

Супротив Илия-пророка Божия[106]:

В тую великую пятницу

Взят Илия-пророк на небеса

На колеснице на огненной.

Кто эту станет пятницу поститися

Постом и молитвою,—

От огня, от пламя сохранен же будет

И помилован от Бога.

Седьмая великая пятница —

Супротив Спаса Преображения Бога нашего[107]:

В тую великую пятницу

Преобразился сам Исус Христос,

Показал он славу ученикам своим.

Кто эту станет пятницу поститися

Постом и молитвою,—

От трясущей скорби сохранен будет

И помилован от Бога.

Восьмая великая пятница —

Супротив Успения Пресвятой Богородицы[108]:

В тую великую пятницу

Преставилась Пресвятая Богородица.

Кто эту станет пятницу поститися

Постом и молитвою,—

От напрасной смерти сохранен будет

И помилован от Бога.

Девятая великая пятница —

Супротив Иоанна Предтечи отсечения главы[109]:

В тую великую пятницу

Царь Ирод Иоанну главу отсек

За веру Христову.

Кто эту станет пятницу поститися

Постом и молитвою,—

От бессонной главной болезни сохранен будет

И помилован от Бота.

Десятая великая пятница —

Супротив Михаила-архангела:

В тую великую пятницу

Сама Пятница Прасковья мучилася[110]

У царя Макса она у неверного,

Умирала за веру Христову.

Кто эту станет пятницу поститися

Постом и молитвою,—

От напрасного мучения сохранен будет

И помилован от Бога.

Первая на десять великая пятница —

Народился сам Исус Христос[111]

От Матери Пресвятой Богородицы.

Кто эту станет пятницу поститися

Постом и молитвою,—

Тогда сойдет с небес Пресвятая Богородица,

Возьмет душу на руцы,

Вознесет в Царствие Небесное,

И сохранен будет и помилован от Бога.

Вторая на десять великая пятница —

В тую великую пятницу

Окрестился сам Исус Христос[112]

Во святой реке во Иордане

Со Ильею со небесным,

Со светом со Иоанном со Крестителем.

Кто эту станет пятницу поститися

Постом и молитвою,—

Будет имя у Христа Бога.

Тот умрет человек

И наследует себе Царствие Божие,

Избавлен злой муки предвечный

И помилован от Бога.

А вы слушайте, народ Божий,

Христиане православные:

Поимейте вы посту

Двенадесять великие пятницы

Супротив окружных,

Иззабранных против праздников,

Верою и любовию,

Кротостью и смирением,

Постом и молитвою.

Кто не станет эти пятницы поститися

Постом и молитвою

Или муж с женой пребудучи

На плотское на похотение,—

Породится от них детище недоброе:

Либо вор, либо разбойник,

Блудник, либо сводник будет,

Всем мерзким делам иаставщик;

Тот человек умрет

И не наследует себе Царствие Небесное,

Отрешен на муки на предвечные,

На грехи на окаянные,

На те грехи на предвечные.

Христе Боже, и помилуй нас!

ВАСИЛИЙ КЕСАРИЙСКИЙ[113]

Слава Василию Великому, кисаринскому чудотворцу!

Молится Василий Господу Богу от желания сердца,

С теплыми сы сердцами, сы горючими сы слезами,

Из-за уст выпущает мольбы до небес:

«Прости меня, Пресвятая Богородица, и помилуй

Василия Великого, кисаринского чудотворца».

Был ему глас от святой от честной от иконы,

От Матери Пресвятой Богородицы:

«Когда хочешь, Василий, Христов пребысти наперсник,

Покинь, Василий, хмельного пития испивати,

Станет тебя Пресвятая Богородица по кажен час сохраняти».

Двадцать пять лет у Василья хмельного в роти не бывало:

Одново Василий испил и изведал —

Тридцать пять лет злые коренья с головы вон не изойдут.

О горе всякому человеку хмельного пития испивати,

Женскому полу и мужскому.

Не подобает попам, священным архиреям

Хмельного пития испивати;

Подобает попам, священным архиреям

Литургию Божию совершати,

Пономарю на паперти с жезлом стояти,

Пьяницу в Божью церковь не впущати.

Пьяница идет во Божью церкву не обыходом,

Пьяница молитвы себе он не сотворит,

Пьяница креста на себе не возложит,

Пьяница возле «Суда страшного»

Страху Божьего не боится,

Пьяница попа-священника осуждает,

Пьяница всем народом помущает.

Глядя на пьяницу, девица рассмеется,

Пуще пьяницы согрешает,

Грех себе на душу принимает.

Кто на драке, на бою

Пребывает посторонним свидетелем? —

Пьяница.

Ложно клянется, божится? —

Пьяница.

Понапрасну матерным словом

Сквернится, бранится? —

Пьяница.

Женщина скверным словом дерзанется —

Мать-сыра земля потрясется.

Пресвятая Богородица со престолом пытранётся,

Уста правые кровью запекутся.

Позднюю вечерню играет-пляшет,

Заутреню просыпает? —

Пьяница.

В воскресный день в обедню беседу беседует? —

Пьяница.

Неумытыми руками хлеб пожирает? —

Пьяница.

Во грязи валяется? —

Пьяница.

Обхаркался, обблевался? —

Пьяница.

А кто пьяницу осуждает,

Пуще пьяницы согрешает;

Не подобает псу блевотины пьяницы излактати,

Не подобает с пьяницей навстречу встреваться,

Подобает пьяницу обыходом обходити.

Не подобает с пьяницей добру речь говорити,

Не подобает пьяницу на добру речь споучати;

Пьяницу не научишь, только раздразнишь:

Древом убьет, аль ножом он зарежет.

Пьяница — кровопивец,

Пьяница — слезоливец,

Пьяница — злой убивец,

Пьяница — живопродавец.

Пьяница видит волны морские,

Сам в судно садится,

Сам себе скорой смерти придавает,

Грех себе на душу принимает.

Доходит Василий до Божьей до церкви

И руки и ноги об каменья ушибает,

Буйную голову до крови проломает;

На паперти Василий стоит,

Молитву творит, яко гром гремит,

Из-за уст выпущает до небес:

«Прости меня, Пресвятая Богородица, и помилуй

Василия Великого, кисаринского чудотворца!»

Был ему глас от святой от честной от иконы,

От Матери Пресвятой Богородицы:

«Доходна твоя, Василий, молитва до Господа Бога

И до Матери Пресвятой Богородицы

Наипаче всех святых на иконе».

Сотворены у Господа Бога в Давыдовом доме[114],

Сотворены три упокоя:

Первый упокой сотворен у Господа Бога в Давыдовом доме:

Висят черви висящие — людоеды

Ради душ многогрешных, ради хмельного человека.

Второй упокой сотворен у Господа Бога в Давыдовом доме:

Течет река огненная от востока до запада

Ради душ, ради многогрешных, ради хмельного человека.

Третий упокой сотворен у Господа Бога в Давыдовом доме:

Царство Небесное, прекрасный рай растворен стоит.

Которая душа Господа Бога умолила,

Сама до Господа Бога доступила

И до Матери Пресвятой Богородицы,

Той душе во Царствии Небесном царствовать,

Сы ангелами небесными ликовать.

Еще слава Василию Великому, кисаринскому чудотворцу!

Во век ему слава, и ныне, и присно, и во веки веков,

Аминь.

СТИХ О ЛЕНИ[115]

Слово Иоанна Златоустого:

«Братие, вы долго не спите,

Много не лежите,

Вставайте вы рано,

Ложитеся поздно.

Лежа вам добра не видати

И грехов не очистити.

О, горе таковому ленивому!

Ленивому милу не бывати,

Ленивому в судьях не живати,

Ленивому сладкого не едати,

Ленивому брашного не пивати.

Ленивому срядного не уносити.

О, горе таковому ленивому!

У ленивого за плечами камень,

На плечах — тараканы.

О, горе таковому ленивому!

Ленивый, как пьяная свинья, по грязи валяется,

И об угол она чешется.

О, горе таковому ленивому!

Ленивый-ат, как пест, по улице шатается,

И людям-то он завидует,

На чужое добро он надеется

И на окна он глядит.

О, горе таковому ленивому!

Ленивый-ат, как червь капусту точит.

О, горе таковому ленивому!

Навык же ленивый чужими трудами кормиться.

О, горе таковому ленивому!

Ленивый-ат дому не хозяин

И детям своим не отец,

И жене своей не муж.

О, горе таковому ленивому!

Ленивый-ат, как трутень по печи валяется

И спит он не просыпается;

Он и проснется, Богу не помолится,

Что и знает, да не прочитает.

О, горе таковому ленивому!

У ленивого во браде посмешиство,

На языце гордость,

Во главе его уныние,

На сердце его печаль.

О, горе таковому ленивому!

У ленивого сатана гнездо в сердце свила.

О, горе таковому ленивому!

На ленивого беды и напасти,

Яко снег на главу его летит.

О, горе таковому ленивому!

Не наследовать ленивому Царствия Небесного.

О, горе таковому ленивому!

Наследовать ленивому злу муку превечную.

О, горе таковому ленивому!

Об ленивых рабах сам Господь Бог не печется.

От великой ленности избави, Господи, и помилуй!»

СТИХ О МАТЕРНОМ СЛОВЕ[116]

Вы, народ Божий, православный,

Вы по-матерному не бранитесь,—

Мы за матерное слово все пропали,

Мать Пресвятую Богородицу прогневили,

Мать мы сыру землю осквернили.

А сыра земля матушка всколебается,

Завесы церковные разрушаются,

Пройдет река к нам огненная,

Сойдет Судия к нам праведная.

СТИХ О ГРЕШНОЙ МАТЕРИ[117]

Писано было в Зеркале, книге Божьей:

Восемьсот было пятьдесят в осьмом году[118],

Молился сын об матери,

Об матери, об порожденной своей:

«Господи! Яви мне чудеса свои распремудрые!»

То явил ему Господь чудеса свои распремудрые

В сновидении.

Едет его рожденная

Среди реки огненной

На змее на трехглавом;

И руки у нее и ноги ужами закованы,

На голове ее сидит крыса проклятая,

Скрежёт крыса главу ее;

А в ушах ее сидят по мыши проклятой,

Проклятые, злые, огненные,

Выедают мыши из главы мозг у нее.

А на шее ее сидит змея двуглавая,

Двуглавая, злая, огненная;

А на очах у нее три ящерицы,

Проклятые, злые, огненные;

Впереди у нее стоят два деймона,

Проклятые, злые, огненные,

Бьют в уста ее камнями горячими.

А назади у нее стоят три деймона,

Проклятые, злые, огненные,

Дерут ее гребенками железными.

То увидал ее сын возлюбленный,

То испугамши бежит от нее.

То речет ему мати рожденная:

«Сын мой возлюбленный!

Что ты бежишь от меня!

Можно тебе спросить меня:

За какие я грехи маюся?»

«Мать моя рожденная!

За что ты маешься?

Едешь ты середи реки огненной

Да на змее на трехглавыем,

На трехглавыем змее огненным».

Речет ему мати рожденная:

«Сыне мой возлюбленный!

За великое мое прегрешение

И за премногое мое беззаконие.

Жила я была на вольном свете,

Любила я кататися

На добрых конях любодеевых».

Речет ей сын возлюбленный:

«Мати моя рожденная!

Что у тебя на главе твоей

Сидит крыса проклятая, злая, огненная,

Скрежет крыса главу твою?»

То речет ему мати рожденная:

«Сыне мой возлюбленный!

За великое мое беззаконие:

Жила я была на вольном свете,

Носила я кокошники всё любодеевы».

То речет ей сын возлюбленный:

«Матерь моя рожденная!

Что у тебя в ушах твоих

Сидят по мыши проклятой,

Проклятые, злые, огненные,

Выедают они из главы мозг у тебя?»

То речет ему мати рожденная;

«Сыне мой возлюбленный!

За великое мое прегрешение,

За премногое мое беззаконие.

Жила я была на вольном свете,

Носила серёжки любодеевы».

То речет ей сын возлюбленный:

«Мати моя рожденная!

Что у тебя на шее твоей

Висит змея двуглавая?»

То речет ему мати рожденная:

«Сыне мой возлюбленный!

За великое прегрешение.

За премногое мое беззаконие.

Жила я была на вольном свете,

Носила я цепочку любодееву».

Речет ей сын возлюбленный:

«Матерь моя рожденная!

Что у тебя на очах твоих

Сидят три ящерицы,

Проклятые, злые, огненные,

Выедают они очи твои?»

То речет ему рожденная:

«За великое прегрешение,

За премногое мое беззаконие.

Жила я была на вольном свете,

Гляделась я в зеркало всё в любодеево».

То речет ей сын возлюбленный:

«Матерь моя рожденная!

Что у тебя впереди стоят два деймона,

Проклятые, злые, огненные,

Бьют они тебя в уста камнями горячими?»

Речет ему мати рожденная:

«Сыне мой возлюбленный!

За великое мое прегрешение,

За премногое мое беззаконие.

Жила я была на вольном свете,

Приняла я Причастие не в очищении»[119].

Речет ей сыне возлюбленный:

«Мати моя рожденная!

Что у тебя назади стоят

Три деймона проклятые,

Проклятые, злые, огненные,

Дерут они тебя гребенками железными?»

Речет ему мати рожденная:

«Сыне мой возлюбленный!

За великое мое прегрешение,

За премногое мое беззаконие.

Жила я была на вольном свете,

Носила я цветное платье любодеево».

Речет ему мати рожденная:

«Сыне мой возлюбленный!

Не можно ли тебе за меня помолитися?»

СТИХ О ГРЕШНОЙ РАБЕ И О ЕЕ ПРАВЕДНОЙ ДОЧЕРИ[120]

Жила была раба на вольном свету,

Много была грешница.

Была у ней дочь на возрощае,

Была в скорби, в болезниях.

И мать ее ублажняет:

«Чадо ты мое, чадо!

Чадо ты мое смиренное!

Собираешься ты на тот свет,

Помоли ты, попроси у Господа Бога

Обо мне, об грешнице!

Много я перед Господом согрешила».

Посылает Господи по душу ее

Ангелов Господниих.

Из девицы душу вынимали,

На пелену душеньку клали,

Понесли же душеньку

Ко Господу Богу.

Господи душеньку встречает,

Златой ризой оболокает,

Злат венец на главу ей надевает.

«Подь ты, девица, честная и благочестивая,

И не сонливая, и не дремливая!»

И стала она Господа Бога просити:

«Не позволишь ли ты мне, Господи,

По раям походити,

По адам посмотрети?»

«Всё я это могу сделать

Для твоего моленья,

Для твоего прошенья».

Посылает он с ней ангела Господня:

«Ангелы Господни! поведите вы эту душу

По раям посмотрети,

По адам поглядети!»

По раям она посмотрела,

Па адам она поглядела;

Увидала она свою мати

В муке вечной, в аду кромешном.

Пришла же она ко Господу Богу,

Стала она Господа Бога просити:

«Господи, Господи! Не можно ли, Господи!

Мою мати аду избавити?»

«Всё я это, девица, могу сделати,

Твою мать из ада выпускати,

Для твоего моления, для твоего прошения».

Посылает же Господи ангелов Господних:

«Выпускайте душу грешную из ада кромешного,

Для ее моления, для ее прошения!»

Душу ее выпускали, пользу душе делали.

СТИХ О ВДОВАХ[121]

По тому ли морю по Вассионскому

Плыл же тут Господь Бог во кораблике,

Со ангелами, со архангелами;

Подплывал же Господь Бог ко Паул-горе,

Ко тому древу кипарисову,

Ко той главе ко Адамовой,

Ко тому граду к Русалимному,

Ко тому собору ко Божьему.

У того у собора у Божьего

Стояли три кельи сиротские;

Выходили же из этих кельев три вдовы,

Три вдовы Моисеевы;

Кланялись оне самому Богу:

«Как-то нам, Господи, идти за втора мужа?»

«Ох вы, вдовы Моисеевы!

Не ходите вы за втора мужа,

За втора мужа, за беззаконного;

Послушайте вы меня, самого Бога.

Ежели вы меня послушаете,

Прибавлю я вам свету вольного;

Ежели вы меня не послушаете —

Убавлю я вам свету вольного,

Царство небесное,

Прибавлю я вам муки вечныя,

Муки вечныя, бесконечныя».

СТИХ ПРО ЦАРИЦУ НЕБЕСНУЮ[122]

Сходила Царица Небесная со кругов небесныих,

Становилась Царица Небесная у ворот сиротскиих,

Говорила Царица Небесная с сиротами, со вдовицами,

С благочестивыми девицами, со юницами:

«Никуда вы не ходите,— ни в пир и ни в беседушку,

Ни в мирскую суету, на гуторенье.

Сошлю я вам ризы белые со ангельми,

Если мало вам того, сошлю венцы златые

С херувимами, серафимами, со властию,

Если мало вам того, я сойду к вам сама,

Буду с вами лик ликовать, во век царствовать».

СВЯТАЯ ПЯТНИЦА[123]

Во пустыне святой труженик трудился,

Не владал он ни рукою, ни ногою.

Во сне ему Пятница являлась,

Крестом она его окрещала,

Свечой она его осветила,

Гласом она его оглашала:

«Ты встань, раби Божий, подымися,

Ты встань, раби, Богу помолися.

Поди, раби, по всему свету,

Прославь, раби, всему миру,

Чтобы в неделе по три дня поминали,

А пятницу, среду почитали,

В воскресный бы день не работали,

Во пятницу пыли не пылили,

А в середу золы б не золили,

К обедне, к заутрене ходили,

Усердно бы Богу помолились.

По Божьему закону поживите:

Друг друга почтите,

Брат брата не браните.

По Божьему закону поживите:

Мать детей не проклинайте,

Мать детей жидами не называйте.

Жиды у Христа Бога прокляты,

Жиды за Христом Богом гоняли,

Жиды Христа Бога распинали,

На лютые муки предавали

На том на древе купаресе».

Да три души грешные согрешили:

Первая душа согрешила —

Спорину из хлеба вон вынимала;

Другая душа согрешила —

Золот венец она разлучила;

Третия душа согрешила —

Младенца во чреве проклинала.

Не будет тем душам прощенья

От века и до веку. Аминь.

СТИХ О ПРЕПОДОБНОМ МАКАРИИ[124]

А преподобный Макарей

Пошел из пустыни, в мир он пошел православной,

Пошел посетить он православных христианов.

Как навстречу преподобному Макарью

Идёт человеческому уму несведимо —

Как и солнце-луна пекёт поднебесна.

Тут проговорит преподобный Макарей:

«Куды идешь, человече, куды путь твоя надлежит?»

«Пошел повестите преподобному Макарью,

Что твоя душа уготовала Царство Небесно,

Что душа твоя уготовала к Господню престолу».

Уж и говорит преподобныя Макарей:

«Слава Отцу и слава Сыну,

Слава и Святому Духу

И ныне, и присно, и во веки веком, аминь!

Господи, помилуй, Господи, помилуй,

Помилуй мя, грешного, помилуй!

Проповедай, ангел мне-ка Господен,

Как-то православным людям на сём свете будет жити?»

«Уж как жить будем, Богу молиться,

И молиться надо, не гордиться,

Не гордиться надо, не возноситься.

И суседам и суседкам надо не браниться,

И суседов и суседок надо почитати,

И во Божью церковь надобно ходити,

И детей-то надо в церковь приучати,

И родителей-то надо почитати,

И голодного-то надо накормити,

Жадного-то надо напоити,

И нагого надо воболкати,

Убогого надо одевати,

Странного-то на дом принимати,

И дорожному-то путь при пути показати;

Мертвого до гроба надо спровожати,

На свой капитал надо свечи покупати,

Стоит плакать и рыдати,

И за грешника надо Господа Бога просити».

Кругом ноги душа грешна овивается:

«Помяните, братаны и сестры,

Помяните, сродники и сродницы,

Помяните, друзи и недрузи,

Попросите Господа Бога,

Помогите моей душе грешной!»

Понесли-то душу по мытарствам.

Каково добро на сём свете душа грешна творила?

Она голодного не накормила,

Жадного не напоила,

Странного в дом не примала

И больного в доме не сетила,—

Никакого добра на сём свете душа грешна не творила.

Уж как рынули-то душу грешну жезлом в груди,

Поднели же ниже земли, ниже моря:

«Ты поди, душа грешна,

Иди ты ведь в муку вечну,

В муку вечну поди, в бесконечну!»

НЕПРОЩАЕМЫЙ ГРЕХ[125]

Уж как каялся молодец сырой земли:

«Ты покай, покай, матушка сыра земля!

Есть на души три тяжки греха,

Да три тяжкие греха, три великие:

Как первой на души велик-тяжек грех —

Я бранил отца с родной матерью;

А другой на души велик-тяжек грех —

Уж я жил с кумой хрёстовою,

Уж мы прижили младого отрока;

А третий-от на души велик-тяжек грех —

Я убил в поли брателка хрёстового

Порубил ишо челованьицё хрёстноё!»

Как спроговорит матушка сыра земля:

«Во первом греху тебя Бог простит,

Хош бранил отца с родной матерью,—

Втогды глупой был, да неразумной слыл;

И во другом-то греху тебя Бог простит.

Хоша жил со кумой со хрёстовою,

Хоша прижили младого отрока,—

Втогды холост жил, да неженатой слыл;

А во третьём-то греху не могу простить,

Как убил в поли братёлку хрёстового,

Порубил челованьицё хрёстноё!»

ПЛАЧ ЗЕМЛИ[126]

Как расплачется и растужится

Мать сыра земля перед Господом:

«Тяжело-то мне, Господи, под людьми стоять,

Тяжелей того людей держать,

Людей грешныих, беззаконныих,

Кои творят грехи тяжкие:

Досады чинят отцу, матери,

Убийства и татьбы деют страшныя...»

Отвещает земле Иисус Христос:

«О, мати, ты мати сыра земля,

Всех ты тварей хуже осужденная,

Делами человеческими оскверненная».

ПЛАЧ ЗЕМЛИ[127]

Растужилась, расплакалась матушка сыра земля

Перед Господом Богом:

«Тяжел-то мне, тяжел, Господи, вольный свет!

Тяжеле — много грешников, боле беззаконников!»

