Николай Дмитриев

В грозный час

© Дмитриев Н. Н., 2018

© ООО «Издательство «Вече», 2018

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2018

* * *

И в тот день немалу сражения бышу ото обои подоша мнози и вода кровию смесися и к вечеру разыдошася полки во обоз а татаровья в станы свои.

Из летописи

Часть первая. Предгрозье

Глава 1

Сигизмунд, король Польши, раздражённо мерил шагами зал рыцарского замка. Время от времени он резко задирал голову, но толком рассмотреть высокий сводчатый потолок не мог – через узкие стрельчатые окна с мутноватыми чечевицеобразными стёклами проникало слишком мало света. И вообще король предполагал, что там стены зала покрыты копотью. Ему явственно представлялось, как по зимнему времени холодный ветер сдувает дым с высоко торчащих над черепичною кровлей труб и тогда закручивающиеся языки огня от полыхающих в камине дров не тянутся вверх, а, окутавшись сероватыми струйками, начинают рваться из широкого, прикрытого кованой решёткой устья наружу.

Несмотря на уже вступившее в свои права лето, в замке было холодновато, и нынешнюю ночь король спал под балдахином, от заношенных драпировок которого весьма ощутимо тянуло прелью. Неприятный запашок этот, казалось, всё ещё преследовал давно вставшего короля и немало способствовал решению Сигизмунда как можно скорее покинуть свою временную ливонскую резиденцию. Едва неприятное воспоминание в который раз напомнило о себе, как неслышно появившийся в зале дворецкий, словно по наитию угадав тайное желание короля, громко доложил:

– Ваше Величество, дормез[1] подан!

Сигизмунд молча кивнул и, спустившись по крутой лестнице, вышел на мощённый каменными плитами замковый двор, где в окружении рыцарей конвоя его уже ждал запряжённый шестернёй экипаж. Король мельком глянул на кучеров, державших в вытянутых руках вожжи, на придерживающих дверцу дормеза гайдуков и, усаживаясь, кинул через плечо ожидавшему распоряжений начальнику стражи:

– Гони!

Колёса прошуршали по мелкому гравию замкового въезда, а затем дормез покатил дальше, расплёскивая лужи, оставшиеся после ночного дождя. На размокшей колее мелкие кочки не ощущались, застоявшиеся кони шли рысью, и лёгкое покачивание успокаивало. Удобно откинувшись и утопив затылок в податливо мягкой спинке кожаного сиденья, король размышлял. Император Всея Руси Иван Грозный завоевал Казанское и Астраханское ханства, а затем, покорив Сибирь, обезопасил себя с востока. Идти на юг ему не давал крымский хан, зато Ливонский орден был слаб, и царь Иван направил своё стотысячное войско к Балтике. Его воеводы легко разбили рыцарей, захватили в плен магистра ордена и взяли Нарву.

Начиная войну с Ливонией, царь Иван говорил, что он всего лишь желает вернуть свои давние земли и город Дерпт, который в прежние времена назывался Юрьев. Вспомнив об этом наивном объяснении причины войны, король Сигизмунд саркастически усмехнулся. Он хорошо понимал, что, заимев удобную гавань на море, царь умножает силы свои от выгод торговли и лёгкого общения с европейскими странами. И не случайно корабли Ганзы пошли к Нарве, поскольку теперь, чтобы попасть в Московию, не требовалось плыть вокруг Скандинавии. Он как король могучей Речи Посполитой такого допустить не мог и тоже вступил в войну. Его войска заняли Ригу и подступили к Ревелю, вот только там его опередила Швеция, тоже выступившая против едва не захватившего всю Ливонию царя Ивана.

Мерное покачивание дормеза навевало дремоту, но мысли, теснившиеся в голове короля, отгоняли сон. Конечно, царь Иван разбил Ливонию, вышел к морю и теперь жаждет большего. Достаточно вспомнить, что, когда он, король Сигизмунд, не желая отдавать царю Ливонию, предлагал разделить земли ордена, тот, обуреваемый гордыней, отказался. Но сейчас, когда объединённые Литва и Польша превратились в одно из сильнейших государств Европы, можно, предложив северные земли Швеции, стать хозяином морского побережья до Ревеля или Нарвы. А если смирить союзника царя, короля Дании Фредерика, то есть даже возможность оттеснить Московию назад в Тартарию…

Вырисовывавшаяся перспектива успокоила короля, и он, плохо спавший той ночью, наконец-то стал подрёмывать.

Путь от временной резиденции в замке до города оказался весьма долгим, и когда дормез подъехал к воротам Риги, защищённым Песчаной башней, притомившиеся кучера осадили подуставших коней. Дубовые, щедро окованные железными полосами створки гостеприимно распахнулись, и королевский кортеж втянулся на городские улицы. Здесь колёса дормеза уже не вязли в дорожной грязи, а с дробным постукиванием легко катились по тщательно вымощенному булыжником проезду. Узковатая улица вывела прямиком туда, где до недавнего времени обитал магистр Ливонского ордена. Это был старый Рижский замок, у которого одна из четырёх его башен, самая большая и круглая, называвшаяся Свинцовой, несколько выдавалась в сторону, лишь примыкая к стене, тянувшейся вдоль оборонительного рва.

Встреченного с должным почтением короля провели в магистерские покои, и Сигизмунд с удовольствием отметил, что обстановка здесь весьма располагает к отдыху. Однако прежде чем сесть в украшенное искусной резьбой кресло, король отошёл к окну со вставленными в раму на удивление прозрачными стёклами немецкой работы и посмотрел на открывавшийся из покоев вид. Совсем рядом теснились островерхие крыши каменных строений, над которыми высился Домский собор, а дальше просматривалась ярко синевшая Даугава. Глядя на широкую реку, плавно огибавшую городскую застройку, король подумал, что теперь, когда, по сути, все порты Ливонии отныне в его руках, а занявшие Ревель шведы легко могут перекрыть Нарвский путь, у царя Ивана нет больше возможности торговать с западными странами.

Словно подтверждая такой вывод, на реке появился парус. Наверняка какой-то рыбак с побережья, пользуясь благоприятным ветром, плыл против течения. Решив, что всё именно так, Сигизмунд отошёл от окна и уселся в кресло. У короля почему-то сразу всплыло в памяти недавнее сообщение подсыла, который сообщал из Швеции, что ревельские купцы так жаловались королю Юхану:

«Мы стоим на стенах и со слезами смотрим, как торговые суда идут мимо нашего города к московитам в Нарву», – после чего к Усть-Нарове слетелись шведские, польские, литовские корсары и стали грабить купцов, которые вели торговлю с Московией.

В покоях было тихо, никто не смел тревожить короля, и под наплывом приятных мыслей Сигизмунд сам не заметил, как смежил веки. Однако из этого благостного состояния полудрёмы его вывел хлопок двери. Король повернул голову, увидел входившего дворецкого и вопросительно посмотрел на него. Заметив, что король бодрствует, дворецкий стишил голос и доложил:

– Рижский бургомистр фон Экк с двумя ратманами[2] и старшиной Большой гильдии[3] Мартином Гизе к вашей милости… Пустить?..

Король подумал, что рано или поздно с этими людьми надо будет встретиться, и согласно кивнул. Дворецкий попятился, и почти сразу в покои короля вошли, начав кланяться от самого порога, четверо горожан. В ответ Сигизмунд покивал головой и сделал приглашающий жест, разрешая подойти ближе. Поняв, что король готов их слушать, бургомистр выступил на два шага вперёд и начал:

– Спешу выразить благодарность Вашему Величеству за то, что воины князя Ягайло королевским повелением заняли Ригу, а теперь и сам пан круль оказал нам честь своим приездом! Смею заверить, что только после прихода в город коронных войск жители Риги чувствуют себя убережёнными от варварского вторжения московитов царя Ивана.

По этикету выставив вперёд ногу, бургомистр фон Экк сделал поклон, а король Сигизмунд, весьма довольный краткостью речи, благосклонно кивнул и после приличествующей паузы ответил:

– Полагаю, теперь, когда в Латгалии воцарилось спокойствие, торговым людям не будет помех от московитов.

К вящему удивлению Сигизмунда ратманы замялись, а старшина Большой гильдии Гизе с некоторой запинкой обеспокоенно заявил:

– Царь Иван вознамерился взять в свои руки соляной торг…

Король Сигизмунд об этом знал. Знал также о заявленном французами протесте и резком ответе царя Ивана, объявившего, что он торгует своей солью, а не чужой. Впрочем, рижан следовало ободрить, и он сказал:

– По сухопутью доставить товар затруднительно, а все морские пути в наших руках.

– Оно так, – дружно закивали головами ратманы, но старшина гильдии неожиданно возразил:

– Царь Иван послал на наши торговые пути своего капера.

– Капера? – удивился Сигизмунд. – У царя же нет флота.

Горожане переглянулись между собой, и фон Экк сокрушённо вздохнул:

– К сожалению, это не так…

– Что значит «не так»? – Сигизмунд недоумённо глянул сначала на бургомистра, а затем – на старшину гильдии.

Король догадался, что горожане уже что-то вызнали, столь недавнее ощущение покоя сменилось беспокойством, и он раздражённо бросил:

– Ну, говорите же!

На этот раз отвечать королю стал не бургомистр, а старшина гильдии, который сказал:

– Ваше Величество, нам стало ведомо, что король Датский Фредерик отправил на службу московитам своего капитана Карстена Роде, которому царь Иван наказал защищать Нарвский торговый путь от польских каперов, кои разбойным обычаем товары грабят и дорогу в Московию закрывают.

Похоже, вести у купцов и впрямь были важные, однако Сигизмунд всё же засомневался, спросив:

– Ладно, выходит, капитан есть, а где корабли брать?

Ответ на этот вопрос у старшины гильдии тоже был, и он обстоятельно пояснил:

– Царь Иван дал капитану Роде много золота, и он, перебравшись на остров Эзель в город Аренсбург, купил там по сходной цене добрый корабль, а потом, вооружив пушками, набрал команду из своих людей. Куда он теперь пошёл, мы не знаем, но опасаемся, как бы капитан этот не стал мешать кораблям нашим проходить в заливы Финский и Рижский, поскольку из Аренсбурга идти туда способно.

Услышав такое, король Сигизмунд помрачнел. Ему было хорошо известно, что правивший Эзелем герцог Магнус желал при поддержке царя Ивана стать королём Ливонии, и, конечно же, он будет содействовать всем начинаниям московитов…

Глава 2

Эмин-паша, облечённый властью как особо доверенное лицо султана, не переносил качку. Именно поэтому каждый раз, когда светоч добродетели Селим II, не обделявший своими милостями Эмина-пашу, отправлял его в Кафу или Очаков, султанский посланец, ещё не успев взойти на борт, вроде бы начинал ощущать тошноту. Правда, на этот раз Понт Эвксинский был милостив, и за весь путь от Стамбула до Крыма не случилось ни одного шторма, но быстроходную малую галеру, на которой в этот раз довелось плыть, качало при любой волне, отчего досточтимый паша всё время лежал пластом в своей каюте на жёстком диванчике, застеленном для удобства ворсистым ковром.

Однако, когда в полный штиль галера шла только на вёслах, морская болезнь временно отступала, и тогда Эмин-паша принимался размышлять. Обстановка для высокой Порты складывалась благоприятная. Войско султана одерживало победы, его флот безраздельно господствовал в Морее[4], однако границы Орды требовали внимания. За последние годы набравший силу царь Московии присоединил к своим владениям Казанское и Астраханское ханства, распространил своё влияние на Теберду, а потом, решив пробиться к Балтийскому морю, начал войну с Ливонией. Это сильно обеспокоило Европу, заставив вмешаться короля польского, германского императора и даже папу Римского.

Вдобавок совсем недавно нейтральная до поры Швеция тоже послала войско в Прибалтику, и Ливонская война, поначалу удачная для Москвы, стала опасно затягиваться. Дошло до того, что царь Иван Грозный вынужден был собрать там всю свою рать да и сам перебрался в Новгород. Там же, при нём, были ближние бояре, приказные дьяки, казна и личная гвардия царя. Вдобавок вблизи города стояло двадцать тысяч резервного войска, и, по прикидкам Эмина-паши, уходить из Ливонии русичи не собирались. А коль так, то на южном порубежье Московии больших сил быть не могло. На эту тему у паши с султаном был тайный разговор, после которого Эмин без особой огласки отправился прямиком к крымскому хану.

Неожиданный стук двери прервал плавный ход мыслей. Эмин-паша повернул голову и увидел капитана галеры, застывшего в выжидательной позе на пороге. На судне это был единственный человек, кто в случае надобности имел право побеспокоить пашу, и, понимая, что капитан пришёл неспроста, Эмин-паша поощрительно кивнул:

– Ну… что там?

– Эфенди, – капитан почтительно склонил голову, – мы у крымского берега.

Эмин-паша, с трудом преодолевая слабость, сел, провёл по лицу ладонями и негромко, но так, чтоб капитан слышал, произнёс:

– Велика милость Аллаха…

Из каюты Эмин-паша вышел только тогда, когда услыхал топот и радостные возгласы на палубе. Зато открывшаяся ему картина была не особо радостной. Скалистый берег, вплотную приткнувшись к которому, стояла галера, круто поднимался вверх, и только там выше росла какая-то зелень. В начале распадка теснилось несколько убогих строений, там же толпились какие-то люди, но Эмин-паша спрашивать ничего не стал, а, стремясь поскорее сойти с галеры, прошёл к борту, а затем, почтительно поддерживаемый с двух сторон слугами, спустился по сходням и, наконец-то ощутив под ногами твёрдую землю, облегчённо вздохнул.

Как оказалось, постройки у распадка были рыбацким селением, где теперь расположился ханский дозор. Не составляло труда догадаться о том, что стража тут стоит не случайно и от укромной бухточки ближе всего до Бахчисарая. Само собой, это было известно капитану галеры, и он хорошо знал, куда идти. И, конечно же, в своих предположениях Эмин-паша не ошибся, особенно после того, как начальник дозора со всем почтением предложил высокому гостю отдохнуть с дороги. Правда, всего лишь глянув на убогое жильё, Эмин-паша отказался от отдыха и заявил, что намерен продолжить путь немедленно.

К удивлению Эмина-паши, кони были предоставлены быстро, и, садясь в седло, посланец султана внутренне улыбнулся. Он припомнил, как ещё совсем недавно ему доводилось сутками не слезать с коня, и эти воспоминания молодости вселили в него уверенность, что усталость от изматывающего морского путешествия скоро пройдёт, позволив ему ехать без остановок. К тому же, стремясь быстрее достигнуть Бахчисарая, задерживаться здесь Эмин-паша никак не собирался, а потому, едва его спутники тоже оседлали коней, нетерпеливо тронул поводья.

Дорога, а точнее сказать, тропа, начинаясь от самого распадка, круто шла на подъём, и когда кавалькада всадников, где посланник султана ехал уже в сопровождении вооружённого татарского конвоя, выбралась наверх, перед Эмином-пашой открылась красочная панорама крымских предгорий. Однако любоваться окрестностями Эмин-паша не желал, а, скорее наоборот, почувствовав некий прилив сил, принялся загодя обдумывать, что именно он скажет весьма своенравному крымскому хану, чтобы как можно лучше и быстрее выполнить наказ султана…

Оставшийся на берегу начальник дозора уверял Эмина-пашу, что путь до Бахчисарая не будет долгим, но, по мере того как всадники, миновав обширное плоскогорье, всё больше углублялись в горы, посланник султана стал в этом сомневаться. Правда, тропа выглядела достаточно битой, привычные к такому пути татарские кони шли ходко, вдобавок ехавший первым проводник то и дело командовал переходить с шага на рысь, а значит дорогу знал хорошо. К тому же довольно скоро впереди замаячили вершины Чуфут-Кале, и Эмин-паша подумал, что последний отрезок пути, не в пример переходу морем, будет лёгким.

Однако кручёная горная тропа то поднималась вверх, то, наоборот, ныряла в ущелье, и порой даже начинало казаться, будто её бесчисленные повороты просто повторяются. В конце концов выяснилось, что Эмин-паша весьма переоценил свои силы, и когда после многочасового пути, уже в Бахчисарае, перед ханским дворцом люди Хапу-агаси[5] бережно снимали его с седла, посланник султана чувствовал себя совершенно разбитым. Правда, показывать это было негоже, и, стараясь хоть как-то не подавать вида, он внешне держался бодро.

О прибытии высокого гостя, конечно же, было сообщено немедленно, и дворцовая челядь выказывала ему всяческие знаки, а капуджи-баши[6] с поклонами провел Эмина-пашу во внутренние покои, где его уже ждал сам крымский хан Девлет-Гирей. Приложив ладонь сначала ко лбу, а потом к груди, теперь уже Эмин-паша склонился в поклоне и выпрямился лишь после того, как услышал:

– Благополучен ли светоч мира султан Селим?

– Милостью Аллаха досточтимый султан Селим чувствует себя хорошо, – делая теперь только полупоклон, ответил Эмин-паша.

– И да продлит Аллах его дни, – вздев руки, закончил приветствие Девлет-Гирей, а затем жестом пригласил гостя сесть.

Эмин-паша опустился на ковёр и, ощутив под боком подушку, расслаблено прикрыл глаза. По-своему оценив молчание гостя, хан хлопнул в ладоши, и тотчас из-за шёлковой занавески ящерицей выскользнула гибкая одалиска. Одновременно скрытые за той же занавесью музыканты негромко заиграли, и девушка начала танцевать. Золочёный пояс, низко держа на бёдрах узорчатые шальвары, полностью открывал соблазнительный, всё время находившийся в ритмичном движении живот, её ноги неслышно скользили по полу, а руки, плавно изгибаясь, словно призывали к сладостной неге. Девичью грудь прикрывали маленькие медные чаши, украшенные двумя рубинами, в то время как лицо до самых глаз как бы пряталось под вовсе не скрывавшей черт кисейной чадрой.

Вид одалиски был настолько притягателен, что Эмин-паша, чувствуя, как закипает кровь, неотрывно следил за ней, и, заметив это, Девлет-хан, понизив голос, сказал:

– Если высокочтимый паша сочтёт её достойной, она радостно может сопроводить нашего гостя в сад наслаждений…

Какое-то время, внутренне напрягаясь, Эмин-паша молчал, но потом взял себя в руки и отрицательно покачал головой:

– Не сейчас…

– Хоп[7], – согласился с Эмином-пашой Девлет-хан, и по мановению его руки танцовщица исчезла, музыка смолкла, а чьи-то руки плотно задёрнули занавесь.

Затем, выждав приличествующую случаю паузу, Девлет-Гирей спросил:

– С чем прибыл в Кирым-юрт высокочтимый паша?

Эмин-паша посмотрел прямо в лицо хану и медленно, со значением, произнёс:

– Его величность султан Селим хотел бы знать, о чём подумал хан Девлет-Гирей, когда ему стало известно, что вступившая в войну с Москвой Швеция сильно поубавила прыти царю Ивану?

– А что в Стамбуле? – сразу задал встречный вопрос Девлет-хан.

Увидев, как насторожился Гирей, Эмин-паша пустил пробный шар:

– Там прошёл слух, что негоцианты жалуются, будто в Кафе[8] совсем мало ясыря[9]…

В глазах хана тут же проскользнул алчный блеск, и Эмин-паша понял, что прибыл не напрасно. Однако ни тот, ни другой начинать нужный разговор не спешили. Более того, и в самом деле утомившийся Эмином-паша снова прилёг на подушку, продолжая из-под полуприкрытых век наблюдать за ханом, который долго сидел неподвижно, а потом снова, на этот раз дважды, хлопнул в ладоши. По этому сигналу слуги принесли уже дымящийся кальян, а перед Эмин-пашой поставили блюдо с фруктами и всяческим сладостями. Девлет-хан глубоко, с наслаждением, затянулся, выпустил колечко ароматного дыма и, держа янтарный мундштук кальяна в руке, задал осторожный вопрос:

– Его Величность считает, пора?

– Возможно, сейчас самое время, – слегка уклончиво ответил Эмин-паша.

Конечно, посланец султана мог, и не делая никаких намёков, передать хану приказ немедленно отправляться в набег, но он вёл разговор так, чтобы Девлет-Гирей мог сам принять решение. И умудрённый опытом Эмин-паша не ошибся. Девлет-Гирей напрягся, несколько раз затянулся так, что в кальяне начинала громко булькать вода, и наконец твёрдо заявил:

– Так я пойду на Московию! – и, резко вскинув голову, хан посмотрел как бы мимо Эмина-паши, будто уже видел где-то там, вдалеке, несущихся по полям всадников, вереницы ясыря на дорогах и тёмные столбы дыма над разграбленными селениями русов…

Глава 3

«Весёлая невеста», трёхмачтовый пинк[10] водоизмещением в сорок тонн, слегка кренясь, хорошо шёл, пользуясь ровным попутным ветром. Его туго натянутые косые паруса и обводы корпуса с сильно зауженной кормой позволяли развить приличную скорость, отчего стоявший у борта «морской атаман» царя Ивана Карстен Роде, вглядываясь в расстилавшуюся перед ним даль, испятнанную белыми барашками волн, рассчитывал на удачу. В его «фартовой грамоте», каперском свидетельстве, выданном царём Московии, утверждавшем, что капитан не пират, было написано:

«Силой врагов взять, а их корабли огнём и мечом сыскать, зажигать и истреблять. А нашим приказным людям в наших пристанищах на море в чести держать, и что ему надобно продать без обиды».

«В доле» у «морского атамана» был сам царь Иван, которому Роде обязался отдавать пушки и часть добычи, в то время как вся команда «Весёлой невесты» состояла на царском жаловании, а значит, никого из моряков пинка считать разбойниками не полагалось. Для столь достойного занятия в распоряжении Роде имелось тридцать пять человек команды, три большие чугунные пушки, десять малокалиберных «барсов» и восемь пищалей. Вдобавок, на всякий случай, в трюме были припрятаны две боевые кирки, а точнее – окованные железом тараны, необходимые для пролома бортов чужих кораблей. Ещё, дабы утвердиться в новом звании, по выходе из Аренсбурга Роде велел поднять русский флаг, и сейчас на мачте пинка развивался червлёный стяг[11].

Правда, надо признать, кое-что всё-таки беспокоило капитана Роде, и он время от времени перегибался через фальшборт, с некоторой опаской поглядывая на полускрывшуюся в воде грузовую марку. Всё дело было в том, что, едва «Весёлая невеста», покинув Аренсбург, вышла из Рижского залива в открытое море, как в трюм откуда-то начала поступать вода. Похоже, в расшатавшихся пазах обшивки открылась течь, и боцману пришлось поставить на ручную помпу людей. Пока то и дело возобновлявшаяся откачка помогала, уровень воды в трюме оставался приемлемым, что подтверждала не уходившая под воду нанесённая на борт у ватерлинии грузовая марка. Однако предусмотрительный Роде опасался худшего и, не теряя надежды высмотреть добычу, всё же приказал держать курс на остров Борнхольм.

Услыхав, что кто-то остановился рядом, Карстен Роде бросил рассматривать грузовую марку и обернулся. Оказалось, к нему подошёл его помощник Клаус Гозе и сейчас вопросительно смотрел на капитана.

– Ничего, похоже, дойдём, – поспешил успокоить его Роде.

– Ну-ну… – вздохнул Клаус и зачем-то тронул край шляпы.

Капитан ещё раз глянул на помощника и усмехнулся. Казалось, тот был уже готов к любой ситуации. Сбоку у него висела абордажная сабля, а с плеча, наискось, шла «пиратская перевязь» – широкая кожаная лента с четырьмя петлями, в каждой плотно сидел короткоствольный пистолет. Говорить вроде больше было не о чем, они, словно изучая друг друга, молча обменивались взглядами, и тут неожиданный выкрик вперёдсмотрящего: «Парус!» – заставил их встрепенуться.

Роде вскинул голову и крикнул сидевшему в бочке[12] наблюдателю:

– Что видно?

– Буер[13], – донеслось сверху. – Идёт мористее…

– Право на борт, – приказал Роде, и они вместе с Гозе побежали на бак[14].

Два рулевых с усилием отвели в сторону тяжёлый румпель, и пинк, взяв круче к ветру, прибавил скорость.

Ни наблюдатель, ни вперёдсмотрящий не ошиблись. Капитан и его помощник действительно увидели пытавшийся ускользнуть от них буер. Но судёнышко, видимо, было тяжело гружённым, вдобавок имело уж очень малый парус, и быстроходный пинк стал довольно быстро догонять буер. Конечно, предстоящая добыча выглядела не особо ценной, но лиха беда начало, и Роде, распорядившись зарядить пушки, приказал всем разобрать оружие. Пинк уверенно догонял буер, и капитан, велев навести большую чугунную пушку с упреждением, махнул канонирам:

– Пали!

Грохнул выстрел, облако дыма поплыло в воздухе, а когда ядро рикошетом поскакало по воде перед носом буера, Клаус Гозе зычно проорал по-датски:

– Tag seilet ned![15]

Команду поняли правильно, парус опал, и пинк всё ближе стал подходить к качающемуся на волне буеру. Когда до борта судёнышка оставалась ещё пара саженей, с пинка полетели кошки, и команда «Весёлой невесты» начала подтягивать захваченный приз. Люди на буере заметались, начали было рубить верёвки кошек, но с борта пинка протянулось пяток багров, и исход схватки всем стал ясен. Клаус, угрожающе размахивая саблей, обернулся к Роде и, имея в виду команду буера, быстро спросил:

– С ними что делать будем?

– А что тут гадать? – пожал плечами капитан. – Загоним в трюм, пусть воду откачивают.

Дальше всё пошло, в общем-то, мирно. Пленники не сопротивлялись, на буер, как оказалось, доверху загруженный солью, с частью своей команды спустился сам Роде, и оба судна, стараясь держаться в виду друг друга, пользуясь попутным ветром, направились к Борнхольму, стремиться к которому у Роде оснований было больше чем достаточно. Дело в том, что остров, где совсем рядом проходили торговые пути, хоть и был арендован Ганзейским союзом, но из-за удобного расположения его вдобавок облюбовали каперы всех мастей, базируясь там, а для видимости порядка в гавани постоянно находилась датская военная флотилия, адмирал которой всеми признавался главным начальником острова.

К Борнхольму буер и пинк дошли благополучно. Велев Клаусу заняться срочным ремонтом «Весёлой невесты», Роде первым делом отправился с визитом к адмиралу, чтобы затем, уже без помех, заняться реализацией захваченного груза и прочими текущими делами.

Признаться, идти туда Роде несколько побаивался, но всё обошлось как нельзя лучше. Датский адмирал, командовавший флотилией на Борнхольме, считал «корсаров царя Ивана» союзниками и чинить им никаких препон намерен не был. Больше того, он снабдил Карстена Роде необходимыми капитану лоциями и картами, вдобавок вовсе не препятствуя отправке первой добычи корсара в Копенгаген.

Ремонт «Весёлой невесты» не затянулся. Течь была вскоре найдена, пазы заново проконопачены, а в нескольких подозрительных местах сменена обшивка. В общем, уже через пару недель пинк снова вышел в море, и каждый раз, когда боцман спускался в трюм, он докладывал, что новой течи нет, а дополнительных усилий на ручной помпе не требуется.

Здесь морские пути шли от Борнхольма по двум направлениям: северное – к Стокгольму, а южное – к Данцигу и Риге.

Погода была переменчивой, и, надеясь на её улучшение, Роде выбрал северный путь. Капитан не ошибся: уже наутро ветер, сделавшись ровным, подул в нужном направлении, и «Весёлая невеста» стала быстро набирать ход.

Море довольно долго оставалось пустынным, однако ближе к полудню был замечен идущий тем же курсом корабль. Ветер к тому времени начал несколько рыскать, дуть порывами, и, чтобы увеличить скорость пинка, Роде пришлось маневрировать. Идущий впереди корабль тоже пробовал маневрировать, но, по всей видимости, он был намного тяжелее пинка, и «Весёлая невеста» заметно стала его догонять.

Когда расстояние между кораблями достаточно уменьшилось, капитан и его помощник Клаус Гозе рассмотрели, что они преследуют хулк[16], который был чуть ли не вдвое больше «Весёлой невесты». Впрочем, это их не остановило, и, когда корабли сблизились на пушечный выстрел, Роде приказал открыть огонь.

Все три чугунные пушки пинка враз выпыхнули пламенем; было видно, что ядра попали в цель, но хулк даже не изменил курс и продолжал уходить. Тогда несколько удивлённый Роде велел палить по оснастке из установленных на палубе «барсов», и их мелкие ядра засвистели вокруг парусов хулка. Но удачных попаданий не было, и Роде вызвал всех наверх, готовясь к абордажу. Сжимая в руках сабли и кошки, матросы сгрудились у фальшборта, и тут произошло нечто совсем неожиданное. Под кормовой надстройкой хулка, низко над водой, внезапно открылись порты, оттуда выглянули пушечные жерла, и грянул залп. Ядро, прилетевшее с хулка, в щепки разбило деревянный станок «барса», осколки полетели во все стороны, а ствол орудия, сбивая с ног уцелевших канониров, покатился по палубному настилу. Одновременно откуда-то снизу долетел истошный вопль оказавшегося там боцмана:

– Капитан!.. В трюме вода!..

Услыхав такое, Роде бросил испуганный взгляд на помощника. Они оба поняли, что тяжёлые ядра низко расположенных пушек хулка пробили борт ниже ватерлинии, и теперь их «Весёлая невеста» вряд ли удержится на поверхности. Однако так же хорошо они осознали единственно возможный выход – им остаётся только идти на абордаж, чтобы во что бы то ни стало захватить хулк, пока он не утопил их. И капитан с помощником стали немедля действовать. Гозе тут же выхватил из рук у ближайшего матроса кошку и, изо всех сил раскрутив её в воздухе, швырнул в сторону хулка. Всё-таки долетев, кошка удачно зацепилась за ванты, и Гозе, ухватив конец, начал тянуть.

Ему на помощь бросился прибежавший к капитану с докладом боцман, а сам Роде, стряхнув охватившее было его временное оцепенение, заорал:

– На абордаж!!!

Только и ждавшие этой команды корсары принялись кидать кошки, и, хотя они долетали не все, между кораблями один за другим стали повисать концы, за которые на уже заметно начавшем оседать пинке сразу хватались по нескольку человек. Сначала медленно, а потом всё быстрее «Весёлая невеста» стала подходить к хулку, и когда борта кораблей с треском столкнулись, Роде, выкрикнув: «Вперёд!!!» – пальнул из пистолета в кого-то из тех, кто метался там, на чужой палубе, и, чтоб взобраться наверх, ухватился за оборванную ядром вантину.

Следом, с грозными криками, размахивая короткими абордажными саблями, полезли на хулк и его люди, не хуже своего капитана понимавшие, в какой ситуации оказались…

Глава 4

В гавани Рённе, что на Борхольме, было тесновато от собравшихся там кораблей, и капитану пришедшего туда ганзейского когга[17] с трудом удалось отыскать место для стоянки своего судна. Но когда десятипудовый якорь, прогремев цепью, вцепился лапами в песчаное дно, к рыскнувшему было в сторону, а потом замершему, как конь на привязи, коггу устремились малые судёнышки, спешившие начать разгрузку «купца». Однако, спустив на тросах лебёдки в подошедшую к самому борту лодью всего пару связок доставленных из Нарвы мехов, когг сам стал принимать необходимые для дальней дороги запасы, и тогда же с него в лодью сошли сразу два десятка зачем-то прибывших в Рённе пассажиров.

Лодья подняла парус, но лавировать между стоявшими в гавани судами было трудно, и тогда сидевшие в ней люди сами взялись за вёсла. Правда, двое из них остались стоять на носу лодьи, с интересом присматриваясь к раскинувшемуся на берегу городу. Звали их Егор Кольцо и Михайло Третяк. На Борнхольм они прибыли из Московии, и у Егора как у старшего в наплечной сумке лежала царская грамота. По летнему времени ярко светило солнце, но с моря дул пронизывающий ветер, и было свежо. Зябко кутаясь в лёгкий кафтан, Михайло Третяк, кивнув в сторону берега, заметил:

– Смотри, строения у них какие яркие, тут тебе и жёлтые, и красноватые, и белые. Как солнце светит, даже просто глядеть весело.

– Ага, – согласился с ним Егор и покачал головой: – А у меня дома полгода, почитай, одни сполохи…

Тем временем лодья причалила к пристани и пассажиры когга поднялись на дощатый настил. Прикинув, что тут да как, Егор велел пока всем оставаться на месте и ждать, а сам по узкой припортовой улочке направился в город.

Шагая по мощёному проезду, Егор внимательно приглядывался к домам и, углядев один, выкрашенный в ярко-жёлтый цвет, остановился. Дом был одноэтажный, с крутой черепичной крышей, из конька которой высоко торчала печная труба. Ещё к углу этого дома, рядом с выходившей на улицу дверью, был приделан железный кованый брус. Сверху на нём крепился шестигранный фонарь, а под ним, у самого конца бруса, висел искусно раскрашенный деревянный окорок.

Егор глянул по сторонам и, хмыкнув, открыл дверь. В харчевне было пустовато, но зато взаправду пахло свежим окороком, пивом и ещё чем-то пряным. У лежавшей на деревянных козлах бочки, спиной к Егору, стоял человек, который, услыхав, что кто-то вошёл, обернулся. Немного помедлив, Егор сказал:

– Мне бы хозяина…

– Ну, я хозяин… – Вытирая руки о висевший на груди кожаный фартук, человек спросил: – А ты сам откуда?

– Из Московии я, – косо глянув на хозяина, начал Егор. – Велено мне спросить у тебя про капитана Карстена Роде, а ежели его нету, то ты сказать должен, где моим людям остановиться…

– Из Московии, значит… – Хозяин кончил вытирать руки. – А люди-то твои где?

– На пристани я их оставил, – ответил Егор. – Там ждут.

– Повезло тебе, московит. Здесь капитан Роде, я скажу, чтоб провели вас. – Хозяин харчевни усмехнулся и, взяв с полки колокольчик, начал звонить, вызывая служку.

Служка из харчевни оказался больно молчаливым, и, сколько Егор ни спрашивал про город, так ничего и не сказал. Зато он беспрекословно пришёл на пристань и, забрав оттуда заждавшихся московитов, через путаницу припортовых складов быстро вывел их всех к причалу, у которого стоял большой, явно готовый к плаванию трёхмачтовый корабль. Там, вдоль дубовых кнехтов с наброшенными на них чалками, прохаживался человек, сразу привлёкший внимание Егора. Высокий, худощавый, с жёстким обветренным лицом, одетый в голландские штаны пузырями и короткую морскую куртку, он при каждом порыве ветра останавливался, брался за край украшенной плюмажем шляпы, а уже потом шёл дальше.

Служка из харчевни подошёл к нему и, показав на следовавших за ним людей, наконец-то открыл рот:

– Хере капитан, они из Московии, сказали, ищут Карстена Роде.

– Ко мне? – Карстен Роде, а это был он, глянул на подошедших и, безошибочно признав в стоявшем впереди Егоре старшего, спросил: – А ты кто таков будешь?

– Кормщик Кольцо, из поморов, – ответил Егор и показал на державшегося чуть в стороне Михайлу: – А это пушкарь московский, Третяк.

– Хорошо, – кивнул Роде и показал на остальных московитов. – А эти кто?

– Стрельцы, пушкари, поморы, – обстоятельно перечислил Егор и, подумав, добавил: – Они на царском жаловании, как положено, по шести гульденов в месяц на казённых харчах…

– Весьма кстати, что так, а служить вы все на нём будете, – капитан показал большим пальцем себе за спину, где высился свежепросмоленный борт, и весело подмигнул Егору: – Как кораблик, кормщик?

Егор отступил на пару шагов, чтобы лучше видеть трёхмачтовик, задержал взгляд на принайтовленном у носа к борту двухлапом якоре и, только углядев под высокой кормовой надстройкой четыре идущих в ряд, плотно закрытых орудийных порта, похвалил:

– Хороша посудина… Откуда?

– У свеев отобрал, – хищно улыбнувшись, ответил Роде.

– Вон оно что, – одобрительно покачал головой кормщик и, не имея возможности увидеть кормовую надпись, поинтересовался: – Имя-то у корабля какое?

– «Заяц», – усмехнулся Роде.

– Чего так? – удивился Егор.

– Удрать хотел, да не вышло, вот и «Заяц», – весело рассмеялся Роде. – А корабль нужен, я ж царю Ивану обещал, как Его Величество повелел, товары только в Нарву и из Нарвы пускать, остальным хода нет.

Лишь сейчас вспомнив про лежавшую в сумке царскую грамоту, Егор спохватился, но передать её не успел. К ним подбежал, судя по всему, боцман и доложил:

– Гере капитан, пушки привезли…

– Наконец-то! – обрадовался, видимо, ждавший этого сообщения Роде и показал боцману на московитов: – Этих всех – в мою команду. Отведи, а я насчёт пушек распоряжусь.

Роде быстро куда-то направился, а оставшийся за него боцман лишь что-то буркнул, показав в сторону установленного ближе к корме временного трапа, ведущего с причала на корабль.

Вместе со всеми Егор поднялся на палубу и стал осматриваться. Здесь для кормщика всё было внове: и размеры добротно строенного судна, и висевшие на мачтовых реях туго смотанные огромные паруса. Вниз к пушкам, куда первым делом отправился Михайло Третяк, кормщик не спускался и, пока боцман размещал в твиндеке московитов, успел побывать сначала на баке возле ворота, которым на «Зайце» поднимали якорь, а затем на юте, где был румпель, особо изучив устроенный там же навигацкий стол с закреплённым сверху компасом-«маткой».

Заглянул кормщик и в выделенную для него и Третяка как старших у московитов отдельную каюту – одну из тех, что составляли верх высокой кормовой надстройки. Свет в неё попадал через прорезанное в борту окно с наклонной, мелко застеклённой рамой, а возле стен имелись два топчана. Под ними стояли морские, особо устойчивые ввиду постоянной качки, морские рундуки, а выше, где-то на уровне роста, был прибит целый ряд медных крючков, на которые полагалось вешать одежду, оружие, сумки и прочий скарб. Усевшись на один из топчанов, Егор задумался. В письме для капитана Роде, находившемся в сумке, об этом ничего не было, но кормщик знал: сюда он направлен как негласный соглядатай государя.

Егор Кольцо был извещён, что Роде полагалось, как сразу сказал ему капитан, перекрыть Нарвский путь, и поначалу корсар так и действовал, базируясь на Эзеле, но вскорости ушёл к Ревелю, а затем и вовсе перебрался поближе к Копенгагену, на остров Борнхольм. Как Роде обосновался на Борнхольме, Егор при помощи Михайлы, общавшегося с канонирами «Зайца», вызнал довольно скоро. Оказалось, что охота на «купцов» идёт весьма успешно и сейчас под началом Роде уже целая флотилия, для которой и были закуплены доставленные на днях пушки. Эти важные сведения подтвердились сразу, едва только «Заяц» поднял якорь, так как следом за ним из гавани Рённе вышли ещё два корабля.

В открытом море флотилия тотчас перестроилась. Большой «Заяц» как флагман шёл в центре линии, а справа и слева от него, чуть поотстав, плыли меньшие по размерам двухмачтовики. В «вороньи гнёзда» всех трёх кораблей поднялись наблюдатели, которые не только высматривали «купцов», но, в случае надобности, могли и обмениваться сигналами между собой. Командовал флотилией сам Роде, капитаном «Зайца» считался его помощник Клаус, Егора определили по навигацкой части, Михайло Третяк распоряжался у пушек, а с парусами управлялся боцман.

Погода была благоприятной. Сильный и ровный, но не особо попутный ветер лишь слегка кренил корабли да гнал по морю белые барашки волн.

Спустившись южнее Борнхольма, капитан Роде начал поиск. Три его корабля то шли, пользуясь попутным ветром, то начинали лавировать, вроде как крутясь на одном месте. Как начинал догадываться всё время находившийся на палубе кормщик, Роде, отлично зная пути купеческих караванов, выходил им навстречу и, лавируя, ждал, не появится ли какой «купец». Однако море оставалось чистым, и от возни с компасом Егора оторвал только выкрик из «вороньего гнезда»:

– Вижу землю!

Поскольку земля должна была появиться с веста, Егор начал присматриваться, однако с палубы пока ничего рассмотреть не удавалось. Роде приказал начать очередную лавировку, и тут новый крик наблюдателя: «Вижу купеческий караван!» – всполошил всех.

Поняв, что надо смотреть в другую сторону, Егор вгляделся и различил в морской дымке идущие друг за другом сразу пять кораблей. Роде с помощником тоже выскочили наверх, и Клаус, стоя у навигацкого стола, уверенно начал перечислять:

– Неф[18]… Когг… Ещё когг, ещё… Идут под флагом Гданьска… – и, наконец, несколько встревоженно сообщил: – Капитан, у них каракка![19]

Кормщик уже хорошо знал, что тихоходный пузатый неф – лёгкая добыча, когги тоже особо сопротивляться не смогут, но всем корсарам было известно: пиратам взять каракку почти невозможно. Однако Роде был как всегда уверен в себе и тотчас приказал:

– Держать курс наперерез!

Заскрипел румпель, шедшие следом корабли тоже повернули, и, набрав ветер, «Заяц» пошёл шибче. Похоже, идущие вполветра «купцы» заметили опасность и, свалив под ветер, стали расходиться веером, стараясь удрать.

Началась погоня, и часа через полтора «Заяц» догнал поотставший неф и шедший почти рядом с ним когг. Роде сам показывал рулевым, как править, и через малое время «Заяц» был уже между этих «купцов». Капитан склонился к открытому люку и зычно прокричал вниз:

– Палить правым бортом!

Почти сразу пушки залпом ударили по нефу, его главный парус, разодранный ядром, с треском лопнул, и потерявшего ход «купца», стало заносить бортом к ветру. Теперь никуда уйти он не мог, и Роде, указывая рулевым на идущий слева когг, приказал:

– Режьте ему курс, – а затем рявкнул канонирам: – Теперь левым!

Заряженные ранее пушки левого борта дали залп, сбив фок-мачту, после чего «купец» рыскнул, столкнулся с «Зайцем», и абордажная партия, грозя саблями, полезла на палубу когга. Егору уже было ясно, чем кончится схватка, и он поискал взглядом другие корабли Роде. Каждый из них тоже успел сцепиться с одним из двух остававшихся коггов, и только опасная каракка, к тому же оказавшаяся крайней в этом неровном строю, набрав ход, уходила от захвативших свою добычу корсаров…

Глава 5

Крепость, надёжно запиравшая подходы к Усть-Нарове, была строена из кондовых брёвен по приказу Ивана Грозного сразу после того, как его войска взяли Нарву. Её высокая сторожевая башня стояла в самом центре укрепления, окружённая крепким палисадом, укрывавшим нацеленные на реку пушки. Дальше желтела широкая полоса песка, вдоль которой катила к морю свои воды Нарова. Крутая лестница вела на самый верхний ярус башни, и сейчас по ней поднимался начальник стражи, стрелецкий голова. Взойдя наверх, где неотступно сидел востроглазый стрелец, он спросил:

– Видать что-либо?

– Да пока нет вроде… – как-то неуверенно ответил наблюдатель и стал к чему-то присматриваться, а затем, показывая на море, сказал: – Никак к нам буер…

Начальник стражи тоже начал смотреть в ту сторону, но он был слаб глазами и с трудом углядел среди белых барашков волн сероватое пятно. Ветер дул с берега, и зайти под парусом в устье реки буер не мог. Потому вскорости серое пятно пропало, а позже по бокам приближающейся точки стали заметны два ряда вёсел. Большего рассмотреть голова не сумел и спросил у не отрывавшего глаз от буера стрельца:

– Что там?

– Точно, к нам идут, – отозвался стрелец и озабоченно добавил: – У них на носу малая пушка, чего-то с ней возятся, вроде как стрелять собираются…

Это известие не сильно обеспокоило начальника. И точно ещё на дальних подходах пушка выстрелила. Звук был не особо сильный, но видный издалека клуб дыма повис над буером.

– Видать, сигналят, – глядя на начальника, предположил стрелец.

– Ну, так пальни, – приказал голова.

Стрелец взял стоявшую у стены пищаль, вздул фитиль и, выставив ствол в бойницу, бабахнул так, что дымом ответного сигнала заволокло весь верх сторожевой башни. Буер заметно прибавил ходу, а начальник стражи не торопясь спустился с башни и вышел на смотровую площадку у палисада.

Пока стрелецкий голова прикидывал, кто плывёт, буер вошёл в реку, а когда поравнялся с крепостью, оттуда крикнули:

– Царёв кормщик Егор Кольцо к государю!

– Откель идёшь, кормщик? – задал вопрос голова, присматриваясь к двум установленным на носу буера пушкам и сидевшим вдоль бортов гребцам.

– От самого Борнхольма, – громко, так, чтоб было слышно за палисадом, ответил Егор.

– Далековато, однако… – хорошо знавший про все морские пути начальник покачал головой и, увидев, как табанившие было гребцы снова опустили вёсла, подгребая, чтоб течение не сносило буер, засомневался: – А с тобой что за люди?

– Наши, поморы и москвитяне, – заверил стрелецкого голову кормщик.

– Добро, – кивнул голова и, ещё раз придирчиво глянув на тех, кто был в буере, поинтересовался: – Как мимо Ревеля шли, свеев часом не встретили?

– Обошлось, – весело отозвался кормщик и в свою очередь спросил: – Нам что, приставать?

– Ладно, плыви, – после некоторого раздумья позволил голова и махнул рукой.

Ему тоже ответно помахали, и буер, больше не задерживаясь, весьма резво пошёл вверх по течению.

До Нарвы по реке было не меньше дюжины вёрст, и потому путь на вёслах для Егора показался особо долгим, а когда впереди наконец-то замаячили стены и башни, на обоих берегах совсем близко подходившие к реке, кормщик обрадовался. С левой стороны высились прямоугольные стены Ивангорода, защищённые десятком круглых башен, в то время как с правой раскинулись строения Нарвы. Их окружали укрепления, надёжно прикрывавшие городские дома с островерхими черепичными кровлями, над которыми были хорошо видны поднимавшиеся высоко вверх готические шпили соборов.

Буер подошёл к пристани, и Егору она, после суеты, царившей в борнхольмской гавани, показалась пустоватой. Правда, сразу бросался в глаза расположившийся неподалеку лагерь русского войска, и, как выяснилось после недолгих расспросов, царские воеводы тоже были здесь, в городе. Поэтому, едва закончив неизбежные хлопоты, сопровождавшие прибытие, кормщик оставил своих людей и поспешил к дому коменданта. Поначалу стража не пускала кормщика, но, когда его расспросили, кто он и откуда, Егора беспрепятственно провели в палаты. Как оказалось, воевод было двое: земский, боярин Иван Яковлев, и опричный, окольничий Василий Колычев.

Воеводам уже сообщили, кто их добивается, и потому, когда Егор вошёл, боярин Яковлев сначала окинул его взглядом, а затем, немного помолчав, сказал:

– Так вот ты каков, царёв кормщик…

Егор поклонился боярину, но промолчал: раз воеводы знают, кто он, говорить нечего; да к тому же кормщик сразу заметил: до его прихода, судя по всему, боярин и окольничий что-то жарко обсуждали. Однако молчать особо долго не пришлось, так как опричный воевода спросил:

– Скажи, царёв кормщик, а сколь у того морского атамана кораблей?

Егор подумал и ответил как есть:

– Из Аренсбурга капитан Роде с одним вышел, за месяц взял ещё дюжину, а теперь у него поболе тридцати.

Воеводы удивлённо переглянулись, и боярин Яковлев недоверчиво протянул:

– Это ж откуда столько-то?..

Его поддержал и окольничий, с усмешкой заметив:

– А чего, как говорят, он государю нашему только один корабль прислал?

– Мне то неведомо, – Егор и правда не знал этого, но, несколько задетый недоверием, стал убеждать: – Я сам был при том, как капитан Роде из пяти встреченных кораблей сразу четыре захватил. Потом случилось, что он целый караван из семнадцати судов, который из Гданьска шёл, углядел и все семнадцать взял.

– И что… ничего? – теперь уже оба воеводы, не веря в такое, закачали головами.

– Почему ничего… – пожал плечами Егор. – В самом Гданьске оттого большой шум вышел. Совет Гданьска военную флотилию на Борнхольм отправил, капитана Роде ловить.

– И, видать, поймали, раз ты здесь? – воеводы выжидающе глянули на Егора.

– Не, – отрицательно мотнул головой кормщик. – Мы в островном заливе укрылись.

– А флотилия что, так и ушла? – всё ещё не веря кормщику, спросил окольничий.

– Куда… – вспомнив, как всё было, Егор не сдержался и хмыкнул: – Датский наместник, он на Борхольме главный, полякам навстречу со своим флотом вышел и сказал, что нас в гавани Рённе нет. А потом предложил их в Копенгаген сопроводить.

– Так Сигизмунд и Фредерик вроде не воюют, – удивился боярин.

– Король Сигизмунд шведам союзник, а король Фредерик воюет с ними. Вот через то, как поляки в Копенгаген зашли, им пушками пригрозили и в плен взяли, – усмехнулся кормщик и заключил: – Капитан Роде, чтоб его поляки увидели, тоже в Копенгаген зашёл.

– Дела… – воеводы многозначительно переглянулись, и боярин спросил:

– Ну, ежели у вас всё так ладно, чего ты здесь?

– Может, и ладно. – Егор вспомнил, как в последний раз заходил в харчевню «Под окороком», и сказал: – Только мне передать велено, что король Дании Фредерик сильно капитаном Роде недоволен и вроде как на шведскую сторону склоняться начал.

– Почему? – враз насторожились воеводы.

– Капитан Роде про свои обещания забывать начал, не столько на польские и шведские корабли нападает, сколько мирных купцов, даже датских, грабит. У нашего государя людей и пушек просит, а сам королю Фредерику досаждает… – принялся было растолковывать воеводам кормщик, однако вдруг оборвал себя на полуслове и замолчал.

Было ясно: кормщик доставил важные вести. Егору Кольцо и в самом деле было поручено предупредить Ивана Грозного, что король Фредерик вроде как собрался мириться со шведами, но говорить воеводам об этом не стоило, и потому кормщик только осторожно спросил у боярина:

– Государь наш как, сюда прибыть должен али нет?

– Государь в Новгороде, поспешай туда, – твёрдо, по-приказному ответил воевода и, обождав, пока кормщик с поклоном вышел, обернулся к Колычеву: – Ну, что скажешь, окольничий?

– Скажу, зря ты меня лаешь за то, что мои люди мызы в округе разоряют, – похоже, продолжая прерванный спор, насупился опричник. – А ну как царёв кормщик правду сказал, и поляки, договорившись со шведами, обще против государя войну затеют, ливонцы эти нам сильно помогут?

Не возразив окольничему и по сути соглашаясь с ним, боярин заговорил о другом:

– Пожалуй, не мешало б войска нашего поболе собрать в Ливонии, тогда, может, шведы с датчанами поостерегутся, да и с поляками договориться полегче будет.

Запустив пальцы в коротко подстриженную бороду, Колычев какое-то время молчал, а потом неожиданно заговорил о татарах:

– Я вот думаю: шведы с поляками да ещё Магнус с Фредериком – они, конечно, все здесь, а хан крымский, Девлет-Гирей, он там, на юге, и, как ты сам знаешь, боярин, только и ждёт, чтоб в набег пойти. Может, и надежду имеет, что государь все войска с украинной линии заберёт.

– Да, ты прав, окольничий, с двух сторон сразу воевать неспособно, – со вздохом ответил земский воевода, и они понимающе с опричником переглянулись…

Часть вторая. На Москву

Глава 1

Дикое поле прямо-таки дышало опасностью, и каждый, кому доводилось оказываться там, прекрасно знал, что может или сгинуть бесследно, или, став пленником рыскавших по степи татар, очутиться в Кафе на невольничьем рынке, чтобы затем вообще угодить неведомо куда. И всё равно находились отчаянные сорвиголовы, которые порой даже в одиночку заезжали сюда, каждый раз дивясь обилию живности, разнотравью и богатству пропадавших втуне угодий.

Именно таким и был бесшабашный донской казак Тимошка Чуев, который сейчас, возвращаясь с литовского порубежья, ехал к себе в Епифань, а чтоб быстрее добраться к родному куреню, махнул прямиком через Дикое поле. Само собой, ехать на Дон было безопаснее вдоль Оки, где с давних пор была сделана засечная линия, но путь, выбранный Тимошкой, был вёрст на пятьдесят короче, да и в Придонье сама татарва шастать весьма опасалась.

Вот и ехал казак, не подгоняя притомившегося за дорогу коня да поглядывал по сторонам, думая свои неспешные думы. То и дело, едва не попав под копыта, с земли вспархивали перепела – живность покрупнее, загодя уходя в сторону, пряталась в траве, но Тимошка заниматься охотой не собирался. Край был богатющий, и думал Тимошка про возможность вольготного житья, будь здесь укрепление вроде поставленного пару лет назад князем Мстиславским острога в Епифани.

Занятый собой Тимоха вроде бы не глазел по сторонам, однако, заметив в траве выжженную солнцем довольно большую проплешину, враз встрепенулся. Жизнь в приграничье заставляла быть осторожным, и проехавший было мимо Тимоха, поколебавшись, завернул коня обратно. Остановившись у проплешины, казак слез с седла и, отпустив коня на длинный повод, пощупал ладонью прокалённый зноем, отчего ставший каменно-твёрдым, грунт.

Потом, опустившись на четвереньки, приложил ухо к земле и стал напряжённо слушать. По первости Тимохе показалось, что всё тихо, но затем слух начал улавливать вроде бы шорох. Тогда казак поднялся, достал из перемётной сумы татарскую пиалу и, перевернув, положил на проплешину, а затем, прижавшись ухом к её донцу, снова стал слушать. Вот теперь подозрительный шум усилился, и его характер не оставлял ни малейшего сомнения: где-то там, вдалеке, шла конница.

Тимоха резко выпрямился, поспешно спрятал пиалу и, одним махом вскочив на коня, стал пристально вглядываться в плывущее марево. Казак знал, что где-то здесь совсем рядом проходит сакма[20], а услышанный им далеко передающийся по земле звук мог означать только одно: по изведанному за годы шляху в очередной набег идёт конная татарва. Для верности Тимоха привстал сколь возможно выше на стременах, ещё раз внимательно осмотрелся, но, пока так ничего и не увидев, чуть ли не с места погнал намётом в сторону засечной линии.

Скакать пришлось долго. Подуставший конь начал сбиваться с ноги, но Тимоха гнал и гнал до тех пор, пока впереди не блеснула водная гладь. На берегу казак было малость задержался, но, поняв, что искать брод некогда, махнул прямиком. Запаренный конь охотно пошёл в воду, и Тимоха, держась за гриву, переплыл речку, а когда уже на другом берегу сунулся в лес, то сразу наткнулся на засечную линию. Косо срубленные, заострённые с одного конца брёвна тянулись в густых зарослях наклонным частоколом, одолеть который на коне было нельзя.

Обескураженный, Тимоха вернулся назад к реке и поехал берегом, прикидывая, как быть. Бросить коня он не мог, да и добираться пешим ходом – пустое дело. Оставалось одно: ехать к броду, где должен быть охраняемый стражей ход, но вот сколь много времени уйдёт на это, Тимоха, не знавший толком, где он, мог только гадать. Однако, проехав с версту, казак заметил уводившую в лес тропку. Без колебаний свернув на неё, Тимоха снова добрался к засечной линии и удивлённо натянул повод.

В этом месте неприступный частокол был порушен. Больше того, подкопанные кем-то пяток брёвен плотно легли на землю, образовав что-то вроде мостика, по которому казак, ведя коня в поводу, без особого труда прошёл сквозь засечную линию. Позади неё оказалась сделанная кем-то росчисть, а дальше – уже через малость прореженный лес, Тимоха легко выбрался к торному ходу и, зная, что именно по нему должна ездить засечная стража, снова пустил коня вскачь.

Правда, долго гнать по битой тропе не пришлось. Заметив быстро едущих к нему навстречу всадников и увидев, как пятеро вооружённых, по-боевому одетых в тегиляи[21] дворян преградили дорогу, Тимоха резко осадил коня. Тогда дозорцы засечной линии, а это были именно они, уже не торопясь, однако весьма сторожко, подъехали ближе, и их старший громко спросил:

– Кто таков?

– Чуев… Казак… – сбивчиво ответил Тимоха.

– Вижу, что казак. – Старший оценивающе глянул на Тимоху и вдруг сердито рявкнул: – Ты как, приблуда, на дозорный ход выбрался?

– Так через реку… – Тимоха показал себе за спину.

– Брешешь, пёс!.. Где?.. – Дозорцы все разом начали окружать казака.

– Так тут… – Тимоха полуобернулся в седле и вытянул руку.

– Показывай!.. – чуть ли не наезжая на Тимоху, зло выкрикнул старший.

Казак послушно развернул коня и зарысил обратно. Довольно скоро Тимоха в сопровождении дозорцев подъехал к проделанному меж брёвен лазу и заявил:

– Вот туточки я засеку перешёл…

Старший немедля спрыгнул с коня, отдал дворянину повод и принялся осматривать ход. Пройдя лаз до конца, он вернулся и, снова садясь в седло, косо посмотрел на Тимоху:

– Вроде не похоже, чтоб это ты дырку ладил. Вот только откуда знал, что она есть?

– Да не знал я, не знал!.. – загорячился Тимоха. – Я как учуял, что татарва сакмой идёт, враз к вам махнул! И через реку вплавь…

Едва услыхав про татар, старший тут же вскинулся, хлестнул коня и гаркнув: «Все за мной!..» – первым вылетел на дозорную тропу.

Только теперь дозорцы поскакали не в ту сторону, куда поначалу ехал казак, а в другую, и, к вящему удивлению Тимохи, совсем скоро очутились на широкой поляне, посередине которой стоял шатёр, а бывшие здесь же десятка три спешившихся всадников рассёдлывали коней. Старший дозора тоже спешился, зашёл в шатёр и, почти сразу вернувшись, обратился к Тимохе:

– Повезло тебе, казак. Воевода князь Бельский только что подъехал. Иди давай…

Тимоха весь подобрался и, заходя в шатёр, сдёрнул шапку. Командир Большого полка князь Иван Бельский, бывший по-походному в полном доспехе, стоял чуть в стороне от входа, и какой-то дворянин расстёгивал ему плечевые ремни зерцала. Находившийся рядом с князем меньшой воевода разворачивал большой свиток, в который уже пытался заглянуть топтавшийся рядом, судя по висевшей на шее медной чернильнице, тоже бывший при сабле войсковой писарь.

Дождавшись, пока снимут броню, князь глянул на Тимоху.

– Ты, что ль, молодец, татарву видел?

– Не, не видел, – покачал головой Тимоха, – слышал.

– Как то? – не понял князь.

– Да как, приложил ухо к земле, и всего делов, – пожал плечами Тимоха. – Конский топот, почитай, вёрст за десять услыхать можно…

– Значит так, услыхал – и намётом сюда? – уточнил князь.

– Само так, – подтвердил Тимоха.

– А ну-ка, посмотрим, что тут… – и, вроде как забыв про казака, князь стал вглядываться в развёрнутый свиток, который держал перед ним младший воевода.

Углядев малость провисший краешек свитка, Тимоха понял, что военачальники изучают план засечной черты. Казачью догадку подтвердил князь, сказав:

– Выходит, Муравским шляхом в набег пошли…

– Точно. Не иначе на Сенькин брод ладят, – согласился с ним младший воевода.

После этого короткого обсуждения князь снова обратился к Тимохе:

– К нам сюда долго скакал?

– Да, почитай, солнце на полдуба спустилось, – прикинул Тимоха.

– Так это ж вёрст двадцать, а то и боле, – заметил младший воевода.

– Верно, – согласился князь и заключил. – Значит, не иначе завтра у нас…

– Как раз к Сенькиному броду выйти успеем, – предположил младший воевода.

– Оно так, – кивнул князь и испытующе посмотрел на Тимоху. – А тебя, казак, чего через Дикое поле понесло? Туда идти не каждый отважится.

– Я ж в Епифань вертаюсь, а напрямки быстрей, – ответил Тимоха.

– Так то князя Мстиславского владенья, – отчего-то обрадовался воевода и спросил: – Ты князя видел?

– Ну да, – подтвердил Тимоха, – он же там обустраивается…

– Князь Мстиславский здесь полком командует. К нему через Дикое поле ехать малое время требуется, ежели для него грамоту дам, рискнёшь передать? – Бельский испытующе глянул на казака.

– А чего ж не передать? – Тимоха залихватски тряхнул головой.

– Тогда ступай, погодь малость, а как дадут грамоту, скачи не мешкая. – И князь жестом отпустил казака.

Выйдя из шатра, Тимоха лицом к лицу столкнулся с всё тем же старшим дозорцев, который, увидав его, совсем по-дружески спросил:

– Ну ты как, куда теперь?

– В полк Мстиславского посылают, – усмехнулся Тимоха.

– Что, опять через Дикое поле? – улыбнулся старшой. – И не страшно?

– Да, знамо дело, есть маленько, – тряхнул головой Тимоха. – Только оно как волка бояться, в лес не ходить.

– Гляди, казак, татарва – это тебе похуже, чем волки, – посерьёзнел старшой. – Сам же сказал, набегом идут.

– Ничего, пока они к Сенькиному броду выйдут, я проскочить успею, – бесшабашно отмахнулся Тимоха и только теперь рассмотрел на вроде бы простом тегиляе старшого ровные ряды заклёпок, крепившие изнутри железные пластины…

Глава 2

Беш-баш[22] под командою Темира-мурзы как передовой отряд шёл впереди всего ханского войска, во все стороны высылая дозоры для полной разведки местности. Сам командир отряда, Темир-мурза-младший из знатного крымского рода Ламповджи, хотел бы занять пост поважнее, однако, поскольку был молод и пока ещё не набрался военного опыта, мирился с тем, что под началом у него всего лишь «пять голов», но втайне питал надежду выделиться, показав себя должным образом в этом набеге. А пока Темир-мурза ехал рядом с проводником, делая вид, что следит за сакмой, хотя на самом деле и понятия не имел, как можно находить правильную дорогу в этой казавшейся необъятной степи.

Татары были в движении с самого утра, что заставляло их молодого начальника подумывать, не пора ли уже сделать передышку, как вдруг впереди замаячил возвращающийся на рысях головной дозор, и Темир-мурза поднял руку, останавливая отряд. Дозорные подскакали, и их старший, опытный, побывавший не в одном набеге татарин Едигей сообщил:

– Подходим… Река близко…

Темир-мурза зло глянул на ничего не сказавшего проводника, но, вовремя поняв, что и сам должен был всё видеть, прикусил язык. Едигей же, бывший вдвое старше Темира-мурзы, держал себя почтительно. Вот и сейчас он не стал учить неопытного мурзу, а выразился иначе:

– Может, пора узнать, что за рекой?

– За реку не надо. – Темир-мурза как-то не уяснил, о чём ему толкует Едигей.

– Хоп. За реку не надо. – Едигей наклонил голову. – Посмотрим с берега.

Вот теперь Темир-мурза сообразил, о чём речь, и, сделав вид, что подумал, кивнул:

– Надо всё хорошо высмотреть…

– Всё сделаем, – с готовностью подтвердил Едигей и, обернувшись к одному из бывших при нём татар, властно распорядился: – Якуб, отбери лазутчиков, пусть пешими проберутся на берег и посмотрят, сколько урусов возле брода.

Прикидывая, как быть дальше, Темир-мурза стал задумчиво смотреть в сторону, и многоопытный Едигей тут же осторожно высказался:

– Это верно, урусы могут спрятаться там, в степи, чтоб ударить нам в спину при переправе. Если будет позволено, я со своим дозором пройду дальше от брода и проверю, нет ли там засады.

Ни о чём таком Темир-мурза не догадывался, но у него хватило ума понять, что так будет правильно, и он, снова поразмыслив для вида, напутствовал Едигея:

– Заметишь урусов, постарайся узнать, много ли их, – и, провожая взглядом отъезжавших дозорцев, Темир-мурза подумал, что если засада где-то там есть, можно отличиться, первым напав на неё.

Тем временем татарин Якуб, такой же бывалый, как и Едигей, отобрал лазутчиков и не мешкая поспешил с ними к броду, а Темир-мурза, остановив отряд на короткий отдых, мыслями вернулся к Едигею, гадая, высмотрит ли тот урусов. Сам же Едигей, совсем не предполагая, чего хотел бы Темир-мурза, прикинул, где вероятнее всего может укрыться засада, и наказал бывшим при нём дозорцам смотреть в оба. Чтоб казаться незаметнее, татары Едигея растянулись редкой цепочкой и помалу уклонились уже совсем в сторону от брода, когда один из дозорцев начал призывно махать руками.

По этому сигналу татарская цепочка стремительно сжалась, и подскакавшему Едигею звавший всех к себе татарин указал на маячившую впереди фигуру карьером уходившего от них всадника.

– Гонец!.. Гонец урусов!

Больше Едигею объяснять ничего не требовалось. Урус уходил в сторону от засечной линии и не иначе как совсем недавно переехал брод.

– Схватить!.. – гаркнул Едигей, и началась погоня.

Татары, шедшие одвуконь, перескочили на заводных лошадей и понеслись вскачь.

Судя по всему, конь уруса был неплох, но, видимо, ещё раньше подустал и теперь начал сдавать, так что татары не очень быстро, но всё-таки помалу догоняли убегавшего от них гонца. Правда, какое-то время Едигею стало казаться, что урус сможет уйти, но тут его конь, наверняка не выдержав бешеной скачки, грянулся оземь, а сам всадник, вылетев из седла, кубарем покатился в траву.

С радостным воплем татары понеслись ещё быстрее, и, когда Едигей догнал их, туго стянутый волосяным арканом урус, свирепо зыркая по сторонам, уже стоял на коленях. Как только Едигей остановился рядом, один из спешившихся татар с размаху стеганул пленника нагайкой.

– Гавари, сабака, куда едишь?

Однако затравленно озиравшийся урус молчал, и тогда татарин достал нож:

– Сичас из спина ремни резать будим, всё скажешь…

Не слезавший с седла Едигей вспомнил про Темира-мурзу и прикрикнул:

– Пока не трогать! В стан сволочём…

Татары, не желая бросать попавшее к ним в руки добро, спешно сняли с павшей лошади сбрую, седло, а когда Едигей увидал перемётные сумы, то тут же вмешался:

– Давай сюда! Это моя доля, – и, забрав себе часть добычи, Едигей тронул коня.

Татары потянулись следом, за одним из них на длинном аркане, привязанном к седлу, бежал пленник.

В то же время, пока лазутчики Якуба и дозорцы Едигея были у брода или где-то в степи, остававшийся на месте и спешившийся Темир-мурза изнывал от нетерпения. Молодой начальник жаждал действия, ему хотелось немедля схватиться с урусами, а тут приходилось чего-то ждать, и потому, едва вернувшийся первым Якуб подъехал, Темир-мурза нетерпеливо спросил:

– Войско урусов видел?

– Да. Их много. Дорогу через брод закрывают, – сообщил Якуб, слезая с седла.

Темир-мурза задумался. Будь урусов мало, он со своим беш-башем сразу полез бы через реку, но здесь уже была вся орда, и, что делать дальше, решать не ему. Сейчас он должен был сообщить о войске урусов, и Темир-мурза велел подавать коня. Коня подвели. Но бывшие кругом татары вдруг враз загомонили, и, повернувшись Темир-мурза увидел возвращавшийся нарысях дальний дозор.

Разглядев, что люди Едигея волокут на аркане бранника, Темир-мурза страшно обрадовался. Одно дело – говорить о том, кто что видел, и совсем другое – сообщать сведения из первых уст. Поэтому, едва неизвестно откуда взявшегося пленного подтащили ближе, Темир-мурза, не сдержавшись, гаркнул:

– Ты кто?! – и впился взглядом в уруса.

Бежавший всю дорогу вслед за конём пленник как-то выпрямился на дрожащих ногах и, с трудом переведя дух, ответил:

– Казак я… Чуев Тимоха… В свой курень ехал… – а затем, с промелькнувшей в глазах надеждой, посмотрел на важного татарина.

– За рекой войска много? – быстро спросил Темир-мурза.

– Не знаю… – Тимоха опустил голову.

– Сейчас узнаем, – махнув рукой, зло сверкнул глазами Темир-мурза.

По этому знаку татары гурьбой навалились на казака, сорвали с него кафтан, сорочку и сыромятным ремнём завязали спереди руки, оставив спину голой. Едигей же, видавший всякое, стал рыться в доставшихся ему перемётных сумах. Почти сразу найдя свёрнутую трубкой грамоту, татарин поспешно передал её Темиру-мурзе и, вроде как давая совет, заметил:

– Похоже, урус важный… Может, с ним говорить захотят…

Темир-мурза тут же развернул грамоту и, едва прочитав первую строчку, глянул на пленника, которому бритоголовый татарин, в кровь царапая ногтями лицо, орал:

– Гавари, сабак, глаза вырву!..

Темир-мурза, поняв, что рано отдал пленника на расправу, прикрикнул:

– Хватит!.. Он мне живой нужен! – а затем вскочил в седло и, не выпуская из рук грамоты, поскакал к расположившемуся неподалеку ордынскому стану.

В походном, только что поставленном шатре хан Девлет-Гирей, отдыхая после дня пути, возлежал на ковровых подушках и смотрел на уже курившийся перед ним кальян. Его главный советник и лучший военачальник Дивей-мурза, разминая ноги, наоборот, неспешно ходил по шатру, а когда увидел входившего Темира-мурзу, сразу спросил:

– Что там у брода?

– Там войско урусов, – сообщил Темир-мурза и подал грамоту. – Вот ещё мои люди гонца перехватили.

– Ну-ка давай посмотрим… – Дивей-мурза взял грамоту, развернул, внимательно прочитал и повернулся к собравшемуся курить хану. – Хорошо складывается. Тут воевода урусов пишет, что его полк ждёт нас у Сенькина брода.

– Значит, нам надо подумать, как обойти Серпухов с другой стороны, – спокойно, как об уже решённом, сказал хан и, взяв мундштук кальяна, с наслаждением затянулся.

Дивей-мурза согласно наклонил голову и снова обратился к Темир-мурзе:

– Твой пленник ещё жив?

– Так. – Темир-мурза энергично кивнул. – Я приказал не трогать.

– Ты правильно сделал, – похвалил молодого мурзу советник хана и, немного подумав, решил: – Сейчас мы поедем и хорошенько его расспросим, а потом обсудим, как ты со своим отрядом будешь дразнить князя урусов, чтоб он считал, будто мы собираемся идти через Сенькин брод.

Вернувшись в свой стан, Темир-мурза сразу провёл Дивея-мурзу к пленнику. Урус, которого стерёг бритоголовый татарин, сидел на земле, опустив голову на туго связанные руки. Оценив вид пленника, Дивей-мурза покачал головой:

– Да, не больно-то он достойный… Но раз мы идём в обход через другой брод, важно выведать всё… Где будем спрашивать, здесь?

– Нет, там. – И Темир-мурза показал на полыхавший чуть в стороне большой костёр, вокруг которого уже сидели татары, лакомясь битым под седлом мясом.

Пока Темир-мурза усаживал гостя перед расчищенной возле костра площадкой, оттуда, где сидел пленник, послышался какой-то шум. Похоже, там всполошились лошади, и Темир-мурза махнул Едигею. Старый татарин сорвался с места и, когда отбежал от костра, заметил, что пленника нет, а бритоголовый страж, стоя на коленях, держится двумя руками за голову и бессмысленно тянет:

– В-а-а… В-а-а…

Мгновенно подскочив к татарину, Едигей ухватил его за шиворот:

– Где урус?

– Сбежал шайтан, сбежал… – пробормотал страж и опять затянул – В-а-а…

– А ты куда смотрел, баранья голова?! – в бессильной ярости вскричал Едигей и принялся исступлённо хлестать нагайкой бритоголового…

Глава 3

Было раннее утро, и Дикое поле затихло. Ночная живность укрылась на своих лежбищах, а дневная ещё сидела по норам и гнёздам. Над рекой стлался туман, через разрывы в котором то там, то там проглядывал росший на другой стороне лес, и уже слышалось, как начинала плескаться рыба. Тимоха, спустившись к самой воде, смочил подсохшие за ночь, но продолжавшие болеть синяки и ссадины. Потом зашёл по пояс и, стянув за собой коня, поплыл вместе с ним к другому берегу.

Всю ночь бедолашный казак скакал в сторону порубежья, благо небо вызвездило и он хорошо знал, куда ехать. Правда, каждый раз, вспоминая зловещие отблески того костра, Тимоха благодарил Бога за то, что успел перегрызть сыромятный очкур, стягивавший руки. Когда же бритоголовый татарин подошёл к нему, чтобы тянуть на расправу, казак что было сил треснул его по башке и метнулся в сторону.

И вот тут-то Тимохе несказанно повезло. Наткнувшись на отпущенную пастись неосёдланную лошадь, он, вырвав прикол, одним махом вскочил на неё и помчался куда глаза глядят. Всполошившись, другие бывшие поблизости лошади стали метаться, ржать, и этот шум, спасая Тимоху, скрыл от татар, куда поскакал беглец, дав казаку время затеряться в ночной темени.

Одолев реку, Тимоха выбрался из воды и сразу почувствовал упадок сил. Ему вдруг показалось, что опасности больше нет, татары его не догнали, и главное теперь – только как-то обойти мешавшую добраться к своим засечную линию. Тимоха с трудом влез на лошадь и, поклёвывая носом от внезапно навалившейся усталости, медленно затрусил вдоль берега.

Видимо, казак малость вздремнул на ходу, потому как, сколько времени он так ехал, сообразить не мог, зато опушка ему почему-то показалась знакомой. Тимоха встряхнул головой, толком осмотрелся и радостно присвистнул. Выходило, что он оказался там же, где переплывал реку, чтобы сообщить о татарах, объявившихся на сакме. Больше того, Тимоха вскорости углядел тот самый поворот к засеке и не колеблясь свернул на малоприметную тропу.

Подъезжая к засеке, Тимоха было испугался, что дыру заделали, но всё обошлось, и казак, кое-как слезши с лошади, повёл её по лежавшим на земле брёвнам. Однако, едва миновав лаз, Тимоха ступил с брёвен на землю, как страшный удар по загривку сбил его с ног. Ничего такого не ожидавший казак попробовал приподняться, но на него с двух сторон обрушился град ударов. Тимоху били ногами, кулаками, а когда он, уже до того измордованный татарами, мог лишь дышать взахлёб, кто-то, ухватив за волосы, задрал ему голову вверх и рявкнул прямо в лицо:

– Ну что, попался, лазутчик?..

– Я… ка-а-зак… – через силу, едва шевеля разбитыми губами, сказал Тимоха, и тогда кто-то рядом, ему невидимый, с издёвкой произнёс:

– Мокрый. Полуголый и конь неосёдланный. Как есть татарская морда…

– Я не татарин… Я казак… – косноязычно стал убеждать Тимоха.

– Чё он там лопочет?.. Какой ещё казак? – послышался всё тот же голос, и кто-то основательно тряханул Тимоху за волосы.

– А ну говори, нехристь, зачем через лаз лез?

– Да какой же я нехристь? – взмолился Тимоха. – Я князем посланный…

– Ты что несёшь, басурманин?.. Каким ещё князем?

– Князем Бельским… Воевода который… – С трудом разлепив заплывший от удара глаз, Тимоха упёрся взглядом в ряд тянувшихся по тегиляю заклёпок и, немного приподняв голову, узнал того самого, водившего его к князю, старшего дозорца.

– Так это ты-ы-ы… – и Тимоха непослушным пальцем тронул кованую заклёпку.

– Ты что, меня знаешь?.. Откуда? – в голосе дозорца послышалось удивление.

– Так я ж… тебе… этот лаз… показал, – сплёвывая кровью, проговорил Тимоха.

– Чего?.. – Дворянин долго вглядывался в избитого Тимоху, а потом сожалеюще покачал головой. – Ты смотри, вроде верно… А по виду как есть татарин…

– Так меня… нехристи сцапали… в полоне я был… – через силу сказал Тимоха.

– А как же ты сбёг? – удивился старшой.

– Так они ж меня… к себе в стан приволокли… А там какой-то ихний… большой мурза… на меня смотреть приходил… Вот пока они с ним, я и…

– С чего это вдруг? – подозрительно воззрился на Тимоху старший дозорец.

– Видать, решил… что я – важная птица… А как этот мурза… к костру пошёл… вся татарва за ним… Ну я – караульного по башке и ходу… Опять же кони рядом паслись…

– Понятно… – протянул старшой и, поддержав плохо стоявшего на ногах Тимоху, спросил: – Татар много в ихнем стане видел?

– Туча… Почитай, вся Орда… в набег пошла… Как я разумею… хан тоже с ними…

– Да ты что? – изумился старшой. – А мы тут у лаза татарских подсылов ждём…

Старший дозорцев был явно растерян, и тогда Тимоха подсказал ему, что делать:

– Ты… Вези меня к князю… Я там важное слышал…

Когда оставившие лаз дозорные привезли едва державшегося верхом Тимоху к княжьему стану, войсковой лагерь только просыпался. На широкой поляне, где посередине стоял княжий шатёр, от дотлевающих ночных костров тянуло дымком, призывно ржали лошади, местами порой вспыхивали короткие перебранки, и в то же время ещё много ратных людей попросту дрыхли под кое-как устроенными навесами, завернувшись кто в епанчу, кто в попону.

Старшой помог Тимохе слезть с коня, а потом не чинясь заглянул в шатёр:

– Дозволь, князь…

Несмотря на столь раннее время, уже облачённый в полный доспех князь, стоя спиной к входу, что-то вполголоса обсуждал с бывшим здесь же, в шатре, младшим воеводой. Услыхав просьбу, он, не оборачиваясь, сердито кинул:

– Кому не терпится?

– Степан сын Чикин, караулил у засеки, я прямо оттуда, – начал старший дозорцев, и князь мгновенно крутнулся на месте:

– Что там?

– Татарский пленник прибёг. Говорит, у него что-то важное…

– Давай сюда! – приказал князь, и Чикин тут же втянул в шатёр бедолагу.

Казак, которого перестали поддерживать, сделал шаг-другой и рухнул на землю.

Уставившись на безуспешно пытавшегося встать Тимоху, князь пробормотал:

– Господи, да он же слова сказать не может… – а потом крикнул: – Лекаря!

Лекарь, как раз случившийся поблизости, пришёл быстро и, едва увидев избитого, лежавшего пластом человека, распорядился:

– Воды!.. Живо!..

Полную конскую цыбарку тотчас приволокли, и лекарь, раскрыв свой сундучок со снадобьями, принялся колдовать. Первым делом, смочив чистую тряпицу, он смыл с лица Тимохи кровь, прилепил к его ранам с помощью мази сушёные травки, а затем, проверив, не упустил ли чего, дал страждущему что-то выпить из склянки и торжественно объявил:

– Спиритус вини… Аква вита…[23] Враз очухается…

Видимо, лекарь знал своё дело, потому что Тимоха, ощутив, как по нутру растекается тепло, и впрямь взбодрился. Чикин тут же помог ему встать на ноги, и тогда Тимоха, уже вполне осмысленно глядя на князя, внятно произнёс:

– Не казните меня… Пропала грамота… И я было пропал…

Едва Тимоха упомянул грамоту, князь шагнул ближе. Вгляделся в облепленное травками лицо и, узнав гонца, покачал головой:

– Выходит, это ты пленник… – а затем, немного подумав, спросил: – Как же ты, казак, к татарам в полон угодил? Ты ж вроде говорил, прямиком поскачешь, а сам?..

– Я далеко в сторону взял… откуда мне знать… с чего это татарва там была. Опять же они одвуконь в набег ходят, а мой конь пал… – сокрушённо вздохнул Тимоха.

– Значит, моя грамота у них? – заключил князь.