Речет же сам Господь сырой земле:

«Потерпи же ты, матушка сыра земля!

Потерпи же ты несколько времечка, сыра земля!

Не придут ли рабы грешные к самому Богу

С чистым покаянием?

Ежели придут, прибавлю я им свету вольного,

Царство Небесное;

Ежели не придут ко мне, к Богу,

Убавлю я им свету вольного,

Прибавлю я им муки вечныя,

Поморю я их гладом голодным!»

СВИТОК ИЕРУСАЛИМСКИЙ[128]

Во светлом граде Ирусалимове

В третьем часу воскресения Христова

Из седьмого неба выпадши камень,

Камень ни огнян, ни студен, ширины об аршин.

Тяготы ему не споведать никому.

Съезжалися к камню цари и патриархи,

Игумны, папы, священники,

Церковные причетчики, християне православные,

Служили над камнем три дни и три нощи.

Камень распадохом на две половины.

В том же камне есть свиток,

Иерусалимский список.

Кто ж его писал?

Ни патриарх и ни ангел Божий,—

Во прети Бог написал, Господа нашего Исуса Христа,

Его рукописание Духом Святым напечатано.

Речет же ко всем истинной Христос:

«Чады вы мои! Горько восплачите,

О Страшном вы суде помышляйте.

Время Божее приближается,

Слова Божие скончиваются.

Будут остальные времена,

Годы подтрусливые, натужливые,

Власти, патриархи, немилостивые судии,

К ним же притечет казна, аки река пройде,

За ваши великие согрешения,

За ваши великие беззакония.

Чады вы мои! Поимейте вы друг друга и брат брата,

Сын отца и мать свою,

Мою меньшую братию Христову ради имени Христова.

Вы тады будете почтены от Бога,

И от немилостивых судей, не от гордливых властей.

Добро твори же или милостыню воздай

Неукрадомую, от праведного труда,

От потного лица, от желанного сердеца.

Наша да милостыня много грехов оставляет,

Вечные муки избавляет,

К Небесному Царствию наслаждает.

Чады вы мои! Помните вы три дни в неделю:

Среду и пятницу, Воскресение Христово.

В среду жидовья на Христа совет советали,

В пятницу роспят был сам Исус Христос,

В третий день — Воскресения Христова,

Господа нашего Исуса Христа,—

Воскрес Христос из гроба и взошел на небо.

Аще который человек

Да Воскресение Христово работат,—

Нет тому человеку в житье прибытку,

Ни жеребью-таланту во все шесть ден по изянту.

Того человека сам Господь Исус Христос

На седьмом соборе с двумянадесятью учениками

В преисподний в ад проклинает.

Чады вы мои! Помните вы моего Великого поста,

Око до зыру, сердцам от зла, червам на съедение,

Руками своими от заграбления,

Устами своими от пустых глаголов впусту грех говорить.

А ни толико бы нам на чужую жену зреть,—

В то время надобно от своей отбегать.

С чужою женой прелюбодействовать —

Душевная пагуба, и с своею такожды.

Дан вам пост на наслаждения,

Душам вашим на спасение,

Телесам вашим на здоровье.

Аще которые человеки много постятся

Да зло помнят,— да не есть ему спасения, не будет:

Доброго исправления не исправляет,

Богу любы не приносит.

Чады вы мои! Да не послушаете моей заповеди,

Разодвину я седьмое небо,

Спущу на вас каменя горяющую, воду кипляющую,

Побью вас камением на земле;

Тогда ухо свое отклоню,

Не услышу тогда ни плаканья, ни рыданья,

Ни зубного скрыжитанья.

Да молится об вас Мать моя, Владычица,

Пресвятая Богородица; аз ее моления слушаю.

Чады вы мои! Поимейте вы мою Страшную неделю:

Как я, Господи, восскорбил своею душею

От смертного часу до Христова Воскресения,

Такожды и вы попоститеся

Верою и любовию, кротостям и смирением,

Своими благими делами.

А вы-жда попоститеся хоть и малую часть,

От Великого Четверга[129] до Христова Воскресения.

Лишитеся хмельного пития,

Скверности из-за уст, из-за бранного слова,

Матерно не бранитеся.

Мать Пресвятая Богородица на престоле вострепехнется.

Уста кровию запекаются. Аще который человек

Да в Великую Пятницу хмельного пробует,

Не подобает тому человеку в тот день ни пить, ни есть,

Ни ко кресту идтить, ни к Евангелью,

Ни устами своими дары принять, Хотя ж его конец идет.

Чады вы мои! Да не послушаете моей заповеди Господней

И наказания моего —

Сотворю вам небу медную, землю железную.

Из неба медного воды не воздам,

От земли железной плода не дарую,

Поморю вас гладом на земле.

Кладецы у вас приусохнут, источницы прискудеют,

Не будет на земле травы, ни на древе скары,

Будет земля, яко вдова за ваши великие согрешения,

За ваши великие беззакония.

Чады вы мои! Поимейте вы Пасху Господню,

Светлое Христово Воскресение,

Восемь ден за единый день.

Ни блудом и ни пьянством, ни обжорством, ни просыпанием.

Со всякими ликуйте: «Воскресе Христос!»

Ангелы радуются: «Воскресе Христос!»

Рай рая отверзается: «Воскресе Христос!»

Мертвые восстанут: «Воскресе Христос!»

Ад потрясется: «Воскресе Христос!»

Чады вы мои! Первая часть, кости,— от каменя;

Вторая часть, тело,— от земли;

Третья часть, руда,— от Черного моря;

Четвертая часть, дыхание,— от ветру;

Пятая часть, мысли,— от облацев.

Как облацы ходют на небеси ветром и ненастьем,

Такожда в человеке ходют мысли худые и добрые.

От доброго разума душа воскресает,

От худого разума душа погибает.

За добрым пошел — добро и будет,

За худым пошел — пропал во веки.

Очи от солнца, разум от Святого Духа

Первая мать — Пресвятая Богородица,

Вторая мать — сыра земля,

Третья мать — кая скорбь приняла.

Аще Пресвятая Богородица помощи своей не воздаст,

Не может ничто на земле вживе родиться:

И ни скот, и ни птица, ни человекам быть.

Аще да святая Богородица да помощи воздаст,

Может всякая тварь на земле вживе родиться:

Скот, и птица, и человекам бысть.

Чады вы мои! Есть свиток, Иерусалимский список.

Кто ж его возлюбит, и переймет, и спишет,

Станет его в доме читати, завсегда его прославляти,

Станет его толком толковати —

От такова человека отойдут духи нечистые,

Наследник к Небесному Царствию.

Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу,

Ныне, и присно, и во веки, аминь.

РАССТАВАНИЕ ДУШИ С ТЕЛОМ[130]

По морю по синему по Хвалынскому

Тут ишли, пробегали через карабли.

Во этих караблях святые ангелы сидят,

Навстречу им сам Иисус Христос,

Сам Небесный Царь.

Стал он у ангелов выспрашивать и выпытывать:

«Святые ангели-архангели, где вы хаживали, где гуливали,

Что слышивали, что виживали?»

«Сам Иисус Христос, сам Небесный Царь!

Мы хаживали на вольном на свету,

Много слышали, много видели,

Как душа с белым телом расставалася».

Расставши, душа сама прочь пошла

И, отошедши, душа взворотилася,

Со своим с белым телом попростилася:

«Ты прости, тело белое мое,

Прости, беззаконие мое!

Ты пойдешь, тело, во сыру землю

Червам, тело, на источение;

Вы, кости, земли на предание,

А я, душа, к самому Христу на спокаяние».

Навстречу души сам Иисус Христос:

«Почему же ты, душа, грехи угадываешь?»

«Потому я, душа, грехи угадываю,

Что я жила на вольном на свету,

Середы и пятницы не пащивалась,

Великого говления не гавливалась,

Заутрени, вечерни просыпывала я,

В воскресный день обедни прогуливала.

В полюшках душа много хаживала,

Не по-праведну землю разделивала:

Я межку через межу перекладывала, —

С чужой нивы земли украдывала.

В эвтих во грехах Богу не каялась

И отцу духовному не сказывала,

Бескорыстный грех себе подучивала.

Еще душа Богу согрешила:

Не по-праведну покосы я разделивала,

Вешку за вешку позатаркивала,

Чужую полосу позакашивала.

В эвтих во грехах Богу не каялась

И отцу духовному не сказывала,

Бескорыстный грех себе подучивала.

Еще душа Богу согрешила:

В соломах я заломы заламывала,

Со всякого хлеба спор отнимывала.

В эвтих во грехах Богу не каялась

И отцу духовному не сказывала,

Бескорыстный грех себе подучивала.

Еще душа Богу согрешила:

Я во полях, душа, много хаживала,

Проворы во полях пораскладывала,

Скотину в поле понапущивала,

Я добрых людей оголаживала.

В эвтих во грехах Богу не каялась

И отцу духовному не сказывала,

Бескорыстный грех себе подучивала.

Еще душа Богу согрешила:

Из коровушек молоки я выкликивала,

Во сырое коренье я выдаивала.

В эвтих во грехах Богу не каялась

И отцу духовному не сказывала,

Бескорыстный грех себе подучивала.

Еще душа Богу согрешила:

Смалешеньку дитя своего проклинывала,

Во белых во грудях его я засыпывала,

В утробе младенца запарчивала.

В эвтих во грехах Богу не каялась

И отцу духовному не сказывала,

Бескорыстный грех себе подучивала.

Еще душа Богу согрешила:

Мужа с женой я поразваживала,

Золотые венцы поразлучивала.

В эвтих во грехах Богу не каялась

И отцу духовному не сказывала,

Бескорыстный грех себе подучивала.

Еще душа Богу согрешила:

По улицам душа много хаживала,

По подоконью душа много слушивала,

Хоть не слышала, скажу — слышала,

Хоть не видела, скажу — видела.

В эвтих во грехах Богу не каялась

И отцу духовному не сказывала,

Бескорыстный грех себе подучивала.

Еще душа Богу согрешила:

По свадьбам душа много хаживала,

Свадьбы зверьями оборачивала.

В эвтих во грехах Богу не каялась

И отцу духовному не сказывала,

Бескорыстный грех себе подучивала.

Еще душа Богу согрешила:

По игрищам душа много хаживала,

Подо всякие игры много плясывала,

Самого сотану воспотешивала.

В эвтих во грехах Богу не каялась

И отцу духовному не сказывала,

Бескорыстный грех себе получивала.

Еще душа Богу согрешила:

Напилася душа зелена вина,

От зелена вина душа пьяна была».

Померла эта душа без покаянья,

Без того ли без попа без духовного;

Провалилася душа в преисподний ад.

Век мучиться душе и не отмучиться

За свое великое согрешение,

За свое великое беззаконие.

РАССТАВАНИЕ ДУШИ С ТЕЛОМ[131]

Два ангела, два архангела,

Где вы были? Куда летали?

«Мы были на святой Руси,

На конечном на расстаньице,

Где душа с грешным телом расставалася,

Расставалася, не прощалася,

Воротилася, поклонилася,

Слова молвила:

«Ты прости, прости, тело грешное,

Тело грешное, с земли взятое!

Уж тебе ли, телу, не на суд идти,

Не на суд идти к Судие Царю,

К Судие Царю, Христу Божию,

А идти тебе, телу грешному,

Телу грешному, праху смертному

Во сыру землю, землю-матушку,

А я, душа, на ответ пойду

К самому Судье — Христу Божию.

Уж как мне к нему подойти будет?

Уж как мне ему поклонитися,

Поклонитися, предъявитися?

Чем я, грешная, оправдаюся?

Окаянная, чем порадуюсь:

Как на свете жила Один грех приняла?

Из-за тела земного пропадаю я,

Из-за немощи погибаю я.

Не крепка я была в добродетелях,

А низка я была в прегрешениях:

Поддавалась я телу земному,

Телу земному, праху тленному!

ПЛАЧ ДУШИ[132]

Тужит-плачет душа наша

Перед Спасовым перед образом,

С чем прийти нам, подъявитися

На Страшной суд нам на праведной,

На второе на судное пришествие.

Не поможет душам нашим

Ни злато, ни серебро,

Ни именье, ни богачество,

Ни цветное наше платие,

Ни прелесть нам лицемерная,

Ни скупость нам лукавая,

Ни гордость безумная.

Толико помогут душам нашим

Все дела, дела наши добрые.

Смирение, большое наше терпение,

Слезы с плачем, с покаянием,

Есть поклоны наши полуночные,

Тихомирна тайная милостыня.

Славен Господь Бог прославился

За великое имя Господне! Аминь.

СТИХ О ДУШЕ ГРЕШНОЙ[133]

Как на вольном свету душа царствовала,

Душа царствовала, душа праздновала.

Уж топеря душа переставилася.

Повели душу да за три горы,

За три горы, за Сиянские.

Уж за первой-то горой тут смола кипит,

Тут смола кипит да все кипучая.

Уж ты хошь ли, душа, во смоле сидеть?

Душа плачется, отбивается.

Повели душу за втору гору.

За второй горой тут черви гимзят,

Тут черви гимзят ядовитые.

Уж не хошь ли, душа, во червех сидеть?

Душа плачется, отбивается.

Повели душу за третью гору.

Уж за третьей горой там огонь горит,

Там огонь горит да вельми палит.

Уж ты хошь ли, душа, во огне гореть?

Душа плачется, отбивается.

Вот тебе, душа, вечное царствование,

Вечное царствование, вечное празднование.

СТИХ О ДУШЕ ГРЕШНОЙ[134]

У раю у пресветлого

Пролегала путь-дороженька.

Шли-пошли два ангеля,

За собой ведут душу грешную, беззаконную.

Денноет ангиль проглаголовал:

«Что же ты, душа, мимо раю прошла,

Да во рай не зашла?

Али ты, душа, за скупостью,

Али за глупостью,

Али за спесью, душа,

Али за гордостью?»

Ничего-то душа не ответила,

Сама только прослезилася.

Денноет ангиль проглаголовал:

«У нас во раю хорошо житье,

Хорошо житье, житье доброе:

Травы-те растут шелковые,

Цветы-те цветут лазоревые;

У раю стоят древа кипаристовые,

На древах-то сидят птицы райские

И поют стихи херувимские;

Во когтях-то держат дела добрые, книги златые,

Читают оне страсти-ужасти».

В раю душенька взвеселилася,

Со Христом с женихом обручалася,

Золотым венцом венчалася.

Ношноет ангиль проглаголовал:

«У нас во аду огонь горит и смола кипит,

Тут и черви гимзят неутешимые». Аминь.

СТИХ О ДУШЕ ГРЕШНОЙ[135]

Жила душа грешная на вольном свету,

Бранилася, корилася,

Умерла душа — не простилася[136].

Сослал Господь по тоё душу грешную

Двух ангелов-архангелов;

Понесли во муку вечную

Мимо раю пресветлого,

Мимо Царствия Небесного.

Речет сам Господь Иисус Христос:

«Что, душа грешная, ко мне во рай не зашла?

У меня в раю птицы райские

Поют стихи херувимские;

Ангелы-архангелы

Веселят души праведных;

Стоят древа кипарисовы».

Не раскаялась душа грешная,

Опустили в муку вечную.

Ходила душа грешная

Тридцать лет и три года,

Не нашла себе пристанища,

Ни ложечки воды, ни капельки росы.

Тут душа грешная воспокаялась:

«Легче бы я жила на вольном свете

Тридцать лет и три года;

Носила бы камни великие,

Пески неусыпные

За свое великое прегрешение!»

СТИХ О ДУШЕ ГРЕШНОЙ[137]

Жила душа грешная на вольном свете,

Бранилася, да не простилася.

Сослал Господь по душу грешную двух ангелей.

Взяли душу грешную,

Понесли по воздуху небесному.

Принесли душу к Божией лестнице.

Ступала душа грешная на первую ступень,—

Пятьдесят-бесей возрадовались, сами к ней бегут,

Грехи раскатывают и рассказывают:

«Постой,— говорят,— душа грешная!

Ты наша сродница,

Ты нашу волю творила,

Бранилася, да не простилася».

Повелел Господь связать душу грешную

По руце и по нозе.

Бросили душу грешную во тьму во кромешную.

Ходила душа грешная во тьме во кромешной

И не нашла душа грешная себе пристанища,

Ни ложки воды, ни капли росы.

«Нечем мне, душе грешной, уста промочить,

У — горе мне, у — горе мне!

Лучше бы я, душа грешная, жила на белом свете!

Лучше мне тридцать лет каменье носить

Али пятьдесят лет щекой на колу провисеть,

Али мне, душе грешной, сто лет в огне прогореть,

Не в здешней бы мне муке маяться единый час!»

СТИХ О ДУШЕ ГРЕШНОЙ[138]

Что летят-то, летят Петр и Павловичи[139].

Несите, несите золоты ключи,

Отпирайте, отпирайте вековы замки,

Пропущайте, пропущайте спасенные души.

Что которая душа Христу согрешила:

Из-под курочки яичко уносила,

Из квашни тесто вынимала,

У соседушки корову подоила —

Уж как той душе спасеньица не будет,

У Христа в раю не бывати,

Во лицо Христа ей не видати.

СТИХ О ТРЕХ ДАРАХ[140]

Проспали, продремали

Небесное Царство!

Прошел наш век ни за что!

Чем-то нам будет

Господу Богу подъявиться?

Чем-то нам будет

Пред Господом оправдаться?

Поднесем мы Господу три дара,

Три дара потайные:

Первые дары —

Ночное моленье;

Другие дары —

Пост, воздержание;

Третьи дары —

Любовь, добродетель.

Уж и нонече на сем свете

Все книги сгасли;

Одна книга не угасла:

Святое его Евангелие.

Уж и чтет эту книгу

Иван да Креститель;

Он чтет её, а сам плачет:

«Господи, Господи!

Прости души грешные,

Многогрешные, беззаконные!»

О ЖИТИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ[141]

Знал бы я, ведал, человече,

Про свое житье вековечно,

Не имел бы большого богатства,

Я бы роздал свое именье

По меньшей но братии, по нищим,

По церквам бы я по соборным,

По темным темницам, по невольникам.

Трудно бы я Господу молился,

С желанием, с сердцем бы трудился,

Уготовил бы я место вековечно,

Где сам Господь пребывает

Со ангелами со святыми,

Где райские птицы распевают.

Показалось бы мне житье вольно

За единый час, за минуту.

Славим тя, Христе, Боже наш!

Дай Бог вам на послушанье,

Душам на спасенье!

СТИХ О СМЕРТИ[142]

Вы приидите, братье, да послушайте писание

Про житие человеческое, писания Божьего!

Когда человек да на земле живет,

Он яко трава в поле растет,

А ум в человеке, яко цвет цветет.

Со вечера человек веселился, радовался,

По утру человек во гробу лежит;

Его резвые ноги подломилися,

Его белые руки опустилися;

Не успел прижать руки к ретивому сердцу.

Человече! Почто ради

Твое мершее тело обмывать хотят?

Не обмылся ты слезами перед Господом.

Человече! Почто ради

Ризу на тебя надевать хотят?

Не уготовал себе ризы духовные.

Человече! Почто ради

Свечи над тобою возжигать хотят?

Не возжег ты светильника у сердца перед Господом.

Человече! Почто ради

Службу над тобою совершить хотят?

Не совершил заповеди Божие.

Человече! Почто ради

Твое мершее тело

До Божьей до церкви провождать хотят?

Не имел себе отца духовного,

Во грехах своих не раскаялся.

Слава твоя вся миновалася

И богатство на земле оставалося,

Душа с белым телом расставалася

И ум с головою, свет, прощается.

И во веки веков, и помилуй нас!

СТИХ О СМЕРТИ[143]

Вечор я, мои братии,

Во бесе душке сидел;

Заутра, мои братии,

Во гроб свой положусь.

Помолитеся, мои братии,

Об моей грешной душе!

Стоит моя душенька

Промежду раю, муки:

«Ох ты, рай, ты мой рай пресветлый!

Что далёко от меня отлишился?»

«Жила твоя душа на вольном свете

Во зле, во гордости!»

Налита златая чара

Зла, гордости.

Кому будет эту чару расчерпати?

Знать, расчерпати злату чару

Зла, гордости

Моей грешной душе!

Помолитеся, братии,

О моей душе грешной!

СТИХ О СМЕРТИ[144]

Заведу я компанью,

Я гуляю, веселюсе

И никого я не боюсе.

Я не чую скорой смерти.

Подскочила скора смерти,

Как упал, ровно с травы цвет.

Вы прощайте, друзья и братья,

Все товарищи мои.

Не приду я боле к вам в компанью

И не буду боле с вами советати.

Ничто да моей душе да не пособит

И ничто моей душе да не поможет —

Ни именье, ни богачество,

Ни гордость-высокоумиё.

Только душе пособит,

Только ей поможет

Тайная милослина,

Ночные земные поклоны.

СТИХ О СМЕРТИ[145]

Господи, Господи,

Покажи день-числа кончины моей.

Взойду я на гору высокую,

Погляжу во тьму глубокую,—

Вижу я там гробы, свои гробы,

Привечные наши домы.

Сколь я в мире не ликую,

Я гроба не миную.

Камени — суседи мои,

Песок-источник — постеля моя,

Черви — друзья мои;

Мати сыра земля,

Прими на вечную жизнь меня!

Господи, слава тебе!

ОБ АДАМЕ, ЖИТИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ И СМЕРТИ[146]

Адам народился,

Весь мир просветился.

Ева согрешила,

Закон прогневила.

«Адамий, Адамий,

Пойдем мы, Адамий,

Ко Божией церкви.

Станем мы молиться

Господу от желания,

Будем проситься

На трудную землю.

Станем трудиться

Своими трудами.

Нищим милостыню давати,

Мертвых сопровождати.

Сопроводит нас Боже —

Истинный Христос, свет,

На всем вольном свете».

Бог дает нам много —

Нам кажется мало.

Глаза завидущи,

Руки загребущи,—

Что глаза завидят,

То руки заграбят.

Как мы, грешные, помрем,

Прижмем руки к сердцу,

Останется наше имение-богатство,—

Ничто душе не надо,

Ничто душе не поможет,

Ничто душе не подсобит:

Ни друзья, ни братья,

Ни злато, ни серебро.