– У них, – Тимоха горестно свесил голову, – сам видел, как татарин из перемётной сумы достал, а потом ихний мурза грамоту развернул и читать начал…

– Худо дело… – насупился князь и строго взглянул на понурившегося Тимоху. – Так ты про это сказать хотел?

– Нет, княже… Я там прознал, что в набег вся Орда вместе с ханом вкруговую через другой брод идти намерилась. Сам слышал, как их главный мурза про то говорил…

– Вкруговую, говоришь?.. Через другой брод? – настороженно переспросил князь.

– Да, тот мурза так и сказал, – подтвердил Тимоха.

– Ладно, ступайте. А ты проследи, чтоб этот оклемался, – наказал лекарю князь и резко повернулся к стоявшему молча младшему воеводе: – Что скажешь?

Дождавшись, пока все выйдут из шатра, младший воевода всё так же молча развернул план. Какое-то время оба воеводы изучали его, а затем понимающе глянули друг на друга.

– У деревни Дракино годный брод есть… Видать, там переходить будут, – предположил младший воевода.

– Пожалуй… – согласился с ним князь и вздохнул: – Ежели уже не переходят…

Воеводы переглянулись, и, немного подумав, князь начал рассуждать вслух:

– Опять же нам к броду так и так не поспеть. Да ещё, ежели наш казак с перепугу не наврал, там вся Орда вместе с ханом. Значит, решить надо, куда это татарва идти намерилась?.. На Серпухов?

Князь вопросительно посмотрел на младшего воеводу, однако тот отрицательно покачал головой:

– На кой ляд им это? Серпухов – твердыня знатная. Без наряда[24] даже не суйся. Они что, тут, на Оке, сидеть собираются?

– Да нет… – князь сердито хмыкнул и показал на плане шлях, который, обходя Серпухов, выводил прямо к Москве: – Вот так хан пойдёт.

– Князь… – Младший воевода внезапно насторожился. – Никак во весь опор гонят…

Бельский прислушался. И верно: издалека поначалу слабо, но затем всё явственнее стал доноситься нарастающий конский топот. Наконец бешеный стук копыт оборвался у самого шатра, и внутрь ворвался дворянин, который с ходу выкрикнул:

– Князь, татарва в верховья пошла!

– Кто таков? – Большой воевода нахмурился.

– Опричный голова Попадейкин, – дворянин наконец-то перевёл дух и уже вполне внятно пояснил: – Наши лазутчики с Дикого поля только-только примчались. Говорят, Орда ещё до свету снялась и поперёк Муравского шляха пошла.

Воеводы встревоженно переглянулись, и Бельский вздохнул:

– Ордынцы на ходу легки, нам им дороги никак не заступить… А ну как они на Козельск наладились, чтоб там войну распустить[25]…

– Ежели одвуконь, то можно, – неожиданно вмешался опричный голова.

– А ты сам берёшься? – Бельский в упор посмотрел на опричника.

– Берусь, – твёрдо ответил Попадейкин.

– Ежели ордынцев на прямую дорогу завернуть выйдет, то к Москве у них хода нет, поскольку у нас полки берегом и за рекой в две линии стоят, – принялся втолковывать Бельский.

– Сделаю! – заверил опричник. – Токмо людей добрых надобно, чтоб над крымчаками поиск чинить. Опять же подсыла хорошего найти требуется…

– Будут добрые, – пообещал Большой воевода и, стремительно выйдя из шатра, махнул томившемуся неподалеку трубачу:

– Труби!.. Все на конь!..

Трубач встрепенулся, тут же вскинул трубу, и над поляной разнёсся, поднимая всех на ноги, громкий сигнал общей тревоги…

Глава 4

Большой воевода князь Иван Бельский ошибся: Орда не пошла через брод у деревни Дракино, а, по хитроумной задумке Дивея-мурзы, оставив у реки показной отряд, взяла много дальше, чтобы, воспользовавшись бродом Быстрым и Пафнутцевым шляхом, идти на Козельск. Такое начало сулило успех, и потому, сделав лишь один переход, татары, не доходя Болхова, устроили днёвку на Злынском поле. Надо было решить, как действовать дальше, и сейчас, удобно расположившись в своём летнем полотняном шатре, хорошо отдохнувший за ночь Девлет-Гирей размышлял.

Ещё весной, задумав предпринять большой поход на Русь, он выставил из Бахчисарая пребывавшего там посла урусов и отозвал из Москвы своего человека, не заводя даже речи об их возвращении. Правда, позже, уже перед самым выходом войска из Крыма, хан стал было колебаться, но когда он собрал на Альме военный совет, мятежные казанские люди вкупе со своими крымскими сторонниками потребовали выступать. Вдобавок хотел войны и султан Селим. Также заодно с недавно взятыми под царскую руку черкесскими князьями рвались в набег ногайские мурзы, и, опасаясь потерять лицо, Девлет-Гирей решился.

Размышления Девлет-Гирея прервало появление Дивея-мурзы. Следом за ним пришли два ханских сына, начальник головного отряда ногаец Теребердей-мурза, а затем Ширин-бей и Седжеут-бей. Входя в шатёр, все они первым делом приветствовали Девлет-Гирея и только потом садились по чину: сыновья хана – рядом с отцом, а Теребердей-мурза с обоими беями – напротив. Какое-то время в шатре царило молчание, но потом хан кивнул усевшемуся немного сбоку советнику, и тот сказал:

– Мы собрались, чтобы обсудить, куда идти дальше. – Дивей-мурза умолк и, только окинув всех взглядом, продолжил: – У нас есть выбор, Орда может идти на Москву, но может и на Козельск.

– Только на Козельск, – перебил советника Ширин-бей. – Там нет царского войска.

– И там можно распустить войну, – немедленно поддержал его Седжеут-бей.

– Однако сильное войско урусов ещё стоит на Оке… – заметил Теребердей-мурза. – Московиты ни за что не дадут вам провести ясырь.

Беи переглянулись между собой – похоже, они об этом не думали.

– Надо заставить их оттуда уйти, – заявил старший сын хана Магмет-Гирей.

– Как? – сразу же спросил его младший брат Али-Гирей.

Девлет-Гирей посмотрел на Дивея-мурзу, и советник хана сказал:

– Как только воевода урусов узнает, где мы, он начнёт отходить к Москве. Его полки растянутся, и можно будет бить московитов поочерёдно.

– А ежели выйдет иначе?.. Как заставить его пойти? – спросил Девлет-хан.

– Можно… Только поначалу надо ударить малыми силами, пусть считают, что мы у реки их разбить хотим, – немного подумав, ответил Дивей-мурза.

– Кто пойдёт? – Хан пытливым взглядом окинул собравшихся.

Всем стало ясно, что Девлет-Гирей принял предложение советника, но также было понятно: выманить воеводу урусов малым отрядом – дело опасное, и вызваться пока никто не решался. Глянув на Дивея-мурзу, хан едва заметно кивнул, и советник, поняв, что решать ему, сказал:

– Пойдёт Теребердей-мурза.

Услыхав приказ, Теребердей-мурза мигом вскочил, приложил ладонь к груди и поклонился:

– Будет исполнено!

Дивей-мурза немного выждал и, поскольку Теребердей-мурза оставался спокойным, уточнил:

– С собой возьмёшь пять сотен. Если воевода урусов уже идёт к Москве, нападать нужды нет – пришлёшь гонца и возвращайся. Выступай немедля.

Теребердей-мурза молча выслушал советника и, поклонившись ещё раз, вышел.

Чтобы поднять выделенный отряд, много времени не понадобилось, и уже вскоре Теребердей-мурза, выслав головной дозор, рысил впереди, обдумывая, как заставить урусов гнаться за ним. Правда, пока ничего путного в голову не приходило, и было ясно, что урусов сначала надо выследить. За такими раздумьями отряд успел одолеть вёрст двадцать, как вдруг Теребердей-мурза увидел, что к нему во весь опор несётся один из дозорных. Подскакав почти вплотную, татарин выкрикнул:

– Там московиты!

– Где? – не ожидавший столь быстрой встречи Теребердей-мурза резко осадил коня.

– Сразу за лесом, – татарин показал на перелески, с двух сторон окружавшие шлях.

– Они что, нам навстречу дорогой идут? – Теребердей-мурза попытался высмотреть, что там, впереди, но дорога делала поворот, и дальше ничего не было видно.

Татарин, сразу догадавшись, что беспокоит мурзу, пояснил:

– Там место открытое…

Ничего больше не спрашивая, Теребердей-мурза хлестнул коня и вскачь помчался к повороту, за которым, как оказалось, сплошной лес обрывался. Здесь уже были все посланные в дозор татары, и, едва подскакав к ним, Теребердей-мурза выкрикнул:

– Урусов много?

Татары враз загалдели, но толком ничего пояснить не могли. Однако Теребердей-мурза понял главное: войско московитов выходит на открытое место, и лучше всего ошеломить урусов внезапным ударом. Пока Теребердей-мурза слушал дозорных, сюда подтянулся шедший рысью отряд, и, не останавливая его, начальник взмахом сабли указал, в каком направлении разворачиваться. Когда же примерно половина отряда пронеслась мимо остававшегося на месте Теребердея-мурзы, он новым взмахом сабли задержал движение, а затем послал остальных вбок от дороги, где они могли укрыться за выходившим в поле язычком леса.

Выждав, пока оставленные скроются, Теребердей-мурза в сопровождении бывшего при нём десятка татар поскакал к открывавшемуся за лесом полю, где, судя по доносившемуся оттуда шуму, его всадники уже сцепились с урусами. Помчавшись вдогон за ушедшей вперёд частью отряда, Теребердей-мурза вскоре увидел, что внезапно налетевшие татары заметно теснят урусов. Однако он заметил и то, что от дальней опушки на помощь своим несутся московиты. Сколько их ещё вот-вот может оказаться на поле, Теребердей-мурза не знал и, посчитав свою задачу выполненной, принялся, размахивая саблей, кричать:

– Отходить!.. Отходить!!

Этот выкрик начальника был многократно повторен, и татары порскнули в разные стороны, оставив московитов гадать, куда именно скрылся противник. Сам Теребердей-мурза тоже поскакал прочь от поля, придержав коня лишь возле того языка леса, где укрывалась отправленная им туда засада. Вскоре побывавшие в схватке и рассеявшиеся было татары поодиночке или группами начали собираться у леса, и одна из таких групп приволокла захваченного ими бранника. Было видно, что он, весь залитый кровью, едва держится на ногах, и Теребердей-мурза, подъехав ближе, крикнул в лицо московиту:

– Где ваше войско?

– Большой воевода подходит… Конец вам, басурмане… – из последних сил отвечал тот и, захрипев, повалился на землю.

Это было именно то, что хотел знать Теребердей-мурза. Теперь стало ясно, в каком направлении движется войско урусов, и главным было не ждать уцелевших с поля, а как можно скорее вернуться обратно. Теребердей-мурза собрался уже уводить отряд, как вдруг к лесу подъехала ещё одна группа татар, которая сразу обратила на себя внимание, так как там были двое урусов, причём они оставались в доспехах и при оружии, а значит, никоим образом не могли быть бранниками. Решив, что это, вероятнее всего, гонцы от московитов, Теребердей-мурза дождался, когда они подъедут ближе, и крикнул:

– Кто такие?

К его удивлению татары, бывшие с московитами, вразнобой принялись выкрикивать:

– Перебежчики!.. Это перебежчики!.. Они к нам сами перебежали!..

Теребердей-мурза удивился и, остановив их взмахом руки, приказал:

– Говорите, кто вы?

Оба московита враз осадили коней и, перебивая друг друга заявили:

– Сын боярский Сумароков!.. Дворянин Кудеяр Тишенков!.. Мы из отряда воеводы Волынского!.. Хотим великому хану служить!..

– А чего вдруг перебегать вздумали? – заподозрил неладное Теребердей-мурза.

– Так царь наших родичей исказнил!.. Мы ему боле служить не желаем!.. Мы с ханом вашим на Москву идти согласные!.. – всё так же вразнобой принялись уверять перебежчики.

Дольше оставаться у леса смысла не было, и Теребердей-мурза, наказав, чтоб оба перебежчика под охраной татар следовали за ним, прямиком поскакал через поле на ту самую дорогу, по которой он вёл своих всадников сюда.

Вблизи торного шляха никаких московитов замечено не было. Тогда татары, выслав гонцов к хану, немного задержались, поджидая отставших, а затем уже без каких-либо остановок поскакали назад, всё глубже втягиваясь в местами становившийся непроезжим лес.

На Злынское поле Теребердей-мурза привёл свой сильно поредевший отряд уже где-то перед вечером. Татарский стан был взбудоражен, поскольку весть о подходе урусов сюда дошла. Даже сам Девлет-хан, несмотря на свою тучность, сидел верхом и явно собирался куда-то отъехать, но пока, оставаясь возле своего шатра, слушал, что ему говорил тоже бывший в седле Дивей-мурза. Увидев спешившего к ним Теребердей-мурзу, советник умолк, а хан первым делом спросил:

– Московитов много?

– Не знаю. – Теребердей-мурза немного подумал. – Пленный говорил, сам большой воевода урусов ведёт всё своё войско.

– Значит, он ушёл от засечной линии, а это то, что нам надо, – заключил Дивей-мурза.

Тем временем к ханскому шатру подвели двух спешенных московитов, и Девлет-Гирей, заметив, что с урусов не сняли доспехи, удивлённо посмотрел на них, а советник хана быстро спросил:

– Это кто, пленные?

– Нет, они перебежчики, – ответил Теребердей-мурза и, указав на каждого пальцем, пояснил: – То дворяне московские Сумароков да Тишенков Кудеяр. Желают служить нам. Говорят, царь их изобидел.

– Ко мне, значит, пришли… – Девлет-Гирей чуть наклонился, чтобы лучше рассмотреть перебежчиков, и покачал головой. – Ну, скажите тогда, какие дороги царское войско перекрыло?

– И не перекрыло вовсе! – Сумароков шагнул вперёд. – Путь на Москву чист, оттого, что царево войско в немцы ушло, а в городах воевод и застав нет.

– Это что, путь на Москву свободен? – вмешался Дивей-мурза.

– Свободен, совсем свободен, – принялся уверять Сумароков.

– Врёшь небось, московит… – с сомнением покачал головой хан и посмотрел на Тишенкова. – Ну а ты что мне сказать можешь?

– Великий хан, есть путь на Москву, есть, – отчего-то покосившись на Сумарокова, с жаром принялся уверять Девлет-Гирея Кудеяр. – Только вкруговую идти надо. Я знаю, где на реке Жиздре перелаз имеется, и опять же, коли надо, провести могу…

И тут вдруг Сумароков, до этого вроде бы стоявший спокойно, перебил Тишенкова и, схватив ханского коня под уздцы, не сказал, а выкрикнул:

– Я тоже правду говорю! Мне лучше ведомо! Ежели прямиком на Москву пойдёшь, против тебя стоять некому, а меня хоть на кол сажай, коль не веришь!

Услыхав столь горячие уверения, хан сделал знак, чтоб московитов увели, и задумался. Потом, глянув на Дивея-мурзу, негромко, как самому себе, сказал:

– Козельские места подождут малость, а на Москву мы таки вкруговую пойдём, – и, собираясь отъехать в сторону, тронул повод…

Глава 5

Зело прихворнув, серпуховской дворянин Михайла сын Сеньков отпросился на целый месяц в свою деревеньку Сеньково. Конечно, это была немалая вольность, но по первости на окском порубежье было тихо, да и вдобавок сам воевода Большого полка князь Иван Бельский хорошо знал Михайлу. К тому же на последнем смотру Михайла с не особо больших доходов выставил конно и оружно сразу шестерых даточных людей[26], а поскольку сам тоже был дворянин исправный, Разрядный приказ определил ему за такое рвение целых двадцать рублёв наградных.

На столь большие деньги Михайла никак не рассчитывал и, вернувшись в поместье, размахнулся всласть. Выстроил дом о двух связях с повалушей[27], поставил усадебный двор со всеми службами и сейчас, поскольку хворь таки отступила, сидел в тенёчке, поглядывая то на конюшню, то на птичник. Дворянин предвкушал, как по зимнему времени, когда службы нет, он будет нежиться на печи и через день выезжать по пороше в поле травить зайцев или устраивать гон.

Из этой мечтательности дворянина вывел долетевший от ограды заполошный крик:

– Беда, барин, беда!..

Дворянин лениво повернулся, глянул на влетевшего в раскрытые ворота дворового мужика Ивашку Носа и сердито прикрикнул:

– Чего репетуешь?.. Аль пожар где?

– Какой там пожар!.. И не пожар вовсе!.. – мужик подскочил и почти в лицо Михайле жарко выдохнул: – Татарва объявилась, барин!..

– Какая ещё татарва? – опешил помещик. – Говори толком!

– Из Гнилушек, барин, малец прибёг. Бают, татарва объявилась! – И наконец-то переведя дух, мужик выжидающе посмотрел на Михайлу.

Гнилушки, деревенька в четырёх верстах от Сенькова, стояла под самым лесом, и откуда там татары, Михайла не мог взять в толк. Но весь вид перепуганного дворового ясно показывал, что такой слух есть, и дворянин, поднявшись сам, пошёл к воротам, чтобы поглядеть на деревенскую улицу. А там и точно царила суматоха. Мужики с бабами суетились возле своих изб, кое-кто уже гнал к роще скотину, и всё увиденное заставило Михайлу посерьёзнеть. В то, что татары вдруг появятся под Сеньковом, он не верил, но хорошо понимал: раз такое дело, ему надо тотчас вернуться в полк. Однако червячок опасливого сомнения уже шевельнулся, и, прежде чем пройти в дом, Михайло, внимательно оглядев усадьбу, всё же наказал Ивашке:

– Скажи, чтоб попрятали всё. И коней седлай…

Ивашка тотчас убежал, а Михайла поднялся на крыльцо и, войдя в горницу, приостановился. Сделать тут всё так, как в тереме, он ещё не успел, но в углу уже красовалась муравленная печь[28], на чисто выскобленном столе был не просто светец, а бронзовый, немецкой работы подсвечник, да и придвинутую к стене широкую лавку покрывала большая медвежья шкура. Полюбовавшись, Михайла вздохнул и прошёл в боковой чулан, укрытый за лестницей на повалушу, где он отдельно от всего прочего хранил свой доспех. Пока отложив в сторону тегиляй, он первым делом обул лёгкие козловые сапоги и, подпоясавшись кушаком, принялся натягивать тетиву на боевой лук.

Справившись, дворянин снял висевшие на деревянных колках саблю, колчан, а когда начал проверять содержимое походной сумы, услыхал, как в горницу забежал Ивашка сказать, что лошади готовы. Поглядев на расторопного дворового, Михайла подумал, что одному ему ехать невместно. Ивашка Нос не был боевым холопом, но ежели татары и впрямь шастают где-то поблизости, думать-гадать не приходилось. Решив, как быть, Михайла снял со стены висевший тут же в чулане куяк[29] и отдал его Ивашке.

– Надевай, со мной поедешь…

– Так, барин, я ж, это, саблей не могу… – растерялся дворовый.

– На что тебе сабля? – оборвал его Михайла. – Топор возьмёшь, только не колун бери, а сучкоруб. Он полегче будет, и топорище у него поухватистей.

– Ага, ага… – закивал головой Ивашка и стал неумело натягивать защитный куяк.

На крыльцо Михайла вышел при оружии, увидел уже стоявших у ступенек двух лошадей и, заметив, что перемётные сумы есть только на одной, кивнул шедшему за ним по пятам Ивашке.

– Забыл, что со мной едешь? Живо собрался. И топор не забудь! – крикнул вслед тотчас помчавшемуся к службам Ивашке Михайла и спустился вниз.

Проверив, ладно ли затянута подпруга, Михайла достал из перемётной сумы кусок хлеба, посыпал его солью и угостил ответившего ему благодарным ржаньем коня. Дождавшись, когда державший в одной руке топор, а в другой сумы Ивашка вернулся, Михайла сел в седло, а затем, покосившись на метавшихся возле дома дворовых и своего нового боевого холопа, выехал за ворота.

Начинавшаяся от самой усадьбы малонакатанная дорога вела прямиком через крестьянские поля, потом мимо рощи, а затем, обогнув широкой дугой заливной луг, выводила на битый шлях, протянувшийся между Москвой и Серпуховом. Одолев этот кусок пути и добравшись к выезду, Михайла придержал коня, не зная, в какую сторону ехать, но после короткого раздумья свернул на Серпухов, решив, что татарву наверняка остановили возле брода.

Вообще-то Михайла надеялся, что сможет расспросить какого-нибудь встречного, но, как назло, нигде никого не было видно, и это всё больше настораживало. Конь Михайлы, до этого шедший скорой рысью, помалу сам сбился на шаг, а неотступно ехавший рядом холоп Ивашка, навострив уши, вдруг заволновался и неуверенно сказал:

– Кажись, кто-то едет…

Михайле и самому показалось, что он тоже вроде бы слышит отдалённый конский топот, и на всякий случай, ежели это впрямь татары, дворянин огляделся. Совсем рядом в одном месте почти к самому шляху подступал густо разросшийся кустарник, и, недолго думая, Михайла вместе с Ивашкой заехали туда, постаравшись укрыться как можно лучше.

Холоп не ошибся. Конский топот доносился всё явственнее, и, вслушиваясь, Михайло понял, что по шляху едет не один, а сразу несколько человек. Отогнув мешавшую смотреть ветку, он глянул на шлях и увидел, как из-за поворота один за другим вылетело пятеро всадников. С первого взгляда Михайла понял, что это татары и они не иначе как передовой дозор. Было ясно: скорее всего, они заметят не его, так Ивашку, и чтоб хоть малость уравнять силы, дворянин потянул со спины боевой лук.

Наложив стрелу, Михайла выждал, пока рысивший впереди дозора татарин приблизится, и отпустил тетиву. Вжикнув по листве кустарника, стрела вонзилась в горло татарину, и тот, схватившись обеими руками за шею, свалился с лошади. Немедля Михайла пустил вторую стрелу, и другой татарин вцепился было за конскую гриву, но, не удержавшись, медленно сполз на землю. И вот тут случилось то, чего дворянин никак не ждал. Его боевой холоп Ивашка вдруг что-то заорал и, размахивая топором, рванулся вперёд.

Михайле не оставалось ничего другого, как, выхватив саблю, понестись следом. Увидев рвущихся из кустов всадников, оставшиеся татары, видимо, решили, что попали в засаду, и стали круто разворачивать лошадей. Однако ускакать успели не все. Конь рванувшегося первым Ивашки налетел на замешкавшегося татарина и сшиб его наземь. Вскочив на ноги, татарин замахнулся на Ивашку саблей, но подоспевший Михайла рубанул его первым. Выронив саблю, татарин попытался зажать ладонью рассечённое плечо и, дико сверкая глазами, видимо, из последних сил стал выкрикивать:

– Урус сабак!.. Всех кончать будим!.. Девлет-хан Орда ведёт!.. – но потом задёргался, смолк и, сделав неверный шаг, свалился набок.

Увидев, что Ивашка остолбенело уставился на побитых татар, Михайла крикнул ему:

– Бежим!.. – и, нахлёстывая коня, поскакал уже в сторону Москвы.

После стычки Михайла со своим холопом гнали вёрст двадцать вовсе пустым шляхом. Видать, слух про татар дошёл и сюда, однако, когда до Москвы оставалось всего ничего, Михайла увидел впереди сбившихся в кучу людишек. Как оказалось, запряжённый четвернёй боярский возок попал в канаву, одно колесо соскочило, и теперь челядь торопливо прилаживала чеку на место. Михайла хотел проехать мимо, но ему заступили дорогу, и один из челядинцев сказал:

– Погодь, тебя боярин кличет.

Не слезая с коня, Михайла подъехал к возку и увидел сидевшего там старика, который с испуганным видом спросил:

– Татарва далеко?

– Близко, – ответил Михайла и добавил: – Вся Орда идёт, и хан там ихний…

– Врёшь… – не поверил боярин.

– Чего мне врать? – пожал плечами Михайла. – Как раз перед полуднем я сам из татарина душу вытряхивал. Он и сказал.

Боярин вскинулся, заорал на челядь, но чеку уже вставили, и возок со скрипом выехал из канавы, а Михайла, не дожидаясь объявившегося попутчика, обогнал четверик, пустив скорой рысью малость передохнувшего коня.

До Москвы Михайла доскакал быстро. Вид самого города для дворянина был не внове, но на этот раз поражала царившая на улицах сутолока. Не иначе все окрестные жители, услыхав про набег, сбежались сюда, надеясь, что татар отобьют. В любом случае больше спешить нужды не было, и Михайла, сопровождаемый Ивашкой, затрусил к центру. Во въездной башне Китай-города ворота были настежь, через них сновал всякий люд, но караул стоял, и, заприметив их старшего, Михайла, подъехав ближе, спросил:

– Не скажешь, войско какое в Китай-городе аль в Кремле есть?

– А тебе на что? – страж подозрительно глянул на Михайлу.

– Надо значит, – отрезал Михайла, но страж всё присматривался к нему и вдруг спросил:

– А ты, часом, не серпуховской?

– Ну, пускай серпуховской, – удивлённо подтвердил Михайла и сразу вскипел: – А ты кто такой будешь, чтоб меня спрашивать?!

– Не видишь, что ли, караульные мы, – привратник неожиданно заулыбался. – Это ж тебе после смотра целых двадцать рублёв наградных выдали?

– Ну мне. – Михайла враз остыл и напомнил: – Так ты скажи, войско есть?

– Есть немного, только тебе тогда в Стрелецкую слободу надо, – уже не чинясь ответил караульный.

– А вы тут чего стоите? – поинтересовался Михайла.

– Наше дело – при надобности ворота закрыть, – ответил страж и, глянув на Ивашку, державшего наготове топор, дружески подмигнул Михайле: – Это что, всё твоё войско, воевода?

– Всё, что есть, – тоже настроившись на весёлый лад, ответил Михайла, но караульный вдруг посерьёзнел и обеспокоенно спросил:

– Ты вроде как с дороги. Скажи, татарва идёт?

– Знамо дело, идёт, – нахмурился Михайла, и, словно в подтверждение его слов, все московские колокола один за другим ударили всполох…

Глава 6

Помощник Дивея-мурзы Теребердей-мурза, которому Девлет-хан поручил командовать головным отрядом Орды, жадно вглядывался в открывшуюся перед ним Москву. Над разномастьем деревянных кровель возвышались шатровые крыши теремов, дальше виднелись каменные стены Кремля, и выше всех оборонительных башен Китай-города поднимался сверкавший золотом купол главного храма урусов. Издали стольный град, поражая воображение, казался неприступным, но татары Теребедея-мурзы уже ворвались на окраины, и там начались пожары. Совсем рядом с дорогой, по которой ехал Теребердей-мурза, полыхала загородная усадьба, и было видно, как через волоковые оконца[30] валит беловатый дым, а сквозь него прорываются языки разгоравшегося внутри дома пламени.

От брода через Жиздру, который показал Тишенков, до Москвы было не особо далеко, и Теребердей-мурза безостановочно гнал вперёд своих воинов, не давая им буйствовать в попадавшихся по пути деревнях. Мурза отлично понимал, что чем скорее он дойдёт до Москвы, тем меньше у горожан будет времени для организации отпора. Тем более что хан хитрым манёвром обманул воеводу урусов и, обойдя Серпухов, пошёл прямо на стольный град. Вдобавок, как оказалось, перебежчик не врал: царь Иван точно находился в Ливонии, и защищать Москву было некому. Зная это, Теребердей-мурза приказал нападать с ходу и теперь следил, как десятки всадников скрываются за домами посада.

Решив, что пора, Теребердей-мурза в сопровождении трёх десятков всадников проскакал мимо подожжённой усадьбы и въехал на довольно широкий проезд между пригородными усадьбами. Его поразило то, что он был устлан плотно уложенными в ряд, стёсанными с одного бока брёвнами, отчего получалась твёрдая и гладкая дорога. Слаженный конский топот здесь сразу зазвучал иначе, словно подсказывая Теребердей-мурзе, что дальше путь свободен.

Подгоняя коня, он взмахнул нагайкой, но буквально за первым поворотом ему пришлось резко натянуть повод. Теребердей-мурза увидел, как татары, укрываясь кто где, пускают вдоль заплота стрелы, и, глянув вперёд, понял, кто остановил его всадников. Поперёк мостовой, загораживая дорогу, стояли ночные рогатки, за которыми прятались московиты. Кто они, стрельцы или горожане, Теребердей-мурза сообразить не успел. По выскочившим на середину проезда татарам урусы начали палить из пищалей, и, заметив, как совсем рядом ограда усадьбы прерывается, Теребердей-мурза выкрикнул:

– Все за мной!

Ему показалось, что так можно будет обойти преграду. Правда, там, куда Теребердей-мурза увлёк татар, деревянного настила не было, а вместо него под тянувшимися вдоль дороги глухими заплотами густо росла трава, но уже первый поворот сулил удачу. Теребердей-мурза погнал коня вскачь, однако проезд, становясь всё уже, вдруг начал крутить то в одну, то в другую сторону и неожиданно вывел гнавших во весь опор татар прямо на открытое поле. Никак не ожидавший такого Теребедей-мурза завертел головой, и первое, что он увидел, была та самая усадьба, возле которой он так недавно стоял.

Поминая шайтана и всех урусов с их кручёным предместьем, раздосадованный Теребердей-мурза вернулся к всё ещё горевшей усадьбе, а затем опять поскакал той же мощёной улицей к хитрому ограждению. Правда, оказавшись снова возле рогаток, которые так упрямо обороняли урусы, Теребердей-мурза, решив действовать иначе, приказал поджечь дома по обе стороны преграды, не дававшей всадникам никакой возможности прорваться к городу, и тут же обмотанные сальной паклей стрелы комками огня полетели к строениям, впиваясь одна за другой под свесы крыш.

Ждать пришлось не особо долго. Высушенные солнцем кровли занялись быстро, и довольно скоро на сидевших за рогатками московитов посыпались сначала искры, потом начали падать головёшки, а когда вовсю заполыхало с обеих сторон, следивший за всем этим Теребердей-мурза злорадно хохотнул. Вскоре, опасаясь разгоравшегося огня, московиты, раздвинув рогатки, принялись оттаскивать их дальше, и тогда, дождавшись этого, татары, прятавшиеся за постройками, бросились вперёд.

Не обращая внимания на разрозненную пальбу, они налетели на горожан и, прорвавшись через снятые с места рогатки, оказались за спиной оборонявшихся урусов. Началась отчаянная схватка. Падали, наткнувшись на рогатки, кони, били прямо в упор пищали, валились из сёдел всадники, но силы были слишком неравны, поскольку татар было раз в десять больше. Сопротивление длилось недолго, и вскоре уцелевшие московиты отступили, укрывшись в домах и за оградами, а татары, оставив десятка полтора порубленных и подстреленных, понеслись дальше.

Теребердей-мурза скакал вместе со всеми, но теперь вёл себя гораздо осторожнее. Ему всё время казалось, что за каждым поворотом кручёного проезда его отряд столкнётся с новым рядом рогаток или просто по нему начнут стрелять из-за какого-нибудь заплота. Однако больше никакой пальбы не случилось, вот только когда татары наконец-то доскакали до конца проезда, путь по предместью им неожиданно перекрыла двухъярусная, рубленная из кондовых брёвен воротная башня с шатровой крышей, к которой примыкали деревянные стены Белого города.

Не зная, куда скакать дальше, татары замешкались, и тут по ним, крутившимся перед башней, с верхнего яруса стены огненным боем ударили затынные пищали. Из бойниц то тут, то там вырывался клуб дыма, и небольшое ядро с шипеньем пролетало мимо или сбивало на землю коня вместе со всадником. Несколько раз Теребердей-мурза слышал такое шипенье совсем рядом со своей головой и, сообразив, что бьют по нему как по наиболее ярко одетому, метнулся прямо к воротам.

Здесь пищальники достать его никак не могли, и Теребердей-мурза, на короткое время почувствовав себя в безопасности, присмотрелся к воротным створкам. Сколоченные из толстых дубовых досок, вдобавок обитые толстыми железными полосами, они ясно показывали, что голыми руками ничего сделать нельзя. Поняв это, Теребердей-мурза закрутился перед воротами, и тут откуда-то сверху полился горячий вар. На всадника смола не попала, а вот обожжённый конь, закусив удила, рванул прочь. Все татары понеслись следом, и по тому же проезду отряд Теребердея-мурзы поскакал обратно.

Такая скачка продолжалась недолго. На этот раз дорогу татарам преградил пожар. Горели те самые дома, которые они же и подожгли, причём огонь уже подбирался к брошенным посреди дороги рогаткам. Едва сдержав коня, Теребердей-мурза лихорадочно соображал, как выбраться из получившейся западни. Конечно, самым разумным было поискать другой путь, но теперь соваться в путаницу усадеб Теребердей-мурза просто боялся. Ещё неизвестно, куда могут вывести эти кривые закоулки, и к тому же может случиться, что засевшие там московиты просто перебьют стремящихся отойти татар.

Внезапно то ли из ближайшего дома, то ли ещё откуда один за другим раздались два выстрела. Кто стрелял и сколько там московитов, было неясно, но инстинктивно пригнувшийся Теребердей-мурза вдруг заметил бывший низко между двумя пожарами просвет, через который виднелась бревенчатая мостовая. Выбирать было не из чего, и, припав лицом к гриве, Теребердей-мурза погнал коня именно туда. Пугаясь огня, конь заартачился, но Теребердей-мурза принялся так яростно хлестать его нагайкой, что тот заржал и, рванувшись вперёд, одним махом проскочил мимо тлеющих рогаток.

Благополучно оказавшись на другой стороне, Теребердей-мурза оглянулся и с облегчением увидел, как последовавшие за ним татары скачут прямо через огненную завесу. Он ещё раз хлестнул коня и вскоре опять оказался в поле. Остановившись и низко опустив голову, он слышал, как вокруг него мало-помалу собирается его отряд, и молча корил самого себя за неудачу. Было обидно, что ему, прорвавшемуся почти к самым стенам города, пришлось так бесславно вернуться…

Из этого состояния его вывел какой-то шум. Теребердей-мурза поднял голову и увидел, что это подходят главные силы Орды. Сначала он хотел было скакать навстречу, но, заметив в движущейся по дороге массе всадников бунчук Дивея-мурзы, сдержался. Вместо этого он взмахом приказал своим людям собраться вместе и уже всем отрядом отъехал в сторону от шляха, став под небольшим пригорком. Теребердей-мурза знал, что вскоре за Дивеем-мурзой подъедет Девлет-хан, и следовало крепко подумать, что и как ему говорить.

Приблизившаяся Орда начала растекаться по сторонам шляха, а Дивей-мурза сам подъехал к ожидавшему его помощнику и первым делом спросил:

– Как Москва?

Теребердей-мурза с главным советником хана мог держаться на равных и потому, вовсе не чинясь, ответил попросту:

– Уже горит!

Дивей-мурза довольно ухмыльнулся, весьма долго приглядывался к вившемуся над городскими крышами дыму, а затем кивнул на вершину взгорка:

– Давай туда, посмотрим…

Поднявшись на пригорок, Дивей-мурза окинул открывшийся вид и, заметив пожар, разгоравшийся не на окраине, а дальше, спросил:

– Это что, московиты сами зажгли?

– Нет, это мы, – ответил Теребердей-мурза и гордо добавил: – Я сам там был.

– И далеко пройти удалось? – поинтересовался Дивей-мурза.

– Вон туда. – Теребердей-мурза показал в сторону пожара. – Дальше городская стена, и нас там урусы огненным боем встретили. Я к самым воротам въездной башни подскакал, но оттуда ещё и смолу лить начали, пришлось уходить.

– Ворота как, крепкие? – деловито уточнил Дивей-мурза.

– Очень. Тюфенги[31] надо, иначе не взять. – Теребердей-мурза вздохнул.

– А чего вы тогда пожар устроили? – покосился на помощника Дивей-мурза.

– Так московиты проезд рогатками загородили и из пищалей били. Никак пройти не получалось, ну мы дома с двух сторон и подожгли. Московиты от огня спасаться начали, а мы – к воротам.

Поясняя, как всё было, Теребердей-мурза на всякий случай умолчал о том, что понапрасну крутился меж московских усадеб, а потом еле вырвался из западни. Но, похоже, Дивея-мурзу всякие подробности не интересовали, и он, выслушав помощника, принялся о чём-то думать. Потом для чего-то долго вглядывался в московские окраины и наконец посмотрел на Теребердея-мурзу.

– Дома, что вы жгли, загорелись сразу?

– Сразу, – уверенно подтвердил помощник.

– Так… – Дивей-мурза помолчал и заметил: – Подсылы[32] говорят, у московитов, чтоб быстро пожары тушить, возле домов бочки с водой стоят. Чего ж они те два дома не потушили?

– А когда им тушить? Мы ж рядом, – пожал плечами Теребердей-мурза и, вспомнив, как они еле-еле прорвались обратно, добавил: – Там, ежели сразу не потушить, всё дотла сгорит…

– Вот и я о том, – отчего-то обрадовался Дивей-мурза.

Теребердей-мурза недоумённо посмотрел на первого советника хана, и, заметив это, Дивей-мурза с хищной усмешкой пояснил:

– Москву будем жечь!

– Как? – не понял помощник, и тогда Дивей-мурза жёстко распорядился:

– Жги все окраины! Дальше огонь сам пойдёт!

– Сделаем! – заверил советника хана Теребердей-мурза и, уяснив, что идти под ядра затынных пищалей не придётся, съехал с пригорка…

Глава 7

Воевода князь Бельский сумел опередить татар. Он уже знал, что хан пошёл вкруговую, и спешил как мог. Конечно, было ясно: ордынцам взять Москву не получится, но то, что они будут крутиться у города, сомнений не вызвало. Три полка с «берега» поспели к Москве вовремя и, ожидая татар, встали на городских улицах. Большой полк князя Бельского расположился на Варламской улице, но стоять там долго ему не пришлось. Уже наутро пришло известие, что появившиеся татары бесчинствуют в предместье. И тогда воевода решил, выйдя в поле, отбить ордынцев лучным и копейным боем.

Большой полк немедля выступил, и его передовая подвижная застава помчалась во весь опор. Старший заставы серпуховской дворянин Степан сын Чикин всё время скакал во главе и боялся только одного: как бы легкоконные дозоры, высланные им по сторонам московского шляха, ненароком не проглядели татар. Однако возвращавшиеся один за другим дозорцы сообщали, что Орда словно сквозь землю провалилась и высмотреть кого-либо не выходило никак. Но едва застава проехала ещё несколько вёрст, как из перелеска, тянувшегося слева от дороги, карьером вылетел всадник и, подскакав к Чикину, одним духом выпалил:

– Татары за лесом!

Взмахом руки Чикин остановил заставу и крикнул дозорцу:

– Показывай!

Дозорец молча завернул коня, и они вместе с Чикиным какой-то тропкой понеслись через перелесок, который оказался совсем нешироким. Почти сразу очутившись на противоположной опушке, Чикин, резко рванув повод, осадил коня. Открывшаяся перед ним картина буквально ошарашила дворянина. Справа на холмах раскинулась хорошо просматриваемая Москва, а совсем недалеко, казалось, просто рукой подать, рассыпавшись по всему полю на группки в десять или двадцать всадников, татары носились возле пригородных усадеб, и над многими строениями к небу уже поднимался густой дым.

Опасаясь, что их могут заметить, оба всадника подались назад в лес и, завернув коней, поскакали обратно. Выскочив на шлях, Чикин увидел, что успевший подтянуться Большой полк, задержав движение, сбивается вместе, и совсем рядом колышется прапор самого князя Бельского. Уже не галопом, а рысью Чикин подъехал к воеводе и убито-сдавленным голосом сообщил:

– Татары поспели раньше… Городские окраины жгут…

Князь сердито насупился и, ничего не ответив дозорцу, приподнялся на стременах, чтобы, обернувшись, лучше рассмотреть, как подтягивается растянувшийся по дороге полк. Увидев, что дворяне не мешкают и собирающийся позади него строй всадников быстро густеет, Бельский удовлетворённо кивнул, опустился в седло и посмотрел на Чикина:

– Татарвы много?