Только душе поможет

Милостыня тайна,

Всенощные поклоны.

Вы, гробы, вы, гробы,

Привечные вы наши домы!

Земля, мать сыра земля,

Сыра матерь,

Ты всякому человеку —

Отец иже мати.

Телеса-то наши —

Червям на сточенье;

Кости-то наши —

Земле на предание;

Души наши пойдут,

Пойдут по грехам по своим.

Да слава тут, слава

Честному Адаму!

СТРАШНЫЙ СУД[147]

Было добро, да миновалося,

Будет добро, того долго ждать.

И речет Пресвятая Богородица,

Святая Жена милосердая:

«Рабы, де, вы мои христолюбивые!

Поимейте веру христианскую,

И верою, и любовию

Поимейте друг друга и брат брата,

И сын отца и мать свою!

За вашу веру христианскую

Сошлет Господи пророчество,

Илью-пророка и Онофрия[148],

И станут святые пророчити».

И сойдет на землю бездушный бог,

Бездушный бог Антихристос,

Он исколет святое пророчество.

От той-то от святой-то крови

Загорится матушка сыра земля:

Со восхода загорится до запада,

С полуден загорится да до ночи.

И выгорят горы со раздольями,

И выгорят лесы темные.

И сошлет Господи потопие

И на три дни, на три месяца,

И вымоет матушку сыру землю,

Аки харатью белую,

Аки скорлупу яичную,

Аки девицу непорочную,

Аки вдовицу благочестивую.

И сойдет Михаил-архангел батюшка,

И утвердит престол среди земли,

Вострубит в трубоньку золоту:

«Вставайте вы, живые и мертвые,

Стары и малы будьте в тридсять лет!»

По правую сторону идут души праведны,

Души праведны, законные рабы;

Воспримут праведны во розные голосы:

«Ты, де, Господи, Царь Небесный, Отец,

Судия наша праведная

И Воевода Небесная!

Прими, де, нас, Господи,

Во свой во прекрасный рай!»

«Подите вы, други мои и дети мои,

И дщерие мои, и любезные мои

Во мой, де, во прекрасный рай!

На древах сидят птицы райские,

Поют песни царские

И гласы, де, гласят архангельски;

Прекрасный рай вам красуется

И птица вся радуется».

По леву сторону идут грешные души,

Грешные души, души беззаконные;

Воскрикнули грешные, рабы беззаконные,

Воскрикнули во многие голосы:

«Ты, де, Господи, Царь Небесный, Отец,

Судья наша праведная,

Воевода Небесная!

Прими, де, ты нас, Господи,

Во свой во прекрасный рай!»

«Подите вы, грешные,

К сатане, ко дьяволам его;

Там, де, вам, грешныим,

Будет мука вечная

И тьма кромешняя,

И пламя неугасимое!»

Как воскрикнут грешные

Громкиим голосом:

«Ты, де, Господи, Царь Небесный, Отец,

Судья наша праведная,

Воевода Небесная!

Мы, де, к тебе, к свету, шли,

Не чаяли погибели!»

«Вы, де, не чаяли,

А я вас и не ведаю!

Вы, де, жили на вольном свету,

У вас, де, были церкви соборные,

В церквах книги уложенные.

Вы в церковь Божию не хаживали,

Церковного пенья не слушали,

Попов и дьяков ни во что чли.

Вы б душу пасли постом, молитвою,

Тихомольной милостынею,

Поклонами полунощными!»

СТРАШНЫЙ СУД[149]

Спустится на землю судья праведный

Михайло-архангел, свет,

Со полками он с херувимскими,

С херувимскими и с серафимскими,

Со всею он силою небесною

И со трубою он златокованой.

И первый он раз вострубит,—

И души в телеса пойдут;

Второй он раз вострубит,—

От гробов мертвы встают;

В третий раз вострубит,—

Все на суд Божий пойдут.

И праведны идут по правую руку,

А грешные по левую.

У праведных лица хорошие,

На главах власы, как лунь светла;

А у грешных лица все черные,

У грешных власы словно стрелы стоят.

Праведные идут,— все стихи поют

Херувимские и серафимские,

Величают Христа, Царя Небесного,

Пресвятую они Матерь Богородицу,

Величают они Михайла-архангела:

«Не возможно ли, батюшко,

Михайло-архангел, помиловать?»

Отвечает Михайло-архангел,

Свет, им чудотворец:

«Проходите, рабы крещеные, души верные,

Уготовали вы царство небесное!»

А грешные идут,— слезно плачут,

Плачут они и рыдают,

Ко Михаилу-архангелу причитают:

«Не возможно ли нас, батюшко,

Михайло-архангел, помиловать?

И дайте нам годы урочные,

Столько годов, сколько в море песку?»

Отвечает им Михайло-архангел,

Свет чудотворец:

«Отойдите, злые, окаянные!

Белый свет вам на волю дан был,

Сами вы себе место уготовали,

Место — муку вечную и тьму кромешную!»

Рече Михайло-архангел чудотворец:

«Ангели вы мои, архангели!

Берите прутья железные,

Гоните вы злых, окаянных,

Гоните вы в реку огненну,

Засыпьте и песком и хрущобою,

Завалите доскою чугунною:

Не чул бы я от них ни писку, ни вереску,

Ни зубного бы от них скрежетания!»

Они идут да слезно плачут,

Отцу-матери причитают,

Ко сырой земле припадают:

«Почто вы нас, отцы-матери, породили?

Краше бы нас на родинах растоптали!

Ко страху Божьему вы нас не учили!»

СТРАШНЫЙ СУД[150]

«Ох ты, Матушка Владычица,

Дева Мария, Богородица!

Ты велишь нам, Матушка, в рай взойти,

Нам в рай взойти, во царство небесное?»

Речет им Матушка Владычица

Своим громким голосом:

«Подите вы, души праведные,

Подите вы, души спасенные!

У меня про вас растворенный рай стоит,

У меня про вас распечатанный рай стоит,

Изготовлены у меня про вас ризы неизносимые.

Буде мало вам покажется,

Возложу я на вас золотые венцы;

Буде мало вам покажется,

Поставлю я вам в раю престол;

Буде мало вам покажется,

Уж я дам вам в раю свою волю.

Уж вы жили-были на вольном свете,—

Вы охочи были ходить в Божии церкви,

Вы охочи были Богу молитися,

Вы заутрени не просыпывали,

Обедни в обедах не прообедывали,

Вы вечерни на улицах не проигрывали,

Вы на исповедь к отцам духовным хаживали,

Вы грехов своих не утаивали,

Святых Тайн вы приимывали».

Восплакнут же души грешные:

«Ох ты, Матушка Владычица,

Дева Мария, Богородица! —

Не можно ли нас простить, грешных?»

Речет им Владычица,

Дева Мария, Богородица:

«Отойдите от меня прочь, души грешные,

Души грешные, проклятые,

Проклятые, беззаконные!

Уж вы жили-были на вольном свете,—

Вы не охочи были ходить в Божии церкви,

Вы не охочи были Богу молитися,

Вы заутрени, грешные, просыпывали,

Вы обедни в обедах прообедывали,

Вы вечерни на улицах проигрывали,

Вы охочи были на улицу ходить,

Вы охочи были скакать-плясать;

Вы к отцам духовным на исповедь не хаживали,

Вы грехов своих не объявливали.

Прогоняю я вас, проклятых,

За три горы за Сионские:

Там огни горят негасимые;

Пропущу я вас сквозь матушки сырой земли,

Засыплю я вас матушкой-землей,

Закладу я вас камнями горючими,

Завалю я вас плитами железными,

Чтобы крику и зыку от вас не слышати!»

СТРАШНЫЙ СУД[151]

Плачемся и рыдаем,

На смертный час помышляем!

Как будет последнее время,

Тогда земля потрясется,

Камение всё распадется,

Церковная завеса разрушится,

Солнце и месяц померкнут,

Часты звезды на землю спадут,

Пройдет река огненная,

Пожрет она тварь всю земную.

Архангелы в трубы вострубят,

Всех мертвых от гроба разбудят,

Едины все возрастом будут.

И обратит Господь лик свой к любимцам,

Ко праведникам глас свой глаголя:

«Пойдите, мои христолюбцы,

Готово вам Царство Небесное

От самого Бога Саваофа!»

Что грешникам Господь проречит:

«Отыдите от меня, проклятые,

Отыдите в пропасти земляные!

Там вам беда и мука,

Огни вам горят неугасимые,

Вам там черви неусыпные,

Смола зла кипит неутолимая!»

Все грешные возрыдают,

Ко Господу глас воссылают:

«Увы, увы, Царь Небесный!

Чего ради прочь нас отсылаешь

От своего Царства от Небесного?»

Что Господь им проречит:

«Никогда ко мне вы не ходили,

Вы воли Господней не творили,

Все заповеди мои преступили,

Законы Христовы не сдержали,

За крест, за молитву не стояли.

Я сам от Девы родился.

Я сам ко кресту пригвоздился,—

Все ради вашего спасения!»

Во веки веков, аминь.

СТРАШНЫЙ СУД[152]

Матушка Владычица просит:

«О Сыне мой, Сыне возлюбленный!

Прости эти души грешные.

Кои с роду матерным словом не бранилися!»

«О Матушка, Пресвятая Богородица!

Хочешь ли меня за грешных

Видети на вторым на распятии?»

«О Сыне мой, Сыне возлюбленный!

Не токма что видеть на распятии,

Не хочу это и слышати!»

Опять просит Матушка Владычица, Богородица:

«Прости, кто с роду не ругался,

Из муки из вечныя,

Сыне мой, Сыне возлюбленный!»

«О Матушка, Пресвятая Богородица!

Прощу, кто с роду не ругался,

По твоему по прошенью!»

Господь послал иганию

За муку за вечную

От солнечного восхода до западу.

И прошел невод мукой вечною,

И вытащил душ праведных

Из муки из вечныя.

«Идите вы, мои праведные,

Идите вы ко Абрамью в рай, ко праведному[153].

Вы жили на вольном свете,

Вы меня гладного накармливали!»

Речают праведны ко Господу:

«Мы тебя не видели!»

Господь праведным речает:

«Были вам созданы Божьи писания;

Вы Божьи книги читывали,

Ушами вы слышали;

Вы меня нагого одевали,

Вы меня в темных темницах посетили,

Вы во гробе умерших со свечами провождали

До Божьей до церкви, до сырой земли».

СТРАШНЫЙ СУД[154]

Выди-ко, человече, на Сиянскую гору,

Погляди, человече, вниз по матушке земле:

Она чем же, земля, изукрашена,

Ино чем же земля понаполнена?

И наполнена земля Божьей милостью,

Изукрашена земля красным солнышком.

И течет по земле речка огненна,

Пламя пышет из реки с земли до неба.

Как стоят у реки души грешные,

Души грешные, беззаконные,

Оны вопят и кричат — перевозу хотят.

Отвечает душам батюшко Небесный Царь:

«У меня нету душам перевозчиков,

Ни перевозчиков, ни переносчиков.

Уж вы жили, души, на вольном свету,

Что же, души, уготовили себе?

Вы в Божью церкву не хаживали,

Вы духовному отцу не каявались,

Вы голодного не накармливали,

Вы жаждущего не напаивали,

От темной ночи не отборанивали,

Вы голого не одевывали,

Вы босого не обувывали,

У мертва тела не сиживали

И мертва тела не проваживали.

Вы изыдите в ад, проклятые,

В муку вечную, бесконечную!»

На ступень ступили — призадумались,

На другую ступили — стали волосы рвать,

А на третью ступили — стали отца-мать проклинать:

«Уж вы матери наши родные!

Чего младыих нас не учили,

Чего до крови нас не бивывали

И кровавыих рубашек не сымывали?!»

СТРАШНЫЙ СУД[155]

От востока солнца до западу

Протечет река Сион огненная,

Протечет она, яко гром прогремит.

Тогда ангелы, архангелы приустрашатся,

Херувимы, серафимы приужаснутся,

И вся сила небесная

Вострепещется, восколеблется.

Понесет сия река огненная

Человека многогрешного

По мукам по разноличныим.

Повелит Господь всем ангелам, архангелам!

Брега с места содвигнути,

Повелит Господь перстьем засыпати,

Святым Духом замуравити,

Чтоб от грешных было не слышати

Ни зыку, ни крику, ни рыдания.

СТРАШНЫЙ СУД[156]

Воскреснет Небесный Царь,

И вознесется рука его,

И рука его да на вышние небеса.

Егда будет Страшный суд,

Вострубят в трубы ангелы,

В трубы позлащенные.

Ужаснется вся вселенная,

Померкнет красное солнышко,

Потемнеет светел месяц.

Падут звезды на землю,

Яко листие со древа.

Престолы поставятся,

Все книги поразгибнутся,

Дела наши прочитаготся,

Все грехи объявятся.

О СТРАШНОМ СУДЕ[157]

Речеит к нам истинный Христос:

«Чады мое любезные!

Что вы все горько плачете,—

Али на Страшен суд помышляете?

Чады мое любезные!»

«Последнее время к нам приближается,

Страшен суд к нам готовится».

«Чады мое любезные!

Поимейте вы друг друга,

Почтите вы брат брата свово,

Отца и мать свою;

Почтите в неделе три дня: среду и пятницу,

Трехдневное Воскресение.

Чады мое любезные!

Почтите мой Великий пост

Со первой недели, со Федоровской[158],

До Светлого Христова Воскресения,

Чады мое любезные!

Попоститеся, помолитеся,

Исповедайтесь и причаститеся,

Скверным словом не бранитеся.

Если единожды в день мужецкий полк избранится,

То не должно с ним по три дни ни пити и не ясти,

Ни вкупе Богу молитися;

Если женский полк единожды в день избранится,—

Престол Господень с места подвигается,

Пресвятая Госпоже Богородице вострепещется,

Ждет к себе многогрешных на покаяние».

О СТРАШНОМ СУДЕ[159]

Проглаголет сам Исус Христос:

«Что вы, чада, слезно плачете,

На второй суд помышляете?

Второй суд вам готовится.

Что ваша злата казна — река огненная.

Сошлю я на вас остропилателей,

Судьи вам немилосливые,

За ваше за великое согрешение.

Чада вы мои любезные!

Поимейте, чада, вы друг друга и брат брата,

Сын отца и мать свою,

Меньшую свою братию.

Сошлю на вас споедателей,

Птицу главину, крылья орлины, ноги железные,

Власы на них женские;

Расточат вашу кровь христианскую

За ваше за великое согрешение».

Молится о нас Пресвятая Богородица,

Слушает Господи ее умоление,

Терпит великое наше согрешение,

На жизнь свою, на покаяние.

Поем славу тебе великую,

Поем славу Христу, Царю Небесному!

ОБ АРХАНГЕЛЕ МИХАИЛЕ И СТРАШНОМ СУДЕ[160]

Еще знал бы человек житие веку себе,

Своей бы силой поработал,

Разное свое житье-бытье бы пораздавал

На нищую на братию на убогую.

Речет Михаил-архангел —

Грозных сил воевода:

«Еще кто у нас, братия,

У Христа есть во плоти?»

У Христа есть во плоти свет Илья-пророк,

Взошел он на гору на Сионскую,

Указал он многим грешным муку и рай,

Всякому человеку место изготовлено:

Тем ворам и разбойникам.

Блудникам и бражникам,

Еретникам, клеветникам, ненавистникам.

Течет им река огненная

От востоку солнца до запада,

Пламя пышет от земли до небеси.

Праведные идут через огненную реку,

Идут они ровно посуху и ровно по земле,

Огнем их, пламенем лице не пожирает.

Поют они песню херувимскую,

Еще поют серафимскую;

Гласы гласят все по-ангельскому,

Свет несут по-божественному,

Хвалят Христа Царя Бога Небесного,

Надеются на Спаса на пречистого,

На Мать Божию, Богородицу,

Хвалу несут дети отцу-матери:

«Спасибо тебе, батюшка со матушкой!

Умели нас вспоить-вскормить,

Умели на добрые дела научить,

Призрели нам Царство Небесное — рай».

Грешные рабы беззаконные

Оставались за рекой за огненною,

Вопияли во многие разные голосы:

«Свет наш, Михаил-архангел —

Грозных сил воевода!

Переведи нас через огненну реку,

Возьми ты от нас злата-серебра,

Мелкого скатного жемчугу;

Пускай нас во Царство, во небесной рай».

Речет им Михаил-архангел —

Грозных сил воевода:

«Вы гой еси, многогрешные, рабы беззаконные!

Здесь судья вам неподсудливая,

Здесь судья вам с Богом праведная.

Суд судим мы по-праведному,

Делаем поведенное:

Не берем ни злата, ни серебра,

Ни скатного мелкого жемчугу,

А берем только души праведные,

Отдаем во Царство Небесное

К святому Абрамию — отцу праведному».

Речет Михаил-архангел —

Грозных сил воевода:

«Гой еси, многогрешные рабы, беззаконные!

У вас там было на вольном на свету,

У вас были судьи немилосливые,

Суд судили не по-праведному,

Делали неповеленное:

Правого ставили в виноватые,

Виноватого ставили во правые;

С виноватого брали злато-серебро,

Копили казну себе несчетную.

Ваша казна будет явитися

На втором на Христовом пришествии».

Пошли грешные в огненну реку,

Они плачучи и возрыдаючи,

В тосках телеса свои обрываючи,

К сырой земле припадаючи,

Клянут-бранят дети отца с матерью:

«Не спасибо вам, отец с матерью!

Умели вы нас породити

И умели вспоить-вскормить,

Да не умели на добрые дела научить,

Призрели нам муку превечную».

Вопияли грешные во многие разные голосы:

«Свет наш, Михаил-архангел —

Грозных сил воевода!

Зачем мы на том свету родилися?

Зачем сызмалешенька мы не померли?

На роду нас родная мать зачем не ростоптала?

На белый бы свет нас не пускали.

Не слыхать бы нам, грешным, слова грозного,

Не терпеть бы муки превечная».

Речет им Михаил-архангел —

Грозных сил воевода:

«Вы гой еси, многогрешные рабы, беззаконные!

Топерь, рабы, вы расплакалися,

Топерь, рабы, вы воспокаялися.

Некогда вам, грешным, душа спасти,

Некогда вам, грешным, во рай войти.

У вас-то было на вольном на свету,

У вас были церкви соборные,

Во церквах были книги божественные,

Во книгах было написано,

Написано и напечатано

Чем душа спасти, как во рай войти.

Душа спасти есть святым постом и молитвами,

В рай войти — честной милостиной,

Честной, не ожуренною.

При церквах попы были, священники,

Пастыри ваши поучители.

Для чего попов-отцев не слушались,

Ко Божьей церкви не прихаживали,

Страху Господня не послушивали,

Писанию Божию не веровали,

Ранние заутрени просыпывали,

Священные обеды прогуливали,

За смирною вечернею не стаивали,

Со слезами Богу не маливались,

Земных поклонов не кладывали

От белого лица до сырой земли».

Речет им Михаил-архангел —

Грозных сил воевода:

«Вы гой еси, многогрешные рабы, беззаконные!

Пожили вы веки долгие,

Своим душам добра не делывали,

Не имели вы ни середы, ни пятницы,

Ни того воскресенья тридневного,

Ни тех годовых честных праздников.

Не те ли грехи ваши объявляются?

Огненна река к вам приближается,

Палит лице многогрешное,

Палит лице огнем-пламенем».

Михаилу архангелу-ангелу славу поем,

Во век ему слава не минуется! Аминь.

ОБ АРХАНГЕЛЕ МИХАИЛЕ И СТРАШНОМ СУДЕ[161]

А как жили мы были на вольном свету,

Пивали мы, едали, сами тешились,

На свою душу грехов не надеялись;

Не имели мы ни середы, ни пятницы,

Ни тех мы годовых святых праздников.

Во Божию церковь мы не хаживали,

Со желанья Господу мы не маливались,

Со раденья Христа Бога не прашивали,

И за крест, за молитву не маливали,

И Евангелия святого не прослушивали,

И что было в Евангелии написано,

И что есть у святого напечатано,

А написаны в Евангелии страсти Божецкие.

Вот мы страху Христова не устрашивались,

Ни страху Христова, ни суда Божия.

А кто ж у нас, братцы, у Христа взят во плоти?

У Христа взят во плоти свет Илья Божий пророк.

Свет Илья Божий пророк он в пустыне проживал,

Во пустыне проживал, великую муку совидал,

Видел муку, видел рай, страсти Божецкие.

Чем нам душу спасти? Чем нам в рай войти?

Захошь душу спасти постом, молитвами святыми,

А еще низкими тремя поклонами полуночными,

А в рай войти святой милостиной

От трудов своих многоправедных.

Речет же наш свет Божий Илья-пророк:

«Потерпите, мои христолюбимые рабы!

Когда будет во Христа преставление света,

Когда будет биться Илья с сатаной,

Он будет биться три дня и три ночи

Об наших грешных об душеньках.

Ранит сатана Илью во правую руку,

Во правую руку, в мизённый пёрст;

Тогда пойдет кровь от святого Ильи,

Спадет сия кровь на сыру землю,

От этой крови загорится вся земля и воде,

Останется только одна Сианская гора.

С востоку солнца и до запада

Протекёт река огненная,

Воспыхнёт огонь с земли до неба,

Закипит смола неутолимая,

Засипят черви невсыпущие.

За этой рекой огненной

Возыдет наш Михаила на Сианскую гору

Вострубит Михаила во небесную трубу

На все четыре разные стороны:

«Восстаньте, живые раби и мертвые!

Приходите все на праведный суд,

На страшное Христово пришествие!»

Пойдут-побредут путям-дороженькам;

По правой стороне там станут праведники,

А на леву сторону отделются грешники.

Приходют праведники к реке огненной,

Во многие гласы воспияются,

К Михаилу-архангелу приближаются:

«Наш батюшка, Михайла, судья праведный!

Переправь нас, рабов, через огненну реку,

Приведи нас, рабов, ко Царству Небесному!»

«Наш батюшка Михаила, судья праведный!

«Идите-бредите с Богом, праведные рабы,

Идите-бредите через огненну реку,

Лежат для вас кладенки точеные,

Идите-бредите через огненну реку».