– Да как сказать… Видел сотни три… Или четыре… – с некоторым сомнением протянул Чикин, тогда, в спешке, он не успел всё высмотреть и теперь корил себя за оплошность.

Князь собрался что-то сказать, но тут, уже не по занятой войском дороге, а просто обочиной, прискакал ехавший сзади младший воевода и, сдержав коня возле прапора, громко спросил:

– Почему встали?

– Татары за лесом, – показывая на опушку, ответил князь.

– Вон оно что… – Младший воевода покрутил головой и принялся рассуждать вслух: – Я проезжал тут раньше, лесок-то, он языком тянется. Недалеко, дальше чистое поле…

– Это так? – князь повернулся к Чикину.

Дворянин поначалу было напрягся, пытаясь точно вспомнить, где кончается лес, а затем не совсем уверенно подтвердил:

– Вроде бы… Но до городских окраин он не доходит, это точно.

– Значит городские улицы стрельцы прикроют, а мы тут биться будем, и ты град-обоз[33] ставь немедля, – обращаясь к младшему воеводе, заключил князь и тронул коня.

Младший воевода, Чикин с дозорцами, а затем и все остальные зарысили следом. А когда лесок примерно через версту закончился и открылся широкий просвет чистого поля, войско, сходя со шляха, начало разворачиваться. Дождавшись, когда большая часть полка вышла из-за деревьев, князь Бельский, зная, что за конским топотом и общим шумом его не услышат, просто выхватил саблю, а затем, широко взмахнув ею, поскакал вперёд. По этому сигналу дворяне понеслись за воеводой, и вытянутый треугольник княжьего прапора, прежде висевший вдоль древка, стал призывно виться на встречном ветру.

Не сразу заметив помчавшихся на них урусов, татарские отрядики, вившиеся вокруг подожжённых ими усадеб, поначалу пробовали сбиться вместе, а потом, уяснив, какая сила на них наваливается, бросились врассыпную. Кто замешкался, был просто стоптан дворянской конницей, а остальные, нахлёстывая лошадей и пригибаясь к гривам, пытались ускакать. Однако удалось это далеко не всем. Дворяне то здесь, то там настигали удирающих татар, и на поле началась отчаянная рубка.

Увлёкшись погоней, дворяне широко растеклись по полю, но оттого, что при преследовании всё время приходилось обходить горевшие усадьбы, возникали разрозненные группы, которые опасно отрывались от полка. Сам воевода Бельский, видимо, решив совсем прогнать татар от Москвы, был в первых рядах, да, вероятно, и многим дворянам казалось, что враг разгромлен. И тут бывший при князе Степан Чикин, совсем было уверовавший в победу, вдруг увидел, как из-за ближайшего холма вынеслись сотни ордынцев. Наверняка это были главные татарские силы, и стало ясно, что теперь перевес будет на их стороне.

Сразу всё понявший воевода осадил коня и зычно выкрикнул:

– Отходи-и-ить!..

Крик подхватили, и услышавшие приказ дворяне стали заворачивать коней, а хорошо видимый всем княжий прапор начал подаваться назад. Чикин понимал: если воеводе удастся отвести полк, то под защитой град-обоза численное преимущество татар будет потеряно, и без колебаний поскакал за князем. Однако стремительно ударившие прямо по центру татары смешали все планы воеводы Бельского, а бывшие на дальнем краю поля дворяне вообще оказались отрезанными, и мало кому из них удалось прорваться. И, конечно же, ордынцы, едва углядев над головами мечущихся в ожесточённой схватке всадников вытянутый треугольник княжьего прапора, сразу устремились к нему.

Больше того, Чикин успел заметить, что мотающийся на древке конский хвост вражьего бунчука быстро приближается, а это значило, что командовавший татарами мурза явно вознамерился сам захватить воеводу урусов. Но едва такая мысль промелькнула, как ордынцы скопом окружили дворянина, и он, заставив коня крутиться на одном месте, стал остервенело отмахиваться саблей от налетавших татар. Увидев, как сверкнула занесённая над его головой булатная сабля, Степан, изловчившись, отбил удар. Встретившиеся острия клинков резко вжикнули, и тут подскочивший сзади татарин полоснул Чикина по спине. Правда, ордынец слегка промахнулся, и лезвие его сабли, разодрав тегиляй, резануло по конскому крупу. От внезапной боли конь Чикина взвился на дыбы и, сбив на землю угодившего под передние копыта татарина, одним прыжком вынес дворянина из грозившего смертью круга.

При этом Степана, державшего в одной руке саблю, спасло то, что другой он не отпустил повод, что помогло совладать с конем и усидеть в седле. Зато, счастливо вырвавшись из опасного окружения, дворянин дал коню волю, и тот понёс так, что, когда замешкавшиеся от такой неожиданности ордынцы поскакали следом, догнать уруса они не смогли. Счастливо уйдя от татар, Чикин сумел присоединиться к своим. Это были дворяне, всё время державшиеся у воеводского прапора, которые теперь, тесно сплотившись вокруг князя, рвались к град-обозу, уже поставленному возле большой охваченной пожаром усадьбы.

Какое-то время князь Бельский и бывшие с ним дворяне могли ещё проскочить к сцепленным вместе возам, но реявший над ними прапор полкового воеводы словно притягивал ордынцев, и они неотступно налетали то с одной, то с другой стороны стараясь всеми силами остановить урусов. Наконец кругом собралось столько татарвы, что воевода, поняв невозможность прорваться напрямую, решительно свернул в сторону и, ловко обманув басурман, после короткой бешеной скачки, сделав полукруг, влетел через ещё не закрытый проход внутрь град-обоза. Такого ордынцы не ожидали, и тоже рванувшие в обход дворяне, смяв бросившихся им наперерез татар, укрылись за тут же сдвинутыми возами.

Выгнутая в поле дуга град-обоза упиралась своими концами в уже горевшие службы подожжённой татарами усадьбы, а потому не имевшие возможности зайти сзади ордынцы так и крутились перед возами. Вдобавок заплот усадьбы, до которого огонь ещё не добрался, уцелел, что и дало дворянам возможность отбить первый натиск гнавшихся за ними татар. Когда не сумевшая прорваться за преграду татарва отхлынула, чтобы, собравшись с новыми силами, повторить попытку, дворяне, воспользовавшиеся передышкой, прячась между возов, начали пускать стрелы по вившимся вокруг ордынцам.

Князь Бельский сам держал в руке свой личный прапор и, стоя плечом к плечу с простыми дворянами, всячески подбадривал их. На воеводе была пластинчатая кольчуга с зерцалом, и он, размахивая саблей, первым бросался на татар, пробовавших ворваться за возы. Чикину с ещё остававшимися дозорцами князь наказал обшарить усадьбу и поискать, нет ли другого выхода. Дворянин, зная, что на скотном дворе должен быть выезд, послал туда дозорцев, а сам, еле сдерживая пугавшегося пламени коня, подскакивал к ярко горевшим службам, высматривая, не образовалось ли какой щели.

Из-за пожара разглядеть ничего не удавалось, но внезапно налетевший порыв ветра отнёс дым в сторону, и Чикин успел увидеть, что между стен служб есть проход. Дворянин вмиг заметил и бывшую там, а теперь, подгорев, упавшую на землю потайную калитку, и рухнувший вниз вместе с верхней частью забора опорный брус. А главное – в мелькнувшем провале чётко обозначились деревья, почти примыкавшего к усадьбе перелеска. Чикин было сунулся туда, но тот же порыв ветра вздул пламя, и новые, ещё более густые клубы дыма скрыли открывшийся выход.

Выглядывая своих дозорцев, дворянин обернулся, мельком глянул на малоприметный приступок бокового входа в дом и поскакал назад, спеша сообщить князю, что ещё один проход найден. Но едва Чикин свернул за угол дома, как изо всех сил рванул повод, на всём скаку останавливая коня. Татары, как-то порвав скрепы, сумели оттащить пару возов и прорвались внутрь град-обоза. Теперь возле возов и прямо перед загоревшимся домом шёл съёмный бой[34]. Степан увидел, что уже спешенный князь всё ещё держал в руке прапор и, стоя на крыльце почти у самой двери, яростно отбивался от остервенело лезших по ступенькам ордынцев.

Какой-то борзый татарин исхитрился перерубить древко прапора, ранив князя. Воевода, пошатнулся, схватил другой рукой падающее полотнище, отступил назад и заскочил в дом, с треском захлопнув за собой дверь, на которую тут же скопом навалились ордынцы: уж очень им хотелось полонить воеводу урусов, но они никак не могли попасть внутрь. Чикин подумал, что, наверное, сейчас князь выйдет через тот боковой вход, который он видел у горевших служб, и метнулся туда. Навстречу ему выскочили его дозорцы, но Чикин смотрел только на вход, откуда должен был выбежать князь.

Дворянин хорошо понимал, что схватка перед домом вот-вот закончится, татары появятся здесь, и тогда он вряд ли сможет помочь воеводе. Тем временем огонь уже охватил весь верх дома, и вдруг огромный сноп искр взметнулся над внезапно провалившейся внутрь кровлей. Дохнув жаром, горячий воздух распахнул настежь дверь, и, увидев рвущиеся изнутри языки пламени, Чикин понял, что всё кончено. Замерев на месте, он глянул на полыхающий дом, а затем словно очнулся и, крикнув своим людям: «Все за мной!» – уже не колеблясь, погнал заартачившегося коня через спасительный проход, окутанный плотными клубами дыма…

Глава 8

Раскинув временный стан на пригорке и наблюдая, как подходившие отряды татар бросаются вслед за начавшими отступать урусами, Дивей-мурза ждал Девлет-Гирея, которому весть о выходе к Москве была послана, и значит хан должен был вот-вот появиться. Вскоре ханский кортеж прибыл, и теперь на вершине холма скопилось множество ярко одетых всадников, над которыми развевался трёххвостный ханский бунчук с золотым яблоком навершия.

Железный доспех хана был начищен до блеска, а круглый отделанный серебром щит, висевший по-походному на левой стороне чепрака[35], сверкал на июньском солнце так, что заставлял смотревшего на него Дивея-мурзу щуриться. Под стать хану были и его сопровождающие. С собой в набег Девлет-Гирей взял и Актачи-бея[36], и Селердара-агу[37], и куллара-агаси[38], и теперь они разнились друг от друга только цветом кисточек да числом перьев на остриях боевых шлемов. В отличие от них советник хана знал, как опасно быть заметным в сражении, и потому только его доспех был гораздо лучше, чем у простых воинов.

Подъехавший к уже обустроенному временному стану Девлет-хан, не слезая с седла, остановился возле ожидавшего его Дивея-мурзы и, в свою очередь внимательно оглядев хорошо просматриваемое поле боя, спросил своего главного советника:

– Московиты дерутся? Нам же донесли, что войско царя Ивана в Ливонии…

– Это так, – с готовностью подтвердил Дивей-мурза и коротко пояснил: – Я только что узнал, что на нас напал Большой полк воеводы Бельского.

– Что, полк князя Бельского? Откуда он тут взялся? – удивился Девлет-Гирей. – Большой полк остался стеречь брод.

– Да, там мы его обманули, но, похоже, хитрый урус прознал об этом и бросился догонять нас, – предположил Дивей-мурза.

– Я что-то не вижу урус-флага… Он был? – неожиданно задал вопрос Девлет-хан и начал пристально вглядываться в самый дальний конец поля.

– Конечно, был… Я сам видел… – в свою очередь Дивей-мурза стал всматриваться и, ничего не увидев, обрадовался: – Значит, сбежал воевода, а может, и уже в полоне у нас…

– А это там чей бунчук? – Девлет-хан углядел и уверенно показал на еле различимый за дальностью конский хвост.

– Теребердея-мурзы, – ответил Дивей-мурза и пояснил: – Его люди ворвались прямо на улицы, но московиты встретили их огненным боем, и я приказал жечь окраины.

– Значит, это на него напал воевода урусов? – догадался Девлет-хан.

– Да, на него, – подтвердил Дивей-мурза и добавил: – Но я сразу выслал ему на помощь головной отряд, и мы разбили урусов. Теперь, как я понимаю, они прячутся за домами…

– Вероятно… – Девлет-хан посмотрел на дымы, густо тянувшиеся над окраинами, и задумался.

Сейчас хану надо было решить, что делать дальше. Конечно, набег удался, но для него как для хана было гораздо заманчивей взять бывшую у него перед глазами беззащитную Москву. Однако, надеясь, что столица урусов повержена, хан знал: сражение ещё не кончилось, и пока неизвестно, кто скрывается там, за городскими постройками. Видимо, всё, о чём думал сейчас хан, отразилось у него на лице, потому, точно угадав эти скрытые желания, его советник напомнил:

– У московитов вокруг Кремля и Китай-города каменные стены…

Слова советника помогли хану осознать, что быстро захватить всю Москву не удастся. И всё же Девлет-Гирей колебался – уж очень досадно было возвращаться, не побывав в столице урусов. Поэтому хан всё-таки решил повременить и распорядился, обращаясь к Дивею-мурзе:

– Отправляйся туда, – он показал на поле, где шло уже затихающее сражение, – и посмотри всё на месте, а тогда уж будет видно, что делать.

– Всё исполню в точности, – Дивей-мурза, приложив ладонь к груди, поклонился и в сопровождении полусотни татар поскакал через поле.

Ордынцы уже загнали московитов в предместья, и советник хана, беспрепятственно проехав вдоль уже зажжённых во многих местах московских окраин, отыскал Теребердея-мурзу возле разгромленного град-обоза. Начальник передового отряда, который уцелел только благодаря своевременной поддержке, высланной Дивеем-мурзой, был вне себя от ярости и, не дожидаясь, пока внезапно появившийся советник подъедет ближе, крикнул ему, зачем-то указав на дымящиеся остатки дома:

– Ушёл!.. Урус-сабака ушёл!..

– Кто ушёл? – не поняв, спросил остановившийся рядом Дивей-мурза.

– Воевода урусов! Я велел его в полон брать, а он туда… – и Теребердей-мурза снова показал на огромную груду головёшек, придавленную кусками обуглившихся стропил.

Дивей-мурза огляделся и заметил, что потянувший ветерок начал раздувать ещё тлеющие угольки и над ними заструилась едва заметная струйка дыма. Советник хана сразу повернулся к начальнику передового отряда и сердито прикрикнул:

– Кончай на кострище пялиться!.. Или ждёшь, что воевода из угля вылезет?.. Как эти? – Дивей-мурза показал на множество лежавших возле опрокинутых повозок тел, с которых татары уже начали снимать оружие, а потом деловито закончил: – Ты за ветром следи!

– При чём здесь ветер? – Теребердей-мурза оторопело уставился на Советника хана.

– А при том, – спокойно пояснил Дивей-мурза, – что пригороды надо по ветру жечь. Тогда огонь на другие дома перекидываться будет.

– Понял, понял! – Теребердей-мурза быстро закивал головой.

– А раз понял, делай, – и, ничего больше не добавив, Дивей-мурза завернул своего коня назад в поле.

По возвращении Дивей-мурза увидел, что на вершине холма Куллар-агаси успел развернуть целый временный стан. На тыльном склоне горел костёр, вокруг которого суетились слуги, и оттуда уже ощутимо тянуло чем-то жареным. Для самого хана был расстелен походный ковёр, разложены подушки, и Девлет-Гирей удобно возлежал на них, давая отдых своему подуставшему за в общем-то короткий утренний переход телу. Правда, воинский доспех хан не снял, а свою изукрашенную драгоценными каменьями саблю нарочно положил так, чтоб она была под рукой.

Приметив это, Дивей-мурза подумал, что уже тучный, давно утративший порывистость молодости хан вряд ли сможет биться с кем-то на равных, но ничего не сказал, а наоборот, не дойдя пары шагов до края ковра, остановился, поскольку как раз сейчас Девлет-Гирей о чём-то говорил с Ширин-беем. Этот бей, под началом которого состояло двадцать тысяч всадников, был чингисид, а значит, приходился родственником самому хану, и мешать их разговору никак не следовало.

Здесь же находился Седжеут-бей, начальник десяти тысяч всадников, и, хотя он молчал, Дивей-мурза догадывался, что оба бея наверняка о чём-то просили хана. Это сразу же подтвердилось. Девлет-Гирей дал знак Дивею-мурзе подойти и, показывая на Ширин-бея, сказал:

– Он говорит, что их отрядам быть у Москвы уже нет смысла. Тут всё разорено, а им нужна добыча. Опять же войско московитов разбито, и они хотят идти к другим городам русичей… А что ты скажешь?

Хан с хитрым прищуром, как бы пытаясь проникнуть в мысли своего советника, посмотрел на Дивея-мурзу, и тот ответил:

– Я думаю, оставаться здесь нам смысла нет. Теребердей-мурза загнал московитов в город, и они уже не справляются с пожарами, огонь которых с зажжённых нами окраин перекидывается на дома. Если хан спрашивает, что я думаю, я могу сказать: мы можем уходить.

– Хорошо, я согласен, пусть отправляются… – Девлет-Гирей кивнул, жестом отпустил беев и трижды повелительно хлопнул в ладоши.

Слуги у костра тут же засуетились и живо поставили перед Девлет-ханом дастархан. Потом на низком столике появилась свежеподжаренная баранина, и, пока от костра носили заедки да разные приправы, хан жестом предложил Дивею-мурзе подойти и сесть на ковёр. Так Девлет-Гирей оказывал своему первому советнику честь, предлагая ему разделить с ним трапезу. Однако началу трапезы помешали. Снизу от подножия холма послышался какой-то шум, и почти сразу прибежавший оттуда мурза из отряда собственной ханской стражи сообщил:

– Великий хан, там привели важного уруса…

– Откуда взялся? – удивился Девлет-Гирей.

– Великий хан, урус выскочил из своего горящего дома…

– Веди сюда, – благосклонно кивнул Девлет-Гирей. – Посмотрим…

Связанного арканом уруса тотчас привели на вершину и поставили перед ханом. Пленник оказался стар и немощен, однако всем своим видом он сильно отличался от прочих урусов. Ещё так недавно расчёсанные волосы были всклокочены, ухоженная борода опалена, летний оксамитовый опашень в саже, и, казалось, только красные сафьяновые сапоги с круто загнутыми носами, расшитые золотым шитьём по голенищу, оставались прежними. Такое богатое одеяние подтверждало, что пленник действительно важный, и Девлет-Гирей сначала заинтересованно смотрел на него, а потом спросил:

– Ты кто, старик?

– Я боярин, – пленник гордо вскинул голову.

– А говорят, ты с испугу куда-то бежал, – презрительно усмехнулся хан.

– Да, я бежал!.. Но ты скажи своему калге[39], – срывающимся голосом выкрикнул старик и, приняв Дивея-мурзу за военачальника, кивнул на него, – пусть он бежит от Москвы! Царское войско разобьёт вашу басурманскую рать, и вы не сможете… Не сможете…

Явно уже начинавший заговариваться старик принялся как-то смешно трясти головой, и Девлет-Гирей громко рассмеялся.

– Глупый урус! Ты на аркане будешь бежать за хвостом коня моего мурзы, и, если добежишь, я, может быть, продам тебя назад в твою Московию, потому как на галеры ты не годен.

Но пленник ничего толком ответить уже не мог. Силясь что-то сказать, он хрипел, брызгал слюной и в ярости дёргался, пытаясь как-то ослабить стягивающий его аркан.

– Ты-ы смотри-и, какой хра-а-брый… – насмешливо растягивая слова, произнёс хан, которого просто веселило бессилье русича, и обратился к Дивей-мурзе: – Что делать с ним будем?

– Как что? – усмехнулся Дивей-мурза. – С собой возьмём. Думаю, за него хорошо заплатят.

– Ладно, – согласился Девлет-Гирей и махнул рукой: – Убрать этого…

Мурза, не выпускавший аркана из рук, потащил уруса с холма, а хан, проводив взглядом пленника, неожиданно вздохнул:

– А жаль, что мы не взяли Москву…

– А что уже брать? Там всё горит, и скоро об этом узнают все… – возразил Дивей-мурза и для убедительности показал на клубы дыма, всё гуще поднимавшиеся над стольным градом царя.

Девлет-Гирей задумался. Хан понимал – его советник прав: это он, славный чингисид, спалил Москву, как какой-нибудь уездный городишко, и пленил её жителей. Теперь уже и не припомнить, когда такое случалось ранее, а значит, пора, собрав Орду, уводить её назад в Крым, вихрем пройдя по уделам русичей. Наконец-то ощутив себя победителем, хан принял решение и, сказав: «Мы уходим, но прежде я хочу ещё посмотреть, как догорит Москва», – подвинул ближе подушки, присаживаясь к дастархану…

Глава 9

Самолично забравшись чуть ли не под самый конёк уже начинавшей тлеть крыши, воевода земского полка, боярин князь Михаил Иванович Воротынский, чей полк днём раньше поспел к Москве, пристально рассматривал сгрудившихся на вершине недальнего холма татарских всадников. Потом, углядев там сверкавшее золотом яблоко ханского бунчука, воевода повернулся к примостившемуся рядом Михайле Сенькову и сказал:

– А ты, серпуховской, и впрямь прав был. Не иначе там сейчас сам Девлет-Гирей со своими поплечниками. Видать, на Москву смотрит.

– Я ж говорил, татарин не врал, вся Орда здесь, – напомнил князю Михайла и замолк.

Ему вспомнилось, как совсем недавно, когда по всей Москве тревожно зазвонили колокола, он, прискакав на Таганку, где расположился новоприбывший полк, и отыскав там земского воеводу, выложил ему всё, что знал, про отважившихся на набег татар. Князь тогда, выспросив дивом заявившегося от самого приграничья серпуховского дворянина, усомнился, что идёт вся Орда, однако распорядился занять городскую окраину и послал людей к стрелецким слободам с наказом разобраться, кто там есть, да заодно своей властью собрать всех годных к отпору.

Когда же татары действительно подошли к Москве и среди московитов разнёсся панический слух, будто бы ордынцы уже штурмуют ворота Белого-города, воевода Воротынский немедля выслал туда отряд. Сеньков помнил, как тогда под тяжестью множества всадников ходуном ходил наплавной мост, и Михайла даже опасался, что может свалиться в реку, но всё обошлось. Правда, когда готовый обрушиться на татар отряд примчался на окраину, оказалось, что ордынцев, и впрямь выходивших к въездной башне, встретили огненным боем и они тут же откатились в поле.

Тем временем воевода Воротынский кончил пристально рассматривать недальний холм, и вроде как самому себе сказав: «Похоже, татар немного, разве что за холмом кто…» – весьма осторожно, так, чтоб ненароком не сорваться, начал сползать с крыши.

Сеньков, высмотревший всё, думал, что хан держит возле себя только охрану, но, помогая князю спуститься по лестнице на землю, вслух ничего говорить не стал. А сам Воротынский, сойдя с крыши, довольно долго стоял молча. Ему было не совсем ясно, что происходит. Пока он только знал, что ордынцы побывали у стен Белого города, но были отбиты, а вот где сейчас Большой полк и кто там дерётся с крутившимися у городских окраин татарами, предстояло выяснить. Князь уже послал туда людей, наказав прознать всё, что надо, и теперь ждал, какие они принесут вести.

Наконец Воротынский взмахом руки показал, чтоб ему подвели коня. Садясь в седло, он вдруг услыхал стук копыт, а потом и увидел несущихся по улице всадников. Это возвращались отчего-то припозднившиеся посыльные, и, едва они подскакали, князь нетерпеливо бросил:

– Что там?

– Да не больно ладно… – останавливая коня, старший из посланных перевёл дух и постарался всё изложить толковее: – Воевода Бельский на Варламской улице пищальников выставил, а сам Большой полк в поле вывел и там с татарвой сошёлся.

– С чего это?.. – удивился Воротынский. – И как скрутно там?

– Да вроде неладно запохаживает… Только там ведь такое дело… Дворяне серпуховские говорят, что они град-обоз поставили, а дальше на них, почитай, чуть ли не вся Орда навалилась… Ну и кто смог, назад в улицы прискакал, а остальные Бог весть…

– Из начальных людей кого видели? – спросил Воротынский.

– Не-а… – покачал головой старший.

Похоже, боярин не был доволен ответами посланца, и, когда его взгляд остановился на продолжавшем стоять рядом Сенькове, воевода чертыхнулся:

– Тьфу ты, запамятовал, ты ж, серпуховской, из того полка?

– Ну да, – подтвердил дворянин. – Воеводы Ивана Бельского.

– Вот и ладно. – Воротынский показал на своего посланца: – Поезжай с ним вместе, разберись, что с твоими стало, и живо назад.

– Я скоро, – заверил воеводу Сеньков, вскочил на коня и в сопровождении Ивашки поскакал вслед за посланцем, знавшим дорогу.

Впрочем, особо скоро не вышло. Москвичи перегородили улицы рогатками и раздвигали их только после того, как Сеньков начинал орать, что он от воеводы. Однако в одном месте и крик не помог. В ответ здоровенный детина пригрозил рогатиной и рявкнул:

– Чего разорался, серпуховской?.. Езжай как все к речке!

– А ты как прознал, что я серпуховской? – опешил Сеньков.

– Так все, кто от татар с поля бегёт, серпуховские, – пояснил детина и, указывая рукой, добавил: – Ну я и говорю, чтоб к речке, потому как там от огня полегче…

– Значит, и нам туда, – согласился Сеньков, заворачивая коня от перегородившей улицу рогатки.

Дворян у реки уже собралось достаточно. Многие, скинув паркие тегиляи, полоскались в воде, другие лежали, радуясь кратковременному отдыху, а третьи, видимо, только-только слезшие с сёдел, просто сидели на берегу, тупо глядя перед собой, будто ещё не веря, что им удалось уйти от ордынцев. Был здесь и младший воевода, который, стоя у самой воды, зачем-то хлестал по голенищу сапога нагайкой.

Сеньков сразу признал своих, и тогда бывший с ним посланец обратился к воеводе.

– Боярин Воротынский хочет знать, что сталось?

Воевода смерил посланца взглядом и медленно ответил:

– Думали наскочивших татар отбить, а тут вся Орда навалилась…

– Это все? – спросил посланец, прикинув, что у реки скопилось сотни три-четыре дворян.

– Нет, вон идут помалу, – и воевода кивнул на показавшихся из-за дома конников.

Всадники быстро приблизились, и дворянин, подъехавший первым, спрыгнул на землю. Борода у него была опалена, лицо в копоти, а взгляд – вообще как у затравленного волка. Глянув на остальных, выглядевших не лучше, воевода кинул:

– Ты кто?

– Начальный заставы, сын Чикин…

– Так… – воевода оценивающе посмотрел на дворянина: – Где князь, не знаешь?

– Нету князя… Мы скрозь огонь скоком шли… На него кровля горящая рухнула, – глухо ответил Чикин и принялся вытирать ладонью лицо.

Назад дворянин Сеньков и княжий посланец добрались быстрее. У рогаток горожане их пропускали беспрепятственно, но в нескольких местах огонь от пожаров перекидывался даже через улицу, и скакавший мимо Михайла, прикрываясь руками, против воли вспоминал, в каком виде Чикин возвернулся с поля. Однако всё обошлось, а вот по прибытии назад Сеньков удивился. Заняв всю ширину улицы, стоял пришедший сюда земский полк Воротынского, а сам князь, прикрываясь рукой от искр, густо летевших с ближнего пожара, высматривал, что делается впереди.

Подскакавшего Сенькова боярин, не опуская руки, спросил:

– Всё вызнал, серпуховской?

– Да, это они, – кивнул дворянин и стал торопливо объяснять: – Татары обошли полк стороной, и князь Бельский приказал град-обоз ставить… Только там вся Орда подошла…

– Понятно… – Воротынский опустил руку. – А князь Бельский где?

– Сгинул князь Бельский, – сокрушённо вмешался остановившийся рядом посланец. – Там сейчас младший воевода начальником. К нему несколько сот конных вышло, и ещё, как наказано, везде рогатки от татар выставлены.

– Ну, в город они вряд ли полезут, – предположил Воротынский, а затем, немного подумав, обратился к посланцу: – Скачи к воеводе. Скажешь, как колокол ударит, чтоб из города вышел и на татар напал. Главное, чтоб их бунчук с той стороны города какое-то время был. Опять же полагаю, часть дворян Бельского в лесу хоронятся. Если воевода выйдет, к нему до тысячи соберётся, а мы тут… Понял?

– Всё понял, – заверил посланец и, круто повернув коня, ускакал.

Сеньков проводил взглядом отправившегося выполнять поручение дворянина, глянул на теснившихся позади всадников и обернулся к боярину, ожидая распоряжений. Однако воевода боярин молчал, и дворянин было подумал, что больше не понадобится, как вдруг князь Воротынский, до этого всё время напряжённо смотревший вперёд, не поворачивая головы, кинул Сенькову:

– Будь при мне, серпуховской… – и резким движением опустил личину[40].

Затем воевода выхватил саблю и, взмахнув ею, сначала шагом, а потом перейдя на рысь, поехал улицей. Держась на полкорпуса сзади, Сеньков тоже зарысил рядом с князем и услышал, как сразу же за их спинами возник слитный перестук множества конских копыт, наполнивший тесноту улицы грозным гулом. Сеньков вспомнил, как совсем недавно, сидя у конька кровли, он видел на вершине недальнего холма ханский бунчук и понял, куда решил нанести удар воевода…

По деревянной мостовой всадники неслись всё быстрее, и Михайла с испугом вдруг подумал: а удастся ли им проскочить окраину? Там дома, подожжённые ордынцами, пылали вовсю, а густой дым, клубами поднимавшийся вверх, вдобавок стлался и понизу, не давая возможности что-либо разглядеть. Но Воротынский, скакавший первым, не стал задерживаться, и Сенькову, очутившемуся вместе с князем в сером облаке, осталось одно: мчаться без остановки.

Дышать было трудно, всадников то с одной, то с другой стороны обдавало жаром, но едва Михайле показалось, что это никогда не кончится, как впереди мелькнул просвет, и через миг-другой он проскочил мимо горевших строений. Прямо на скаку дворянин оглянулся, увидел, как из дымной пелены тесными рядами вылетает мчавшийся следом весь земский полк и его всадники, вырвавшись из тесноты улицы, несутся по полю, широкой подковой охватывая холм, на котором всё ещё развевался ханский бунчук.

Дворяне скакали в едином порыве, и Сенькову уже казалось, что вот-вот он будет на вершине холма, как вдруг откуда-то сбоку от подножия вырвались татары. Они наскочили с визгом и воплями, явно стремясь не только остановить русичей, но даже погнать их назад. Мчавшиеся во весь опор конники столкнулись, и началась дикая свалка. Внезапно какой-то ордынец налетел прямо на боярина. Сеньков, вмиг заметив на напавшем кольчугу и шлем с бурой кисточкой, понял, что не иначе это ихний мурза.

Левую руку и часть спины татарина прикрывал круглый щит, а правой он держал шестопёр. В мгновение ока ордынец замахнулся на подавшегося назад Воротынского, но тут невесть откуда взявшийся Ивашка треснул своим топором прямо по щиту татарина. Видимо, удар был настолько сильный, что острый сучкоруб пробил насквозь щит, а заодно и кольчугу. Мурза закачался, выронил шестопёр и, свалившись с седла, угодил прямо под конские копыта.

Что произошло дальше, Сеньков толком не понял. Татары, вертевшиеся в общей сумятице схватки, вдруг подались назад, а затем, нахлёстывая коней, так и порскнули в разные стороны. Часть дворян было бросилась их догонять, но, увидев, что Воротынский снова повёл всех на холм, вернулась и поскакала к вершине, на которой уже не было ханского бунчука. Больше того, оказалось, на вершине вообще никого нет, а когда Сеньков, поняв, что гнаться не за кем, придержал коня рядом с остановившимся Воротынским, он увидел только валявшийся на траве дастархан…

Глава 10

Деревня догорала. Рушились стропила, полыхали бревенчатые стены, в то время как конюшни, коровники и сараи, особенно те, что были крыты дёрном, едва тлели, хотя дымили они гораздо больше, чем вовсю горевшие избы. Летучий отряд, начальником которого князь Воротынский, успевший приглядеться к серпуховскому дворянину, поставил Михайлу Сенькова, по пятам преследовал удиравших восвояси татар. Правда, на этот раз московитам не повезло. Отряд ещё только миновал поскотину, но уже стало ясно, что ордынцы, запалив жилища, успели уйти.

Проезжая улицей, по обе стороны которой стояли крестьянские избы, Михайла мог воочию убедиться, насколько основательно похозяйничали тут ордынцы. Все ворота были настежь, двери взломаны, а разбитая и брошенная утварь валялась где попало. По ходу дворянин заглянул в один из разграбленных дворов и увидел возле крыльца убитого мужика. Тот лежал ничком, и на его белой посконной рубахе темнело большое, чуть ли не в полспины пятно уже засохшей крови. Это значило, что жители не сумели скрыться, и Михайло повернулся к неотлучно следовавшему за ним Ивашке:

– Скочь, погляди, может, кто живой есть… Расспросим…

– Да кого найдёшь?.. – осмелился возразить Ивашка. – Кто убёг, не иначе в лесу хоронится, а кто был, тех, знамо дело, татарва в полон забрала…

– Оно конечно, – вздохнул Михайла и посетовал: – Узнать бы, когда ордынцы ушли…

– Так всего ничего, – оживился Ивашка. – Вон на дороге конские яблоки, почитай, ещё тёплые…

– Яблоки?.. – Дворянин так и вскинулся.

Михайла сразу понял, что татар ещё можно догнать, и, зычно крикнув своему было собиравшемуся спешиться воинству: «В погоню!» – вылетел со двора.

Затем, немного придержав коня, чтоб его отряд успел подтянуться, он карьером погнал по шляху, на котором, как ему казалось, ещё не остыли следы ордынцев. Всадники неслись следом, конские копыта взбивали густую пыль, однако сколько Михайла ни старался высмотреть хотя бы что-нибудь, ни татар, ни даже их следов на шляху он не видел. Правда, дорога здесь была кручёной. Она то обходила частые перелески, то спускалась в распадки, то вообще пряталась за очередным холмом, и потому Михайла не терял надежду, считая, что, будь иначе, он бы уже давно углядел ордынцев.

Давая передых коню, Сеньков натянул повод, скакавшие позади дворяне его сразу догнали, и один из них, поехав вровень, заметил:

– Зря так несёмся… По всему выходит, татары без ясыря, налегке идут…

Михайла и сам начинал думать так же. Не иначе татарва рассыпалась по округе и теперь, стараясь врасплох захватить черносошный люд, рыщет по сёлам, деревням и починкам. Тогда выходило, что надо не гнаться по следу, а подловить ордынцев в том или другом месте. Рассуждая так, Михайла прикинул, что и татары наверняка знают, где можно захватить добычу. Опять же и свои людишки, и подсылы, ежели что, могут навести куда надо. А раз так, то Сеньково татары ни за что не минуют, и Михайла, ещё малость пораскинув мозгами, свернул на прямую дорогу к своей усадьбе.

Повалушу, сторожевую башню своего дома, Михайла увидал издали, и её вид испугал дворянина. Крытая осиновой драницей, она не выглядела привычно светлой, а была зловеще тёмной и просвечивала во многих местах. Исхлестав коня, Михайла погнал во весь дух и вскоре убедился, что усадьба его горела. Однако дыма не было видно, и только почерневшие, но оставшиеся целыми стропила вроде показывали, будто огонь удалось загасить. Ломая голову, что там, Михайла через одну остававшуюся открытой створку влетел во двор и спрыгнул на землю рядом с вовсе не тронутым пожаром крыльцом.

Перескакивая через ступеньки, Сеньков подскочил к двери и влетел в горницу. С первого взгляда дворянину стало ясно, что здесь кто-то был. Исчез стоявший на столе подсвечник, пропала медвежья шкура, а полусорванная дверь чулана висела на одной петле. Зато главная ценность дома – муравленая печь – стояла целёхонькой, вот только изразцы её были сплошь усыпаны пеплом, а вокруг на полу валялись подгоревшие головёшки. Дворянин глянул вверх и всё понял. Через остававшийся открытым ход-западню, что вёл в башню, сюда сыпались остатки горевшей кровли.

Михайла облегчённо перевёл дух. Признаться, он ожидал худшего и начал было приглядываться по новой, но тут раздавшийся у него за спиной стук двери заставил дворянина обернуться. На пороге стоял Ивашка, разительно изменившийся после боя с ханским отрядом. Теперь это был не просто наряженный в куяк дворовый, а настоящий боевой холоп, тем более что парень, побывав в переделке, разжился и железным шлемом, и саадаком, и даже висевшей у него на боку саблей, хотя, судя про всему, он вовсе не собирался расставаться со своим топором, которым так ловко орудовал.

Одобрительно глянув на Ивашку, Михайла спросил:

– Ну, чего прибёг?

– Ды-ык это… – Ивашка замахал руками, – там малец из-под стрехи татаровей видал…

– Какой ещё малец?.. Из-под какой стрехи? – не понял Михайла.

– Ды-ык оно… – сбивчиво принялся объяснять Ивашка. – Наши татарвы стереглись и враз убёгли, а малец с перепугу замешкался, а как схоронился, то оклемался малость и видал ордынцев…

– Много? – прервал холопа Сеньков.

– Не-а… – Ивашка замялся и, показав две растопыренные пятерни, спрятал большие пальцы: – Вот стока…

У Михайлы, которому Ивашка показал всего-то всего восемь пальцев, словно пелена спала с глаз, и он, махнув холопу, чтоб шёл следом, чуть ли не выбежал на крыльцо. Пока дворянин рассматривал горницу, весь его отряд успел собраться во дворе усадьбы, и теперь Сеньков видел каждого. Набрав полную грудь воздуха, Михайла громко, так, чтоб слышали все, выкрикнул:

– Други! Татарва нас дурит! Они малыми силами кружат по округе, будто все тут, а взятый ясырь ведут стороной! Я гадал, что стервецы идут на Изюмский шлях, а они никак ладят на Пафнутцев шлях. Сразу нам гнать не с руки. Кони притомились. Так что, други, короткий передых – и в погоню!

Закончив говорить, Михайла сел прямо на ступеньку, ожидая, пока Ивашка обиходит лошадей. Сейчас дворянин пытался понять, как всё обернулось. Конечно, Воротынский, ударив прямо по ханской ставке, заставил Девлет-Гирея бежать, но за Оку удирала от гнавшихся за татарами дворян лишь часть Орды, в то время как другая занялась грабежом. Выходило, что отряд Сенькова шёл не туда, и, наконец-то уяснив это, Михайла глянул на двор, прикидывая, не пора ли идти.

Конечно, пока выступать было рановато, и Михайла, решавший, что и как, вдруг заметил крутившегося возле крыльца босого мальчонку. Подумав, не о нём ли поминал Ивашка, Михайла окликнул:

– Эй, это не ты под стрехой сидел?

– Пошто под стрехой? – малец поддёрнул полотняную рубашонку и вытер кулаком нос. – Нешто я пичуга какая? Я в овине схоронился, на верхнюю поперечину влез. Ещё со стрехи дранину поднял, чтоб наружу вылезть, ежели татарва палить зачнёт. Через тую дыру всё и видел.

– Ишь ты, видел… – покачал головой Михайла. – Тогда скажи, кто у меня повалушу тушил?

– А тебе, боярин, Господь помог, – брови у мальца строго вздёрнулись. – Татарва тута кровлю запалила, а как отъехала, такой ливень ливанул!.. Огонь враз затушил!..

То, что малец назвал его боярином, понравилось Михайле. Это был добрый знак. А ливень?.. Может, оно и впрямь силы небесные?.. Михайла перекрестился. Сейчас как никогда он был уверен в себе и, резко поднявшись, зычно, на весь двор, гаркнул:

– Други!.. На конь!

Вокруг тотчас всё оживилось, и, когда Ивашка подвёл Михайле коня, его дворяне уже были готовы. Ему оставалось только дать знак, чтобы малость отдохнувший отряд, на ходу перестраиваясь по двое, выехал за ворота. Обогнав всех, Михайла поехал первым, а когда дворяне миновали деревню, он решительно завернул с проезжей дороги на малоприметную лесную тропу. Тропа эта, уводившая в лес, становилась всё уже, и если поначалу между деревьев могла продраться телега, то дальше всадникам пришлось ехать по одному, и отряд продвигался донельзя растянувшейся цепочкой.