Пойдут праведники через реку огненную,

Запоют тогда все по-книжному и по-грамотному,

Взвеличают самого Христа Царя Небесного,

Аще Матерь Пресвятую Богородицу.

Возьмут их за ручушки за правые,

Приведут в месты в уготованные,

Посадют за престолы за дубовые;

Праведные рабы в раю просветились.

Приходют грешники к реке огненной,

Во многие гласы воспияются,

Ко Михаилу-архангелу приближаются:

«Ох, наш батюшка Михаила, судья праведный!

Переправь-ко грешников через огненну реку,

Приведи нас ко Царству Небесному,

Возьми с нас злата и серебра,

Сильное имение и богатество».

Речет Михаила, судья праведный:

«Ох вы, грешные рабы, окаянные души!

Вы зачем ко мне здесь приближаетесь,

Своей золотой казной спосуляетесь?

Я и здесь судья — неподкупная душа,

Я и здесь судья с Богом праведным.

Не берем мы ни злата, ни серебра,

А берем мы душевное спасенье.

Суд мы судим по-праведному,

По-праведному судим, по-божественному».

Речет же наш Михаила, судья праведный:

«Ох вы, грешные рабы, беззаконные души!

Как жили, грешные, на вольном свету,

Были у вас церкви освященные,

А во церквах книги божественные,

А во книгах было понаписано,

В самого Исуса Христа напечатано,

В чем грехи и в чем спасенье;

А вы тому же писанью не поверовали».

Речет же Михаила, судья праведный:

«Ох вы, грешные рабы, беззаконные души!

Как жили вы были на вольном на свету,

Судили вы суды не по-праведному,

Не по-праведному судили, не по-божественному:

Вы правого раба виноватили,

А виноватого раба правым ставливали;

Вы брали с них казну несметную

И с правого, и с виноватого».

Речет же Михаила, судья праведный:

«Ох вы, грешные рабы, беззаконные души!

Идите-бредите вниз по огненной реке,

Ищите для себя мелкого бродища».

Приходют грешники к реке огненной,

Телеса-волоса свои обрывают,

В огонь-полымя грешники бросаются

И отца с матерью своех проклинают:

«На что нас отец с матерью воспородили,

Для чего нас с малых лет не научивали

И ко Божьим делам нас не приваживали!

Отчего же мы смаленьку не померли!

Не слыхали б мы слова грубнова

От самого Исуса Христа Царя Небесного

И от Матери Пресвятой Богородицы!»

Михаилу-архангелу мы славу поем,

А добрым всем людям на память даем.

ВСТРЕЧА ИНОКА С ХРИСТОМ[162]

Идет инок по дороге,

Да как черноризец по широкой.

Еще сам-то он слезно-то плачет,

Еще сам он тяжело возрыдает.

Еще встретился Царь ему да Небесный:

«Ты об чем, об чем, инок, плачешь,

Ты об чем, молодыя, ты возрыдаешь?»

«Еще как мне-ка, Господи, да не плакать,

Еще как ведь мне-ка не рыдати?

Утерял-то я ключ церковной,

Уронил-то я в синее море».

«Ты не плачь-ко-се, не плач-ко-се ты, инок,

Ты не плачь, не рыдай ты, да молодыя!

Ты поди-тко-се к синему морю:

Да потянут тогды буйные ветры,

Сколыбается ведь синее море,

Да расходятся ведь большие волны,—

Еще выплещет тебе ключ церковной».

Да пошел тогды к синему морю,

Потянули тогды буйные ветры,

Сколыбалось тогды синее море,

Расходились тогды большие волны,

Да как выплескало ключ ему церковной.

Да идет тогды ведь инок по дороге,

Да идет черноризец по широкой,

Он сам идет ведь слезно-то плачет,

Еще сам он тяжело возрыдает.

Еще встретился Царь ему Небесный:

«Ты об чем, об чем, инок, плачешь,

Ты об чем, об чем, молодыя, возрыдаешь?»

«Еще как мне-ка, Господи, не плакать,

Еще как ведь мне-ка не рыдати?

Утерял-то я книгу-то златую».

«Ты не плачь-ко-се, не плачь ты ведь, инок,

Не рыдай, не рыдай ты, молодыя!

Напишу я тебе книгу-то златую

Своима-ти тебе златыми руками».

Да идет тогды инок по дороге,

Да идет молодыя по широкой,

Он сам тогды слезно-то плачет,

Еще сам тяжело он возрыдает,

Еще к матери к земле припадает,

Отца с матерью вспоминает:

«Вы почто меня на горе засеяли,

На злосчастье меня все спородили!»

Еще встретился Царь ему Небесный:

«Ты об чем, об чем, инок, ты плачешь,

Ты об чем, молодыя, возрыдаешь,

К матери к земле припадаешь,

Отца с матерью вспоминаешь?»

«Еще как мне-ка, Господи, не плакать,

Еще как ведь мне-ка не рыдати,

Еще к матери к земле не припадати,

Отца с матерью не вспоминати?

Еще стал я топериче в младых летах,

Одолеют на меня худые мысли,

Нападают на меня все ведь дьяволе».

«Ты не плачь-ко-се, не плачь ты ведь, инок,

Не рыдай ты, не рыдай, да молодыя!

Ты поди-тко-се же, в лес уйди подальше,

Ты сострой себе келею под елью;

Еще станут к тебе ангели летати,

Еще станут тебя пропитати;

Залетают к тебе птицы-ти райские,

Запоют-то тебе песни-ти царские,—

Отвалятся от тебя худые мысли,

Отойдут от тебя все ведь дьяволе».

Да пошел тогды инок, в лес ушел подальше,

Он состроил себе келею-то под елью;

Залетали к нему тогды ангели,

Еще стали его пропитати;

Залетали к нему птицы-ти райские,

Как запели ему песни-ти царские,—

Отошли от него худые мысли,

Отошли от него тогды дьяволе.

СТИХ О ЧИСЛАХ[163]

Вы люди оные,

Рабы поученые,

Над школами выбраны!

Поведайте, что есть един?

«Един Сын у Марии,

Царствует и ликует

Господь Бог над нами».

Вы люди оные,

Рабы поученые,

Над школами выбраны!

Поведайте, что есть два?

«Два тавля Моисеовых[164]

На Синайстей горе;

Един Сын Мариин,

Царствует и ликует

Господь Бог над нами».

Вы люди оные,

Рабы поученые,

Над школами выбраны!

Поведайте, что есть три?

«Три патриарха на земле;

Два тавля Моисеовых

На Синайстей горе;

Един Сын Мариин,

Царствует и ликует

Господь Бог над нами».

Вы люди оные,

Рабы поученые,

Над школами выбраны!

Поведайте, что есть четыре?

«Четыре листа Евангельски;

Три патриарха на земле[165];

Два тавля Моисеовых;

Един Сын Мариин,

Царствует и ликует

Господь Бог над нами».

Вы люди оные,

Рабы поученые,

Над школами выбраны!

Поведайте, что есть пять?

«Пять ран без вины Господь терпел;

Четыре листа Евангельски;

Три патриарха на земле;

Два тавля Моисеовых;

Един Сын Мариин,

Царствует и ликует

Господь Бог над нами».

Вы люди оные,

Рабы поученые,

Над школами выбраны!

Поведайте, что есть шесть?

«Шесть крыл херувимскиих[166];

Пять ран без вины Господь терпел;

Четыре листа Евангельски;

Три патриарха на земле;

Два тавля Моисеовых;

Един Сын Мариин,

Царствует и ликует

Господь Бог над нами».

Вы люди оные,

Рабы поученые,

Над школами выбраны!

Поведайте, что есть семь?

«Семь чинов ангельских[167];

Шесть крыл херувимскиих;

Пять ран без вины Господь терпел;

Четыре листа Евангельски;

Три патриарха на земле;

Два тавля Моисеовых;

Един Сын Мариин,

Царствует и ликует

Господь Бог над нами».

Вы люди оные,

Рабы поученые,

Над школами выбраны!

Поведайте, что есть восемь?

«Восемь кругов солнечных;

Семь чинов ангельских;

Шесть крыл херувимскиих;

Пять ран без вины Господь терпел;

Четыре листа Евангельски;

Три патриарха на земле;

Два тавля Моисеовых;

Един Сын Мариин,

Царствует и ликует

Господь Бог над нами».

Вы люди оные,

Рабы поученые,

Над школами выбраны!

Поведайте, что есть девять?

«Девять в году радостей;

Восемь кругов солнечных;

Семь чинов ангельских;

Шесть крыл херувимскиих;

Пять ран без вины Господь терпел;

Четыре листа Евангельски;

Три патриарха на земле;

Два тавля Моисеевых;

Един Сын Мариин,

Царствует и ликует

Господь Бог над нами».

Вы люди оные,

Рабы поученые,

Над школами выбраны!

Поведайте, что есть десять?

«Десять Божьих заповедей;

Девять в году радостей;

Восемь кругов солнечных;

Семь чинов ангельских;

Шесть крыл херувимскиих;

Пять ран без вины Господь терпел;

Четыре листа Евангельски;

Три патриарха на земле;

Два тавля Моисеевых;

Един Сын Мариин,

Царствует и ликует

Господь Бог над нами».

Вы люди оные,

Рабы поученые,

Над школами выбраны!

Поведайте, что есть единнадесять?

«Единдесять праотец[168];

Десять Божьих заповедей;

Девять в году радостей;

Восемь кругов солнечных;

Семь чинов ангельских;

Шесть крыл херувимскиих;

Пять ран без вины Господь терпел;

Четыре листа Евангельски;

Три патриарха на земле;

Два тавля Моисеевых;

Един Сын Мариин,

Царствует и ликует

Господь Бог над нами».

Вы люди оные,

Рабы поученые,

Над школами выбраны!

Поведайте, что есть дванадесять?

«Дванадесять апостол;

Единдесять праотец;

Десять Божьих заповедей;

Девять в году радостей;

Восемь кругов солнечных;

Семь чинов ангельских;

Шесть крыл херувимскиих;

Пять ран без вины Господь терпел;

Четыре листа Евангельски;

Три патриарха на земле;

Два тавля Моисеевых;

Един Сын Мариин,

Царствует и ликует

Господь Бог над нами».

ПЛАЧ АДАМА[169]

«Ой, раю мой, раю с рекою медвяной,

Цветом прекрасным,— красой неувядной!» —

Плакал Адам, да каялся Богу,

Плакал, да каялся Спасу-Христу:

«Зачем я, Адам, жены Евы послухал?

Зачем таковую вещу я удумал,—

Плода съесть от древа преслушанья,

Понесть от тебя, Христос, велико наказанье?

Ой, раю мой, раю с рекою медвяной,

Цветом прекрасным,— красой неувядной!»

Плакал Адам, да каялся Богу,

Плакал, да каялся Спасу-Христу:

«Зачем я, Адам, жены Евы послухал?

Зачем таковую вещу я удумал,—

Плода съесть от древа преслушанья,

Понесть от тебя, Христос, велико наказанье?

Тебя, Спаса, лишиться,

С прахом-землей сравниться,

Душой потемниться,

Плотью своей оскверниться?

Ой, раю мой, раю с рекою медвяной,

Цветом прекрасным,— красой неувядной!»

Плакал Адам, да каялся Богу,

Плакал, да каялся Спасу-Христу:

«Зачем я, Адам, жены Евы послухал?

Зачем таковую вещу я удумал:

Плодом райским не насладиться,

Рая пресветлого навек лишиться,

В листья-одежу телом укрыться,

Стыдом схватиться, слезами омыться?

Ой, раю мой, раю с рекою медвяной,

Цветом прекрасным,— красой неувядной!»

Плакал Адам, да каялся Богу,

Плакал, да каялся Спасу-Христу:

«Зачем я, Адам, жены Евы послухал?

Зачем таковую вещу я удумал?

Не светел, не красен день мне земной,

Но грозен, прегрозен день судовой.

Я горюшко людям на свет породил,

Смерть люту, да зло я меж ими вскормил!

Ой, раю мой, раю с рекою медвяной,

Цветом прекрасным,— красой неувядной!»

Плакал Адам, да каялся Богу,

Плакал, да каялся Спасу-Христу:

«Зачем я, Адам, жены Евы послухал?

Ой, горюшко, горе! Ой, раю мой, рай

С цветом прекрасным,— красой неувядной!

Помилуй мя, Боже, помилуй, молю,

Помилуй, Христос мой, Спаситель, Царю!»

МАРКО БОГАТЫЙ[170]

Был купец

Именитый Марко.

Приснилося ему во сне,

Во тяжелой во ночи,

Чтобы свое имение

Расточить по нищей братии

И по бедным людям.

Был Марко распросудительный:

Нищих не забывал

И бедных ссужал,

И насмешки народу

Не произношал.

Почувствовал Марко

Свою смерть и кончину;

Нищая братия

Стала у Господа Бога

Просить Царствия Небесного:

«Господи, Господи!

Создай, Господи,

Марку смерть, Царства Небесного,

И смерть Царства Небесного!

И стали бедны люди просить

Господа Бога:

«Господи, Господи!

Сошли ты, Господи,

Марку ангелов, архангелов.

Вынут Маркину душу

А на белы пелена

За Маркино, Господи,

За праведное подаяние,

За Маркино за подаяние,

За праведную милостыню».

Сослал Господь ангелов

Тихих, смирных,

С белыми пеленами.

Вынули из Марка душу

Честно, хвально,

Положили Маркову душеньку

Во купорисову гробницу,

Понесли Маркову душу

За три Сионские горы

И постановили Маркову душеньку

Промеж трех дерев купорисовых.

На купорисовых деревах

Сидят мелкие птицы,

Мелкие птицы Господни;

Во боиной во головушке

Теплятся светлые свечи,

Светлые свечи воску ярого;

А по левую по сторонушку

Стоит Господня прислуга:

Миколай-то Угодник

И Гаврила Благовестила

Со ладанами со росными,

Со просфирами со мягкими;

Семиён-то Богоприимец

Стоит со его со рукописанным,

Которо душенька его,

Его добро делала,

Нищию братию не забывала.

Бедных людей да он ссужал —

На Светлое Христово Воскресенье

По сорок яиц раздавал,

А бедным людям,

Малым сиротам

Хлебом-солью изделял,

Себе рай Господень

И припасал.

СТИХ О БОРИСЕ И ГЛЕБЕ[171]

Со восточного держания

Во словесном Киеве-граде

Жил себе Володимир-князь.

Имел себе трех сынов:

Старейший брат, а больший князь,

А меньших два брата — Борис и Глеб.

Живши, бывши, Володимир-князь

Стал своим чадам благословляти,

А удельными градами наделяти:

Старейшему брату — Чернигов-град,

Борису и Глебу — Киев-град.

Живши, бывши, Володимир-князь

В доме своем переставился.

Чада его возлюбленные

Со славою его погребали;

Разъезжалися во разные страны:

Старейший брат в Чернигов-град,

А Борис и Глеб во Киев-град.

Живши, бывши, старейший брат,

Старейший брат, а больший князь,

В уме своем, разуме, смешался

И пишет князь злописание

Двум братам, Борису и Глебу:

«Вы, меньшие братья, святые князья,

Святые князья, благоверные,

Два брата мои, Борис и Глеб!

Прошу я вас на пир пировать,

Во честный пир вам пир пировать:

Мы будем в моем доме отца поминать».

Послы его прихождали

И посыльный лист приношали

Двум братам, Борису и Глебу.

Два брата, Борис и Глеб,

Посыльный лист принимали,

Пред матушкой прочитали

И начали плакати-рыдати

И жалобным гласом причитати.

Их матушка говорила:

«Возлюбленные мои чада,

Святые князья благоверные!

Не ездите вы к большому брату в гости,

К старейшему брату, Святополкию:

Не на пир он зовет пировати,

Не отца в своем доме поминати,

Хочет он вас затребити,

Всею Росеей завладати

Со всеми со удельными городами,

Со всеми со верными со слугами».

Они матушки не слушались.

Садились на добрыих коней,

Поехали к большому брату в гости,

К старейшему брату и к большему князю.

А больший князь, ненавистный-злой,

Не в доме он братиев встречает.

Встречает далече в чистом поле,

Свирепо на братиев взирает,

Он зрит на них яко разбойник.

Два брата, Борис и Глеб,

Видят они напасть свою,

Слезают со добрых коней,

Упали к большому брату в ноги,

Старейшему брату, Святополку:

Борис упал в правую ногу,

А Глеб упал в левую;

Начали они плакать и рыдати

И жалобным гласом причитати:

«Любимый ты наш старейший брат,

Старейший брат, а больший князь!

Не срежь ты главы незрелые,

Не пролей ты крови христианской,

Крови христианской понапрасну!

Возьми ты нас в рабы себе,

Работай ты нами, как рабами!»

А больший князь, ненавистный-злой,

Ни на что, злодей, не взирает,

Ни на плаканье, ни на рыданье,

Ни на жалобное их причитанье:

Бориса взял копьем вружил,

А Глеба ножем зарезал,

И повелел эти тела, Борисово,

Борисово и Глебово,

Затащить во темны леса.

И садился злой на добрый конь,

И стал разъезжать и похваляться:

«Слуги мои верные!

Топерича наша вся Росея

Со всеми со удельными городами,

Со всеми со верными со слугами!»

А Господь хвалы не слушает,

Ссылает Господь двоих ангелов

Со копием со вострыим.

Повелел Господь земли подрезати,

Подрезати и потрясати,

И они землю подрезали,

Подрезали и потрясали:

Земля с кровию смешалася,

Вся вселенная ужаснулася,

Словно в синием море волны всколыхалися.

Он думал, злодей, рай растворился,

Ан сам сквозь сырой земли провалился.

А те тела, Борисово.

Борисово и Глебово,

Лежали ровно тридсять лет:

Ни зверь их, ни птица не тронули,

Ни мрачное помрачение,

Ни солнечное попечение.

Как тридсять лет миновалося,

Явилося явление:

Явился столб красный, огненный,

От земли и до неба;

К тому столбу огненному

Сходилися-соезжалися

Цари, власти и патриархи

И все православные христиане.

Служили молебны благочестны

Двум братам, Борису и Глебу;

Святые тела обретоша нам

Двух братов, Бориса да Глеба.

От святых мощей было прощение.

Погребали их, светов, со славою.

А мы поем славу Борисову,

Борисову славу и Глебову,

Во веки веков, аминь.

ДМИТРОВСКАЯ СУББОТА[172]

Накануне субботы Дмитровской

В соборе святом Успенскиим

Обедню пел Киприян святой[173],

За обедней был Димитрей князь

С благоверною княгиней Евдокиею,

Со князьями ли, со боярами,

Со теми со славными воеводами.

Перед самой то было перед достойной[174]

Перестал Димитрей князь молиться,

Ко столбу князь прислонился,

Умом князь Димитрей изумился;

Открылись душевные его очи,

Видит он дивное виденье:

Не горят свечи перед иконами,

Не сияют камни на златых окладах,

Не слышит он пения святого,

А видит он чистое поле,

То ли чисто поле Куликово.

Изустлано поле мертвыми телами,

Христианами да татарами:

Христиане-то как свечки теплятся,

А татары-то как смола черна.

По тому ль полю Куликову

Ходит сама Мать Пресвятая Богородица,

А за ней апостоли Господни,

Архангели-ангели святыи

Со светлыми со свещами,

Отпевают они мощи православных.

Кадит на них сама Мать Пресвятая Богородица,

И венцы с небес на них сходят.

Вопросила Мать Пресвятая Богородица:

«А где ж да князь Димитрей?»

Отвечает ей Петр апостол:

«А Димитрей князь в Московском граде,

Во святом Успенскиим соборе,

Да и слушает он обедню

Со своей княгиней Евдокией,

Со своими князьями-боярами,

Со теми ли со славными воеводами».

И рече Мать Пресвятая Богородица:

«Не в своем Димитрей князь месте,—

Предводить ему лики мучеников,

А его княгине в моем стаде».

Тут явление пропало,

Свечи во храме загорелись,

На окладах камни засияли.

Образумился князь Димитрей,

Да слезно он восплакнул,

Таково слово он промолвил:

«Ах, знать, близок час моей смерти!

Скоро буду в гробе я лежати,

А моей княгине быть в черницах!»

А на память дивного видения

Установил он Дмитровску субботу.

ФЕОДОР, ДАВИД И КОНСТАНТИН ЯРОСЛАВСКИЕ[175]

Во славном во граде Ярославле

На честном на княжеском престоле

Сидел свет святой Феодор.

Всем он суд правый правил,

Богатых и сильных не стыдился,

Нищих и убогих не гнушался.

Послал Бог на Феодора бесчастье:

Умерла у него честная княгиня.

Стал по ней Феодор сокрушаться,

Стал он Господу Богу молиться:

«Господи, Господи, Спас милосердый!

Чем я тебя, Господи, прогневал,

За что меня, грешного, казниши?

Не будет мне в старости утехи.

Али я тебе, Господи, не молился,

Святыим постом не постился,

Али суд неправый коли справил,

Али когда нищих не призрел?»

Так рыдающе, он изнеможе,

Ложился спать он на ложе.

Во сне Феодор-князь видит:

Пресвятая Мать Богородица

Сидит на златом она на престоле,

А у ног Антоний с Феодосием.

Говорит Феодору Мать Пресвятая Богородица

«Ты не плачь, Феодоре, не кручинься,

Любя тебя Сын мой наказует

За то, что ты Господу молился,

Святыим постом ты постился,

За то, что ты правый суд правил,

За то, что убогих призреваешь.

Ты пойми другую супругу,

Принесет тебе она плод честнейший:

Родит двух сынов тебе святыих,

Свет Давида да Константина».

Благоверный княже Феодоре и с чады!

Избавите раба [имярек] от зельныя печали,

Я же имать по рабе [имярек],

И да утвердится сердце его,

Аминь.

ПОКРОВ[176]

Подошли враги к царству Грецкому,

Угрожают ему войной-гибелью;

Обложенные пришли в Божий храм,

Плачут-молятся, просят помощи.

Услышала Мать Божия молитву их,

Она сошла с небес во Божию церковь.

Слава райская храм исполнила,

Богородице служат ангелы,

И пророки, и апостолы.

«Что ж ты, Божий гость, голубица ты,

Всепречистая, благодатная,

Ты скажи, зачем прилетела к нам?

Аль уж светлый рай от грехов наших

Стал нерадостен, и пришла ты к нам —

Принесла нам казнь от Создателя?»

«Мне и светлый рай стал нерадостен,

Небо ясное помрачилося:

Ко мне ангелы каждый час несут

Слезы горькие христианские;

И смутилась я, опечалилась!

Теперь к вам пришла в утешение,

Помолить за вас с вами Господа».

И вознесла Пречистая молитвенный глас

Ко своему Сыну ко распятому,

Всех людей благодетелю и защитнику:

«Сыне мой, Иисусе мой! Услыши ты нас с высоты небес,

Защити и нас, грешных людей!»

В руках Богородицы был омофор святой:

Омофором тем покрыла она

Благодатныим души скорбные.

АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ[177]

Уж давно-то христианска вера

Во Россеюшку взошла,

Как и весь-то народ русский

Покрестился во нее,

Покрестился, возмолился

Богу вышнему:

«Ты создай нам, Боже,

Житье мирное, любовное;

Отжени ты от нас

Врагов пагубных,

Ты посей на нашу Русь

Счастье многое!»

И слышал Бог молитвы

Своих новых христиан:

Наделял он их

Счастьем многиим своим.

Но забылся народ русский,

В счастии живя;

Он стал Бога забывать,

А себе-то гибель заготовлять.

И наслал Бог на них

Казни лютые,

Казни лютые, смертоносные:

Он наслал-то на святую Русь

Нечестивых людей, татар крымскиих.

Как и двинулось погано племя

От севера на юг,

Как сжигали-разбивали

Грады многие,

Пустошили-полонили

Земли русские.

Добрались-то они до святого места,

До славного Великого Новгорода.

Но в этом-то граде

Жил христианский народ:

Он молил и просил

О защите Бога вышнего.

И вышел на врагов

Славный новгородский князь,

Новгородский князь Александр Невский.

Он разбил и прогнал

Нечестивых татар.

Возвратившись со войны,

Во иноки он пошел;

Он за святость своей жизни

Угодником Бога стал.

И мы, грешнии народы,

Притекаем к нему:

«Ты, угодник Божий,

Благоверный Александр!

Умоляй за нас

Бога вышнего,

Отгоняй от нас

Врагов пагубных!

И мы тебя прославляем:

Слава тебе,

Благоверный Александре,

Отныне и до века!»

БЛАГОДАРЕНИЕ ЗА МИЛОСТЫНЮ[178]

А мы, нищая братья,

Мы, убогие люди,

Должны Бога молити,

У Христа милости просити

За поящих, за кормящих,

Кто нас поит и кормит,

Обувает, одевает,

Христу славу отсылает.

Сохраняй вас и помилуй

Сам Христос Царь Небесный,

Богородица Мать Божья,

Мать, Пречистая Царица,

Воскресение Христово,

Вознесение святое,

Святой Петр и Павел

И Кузьма со Демьяном[179],

Херувимы, серафимы,

Вся Небесная Сила,

Свет Михайло-архангел

И Гаврила Благоверный

Сохрани вас и помилуй

С семьей, с животами,

Со всем домом благодатным!

Всех от скорби, от болезни,

Зла, лихого человека

Сохраняй вас и помилуй!

От напрасного слова

Кажиного християнина,

По путям и по дорожкам

И по чужим дальным сторонам,

Батюшкиным благословеньем,

Матушкиным порожденьем,

Нашим нищенским моленьем!

Буйные головы от боли,

Ясные очи от нищеты,

Живот, сердце от тошноты!

Стань же, Господи, на помощь,

Святы ангелы на радость!

Телесам на здоровье,

Душам вечное спасение!

Грехам на прощение,

На многие лета!

БЛАГОДАРЕНИЕ ЗА МИЛОСТЫНЮ[180]

Ай вы нуте-тка, ребята,

За царей Богу молити,

За весь мир православный!

Кто нас поит и кормит,

Обувает, одевает,

Темной ночи сохраняет,

Сохрани его, Господь Бог,

От лихого человека,

От напрасного от слова,

Сохрани, Господь, помилуй!

Что он молит и просит,

То создай ему, Господи!

Сохрани и помилуй

При пути, при дороге,

При темной при ночи!

От бегучего от зверя,

От ползучего от змея

Закрой его, Господь Бог,

Своею пеленою!

От летучего от змея,

При пути его, при дороге

Сохрани его, Господь Бог!

У ПОРОГА И ПОД ОКОШКОМ[181]

Господи Исусе Христе,

Сыне Божий, помилуй нас!

Кормилицы наши батюшки,

Милосливые матушки,

Сошлите святую милостыньку Христа ради!

Родителям вашим — Царство Небесное,

А вам—доброе здоровье!

Роду вашему-племени —

Дом благодатный!

СТИХ ЗА ЗДОРОВЬЕ ВОЕННОГО[182]

Ай, должны мы Богу молиться,

Христа милости просить

За Васильево здоровье,

Да за военного человека.

Когда наделяет его сам Господь Бог

Умом, разумом, здоровьем,

Всякой Божьей благодатью,

Да сам Христос Бог Царь Небесный,

Мать Пречистая Царица да Богородица,

Мать Божья,

Да Воскресение Христово,

Да Вознесение святое,

Да первоапостолы Петра и Павел,

Сам Кузьма со Демьяном,

Серафимы, херувимы,

Вся небесная Божья сила.

Спаси, Господи, помилуй

При военной Божьей службы

От великого горя, нужды,

При офицерах-командирах,

При своей-то дружбы братни,

При ночлегу, при спокою.

Да спаси, Господи, да помилуй

Всей от скорби, от болезни,

Да от лихова человека,

Да от невернова языка,

Все от слезнева рыданья

Да святым ангелам на радость.

Телесам, рабам здоровья;

Да святым да матушкиным спорожденьем,

Да батюшкиным благословеньем,

Да нашей нищенской Божьей молитвой

Прикрой ризой, святой пеленою,

Неугасимою свечою;

Дай, Бог, многая лета!

НА ПОМИН ДУШИ[183]

Помяни, Господи,

Всех сродцов, ваших родителей,

И отцов ваших, и матерей,

Батюшек крестныих

И матерей крестныих,

Братьей ваших и сестриц,

И младыих младенчиков —

Всего роду и поколения!

Запиши их, Господи,

Во грамоты церковные,

За престолом Господниим!

Доведи их, Господи,

До Царства Небесного,

До раю до светлого!

Сотвори им, Господи,

Вечную память.

МОЛИТВА О БЛАГОПОЛУЧИИ СКОТА[184]

Трудничкам-рабам Христовым

Попаси вам, Господи Бог!

Фрол-то ваших лошадок,

Власий ваших коровок,

Настасья ваших овечек,

Василий свинок,

Никитий ваших гусяток,

Сергий ваших утяток,

Варвара ваших куряток.

Святой Егорий в поле сам он отпущая,

А в дом принимая.

От зверя ли бегучева,

От твари ползучева,

От лихова человека,

От ненавистова глаза

Помилуй, Господи!

МОЛИТВА ОБ УРОЖАЕ[185]

Трудничкам-рабам Христовым

Зароди вам, Господи Бог,

Всякого зернова плоду

Небеснова роду.

Спаси, Господи, помилуй!

А кто сошкой наставляя,

Правой да ручкой засевая,

Христа на помощь призывая

Спаси, Господи, помилуй!

От жары ли да от суши, что ли,

От тучи грозной, что ли,

Граду, от побою, от буйнова ветру!

Примечания

В общем потоке художественной литературы традиция составления и издания сборников духовных стихов для широкого круга читателей была в советское время, по сути, прервана. Из программ по изучению и просветительскому распространению фольклора был изъят раздел «Русские духовные стихи», существовавший до революции в университетских курсах народной словесности и истории русской литературы, а также в многочисленных хрестоматиях для домашнего чтения и учебных пособиях для гимназий, школ и других учебных заведений.

Редкие новые записи народной религиозной поэзии (остатки которой кое-где сохранились в центральных областях России и на Русском Севере) наряду с духовными стихами старообрядцев и покаянными стихами древнерусской профессиональной певческой традиции изредка появлялись на страницах специальной периодики и научных сборников. Публиковались некоторые из прежде не изданных рукописей XIX в., где встречаются народные духовные стихи (см., например: Собрание народных песен П. В. Киреевского. Записи П. И. Якушкина. Т. 1. 1983; Т. 2. 1986). Немногие, самые известные, памятники иногда попадали в антологии русского былинного эпоса, баллад, исторических песен, составленные С. Н. Азбелевым, А. М. Астаховой, Д. М. Балашовым, Б. Н. Путиловым и другими известными филологами-фольклористами. Самым большим по числу духовных стихов советским изданием (где они названы «апокрифическими песнями» и «песнями-притчами») можно считать том академического собрания фольклора: Былины. Русский музыкальный эпос / Сост. Б. М. Добровольский, В. В. Коргузалов. М., 1981. Однако и в этой антологии (в соответствии с ее задачами и принципами отбора материала) представлена лишь часть традиции народной религиозной поэзии.

При составлении нашей книги мы учитывали, по возможности, все жанровые разновидности фольклорных духовных стихов, сложившиеся на протяжении нескольких веков естественного существования традиции, и стремились представить главным образом ее основную — общерусскую — ветвь. В сборник включены некоторые стихи, возникшие в XVIII—XIX вв. в старообрядческой среде (это оговорено в примечаниях), но лишь те из них, которые не содержат специфически старообрядческих воззрений и вошли в репертуар калик и крестьян-нестарообрядцев. (Бурно развивавшаяся с конца XVII в. старообрядческая традиция духовного стиха содержит множество интереснейших в мировоззренческом и художественном отношении образцов и заслуживает отдельного сборника.)

Стихи расположены в книге, во-первых, с учетом примерной хронологии появления сюжетов, или, как говорили в XIX в., от «старших» к «младшим» (при известной условности такого деления); во-вторых, по естественному, но не строгому объединению их в тематические группы (там, где такие группы очевидно сложились, например: рождественские и страстные стихи, стихи о грешной душе, «Страшный суд», нищенские страннические стихи и каличьи молитвы).

Среди множества существующих записей того или иного духовного стиха избирались варианты, опубликованные авторитетными собирателями, известными филологами и историками литературы, наиболее полные по составу сюжета, достаточно цельные по стилистике и образному ряду. Разные варианты одного сюжета приводятся в том случае, когда они имеют какие-то яркие отличительные особенности или, как в поздней традиции, приобретают композиционную самостоятельность и «разветвляются» в тематическую группу.

Тексты даны в современной орфографии и без подробного отражения особенностей диалектного произношения, когда оно значительно затрудняет восприятие стиха, но сама диалектная лексика сохранена. Ударения поставлены по источникам первой публикации. Грамматические формы слов и написание имен унифицировались, как правило, в рамках каждого текста, но не во всей книге (это могло нанести ущерб стилистике стихов и тому, как она понималась собирателями), поэтому в одних текстах имя Христа — Исус, в других — Иисус; «во веки веков» встречается наряду с «во веки веком» и т. п.

В примечаниях главные особенности сюжета, его происхождения отмечаются, как правило, при первом из публикуемых вариантов или при первом стихе группы. Не поясняются в большинстве случаев географические названия, иногда измененные и переосмысленные народным сознанием настолько, что соотнести их с географией реальной или даже известной легендарной практически невозможно (правда, это существенно не влияет на понимание содержания стихов). Не объясняются основные религиозные понятия ортодоксального православия и культовый смысл праздников (все это можно найти в соответствующей литературе). Даты даются по старому стилю.

Для источников, из которых взято несколько стихов, при первом их упоминании дается полное библиографическое описание, затем — сокращенное. В названиях книг использованы общепринятые сокращения: ИОРЯС — Известия Отделения русского языка и словесности Академии наук; СОРЯС — Сборник Отделения русского языка и словесности Академии наук.

В отдельный раздел выделен словарь диалектной и устаревшей лексики.

Словарь архаизмов, диалектных и малоупотребительных слов и выражений

Большина — первенство, старшинство. Брать большину — взять верх, победить.

Браная скатерть — вытканная узорами, украшенная вышивкой.

Булат — старинная узорчатая сталь высокой прочности и упругости, употреблявшаяся для изготовления холодного оружия.

Вежство — учтивость, вежливость, обходительность.

Вельми — очень, весьма, много.

Верста — мера длины, равная 1,06 км.

Вереск — пронзительный крик, крик с плачем, рев.

Вертеп — пещера.

Воболкатъ — здесь: одевать.

Вознимать — здесь: забирать.

Возрынутъ — здесь: бросить, кинуть вниз.

Волси, волсви — мн. число от волхв.

Воскошать — см. искосить.

Вострепехнутъся — вздрогнуть, задрожать, встряхнуться, встрепенуться.

Вружитъ — пронзить оружием.

Всеужель — здесь: всецело, полностью, весь.

Всколыбаться — всколыхнуться,-начать колебаться, прийти в волнение.

Втай — тайно, скрытно.

Втапоры — тогда, в то время, в ту пору.

Гавливатъся — от говеть: поститься, воздерживаться от скоромной пищи, готовиться к исповеди и причастию.

Гимзеть — кишеть, копошиться.

Гридня — особое помещение или строение при древних княжеских дворцах, где проводил время князь с дружиной.

Деймон — демон, бес.

Дивий — лесной, дикий.

Довлеть — должно, надо.

Емлет — берет, забирает, хватает.

Ества — еда, пища, кушанье, блюдо.

Жадный — испытывающий жажду.

Жеребий, жребий — предмет с меткой для метания при решении о доле, судьбе.

Живот вечный — вечная жизнь.

Животочная вода — проточная, свежая.

Жид — еврей, иудей. По этимологии — «житель по ту сторону реки», что согласуется с легендарным преданием о приходе патриарха Авраама в Палестину из-за реки Евфрат.

Заблаговестить — сообщить добрую весть.

Завивь — запястье.

Залом — надломленное место.

Замуравить — здесь: закрыть, замуровать.

Затребитъ — истребить, уничтожить, погубить.

Здрящий огонь —здесь: палящий, с большим пламенем.

Злачен — золотой, золоченый, покрытый позолотой.

Зык — резкий, очень громкий звук, голос; гул, шум.

Ижно — здесь: это.

Излактатъ — выплакать, выхлебать, выпить.

Имение — имущество, собственность.

Ино — а, и, но, то, в таком случае, так, разве, только.

Искосить — скосить (о смерти, которая всегда изображалась с косой).

Исполать — (греч.— на многие лета) — слава, хвала, спасибо.

Калика — паломник, странник; нищий, чаще слепой, собирающий милостыню пением духовных стихов.

Кладенка — доска или бревно, положенные через ручей, реку; перекладина.

Кладец — колодец.

Клас — колос.

Книжник — здесь: толкователь законов; догматик, ханжа и лицемер.

Княжевинский, княженецкий — княжеский.

Копаруля — заступ, лопатка.

Косящатые окошечки — украшенные резными косяками или составленные из деревянных косяков-треугольников.

Кряжья — короткие толстые бревна.

Лезье — лезвие.

Лепота — красота, великолепие, приличие.

Ливан —ладан, пахучая смола.

Литургия — церковная служба, на которой совершается таинство Евхаристии (Причащение).

Ложница — ложе, постель.

Лузь — луг.

Мнение — от мнить: думать, полагать, воображать.

Мурзавецкий — татарский.

На возрощае — на выросте, на воспитании.

Навыкать — привыкать.

Наставщик — здесь: предводитель.

Налой — аналой: в православной церкви — высокий, с покатым верхом столик, на который кладутся книги, крест, иконы.

Наипаче — больше; больше чем.

Натужливые годы — трудные, напряженные.

Не ожуренная милостина — здесь: подаяние от чистого сердца, не по принуждению; без оговорок и укоров.

Несведимый — неизвестный, непонятный, загадочный.

Обиход — здесь: порядок, устав, положенное правило.

Оболокать — покрывать чем-либо, облачать, одевать.

Обручной — обрученный.

Оголаживать — лишать пищи, заставить голодать.

Одалела — удалена, стоит поодаль, в стороне.

Окатистый жемчуг — см. скатный жемчуг.

Окорачиться — опуститься на четвереньки, осесть назад, подогнув ноги.

Окружные праздники — церковные праздники годового круга.

Омофор — нарамник — часть архиерейского облаченья.

Опалиться — разгневаться.

Опочив — сон, отдых.

Отборонитъ — защитить, отстоять, охранить.

Отженить — заставить уйти, изгнать, оттеснить, удалить.

Отлишитъся — здесь: отодвинуться, остаться в стороне.

Охлуп — гребень, конек на крыше деревянного дома.

Охочий — охотливый, имеющий желание.

Паперь — паперть.

Пастырь — пастух.

Паче — больше, сильнее, больше чем, превыше.

Пащиваться — поститься, воздерживаться от скоромной пищи.

Переставиться — преставиться, умереть.

Плащаница — полотно, которым обертывали тело умершего.

Поверстать — распределить, разделить, разверстать.

Повременно — здесь: по установленному порядку, вовремя.

Подрог — здесь: кладбище, захоронение.

Подсумочье — небольшая сумка, которую носят на ремне через плечо.

Подтрусливый — от подтрусить, подтрушивать: слегка временами трусить.

Позатаркиватъ — от торкать: толкать, всовывать; здесь: заталкивать, припрятывать.

Поиметь — здесь: соблюдать законные отношения.

Поленица — женщина-богатырь.

Помущать — смущать, мутить.

Поначаять — полагать, надеяться.

Поприще — путевая мера длиной 1000 шагов; дневной переход.

Потешные острова — предназначенные для увеселения (чаще охоты) князя.

Потребить — расходовать, употребить в пищу, съесть.

Прелесть — обольщение, обман, соблазн, заблуждение, дьявольские козни.

Претугать — усердно, сильно налегать; рваться, громко лаять (о собаках).

Призреть — предусмотреть, уготовить; дать кому-либо приют и пропитание.

Присно — всегда, вечно.

Прободенный, пробожденный — проколотый, пронзенный.

Проворы — жерди в части изгороди, которые в случае надобности могут выниматься. Промги — здесь: обмывки, помои.

Пропасть — падаль, мерзость.

Прощаться — просить прощения.

Пытранётся — то же, что вострепехнется.

Раменье — густой лес; лес, соседящий с полями.

Рытый бархат — с выпуклыми узорами, очертания которых как бы вырыты в толще ворса.

Руда — кровь.

Сажень — мера длины, равная 2,134 м.

Самоволжевый — от волшаный, таволжаный: сделанный из прута таволги. Сарачинское царство — от сарацины: арабы и другие народы Востока.

Сбруя — доспехи, вооружение.

Свивальник — длинная узкая полоса ткани, которой прежде пеленали младенца или обвивали поверх пеленок.

Сгаснуть — пропасть без вести, погибнуть без слуху.

Скара — шкура, кожа.

Скатный жемчуг — крупный, ровный, высшего сорта.

Смирна — благовонная смола, употреблявшаяся для курений в храме.

Соблекать — совлекать, снимать, раздевать.

Сором — срам, срамное место.

Сосметитъ — здесь: охватить умом, представить себе.

Соцеляться — делаться целым, исправляться, восстанавливаться.

Спорина — здесь; жизненная сила. Вынимать спорину — колдовское действие.

Споряду — подряд, по порядку.

Спосуляться — предлагать дары, обещать выкуп.

Сродцы — родственники, родня.

Сряда — наряд, убор.

Становные жилы — т. е. главные, основные.

Старец — монах (независимо от возраста).

Стольник — смотритель за княжеским столом.

Талант — монета или от талан: счастье, удача, везение.

Татьба — воровство, кража, разбой.

Трудничек — подвижник, аскет, «трудящийся» в пустыне; тяжело больной.

Трясущая скорбь — лихорадка.

Тьма — от тма: десять тысяч.

Ублажнять — упрашивать.

Уложенные книги — относящиеся к уложению (уставу, закону).

Харатья — хартия, старинная рукопись, документ, а также материал, на котором они написаны (пергамент, бумага).

Хрущоба — от хрящ: крупный песок, образовавшийся из обломков твердых горных пород.

Цеплованъе — следы на чем-либо от когтей, зубов.

Чашник — должностное лицо, ведавшее напитками для княжеского стола, прислужник.

Череньицы — от череньё: мелкие палки, щепки; деревянные ручки инструментов.

Ярый воск — чистый, светлый, прозрачный.

Примечания

1

Русские народные песни, собранные Петром Киреевским. Ч. I. Русские народные стихи. М., 1848. Этот сборник — единственное прижизненное издание автора — положил начало публикациям духовных стихов, специально избранных из общего фонда записанной собирателями народной поэзии.

2

1. Аничков Е. В. Из прошлого калик перехожих. Спб., 1913. С. 185

3

1. Радищев А. Н. Сочинения / Вступит. статья, сост. и коммент. В. Западова. М., 1988.

С. 172

4

Раушенбах Б. В. Сквозь глубь веков//Как была крещена Русь. М., 1990. С. 195.

5

Порфирьев Н. Егорий Храбрый // Былины. Спб.: Изд. И. Глазунова, 1904. С. 186.

6

См.: Миллер. О. Единство русского богатырского эпоса// Былины. Спб.: Изд. И. Глазунова, 1904. С. 148—149.

7

Аничков Е. В. Язычество и Древняя Русь. Спб., 1914. С. XXXIII.

8

См.: Некрасов И. Ю. Замечания по поводу русского народного сказания о 12-ти пятницах: К вопросу о происхождении духовных народных стихов//Филологические записки. 1870. № 3. С. 1-26.

9

Сперанский М. Н. Русская устная словесность. Введение в историю устной русской словесности. Устная поэзия повествовательного характера: Пособие к лекциям на Высших женских курсах в Москве. М., 1917. С. 361.

10

Слово «калика», по общепринятому мнению, происходит от латинского «caligae» — так называли страннические сапоги с низким голенищем. Составитель самого обширного дореволюционного собрания духовных стихов П. Бессонов заменил в его названии это слово на другое, близкое и часто в устном произношении (при разных вариантах ударения) неотличимое от принятого в древнерусской письменности,— «Калеки перехожие»,—подчеркнув этим, что пение духовных стихов в XIX в. было «профессией» бродячих слепцов.