В конце концов дворяне забрались в такие дебри, что, казалось, хода дальше нет вовсе, но часто охотившийся здесь Сеньков знал этот лес и всё увереннее забирался дальше в чащобу. Впрочем, по прошествии немалого времени надежда пройти через лес напрямую оправдалась – густые заросли остались позади, и деревья вроде как расступились. Больше того, снова обозначилась какая-то тропка, которая вывела сначала на открытое место, а там вообще превратилась в полевую дорогу, приведшую отряд к сгоревшему и ещё слабо дымившемуся починку[41].

Было ясно, что татарва совсем недавно побывала и здесь, но главным оказалось то, что уходившая от починка, малонакатанная дорога выводила прямо на битый шлях. Увидев на истоптанной колее следы множества ног, Сеньков понял, что татары гнали захваченный ясырь именно этим путём. Судя по всему, какую-то довольно большую партию пленников пешим ходом провели именно тут, а значит, их можно было догнать и освободить. Прикинув, что солнце ещё достаточно высоко, Михайло хлестнул коня и понёсся шляхом, а за ним, не отставая, припустили дворяне.

На этот раз Михайле улыбнулась удача. Не успел его шедший на рысях отряд обогнуть поросший лесом пригорок, как далеко впереди замаячило курившееся над дорогой желтоватое облако. Дворяне понеслись вскачь и почти сразу заметили мелькавшие в пыли татарские малахаи. Видимо, ордынцы не сразу поняли, кто гонится за ними, а может, и вообще полагали, что вооружённых русичей в этих местах нет. В любом случае татары заметались только после того, как разглядели мчавшийся на них отряд.

Явно не желая отдавать ясырь, ордынцы сбились в кучу и поскакали навстречу. Враги стремительно сблизились, но в тот самый момент, когда вот-вот должна была произойти сшибка, а Михайла и вообще уже замахнулся саблей, татары, уходя от удара, вдруг разделились надвое. Этот хитрый маневр лишил несшихся во весь опор дворян всех преимуществ, и им пришлось круто заворачивать рвавшихся вперёд коней, в то время как вся татарва закружилась вокруг, норовя напасть сбоку.

И вот тут-то ордынцы и просчитались, видимо, не разглядев за взбитой копытами дорожной пылью, сколько на самом деле дворян. Неожиданно для себя татары оказались в меньшинстве, вдобавок пленников вела не отборная часть всадников ханского отряда, а простая, слабо вооружённая набеговая чернь, которая никак не могла противостоять царской рати. Результат сказался немедля. Едва поворотив коней, дворяне бросились на татар, и те после короткой схватки кинулись врассыпную.

Рубя замешкавшихся басурман, дворяне пошли вдогон, а сам Михайла, сшибив одного татарина, погнался за другим, который отчего-то поскакал к сбившимся на дороге пленникам. Ордынец чуть было не ушёл, но ему навстречу кинулся оказавшийся на его пути Ивашка. Увернувшись от топора, татарин так треснул боевой дубиной Ивашку, что тот сразу закачался в седле, но вовремя подоспевший Михайла одним ударом срубил ордынца, а затем, увидев, что врагов рядом нет, крикнул холопу:

– Ты как наперерез выскочил?

– Ды-ык… – ещё не пришедший в себя после удара Ивашка замотал головой, – он, вражина, никак порубать ясырь собрался, ну и я…

– Молодец, – похвалил холопа Михайла и, услыхав, как радостно зашумели освобождённые пленники, спокойно вложил саблю в ножны…

Часть третья. Взявший трон

Глава 1

После удачного набега хана Девлет-Гирея на Москву Кафа – до этого сонный приморский город – оживилась и стала шумной. А когда новость об успехе хана достигла Средиземноморья, в прибрежных водах Кафы стали появляться турецкие фелюги[42], арабские доу[43] и генуэзские каракки. Поэтому досточтимый Эмин-паша не спешил возвращаться в Стамбул, наоборот, обосновавшись в Кафе, приближённый султана с интересом ждал, как будут развиваться события, и пока суд да дело, он, одевшись попроще, время от времени наведывался в порт, чтобы присмотреться к идущему там торгу.

Появляться у здешнего наместника Эмина-паша желания не имел. Конечно, там, через тех же татар, быстро дознаются, зачем он прибыл в Кафу, и уж тогда точно за ним повсюду будут таскаться соглядатаи. А может, наместник решит, что Эмину-паше султан поручил что-то выведать про здешние дела, и тогда он обязательно примется всячески улещивать посланца из Стамбула. Возможно, даже осмелится предложить солидный бакшиш. Несомненно, динары или цехины – вещь неплохая, вот только доверие султана много ценнее какой-то там кучки золота.

В этот свой уже далеко не первый приезд Эмин-паша тоже решил как можно дольше оставаться неузнанным и, воспользовавшись малоприметным ходом, через узкие, скрытые за постройками цитадели, воротца прошёл во внутреннюю крепость Френк-хизари[44], откуда шли фирманы[45] по всему пашалыку[46]. Там Эмин-паша отыскал квартал Мусалла[47], и, остановившись возле мечети, стал ждать. Ожидание не затянулось. Через малое время там же появился турок в зелёном узорчатом халате и, подойдя к Эмину-паше, сказал:

– Я пришёл.

– Я рад, Сеид-ага, – ответил Эмин-паша и, посмотрев на давнего знакомца, которому ещё утром отправил со слугой записку с указанием места встречи, спросил: – Что скажешь?

– Что говорить? – покачал головой турок. – Кафа прямо гудит от слухов. Царь московитов громит Ливонию, а тут татары просто разорили Москву.

– Да, голова кругом, – согласился с ним Эмин-паша и добавил: – Наверное, Девлет-Гирей теперь вообразит себя новым Бату-ханом.

– Вряд ли, – скептически поджал губы Сеид-ага.

– Считаешь, что татары расхвастались? – предположил Эмин-паша.

– Безусловно, – твёрдо заявил Сеид-ага. – Как я дознался, московиты гнали хана, словно зайца, до самого пограничья, а всех, кто не успел удрать за реку, порубили.

– Но Москва разорена, и потом такой богатый ясырь… – возразил Эмин-паша.

– Татары не входили в Москву. Они подожгли окраины, и деревянный город сгорел. Каменные храмы московитов, оборонные башни и стены целы, а что до ясыря… – Сеид-ага было примолк, но затем пояснил: – Татары разошлись далеко от главной дороги, а ясырь вообще вывели стороной.

– Вот оно что…

Эмин-паша хитро прищурился: теперь он знал, как говорить с ханом…

Расставшись с Сеидом-агой, довольный Эмин-паша оставил Френк-хизари, не задерживаясь прошёл Бирун[48], через главные ворота вышел из крепости и, миновав пригород Хаки с его лавками, направился в сторону припортового торга. Здесь морские волны, размеренно накатываясь на пологий пляж, шуршали мелкой галькой, чуть дальше в море стояли на якорях ожидавшие разгрузки суда, а выше, совсем близко к воде, раскинулся обширный торг. Тут имелся товар на любой вкус и можно было купить что угодно, но главным, конечно же, являлся ясырь.

Именно сюда одна за другой прибывали партии невольников, захваченных татарами при удачных набегах, и уже из Кафы их увозили по всем уголкам Средиземноморья. Дальше каждого из этих пленников ждала своя судьба, но спрос был на всех. Молодые и крепкие мужчины могли угодить на турецкие галеры-каторги, совсем маленькие мальчики часто попадали в янычары, а пожилых брали или как слуг, или вообще кем придётся. Что же касалось молодых женщин… Тут случалось, что порой исключительно красивых покупали на вес, щедро уравновешивая безмен золотыми монетами.

Как сразу заметил Эмин-паша, именно сегодня торг был особенно бурный. Не иначе днями пригнали новых пленников, и хозяева партий, вокруг которых так и вились купцы-перекупщики, времени даром не теряли. Однако и сами покупатели, во множестве прибывшие на судах, не желали платить лишку и, сбыв поскорее доставленный товар, тут же начинали договариваться с татарскими мурзами. Оказавшись во всей этой сутолоке, Эмин-паша, присматривался ко всему, зная, что именно здесь можно точнее всего оценить результат похода. Впрочем, торг в одном месте привлёк внимание Эмина-паши.

Стремясь показать товар лицом, купец донага раздел пленниц, и теперь молоденькие девушки стыдливо жались друг к другу, причём одни старались хоть как-то прикрыться, а другие просто стояли, низко-низко опустив головы. Мимо такого заманчивого зрелища мало кто мог пройти равнодушно. Старики и безусые юнцы всё время крутились рядом, а какой-то генуэзский капитан, видимо, уже сделав выбор, громко торговался с владельцем живого товара. Эмин-паша тоже на какое-то время задержался, но, лишь восхищённо цокнув языком, медленно пошёл дальше.

В других местах тоже шла оживлённая торговля. Тут целыми тюками сбывался товар, привезённый на кораблях, чтобы вскорости этот груз, оказавшись навьюченным на верблюдов, отправился по караванным путям в Ногайские степи, а может, и дальше за Танаис[49] или даже Итиль[50]. Правда, Эмина-пашу больше интересовало не то, будет ли удачным дальнейший торг и с чем возвратятся караваны, а то, что смогут сообщить побывавшие в дальних краях купцы. Походив так ещё довольно долго, присматривавшийся к торговцам Эмин-паша вернулся к себе и, вызвав доверенного слугу, спросил:

– Что слышно в Бируне?[51]

– Эфенди[52], – сообразительный слуга почтительно склонил голову и понимающе перешёл на шёпот: – Девлет-хан в Кафе.

– Вот как, – обрадовался Эмин-паша и пошутил: – Что-то я не видел его походного шатра.

То, что Девлет-Гирей сам приехал сюда, было очень даже на руку султанскому посланцу. Вот только раньше следовало кое-что выяснить, и Эмин-паша вопросительно посмотрел на слугу. Тот сразу понял, чего от него хотят, и тут же сообщил:

– Хан не ставил шатра. Он сейчас отдыхает в доме у Мехмета-оглу.

– Это верно? – насторожился Эмин-паша.

– Так, эфенди, – заверил слуга.

Крепость и пашалык находились под властью турок, и то, что Девлет-хан был здесь, могло означать что угодно. Эмин-паша довольно долго молчал, а затем поинтересовался:

– И кто же он этот Мехмет-оглу?

– О-о-о… – Слуга поцокал языком и закатил глаза: – Мехмет-оглу большой человек… Богатый человек… Он, как и эфенди, живёт во Внешней крепости, только в квартале Акташ. У него большой богатый дом, а его караваны с товаром идут далеко-далеко…

– А кто сейчас к нему в дом ходит? – сделав безразличный вид, спросил Эмин-паша.

Однако его слуга был тёртый калач и сразу сообщил главное:

– Ногайские беи недавно были, эфенди…

Услышав об этом, Эмин-паша задумался. Визит ногаев мог означать только одно: Девлет-хан хочет о чём-то с ними договориться, и это следовало узнать, а потому посланник султана приказал слуге:

– Скажи, чтоб принесли другую одежду. – Эмин-паша взглянул на полу своего невзрачного халата и закончил: – Отведёшь меня к этому Мехмету-оглу.

– Слушаю, эфенди, – и слуга, поняв, что это главное, согнулся в поклоне.

В квартал Акташ Эмин-паша отправился, сопровождаемый слугами, и встречные, завидев столь важного турка, безропотно уступали ему дорогу. Путь к жилищу Мехмета-оглу оказался недолгим, но прежде чем войти, Эмин-паша задержался, изучая строение. Выходило, что купец и впрямь был богат. Над стеной возвышались кроны деревьев, частично скрывавшие открытую галерею, с которой наверняка было видно море. Это как-то напомнило Эмину-паше Стамбул, и он без колебаний прошёл через врезанный в ограду арочный вход. Алмазное перо, сверкавшее на снежно-белом тюрбане Эмина-паши, завораживающе подействовало на людей Мехмета-оглу, и они беспрепятственно пропустили почтенного гостя в дом.

Там его встретил не кто иной, как киларджи-баши[53], и, догадавшись, зачем здесь хорошо известный ему Эмин-паша, вежливо предупредил:

– Хан Девлет-Гирей занят…

– Веди, – коротко бросил Эмин-паша, сразу показывая, кто есть кто.

Не осмелившись возражать, Киларджи-баши провёл Эмин-пашу во внутренние покои, где по обыкновению возлежавший на подушках Девлет-хан курил кальян и полуприкрыв глаза, слушал, что говорит ему стоявший посередине комнаты богато разодетый купец. Конечно, это был сам Мехмет-оглу, которого Девлет-хан, едва завидев турка, тут же отослал прочь. Проводив взглядом пятившегося с поклонами к двери хозяина, Эмин-паша приложил ладонь к груди и сказал:

– Я приветствую того, кто разбил московитов и сжёг стольный град царя Ивана.

– Да, Аллах даровал нам победу, – с неприкрытой гордостью ответил Девлет-хан и в знак приветствия слегка наклонил голову.

Давая понять, что Кафа турецкая крепость, Эмин-паша без приглашения уселся на ковёр и, подоткнув подушки, как равный обратился к хану:

– Мне кажется, дым московских пожаров доносится и сюда, – он показал на лёгкие оконные занавески, чуть шевелившиеся от дувшего с моря ветерка, и продолжил: – Я полагаю, скоро в Бахчисарае будет тесно от желающих засвидетельствовать своё почтение славному хану Девлет-Гирею, взявшему трон.

Услышав это, нахмурившийся было из-за своеволия турка Девлет-хан заметно подобрел и, прекрасно уяснив, на что намекает Эмин-паша, сказал:

– Здесь я знаю, сколько ясыря ежедневно пригоняют и продают…

Эмин-паша тут же сопоставил слова хана с появлением ногайцев, да и богатый Мехмет-оглу вряд ли говорил только о барышах, и сделал безошибочный вывод: крымский хан снова что-то замышляет. Проверяя самого себя, Эмин-паша намеренно подыграл Девлет-Гирею:

– Наверное, об этом обязательно надо написать царю Ивану, а то теперь он, пожалуй, и не знает, сколько народа у него осталось.

Подсказка явно пришлась по душе Девлет-хану, и он согласно кивнул.

– Да, я напишу, – а затем, хищно сверкнув глазами, добавил: – Я даже могу сделать ему подарок…

Будучи осведомлён о сокровенных чаяниях султана, Эмин-паша хорошо знал, что ему надо делать и что говорить. Сейчас главным было выяснить намерения хана, и турок сказал:

– Полагаю, слух о разгроме уже дошёл до земель, на которые зарятся московиты…

Нарочито не спеша с ответом, хан какое-то время курил, глядя на булькающий кальян, но потом самодовольно откинулся на подушки:

– Здешние купцы уже сейчас просят у меня ярлыки, чтоб свободно торговать там…

Эмин-паша воспринял слова Девлет-Гирея как пустую отговорку. Туркам было хорошо известно, на чём зиждется богатство Кафы. Ясырь, ясырь и ещё раз ясырь… Теперь Эмину-паше стало понятно, зачем Девлет-Гирей приехал сюда, почему остановился в купеческом доме и о чём толковал с хозяином. Не иначе, речь шла о подготовке нового набега на Москву, к которому хан, похоже, собирается привлечь обе ногайские орды. Как раз это больше всего устраивало турка…

Глава 2

Во время татарского набега Кремль уцелел. Высокие каменные стены уберегли его от пожара, но бушевавший рядом огненный вихрь заносил верхом горящие головёшки, и Окольничий двор выгорел дотла. Правда, другие строения удалось отстоять от огня: помогли загодя поставленные возле каждого угла большие бочки с водой. Стоя возле окна, за мелким свинцовым переплётом и мутноватыми стёклами которого можно было рассмотреть золочёные купола главного Кремлёвского собора, царь Московии Иван Васильевич Грозный напряжённо думал. Совсем недавно он, дознавшись про набег, мчался в тесном возке по разбитым войной дорогам, чтобы своими глазами увидеть, что же татары натворили в Москве.

Картина, открывшаяся с Кремлёвского холма, поразила царя. Город, к виду которого он привык, исчез. Вместо шатровых крыш теремов и островерхих кровель построек, теснившихся вдоль кривоватых улочек, везде торчали обгоревшие балки, а чудом устоявшие обугленные остатки срубов, казалось, вот-вот готовы рухнуть. Правда, каменные стены Китай-города и Кремля, покрывшись копотью, не поддались огню. Однако бесновавшееся здесь пламя усыпало всё вокруг густым слоем пепла вперемешку с угольем, превратив московские улицы в одно серо-чёрное пожарище.

Дверь царских покоев раскрылась, и возникший на пороге дворовый воевода сообщил:

– Государь, боярин Одоевский здесь…

Князь Никита Одоевский был членом Ближней думы царя, и его визит пришёлся кстати.

– Зови, – царь Иван Грозный кивнул.

Видимо, боярин ждал прямо за дверью, потому что он вошёл почти сразу и, поклонившись, вздохнул:

– Государь, ничего утешительного сказать не могу…

– Разумеется, – царь зло поджал губы, но сдержал себя. – Всё равно говори.

– Государь… – боярин снова вздохнул, – при пожаре пороховое зелье взорвалось. У Кремля вырвало стену городовую, что возле Фроловского мосту, да ещё другую в Китае, против Земского двора. В Китае и Старом городе все дворы выгорели. От людишек московских едва треть осталась: кто при пожаре сгинул, кто в полон угодил, а кто и вовсе ушёл, потому как на Москве и жить негде, и кормиться нечем…

– Ладно, сам видел… – царь помолчал. – Что ещё?

– Вести идут, ордынцы под Рязань ушли да по дороге чуть ли не тридцать городов разорили и люда увели немерено, говорят, тысячи, – опасливо уточнил боярин и преданно взглянул на царя.

Иван Грозный нахмурился, долго молчал, потом раздумчиво спросил:

– Скажи, боярин, как думаешь, отчего на Оке татар не остановили?

– Так сил было мало, государь, – не колеблясь, ответил Одоевский и обстоятельно пояснил: – Через Оку Сенькин брод главный. Там татар и ждали, а они другим бродом в обход пошли…

– Другим, говоришь… – царь как-то резковато потеребил бороду. – Может, указал кто?

– Может, и указал, – согласился боярин и тут же вроде как сам себе осторожно возразил: – Но татары тоже могли прознать…

– Вот и гадай теперь… – вздохнул царь и посмотрел на Одоевского. – У воеводы Бельского что, всего только один полк был?

– У него – да, – подтвердил боярин и уточнил: – Другие полки на московских улицах встали, чтоб татарву в город не допустить, а сам Бельский в поле вышел и татар отогнал. Только опосля на него вся Орда навалилась, и тогда он град-обоз поставил, чтоб там засесть. Большой воевода во многих местах ранен был, а как отступил на княжеское подворье, от великого пожару в дыму преставился…

– Жаль князя, – покачал головой Грозный. – Без страха по всей Орде ударил…

– Да, наших малое число было, хорошо, князь Воротынский исхитрился, – напомнил Одоевский.

По прибытии Ивану Грозному первым делом сообщили, что боярин успешно погнал ордынцев от Москвы, но больше вестей чего-то не было, и царь, ни к кому не обращаясь, сказал:

– Знать бы, как он…

– Так князь же здесь, – улыбнулся Одоевский и, заметив удивлённый взгляд царя, пояснил: – Я, как наверх шёл, видел, что князь уже возле дворцового крыльца был…

– Так звать немедля! – стукнул посохом царь.

Волю царя тотчас исполнили, и через малое время князь Воротынский, сопровождаемый дворовым воеводой, вошёл в палату и, остановившись посередине, с поклоном приветствовал Ивана Грозного:

– Буди здрав, государь.

Что-то решая, царь долго смотрел на боярина, а затем медленно, со значением, произнёс:

– Скажи, басурманов далеко гнал?

– До самой Оки, государь, – уверенно ответил Воротынский.

– А много ли татарва людишек в полон увела? – Грозный нахмурился.

– Много, государь, – вздохнул Воротынский.

– Отчего так? – в упор посмотрел на боярина царь.

– Так сам хан Серпуховской дорогой уходил, а мурзы его по сторонам разошлись, – пояснил князь.

Сейчас Воротынский прямо дал понять царю, что войско, нужное у Москвы, было где-то в Ливонии. Зная, что боярин прав, царь не стал отвечать, а вместо этого напомнил:

– Тебе, князь, ране приказ был созвать в Москву людей лутчих, чтоб обдумать, как порубежье крепить.

– Сделано, государь. – Воротынский с достоинством поклонился: – Совет собранный принял «Общее уложение о сторожевой и станичной службе».

– Уложение – это хорошо… – складки на лбу царя разгладились. – А сейчас что делать?

– Надо города и остроги на путях набеговых ставить, – ответил Воротынский.

– Это ясно, – царь снова нахмурился. – Но ты скажи мне, как от нового набега уберечься?

– По первости засечную линию край обновить требуется, – твёрдо сказал князь и, немного подумав, добавил: – Опять же сторожи везде поставить и неотступно береговую черту смотреть. Следить, чтоб воинские люди на государевы украины войной безвестно не проходили.

Царь понимал, что для такого дела требуются войско, время и деньги, но, поскольку начинать надо было немедля, он ещё раз оценивающе глянул на Воротынского и решил:

– Быть тебе, князь, начальником сторожевой и станичной службы. Войско пришлю, но ты со своим полком приступай не мешкая.

– Будет исполнено, государь, – заверил Воротынский и, отвесив глубокий поклон, вышел.

Только сейчас обратив внимание на то, что боярин Одоевский всё ещё на ногах, царь милостиво показал ему жестом садиться на крытую рытым бархатом[54] лавку. Не зная, о чём пойдёт речь, князь сел, выжидательно глядя на царя, но разговора не получилось. В дверь осторожно постучали, и на пороге неожиданно возник чем-то встревоженный дьяк Посольского приказа:

– Государь…

Удивлённый тем, что дьяк заявился без доклада, царь грозно посмотрел на ослушника:

– Что такое?.. Почему здесь?

– Государь… – испуганно повторил дьяк и не сказал, а выдохнул: – Татары прибыли…

– Что, посольство? – быстро спросил царь.

– Нет, – отрицательно закачал головой дьяк. – Только посланец…

– Посланец?.. – удивился царь. – С чем он?

– Письмо от хана, – сообщил дьяк, показывая бывший у него в руках развёрнутый свиток с болтавшейся на шнурке ханской печатью.

– Именует-то как? – первым делом поинтересовался царь.

– Как всегда. – Дьяк заглянул в свиток: – «Брат мой, великий царь».

– Тогда читай, – и царь удовлетворённо откинулся на спинку трона.

– Не смею… – дьяк как-то сжался: – Тут поносное…

– То и читай! – сразу подавшись вперёд, прикрикнул царь.

Дьяк вроде как стал меньше ростом, судорожно вздохнул и, пробежав свиток глазами, начал:

– «…дал своим купцам и многим другим грамоту, чтобы ездили они со своими товарами в Казань и Астрахань и торговали там беспошлинно и сам прииде со многими силами и расписал русскую землю, кому что дати…» – Дьяк на какой-то момент прервался и, не поднимая глаз, испуганно добавил: – Ещё поминает, что послал кинжал булатный, острый…

– В подарок, што ли… – не понял царь.

– Вроде как подношение, – пояснил дьяк и протянул царю оказавшийся тоже при нём красиво украшенный чеканкой по серебру дагестанский кинжал в расшитых бисером ножнах.

Царь было слегка наклонился, чтобы взять его, но внезапно, до конца поняв истинный смысл подарка, резко отдёрнул руку.

Всё видевший и всё слышавший Одоевский, сидя на своей лавке, просто обомлел, не зная, что сейчас будет. Ведь хан, даря кинжал, дерзко намекал, что царю осталось лишь заколоться, а каков будет на это ответ, боярин страшился даже подумать.

– Медведям скормлю поганца… – взбешённым полушёпотом произнёс царь и положил на подлокотник трона руку, кулак которой был сжат так, что побелели косточки пальцев.

Не сообразив, кого именно надо кидать медведям, то ли самого хана, то ли его посланца, и всё же пытаясь утихомирить царя, боярин негромко сказал:

– Невместно, государь, повременить надо.

Иван Грозный вскинул голову, встретился с князем взглядом и повернулся к дьяку:

– Ступай… Посланцу скажешь, пусть ждёт…

– Будет исполнено, государь, – ответил дьяк и попятился к двери.

Дождавшись, пока дьяк выйдет, царь повернулся к Одоевскому:

– Повременить, говоришь… А как?

– Государь! – разволновавшись, Одоевский даже встал. – Девлет-хан не сам по себе. Поскольку за ним и султан турецкий, полагаю, сейчас опаску от обоих иметь надобно.

– Оно так… – Иван Грозный помолчал и вроде как самому себе напомнил: – У нас там, в Ливонии, война идёт, а отсюда ещё и хан наскочил…

Было заметно, что царь, только что грозивший татарину медведями, вроде бы малость успокоился, и Одоевский рискнул предложить:

– Может, татарам пообещать чего?

– Пообещать?.. Кому?.. Орде?! – так и вскинулся Грозный. – А ты что, боярин, никак, запамятовал, о чём хан в письме толкует?

Одоевский уловил в голосе у царя иные нотки и уже гораздо смелее сказал:

– Тут главное – чтоб хан на приманку клюнул, а там и поторговаться можно…

– Торговаться не выйдет, Москву, почитай, крымчак вовсе выжег, – сокрушённо покачал головой царь. – Опять же и султан с ним – выходит, что-то отдать придётся, вот только что?

– Может, нам с Терека уйти? – высказал свою мысль Одоевский.

– Нет, мало, – не согласился царь. – Думаю, Астраханское ханство как раз будет. Так что иди, боярин, скажи в Посольском приказе, пусть вчерне изложат, а опосля ещё обмозгуем…

Одоевский хотел было возразить, но не осмелился и вышел, оставив царя одного. Так, в одиночестве, Иван Грозный пребывал весьма долго, до тех пор, пока дверь опять не раскрылась и в палату на этот раз без стука не вошёл другой дьяк. Неслышными шагами он приблизился и остановился совсем рядом с троном. Это был опричник, состоявший при Тайном деле, и такое дозволялось только ему. Поняв, что дьяк прямо из Посольского приказа, царь спросил:

– Прознал уже про письмо хана дерзостное? Что делать-то будем? Ханские караваны ведь так и так пойдут на наши украины.

– Пусть идут, – негромко ответствовал дьяк. – С ними и наши людишки отправятся, а караваны эти, ежели надобность будет, не без выгоды придержать можно.

– Делай, – разрешил царь и нахмурился…

Глава 3

Через слюдяное окошко стена была видна плохо, и князь Воротынский сильным толчком распахнул створки. Теперь дополнительно просматривались ещё сразу две башни крепостного обвода, давая возможность оценить укрепления. Серпухов был самой мощной твердыней, закрывавшей татарам прямой путь на Москву, однако имелись и другие дороги. Стояло жаркое лето, и пока нового набега не предвиделось, но вот ближе к зиме, по первопутку, ордынцы вполне могли решиться на новый набег.

Следовало поторопиться, и, ещё раз глянув в окно, Воротынский вернулся к столу, на котором лежал новоисполненный чертёж береговой линии, и, прижав руками норовивший скрутиться свиток, начал изучать чётко прорисованные значки. Особо его внимание привлекали извивы реки, отделявшей земли Московии от Дикого поля. Она сильно препятствовала Орде, поскольку для татар главными были внезапность и быстрота. Реку можно было перейти лишь в нескольких хорошо известных местах, и именно здесь Воротынский собирался поставить заслоны, чтобы не дать татарам вновь совершить набег.

От этого занятия воеводу оторвал долетевший снаружи шум. Князь выглянул в окно и увидел, как через ворота главной крепостной башни в город входит войско. Воротынский сначала просто смотрел на идущую вереницей дворянскую конницу, а потом уже загодя стал прикидывать, куда направить, видимо, посланные в его распоряжение новые силы.

В этом своём предположении князь не ошибся. Совсем скоро шум возле дома усилился, по крутой лестнице загрохотали шаги, и в горницу вошёл хорошо знакомый Воротынскому командир только что прибывшего опричного полка князь Хворостинин.

Боярин посмотрел на опричника, отметил, что тот, едва сойдя с коня, прямо в походной кольчуге первым делом поднялся к нему, и спросил:

– Поздорову ли дошёл, князь? – а затем дружески улыбнулся и пошутил: – Татарвы, что ходить к нам повадилась, часом, не приметил?

Хворостинин знал, что Грозный благоволит Воротынскому, и, оценив встречу, ответствовал:

– Дошли хорошо, боярин, а что до татар, то попрятались басурмане, вот только искать недосуг было, – и сразу уже по-деловому спросил: – Скажи, где мне стать?

– Да тут, в крепости, а пока ступай отдохни, небось, притомился с дороги? – воевода опять улыбнулся и докончил: – Опосля и решим.

– Не, вовсе не притомился, – запротестовал Хворостинин. – Переход-то короткий был.

– Ну ладно, тогда сюда иди, смотреть будем, – согласился Воротынский и снова придержал норовивший опять завернуться край свитка.

Опричник тут же сбросил на лавку епанчу, снял шлем и подошёл к столу. Тем временем Воротынский, которому надоело держать план, придавил его медной чернильницей, на другую сторону положил свой пернач[55] и только после этого стал показывать Хворостинину.

– Вот здесь, – Воротынский провёл пальцем по плану, – вдоль всей береговой черты от Калуги до Коломны сделаны засеки. Во всех важных местах есть крепости и остроги, а посередине линии прямой путь на Москву закрывает Серпухов.

Опричник провёл взглядом по всей чётко обозначенной на плане линии засечной черты, а потом, прикинув выходившее расстояние, посмотрел на Воротынского:

– Князь, так то ж, почитай, вёрст двести, а как мы реку оборонять-то будем? Ордынцы, они в любом месте сунуться могут, а нам туда, ежели далеко выйдет, как поспеть?

– Где пойдут, заранее прознать можно, – возразил Воротынский и, сдвинув свиток по столу, указал на плане шедшие через степь дороги: – Вот смотри: главный для татар, конечно, Изюмский шлях. Правда, ежели завернуть на Пафнутцев шлях, можно в обход пойти. А через Оку им всё одно перебираться надо. Мостов ордынцы не строят, значит, им через реку вброд идти надобно. Бродов тех всего два, вот там и ждать будем.

– Да нет, князь, – недоверчиво покачал головой Хворостинин, – ежели толком поискать, можно иное место найти, да и что татарам мешает другую сакму выбрать…

– Оно-то, конечно, так, – немного подумав согласился Большой воевода. – Однако у нас здесь вдоль всей засеки неотступно дозорцы ездят, и ещё наказал я в Дикое Поле сторожи выдвинуть, смотреть, нет ли ордынцев-лазутчиков.

– Ну, это ежели углядят вовремя… – продолжал упорствовать Хворостинин, затем, наклонившись, долго изучал план и лишь потом глянул на князя – Хочу я эту самую засеку посмотреть.

– Само собой, – кивнул Воротынский и, взяв лежавший сбоку стола пернач, пару раз довольно сильно стукнул им в стенку горницы.

Тотчас в дверях появился прислужник, и Воротынский распорядился:

– Найди старшего дозорцев, скажи, чтоб сюда шёл.

Прислужник неслышно исчез, а отвлёкшийся было Воротынский вновь занялся планом и, обращаясь к Хворостинину, сказал:

– Вот здесь, – палец боярина упёрся в изображённую на чертеже речную излучину, – я велел новый острог поставить, дорога там к Серпухову. Ну да сам увидишь…

– Посмотрю, – согласился Хворостинин, прикидывая по плану, далеко ли ехать.

Однако продолжить разговор не вышло. Входная дверь хлопнула, и вошедший в горницу дворянин озабоченно спросил:

– Звал, боярин?

– Звал, – согласно кивнул Воротынский и показал на Хворостинина: – Воевода вдоль засечной черты проехать хочет. Сопроводи, заодно на новый острог глянете, как там, готов ли.

– Сделаю, – коротко ответил старший и первым вышел из горницы.

Никого из своих людей, уже успевших расположиться на отдых, князь Хворостинин с собой брать не стал. С ним за проводника поехал только старший дозорцев, который взял для сопровождения ещё четырёх дворян из засечной стражи. По выезде за городские ворота старший свернул на дозорную тропу, и здесь всадники, вытянувшись цепочкой, зарысили попарно. Какое-то время князь, поглядывая во все стороны, ехал молча, а потом обратился к старшему:

– Ты небось здешний будешь?

– Так, – подтвердил старший, – серпуховской дворянин Степан сын Чикин.

– Как татарва в набег шла, тоже здесь был? – поинтересовался князь.

– Так где ж ещё? Знамо, что здесь, – кивнул Чикин и, вроде как уточняя, добавил: – А опосля мы до самой Москвы за ордынцами гнались.

– Вы тут что, хана-то проглядели? – покосился на старшего князь.

– И не проглядели вовсе, – с заметной обидой возразил Чикин, – нужный человек загодя сообщил, а дале уж воеводам решать.

– Да знаю, знаю… – примирительно буркнул князь и, глядя на сплошные заросли, через которые был проложен дозорный ход, спросил: – Так эта черта засечная где?

– Тут она, рядом, – заверил Чикин и, высмотрев подходящую прогалину, свернул с тропы.

С трудом пробравшись между деревьев, всадники подъехали к непроходимому завалу, и, указывая на него, Чикин сказал князю:

– Вот это она и есть, засечная черта…

Хворостинин молча смотрел на поваленные наискось замшелые стволы деревьев. За ними просматривался плотный ряд заострённых с одного конца брёвен, под углом вкопанных в землю. С первого взгляда было понятно, что проехать тут и даже как-то перелезть с ходу просто невозможно. А если начинать делать где-то здесь мало-мальски пригодный проход, то одному человеку это явно не под силу, и даже десятку людей пришлось бы трудиться чуть ли не полдня.

Глядя на казавшуюся неодолимой засеку, Хворостинин покачал головой и произнёс:

– Как же ордынцы через такое прошли…

– Так оно ж не везде так, – вздохнул Чикин и напомнил: – Следить надобно…

Князь помолчал, а потом махнул дворянину:

– Ладно, показывай, где острог… – и потянул повод, заворачивая коня.

К острогу добрались на удивление быстро. Остановившись у просеки, Чикин показал в сторону от дозорного хода:

– Вот он…

Подъехав ближе, Хворостинин увидел, что прямая как стрела просека заканчивается мостом, ведущим через ров, за которым и стоял острог. Сам острог представлял собой башню, увенчанную более широкой с далеко нависающими краями оборонительной надстройкой. Вообще-то это была самая что ни на есть повалуша, вот только в центре её крыши, там, где сходились скаты, возвышалась маленькая, открытая со всех сторон башенка с такой же шатровой крышей. Вдобавок к бокам башни, прикрывая образовавшийся разрыв в засеке, примыкал двухрядный заплот из мощных заострённых сверху брёвен.

Спешившись у самого рва, Хворостинин и Чикин по мосту прошли к входу и через незапертую дверь вошли внутрь башни. Меж рядов заплота как раз начали сыпать землю, и потому в самой повалуше никого не было. По приставной лестнице дворянин, а за ним и князь поднялись сначала в надстройку, во всех четырёх стенах которой имелись узкие бойницы, а затем ещё выше – прямо на кровлю, где была устроена открытая башенка. Отсюда расстилавшаяся за рекой степь хорошо просматривалась и был виден очищенный от зарослей перед заплотом берег, дабы незаметно подобраться к острогу никто не мог.

Хворостинин остался доволен новопостроенным острогом и, неспешно выезжая с просеки, задержался, решая, то ли возвращаться, то ли ещё дальше осмотреть засеку. Прикинув, что поглядеть следует, князь долго ехал молча, а потом обратился к следовавшему за ним Чикину:

– Ты говорил, вам про набег нужный человек сказал. Он что, через засеку перелез?

Дворянин сначала не понял, про кого спрашивает князь, но потом подтвердил:

– Было дело, только он не лез. Казак этот на дыру наткнулся…

– Какая дыра? – забеспокоился князь. – Отсюда далеко?

– Да нет, можем глянуть, – ответил Чикин и пустил коня рысью.

Долго ехать не пришлось. Увидев отчего-то так и оставшийся незаделанным лаз, Хворостинин удивлённо воззрился на дворянина:

– Отчего дыра оставлена? Руки не доходят, аль ещё чего?

Поняв, что князь начал гневаться, Чикин торопливо пояснил:

– Нарочно так держим. Особо в последнее время, сторожа наша весь час тут. Поскольку татарских лазутчиков ждём…

– Лазутчиков, значит?.. – сразу насторожился князь и, малость поостыв, вдруг с явным недоверием спросил: – Казак-то твой кто?

– Из Епифани он, человек верный, – заверил Чикин и пояснил: – Его с письмом к князю Мстиславскому послали, а татары сцапали. Так он от них утёк и этим же лазом – обратно к нам…

Укромный лаз в засеке, какой-то уж больно ловкий казак и слова про лазутчиков, которых постоянно ждут здесь, направили мысли Хворостинина совсем в другую сторону. К тому же князю было известно, что татары сумели обмануть воеводу Бельского, и, очень может быть, им могли помогать здешние доброхоты… Кто они, где затаились, оставалось только гадать, но то, что старший дозорцев держит здесь сторожу, давало не абы какую надежду, а значит, обо всём этом надо было крепко подумать, и князь начал:

– Выходит, что казак тот совсем непутёвый, раз письмо князю Мстиславскому татарам завёз? – зачем-то уточнил Хворостинин, глянув на Чикина, но тот, не догадываясь, какие подозрения одолевают князя, в ответ только пожал плечами…

Глава 4

Эмин-паша был рад своему возвращению. Он даже, ещё когда галера только шла Босфором, выбрался на корму и, стоя возле капитана, любовался открывавшимся видом. А когда галера наконец-то вошла в Золотой Рог и на берегу за мощными цареградскими стенами возникли утопавшие в зелени дворцовые крыши, над которыми поднимались тонкие островерхие башни минаретов, турок возблагодарил Аллаха за спокойный переход морем. Правда, несколько необычный вид гавани насторожил Эмина-пашу. Слишком много боевых галер и больших пушечных галеасов теснилось у пристаней.

Галера Эмина-паши какое-то время ещё шла бухтой, а потом резко свернула к берегу. Гребцы стали работать медленнее, а затем, повинуясь зычному капитанскому выкрику, торопливо убрали вёсла. Галера, всё замедляя ход, сама приблизилась к берегу и, стукнувшись бортом о край свайного пирса, вовсе остановилась. С носа и кормы галеры поспешно сбросили чалки, которые тут же были закреплены. Сам Эмин-паша, с нетерпением ждавший этого, наконец-то смог вздохнуть с облегчением. Ещё одно путешествие морем, которого он сильно побаивался, благополучно закончилось…

Эмин-паша всегда всё обдумывал и никогда не спешил. Но, едва прибыв в Стамбул, он сразу уловил тут некую напряжённость и потому, даже не сменив дорожный халат на парадную одежду, он, сойдя на берег поспешил не к себе, а к своему давнему другу Исмаил-бею, роскошный, окружённый садом дом которого стоял на склоне одного из стамбульских холмов совсем недалеко от пристани. Именно это было весьма кстати, поскольку в Стамбуле Эмина-пашу знали многие, и он боялся встретить знакомца, в то время как сам хотел видеть сейчас только Исмаил-бея.

Они сдружились ещё во время давних походов, когда юный Исмаил-бей командовал небольшим отрядом спаги[56], а под началом молодого Эмина-паши было всего три сотни янычар. Правда, теперь к их дружбе добавился ещё и взаимный интерес, поскольку дворцовые интриги – вещь немаловажная, а терять благосклонность султана не желал ни тот, ни другой. Поэтому при каждой встрече они обменивались новостями, причём Эмин-паша сообщал, как обстоят дела на окраинах империи, а Исмаил-бей предупреждал друга о том, с чем тот может столкнуться во дворце.