11

Цит. по: Дагниц Б. М. Из истории русских путешествий и изучения Ближнего Востока в допетровской Руси // Очерки по истории русского востоковедения. М., 1953. С. 191.

12

Пыпин А. Н. История русской этнографии. Т. 2. Спб., 1891. С. 141.

13

Клибанов А. И. Народная социальная утопия в России: Период феодализма. М., 1977. С. 10—11.

14

Буслаев Ф. И. Народная поэзия: Исторические очерки. Спб., 1887. С. 455.

15

«Старины» — народное определение всей древней эпической русской поэзии без разделения ее на духовные стихи и «светские» былины.

16

Аничков Е. В. Из прошлого калик перехожих... С. 186, 200.

17

См.: Веселовский А. Н. Калики перехожие и богомильские странники // Вестник Европы. 1872. № 4.

18

Федотов Г. П. Стихи духовные: Русская народная вера по духовным стихам. Париж, 1935. С. 7—8.

19

О быте, характерах и «работе» нищих певцов в XIX в. см.: Максимов С. В. Нищая братия // Максимов С. В. По русской земле. М., 1989. С. 17—128.

20

Веселовский А. Н. Калики перехожие и богомильские странники... С. 722.

21

Марков А. В. Определение хронологии русских духовных стихов в связи с вопросом об их происхождении // Богословский вестник. 1910. № 6. С. 358.

22

Имеется в виду библейский царь-псалмопевец Давид.

23

Подробно об особенностях народного осмысления христианской религии см.: Федотов Г. Стихи духовные...

24

Федотов Г. Стихи духовные... С. 134.

25

Голубиная книга («Восходила туча сильна, грозная...»)

Оксенов А. В. Народная поэзия. Былины, песни, сказки, пословицы, духовные стихи, повести. С очерками главнейших отделов русской народной поэзии, объяснительным словарем и образцами напевов народных песен. 4-е изд., испр. и доп. Спб., 1908. С. 304—311.

Стих относится к числу космогонических и дает одно из самых ярких представлений о древних народных воззрениях на устройство мира. Название трактуется двояко: как книга «глубинная», т. е. мудрая, глубокая по содержанию; и как книга, полученная от Святого Духа, символом которого в христианстве служит голубь. Сама Голубиная книга — символ Священного Писания.

Разными мотивами стих восходит к ряду апокрифов, прежде всего к «Беседе трех святителей», «Вопросам Иоанна Богослова Господу на горе Фаворской», «Иерусалимской беседе».

Сюжет стиха сформировался, по мнению многих исследователей, в домонгольское время.

26

Давид Евсеевич — Давид, полулегендарный древнееврейский царь (конец XI—начало X в. до н. э.), которому приписывается сочинение псалмов.

27

Володимир Володимирович — великий князь Киевский Владимир (ум. 1015 г.), крестивший Русь в 988 г.

28

Белый царь — русский царь.

29

Латырь (в других вариантах: алатырь, илектр, янтарь) «алтарный камень, алтарь, на котором впервые была принесена бескровная жертва, установлено высшее таинство христианства» (Веселовский А. Н. Разыскания в области русских духовных стихов. Вып. 3: Алатырь в местных преданиях Палестины и легенды о Грале.//СОРЯС, Т. 28. № 2. Спб., 1881. С. 24).

30

Святой Климент — папа римский с 92 по 100 г. Считался покровителем новообращенных народов. За проповедническую деятельность сослан императором Траяном на работы в Инкерманские каменоломни около г. Херсонеса, где продолжал свое апостольское служение. В 101 г. был сброшен в море с якорем на шее. В IX в. по молитве Кирилла и Мефодия мощи его чудесным образом вышли на поверхность со дна. Часть их была отправлена в Рим, а глава священномученика позже была перенесена князем Владимиром в Киев. В стихе — прямая связь с апокрифом «Иерусалимская беседа»: «А море морям мать акиян море великое, потому что в Нем стоит церковь Клемента папы римского» (Памятники старинной русской литературы. Изд. Г. Кушелевым-Безбородко. Спб., 1860. С. 308).

31

Стратим-птица (в других вариантах: страфиль, стрепеюн, аштраха, нагай и др.) — страус. В характеристике птицы видны отголоски сказаний об алконосте.

32

Индрик-зверь (в других вариантах: индра, вындрик, индрок, единор, инорог) — легендарное животное. В его названии и характеристике смешаны представления о единороге (носороге) и гидре, их чудодейственных качествах: считалось, что рог первого обладает целительными свойствами (в виде порошка принимался от болезней) и предохраняет от отравы, а гидра магически связана с силами водной стихии.

33

Голубиная книга («Да с начала века животленного...»)

Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. 2-е доп. изд., подгот. А. П. Евгеньевой и Б. Н. Путиловым. М., 1977. С. 208-213. № 60.

Единственный вариант стиха, где выпадению Голубиной книги предшествует рассказ о грехопадении Адама и Евы, поэтому здесь возникает по-своему интерпретированная перспектива мировой истории: кипарис, из которого будет сделан крест Христа, вырастает на могиле Адама; к нему же выпадает Голубиная книга как откровение смертным о тайнах мироустройства (в его уже христианизированном понимании). В композицию стиха введен эпизод борьбы единорога и льва за право царствовать над зверями, в других текстах не встречающийся. В характеристике льва-царя заметны элементы скоморошьей сатиры.

Вариант Кирши Данилова сложился не ранее XVII — первой половины XVIII в.

34

Егорий Храбрый («Во граде было в Иерусалиме...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. Ч. 1. Русские народные стихи. М., 1848. С. 4—10. № 2.

Егорий Храбрый — имя, данное народом христианскому Святому Георгию Великомученику, победоносцу и чудотворцу (ум. 303 г.). По легенде, это был юноша знатного рода из Каппадокии, ставший крупным военачальником. По древнейшим версиям жития, Георгий терпел мучения от персидского царя Дадиана (позже, в новых вариантах жития дается имя реального правителя той исторической эпохи Диоклетиана).

Культ Георгия широко распространился на Руси в XI в. при Ярославе Мудром. Один из наиболее любимых и почитаемых святых, он представал и в образе небесного покровителя земных властей, личного патрона многих русских князей в XI—XII вв. (например, Юрия Долгорукого); и Георгия-воина-всадника, поражающего копьем змея (XII—XIII вв.); и покровителя земледелия и скотоводства (в таком виде культ Георгия распространился в крестьянских массах уже с XIV в.). Изображение святого входило в государственный герб и украшало знамена русских войск.

Из канонических и апокрифических книжных источников народная поэзия заимствовала два разных сказания о святом: «Житие Георгия» дало начало стиху о мучениях Егория, а «Чудо Георгия о змие» послужило основой для стиха «Егорий, царевна и змей».

Первая часть стиха «Егорий Храбрый», напоминающая картины мучений в житийных клеймах на русских иконах этого святого, считается древнейшей. Вторая часть, где Егорий предстает духовным богатырем, учредителем христианского порядка, устроителем и просветителем русской земли, а также освободителем родины от врага, по мнению исследователей, вошла| в композицию стиха позже, как отражение борьбы против татаро-монгольского ига.

Первую версию стиха А. В. Марков относит к домонгольскому времени, новые редакции — к XIII в. и началу XV в. (см.: Марков А. В. Определение хронологии русских духовных стихов в связи с вопросом об их происхождении // Богословский вестник. Вып. 6. Сергиев Посад, 1910. С. 359—361).

35

Святая София Перемудрая — в каноническом житии имена отца и матери Георгия не называются; здесь привнесен, по-видимому, образ мученицы Софии, три малолетние дочери которой — Вера, Надежда, Любовь — были подвергнуты жестоким пыткам и обезглавлены при императоре Адриане. София скончалась через три дня после их казни (ок. 137 г.). День их памяти —17 сентября.

36

Царище Демьянище (в других вариантах: Диоклетианище) — Диоклетиан, Гай Аврелий Валерий (243 — между 313 и 316 гг.), римский император (284—305 гг.). Предпринял широкие гонения на христиан, стабилизировал институт власти после кризиса III в., заложил основы имперского деспотизма, воспринятого правителями Византии.

37

Егорий, царевна и змей («Посторон святого града Иерусалима...»)

Сочинения П. И. Якушкина. Изд. Вл. Михневича. Спб., 1884. С. 490-493.

В образе Георгия-змееборца отражены древние представления многих народов о борьбе доброго начала со злом. Греческая легенда «Чудо Георгия о змие» восходит к устной византийской традиции VIII в. Самое раннее изображение Георгия-змееборца на Руси дает староладожская фреска XII в., прямо связанная с духовным стихом (на ней изображена царевна, ведущая змея на поводке). Это обстоятельство позволяет говорить либо об их одновременном появлении, либо о том, что стих возник раньше, а фреска — на его основе. Главная тема стиха — борьба христианства с язычеством.

38

Содом и Гоморра — древнепалестинские города, согласно библейскому рассказу сожженные упавшим с неба огнем за развратную жизнь их граждан.

39

Рахлинское царство — вымышленное.

40

Микола Барградский — святитель Николай, архиепископ Мир Ликийских, чудотворец (см. примеч. к стиху «Никола-Святитель»).

41

«Я не раз Егорью буду в году веровать...— два раза» — память великомученика Георгия Победоносца отмечается 23 апреля. Второй датой для певца могли быть либо 3 ноября — Обновление храма великомученика Георгия в Лидде (IV в.), либо 26 ноября — Освящение церкви великомученика Георгия в Киеве (50-е гг. XI в.).

42

Сорок калик со каликою («А из пустыни было Ефимьевы...»)

Древние российские стихотворения, собранные Киршею Даниловым. С. 121—129. № 25.

По эпическому складу, развернутости сюжета и образному ряду принадлежит к группе так называемых «старших», т. е. древнейших, стихов. Это единственное повествование, где калики показаны как «дружина богатырская» со своим «кругом», атаманом и судом. Общность с былинным эпосом особенно заметна и потому, что в событиях участвуют известные русские богатыри — Алеша Попович и Добрыня Никитич. Важнейшая нравственная коллизия стиха заключена в противопоставлении образов атамана Касьяна Михайловича, стойко переносящего неправое осуждение и спасшегося благодаря вере, и княгини Апраксевны, строящей козни ради похотливого желания. За мотивом торжества христианской добродетели в этом стихе некоторые исследователи видят социальную подоплеку — утверждение превосходства калик над княжеской средой.

43

«А из пустыни было Ефимьевы...» — возможно, Спасо-Евфимиев монастырь около Вологды, известный в XV—XVII вв.

44

«Из монастыря из Боголюбова...» — вероятно, Суздальский Боголюбов монастырь, основанный в начале XII в. у г. Владимира князем Андреем Боголюбским.

45

Река Черега — река возле Пскова.

46

Княгиня Апраксевна — обычная форма имени киевской княгини в эпосе, от девичьего имени Афросинья.

47

Кирик и Улита («Ай же ты, Кирик младенец...»)

Памятники народного творчества в Олонецкой губернии. Духовные стихи. Сообщены Е. В. Барсовым Записки имп. РГО по отделению этнографии. Т. 3. Спб., 1873. С. 603—609.

Мученики Кирик и Улита, почитаемые христианской церковью 15 июля, пострадали в эпоху правления Диоклетиана от его наместника Максимиана в 305 г.

В основе стиха — описание мучений Кирика, восходящее к каноническому житию; но победа Кирика, с честью прошедшего все испытания и оставшегося живым,— черта апокрифических сказаний. Показ героического подвижничества в прямом противоборстве христианина с язычниками относит стих к числу самых ранних эпических произведений народного религиозного творчества.

48

Федор Тирон («Во светлом во граде в Костянтинове...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 1— 4. № 1.

Дни памяти великомученика Феодора Тирона (ум. ок. 306 г.) отмечаются 17 февраля и в субботу на первой неделе Великого поста.

Соединение в стихе двух рассказов — о походе Федора против «царя иудейского, силы жидовской» и освобождении матери от змея — свидетельствует о том, что основой для стиха послужили разные книжные источники. Среди них обычно указывают на древнерусское апокрифическое сказание о святом Феодоре, восходящее к раннему греческому апокрифу, а также на житие другого героя — змееборца Феодора Стратилата (ум. 319 г.).

Первые народные переработки апокрифов относятся, по-видимому, к домонгольскому времени. Победы Тирона с наглядной простотой объясняются его верой в спасительную силу Евангелия и исполнением предписаний христианского культа. Другие признаки раннего происхождения стиха — змееборческий мотив и отсутствие татарских примет в обрисовке враждебной Силы.

49

Дмитрий Солунский («С первого веку начала Христова...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 14—18. №4.

Димитрий Солунский, согласно основной канонической версии, знатный человек, проконсул древних Фессалоник. За распространение христианства был по приказу Максимиана посажен в темницу и заколот (26 октября 306 г.). Мощи Димитрия сделались предметом ревностного поклонения. На протяжении столетий складывались легенды о посмертных чудесах солунского воителя, якобы не раз лично участвовавшего в защите Солуни от врагов.

Стих отражает героико-патриотическую идею борьбы Руси с татаро-монгольским игом в своеобразном религиозно-поэтическом преломлении Создан под воздействием событий Куликовской битвы (1380 г.), победа в которой, по легенде, была одержана русскими благодаря заступничеству св. Димитрия. Отсюда подмена в стихе Дмитрия Донского Димитрием Солунским и борьба святого с Мамаем. Стих содержит две сюжетные линии, первая из которых связана с походом царя неверных на Солунь и заступничеством св. Димитрия, вторая — с освобождением от плена двух русских девиц. Для обеих линий можно найти аналогии в других областях древнерусского словесного творчества: первая восходит, хотя и опосредованно, к книжным агиографическим источникам, вторая — ближе духу былин а баллад.

Разночтения в имени героя и названии города обусловлены тем, что текст П. В. Киреевского составлен по нескольким записям от разных певцов.

50

Митрия митрополиты, митрия приполиты — митрополиты.

51

Чудо об Агриковом сыне Василии («Во славном во граде Тифлисе...») Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 18-20. № 5.

Стих-эпическая песенная редакция легенды из жития святого Николая «Чудо об Агриковом сыне Василии», которая не вошла в каноническое житие святого, но как отдельный рассказ часто встречается в Прологах и различных сборниках. В связь с легендой и духовным стихом можно поставить и житийные иконы Николая-чудотворца. Первые такие иконы, где в клеймах изображена история юноши Василия (Государственный Русский музей, инв. № 3032 и 2119), относятся к периоду от первой половины XIV в. до начала XV в. Возможно, в это время или несколько позже и был создан стих.

52

«Во славном во граде Тифлисе...» - в легенде местом действия является побережье Ликии около Мир.

53

Аника-воин («Жил на земле храбрый человек Аника-воин...» ) Варенцов В. Сборник русских духовных стихов. Спб„ 1860. С. 120—127.

Аника (от греч. — непобедимый) — уникальный для эпических духовных стихов образец «отрицательного» героя, человека, поднявшего руку на христианские святыни и получившего заслуженное возмездие. Пример Аники-воина утверждает важную для народного апокрифического сознания мысль о нравственной ответственности каждого человека за содеянное в жизни. Единственный стих, где Смерть предстает как действующее лицо, причем оказывается посланницей Бога.

Сюжет стиха и форма диалога Аники со Смертью заимствованы, по мнению исследователей, из широко распространенного в русской литературе XVI в. «Прения живота и смерти» — повести, переведенной с немецкого оригинала в 1494 г. и восходящей к сказанию византийского эпоса VIII-IХ вв. о Дигенисе Акрите.

54

Святигор-богатырь — Святогор — имя русского старшего былинного богатыря-полубога.

55

Молофер-богатырь — Олоферн, библейский герой, военачальник царя Навуходоносора, одержавший множество побед; обезглавлен Иудифью.

56

Самсон-богатырь-библейский герой, прославившийся богатырской силой и подвигами в борьбе с филистимлянами.

57

Вознесение («Середи было теплого лета...»)

Варенцов В. Сборник русских духовных стихов. С 59-61 В каличьем репертуаре это центральный духовный стих, оправдывающий существование нищих и прямо связываюший их с заветом Христа. Имя Христово, данное «меньшей братии» как великая духовная ценность взамен материальных благ, должно спасти их и прокормить. В соответствии с божественным предначертанием помощь нищим, по другим вариантам стиха предстает и одним из средств для спасения души того, кто подаёт милостыню. Поддерживать у слушателей это христианское представление о значении милостыни - основная задача стиха. Книжных прототипов нет. В. Ф. Ржига на основе анализа мотива борьбы сословий из-за золотой горы, предназначенной нищим, делает вывод о возникновении сюжета стиха в первой половине XVI в., когда шли споры о церковном землевладении и достоянии нищих (Ржига В. Ф. Стих о нищей братии // ИОРЯС. Т. 31. Л., 1926. С. 177-188)

58

«Проглаголет Ианн Златоустий...» - смешение двух Иоаннов: апостола Иоанна Богослова, который, по Евангелию присутствовал при вознесении Христа, и святителя, Отца церкви Иоанна Златоуста (ум. 407 г.), получившего свое прозвище за красноречие. Эта подмена не случайна, так как проповеди Иоанна Златоуста были бескомпромиссны по этическим установкам: он говорил о неправде судов, о произволе собирателей подати, о разврате богатых и бесправии бедных. Имя Иоанна Златоуста появилось в стихе, возможно, и потому, что он известен как автор «Поучения о милостыне».

59

Вознесение («На шестой было на неделе...»)

Сочинения П. И. Якушкина. С. 502—503. № 11.

60

Про Христа милостива («С пятницы на субботу на великую страстную...»)

Соболев А. Н. Обряд прощания с землей пред исповедью, заговоры и духовные стихи. Владимир, 1914. С. 27—29.

Единственная запись стиха, где Вознесение и диалог нищих с Христом предваряются сюжетом страстей Господних.

61

Святитель Никола и нищая братия («Эх, да святитель наш Микола Христов...»)

Соболев А. Н. Обряд прощания с землей. С. 35—36.

Единственный в своем роде стих, где нищая братия взывает о милости не к возносящемуся Христу, а к Николе-угоднику (подробнее о нем см. в примеч. к стиху «Никола-Святитель»), Особенная душевная теплота и почтение в обращении нищих к Николе вытекают из укоренившегося в народе взгляда на этого святого, как на единственного, кто после Богородицы удостоился чести быть рядом с Богом: причастный к высшей милости, он может заступиться перед Христом и помочь в бедах.

62

Два брата Лазаря («Живал себе славен на вольном свету...»)

Сочинения П. И. Якушкина. С. 504—507. № 13. В традициях римско-католической церкви Лазарь считался покровителем нищих, в особенности больных (отсюда — лазарет). На Руси выражение «петь Лазаря» стало синонимом каличьего пения и испрашивания милостыни.

Сюжет стиха заимствован из евангельской притчи о богаче и нищем Лазаре (Лука, гл. 16, 19—31). В народной ее интерпретации богач и бедняк превращены в братьев, усилены моменты социального неравенства, поэтому наряду с важнейшим мотивом праведности нестяжательской жизни в этом духовном стихе многие исследователи видят и выражение протеста, против власть имущих. А. Робинсон датирует этот стих XVII в. (см.: Робинсон А. И. Древнерусская литература и ее связи с новым временем. М., 1967. С. 124—155). По ряду признаков некоторые варианты стиха можно отнести и к XVI в.

63

Два брата Лазаря («Жили да были два брата родные...») Соболев А. Н. Обряд прощания с землей. С. 31—33.

64

Алексей, человек Божий («Во славном было во граде во Риме...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие: Сборник стихов и исследование. Вып. 1. М., 1861. С. 134—143. № 33.

Алексей, человек Божий (день памяти— 17 марта) —великий подвижник аскетизма. Широко известен в литературах христианской ойкумены. В начале V в. в Сирии появляется легенда об Алексии, которая затем вошла в житие святого и стала источником русского духовного стиха.

Поучительный смысл истории об Алексее — в утверждении христианских идеалов жизни и любви. Отказавшись от знатности и богатства, Алексей живет в служении Богу, а значит — в свете истины. Это наделяет его образ жизни авторитетом высшей Божьей правды и объясняет отношения с родными: Алексей не отказывается от любви к ним, но переносит ее на всех людей, т. е. становится носителем христиански идеальной — неизбирательной — любви.

Возникновение стиха относится к XVII в., ко времени, когда житие Алексея, считавшегося патроном царя Алексея Михайловича, пользовалось особой популярностью.

65

Город Ефес — сирийский город Эдесс.

66

«Кушал Олексий со укропом...» — т. е. ел окропленную (освященную) пищу.

67

Алексей, человек Божий («Во славном во городе во в Рыме...»)

Собрание народных песен П. В. Киреевского. Записи П. И. Якушкина. Т. 1. Подготовка текстов, вступ. статья и ком-мент. 3. И. Власовой. Л., 1983. С. 138—140. № 38.

68

Стих об Иосифе Прекрасном («Жил блажен муж Иаков Израиль...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 1. С. 173—184. № 38.

В основе стиха — библейская история об Иосифе (Быт., гл. 37—47). По последовательности изложения основных событий, насыщенности текста церковнославянизмами, глагольными рифмами и другими приметами книжного стиля можно предположить, что этот стих складывался не в фольклорной среде: он создан в XVII в. и позже перенят нищими певцами. Иаков — библейский персонаж. Перед рождением был объявлен Богом родоначальником нового народа (Быт., гл. 25, 19—25). Имя Израиль получил после символической «борьбы» с Богом. Отсюда название — народ Израиля.

69

Купцы-измайловцы — измаильтяне, один из народов в библейской истории.

70

Князь Пентефрей — Потифар, царедворец, начальник телохранителей фараона.

71

«Старейшим рабом его нарекает...» — т. е. ставит главным управителем своих имений.

72

«Золотой чарой волхвовати...» — Иосиф гадал на чаше, предсказывая свое будущее.

73

«А мы града Костянтина...» — Иаков с семьей жил в земле Ханаанской возле города Сихем. Град Костянтин, т. е. Константинополь, назван, по-видимому, как один из самых известных русскому народу чужеземных городов.

74

Плач Иосифа Прекрасного («Кому повем печаль мою...»)

Бессонов. П. А. Калеки перехожие. Вып. 1. С. 191—192. № 41.