Стараясь не привлекать внимание, Эмин-паша покинул пристань, но, войдя в город, пошёл не к дворцовой площади, а свернул вбок на узкую улочку, которая вела прямо к усадьбе Исмаил-бея. Однако и здесь Эмин-паша, пройдя мимо главного входа, начал обходить усадьбу кругом. Здесь улочка стала ещё уже, превратившись в мощённую плитняком тропинку, идущую вдоль высокой ограды. В одном месте плитняк был уложен ступеньками, и по этой лестнице Эмин-паша спустился к неприметной калитке.

Калитку закрывала крепко сколоченная дверь с вделанным в неё кованым железным кольцом. Эмин-паша взялся за него и трижды ненамного приподнял. Каждый раз калитка отзывалась глухим деревянным стуком и по прошествии малого времени открылась. Из неё выглянул привратник и, хорошо зная Эмина-пашу, молча отступил в сторону, давая гостю войти. По выложенной таким же плитняком дорожке Эмин-паша через сад прошёл к дому и, задержав взгляд на открытой галерее второго этажа, усмехнулся. Он понял, почему дом купца Мехмета-оглу тогда напомнил ему Стамбул…

Увидев внезапно появившегося на пороге Эмина-пашу, владелец усадьбы Исмаил-бей искренне обрадовался. Сразу отметив скромное одеяние гостя, он усмехнулся:

– Как всегда потихоньку. Небось, прямо с пристани?

Обрадованный тем, что удачно застал хозяина дома, Эмин-паша улыбнулся:

– Да, только-только сошёл на берег.

– Откуда на этот раз? – сделав широкий приглашающий жест, спросил Исмаил-бей.

– Из Крыма, – коротко ответил Эмин-паша, усаживаясь на ковёр.

Исмаил-бей громко хлопнул в ладоши и тотчас прибежавшему слуге бросил:

– Дастархан гостю! – а затем сел рядом с Эмином-пашой.

– Я вижу, ты сразу пришёл ко мне, – Исмаил-бей внимательно посмотрел на Эмина-пашу. – У тебя что, плохие вести?

– Да нет, – Эмин-паша немного подумал. – Просто я увидел, что в бухте что-то не так. Много военных галер и ещё такие большие корабли с пушками…

– Что тут непонятного? – пожал плечами Исмаил-бей. – Мы же ведём морскую войну. Против нас выступил объединённый флот Испании, Венеции и Генуи.

– Генуэзцы? – переспросил Эмин-паша, и ему вдруг вспомнился капитан, три месяца назад торговавшийся на невольничьем рынке Кафы.

– Да, – подтвердил Исмаил-бей. – Они тоже присоединились к венецианцам.

– И что же произошло на море? – забеспокоился Эмин-паша.

– Сражение флотов закончилось для нас неудачно, – вздохнул Исмаил-бей.

– Почему? – удивился Эмин-паша, хорошо знавший, насколько велик флот султана.

– Вероятно, потому, что у врага по сравнению с нами было гораздо больше пушек, – с некоторой заминкой ответил Исмаил-бей.

– А как такое объяснил султану капудан[57] Али, ведь это он командует флотом, – не преминул напомнить Эмин-паша.

– Теперь он уже ничего объяснить не сможет… – Исмаил-бей скорбно поджал губы. – Проклятые венецианцы пленили капудана Али, отсекли ему голову и вдобавок захватили его адмиральский талисман – клык Магомета в оправе из драгоценных камней.

Эмин-паша опустил голову. Только что узнанная новость говорила, что обстановка складывалась тревожная, и было неизвестно, как султан встретит его самого. Это не укрылось от Исмаил-бея, и он поспешил ободрить друга:

– Да нет, ты не думай, всё не так уж плохо. Алжирский паша Улуджи-Али сумел вывести из боя сорок наших галер, а потом и сам захватил флагмана Мальтийского ордена. В Стамбул паша привёл сразу восемьдесят семь кораблей, за что султан пожаловал ему чин капудана, и теперь Улуджи-Али командует Османским флотом.

Слова Исмаил-бея весьма ободрили Эмина-пашу. Если принять во внимание, какие вести сейчас он сам доставил из Крыма, выходило совсем неплохо. Эмин-паша сразу успокоился и после задушевной беседы, сопровождаемой обильной трапезой, во время которой друг между делом сообщил ему, что посольство московитов с предложениями о довольно значительных уступках уже побывало у султана, он покинул гостеприимный дом Исмаил-бея.

По возвращении к себе Эмин-паша домашними делами заниматься не стал, благоразумно отложив их на потом. Удостоверившись лишь, что всё ли в порядке, он сразу прервал обстоятельный доклад управляющего, сунувшегося было к нему старшего евнуха тут же отослал обратно, а затем приказал немедленно нести парадное одеяние. Облачившись со всем тщанием, Эмин-паша проверил, хорошо ли держится алмазное перо, надел снежно-белый тюрбан, плотнее запахнул узорный халат и отправился в Эски-Сарай[58], велев занятым радостными хлопотами домочадцам ждать.

В знак своего доверия властитель османов Селим II даровал Эмину-паше право пользоваться особым входом, через который можно было попасть прямо в султанские покои. Именно через эту окованную медью дверь Эмин-паша зашёл во дворец, а дальше молчаливый служитель повёл его сначала длинным переходом, куда дневной свет попадал откуда-то сверху, потом по мраморной лестнице они оба поднялись выше и в конце концов оказались на открытой галерее, до которой едва доставали верхушки садовых деревьев, густо росших по всему склону холма.

Султан Селим II был здесь и созерцал открывавшийся с галереи вид на город и бухту Золотой Рог. Заметив краем глаза, что сопровождавший его служитель неслышно исчез, Эмин-паша с низким поклоном положил обе ладони на грудь и обратился к султану:

– О, Великий, позволь мне, недостойному, приветствовать тебя!

Сейчас на галерее они были только вдвоём, и потому Эмин-паша позволил себе некую вольность в приветствии, напряжённо ожидая, как ему ответит султан. Однако Селим Второй лишь погладил свою холёную, иссиня-чёрную бороду и благосклонно кивнул, из чего Эмин-паша безошибочно заключил, что грозный властитель им доволен. Затем султан жестом приказал паше подойти и, показав на полную боевых кораблей гавань, негромко спросил:

– Уже знаешь?

– Так, повелитель. – Эмин-паша снова поклонился.

Султан помолчал и всё так же негромко произнёс:

– Ты видишь, какие у меня мощные галеасы. На каждом из них по семьдесят пушек, а пушки решают всё. Я думаю, если бы у Девлет-Гирея тоже были пушки, он взял бы Москву.

– Так, повелитель, но он её всё-таки сжёг, и теперь Девлет-Гирея зовут Таталган[59], – осторожно напомнил султану Эмин-паша.

– Я уже получил фетх-наме[60] хана, и пусть его теперь называют Взявшим трон, – Селим II чуть заметно усмехнулся. – Царь московитов недавно присылал послов, сказать, что возвращает Астраханское ханство и просит мира. Я велел передать, что согласен, если царь отдаст ещё и Казань, а сам станет моим вассалом.

– Вряд ли царь согласится, – с некоторой опаской заметил Эмин-паша.

– Конечно, московиту этого не больно хочется, но я хочу знать, что думает Девлет-хан, – и султан с той же усмешкой посмотрел на пашу.

Как раз это Эмин-паша знал очень хорошо и, облегчённо вздохнув, начал говорить:

– Царь тоже присылал посольство в Крым. Он сулил вернуть Астрахань и уйти с Терека, но наш Таталган уже считает, что Астрахань и так его, и уже выдает купцам ярлыки от своего имени. Ещё он послал своих людей, чтобы они склоняли на его сторону ногаев и заодно инородцев, подвластных московитам.

– Вот оно даже как… – Селим Второй чуть заметно нахмурился. – Это что ж, Девлет-хан снова собирается идти в набег на Москву?

– Так, повелитель, – заверил султана Эмин-паша. – Царь воюет с Ливонией, все его войска там, а Девлет-хан собирает всех, кого может. Я даже думаю, он хочет подчинить себе всех татар.

Сделав такое смелое предположение, Эмин-паша выжидательно замолчал. Он догадывался, что планы Девлет-хана насторожили Селима. Если Крыму удастся объединить всех ногаев, Астрахань и вдобавок Казань, то не возомнит ли о себе ещё больше Девлет-Гирей? А там и вообще может попытаться освободиться от вассальной зависимости. Нет, хорошо зная султана, Эмин-паша был убеждён, Селим II такого никогда не допустит, однако то, что он услыхал дальше, заставило его удивиться.

Долго о чём-то размышлявший султан вдруг спросил:

– Скажи, что надо Девлет-Гирею, чтобы и вправду разбить Москву?

Эмин-паша ответил не задумываясь:

– У Девлет-хана много лёгкой конницы, но у него совсем нет ни пушек, ни пушкарей, а главное – у него нет хорошей пехоты. Без неё он не сможет взять даже монастырь русичей, если там будут каменные стены, а о том, чтоб захватить укреплённый город, и речи нет.

– Да, это верно, – султан с довольным видом кивнул и неожиданно заявил: – Я дам ему пушки, больше того, я дам хану своих испытанных янычар, чтобы Девлет-Гирей смог одержать победу.

Скрывая удивление, Эмин-паша попробовал возразить:

– Я понимаю, без пушек нельзя, но янычары…

– Да, да, я так и сделаю, – от султана не укрылась некая растерянность паши, и он уточнил: – Но моих янычар будут сопровождать люди, которым я прикажу управлять землями Московии.

– Сколь велика твоя мудрость, повелитель! – склонился в поклоне Эмин-паша, которому стало ясно, что султан решил подчинить Московию себе…

Глава 5

По желтоватой Ногайской степи[61] гулял ветер. Он трепал засохшие стебли травы, вздымал с песчаных проплешин мелкую пыль и посыпал ею то проглядывавшие местами солончаки, то рябившиеся мелкими волнами небольшие, в основном почему-то круглые озёра. Всё вокруг выглядело уныло, и только синева неба, временами проглядывавшего за краем низко стелившейся той или иной тучи, радовала взор. Нигде никакого намёка на какое-нибудь жильё не было, и любому оказавшемуся здесь путнику порой представлялось, что простиравшаяся во все стороны степь бесконечна.

Однако путники здесь бывали довольно часто. Вот и сейчас по Ногайской степи шёл большой караван. Вытянувшись в длинную цепочку, мерным шагом, слегка покачиваясь на ходу, шли десятка три нагруженных тюками верблюдов. Впереди, возглавляя караван, на иноходце ехал тучный караван-баши, а рядом с ним были ещё двое. По левую руку ехал ногай-проводник, знавший эту степь как свои пять пальцев, а по правую семенил осёл, на котором восседал непрерывно что-то бубнивший дервиш. Дальше, как придётся, вразнобой ехали купцы и их охрана, всего где-то с полсотни всадников.

Среди этих всадников особенно выделялись два. Они ехали рядом и оживлённо переговаривались. Это были татарин Темир-мурза и ногаец Туган-бей. Оба были молоды, оба гордились тем, что выполняют важное поручение, и обоих сопровождала своя охрана. У Темира-мурзы было двадцать хорошо вооружённых татар, а у Туган-бея – тоже двадцать собственных нукеров. Вместе с купеческим караваном они направлялись в кочевья «волкоголовых»[62], причём Туган-бею предстояло выяснить, можно ли там вернуть власть ногаев, а Темир-мурза намеревался сообщить, что московиты, под власть которых ушли кочевники, разбиты.

Правда, сейчас мурза и бей говорили совсем о другом. Их внимание привлекал дервиш, всё время ехавший на своём осле, держась поближе к караван-баши. Особенно такой спутник был внове для Темира-мурзы, и порой он начинал к нему приглядываться. Ярко-белая повязка стягивала лоб одетого в рубище чернобородого дервиша, за кушак, на котором висели чётки, была заткнута малая секира, а плечи ему прикрывал то ли туго скатанный плащ, то ли просто кусок ткани, служивший постелью. Пытаясь догадаться, кто это, Темир-мурза показал Туган-бею на дервиша и спросил:

– Откуда он взялся?

– Кто его знает? – пожал плечами Туган-бей. – Они всегда куда-то идут и молятся за тех, кто им помогает. Вот караван-баши и берут их с собой. Да и купцам наверняка так спокойнее.

– Но и без охраны купцы не ездят, – напомнил Темир-мурза.

– А как иначе? – удивился Туган-бей. – Мало ли кто по степи рыщет.

Какое-то время оба ехали молча, но потом Темир-мурза, всё ещё думая о дервише, заметил:

– Похоже, наш-то вообще из далёких краёв. Наверное, давно ходит.

– Наверное, – не стал возражать Туган-бей и напомнил: – Мы все знаем, что молитва странствующего дервиша быстрей достигнет ушей Аллаха.

– Конечно, – малость подумав, согласился Темир-мурза и с немалым уважением посмотрел на такого нужного попутчика.

Разговор оборвался, и оба молодых человека начали посматривать по сторонам. Большинство их спутников, явно притомившись за дорогу, молча покачивались в сёдлах и, погрузившись в свои мысли, привычно ожидали вечерней остановки, когда можно будет слезть с сёдел, чтобы заняться обустройством ночлега, сулившего желанный отдых. Однако ни Темир-мурза, ни Туган-бей мириться с такой монотонностью не желали и всё время искали возможность как-то развлечься.

Внезапно так и крутившийся в седле Туган-бей взмахнул рукой:

– Смотри, дрофы!

– Где?.. – встрепенулся Темир-мурза.

– Да вон же они!.. Вон!.. – суетливо принялся показывать Туган-бей, удивляясь тому, что Темир-мурза никак не разглядит птиц.

И верно: приглядевшись, Темир-мурза тоже заметил, как довольно далеко от каравана, плохо различимая на фоне сухой травы, по степи куда-то бежит большая стая дроф.

– Скачем! – нахлёстывая коня, выкрикнул Туган-бей.

Не удержавшись, Темир-мурза устремился за ним. Оба всадника понеслись намётом вслед за стаей, но птицы, наверняка всполошившись от нарастающего конского топота, внезапно поднялись на крыло и тяжело полетели через оказавшееся у них на пути довольно большое озеро. Доскакав почти до самой воды, Туган-бей закрутился на берегу и досадливо крикнул:

– Ты ж смотри!.. Улетели!..

– А ведь впрямь улетели… – повторил за ним Темир-мурза и тоже осадил коня.

Тем временем караван ушёл далеко, и, догоняя на рысях маячивших впереди верблюдов, Темир-мурза сокрушённо посетовал:

– В этой степи и поохотиться не на что…

– Здесь – да, – вздохнув, согласился с ним Туган-бей, однако тут же добавил: – Правда, если дальше пойдём, джейраны наверняка будут…

Какое-то время неудачливые добытчики, поглядывая по сторонам, ехали молча, и вдруг Туган-бей привстал в стременах:

– Смотри!.. Никак, кто-то и на нас охоту начал!

Темир-мурза вгляделся и увидел, что верблюды остановились, а вокруг караван-баши вертятся какие-то всадники. Он гикнул и погнал вскачь, а за ним, нахлёстывая коня, помчался и Туган-бей. Когда они оба подскакали ближе, стало ясно, что караван остановили вовсе не степные разбойники, а московиты. Темир-мурза с ходу прикинул, что силы вроде равные, но пока нападать поостерёгся, тем более что караван-баши возмущённо тряс ярлыком, полученным от Девлет-хана.

– Нам разрешено торговать! – вопил караван-баши.

– Это кто вам дозволил торговать на Московских землях? – прямо-таки наезжая на караван-баши, зло выкрикнул один из всадников.

Темир-мурза подъехал к ним и придержал коня. Ему стало ясно, что неизвестно откуда взявшиеся московиты намерены или прогнать купцов, или вообще захватить караван. Это означало, что к стоянкам «волкоголовых» он может прорваться только силой. Темир-мурза оглянулся, проверяя, где Туган-бей со своими нукерами, и тут произошло неожиданное. Один из крутившихся рядом с караван-баши московитов вдруг вскинул руку и, указывая на Темира-мурзу, выкрикнул:

– Это татары!.. Я узнал его!.. Это ихний мурза!

Темир-мурза непроизвольно дёрнулся, внимательно вгляделся в лицо кричавшего московита и вздрогнул. Он тоже узнал его. Это был тот самый захваченный во время набега казак, которому посчастливилось сбежать. Поняв, что медлить больше нельзя, Темир-мурза потянулся за саблей, и тут бывший здесь же дервиш, бормоча молитвы, загородил ему дорогу своим ослом. Случилась короткая заминка, но уже через какое-то мгновение московиты и татары, выхватив сабли, готовы были броситься друг на друга, однако снова им помешал дервиш.

– Стойте! – закричал он, высоко поднимая скрюченную ладонь, у которой вверх торчали только два пальца, и, сразу сбавив тон, не сказал, а пропел: – Люби свою веру, но не осуждай другие…

Неожиданная выходка дервиша чем-то смутила московита, он явно заколебался и неожиданно обратился к Темиру-мурзе.

– Товар твой?

Похоже, теперь московит наконец-то сообразил, кто на самом деле охраняет караван, и понял, что нападение не сулит успеха. Однако и Темир-мурза видел, что отбиться от этой казачьей ватаги будет трудно, и потому ответил коротко:

– Мой.

– Куда идёшь? – московит окинул взглядом вереницу верблюдов.

Было заметно, что нападать он не решается, и тогда Темир-мурза сдерзил:

– Туда, где есть джейраны.

– Езжай, – небрежно бросил московит и, завернув коня, поскакал прочь.

Когда оставшиеся ни с чем казаки отъехали уже на порядочное расстояние, Туган-бей, обращаясь к Темиру-мурзе, заметил:

– Да, ежели б не наш дервиш, то… – не договорив, он глянул на Темира-мурзу, но тот лишь махнул рукой, приказывая вести остановившийся караван дальше.

К стоянке племени башкортов[63] караван пришёл только перед самым вечером. Поскольку время холодов ещё не наступило, судя по всему, никто здесь пока не собирался откочёвывать к зимнику, и войлочные юрты-тирме продолжали стоять на всё том же, давно облюбованном месте летовки. Среди них резко выделялась стоявшая в самом центре богатая юрта с белым верхом, по краю которого шёл зелёный узор. Узорчатыми были и обе стороны входа, прикрытого резной деревянной дверью. Было ясно, что это жилище местного бия[64], и значит, проводник вывел караван куда надо.

Караван-баши остановил верблюдов на некотором расстоянии от летовки и приказал готовить ночлег. Всадники слезли с коней, купцы со своими людьми засуетились возле тюков с товарами, а Темир-мурза вместе с Туган-беем, спешившись, направились к белой юрте, до которой было шагов пятьдесят. Когда они подошли, дверь юрты уже была гостеприимно распахнута, а у входа их ждал сам хозяин. Другие «волкоголовые» стояли на некотором отдалении и ждали, что решит бий.

Темир-мурза в первый раз выполнял такое поручение и сейчас с интересом присматривался к бию. Это был крепкий мужчина, одетый в сакман[65], украшенный затейливой вышивкой. Его туго стянутый тканый пояс имел в длину не меньше чем полтора-два аршина, на нём справа висела кожаная сума капта, а на левом боку бисак кыны – нож в деревянных, обшитых кожей ножнах. Сдержанно поприветствовав гостей, бий широким жестом пригласил их в юрту. Темир-мурза ещё не успел осмотреться, как следом вошли ещё два батыра[66], сопровождавшие прибывшего с караваном дервиша.

Темир-мурза глянул на Туган-бея, но смолчал: ему уже было известно, как «волкоголовые» относятся к исламу. Тем временем принесли бешбармак, и только после того, как гости управились с мясом, приправленным зеленью, Темир-мурза решился заговорить. Ему было известно, что «волкоголовые» недавно ушли под высокую руку царя московского, и потому он сказал прямо:

– Царь Московии утратил силу, и теперь великий Таталган Девлет-Гирей обещает вам покровительство.

Темира-мурзу тут же поддержал Туган-бей, заявив:

– Ногайские мурзы велели передать, что они рады видеть ваши кочевья на Кубани.

Бий «волкоголовых» долго молчал и лишь потом негромко ответил:

– Царь на вечные времена закрепил наши права на веру и старые отеческие земли.

– Однако времена меняются… – глубокомысленно заметил Темир-мурза, и тут в разговор неожиданно вмешался до этого сидевший безмолвно дервиш.

Он как-то весь подался вперёд и, поочерёдно всем глянув в глаза, громко произнёс:

– В тюрэнге[67] «Кузы-Купяг» сказано: «И приводили безумных в ум».

А затем, мерно раскачиваясь, дервиш начал едва слышно читать суры из Корана.

Когда он закончил, воцарилась тишина, и, хотя каждый из бывших в юрте воспринял слова дервиша по-своему, все дружно закивали головами…

Глава 6

Только-только приехавшие в Кафу сыновья Девлет-хана Магмет-Гирей и Али-Гирей, устав с дороги, расположились на отдых в доме местного богатея Мехмета-оглу. Сейчас в комнате клубился дым, булькали сразу два кальяна, от прикрытого окна тянуло холодком, а запах фруктов, грудой лежавших на подносе, даже перебивал аромат турецкого табака. Казалось, здесь угнездилась нега, но это было не совсем так. Чингисиды знали: поход на Москву – дело решённое, и им ещё предстоит командовать отрядами.

Поэтому, едва дорожное утомление бесследно улетучилось, мысли обоих сами собой закрутились вокруг подготовки к очередному набегу. Об этом наверняка дали знать во все бейлики[68], и там уже чистят котлы, готовят провиант и обихаживают коней. Правда, очень многое говорило, что предстоит нечто гораздо большее, чем просто набег, и Магмет-Гирей то, о чём думал, произнёс вслух:

– Я слышал, будто наш хан похвалялся перед турецким султаном, что возьмёт всю Русскую землю в течение одного года.

– Я тоже слышал, – согласился с ним Али-Гирей и добавил: – Тогда Великого князя пленником уведут в Крым, а улусом Московским будут управлять наши мурзы.

Ханские сыновья многозначительно переглянулись, и Магмет-Гирей покачал головой:

– Это ж сколько войска надо…

– Да, много, – вздохнул Али-Гирей и довольно бодро заметил: – Думаю, соберём.

Гиреи замолчали, но тут их внимание отвлёк какой-то шум в доме. Али-Гирей хлопнул в ладоши и, когда через некоторое время в дверь заглянул служка, спросил:

– Что там?

– Прибыл досточтимый советник хана Дивей-Мурза, – с немалым почтением сообщил служка и уточнил: – Он в малой диванной.

– Ступай, – небрежно махнул ему Али-Гирей и, как только тот исчез, обращаясь к брату, заметил: – Не иначе ещё кто-то будет…

Чингисидам стало ясно: всё обстоит именно так. К тому же было понятно, почему богатей предоставил свой дом: наверняка купцы, ссудившие хана деньгами, хотели убедиться, что траты их не напрасны. Ханским сыновьям, дабы не быть заподозренными в нерадении, тоже следовало поспешить к советнику Девлет-Гирея, и они, оставив кальяны, не сговариваясь, встали.

Дивей-мурза действительно был в малой диванной, и, когда чингисиды вошли, он почему-то не сидел на ковре, а ходил из угла в угол. Увидев, кто вошёл, Дивей-мурза остановился, поприветствовал сыновей хана и, когда те ответили, с некоторым удивлением спросил:

– Вы уже здесь… Почему?

– Да вот… – Магмет-Гирей слегка замялся, но всё же ответил прямо: – Мы знаем, что Мехмет-оглу и другие купцы дали на поход деньги.

– Это так, – сказал Дивей-мурза и добавил: – Ещё казначей Кафы тоже выделил очень много.

– Так, значит, султан нам помогает? – обрадовался Али-Гирей.

– Конечно, – подтвердил Дивей-мурза. – По его согласию мы забираем с собой турецких ополченцев из Очакова, Азова, Кафы, Темрюка…

– Это ж сколько дополнительного войска? – не сдержавшись, радостно перебил вальяжного советника хана Магмет-Гирей.

– Где-то ещё тысяч двадцать, – ответил Дивей-мурза.

Советник Девлет-Гирея хотел ещё что-то сказать, но ему помешал вошедший в диванную куллар-агаси[69], который почтительно сообщил:

– Темир-мурза здесь.

– Пусть заходит, – кивнул Дивей-мурза, одновременно жестом приглашая сыновей хана садиться, видимо, решив, что их присутствие не помешает.

Темир-мурза явился незамедлительно. На днях он возвратился с украин Ногайской степи и, конечно же, знал, зачем его вызывает сам советник хана. Однако, увидев в диванной сыновей Девлет-Гирея, Темир-мурза от неожиданности слегка оробел и, остановившись в трёх шагах от двери, молча смотрел на тоже стоявшего Дивея-мурзу. Какое-то время никто ничего не говорил, и только потом советник хана, оценивающе глянув на Темира-мурзу, задал вопрос:

– Что скажешь?

Темир-мурза сделал судорожный глоток и, собравшись с духом, начал:

– Мы прошли ногайскую Большую Орду, Казиев улус, были в Астраханском ханстве, Казанском ханстве и на летовках «волкоголовых». Везде есть недовольные московским владычеством.

– Это я знаю, – остановил его Дивей-мурза. – Что Большая Орда нас поддержит, уже договорено. Ты мне скажи, как другие?

Темир-мурза уже успокоился и теперь отвечал обстоятельно:

– Астраханцы пока воздерживаются, а вот казанские татары бунтуют, и, чтоб их утихомирить, военная сила требуется. Казиевцы, они той весной на Казанской земле Тетюши с Алатырем взяли и вдругорядь идти не отказываются, что ж до «волкоголовых», то те вряд ли…

– Почему? – быстро спросил Дивей-мурза.

– Московиты обещают сохранить их порядки, – Темир-мурза немного подумал и добавил: – Ногаи предлагали им откочевать к Кубани, так «волкоголовые» отказались.

– Туда им идти незачем, их кочевья всё равно наши будут. – Советник хана усмехнулся и глянул на Темира-мурзу. – Это всё?

– Нет, – Темир-мурза покачал головой. – Думаю, «волкоголовые» идти на московитов войной просто опасаются. По степи казачьи отряды шастают. Один такой нас останавливал. Я сказал, за Итиль идём, они нападать и поостереглись…

Поняв, что Темир-мурза большего не скажет, советник хана задумался. Конечно, Темир-мурза мог добиться большего, но его сообщение о казачьих отрядах несколько меняло дело. Чего хотят «волкоголовые», изначально было известно, и Дивей-мурза не без оснований предполагал, что их бии предпочтут выждать, чем закончится поход, задуманный Девлет-Гиреем. Конечно, царь московитов уже извещён о намерениях хана, и казачьи отряды, рыщущие по степи, тому подтверждение…

Придя к такому выводу, Дивей-мурза собрался было отпустить Темира-мурзу, но тут двери раскрылись, и в диванную торопливо вошёл неизвестно откуда взявшийся Теребердей-мурза. Судя по всему, он только что приехал из Бахчисарая и, вероятно, узнав, кто сейчас находится в доме Мехмета-оглу, спешит сообщить новости.

Дивей-мурза не ошибся. Первым делом Теребердей-мурза поприветствовал советника и сыновей хана, а затем высказал главное:

– Наши люди прознали, как урусы готовятся.

– Что известно? – коротко бросил Дивей-мурза.

– Московиты усилили сторожу по засечной линии, а их воинские люди во множестве есть в Тарусе, Калуге, Кашире и Лопасне. Ещё урусы охраняют броды на Оке, а под Серпуховом стоит Большой полк князя Воротынского, у которого по правую и левую руку полки других воевод, – единым духом выпалил добытые сведения Теребердей-мурза и передал советнику хана заготовленный список.

Такая весть никоим образом не удивила Дивея-мурзу. Он сразу предполагал, что будет нечто подобное, а к лету московиты могут и усилить береговую оборону. Советник жестом отпустил обоих мурз и, повернувшись к сыновьям хана, внешне почтительно, однако явно давая понять, что у него сейчас много и других неотложных дел, в знак окончания разговора сказал:

– Думаю, вам ясно, что следует собрать как можно больше сил, и мы это сделаем.

Магмет-Гирей и Али-Гирей важно покивали головами и, разом поднявшись, вышли из диванной, оставив Дивея-мурзу одного. Советник был доволен, что Чингисиды ушли. Не то чтоб они ему особо мешали, но Дивей-мурза ждал очень важного турка, и вот при нём-то лишние уши были не нужны…

Этим человеком был не кто иной, как недавно прибывший из Стамбула Эмин-паша, и именно он, прежде чем отправляться в Бахчисарай, пожелал встретиться с советником хана.

Эмин-паша не заставил себя ждать, вот только пришёл он не один, а вместе с Сеид-агой, которого Дивей-мурза хорошо знал. В Кафе Сеидом-ага был старшим военачальником, и его появление говорило о многом. Прежде всего это означало, что султан не ограничится только согласием на сбор ополченцев, но окажет более существенную помощь и соответственно – имеет свои планы…

Догадка советника хана подтвердилась. После взаимных приветствий, удобно устроившись напротив Дивея-мурзы и посадив рядом с собой Сеида-агу, досточтимый Эмин-паша начал издалека и поначалу спросил:

– Что слышно из Москвы?

– Да кое-что есть, – ответил Дивей-мурза. – Гонцы царя Ивана в Крыму были.

– Про что речь шла? – поинтересовался Эмин-паша.

– Про Большую ногайскую орду и Казиев улус, – Дивей-мурза усмехнулся. – Гонцы говорили, что казиевцы, которые Тетюши и Алатырь жгли, люди вольные.

– Вот как?.. С чего бы это? – деланно удивился Эмин-паша, сразу уяснив, что царь московитов больше всего хочет избежать новой войны.

– Урусы считают, раз казиевцы от Большой орды откололись, то они и винны, – пояснил Дивей-мурза и добавил: – Ещё царь Иван ногайскому князю Тинехмату своё гневное слово высказал.

– А князь что? – вмешиваясь в разговор, быстро спросил Сеид-ага.

– Князь Тинехмат обещался сыскать нарушителей, – снова усмехнулся Дивей-мурза.

– Выходит, царь Иван мира ищет… – заключил Эмин-паша.

– Думаю, отвлекает, – советник хана заглянул в список, переданный ему Теребердеем-мурзой, и покачал головой. – Московиты вдоль Оки уже пять полков выставили. Наши лазутчики прознали, что у большого воеводы Воротынского ещё передовой и сторожевой полки есть.

– Скорей всего, так, – согласился Эмин-паша и заверил Дивея-мурзу: – Султан поможет Девлет-Гирею во всём. Он даст ещё янычар, осадные пушки и аркебузиров-тюфенгчи[70].

Это сообщение обрадовало Дивея-мурзу, и в знак благодарности он, приложив ладонь к груди, поклонился.

Много позже, когда Эмин-паша и Сеид-ага, покинув дом Мехмета-оглу, зашли во Френк-хизари – внутреннюю крепость Кафы, старший военачальник, хитро глянув на посланца султана, спросил:

– А почему досточтимый Эмин-паша не сказал, что султан, кроме янычар и пушек, дополнительно шлёт турецких беев, обещая сделать их начальниками новых московских бейликов?

– По-моему, будет лучше, если Девлет-хан, который, побив московитов, собирается раздать земли урусов своим людям, узнает об этом немного позже, – улыбнулся Эмин-паша, и оба турка, поняв друг друга, разошлись в разные стороны.

Эмин-паша неторопливо направился к своему дому, а Сеид-ага, спешно пройдя в квартал Мусалла, остановился возле мечети. Какое-то время, поглядывая по сторонам, он топтался на месте и, лишь услыхав за спиной тихо сказанное: «Аллах акбар…» – оглянулся.

Рядом с ним, благочестиво склонив голову, стоял неизвестно откуда взявшийся дервиш. Сначала он бормотал молитву, а потом спросил:

– Какие вести?

– Султан высылает на помощь хану янычар и осадные пушки, – негромко ответил Сеид-ага.

– Якши[71], – ловким движением дервиш извлёк откуда-то туго набитый парчовый кошель с узорочьем и слегка встряхнул.

Услыхав звон монет, Сеид-ага раскрыл ладонь. Дервиш положил на неё кошель, но ещё продолжая держать его шёлковую завязку, глянул на Сеида-агу:

– Это всё?

Пронзительный взгляд дервиша заставил Сеида-агу напрячься, и он поспешил добавить:

– В поход с ханом ещё пойдут турецкие беи. После разгрома царского войска они должны будут управлять Московией от султанского имени…

– Хоп, я тебе верю, – и дервиш наконец-то разжал пальцы, после чего Сеид-ага ощутил на своей ладони приятную тяжесть…

Глава 7

Литовский шляхтич Велько Вавженич, а на самом деле стряпчий Тайного царского приказа сын боярский Пётр Алябьев, пребывавший теперь в загоновой шляхте пана Ржевуцкого, свесив ноги, сидел на селянском возу и вполуха слушал, о чём болтают ехавшие вместе с ним забулдыги. Ясное дело, речь шла о Ливонской войне, на которую, судя по всему, шляхтичи не стремились. Народ они были бедноватый, а после того как царь Иван правителем Ливонии сделал принца Магнуса, приходившегося братом датскому королю Фредерику, грабить там стало несподручно, и значит, на войне остался голый риск.

К тому же прошёл слух, что царь то ли казнил, то ли выгнал двух своих воевод, которые при осаде Ревеля начисто разорили все окрестные мызы. Сам Велько считался зажиточным, у него и доспех был ладный, и аргамак добрый, за которым шляхтич следил особо. Другие шляхтичи, зарившиеся на этого коня, всё время подначивали Велько, желая, чтоб тот по тому или иному поводу бился с ними об заклад, но Вавженич отказывался ставить аргамака на кон, уверяя товарищей, будто он бережёт его для боя. И якобы поэтому Велько любой разговор сводил к войне, выспрашивая, скоро ли будет какое дело.

О себе Вавженич тоже говорил весьма подробно, украшая свой рассказ всякими небылицами, вроде случавшимися, когда ему довелось быть при князе Острожском. При этом Велько вовсе не врал, поскольку впрямь одно время состоял в почте[72] князя и оставил, по его словам, столь хлебную службу, лишь спасая честь некой благородной дамы, которая, как он уверял, положила на него глаз. Подобные россказни у шляхтичей, тоже любивших прихвастнуть, всегда выслушивались с одобрительным пониманием, и потому литвин, он же сын боярский, ничьих подозрений не вызывал.

Однако на самом деле Велько покинул Острог, чтобы быть ближе к Варшаве и Смоленской дороге, а сейчас сопровождал пана Ржевуцкого, приглашённого к гетману литовскому по некому важному делу, которое уж очень интересовало Вавженича. К замку магната добирались спешно, поэтому выбрали малоезжую, но более короткую дорогу, шедшую через пущу[73]. Берлина[74] пана Ржевуцкого катила первой, а за ней, растянувшись на полверсты, верхом и на возах тянулась загоновая шляхта[75], с нетерпением ожидавшая конца пути, не без оснований предполагая возможность гульнуть.

Притомившиеся за дорогу шляхтичи всё чаще поглядывали вперёд, и вот за расступившейся наконец-то чащей показался гетманский маеток[76]. Замок стоял на небольшом холме, у подножия которого текла речка. Дальше по берегу теснились невзрачные, крытые потемневшей от времени соломой сельские постройки, а к ним вплотную примыкали чересполосицы небольших, с трудом отвоёванных у леса полей, где по летнему времени уже начала колоситься рожь.

Карета пана Ржевуцкого по добротному мосту переехала через речку и крутоватым въездом поднялась к защищённым барбаканом[77], однако сейчас гостеприимно распахнутым воротам. Во внутреннем дворе вёзшая берлину четверня остановилась у парадной лестницы. Пан Ржевуцкий выбрался из кареты и неспешно пошёл к дому, где его встретила многочисленная гетманская челядь. Будучи важным гостем, он был одет в лазоревый с серебряной вышивкой кунтуш, и только на боку у него, как главный признак неотъемлемого шляхетства, висела изукрашенная каменьями сабля.

Такие же, правда не столь богато отделанные, сабли имелись и у каждого прибывшего вместе с паном шляхтича, которые сейчас, спешившись, разминали затёкшие ноги и, глядя по сторонам, лихо закручивали усы в полной уверенности, что здесь их ожидает если не пир, то, во всяком случае, обильная трапеза. Бывший с ними Вавженич не спешил присоединяться к товарищам, а первым делом, не доверяя гетманским пахолкам[78], сам отвёл своего аргамака на конюшню и, только уяснив, что там да как, вернулся во двор, где гомонила, предвкушая выпивку, загоновая шляхта.

Теперь Вавженич мог не спеша осмотреться и по возможности незаметно выяснить, кто, а главное – зачем собрал высокое панство в гетманский палац[79]. То, что у пана гетмана тут не столько замок, сколько и в самом деле палац, Вавженич уяснил сразу. В большой внутренний двор выходило парадное, украшенное двумя каменными львами крыльцо, а над ним возвышалась открытая терраса с резным ограждением, причём выход на неё был прямо из верхнего зала палаца. На то, что там именно зал, указывали широкие окна с большими венецианскими стёклами, каких раньше Вавженичу не приходилось видеть.

По достоинству оценив гетманскую резиденцию, Велько попробовал разобраться, кто же приехал, но пока в дворовой толчее бросалось в глаза лишь тёмное одеяние католических монахов, которых здесь было заметно больше, чем при дворе князя Острожского. Их присутствие напомнило Вавженичу, что после недавней унии, объединившей Литву и Польшу в одно королевство, религиозное противостояние возросло. Велько хорошо знал, что литовские магнаты помалу становятся католиками, в то время как чернь оставалась православной, и, возможно, именно поэтому панство собралось здесь.

Однако поначалу следовало выяснить, кого собрал гетман, и Вавженич стал слоняться по двору, прислушиваясь, о чём толкуют шляхтичи. Конечно, толковали разное. Но в основном разговоры шли о том, что ежели кто оголодал, то на поварне готов целый котёл бигоса, вот только спешить не следует, потому как в обеденной зале пахолки гетмана накрывают столы. Правда, несмотря на общее предвкушение богатой трапезы, Велько уяснил главное: тут собрался цвет воеводства, а когда шляхтич попытался найти пана Ржевуцкого, то оказалось, что тот пребывает где-то в палатах гетмана.

Ожидания вскоре оправдались, и панство было приглашено на устроенное по случаю большого съезда застолье. В трапезной столы были составлены «покоем», и за них уселась добрая сотня шляхтичей. За главным столом на почётном месте восседал гетман литовский, а рядом с ним по старшинству разместились приглашённые «можновладцы»[80]. Загоновой шляхте пана Ржевуцкого довелось сидеть на дальнем конце стола, сам же Вавженич вообще очутился совсем рядом с выходом. Впрочем, его это не особо расстроило. По крайней мере, отсюда он хорошо видел, кого пригласил гетман.

Конечно, между яствами, выставленными на главный стол, и тем, чем потчевали шляхтичей, была разница, но зато выпивки имелось достаточно. А потому кубки наполнялись, звучали тосты, панство хмелело, и в трапезной становилось шумно. Однако Велько сумел расслышать донёсшийся со двора конский топот и шум. Похоже, кто-то там прискакал к палацу и, не сумев сдержать коня, сшиб пару холопов, благо сновавшей по двору челяди было предостаточно. Крики во дворе быстро утихли, и Велько забыл про них, но, когда к пану гетману подошёл шляхтич и что-то шепнул на ухо, Вавженич насторожился. Он сразу подумал: вероятно, припозднившийся гонец доставил важные вести.