Выделившийся из стиха об Иосифе Прекрасном и получивший развернутую поэтическую обработку плач Иосифа к Иакову сложился в русской письменной традиции XVII в. Перейдя в фольклор, стал одним из немногих стихов, сохранявших устойчивую форму текста (записи, сделанные от разных певцов, не дают вариантов).

75

Иоасаф-царевич я пустыня («Во дальнеей во долине...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 37— 38. № 9.

С именем Иоасафа в литературе русского средневековья связано только одно произведение — «Повесть о Варлааме пустыннике и Иоасафе царевиче индийском», восходящая к индийским первоисточникам и представляющая собой переложение легенды о Будде (Бодисатве — Будасфе — Иоасафе). Основные темы повести — отрицание богатства и власти, уход из мира для уединения, созерцания и самосовершенствования — нашли отражение в покаянном стихе древнерусской профессиональной певческой традиции XV в., виршевых стихах XVII в. и лишь позже получили фольклорную обработку в стихе-разговоре Иоасафа с пустыней.

76

Иоасаф-царевич и пустыня («Расплакался млад юноша...»)

Материалы для истории г. Боровска и его уезда. Т. 1. Собраны и записаны Н. П. Глухаревым. Боровск, 1913. С. 61—63.

77

Про Марию Египетскую («Пошел старец молиться в лес...»)

Соболев А. Н. Обряд прощания с землей. С. 29—30.

Стих является свободным изложением жития преподобной Марии Египетской (ум. 522 г., день памяти — 1 апреля), которая, по преданию, в молодости была блудницей, потом присоединилась к паломникам, шедшим в Иерусалим, обратилась к вере и прожила 47 лет в пустыне в покаянии.

78

«Во пятой четверг Велика поста...» — в этот предпраздничный .день на утрени читается Великий покаянный канон Андрея Критского (стояние Марии Египетской) и житие преподобной.

79

Никола-Святитель («Святитель, отец ты наш Микола...»)

Ончуков Н. Е. Печорские стихи и песни // Живая старина. 1907. Вып. 2. С. 53—54. № 8.

Святитель Николай, чудотворец (ум. ок. 345 г.) — архиепископ Мир Ликийских, один из 318 отцов 1-го Вселенского (Никейского) собора 325 г., на котором он вел борьбу с арианской ересью. Дни памяти: 6 декабря (праздник установлен при императоре Мануиле Камнине) и 9 мая — празднование в честь перенесения мощей из г. Миры в византийской области Ликия (ныне — Средиземноморское побережье Турции) в г. Бар (Бари) в Южной Италии.

На Руси Николай был одним из самых популярных святых. Его именем назван первый русский храм, поставленный княгиней Ольгой над могилой князя Аскольда (ум. 882 г.) в Киеве. Именем Николы освящались многие сельские церкви и храмы на торговых площадях, которые ставили русские купцы, мореходы и землепроходцы, почитавшие чудотворца Николая покровителем всех странствующих на суше и на море (отсюда название — храм Николы Мокрого). В народном восприятии Никола предстает как защитник людей, ревнитель справедливости, добрый помощник.

80

Рождество Христово («Во славном было городе Вифлееме...»)

Духовные стихи. Сообщил Я. Ильинский // Живая старина. 1898. Вып. 3—4. С. 485—486.

В русской культуре народные рождественские стихи — явление позднее (XVII—XVIII вв.). Возникли под влиянием белорусских и украинских псальм, которые, в свою очередь, испытали воздействие католических польских кантычек. Содержание стихам дали Евангелия от Матфея (гл. 2, 1—18) и от Луки (гл. 2, 1-7).

81

«Бог во убожестве приложился...» — всесильный Бог, сойдя на землю, явился человеку в его образе и плоти.

82

Ирод — Ирод I Великий (ок. 73—4 гг. до н. э.) —правитель Галилеи, позже — провозглашенный римским Сенатом царь Иудеи. По евангельской истории, он приказал убить младенцев, узнав о рождении Христа («избиение младенцев»).

83

«За Спасителя Христа Бога...» — здесь: приказ убить младенцев, потому что среди них находится Христос.

84

Рождество Христово («Во городе в Вифлееме...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 4. М., 1863. С. 18. № 234.

85

Об Ироде и о Рождестве Христовом («Дева Мати пречистая...»)

Варенцов В. Сборник русских духовных стихов. С. 47—48.

86

Стих о милосливой жене, милосердной («Милослива жена, милосердная...»)

Отто Н. Старые русские стихи: Песни стихарей//Живая старина. 1906. Вып. 1. С. 28—29.

События бегства Марии с младенцем в Египет изложены в Евангелии от Матфея (гл. 2, 13—15). Однако источник стиха не канонический евангельский текст, а апокрифическое сказание об избиении вифлеемских младенцев.

Параллельно с фольклорным стихом в XVIII—XIX вв. существовал и старообрядческий стих «Аллилуйева жена», где мотив уцелевшего в горящей печи младенца развернут в сентенцию об очистительном значении огня для оправдания самосожжений.

87

Сон Богородицы («Во славном во городе в Ерусалиме...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 6. М., 1864, С. 190—191. № 612.

В традиции народного духовного стиха основные события евангельской истории — страдания и смерть Христа — отразились в группе близких по мотивам поэтических сюжетов. Здесь сказалась особая любовь народа к Богородице: великие и страшные события показаны через ее видения и окрашены щемящей душу материнской жалостью. Среди многочисленных источников этой группы стихов — канонические и апокрифические евангелия, византийский церковный канон «О распятии Господни и на плач Пресвятыя Богородицы» и другие тексты и песнопения, которые читаются и поются в пятницу и субботу Страстной недели: прозаический апокриф «Сон Богородицы», иконы, фрески и др.

Стих «Сон Богородицы» получил в народе самое широкое распространение. Ему приписывались целебные и спасительные свойства: текст стиха зашивали в ладанку и вешали на шею уходящим на войну, читали как молитву-заговор над больными, брали с собой в дорогу для предотвращения опасной встречи с «лихим человеком» и т. п.

88

Сон Богородицы {«Мати Мария,//Где ты спала, ночевала?..»)

Максимов С. В. Крестная сила: Рассказы из истории старообрядчества // Максимов С. В. Собрание сочинений. Т. 17. Спб., 1912. С. 88.

89

Хождение Богородицы («Ходила, походила Дева Мария...»)

Можаровский А. Ф. Духовные стихи старообрядцев Поволжья // Этнографическое обозрение. 1906. № 3—4. С. 301—302. № 55.

Фрагмент с описанием стоящих рядом в церкви (или в трех церквах) трех гробов возник, как можно думать, под влиянием расположения икон деисусного чина в алтарной части храма: слева и справа от Христа стоят Богоматерь и Иоанн Предтеча. Подмена Иоанна Предтечи Иоанном Богословом в ряде вариантов этого духовного стиха могла произойти «под влиянием изображения распятия, где апостол Иоанн стоит по другую сторону креста от Богородицы» (Кирпичников А. Л. Взаимодействие иконописи и словесности народной и книжной // Труды VIII Археологического съезда в Москве. Т. 2. М., 1895. С. 227).

90

Хождение Богородицы («Ходила, гуляла Святая Дева...»)

Материалы для истории г. Боровска и его уезда. С. 64.

91

Стих о трех гробницах («На горе, горе, на Сионской горе...») Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 72. № 36.

92

Плач Богородицы («Во марте во месяце...»)

Ильинский Я. Народные апокрифические сказания, записанные в Ярославской губернии // Живая старина. 1906. Вып. 1. С. 38—40.

93

«Ныне Симонове пророчество сбывается...» — по-видимому, имеется в виду известное ветхозаветное предсказание пророка Исайи о смерти мессии за грехи человеческие (Ис, гл. 53). Подмена имени пророка произвольна, что вообще характерно для устной традиции.

94

Страсти («Иже о Христе Исусе...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 4. С. 206—208. № 376.

95

Пилат — понтийский игемон. Понтий Пилат — римский прокуратор Иудеи в 26—36 гг.

н. э. По преданию, приговорил Иисуса Христа к распятию.

96

Страсти («В четверток, вечеру бывщу...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 4, С. 195—196. № 369.

97

Страсти («Во городе во Руссе стоит церковь соборная...»)

Материалы для истории г. Боровска и его уезда. С. 70—71.

98

Страсти («Единый лукавый был Вуда...»)

Сперанский И. Н. Духовные стихи из Курской губернии // Этнографическое обозрение. 1901. №. 3. С. 62—63.

99

Вуда — Иуда.

100

Двенадцать пятниц («Приидите, братия, послушайте...»)

Бессонов П. А, Калеки перехожие. Вып. 6. С. 120—124. № 579.

В христианском культе пятница — день мучений и страданий Христа на кресте — отмечается постом. Наряду с воздержанием от пищи верующим запрещается в этот день заключать брак, а находящимся в браке предписывается воздержание от супружеского общения. Особенно важными на Руси считались двенадцать так называемых «имянных» пятниц перед большими церковными праздниками годового круга. Их соблюдение было залогом здоровья, благополучия и будущей вечной жизни в Царстве Небесном.

Источником стиха считается апокриф с таким же названием. Перечень праздников в вариантах стиха нестабилен, но эта нестабильность, как правило, не влияет на даты пятниц. Представление об охранительном для человека воздействии пятничных постов в разных вариантах стиха варьируется: оно либо как-то связывается с содержанием праздника, либо является просто обещанием человеку чего-то доброго, благого (например, соблюдение поста в седьмую пятницу перед праздником Преображения оберегает от «дьявольской грези», «присыпу младенцев», «от лихих людей», «от трясучей скорби» и т. д.), т. е. для народных певцов сами посулы по их содержанию не были увязаны в какую-то стройную систему.

Стих возник не ранее XVII в.

101

Святой Климент, папа римский — см. примеч. к стиху «Голубиная книга».

102

Великий пост — включает семь недель от понедельника после сырной недели (масленицы) до Пасхи. Благовещение — 25 марта.

103

Светлое Христово Воскресение, или Пасха,— празднуется в первое воскресенье после весеннего равноденствия и полнолуния по истечении полной недели со дня иудейской пасхи, является праздником переходным, приходящимся на время с 22 марта по 25 апреля.

104

Вознесение — отмечается на 40-й день после Пасхи.

105

Троица — в 50-й день после Пасхи (Пятидесятница).

106

Илья-пророк — согласно легенде, жил в царствование израильского царя Ахава (876—854 гг. до н. а), был ревностным поборником иудейской религии и обличителем идолопоклонства. Свершал чудеса и был взят на небо живым. На Руси почитался народом, прежде всего, как «громовержец», дарующий дождь или солнечную погоду. Празднуется 20 июля.

107

Преображение — 6 августа.

108

Успение Пресвятой Богородицы — 15 августа.

109

Иоанн Предтеча, он же Креститель,— один из последних пророков, предшественник Иисуса Христа. Согласно библейской легенде, казнен за обличение незаконной связи галилейского царя Ирода и танцовщицы Иродиады. День усекновения главы Иоанна Предтечи — 29 августа.

110

«Супротив Михаила-архангела... Сама Пятница Прасковья мучилася...» — день Михаила-архангела приходится на 8 ноября, Параскевы Пятницы (о ней см. примеч. к стиху «Святая Пятница») — на 28 октября. По-видимому, праздник назван неверно, поскольку между этими датами больше недели.

111

Рождество Христово — 25 декабря.

112

Крещение Господне — 6 января.

113

Василий Кесарийский («Слава Василию Великому, кисаринскому чудотворцу!..»)

Собрание народных песен П. В. Киреевского. Записи П. И. Якушкина. Т. 2. Л., 1986. С. 8—10. № 4.

Василий Великий, или Василий Кесарийский (ок. 330— 379 гг.) — ранневизантийский церковный деятель, мыслитель и писатель, епископ Кесарии Каппадокийской, один из Отцов восточнохристианской церкви. Вместе с Иоанном Златоустом и Григорием Богословом сыграл важнейшую роль в утверждении догматов православия и установлении церковных правил. Поводом к появлению стиха, где Василий Великий, всегда отличавшийся строгим, подвижническим образом жизни, фигурирует в качестве исправившегося пьяницы, послужили его проповедь «На упивающихся» и слово «Како подобает воздержатися от пьянства», в которых порок обличается с большой эмоциональной силой. Это, по-видимому, дало повод создателям стиха думать, что проповедник писал их на основании своего горького опыта.

Время появления стиха, как убедительно показано А. В. Марковым (см.: Марков А. В. Определение хронологии русских духовных стихов...//Богословский вестник. 1910. Вып. 7—8. С. 418—425),—конец XVI —начало XVII в., когда начались правительственные меры по борьбе со спивающимися — духовенством и мирянами. Поучительный характер стиха о пьянстве ставит его в один ряд со многими произведениями XVII в., которые были призваны наставить людей на путь истинный. Однако это не мешало «царевым кабакам» спаивать население.

114

Давидов дом — образ, созданный народной фантазией: по поверьям, этот дом находится в Иерусалиме, и каждый год в него пускают по одному человеку, но оттуда если кто и выходит, то немым; считалось, что, связанный с «поглощением грехов», этот дом при кончине мира станет источником огненной реки, которая разольется по всей вселенной.

115

Стих о лени («Слово Иоанна Златоустого...»)

Бурцев А. Е. Обзор русского народного быта Северного края. Т. 2. Спб., 1902. С. 88—89.

Стих возник в XVII—XVIII вв., хотя внимание к пороку лени известно в древнерусской литературе, по крайней мере, с XV в. («Слово о сонливых и ленивых и упиянчивых»).

В поздней редакции «Измарагда» (XVI—XVII вв.), известного нерусского сборника статей нравоучительного характера, помещено «Поучение к ленивым и не хотящим делати», к тексту которого духовный стих очень близок.

116

Стих о матерном слове («Вы, народ Божий, православный..

Ржига В. Четыре духовных стиха, записанных от калик Нижегородской и Костромской губерний // Этнографическое обозрение. 1907. № 1—2. С. 66.

Стих позднего происхождения (XIX в.). Осуждение бранного слова встречалось ранее в дидактических стихах «Василий Кесарийский», «Страшный суд» и др. Еще с XVI в. пороку матерной хулы посвящались специальные царские указы. В апреле 1552 г. Иван Грозный поручил двум своим чиновникам «кликать по торгам» (рынкам, базарам и прочим местам собрания), чтобы православные христиане от мала и до велика «матерны бы не лаялись, и отцем и матерью скверными речми друг друга не упрекали» (Голубинский Е. История русско] церкви. Т. 2. Ч. 1. М., 1910. С. 794—795). Позже правительственные меры против брани, соединившиеся с мерами против пьянства, проводились постоянно и поддерживались церковными проповедями (в XVII в., например, появилось слово «Как не подобает матерны лаятися»).

117

Стих о грешной матери («Писано было в Зеркале, книге Божьей...») Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 68—69. № 29.

Литературный первоисточник стиха — сборник католических легенд «Великое Зерцало», который в переводе с польского появился в Москве в 1677 г. Позже сделан второй перевод памятника, получивший широкое распространение в рукописях. В стихе нашла отражение одна повесть сборника — «О некоем священноиноке, иже о матери своей моляся и какова ему показася за преизлишнее телесное украшение», но главная ее мысль — о необходимости покаяния — оказалась затушеванной, опущены также многие подробности сюжета. Некоторые образы сложились под явным влиянием других духовных стихов (мотив огненной реки — из «Страшного суда»), апокалипсических видений и сказочных сюжетов (двуглавый и трехглавый змеи); яркий русский колорит приобрели бытовые детали (кокошник). Сережки, цепочка и зеркало указывают на то, что стих возник не ранее XVIII в.

118

«Восемьсот было пятьдесят в осьмом году...» — по-видимому, речь идет о 6858 г. по старому летосчислению (по новому — 1350 г.); появление даты здесь — стремление подчеркнуть истинность повествования (ни с какими реальными историческими событиями оно не связано).

119

«Причастие не в очищении...» — совершение таинства Евхаристии без обязательной исповеди и отпущения грехов.

120

Стих о грешной рабе и о ее праведной дочери («Жила была раба на вольном свету...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 67—68. № 28.

В этом стихе — редкий мотив заступничества праведной души за неправедную (он близок духу католических легенд и псальм, которые пришли в русскую культуру с Запада в XVII— XVIII вв.; стих мог появиться только в поздней фольклорной традиции).

121

Стих о вдовах («По тому ли морю по Вассионскому...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 70. № 31.

122

Стих про Царицу Небесную («Сходила Царица Небесная со кругов небесныих...»)

Соболев А. Н. Обряд прощания с землей. С. 39—40.

Поздний стих (XVIII—XIX вв.), в котором лирическое откровение о покровительстве Богородицы в сжатой форме выражает особую любовь народа к Божьей Матери.

123

Святая Пятница («Во пустыне святой труженик трудился...»)

Собрание народных песен П. В. Киреевского. Записи| П. И. Якушкина. Т. 1. С. 137—138. № 293.

Именем Святой Пятницы в народе названа мученица Параскева, казненная в эпоху гонений на христиан (III в.). В Четьих-Минеях повествуется, что ее родители всегда чтили пятницу как день страданий и смерти Христа, за что и даровал им Господь в этот день дочь, которую они назвали Параскевой (греч.- пятница). В старых русских месяцесловах к имени св. Параскевы добавлялось всегда и имя «Пятница»; церкви, освященные в ее честь, до сих пор называются Пятницкими. Святая Параскева была чтима русскими крестьянами как покровительница полей, скота и исцелительница тяжких телесных и душевных недугов людей. Особое отношение к святой, заботящейся о всем домашнем укладе, выразилось и в том, что пятничный пост был дополнен специальным кодексом запретов на хозяйственные работы. Возвышенно-духовная, просветленная атмосфера дня в народном сознании связывалась и с чистотой бытовой, поэтому запрещались работы, при которых поднималась пыль и загрязнялась вода: нельзя было чесать лен и прясть шерсть, стирать белье, купать детей, варить щелок, выносить из печи золу, мести полы, рыть, пахать и боронить землю, толочь кирпич, очищать навоз и т. д. Те же запреты стали распространяться и на среду как еще один постный день недели.

Возникновение сюжета стиха отнесено А. В. Марковым| (см.: Марков А. В. Определение хронологии русских духовных стихов...//Богословский вестник. 1910. Вып. 7—8. С. 415—418) к первой половине XVI в., но с этим вряд ли можно согласиться, поскольку «крестьянский» по содержанию стих мог появиться не раньше XVII—XVIII вв.

124

Стих о преподобном Макарии («А преподобный Макарей...»)

Материалы, собранные в Архангельской губернии летом 1901 года А. В. Марковым, А. Л. Масловым и Б. А. Богословским. Ч. 2. Терский берег Белого моря // Труды музыкально-этнографической комиссии. Т. 2. М., 1911. С. 40. № 16.

Преподобный Макарий в этом стихе с нравоучительным кодексом добродетельной жизни скорее собирательный образ проповедника, чем какое-то историческое лицо. Стих возник, по-видимому, в старообрядческой среде.

125

Непрощаемый грех («Уж как каялся молодец сырой земли...») Варенцов В. Сборник русских духовных стихов. С. 161. По мнению исследователей XIX в. (см.: Марков А. В. Определение хронологии русских духовных стихов... // Богословский вестник. 1910. Вып. 6. С. 362—364; Тихонравов Н. С. Сочинения. Т. 1. М., 1898. С. 214—216), этот стих связан с учением стригольников (XIV в.) и возник в их среде. Выводы были сделаны на основе анализа двух главных его мотивов: покаяния перед землей, заменявшего стригольникам исповедь священнику, духовнику; и убийства «брата крестового», т. е. одного из членов своего братства, что считалось самым большим грехом. Однако, как и в «Плаче земли» (см. ниже примеч. к этому стиху), здесь правомерно видеть прежде всего языческие истоки. Свидетельство тому — сохранение обряда исповеди земле в крестьянской среде глухих мест вплоть до XIX в., когда ересь стригольников была уже прочно забыта.

126

Плач земли («Как расплачется и растужится...»)

Смирнов С. Исповедь земле: Речь, произнесенная с сокращениями на акте Московской Духовной Академии 1 октября 1912 г. Сергиев Посад, 1912. С. 31.

Содержание стиха соответствует фрагменту греческого апокрифа «Хождение апостола Павла по мукам», известного в русском переводе с XV в. В связь со стихом можно поставить и плач земли из «Сказания о Меркурии Смоленском», а также фрагмент «Повести о нашествии Батыя». Исследователи XIX в. А. В. Марков и Н. С. Тихонравов связывали этот стих (как предыдущий) с учением стригольников, с той ролью, которую играла земля в их воззрениях. Однако о прямой связи стиха с учением стригольников говорить вряд ли правомерно, поскольку этот стих достаточно позднего происхождения и не держит каких-либо специфических положений, выводящих за пределы народной веры в область ереси. По-видимому, и литературные произведения, и ересь, и духовный стих в приложении к образу плачущей земли имеют общий исток — древний языческий культ.

127

Плач земли («Растужилась, расплакалась матушка сыра земля...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 70. № 30.

128

Свиток Иерусалимский («Во светлом граде Ирусалимове...»)

Собрание народных песен П. В. Киреевского. Записи П. И. Якушкина. Т. 1. С. 233—237.

В исходном для этого стиха мотиве выпадения камня со свитком, а также в произведении «частей человеческих» от природных стихий слышны отголоски «Голубиной книги». Перечисление заветов Христовых вкупе с описанием праведного поведения, обличением грехов и картинами грядущего Страшного суда придают стиху характер эмоционально яркого дидактического поучения. Таким он мог сложиться не ранее XVIII в.

129

Великий четверг — на Страстной неделе.

130

Расставание души с телом («По морю по синему по Хвалынскому...»)

Отто Н. Старые русские стихи: Песни стихарей. С. 29—30.

Христианские представления о загробной жизни в народных стихах даны с постоянным нравоучительным акцентом на неизбежности расплаты за грехи. Нередко наглядно показывается, что любые, самые тяжкие земные страдания легче адских. В покаянии души грешной большое место занимает перечень проступков, которые связаны с хозяйственной деятельностью крестьян.