Даже с дальнего конца было заметно, что за главным столом началось какое-то странное волнение, да и все остальные шляхтичи, сидевшие в трапезной, помалу принялись перешёптываться. Они явно сообщали друг другу что-то важное, поскольку местами шум то замирал, то наоборот становился сильнее. Вскоре это общее шушуканье докатилось и до того стола, где сидела загоновая шляхта пана Ржевуцкого, и там началось то же самое. Не понимая, отчего так, однако, догадываясь, что это неспроста, Велько, поднимая очередной кубок, эдак пьяновато-громко спросил:

– Панове, цо сталося?[81]

Сидевший напротив уже порядком захмелевший шляхтич, которому только что бывший рядом сосед что-то прошептал на ухо, приложил палец к губам и вроде бы тихонько, так, чтоб слышали только те, кто был рядом, трагически произнёс:

– Панове, круль Сигизмунд-Август не жие[82]…

Хмель враз вылетел из головы Вавженича. Он опустил кубок и увидел, как кое-кто из главных гостей встаёт из-за стола, покидая трапезную. Какое-время Велько ещё колебался, но потом встал и проскользнул к выходу. Затем по крутой внутренней лестнице поднялся наверх и пошёл по совершенно пустому коридору мимо дверей, уводивших во внутренние покои. Казалось, тут нет никого, но возле одной двери Велько замер и стал напряжённо вслушиваться. Там, в комнате, возбуждённо спорили, пытаясь предугадать, кого теперь выберут вместо умершего Сигизмунда, при этом называли то французского принца Генриха Валуа, то австрийского эрцгерцога, то шведского короля.

Стараясь как можно лучше разобрать слова, не совсем внятно доносившиеся из-за плотно закрытой двери, Велько приник к ней ухом и вдруг почувствовал, как кто-то, неизвестно зачем оказавшийся в пустом коридоре, схватил его за плечи и с криком:

– Шпионишь, пся крев! – потащил в сторону.

Велько изо всех сил дёрнулся и, как-то сумев освободиться, наконец разглядел бросившегося на него человека. Это был богато одетый вальяжный шляхтич, которого Велько видел за главным столом; сейчас важный гость, судя по всему, тоже направлялся на совещание, происходившее за дверью. Какой-то момент они оба смотрели друг на друга, и тут шляхтич, прорычав: «Пся крев!.. Подсыл!.. Московит!..» – снова вцепился в Вавженича, до которого сразу дошёл страшный смысл сказанного.

Это значило, что прямо сейчас его сволокут в подвал, начав допытываться, кто он, и тогда ему, если очень повезёт, ой как не скоро удастся выпутаться… Времени на раздумья не было, и Велько, без колебаний выхватив засапожный нож, всадил его под дых шляхтичу. Тот захрипел, обмяк, хватка его как-то ослабла, и он медленно повалился на пол. Быстро оглядевшись, Вавженич понял, что кругом вроде бы никого нет, и, спрятав нож, поспешил в конец коридора. Велько был уже возле лестницы, когда из-за угла вывернулся, похоже, прятавшийся там монах. Вздев обе руки вверх, он по-змеиному прошипел в лицо Вавженичу:

– Стой, нечестивец…

Вавженич замер на месте. Было ясно: монах всё видел и вот-вот мог учинить гвалт. Велько находился от него в каком-то шаге, но лезть за сапог времени не было, к тому же Вавженич понимал, что, увидав нож, монах уж точно примется орать. Совсем рядом была лестница, и Велько, поначалу умиротворяюще показав ладони, внезапно изо всей силы пнул монаха в живот. Тот, странно хекнув, кубарем покатился вниз. Велько подскочил к упавшему, но разбираться, жив ли он, не стал. Понятно было, что монах проваляется тут долго, и Велько, перескакивая через ступени, помчался к выходу.

Очутившись у парадной двери, Велько покрутил головой, проверяя, не заметил ли кто его прыжков, а затем, взяв себя в руки, вальяжно вышел во двор, где царила праздничная суматоха. Кругом горели факелы, и в их неверном свете между служб металась замороченная множеством наказов дворня. На Вавженича здесь никто не обращал внимания, и шляхтич нарочито медленно, на всякий случай изображая подвыпившего, пересёк двор. Затем он прошёл на конюшню и уже там, отметив, что поблизости конюхов нет, начал лихорадочно седлать своего аргамака, благо что перемётные сумы со скарбом тоже были здесь.

Всё время прислушиваясь, не началась ли в палаце метушня, Вавженич вывел аргамака, сел в седло и, вроде бы пьяно раскачиваясь, шагом поехал к воротам. Он опасался, что они будут закрыты, но это оказалось не так. Дубовые створки были распахнуты, и возле них гомонила подвыпившая стража. Велько облегчённо вздохнул, но его внезапно остановили.

– Куда?.. – бдительный страж схватил коня под уздцы и воззрился на шляхтича.

Вавженич внутренне сжался. Он хорошо понимал, что, если сейчас у ворот поднимется буча, дело примет худой оборот. Весь напрягшись, шляхтич, изображая вдрызг пьяного, деланно качнулся в седле и рявкнул:

– Отойди!.. Я везу важные вести!..

– Какие такие вести? – Страж подозрительно сощурился, и тогда Велько, нагнувшись, прошипел ему в ухо:

– Круль Сигизмунд-Август не жие…

– Цо?.. Пан круль не жие?.. – оторопевший от такого известия страж выпустил узду, и Велько, пришпорив аргамака, карьером вылетел за ворота…

Глава 8

Кренясь на ухабах, возок, запряжённый четвернёй, катил по дороге. Возок никто не сопровождал, лошадьми управлял только один кучер, и кто там едет, было неясно. Одинокий возок миновал рощу, и за пойменным лугом открылась стоявшая на речном взгорье Александровская слобода, ныне резиденция Ивана Грозного и самая укреплённая крепость Московского царства. В ней хранилась казна, работала печатня, и там государевы люди, принимая иноземных послов, вершили важнейшие дела.

Чем ближе подкатывал возок, тем яснее вырисовывались въездные ворота с надвратной церковью и обложенная кирпичом стена, за которой высились купола собора, церковная колокольня да кровли угловых оборонных башен. Свободного проезда тут быть не могло, и кучер загодя стал сдерживать бежавший ходкой рысью четверик, чтобы остановить лошадей прямо перед наглухо запертыми, в белый день охраняемыми добрым десятком стрельцов воротами.

Подъехавший возок остановился на самом въезде, однако из него никто не показывался, и тогда стражник, сам распахнув дверцу, строго спросил:

– Кто таков?

Ему никто не ответил, и тогда стражник заглянул внутрь возка. Первое, что он увидел, был длинноствольный рейтарский пистолет с колесцовым замком фряжской работы. Его резная рукоять выглядывала из седельной кобуры, повешенной на внутреннюю стенку противоположной, оставшейся закрытой дверцы. Страж перевёл взгляд на путника, тихо сидевшего в глубине возка, и, враз забыв про любые вопросы, даже не решился открыть рот. Он хорошо знал этого человека, часто приезжавшего в Александровскую слободу. Перед ним, завернувшись в скромную дорожную епанчу, сидел сам начальник царского Тайного приказа, и только боярская шапочка куньего меха со стрельчатыми отворотами, крытыми алым шёлком, давала понять, насколько высок сан прибывшего.

Страж молча отступил, осторожно прикрыл дверцу и взмахом руки приказал отворить ворота. Дубовые створки без малейшего скрипа раскрылись, и возок, проехав под надвратной церковью, завернул прямо к государеву двору. Там возок остановился, засидевшийся седок, покряхтывая, выбрался наружу и, глянув на башенные часы, стрелка которых, сделанная в виде солнечного луча, оставалась неподвижной, в то время как диск с цифрами-литерами вращался, по выложенной плитняком дорожке направился к царскому дворцу. Парадное, со скатной крышей на четырёх каменных столбах, длинное крыльцо-лестница вело прямо на верхние палаты. Стряпчие, охранявшие вход, узнав гостя, без слов отступили в стороны, и начальник Тайного приказа стал тяжело подниматься по ступеням.

В палатах гостя провели по переходу и оставили перед неприметной дверью. Только здесь дьяк сбросил свою дорожную епанчу на стоявшую у стены скамейку и приоткрыл дверь:

– Дозволь, государь…

Царь, сидевший возле небольшого, накрытого скатертью стола, кивнул, и дьяк, входя, огляделся. Палата была совсем небольшой, сводчатый, расписанный травами потолок нависал низко, зато через окно с множеством цветных стёкол в переплёте проникал радостный свет. Вот только, судя по всему, царь думал тяжкую думу, и это было истинно так. Иван Грозный пребывал в великой тревоге. С юга на пределы его царства надвигалась беда. Надежды отстоять полуразрушенную после прошлогоднего пожара Москву малым войском не было. Правда, сбор войска шёл, однако после трат Ливонской войны нехватка дворян и детей боярских очень даже давала о себе знать.

Подняв глаза на вошедшего, царь глухо сказал:

– Выкладывай…

– Государь, худые вести…

Дьяк сбился, но царь нетерпеливо махнул рукой:

– Говори!

И начальник Тайного приказа с запинкой продолжил:

– Девлет-Гирей собрал сорок тысяч конного войска. С ним десять тысяч ногаев, черкесы…

– Черкесы? – перебил дьяка царь. – Так они ж сами к нам…

– Люди они разные, государь, – осторожно напомнил дьяк. – Одни одного хотят, другие – иного. Оно так, всяк свою выгоду ищет.

– У нас тоже, – лицо Грозного потемнело. – Удельные князья про свои уделы забыть не могут, всё ещё из-под царской руки выйти ладят…

Заметив, как нахмурился Грозный, дьяк поспешил утихомирить царя, сказав:

– Девлет-хан наше пограничье возмутить ладил, так «волкоголовые» его мурз выгнали.

– Это доброе дело. – Грозный довольно кивнул и напомнил: – Ты скажи мне, с чем ещё крымский хан на нас идти наладился?

– Султан Девлет-Гирею двадцать тысяч пехоты дал, – сообщил дьяк.

– Выходит, турки тоже… – Грозный задумался, а потом глянул на дьяка. – Это всё?

– Нет, – сокрушённо покачал головой дьяк. – Ещё султан Девлет-хану осадный наряд[83] выделил, а семь тысяч янычар турецких беев-правителей сопровождают…

– Значит, с двух сторон война… – поник головой Грозный.

– Вроде как с одной, – негромко произнёс дьяк.

– Почему с одной? – не поняв, о чём речь, вскинулся царь.

– Государь, я извещён, – снизив голос, медленно, со значением произнёс дьяк, – король Сигизмунд умер. В Польше бескоролевье.

В глазах царя промелькнула радость. Грозный знал: сильный противник Речь Посполитая не начнёт боевых действий до избрания нового короля, а это может затянуться надолго. Такой расклад давал возможность усилить войско на южном порубежье, вот только, сколько на это ещё оставалось времени, было неясно, и царь озабоченно спросил:

– Что Девлет-Гирей?

– Государь, – дьяк весь подобрался, – хан уже вывел всё своё войско за Перекоп, в Ногайские степи, и, как я полагаю, скоро пойдёт через Дикое поле.

Услыхав такое, Грозный враз помрачнел. Он понимал, что нависшая угроза становилась всё явственнее, и медлить было нельзя. Придавленный столь тревожной вестью, царь вроде как осел, и тут замолчавший было начальник Тайного приказа добавил:

– Государь, Девлет-хан похваляется, что едет в Москву на царство…

– Как так «на царство»?.. – переспросил Иван Васильевич, и его глаза грозно сверкнули. – Да как он посмел?.. Не бывать тому!

И тут царь преобразился. Он так порывисто встал, что отброшенное им резное кресло с грохотом упало. В коридоре тоже послышалась какая-то возня, и, видать, только что пришедший дворовый воевода испуганно заглянул в дверь:

– Звал, государь?

Грозный глянул на воеводу, помолчал, а затем вроде бы спокойно спросил:

– Собрались?

– Так, государь, – на лице дворового воеводы отразилась готовность исполнить любое распоряжение, и он уточнил: – Дьяк Разрядного приказа тоже здесь.

– Добро. – Грозный кивнул и резко повернулся к начальнику Тайного приказа: – Со мной пойдёшь, тебе тоже не грех послушать.

Они оба вышли, и царь в сопровождении державшегося на полшага сзади дьяка не спеша пошёл коридором, выводившим прямо к Думской палате. Эта шатровая палата, сплошь расписанная зелёными стеблями с лепестками, делилась почти пополам двухарочной стеной. Одну её половину освещали стрельчатые окна с узором из разноцветных стёкол, в другой у стен были крытые аксамитом[84] лавки, а золочёный царский трон с двуглавым орлом над серединой спинки стоял возле междуарочной опоры. Вдобавок, ради царского удобства, на сиденье трона лежала бархатная подушка с кистями.

Когда царь, а за ним и дьяк вошли в парадную палату, оказалось, что там их ждут четверо. Это были опричники ближнего царского окружения: Фёдор Трубецкой, Андрей Хованский и князь Осип Щербатый, а чуть в стороне от них держался вызванный к государю дьяк – начальник Разрядного приказа. При появлении Грозного они все враз поклонились и стоя ждали, пока царь не пройдёт к трону. Затем по кивку государя сели, причём опричники оказались по правую руку, а дьяк Разрядного приказа и скромно присоединившийся к нему начальник Тайного – по левую.

Сначала Иван Грозный сидел молча, затем поднял голову, окинул взглядом собравшихся и медленно, так, чтоб дошло до каждого, произнёс:

– Турки противу нас выступили.

– Государь! – не сдержавшись, воскликнул Трубецкой. – Нам что, султан войну объявил?

– Нет, – царь покачал головой. – Он просто дал Девлет-хану двадцать тысяч войска.

– А мы как же? – Князь Осип Щербатый растерянно завертел головой.

– Мы готовимся. – Грозный строго глянул на дьяка Разрядного приказа: – Что собрали?

Тот немедленно вскочил и показал бывший у него в руке свиток:

– У меня скаска[85]…

– Читай, – кивнул ему Грозный.

Дьяк развернул свиток, прокашлялся и начал:

– Собрано. Полки дворян и детей боярских – 12 тысяч. Стрельцов – 2 тысячи. Городовых казаков – 4 тысячи. Ратников северных земель – 2 тысячи. Всего 20 тысяч. Есть ещё 300 рейтар да и атаман Черкашенин обещался послать к Оке 4 тысячи казаков донских.

Дьяк кончил читать, опустил свиток и виновато посмотрел на царя, явно ожидая государева гнева, но Грозный только вздохнул:

– Мало… – и насупил брови.

– Государевым словом ободрить бы надобно, – осторожно предложил Осип Щербатый.

– Верно мыслишь, – Иван Грозный, оживившись благосклонно глянул на князя. – Полагаю, следует сказать дворянам и детям боярским, что будет им государская милость и жалованье… Да ещё мушкетёров тысяч семь туда, к Оке, князю Воротынскому послать можно…

– Но, государь, – забеспокоился Андрей Хованский, – у нас же война в Ливонии, там войско надобно, а то, не ровен час, Речь Посполитая ударит.

– Не ударит, – спокойно ответил царь и кивнул пришедшему с ним дьяку: – Скажи.

В то время как дьяк Разрядного приказа, не смея сесть, так и стоял, держа в руке скаску, начальник Тайного, продолжая сидеть, толково сообщил:

– Король польский Сигизмунд-Август, пятидесяти двух лет от роду, умер. Шляхта решила избрать нового короля. Уже предлагают французского принца Генриха Валуа, австрийского эрцгерцога Эрне Габсбурга и короля шведов Юхана Вазу. Кого выберут, когда и как оно будет, дело долгое.

Сидевшие справа от царя опричники стали переглядываться, и, немного помявшись, Фёдор Трубецкой осторожно предложил:

– Государь, а может, и нам, сын-то у тебя…

– Не время, – прервал его царь, но потом довольно долго молчал и наконец заключил: – Про то опосля думать будем. Сейчас вон Девлет-хан в Москве сесть ладит, а он вассал турецкий.

– Это что ж получается… – что-то соображая про себя, Хованский наморщил лоб, а затем выложил: – По всему видать, ежели мы не сдюжим, турки и Астраханское ханство возьмут, а оттуда до Бухары и Самарканда прямой ход…

– Именно так, сам понимаешь – то путь торговый, для турок выгодный, – согласился с ним Грозный и одобрительно глянул на опричника.

После таких слов всем сидевшим в палате стало предельно ясно, насколько важно сейчас, собрав все, какие есть, силы, дать отпор Девлет-Гирею…

Часть четвёртая. Битва при Молодях

Глава 1

Огромное татаро-турецкое войско, растянувшись по степи на добрых пятнадцать вёрст, медленно подходило к протянувшейся вдоль Оки засечной черте. Шли обе ногайские орды, все способные носить оружие крымчаки, а ещё за ними двигалась турецкая пехота и её главная сила – семь тысяч янычар. Верблюды влекли по сакме тяжёлые осадные орудия для взятия царских крепостей, а отдельным караваном, стараясь держаться понезаметнее, следовали отправленные Селимом Вторым турецкие чиновники, будущие управители назначенной быть вассальной Московии.

Как и год назад, Темир-мурза ехал чуть ли не впереди головной заставы. Только теперь у него как у начальника был не просто передовой беш-баш, а большой отряд, который в случае надобности мог действовать самостоятельно. Ещё утром, когда войско покидало бивуак, Темир-мурза видел, как часть ногаев, отделившись, поскакала в сторону от Муравского шляха, и теперь, подгоняя коня, гадал, зачем его вызвал Дивей-мурза. А когда, вернувшись к отряду, Темир-мурза увидел, что советник хана уже здесь, он забеспокоился, не понимая, отчего Дивей-мурза, вызвав его, приехал сам.

Татарский военачальник ждал Темира-мурзу, оставаясь в седле. Судя по всему, разговор предстоял недолгий и, безусловно, весьма важный. Именно поэтому Темир-мурза, подскакав, осадил коня и, всем своим видом показывая готовность исполнить любой наказ, посмотрел на советника хана. Дивей-мурза в свою очередь глянул на начальника передового отряда и коротко распорядился:

– Выйдешь со своим отрядом к Оке и попробуешь захватить Сенькин брод.

Не уразумев, что значит попробовать, Темир-мирза недоумённо моргнул, и, заметив это, Дивей-мурза обстоятельно пояснил:

– Урусы наверняка держат там крепкий заслон, и нам надо выяснить, где и сколько у них войска.

Темир-мурза вспомнил про ушедших утром ногаев и, догадавшись, что хитрый Дивей-мурза таким способом ищет, где лучше прорываться через устроенную московитами засеку, в знак полного понимания, без лишних слов поклонился советнику хана.

– Действуй немедля, – бросил Дивей-мурза и, посчитав, что сказано достаточно, завернул коня.

Темир-мурза проводил взглядом поехавшего навстречу общему движению, удостоившего его своим вниманием советника хана, глянул на рысивших нестройными рядами всадников своего отряда и подозвал державшегося поблизости Едигея.

– Возьми с собой кого надо и скачи к Сенькину броду. Высмотри, что там.

– Значит, нам за реку совсем не соваться? – спросил старый татарин, видимо, слышавший разговор с Дивеем-мурзой.

– Нет, пожалуй, не стоит, – засомневавшись, Темир-мурза немного подумал и решил: – Мы, когда подойдём, ударим с ходу.

– Хоп, – согласно кивнул Едигей и немедля поскакал во весь опор, обгоняя ушедшую далеко вперёд голову отряда.

Река оказалась гораздо дальше, чем предполагал Темир-мурза. От нетерпения ему всё время чудилось, что он узнаёт знакомые по недавнему походу места, но степь как назло однообразно тянулась, и, хотя вдали уже синел лес, так запомнившаяся мурзе излучина всё не показывалась. Темир-мурза уже было собрался прямиком скакать к лесу, который, как он помнил, рос вдоль всего речного берега, когда наконец-то углядел мчавшегося намётом всадника. Это оказался сам Едигей, который, подскакав к Темир-мурзе, резко осадил коня и выложил:

– Застава московитов перекрыла брод!

Такая весть несколько охладила рвение Темира-мурзы. Он понимал, что если московиты уже заняли берег, значит, они ждут появления татар и внезапно напасть не удастся. Однако Дивей-мурза наказал идти за Оку, и, немного поколебавшись, Темир-мурза бросил Едигею:

– Веди.

Как выяснилось, до Сенькина брода оставалось всего ничего, и Темир-мурза, занятый своими мыслями, не заметил, как они на рысях подошли к реке и почти весь его отряд сгрудился на берегу. Прошлым летом Темир-мурза сюда не выходил и теперь во все глаза глядел на столь известный переход. Широко разлившись, Ока здесь вроде как делилась на два рукава, и даже издали был хорошо виден желтоватый песок прибрежного мелководья. Однако так же хорошо просматривались на том берегу поставленные там рогатки и укрывавшиеся за крепкими плетнями московиты.

Стоять на берегу, ожидая, когда урусы, испугавшись подошедшего к реке татарского множества, уйдут сами, смысла не было, вдобавок Темир-мурза решил, что налетевшие кони легко могут опрокинуть рогатки и тогда его отряд точно погонит московитов прочь от брода. Подумав так, он окинул взглядом широкий плёс и уже без колебаний выхватил саблю.

– Вперёд! – закричал Темир-мурза и, увлекая за собой помчавшийся следом отряд, первым бесстрашно ринулся в воду.

Всадники с разгона влетали в реку и, подняв тучу брызг, попытались скакать дальше, но глубина становилась всё больше, так что, когда вода подступила к самым сёдлам, кони смогли идти только шагом. Общий порыв сразу замедлился, к тому же, едва татары достигли середины реки, стоявшие за рогатками московиты открыли пальбу из пищалей. Над водой засвистели пули, и редкая из них не находила цели промеж множества валом валивших через брод всадников. Тонули сражённые наповал люди; сбрасывая седоков, дико взбрыкивали раненые кони, в полосе брода начиналась толчея, мешавшая ещё уцелевшим достичь противоположного берега, и, не имея возможности гнать скоком к рогаткам, откуда шла стрельба, татары барахтались во взбаламученной воде, пытаясь хоть как-то выбраться на сушу.

Лошадь вырвавшегося вперёд Темира-мурзы была почти сразу убита, а сам он с головой окунулся в воду. Тяжёлая кольчуга потянула вниз, и, поняв, что сейчас может утонуть, испуганный мурза, выронив саблю, принялся размахивать руками. Однако его ноги немедленно зацепили дно, он встал, и оказалось, что здесь всего-то по грудь. Опасаясь быть затоптанным, Темир-мурза подался в сторону от брода, и тут ему повезло. Уже по шею в воде, увлекаемый течением, боясь захлебнуться, Темир-мурза каким-то чудом отыскал мелкое место, а затем сумел добрести к самой оконечности узкого заросшего тальником мыса, который почему-то вытянулся не поперёк реки, а вдоль берега.

Кое-как пробравшись через густо разросшиеся кусты, Темир-мурза поднялся на небольшой взгорбок, с которого был хорошо виден Сенькин брод. На обоих берегах всё оставалось почти так же, как было перед тем, когда Темир-мурза, выхватив саблю, уверенно повёл свой отряд через реку. Сейчас, как и тогда, татары находились на одном берегу, а на другом стояли нетронутые рогатки, откуда время от времени палили пищали московитов. Вот только в воде виднелись тела убитых, и какая-то брошенная лошадь, странно вскидывая голову, плыла ниже по течению.

Особенно много павших было на мелководье перед рогатками, и Темир-мурза, вспомнив, что он сам там едва не погиб, внутренне вздрогнул. Но тут татары, увидев, что их начальник цел, подвели ему коня, дали саблю, и Темир-мурза взялся за повод. От пережитого страха Темира-мурзу била нервная дрожь, нога соскальзывала со стремени, и ему не сразу удалось влезть на лошадь. Уже сидя в седле, он ещё раз глянул на Сенькин брод, и мысль снова броситься на рогатки московитов исчезла. Темир-мурза уяснил, что ничего не вышло, и, съехав с пригорка, повёл отряд назад к ханскому стану.

Бесславное возвращение ничего хорошего не сулило, и Темир-мурза ехал, понурив голову. Изрытая конскими копытами сакма, по которой отряд шёл обратно, тянулась через пустынную степь, и невесёлые мысли всё больше одолевали Темира-мурзу. Начальник татарского передового отряда ехал к ханскому шатру с тяжёлым сердцем. По мере удаления от злополучного Сенькина брода ему всё больше казалось, что зря он не попытался перейти реку ещё раз. А сейчас Темир-мурза знал: ему как-то придётся объяснять, почему он потерпел неудачу и, ничего не добившись, ушёл от Оки…

Однако вроде бы всё обошлось, и даже встретивший неудачника Дивей-мурза отчего-то совсем не удивился, будто заранее знал, что будет именно так. Больше того, когда Темир-мурза сообщил, что московиты накрепко перекрыли брод, а затем начал было оправдываться, советник хана, не желая ничего слушать, сразу прервал его и деловито спросил:

– Сколько там войска?

– Много… Наверное, там, дальше, за рогатками, были сотни, – ответил Темир-мурза, ради своего оправдания сильно преувеличив число московитов.

На самом деле защитников брода было намного меньше, но, говоря так, Темир-мурза, как бы намекал Дивею-мурзе, что у реки ещё могла быть засада. Впрочем, советнику хана ни на что намекать не требовалось, он понимал всё сам, и, коротко бросив: «Хорошо», – пошёл к ханскому шатру, оставив на месте недоумевающего Темира-мурзу.

Едва войдя в шатёр, Дивей-мурза сразу, чуть ли не от входа сообщил Девлет-хану и находившемуся там же Теребердею-мурзе:

– Всё вроде как неплохо получается. Темир-мурза ушёл от брода, и теперь московиты будут гадать, куда мы пойдём.

Как обычно возлежавший на подушках Девлет-Гирей курил кальян, он сначала выпустил несколько колец дыма и только потом сказал:

– Я думаю снова идти через Сенькин брод.

– Да, так будет лучше, – согласился с ханом Теребердей-мурза и уточнил: – Ногаи тоже вернулись и говорят, что брод у деревни Дракино охраняют две или три тысячи урусов.

– Вдобавок этот брод ближе к Серпухову, где стоит их Большой полк, – напомнил Дивей-мурза.

– Чтобы силы урусов точно разделились, надо оставить напротив Серпухова осадные пушки. Можно даже попробовать перейти Оку, пусть московиты думают, что мы хотим взять крепость, – с хитрой усмешкой предложил Теребердей-мурза.

– Правильно, – похвалил своего военачальника Девлет-хан и, выпустив новую струйку дыма, ухмыльнулся: – Пусть там останутся и турецкие беи, которых направил в Московию султан Селим.

– Янычар тоже оставим тут? – спросил Теребердей-мурза.

– Нет, янычар я возьму с собой, – покачал головой Девлет-хан. – Чтобы так же, как в прошлый раз, сжечь Москву, а потом взять Кремль, мне нужны и они, и азапы[86].

Девлет-Гирей не зря напомнил, что Москву надо сжечь. Ещё находясь в Бахчисарае и обсуждая предстоящий захват Московии, хан говорил, что знает теперь, как брать города урусов. Сообщение о том, что столица царя Ивана выгорела дотла, только подтверждали выводы хана. Правда, у Китай-города стены каменные, но, как только Большой полк уйдёт из Серпухова, тяжёлые орудия можно будет без помех переправить через реку, а дальше самой короткой дорогой везти к Москве…

Было заметно, что какое-то время молчавший Дивей-мурза о чём-то думает, и следивший за своим советником Девлет-хан спросил:

– Ты как, согласен?

– В общем, да, – Дивей-мурза ещё немного подумал. – Только, мне кажется, будет лучше идти сразу через два брода. Через Сенькин и тот, что у Дракина. Тогда урусам придётся делить своё войско на три части, а наши силы и так больше. К тому же и от одного, и от другого брода есть дороги. Если мы пойдём так, то сможем просто обойти Серпухов и дальше соединиться, выйдя на Московский шлях.

Девлет-Гирей и Теребердей-мурза переглянулись. Они оба были опытными военачальниками и хорошо понимали, что Дивей-мурза прав…

Глава 2

Ворота Серпуховской цитадели были гостеприимно распахнуты, и, сталкиваясь лошадиными боками в узости башенного въезда, донские казаки во главе со своим атаманом Михаилом Черкашениным вступали в город. Встречал их воевода Большого полка. Стоя на высоком теремном крыльце, он смотрел, как казаки, проехав через площадь, сворачивали в улицы, которые им указывали стрелецкие головы. Сам атаман, спешившись у крыльца, задержался и подозвал к себе одного из состоявших при нём казаков. Это был Тимоха Чуев, пользовавшийся у атамана особым доверием после того, как он опознал в Ногайской степи татарского мурзу. Негромко, так, чтоб на крыльце не было слышно, Черкашенин спросил:

– Ты вроде прошлым летом тут был. Может, кто из добрых знакомцев есть?

– Был, а что? – ответил Тимоха.

– Ты б поискал их да расспросил, мне больно охота знать, что тут да как, – попросил атаман.

– Сделаю, – заверил Тимоха.

Казак понимал: многоопытный атаман хотел выяснить, что думают о предстоящем деле не только царские воеводы, но и те, кто пониже. Правда, теперь казаку приходилось ломать голову, прикидывая, как исполнить поручение. Оставалось одно – действуя на авось, просто слоняясь по городу, слушать, что говорят, и тут Тимохе несказанно повезло. Не успел он пройти и десятка шагов, как нос к носу столкнулся с оказавшимся здесь же на площади дворянином, которому прошлым летом показывал лаз.

Обрадовавшись, Тимоха без всяких схватил куда-то спешившего Чикина за рукав.

– Тебе чего? – Дворянин дёрнулся, но, тоже признав Чуева, усмехнулся: – Ты?.. Опять здесь?.. Никак со своими казаками пришёл?

– Ну да! – весело подтвердил Тимоха и широко улыбнулся. – Мне атаман велел поспрошать, что тут про татарву гуторят.

– А чего там особо говорить? – Чикин нахмурился. – Вона недавно весть пришла, знать дали, что от Сенькина брода татар отбили.

– Что там отбили, неплохо, – Тимоха вздохнул. – А в других местах как?

– И там отобьём, – бодро заверил Чикин и насмешливо сощурился. – Ты, я гляжу, нынче при атамане. Не за то ли, что тебя прошлым летом татарва мордовала?

– Не, – помотал головой Тимоха. – Осенью в Ногайской степи я того самого мурзу признал, что с меня кожу содрать хотел.

– И что, зарубил? – спросил Чикин.

– Какое там… – Тимоха махнул рукой. – Сотник запретил. Мы там за караванами смотрели, потому как крымчаки народ в пограничье мутить начали.

– Ясно… – Чикин помрачнел, а затем на прощанье хлопнул Чуева по плечу. – Бывай, казак, мне сейчас до засечной черты надобно…

– Слушай, – Тимоха придержал дворянина, – давай я с тобой съезжу, ну, чтоб атаману сказать…

Чикин немного подумал, а потом согласно тряхнул головой.

– Ладно, только ты погодь малость, я быстро, – и заспешил к крыльцу терема.

Дворянин не задержался, и довольно скоро и он, и Чуев в сопровождении полутора десятков сторожи рысили по торной тропе, которая вела вдоль засечной линии. Тимоха, ехавший рядом с Чикиным, молча приглядывался к зарослям, пытаясь узнать знакомые места, однако ничего, кроме разрозненных обрывков картин побега из татарского плена, на память не приходило. Правда, порой казаку чудилось, что прошлым летом он проезжал именно здесь, но буквально сразу появлялся точно такой же участок леса, заставляя Тимоху прикидывать, ошибся он или нет.

Внезапно дворянин резко осадил коня и поднял руку, останавливая сторожу. Тимоха тоже натянул повод и почти сразу услыхал, как где-то там, впереди, ещё довольно далеко, слышна приглушённая расстоянием пальба огненного боя. Пока казак соображал, что это, Чикин выкрикнул:

– Татарва у острога! – и, нахлёстывая коня, поскакал по тропе.

Сторожа понеслась следам, но конь Тимохи чего-то заартачился, и, пока он справлялся с ним, всадники умчались, оставив казака одного. Кляня всё на свете, Тимоха бросился вдогон, но увидал товарищей, лишь когда они на полном скаку один за другим уже сворачивали с тропы. Подскакав ближе, казак понял, что здесь есть другая дорога, а когда и сам выскочил на неё, разглядел, что она ведёт к бревенчатой башне с заплотом. Ясно, это и был тот самый острог, на который напали татары. Тимоха поскакал по дороге, но, только проскочив через мост, ведущий к башне, сумел толком разглядеть укрепление.

Сзади, в ограде острожного двора, имелись лишь крепкие ворота, но зато на боевой линии высилась повалуша, к которой с двух сторон примыкал мощный заплот, закрывавший разрыв в засеке. У бойниц заплота стояли стрельцы с пищалями, но пальба, как уяснил Тимоха, шла не оттуда, а с верхнего яруса оборонной башни. Спешившись вместе со всеми, казак вслед за Чикиным по приставной лестнице влез сначала на верхний ярус, в стрельницы которого выглядывали три затынные пищали, а потом добрался и к смотровой площадке, откуда было прекрасно видно заречье, где крутилась легкоконная татарва.

Обосновавшийся в смотровой башенке стрелецкий сотник пояснил:

– Дразнятся, басурмане. То к самому берегу подлетят, то назад в степь ускочат.

– С чего бы так? – спросил Чикин, внимательно вглядываясь в противоположный берег.

– Да вроде как подходы к засечной черте раз за разом ищут, – ответил сотник, и, словно услыхав его слова, вившиеся в отдалении татары, вдруг сбившись вместе, снова устремились к реке.

Казалось, ордынцы без задержки готовы броситься в воду, однако, едва они вынеслись на берег, враз ударили все три имевшиеся в башне затынные пищали, а стоявшие у заплота стрельцы начали дружную пальбу. Над острогом поплыл пороховой дым, и сквозь него Тимоха увидал, как татарва с ходу принялась осаживать коней, спешно поворачивая обратно. Зацепили ли кого-то из всадников пищальные пули, было неясно, да и не один татарский конь тоже не упал.

– Вот оно, кажинный раз так, – начал было обстоятельно пояснять сотник, и вдруг насторожился: – Чевой-то там такое?..

Он показал рукой немного в сторону, и Чикин с Чуевым увидели, как, обходя татар вкруговую, к реке несётся какой-то всадник. Заметившие его татары поскакали наперехват, но тот, раньше их достигнув берега, немедля загнал коня в воду, а потом ухватился за гриву и, сносимый течением, наискось поплыл к острогу. Сотник, согнувшись от напряжения, какое-то время вглядывался в пловца, который плотно прижимался к конской шее, отчего рассмотреть лицо было трудно, а потом воскликнул:

– Да то наш с поля вертается!

– Что, из дальней сторожи? – быстро спросил Чикин.

– Ну да, – ответил сотник и прямо с площадки крикнул стрельцам: – Пали по татарам!

Скорей всего, стрельцы уже разобрались, кто к ним плывёт, и их огонь был точен. Первого же татарина, выскочившего к самой воде, пулей сшибли с коня, а другие, поняв, что беглеца не достать, порскнули в разные стороны. Вслед им громыхнули затынные пищали, и спасшийся от погони удачливый сторожец, спокойно приплыв к берегу, выбрался из воды. Увидев, что преследовавших его татар стрельцы отогнали от реки, он вскочил на лошадь и, подскакав к заплоту, крикнул:

– Верёвку кидайте!

– А коня ты что, бросить решил? – прокричал ему в ответ сотник.

Беглец закрутился на месте, видимо, только теперь сообразив, что лошадь через заплот не перетащить, и тогда сотник, придя ему на помощь, дал совет:

– Скачи к татарскому лазу!

Всадник тут же обрадованно гикнул и, низко пригибаясь к конской шее из опасения, что татарва, опять выскочив на берег, достанет его из-за реки стрелой, помчался вдоль уреза. Проводив беглеца взглядом, Тимоха спросил у Чикина:

– Татарский лаз – это где?

– Ты что, забыл? – повернулся к казаку дворянин. – То та твоя дыра в засеке.

– А-а-а… – протянул Тимоха, вспоминая свои злоключения того лета, и хотел ещё что-то спросить, но дворянин его уже не слушал, а, коротко бросив казаку: «Давай за мной», – стал спускаться по лестнице.

Однако позже, когда Тимоха вместе с Чикиным и его сторожей уже рысили по дозорной тропе, казак всё-таки задал свой вопрос дворянину:

– Ты что, дыру заделать не наказал?

– А на кой ляд? – недоумённо покосился на ехавшего рядом с ним казака Чикин. – Мы ж там теперь постоянный дозор держим.

Тимоха понял, что у лаза стерегут татарских подсылов, и ни о чём больше спрашивать не стал. К тому же догадка Чуева сразу же подтвердилась. Прискакав вместе с Чикиным к проходу в засеке, Тимоха на этот раз уже совершенно точно узнал место, и казаку даже показалось, что тут вовсе ничего не переменилось. Густые заросли скрывали лаз, рядом толпилась взбудораженная сторожа, и какой-то связанный, избитый в кровь человек сидел на земле, бессильно привалившись спиной к стволу дерева.

Едва спешившись, Чикин бросился к связанному и, вглядываясь в его лицо, спросил старшего дозора:

– Кто это?

– Подсы-ыл та-та-рский, – растягивая слова, с нескрываемой злобой ответил старший дозорец и, сплюнув, добавил: – Долго молчал, собака…

– А-а-а, так это вот кто… – с явным облегчением отозвался Чикин, и Тимоха догадался, что дворянин боялся, не тот ли это всадник, которого они послали к лазу от острога.

Чикин же, ещё раз внимательно оглядев лазутчика, коротко бросил:

– Что он сказал?

Старший дозорец для начала всё так же зло пнул татарина и только затем сообщил:

– Говорит, Девлет-хан тюфенги[87] свои у реки ставить хочет.

Чикин наклонился к пленнику, собираясь у него ещё что-то выспросить, но старший дозорец неожиданно тронул его за плечо:

– Погодь, ещё один лезет…

И точно сквозь заросли было хорошо слышно, как по настилу лаза стучат лошадиные копыта. Бывшие кругом дозорцы враз затаились, напряжённо ожидая того, кто на этот раз пробирается через засеку. Ожидание не затянулось. Сначала стук конских копыт прервался, значит лошадь уже провели через лаз, а затем послышалось шуршание веток, и из зарослей показался мокрый с головы до ног человек, в котором Тимоха безошибочно признал казака.

Не давая появившемуся возможности вывести лошадь на открытое место, дозорцы вцепились в него, а тот, вместо того чтоб сопротивляться, только закрутил головой:

– Вы чего это?.. Чего?..

– Отпустить!.. Кому говорю! – сердито прикрикнул на дозорцев Чикин, поняв, что перед ним именно тот, кого они ждут.

Не сразу сообразив, что к чему, дозорцы отпустили казака, и Чикин первым делом спросил:

– Что там?..

Казак сначала расправил малость помятые плечи, оглядел всех и наконец ответив: «Девлет-хан снялся и всю татарву ведёт к Оке», – натянул повод, вывел свою лошадь из зарослей и деловито принялся ладить седловку…

Глава 3

Чтобы преодолеть засечную черту, турецко-татарское войско, поставив обманный отряд на Оке против Серпухова с задачей отвлекать урусов, разделилось. Одну часть Девлет-Гирей сам повёл на Сенькин брод, а другая часть в составе татар и акынджи[88], которых возглавил Дивей-мурза, пошла к броду, что был у деревеньки Дракино. Сейчас Девлет-Гирей, за которым приближённый татарин вёз ханский бунчук с заметным издалека золотым яблоком навершия, в сопровождении трёх десятков всадников не спеша ехал, обгоняя идущих густыми рядами янычар. Крупный иноходец, любимый конь Девлет-Гирея, шёл плавной рысью, которая успокаивала хана и не мешала ему думать.

Глядя на белые шлыки янычарских шапок, Девлет-Гирей представлял себе, что будет после того, как он, в чём хан даже не сомневался, захватит Москву и станет полновластным хозяином нового улуса. Тогда он с Астраханским и Казанским ханствами будет говорить совсем по-другому, а что касается обеих ногайских орд или черкесов, то про них и речи не может быть. Конечно, пока он ещё не владетель всего Крыма и вассал султана турецкого, но потом всё будет иначе. Может быть, он даже перенесёт свою столицу из Бахчисарая в Кафу и превратит её в новый Стамбул…

«А эти пусть себе ждут московских вилайетов», – про себя подумал об остававшихся на берегу Оки турецких беях Девлет-хан и хищно улыбнулся.