Ф. Батюшков, анализируя духовные стихи о расставании души с телом, выделял среди них группу «легендарных», источником которых послужило апокрифическое «Павлово видение», и группу «канонических», т. е. основанных на принятых церковью произведениях. Однако строгого разделения между обеими группами, как замечал исследователь, провести нельзя (см.: Батюшков Ф. Д. Спор души с телом в памятниках средневековой литературы: Опыт историко-сравнительного исследования. Спб., 1891). Картины мытарств души в аду и краткие описания недоступного «рая пресветлого» могли быть вдохновлены также апокрифическими сказаниями «Хождение Богородицы по мукам», «Житие Василия Нового» и др.

131

Расставание души с телом («Два ангела, два архангела...»)

Соболев А. Н. Обряд прощания с землей. С. 36—37.

132

Плач души («Тужит-плачет душа наша...»)

Ржига. В. Четыре духовных стиха. С. 65.

133

Стих о душе грешной («Как на вольном свету душа царствовала...»)

Образцы фольклора русского населения Верхокамья (Тексты и напевы к статьям С. Е. Никитиной и М. Б. Чернышевой) // Русские письменные и устные традиции и духовная культура: (По материалам археографических экспедиций МГУ 1966—1980 гг.). М., 1982. С. 288. № 30.

134

Стих о душе грешной («У раю у пресветлого...»)

Богословский П. С. Материалы по народному быту, фольклору и литературной старине // Пермский краеведческий сборник. Вып. 1. Пермь, 1924. С. 77—78.

135

Стих о душе грешной («Жила душа грешная на вольном свету...»)

Варенцов В. Сборник русских духовных стихов. С. 142—143.

136

«Умерла душа — не простилася...» — т. е. человек не свершил предсмертного покаяния и не получил отпущения грехов.

137

Стих о душе грешной («Жила душа грешная на вольном свете...»)

Варенцов В. Сборник русских духовных стихов. С. 143—144.

138

Стих о душе грешной («Что летят-то, летят Петр и Павловичи...»)

Духовные стихи. Сообщил Я. Ильинский // Живая старина. 1898. Вып. 3-4. С. 486.

139

Петр и Павловичи — апостолы Петр и Павел.

140

Стих о трех дарах («Проспали, продремали...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 71. № 33.

141

О житии человеческом («Знал бы я, ведал, человече...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 67. № 27.

142

Стих о смерти («Вы приидите, братье, да послушайте писание...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 73. № 38.

143

Стих о смерти («Вечор я, мои братии...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 70—71. № 32.

144

Стих о смерти («Заведу я компанью...»)

Сказки и песни Белозерского края. Записали Б, и Ю. Соколовы. М., 1915. С. 331. № 65.

145

Стих о смерти («Господи, Господи...»)

Ржига В. Четыре духовных стиха. С. 64.

146

Об Адаме, житии человеческом и смерти («Адам народился...»)

Бурцев А. Е. Полное собрание этнографических трудов. Легенды русского народа. Спб., 1910. Т. 6. С. 33—34.

147

Страшный суд («Было добро, да миновалося...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 5. М., 1863. С. 122— 124. № 477.

В получившей широкое распространение большой группе стихов, посвященных Страшному суду, народная фантазия уделяет основное внимание картине разделения воскресших людей на души грешные и праведные. Назидательно-нравоучительное начало стихов подчеркнуто постоянными напоминаниями о забвении заветов Христа в грешной земной жизни и перечислением неисполняемых предписаний церковного культа.

Популярность темы Страшного суда в традиции духовного стиха определена не только основополагающим характером учения о неизбежности конца мира в христианских воззрениях, но и тем, что эсхатологические мотивы актуализировались в сознании средневекового человека во времена многочисленных социальных потрясений. Не раз на Руси устанавливались и конкретные даты «второго пришествия Христова», первой из них был 1492 г. (7000 г. по старому летосчислению).

148

«Илью-пророка и Онофрия...» — два посланника Божьих, которые, согласно Апокалипсису, спустятся на землю перед концом мира, чтобы свидетельствовать против Антихриста, и будут им убиты (Откр., гл. 11, 3—12).

149

Страшный суд («Спустится на землю судья праведный...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 5. С. 240—242. № 513.

150

Страшный суд («Ох ты, Матушка Владычица...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 5. С, 159—161. № 486.

151

Страшный суд («Плачемся и рыдаем...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 5. С. 84—86. № 455.

152

Страшный суд («Матушка Владычица просит...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 71 — 72. № 34.

153

«Идите вы ко Абрамью в рай...» — речь идет о библейском пророке Аврааме.

154

Страшный суд («Выди-ко, человече, на Сиянскую гору...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 5. С. 161—165. № 487.

155

Страшный суд («От востока солнца до западу...»)

Оксенов А. В. Народная поэзия. С. 323—324.

156

Страшный суд («Воскреснет Небесный Царь...»)

Сочинения П. И. Якушкина. С. 496. № 7.

157

О Страшном суде («Речеит к нам истинный Христос...»)

Варенцов В. Сборник русских духовных стихов. С. 159—160.

158

«Со первой недели, со Федоровской...» — в субботу первой недели Великого поста вспоминается великомученик Феодор Тирон, по имени которого называют всю эту неделю.

159

О Страшном суде («Проглаголет сам Исус Христос...»)

Варенцов В. Сборник русских духовных стихов. С. 168—169.

160

Об архангеле Михаиле и Страшном суде («Еще знал бы человек житие веку Себе...»)

Варенцов В. Сборник русских духовных стихов. С. 137—142.

161

Об архангеле Михаиле и Страшном суде («А как жили мы были на вольном свету...»)

Духовные стихи // Труды Псковского Археологического общества за 1907—1908 гг. Псков, 1909. С. 129—132. № 2.

162

Встреча инока с Христом («Идет инок по дороге...»)

Материалы, собранные в Архангельской губернии летом 1901 года А. В. Марковым, А. Л. Масловым и Б. А. Богословским. Ч. 1. Зимний берег Белого моря. Волость Зимняя Золотица//Труды музыкально-этнографической комиссии. Т. 1. М., 1906. С. 15-17. № 2.

Сюжет стиха заимствован каликами у старообрядцев (возник не ранее XVIII в.). Символика ключа и церковной книги (Св. Писание) подчинена здесь утверждению идеала пустынножительства.

163

Стих о числах («Вы люди оные...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 2. М., 1861. С. 381 — 385. № 94.

Другое название — «Евангелистая песнь». Известен в культуре многих стран. Кроме распространенного латинского существуют варианты: провансальский, португальский, немецкий, польский, еврейский, чешский, моравский, болгарский, белорусский и др. В русской культуре стих появился с XVII— XVIII вв.

164

«Два тавля Моисеевых...» — таблицы (скрижали) с десятью заповедями: «И когда (Бог) перестал говорить с Моисеем на горе Синае, дал ему две скрижали откровения, скрижали каменные, на которых написано было перстом Божиим» (Исх., гл. 31, 18).

165

«Три, патриарха на земле...» — ветхозаветные патриархи Авраам, Исаак и Иаков.

166

«Шесть крыл херувимскиих...» — согласно Библии, херувимы двукрылы; здесь они названы вместо ангелов высшего чина — серафимов, которые ближе других предстоят престолу Господню: «Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл; двумя закрывал каждый лице свое, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал» (Исх., гл. 6, 2).

167

«Семь чинов ангельских...» — по канону чинов ангельских — девять; они разделяются на три иерархии: высшую (серафимы, херувимы, престолы), среднюю (господства, силы, власти) и низшую (начала, архангелы, ангелы). Для стиха число семь могло быть заимствовано из перечисления ангельских сил в «Откровении Иоанна Богослова»: «семь звезд суть Ангелы семи церквей» (гл. 1, 20); «семь Ангелов, имеющие семь труб» (гл. 8, 6); «семь Ангелов, имеющие семь последних язв» (гл. 15, 1). Кроме того, известны иконописные изображения «Собора Архистратига Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных», где показаны семь архангелов: Гавриил, Рафаил, Уриил, Селафиил, Иегудиил, Варахиил и Иеремиил.

168

«Единдесятъ праотец...» — до Великого потопа родословие Адама (от него до Ноя) насчитывает, по Библии, десять праотцев. После прародителя Адама, счет ведется от его третьего сына — Сифа. Ева родила Сифа, «потому что Бог положил... другое семя, вместо Авеля, которого убил Каин» (Быт., гл. 4, 25). Авель — один из двух первых сыновей Адама — одиннадцатый праотец.

169

Плач Адама («Ой, раю мой, раю с рекою медвяной...»)

Соболев А. Н. Обряд прощания с землей. С. 37—38.

Источники стиха — ветхозаветная история Адама, каноническое церковное песнопение (поется перед Великим постом на сыропустной неделе), а также один из самых распространенных в древнерусской профессиональной певческой традиции покаянных стихов с таким же названием.

Тема первородного греха оформилась в фольклоре сравнительно поздно, не ранее XVIII в.

Редкий вариант текста с ярким лирическим, плачевым началом.

170

Марко богатый («Был купец именитый Марко...»)

Материалы для истории г. Боровска и его уезда. С. 67—69. Редкий образец развития в поздней фольклорной традиции темы бессребреничества. Забота о душе здесь ставится в прямую связь с идеалом нестяжательства и подаянием милостыни. Продолжение линии, идущей от стихов «Два брата Лазаря» и «Вознесение».

171

Стих о Борисе и Глебе («Со восточного держания...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 20—22. № 6.

Борис и Глеб — сыновья великого князя Владимира Святославича (ум. 1015 г.), убитые их старшим братом Святополком, который, став после смерти отца великим князем Киевским, захотел править единовластно (по разделу Борису достался Ростов, Глебу — Муром). Возвращавшийся из похода на печенегов Борис был заколот на реке Альте 24 июля 1015 г. Глеба, спешившего в Киев по призыву Святополка для прощания с будто бы еще живым отцом, зарезали 5 сентября на реке Смядыне около Смоленска. Уже в 40-х годах XI в. Ярослав Мудрый добился канонизации своих братьев византийской церковью, а к концу века культ первых русских святых — невинноубиенных князей — получил на Руси широкое распространение. Вокруг гробниц братьев-мучеников в Вышгороде возникали легенды о чудесах, творимых Борисом и Глебом над слепыми, хромыми, убогими, а также над жертвами княжеского произвола и несправедливости. Их житие пользовалось очень большой популярностью и сохранилось более чем в 170 списках. Известны многочисленные житийные иконы Бориса и Глеба. Основные дни памяти по церковному календарю — 2 мая и 24 июля.

Несмотря на житийный сюжет и признаки эпического стиля, стих этот позднего происхождения (XVII—XVIII вв.). Он возник в старообрядческой среде и в упрощенном варианте изредка встречался в репертуаре калик и крестьян.

172

Дмитровская суббота («Накануне субботы Дмитровской...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 3. М., 1861. С. 673— 675. № 165.

В названии субботы соединились имена Дмитрия Донского и его покровителя святого Димитрия Солунского, дню памяти которого предшествует эта суббота (между 18 и 26 октября). Она установлена для общецерковного поминовения павших в Куликовской битве воинов. Первый раз панихида была совершена в Троице-Сергиевом монастыре 20 октября 1380 г. Сергием Радонежским в присутствии Дмитрия Донского.

Стих создан не ранее XVIII в., сохранился в единственной записи.

173

Киприян — митрополит всея Руси. В 1380 г. в Москве не был и никакого участия в событиях Куликовской битвы, не принимал. Упоминание его в тексте связывает стих с одной из редакций «Сказания о побоище великого князя Дмитрия Ивановича», где усиленно подчеркивается руководящая роль Киприяна в действиях Дмитрия Донского.

174

«Перед самой-то было перед достойной...» — «Достойно есть» — начало церковного песнопения и раздела литургии.

175

Феодор, Давид и Константин Ярославские («Во славном во граде Ярославле...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 3. С. 785—786. № 212.

Редкий в своем роде духовный стих с заключительным заговором от «зельныя печали» (под ними могут подразумеваться разные житейские тяготы). По сюжету далек от событий жития благоверного князя Феодора Смоленского и Ярославского чудотворца (ум. 1299 г.) и чад его Давида и Константина (день памяти — 19 сентября). Поздний стих (XIX в.), сохранился в единственной записи. Судя по тому, что в конце подставлялось имя, пелся по заказу.

176

Покров («Подошли враги к царству Грецкому...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 5. С. 64—65. № 440.

Праздник Покрова (1 октября), отразивший константинопольский культ ризы Богоматери, греческой церкви не известен. Он был установлен на Руси при князе Андрее Боголюбском в 60-х годах XII в. В основе его лежит предание о явлении Богородицы, окруженной сонмом ангелов и святых, в церкви во Влахернах — императорской резиденции в Константинополе, где хранилась риза Богоматери, ее головной покров и часть пояса, перенесенные из Палестины в V в. Она простерла над молящимися мафорий (омофор) и вознесла Господу молитву о спасении мира и избавлении человека от бед и страданий. В стихе покровительство Богородицы преподнесено как знамение небесной защиты города от сарацин.

Сохранилась единственная запись этого стиха.

177

Александр Невский («Уж давно-то христианска вера...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 3. С. 669—671. № 153.

Александр Ярославич Невский (ок. 1220—1263 гг.) — князь Новгородский (1236—1251 гг.), великий князь Владимирский с 1252 г. Победами над шведами в Невской битве 1240 г. и немецкими рыцарями в Ледовом побоище 1242 г. обезопасил западные границы Руси. Отношения с татарами, о которых говорится в стихе, в действительности были иными — мирными, дипломатическими: Невский не предпринимал выступлений против Золотой Орды. Путем переговоров (Невский несколько раз ездил в Орду) он добился освобождения русских от обязанности поставлять войска татаро-монгольским ханам. Пострижение и схиму князь принял перед самой смертью. Погребен во Владимире, в 1724 г. при Петре I останки Невского перенесены в Петербург. Канонизирован как русский святой, память отмечается 23 ноября.

Несмотря на стилизацию текста под старые «житийные» образцы, стих этот явно позднего происхождения. Сохранился в единственной записи.

178

Благодарение за милостыню («А мы, нищая братья...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 76— 77. № 45.

Особый круг каличьего пения составляли нищенские стихи, по содержанию непосредственно связанные с жизнью, хождениями, «профессиональными» особенностями быта слепых певцов, а также с просьбами к ним людей помолиться за здравие или упокой близких, благополучие дома и хозяйства.

В некоторых из таких стихов, как в «Благодарении за милостыню», давалось развернутое оправдание посреднической деятельности калик и их связи со всей иерархией небесных сил, а потому молитва-заступничество за подающих на пропитание приобретала особенно возвышенный и торжественный характер (стих мог петься как начальный или завершающий в работе каличьей артели на церковной паперти или торговой площади). В других содержалось краткое испрашивание подаяния, и благодаря своей простейшей функции такие стихи могли повторяться в разных вариантах между исполнением больших повествовательных, а также петься при пути или у ворот какого-нибудь дома.

179

«Кузьма со Демьяном...» — бессребреники и чудотворцы Косма и Дамиан Ассийские (III в.), святые целители. Почитаются покровителями святости и нерушимости христианского брака, устроителями супружеской жизни. День Космы и Дамиана — 1 ноября.

180

Благодарение за милостыню («Ай вы нуте-тка, ребята...»)

Русские народные песни, собранные П. Киреевским. С. 77. № 46.

181

У порога и под окошком («Господи Исусе Христе...»)

Бессонов П. А. Калеки перехожие. Вып. 1. С. 26. № 10.

182

Стих за здоровье военного («Аи, должны мы Богу молиться...»)

Фольклор русских крестьян Яунлатгальского уезда. Кн. 1. / Собраны И. Д. Фридрихом; Под ред. П. Шмита. Рига, 1936. С. 458-459. № 639.

183

На помин души («Помяни, Господи...»)

Синозерский М. А. Духовные стихи //Живая старина. 1895. Вып. 3-4. С. 449.

184

Молитва о благополучии скота («Трудничкам-рабам Христовым...»)

Фольклор русских крестьян Яунлатгальского уезда. С. 460. № 643.

Стих-молитва о здоровье и благополучии скота, певшийся нищими повсеместно, раскрывает особенности народного культа святых, которые в крестьянской среде трактовались и как покровители основной хозяйственной деятельности — земледелия и скотоводства. Канонизированные святые — мученик Флор (здесь — Фрол); Власий, епископ Севастнйский; Анастасия, Василий Кесарийский, великомученик Никитий, Сергий Радонежский, великомученица Варвара и Георгий- Победоносец — распределены по покровительству «животине» не всегда в соответствии с их официальными культами.

185

Молитва об урожае («Трудничкам-рабам Христовым...»)

Фольклор русских крестьян Яунлатгальского уезда. С. 460. № 642.

Content

Голубиная книга
Русские народные духовные стихи XI-XIX веков

«Словеса золотые»

ГОЛУБИНАЯ КНИГА

ГОЛУБИНАЯ КНИГА

ЕГОРИЙ ХРАБРЫЙ

ЕГОРИЙ, ЦАРЕВНА И ЗМЕЙ

СОРОК КАЛИК СО КАЛИКОЮ

КИРИК И УЛИТА

ФЕДОР ТИРОН

ДМИТРИЙ СОЛУНСКИЙ

ЧУДО ОБ АГРИКОВОМ СЫНЕ ВАСИЛИИ

АНИКА-ВОИН

ВОЗНЕСЕНИЕ

ВОЗНЕСЕНИЕ

ПРО ХРИСТА МИЛОСТИВА

СВЯТИТЕЛЬ НИКОЛА И НИЩАЯ БРАТИЯ

ДВА БРАТА ЛАЗАРЯ

ДВА БРАТА ЛАЗАРЯ

АЛЕКСЕЙ, ЧЕЛОВЕК БОЖИЙ

АЛЕКСЕЙ, ЧЕЛОВЕК БОЖИЙ

СТИХ ОБ ИОСИФЕ ПРЕКРАСНОМ

ПЛАЧ ИОСИФА ПРЕКРАСНОГО

ИОАСАФ-ЦАРЕВИЧ И ПУСТЫНЯ

ИОАСАФ-ЦАРЕВИЧ И ПУСТЫНЯ

ПРО МАРИЮ ЕГИПЕТСКУЮ

НИКОЛА-СВЯТИТЕЛЬ

РОЖДЕСТВО ХРИСТОВО

РОЖДЕСТВО ХРИСТОВО

ОБ ИРОДЕ И О РОЖДЕСТВЕ ХРИСТОВОМ

СТИХ О МИЛОСЛИВОЙ ЖЕНЕ, МИЛОСЕРДНОЙ

СОН БОГОРОДИЦЫ

СОН БОГОРОДИЦЫ

ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ

ХОЖДЕНИЕ БОГОРОДИЦЫ

СТИХ О ТРЕХ ГРОБНИЦАХ

ПЛАЧ БОГОРОДИЦЫ

СТРАСТИ

СТРАСТИ

СТРАСТИ

СТРАСТИ

ДВЕНАДЦАТЬ ПЯТНИЦ

ВАСИЛИЙ КЕСАРИЙСКИЙ

СТИХ О ЛЕНИ

СТИХ О МАТЕРНОМ СЛОВЕ

СТИХ О ГРЕШНОЙ МАТЕРИ

СТИХ О ГРЕШНОЙ РАБЕ И О ЕЕ ПРАВЕДНОЙ ДОЧЕРИ

СТИХ О ВДОВАХ

СТИХ ПРО ЦАРИЦУ НЕБЕСНУЮ

СВЯТАЯ ПЯТНИЦА

СТИХ О ПРЕПОДОБНОМ МАКАРИИ

НЕПРОЩАЕМЫЙ ГРЕХ

ПЛАЧ ЗЕМЛИ

ПЛАЧ ЗЕМЛИ

СВИТОК ИЕРУСАЛИМСКИЙ

РАССТАВАНИЕ ДУШИ С ТЕЛОМ

РАССТАВАНИЕ ДУШИ С ТЕЛОМ

ПЛАЧ ДУШИ

СТИХ О ДУШЕ ГРЕШНОЙ

СТИХ О ДУШЕ ГРЕШНОЙ

СТИХ О ДУШЕ ГРЕШНОЙ

СТИХ О ДУШЕ ГРЕШНОЙ

СТИХ О ДУШЕ ГРЕШНОЙ

СТИХ О ТРЕХ ДАРАХ

О ЖИТИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ

СТИХ О СМЕРТИ

СТИХ О СМЕРТИ

СТИХ О СМЕРТИ

СТИХ О СМЕРТИ

ОБ АДАМЕ, ЖИТИИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОМ И СМЕРТИ

СТРАШНЫЙ СУД

СТРАШНЫЙ СУД

СТРАШНЫЙ СУД

СТРАШНЫЙ СУД

СТРАШНЫЙ СУД

СТРАШНЫЙ СУД

СТРАШНЫЙ СУД

СТРАШНЫЙ СУД

О СТРАШНОМ СУДЕ

О СТРАШНОМ СУДЕ

ОБ АРХАНГЕЛЕ МИХАИЛЕ И СТРАШНОМ СУДЕ

ОБ АРХАНГЕЛЕ МИХАИЛЕ И СТРАШНОМ СУДЕ

ВСТРЕЧА ИНОКА С ХРИСТОМ

СТИХ О ЧИСЛАХ

ПЛАЧ АДАМА

МАРКО БОГАТЫЙ

СТИХ О БОРИСЕ И ГЛЕБЕ

ДМИТРОВСКАЯ СУББОТА

ФЕОДОР, ДАВИД И КОНСТАНТИН ЯРОСЛАВСКИЕ

ПОКРОВ

АЛЕКСАНДР НЕВСКИЙ

БЛАГОДАРЕНИЕ ЗА МИЛОСТЫНЮ

БЛАГОДАРЕНИЕ ЗА МИЛОСТЫНЮ

У ПОРОГА И ПОД ОКОШКОМ

СТИХ ЗА ЗДОРОВЬЕ ВОЕННОГО

НА ПОМИН ДУШИ

МОЛИТВА О БЛАГОПОЛУЧИИ СКОТА

МОЛИТВА ОБ УРОЖАЕ

Примечания

Словарь архаизмов, диалектных и малоупотребительных слов и выражений

Примечания