Сладостные мечты Девлет-Гирея прервал подъехавший к хану Теребердей-мурза. Пустив своего коня вровень с ханским иноходцем, он сообщил:

– Лазутчики вернулись. Большой полк московитов к броду не подошёл. Там всё та же застава у рогаток, на которую нападал Темир-мурза.

– Конечно, – хмыкнул Девлет-Гирей. – Воевода урусов полагает, что коль мы палим из тюфенгов через реку у Серпухова, то и переходить там будем.

– Вероятней всего, – согласился с ханом Теребердей-мурза и, вытирая со лба пот, непринуждённо заметил: – Однако жарко…

– Так нам оно на руку, – Девлет-Гирей хищно сощурил глаза и снова усмехнулся: – В летний зной дома урусов горят хорошо…

Теребердей-мурза промолчал. Он понял, что хан собирается действовать так же, как и прошлым летом. Однако, как там будет всё дальше, можно было только гадать, а сейчас татарского военачальника беспокоило то, что надо сначала преодолеть Сенькин брод, и он деловито спросил:

– Как будем перестраивать войско?

Вопрос было удивил Девлет-хана, но затем он понял, что Теребердей-мурза так напоминает ему про первую неудачную попытку, и задумался. В его распоряжении были лёгкая конница ногаев, больше годная для набегов, пешие ополченцы азапы и главная ударная сила, которую следовало приберечь на будущее, – янычары. Основа успеха конной атаки – стремительность, а через брод вскачь не пойдёшь, да и пеший воин, находясь по пояс в воде, бежать не может. Видимо, именно это, говоря об ином построении, имел в виду Теребердей-мурза, так как впереди ханского войска, прощупывая местность, шли конные отряды татар.

Сам Теребердей-мурза не забыл, как прошлым летом его отряд, прорвавшийся к стенам Белого города, был отброшен назад огненным боем, и предложил:

– У нас много аркебузиров-тюфенгчи[89]. Думаю, их надо послать первыми.

Примерно то же самое думал и Девлет-хан. Он только не хотел бы рисковать янычарами, но предложение Теребердея-мурзы сулило успех, и Девлет-Гирей согласился.

– Пусть так, – кивнул хан и, послав иноходца вперёд, стал обгонять пешую колонну.

Получив согласие Девлет-Гирея, Теребердей-мурза немедленно поскакал вдоль далеко растянувшейся колонны и, не останавливая общего движения, на ходу стал перестраивать войско. После короткой неразберихи ему это удалось, и к Сенькину броду татары подходили уже в полном боевом порядке. Теперь во главе войска, прощупывая местность впереди и по сторонам, носились малые сторожевые отряды, а уже за ними шли воины азапы с задачей прогнать от реки московитов. В их первых рядах были собраны все аркебузиры-тюфенгчи. Следом, для закрепления успеха, подтягивались янычары, и только потом, когда заслон урусов будет сбит, Теребердей-мурза собирался вести через брод конницу.

Сам Теребердей-мурза подъехал к Сенькину броду, когда туда уже вышел отряд аркебузиров-тюфенгчи. Стоя почти у самой воды, они напряжённо ждали, и над их плотными рядами плыл едва заметный серый дымок от множества зажжённых перед боем фитилей. Как сразу заметил Теребердей-мурза, урусы на другом берегу тоже приготовились. Там не было лишней суеты, но за плетнями виднелись головы московитов и стволы готовых к пальбе пищалей. Дальше возле зарослей, тянувшихся вдоль берега, Теребердей-мурза никого не увидел и решил, что главные урусов ещё не подошли.

Ждать смысла не было, и татарский военачальник махнул рукой, подавая сигнал. Тотчас где-то сзади враз ударили остававшиеся на берегу турецкие барабаны, и тюфенгчи, поднимая аркебузы как можно выше, ряд за рядом начали входить в воду. Сказывалась их отменная выучка, и, хотя стрелки, шедшие через брод, уже добрались почти до середины реки, они не начинали пальбы. К вящему удивлению Теребердея-мурзы, неотрывно следившего за начавшейся переправой, с противоположной стороны тоже пока никто не стрелял, и, казалось, напряжение чуть ли не висит в воздухе.

И тут, словно отвечая мыслям военачальника, грянул первый залп. Плотные ряды аркебузиров-тюфенгчи враз окутались дымом, и его сероватые клубы, отплывая в сторону, начали низко стлаться над водой. Теребердей-мурза ждал, что сразу начнётся ответная пальба, но московиты почему-то медлили. Сделавшие свой выстрел аркебузиры стали прямо в воде перезаряжать ружья, их слаженное движение нарушилось, ряды смешались, и будто ждавшие именно этого московиты ударили огненным боем. Пальба стрельцов была не залповой, но она шла непрерывно, и её результат сказался немедленно.

С реки донеслись частые вскрики, и то один, то другой тюфенгчи, выронив аркебуз, скрывался под водой, окрашенной кровью. Стрельба с того берега стала ещё чаще, вдобавок оттуда густо полетели стрелы, и Теребердей-мурза испугался, что пешие стрелки могут попятиться, но неожиданно случилось обратное. С яростными криками: «Алла!.. Алла!..» – аркебузиры-тюфенгчи быстро пошли вперёд и, достигнув мелководья, бросились на рогатки московитов, где сразу началась жаркая сеча.

Возникла общая свалка, и некоторое время московиты ещё вроде бы успешно отбивались. В какой-то момент Теребердею-мурзе даже показалось, что они удержатся, но через брод на помощь аркебузирам валом валили азапы, и вскоре кипевший на берегу бой разбился на отдельные части. А затем Теребердей-мурза с облегчением увидел, как отдельные группы уцелевших московитов, оставляя рогатки, где отходят, а где и просто бегут, спасаясь от преследования в прибрежном леске.

Теперь войско Девлет-Гирея могло без помех переходить Оку, и Теребердей-мурза, выждав, пока большая часть пеших азапов будет на той стороне, тронул повод. Справный конь играючи одолел брод и вынес татарского военачальника на противоположный берег. Здесь, у воды, и дальше, за сломанными рогатками возле опрокинутых плетней, валялись тела застреленных тюфенгчи вперемешку с порубанными московитами. Такой вид поля боя уже давно не пугал Теребердея-мурзу, и он, озабоченный только тем, что ему предпринять дальше, спокойно проехал мимо.

Татарский военачальник ждал, когда через реку перейдёт Девлет-Гирей, но первым к нему прискакал Темир-мурза, под началом у которого теперь была целая тысяча акынджи. Теребердей-мурза видел, что тому не терпится действовать, и он усмехнулся.

– Тебе, молодец, поручение будет. Твои конники все уже перешли?

– Все! – встрепенулся Темир-мурза.

Теребердей-мурза окинул взглядом молодого начальника и хотел что-то сказать, но, заметив на другом берегу реки золотое яблоко ханского бунчука, умолк.

– Так что делать? – нетерпеливо напомнил о себе Темир-мурза.

– Подожди, – осадил торопыгу Теребердей-мурза и показал на реку. – Не видишь, что ли, сам Девлет-Гирей через Оку переходит.

Темир-мурза вывернулся в седле и, увидав хана, прикусил язык. А тем временем Девлет-Гирей в сопровождении приближённых въехал в воду, и, несколько помешкав на стрежне, благополучно одолел брод а затем не спеша подъехал к ожидавшим его военачальникам. За оборонительными рогатками урусов берег несколько поднимался, и с него были хорошо видны и уже удалявшиеся от реки пешие янычары, и ещё только подходившие к броду всадники. Девлет-Гирей довольно долго смотрел сначала в одну сторону, потом в другую, после чего повернулся к Теребердею-мурзе и спросил:

– Московитов не видно?

– Нет, – покачал головой Теребердей-мурза.

– Думаю, когда урусы прознают, что Дивей-мурза тоже близко, их воевода не будет знать, куда идти, – усмехнулся Девлет-Гирей и поинтересовался: – А ты как считаешь?

– Да вот, – Теребердей-мурза кивнул на томившегося в ожидании Темира-мурзу. – Думаю дать ему тысячи три конных, и пусть перекроет дорогу от Серпухова, на случай, ежели московиты появятся.

– Верно, – согласился Девлет-Гирей и глянул на Темира-мурзу. – Как, справишься?

– Справлюсь! – с жаром заверил Темир-мурза и, вспомнив про свою неудачу, добавил: – Больше так, как тогда, у Сенькина брода, не будет!

– А ты тогда у брода всё правильно сделал, – неожиданно ободрил молодого начальника Теребердей-мурза и наказал: – Как московитов встретишь, решай сам, что делать. Надо будет, отходи. Для нас главное, чтоб урусы тут потоптались, пока Дивей-мурза реку переходит. С собой ногаев возьмёшь.

– Всё сделаю, – взяв себя в руки, сдержанно ответил Темир-мурза и, круто завернув коня, во весь опор поскакал к своим акынджи.

– Он справится? – Девлет-Гирей посмотрел вслед умчавшемуся Темиру-мурзе. – Не молод ли?

– Ещё как справится, – улыбнулся своим мыслям Теребердей-мурза, наверняка вспомнив себя молодым. – Обязательно нападёт на урусов. Вот пусть московиты и думают, что мы на Серпухов идти собрались.

– Ну-ну, – хмыкнул Девлет-Гирей и кивнул на противоположный берег: – Кто там подтягивается?

Теребердей-мурза посмотрел туда, куда указывал хан, и увидел, как вдоль реки, подходя к переходившему брод войску, неспешно движется вереница верблюдов, тащивших пушки. Видимо, гарцевавший во главе этого каравана юзбаши[90], услыхав стрельбу, решил, что одолеть брод не выходит, и поспешил на помощь. Глядя на приближавшихся пушкарей, Теребердей-мурза сердито фыркнул:

– Видать, турок думает, что, коль Дивей-мурза с собой тюфенги взял, то и нам без них никак.

– Другой брод московиты сильней прикрыли, а то, что пушки по берегу ездят, нам на руку, небось воеводы урусов сейчас гадают, куда им свои полки ставить, – спокойно, с усмешкой отозвался хан, продолжая неотрывно наблюдать за переходившим реку войском.

Глава 4

Большой воевода князь Воротынский ходил по своему походному шатру, не находя места. Войско Девлет-Гирея стояло уже у Оки, к тому же на этот раз татары взяли с собой пушки, и теперь большой воевода ломал голову, прикидывая, в каком месте хан полезет через засечную черту. Особенно беспокоило то, что такую попытку татары могут предпринять прямо напротив Серпухова – для начала сбить орудийный заслон, а потом, смяв укрепившихся на берегу московитов, переправиться через реку. С утра там уже шла непрерывная пушечная пальба, и Воротынский, приказав открыть ответный огонь, всё время был в напряжении, ожидая, что, скорей всего, Девлет-Гирей именно здесь будет прорываться главными силами.

Об этом говорили и, похоже, просто отвлекающие наскоки ордынцев на острог, и признание пойманного лазутчика, и приходившие с Дикого поля сообщения дальней сторожи. Да и сам воевода такую возможность допускал. Тащить тяжёлые осадные пушки просто через брод – пустое дело. Надо либо строить наплавной мост, что в общем-то довольно хлопотно, или же, выбрав подходящее местечко, одним ударом проломить засеку. Обеспечив так возможность проезда, дальше следовало, благо леса кругом хватало, соорудить прочные плоты и уже на них переправить орудия через реку.

Воевода знал, сколько войска собрал Девлет-Гирей, но всё ли оно подошло к Оке и нет ли где ещё какой части, оставалось только гадать. У самого Воротынского войско было втрое меньше, чем у хана, да к тому же поначалу оно размещалось вдоль засечной черты. Большой полк неотлучно стоял в Серпухове, в Тарусе – полк правой руки, в Лопасне – левой, в Калуге – передовой, а в Кашире – сторожевой. Правда, едва ханское войско двинулось, Воротынский начал стягивать силы, оставляя на месте лишь полк правой руки и передовой, а все другие собрав у своей ставки, бывшей в некотором отдалении от Серпухова.

Сейчас, когда Воротынский получил весть, что Девлет-Гирей двинул своё войско, воеводе надо было догадаться, каковы намерения хана. Конечно, торный путь шёл через Сенькин брод, но первая попытка пройти там уже была, и, вероятно, вторая теперь будет у Дракина. Впрочем, возможно, Девлет-Гирей захочет повторить прошлогодний успех и поведёт войско через Быстрый брод, чтобы сразу идти грабить козельские места. Однако Девлет-хан притащил с собой осадные орудия, а значит, он или собирается крушить стены Серпухова, поскольку эта крепость – основа всей оборонительной линии, или же его цель – сразу Китай-город…

Ход мыслей Воротынского прервали, заявившись без приглашения в походный шатёр князя, атаман Войска Донского Михаил Черкашенин и командир полка левой руки Репнин, который, не успев войти, ещё с порога спросил:

– Что, ждём Девлет-хана?

– Ждём, – подтвердил большой воевода и вздохнул: – Знать бы, где встречать…

– Так сразу на берегу. Как перейдёт, так и ударить… – уверенно заявил Черкашенин.

– Сил у нас маловато, – покачал головой Воротынский.

– Отчего мало, полк правой руки и передовой должны подойти, – обнадёжил воеводу Репнин.

– Нет, хан только того и ждёт, – было возразил Воротынский, а затем, начав сомневаться, уже вслух подумал: – Хотя… Ежели мы на пути хана гуляй-город[91] поставим, то тогда драться способно…

– Так можно ж стычку начать, а опосля к гуляй-городу отойти, чтоб татарву под огненный бой подставить, – предложил Репнин и выжидательно посмотрел на Воротынского.

– Вот только знать бы, как хан пойдёт, – вздохнул большой воевода и на какое-то время умолк.

Ни Черкашенин, ни Репнин не могли знать, какое решение примет князь, но им обоим не терпелось действовать, и атаман принялся гнуть своё:

– Чего медлить?.. Самое время бить, когда хан через реку полезет…

– Где полезет? – осадил Черкашенина большой воевода. – Может, ты знаешь? У Сенькина брода хан уже пробовал, опять же напротив Серпухова пальба. Не иначе надеется, что мы вдоль реки бегать начнём. Нет, нам Орду задержать надобно, чтоб точно вызнать, куда хан бить намерился…

– Оно так… – поняв, что Воротынский прав, согласился атаман.

Большой воевода долго молчал, а затем словно самому себе сказал вслух:

– Ждать надобно, пока Хворостинин с Хованским от Калуги да Одоевский с Шереметевым от Тарусы сюда подтянутся, а это время… – и опять умолк.

– Так у нас тут Большой полк, сторожевой, казаки да и мой тоже, – начал было командир полка левой руки и вдруг, оборвав себя на полуслове, прислушался.

Снаружи долетел конский топот, потом шум, и Воротынский, а следом Репнин с Черкашениным вышли из шатра, к которому только что подскакал всадник.

Перед большим воеводой только-только слезший с седла дворянин предстал в истерзанном виде. Из его разрубленного в нескольких местах тегиляя клочьями торчала пакля, русая борода всклокочена, голова не покрыта, на виске засохшая кровь, а левая щека вообще превратилась в сплошной синяк. По всему выходило, что он едва уцелел в жестокой сече, так как ни лука, ни сагайдака при нём не было, но в руке дворянин держал саблю и, не пряча её, выложил:

– Князь Шуйский, что держал сторожу на Сенькином броде, велел сказать: Девлет-Гирей наши рогатки сбил и Оку перешёл.

– Сколько детей боярских у князя осталось? – сдавленно спросил Воротынский.

– Не знаю, нас всего двести душ было, – севшим голосом ответил дворянин.

– Погоди… Погоди… Да это не ты ли при мне прошлым летом на Москве был? – только сейчас признал гонца воевода.

– Я… – едва слышно подтвердил Михайла Сеньков и, пошатнувшись, выронил саблю.

– Что, плохо? – собравшийся было идти, Воротынский полуобернулся.

– Ничего, оклемаюсь… – прохрипел Сеньков, поднимая лежавшую на земле саблю.

Решив, что Воротынский вроде как кончил говорить с дворянином, Репнин спросил:

– Где град-обоз ставить будем?

– Что? – не понял Воротынский, но, припомнив разговор о гуляй-городе, сказал: – Так за нами ж Серпухов, а это крепость знатная…

– В осаду садиться будем? – забеспокоился атаман.

– Думаю, пока не время, – ответил Воротынский и повернулся к Репнину: – Князь, твой полк ближе всех к Сенькину броду. Ставь сильную заставу. Ежели татарва полезет, сдерживай.

Воеводы понимающе переглянулись. Им было ясно: перейдя Оку, Девлет-Гирей будет стараться поскорей разбить царские полки, чтобы потом без помех тащить осадные орудия к Москве.

Тем временем весть о подходе Девлет-Гирея разнеслась по всему стану. Вышедшим из шатра воеводам спешно подвели коней, и, садясь в седло, Воротынский наказал Репнину:

– Ты, князь, не медли. Скачи, а мы уж тут с атаманом сами…

Репнин молча кивнул и, хлестнув коня, помчался по дозорной тропе, что шла вдоль засечной линии. Довольно быстро он прискакал к стану своего полка, где его уже дожидался вырвавшийся от Сенькина брода начальник сторожевой заставы князь Шуйский. Репнин отметил, что выглядел воевода чуть ли не так же, как дворянин, доставивший Воротынскому весть о переходе хана через Оку. Понимая, что сейчас не время для лишних расспросов или упрёков, Репнин уточнил:

– С тобой, князь, людей сколько?

– Да, почитай, никого… Я всех, кто был, за татарами следить отправил, – тяжко вздохнул Шуйский.

– Добро. – Репнин оценил предусмотрительность князя и, ничего больше не выспрашивая, наказал: – Всем сбор. Выступаем!

Над полковым станом разнёсся общий сигнал, которого все ждали, и потому многим дворянам, прежде чем сесть в седло, оставалось лишь подтянуть подпругу. Сам Репнин вовсе не сходил с коня и, первым делом выслав вперёд дозорцев, не спеша, давая время дворянам собраться, вместе с князем Шуйским поехал по дозорной тропе, тянувшейся вдоль засечной черты. За ним, догоняя воеводу, рысили покидавшие стан дворяне, и вскоре весь полк, теснясь на узкой тропе, спешил к Сенькину броду.

Перед самым выездом с засечной тропы возвращавшиеся один за другим дозорцы задержали полк. Все они в один голос твердили: сильный татарский отряд на подходе. После короткой остановки Репнин и Шуйский, проехав несколько дальше, оценили открывавшийся перед ними простор. Широкое поле, испятнанное зарослями кустов, росших у водомоин, с одной стороны ограничивал лес, скрывавший засечную черту, с другой виднелся небольшой перелесок, а прямо впереди, откуда, как уверяли дозорцы, приближались татары, все пути скрывало мелкое редколесье.

Татары появились почти сразу. На дальнем конце поля из-за деревьев поодиночке начали выезжать всадники и прежде всего устремились к привлекшим их внимание кустам, видимо, проверяя, не прячется ли там сторожа московитов. Было ясно, что это передовой дозор ордынцев и вот-вот должны появиться их главные силы. Предположение оказалось верным. Бывший всё время рядом с Репниным Шуйский первым заметил татар и указал шестопёром на дальний край редколесья:

– Смотри, князь, идут…

Репнин, тоже увидев врага, обернулся. Позади него, заняв всю ширину дороги, в которую незаметно превратилась дозорная тропа, теснились дворяне. Те из них, что стояли в первых рядах, разглядев татар, уже изготовились к бою, а дальше шёл шелест:

– Татарва… Татарва рядом… – и Репнин понял, его полк готов к бою.

Когда князь снова глянул на поле, он увидел, что именно с того края редколесья, на которое указал Шуйский, выезжала главная масса татар. Тем временем уже подскакавший ближе дозор ордынцев тоже заметил открыто стоявших воевод и понёсся прямо на них. Раздумывать было некогда, и бывший во главе своего полка Репнин, без всяких колебаний выхватив саблю, галопом погнал коня навстречу врагам. По донёсшемуся сзади слитному гулу от множества пошедших карьером лошадей князь понял, что его дворяне, вырываясь из дорожной узости, стремительно разворачиваются для схватки с татарами.

Оба воеводы, оказавшись далеко впереди, первыми сшиблись с ордынским дозором, и вокруг Репнина сразу завертелся добрый десяток всадников, в то время как примерно столько же окружили скакавшего следом Шуйского. Татары отлично понимали, что перед ними важные начальники, и они явно стремились захватить урусов в плен ещё до того, как их выручат спешившие на помощь воеводам дворяне. Однако мчавшиеся от края редколесья ордынцы успели раньше и, зайдя сбоку, ударили по московитам. Там началась отчаянная схватка, и Репнину с Шуйским пришлось отбиваться самим.

Два особо прытких татарина с разных сторон подскочили к Репнину, явно намереваясь выбить его из седла. Полоснув ближайшего саблей, князь погнал вперёд, стремясь укрыться за густым, росшим неподалеку кустом. На какой-то момент ему удалось вырваться, конь воеводы пошёл вскачь, но внезапно его копыта угодили в скрытую травой водомоину, и вместо мотавшейся перед глазами гривы князь увидел летящую ему навстречу землю. Репнин едва успел вытянуть вперёд руки, принявшие удар, а как освободились от стремян ноги, он и позже не смог бы вспомнить.

Конь грянулся оземь, а сам воевода, спешно вскочив, подхватил выпавшую при падении саблю, собираясь биться до конца, и вдруг увидел, как сзади за мчавшимся к нему татарином внезапно возник неизвестно откуда взявшийся Шуйский и одним ударом своего шестопёра сшиб ордынца. Одновременно на поле что-то произошло, и татары, сцепившиеся было с дворянами, неожиданно стали заворачивать коней и вскачь понеслись назад, быстро скрываясь всё в том же редколесье. Проводив взглядом как всегда россыпью уходивших татар, Репнин покачал головой:

– Это что ж, видать, татарва наши силы прощупывала…

– Похоже на то, – неспешно пряча под епанчу шестопёр, согласился с ним Шуйский и, наклонясь, спросил: – Князь, ты как?

– Ничего… – бодро ответил Репнин, но всё же, ощутив некую слабость, ухватился за стремя Шуйского, а тот, немного подумав, сказал:

– Полагаю, тебе, князь, с полком здесь остаться надобно, а я, как мои лазутчики возвернутся в стан… – и, привстав в седле, Шуйский глянул на поле.

Глава 5

Дивей-мурза не особо торопил подходившую к Оке свою часть войска. Он полагал, что воевода урусов, едва прознав, что Девлет-Гирей пошёл через Сенькин брод, поспешит туда и не сможет помочь московитам, удерживающим брод у Дракина. Татарские лазутчики неплохо поработали, так что советник хана знал, сколько у Воротынского стрельцов и поместной конницы. Вопрос был лишь в том, как большой воевода собирается действовать. Предлагая Девлет-Гирею разделить войско и идти вокруг Серпухова с двух сторон, Дивей-мурза исходил из того, что даже половина ханских сил многочисленнее всех собранных тут московских полков, к тому же пушки хана, начав пальбу, задержат урусов возле реки.

Правда, ногаи, ходившие к броду, говорили, что московитов там тысячи три, но, с одной стороны, ежели царский воевода сумел прознать о задумке татар, то, возможно, урусов там будет больше, а с другой – Дивей-мурза хорошо понимал, что сбить прямым ударом такой отряд в любом случае трудно. Прикидывая, как поступить, советник хана вызвал Туган-бея – начальника шедших вместе с ним ногаев – и, когда тот подъехал, спросил:

– Вы давеча как к броду шли?

– Мы скрытно подобрались, – заверил Дивея-мурзу Туган-бей. – Ещё и верхнее течение посмотрели.

– Это правильно, – советник хана не преминул похвалить ногая за старание и поинтересовался: – Узости там никакой нет?

– Узости?.. – Туган-бей задумался и, вспомнив, обрадованно сообщил: – Есть… Есть узость.

– Твои люди как, реку там вплавь одолеют? – Дивей-мурза, не скрывая сомнения, внимательно посмотрел на Туган-бея.

– Вплавь?.. Ну, ежели с лошадьми… – с запинкой ответил бей и, сообразив, что ему тоже плыть, непроизвольно тронул у себя на груди кольчугу. – Только ж оно тяжесть какая…

– А ты воду из бурдюка[92] вылей и надуй. На нём и плыви, – усмехнулся Дивей-мурза.

– Ну да, конечно… – обрадовался подсказке Туган-бей и, уяснив замысел, уточнил: – Значит, я со своим отрядом там переправлюсь, чтоб по московитам сзади ударить?

– Именно. Нам главное – их от реки прогнать… – Дивей-мурза нахмурился – он понимал: надо обойти урусов, иначе сильный заслон московитов может удержать брод.

Верстах в трёх от Оки ногаи Туган-бея отделились от неспешно подходившего к броду войска Дивея-мурзы и на рысях устремились в верховье, к тому месту, где речное русло значительно сужалось. Правда, течение здесь было значительно сильнее, чем на открытом плёсе, но, как справедливо полагал Туган-бей, если удачно войти в воду, оно не помешает и даже поможет скорее переплыть реку. Именно поэтому Туган-бей, выведя свой отряд к узости, некоторое время ездил вдоль уреза, то там, то там бросая в воду веточки и наблюдая, как течение прибивает их к противоположному берегу.

О себе Туган-бей тоже позаботился. Первым делом он опорожнил бурдюк, а потом, туго завязав горловину, прикрепил его к седлу сыромятным ремнём. Затем, когда воздушный мешок был готов и место определено, Туган-бей гикнул, первым сводя коня в воду. Сначала он плыл, держась за конскую холку, а поскольку тяжёлая кольчуга и впрямь ощутимо тянула вниз, захватил бурдюк под руку, сразу почувствовав себя гораздо увереннее. Туган-бей даже получил возможность смотреть по сторонам и, оглянувшись, увидел, как его ногаи, держась за конские гривы, плывут следом.

Бросая свои мелкие веточки, Туган-бей всё определил правильно, и течение само вынесло его на противоположный берег. Переправа отряда прошла в общем-то благополучно, хотя и не всё было гладко. Тех ногаев, которые, торопясь, вошли в воду не там, где надо, унесло по реке далеко вниз, и им пришлось долго барахтаться, прежде чем они доплыли к прибрежному мелководью. Ожидая их, Туган-бей первым делом развязал спасительный бурдюк и примостил его на обычном месте позади седла. Затем кое-как отжал мокрую одежду и не спеша поехал вдоль берега.

Здесь почти к самой воде подходил лес, и степняк Туган-бей чувствовал себя неуверенно. Вдобавок он толком ничего не знал об этой местности и, когда попытался провести свой отряд через заросли, чтобы подыскать хоть какую-нибудь дорогу, то почти сразу натолкнулся на засечную черту. Наклонные замшелые брёвна, грозя заострёнными концами, преградили путь, и Туган-бею пришлось, возвратившись назад к реке, вести ногаев свободной от деревьев полосой, тянувшейся вдоль уреза. Правда, отсюда хорошо просматривался другой берег, и бей считал, что, возможно, это ему как-то поможет.

Он не ошибся. Когда его ногаи, вытянувшись в узкую цепочку, одолели примерно с версту, за рекой показался татарский разъезд. Всадники подскакали к берегу, и их старший крикнул:

– Дивей-мурза велел начинать, когда выпалят наши тюфенги!

Туган-бей жестом показал, что всё понял, и подхлестнул коня. Дальше они пробирались к броду уже как бы вместе. Ногаи – по лесистому берегу, а дозорцы Дивей-мурзы, которые наверняка получили наказ следить за тем, успевает ли к сроку Туган-бей, – по степному. Здесь полоса, доступная конному ходу, была неширокой, и Туган-бей опасался, что, в случае внезапной встречи с московитами, ему не удастся развернуть своих всадников для настоящего удара. Он было хотел выслать вперёд дозорцев, но побоялся, что так московиты смогут заранее узнать о подходе его ногаев, однако, заметив, как один из всадников, следовавших за ними по другому берегу, едет далеко впереди, успокоился. Он понял: если тот заметит урусов, его предупредят.

Тем временем, пока Туган-бей старался скрытно подойти к броду, Дивей-мурза, сам возглавив передовой отряд своего войска, выехал на небольшой береговой взгорбок, откуда уже хорошо просматривались и речной плёс, и лесной берег. Также советник хана сумел рассмотреть и позицию московитов, наглухо перекрывшую брод. По всей видимости, ногаи-лазутчики, отправленные сюда раньше, не сильно ошибались, утверждая, что заслон, выставленный урусами на том берегу, весьма крепок. Насколько мог судить сам Дивей-мурза, степные дозоры московитов успели сообщить о его подходе, и их войско уже стояло в боевом порядке. Значит, рассчитывать на внезапный удар никак не приходилось, и советник хана похвалил себя за то, что принял решение направить Туган-бея в обход.

Особо не приближаясь к реке, Дивей-мурза вызвал юзбаши и показал ему на хорошо видимые укрепления московитов:

– Сейчас ты со своими людьми нападёшь на урусов.

– Досточтимый, но там не пройти, – сдержанно возразил юзбаши.

– Конечно, московиты тебя и близко не подпустят, – согласился с ним Дивей-мурза и покосился на никак не ожидавшего такого ответа юзбаши.

Однако тот, растерявшись лишь на какой-то момент, всё понял и энергично кивнул:

– Так, досточтимый, полагаю, я сумею дойти до середины брода.

– Так далеко не надо, – остудил его рвение советник хана.

– Хоп, – юзбаши уважительно глянул на Дивея-мурзу, ему стало ясно, что для начала многоопытный военачальник решил осторожно прощупать силы урусов.

Не ожидая других наказов, юзбаши отъехал, и уже через малое время сотни три татар, с гиканьем огибая холм, на котором стоял Дивей-мурза, понеслись к реке. С ходу влетая в воду, они подняли конскими копытами тучу брызг на мелководье, и так как дальше становилось всё глубже, ордынцы, переходя с рыси на шаг, с воинственными воплями устремились к другому берегу. Поначалу московиты молчали, но, едва первые всадники приблизились к середине реки, раздались сначала редкие пищальные выстрелы, а затем началась довольно частая пальба.

Со своего холма Дивей-мурза отлично видел хорошо различимые белёсые клубки дыма, возникавшие почти вдоль плетня, укрывавшего московитов, однако про себя отметил, что огненный бой урусов не особо силен. То, что у них не так уж много пищалей, подтвердили и довольно меткие стрелы московитов, густо полетевшие над рекой. Кого-то из татар явно зацепило, и когда кое-кто из всадников свалился с седла, советник хана подумал, что юзбаши излишне медлит. Впрочем, Дивей-мурза беспокоился зря. Повелительного крика он не услышал, но, увидав, как татары завернули назад, понял, что его наказ выполнен.

Когда юзбаши, отведя своих татар обратно, снова поднялся на холм к Дивею-мурзе, он увидел, что там уже собрались остальные мурзы и среди них находится яя-баши[93], под началом которого были доставленные к реке тюфенги. Заметив, что подъехавший юзбаши собирается обстоятельно рассказывать, как всё было, Дивей-мурза жестом остановил его:

– Знаю, сам всё видел.

Юзбаши было примолк, но затем, поразмыслив, всё-таки высказался:

– Думаю, урусы не весь огненный бой показали.

Дивей-мурза вспомнил довольно редкие дымки над позицией московитов и, уважительно посмотрев на толкового юзбаши, спросил:

– Считаешь, ещё раз подразнить стоит?

– Так, уважаемый калга, – кивнул юзбаши.

– Ладно, сделай, – согласился советник хана и повернулся к яя-баши: – Выдвигай тюфенги.

– На самый берег ставить? – уточнил яя-баши.

– Да, на самый, – немного подумав, подтвердил Дивей-мурза.

И снова ордынцы с дикими криками, как прошлый раз поднимая тучи брызг, опять устремились к другому берегу. Снова московиты, спокойно выждав, пока татары окажутся на середине брода, открыли пальбу из пищалей, а когда всадники снова-таки по сигналу юзбаши повернули обратно, Дивей-мурза удовлетворённо хмыкнул. На том берегу пороховых дымков не стало больше, и значит московитам нечем было усилить огненный бой. Одновременно к советнику хана, пристально следившему за очередной попыткой перейти брод, подскакал татарин и громко сообщил:

– Туган-бей уже стоит у излучины!

Эту самую излучину, чуть раньше осматривая берег, Дивей-мурза определил как место, откуда ногаи, переплыв реку, должны были ударить, чтобы захватить московитов врасплох. И вот теперь гонец – один из тех, кто по наказу советника хана следил за ногаями со степного берега, – принёс весть, что Туган-бей, сумев скрытно подобраться, уже готов к внезапному нападению. Дивей-мурза, привстав на стременах, ещё раз вгляделся в противоположный берег, потом глянул на скопившихся у воды татар, увидел уже подтянутые к реке тюфенги и махнул рукой, давая сигнал смотревшему в его сторону яя-баши.

Тут же с берега донёсся громкий окрик яя-баши, татары немедленно расступились, и тюфенги, выбрасывая вместе с плотным клубом дыма язык пламени, начали часто-часто палить по урусам. На другом берегу вверх полетела земля, в воздухе закружились какие-то обломки, плетни стали падать, и через малое время от излучины на московитов налетели ногаи Туган-бея. Дивей-мурза разглядел начавшуюся там сумятицу и снова повелительно взмахнул рукой. По этому знаку тюфенги враз прекратили пальбу, а все бывшие на берегу татары дружно повалили в воду.

Дивей-мурза понимал, какая масса всадников одновременно двинулась через брод: было ясно, что ни стрелы, ни пищальные пули их не остановят. Да и стрельбы-то никакой с того берега почти не было. Видимо, удар Туган-бея, оказавшись неожиданным для урусов, смял их боевые порядки. Со своего холма Дивей-мурза хорошо видел, как первые всадники уже вырвались на противоположный берег и сразу устремились к позициям отчаянно бившихся урусов. Заметив, как сражение начало постепенно смещаться в сторону, Дивей-мурза съехал с холма и направился к броду. Сомнений у него не было, он знал: московиты уже не смогут помешать переходу его войска через Оку…

Глава 6

Весть о том, что ещё одно татарское войско переправилось через Оку у Дракина, которую доставили несколько прискакавших один за другим гонцов, пришла неожиданно. Имевшаяся там весьма сильная сторожа не сумела удержать брод, к тому же, судя по сообщениям гонцов, иначе и быть не могло. Воротынский уже утвердился в мысли, что Девлет-Гирей, пушечной пальбой угрожая переходом Оки у Серпухова, двинул своё войско через Сенькин брод, и казалось, всё складывается именно так, но появление большого количества татар совсем в другом месте путало все расчёты.

Невесёлые размышления воеводы прервало появление явившегося по его вызову Черкашенина, и сейчас атаман, который уже наверняка знал о случившемся у Дракина, едва зайдя в шатёр, остановился в ожидании, что ему скажет Воротынский. Князь помолчал, а потом спросил Черкашенина:

– Ну, казак, что посоветуешь?

– Что тут советовать… – вздохнул атаман. – В полку Одоевского, что стоял возле Дракина, больше тысячи было, а татарва всё равно прорвалась. Конечно, и казаков, и Большой полк можно туда двинуть, но опять же, как там, у Репнина, неведомо. С двух сторон татарва заходит, да ещё и у Серпухова неспокойно.

– То-то и оно… – начал было Воротынский, но, услыхав долетевший снаружи шум, явно ожидая худых вестей, насторожился.

У входа прозвучали невнятные голоса, а затем в шатёр вошёл князь Шуйский, которого большой воевода уж не чаял увидеть. Воротынский решил, что это добрый знак, и радостно приветствовал вошедшего:

– Поздорову ли князь?

– Да Бог миловал. – Шуйский перекрестился и сразу перешёл к делу: – Я от Репнина. Он своим полком татарам путь перекрыл.

– Что, ордынцы сюда идут? – посерьёзнел большой воевода.

– Пробовали. Мы с татарвой у конца засечной тропы схлестнулись, – коротко сообщил воевода сторожевого полка.

– И что? – ожидая более полного ответа, Воротынский строго глянул на князя.

– Отбили басурман, они, похоже, просто нас задержать хотели, – Шуйский вздохнул. – Мы думали, татары на Серпухов идти ладят, а хан в обход, видать, прямо на Москву попёр…

– Что, там сам Девлет-Гирей с войском? – быстро спросил Воротынский.

– Он точно, мои люди его золотой бунчук видели, – уверенно подтвердил Шуйский.

– А отчего ты, князь, решил, что хан так сразу на Москву пошёл? – в голосе Большого воеводы явственно послышалось недоверие.

– Я же, как меня с брода сбили, лазутчиков разослал, они и выследили, – пояснил Шуйский.

– Может, оно и так, – согласился Воротынский и вздохнул. – Одно непонятно. Ежели, как ты говоришь, хан на Москву наладился, отчего татарва с другой стороны, у Дракина, через реку так полезла…

– Это что ж вышло? – удивлённо посетовал Шуйский. – У того брода, почитай, целый полк заставой стоял, и, получается, всё равно татары его сбили…

– Пушечным боем со своей стороны ударили, а потом где-то ещё реку перешли, чтоб сзади зайти, – коротко пояснил Воротынский.

– Ну, ежели так, то да, – Шуйский сокрушённо покачал головой. – Они и на меня янычар с огненным боем пустили, а у меня людей всего ничего…

– За то, что от брода татары вас сбили, никто тебя, князь, не винит, – догадавшись, куда клонит Шуйский, успокоил его большой воевода.

Воротынский хорошо понимал: чтобы удержать всю засечную черту, сил у него нет. Да к тому же и он сам допустил недосмотр, посчитав, что после провала первой попытки хан на Сенькин брод соваться не будет, а начнёт рвать засеку у Серпухова. Теперь выходило, что, ежели татары от Дракина пойдут прямо на него, то и так небольшие силы придётся делить, а это ничего хорошего не сулило. В который раз Воротынский молча начал прикидывать, что у него есть, где кто стоит и кого и как собирать. Ничего путного не приходило воеводе в голову, и он даже обрадовался, когда в шатёр вошёл, судя по всему, только что прискакавший от острога старший засечной сторожи дворянин Степан сын Чикин.

– Что, татары сюда идут? – так и вскинулся Воротынский.

– Нет, – помотал головой Чикин и сообщил: – По засечной черте весть дошла, татары от Дракина мимо Серпухова в обход пошли. А ещё пушки свои через брод вроде не тащат.

– Пушки? – встрепенулся молчавший до сих пор Шуйский. – Так мои лазутчики в один голос бают: Девлет-хан тоже пушки к самому броду подвёз.

Оба царских воеводы и донской атаман понимающе переглянулись.

– Это что ж хан удумал?.. – сам себя вслух спросил Воротынский и развернул план засечной черты.

Какое-то время он совместно с Шуйским и Черкашениным внимательно рассматривал все обозначения, а затем, показывая для наглядности рукой, сказал:

– Вот здесь татары обходят нас с востока, вот здесь – с запада, а здесь, – палец большого воеводы упёрся в план прямо напротив маленького рисунка серпуховской крепости, – у них ещё часть войска…

Картина получалась безрадостная, все трое военачальников молчали, и тогда Воротынский, оторвавшись от плана, посмотрел на терпеливо ожидавшего распоряжений Чикина.

– Скажи, за рекой у острога татары появляются часто?

– Почитай, каждого дня, – уверенно ответил Чикин:

– А пушки, пушки там ещё есть?.. Или оттуда уже все увезли? – обеспокоенно спросил Воротынский.

– Нет, пушки татары не увозили, – собираясь с мыслями, дворянин немного помолчал, а затем подтвердил: – Наши лазутчики там побывали после того, как ханское войско со своего стана ушло. Осадные орудия все на том берегу остались.

– Выходит, тюфенги прихватить могут и на Москву двинутся, – заключил Воротынский.

– Ежели у хана удача будет, он свой наряд и к Серпухову подтащить сможет, – вздохнул Шуйский.

– Так чего мы ждём?.. И нам к Москве идти надо. В осаду там сядем, – загорячился Черкашенин.

– Прошлого лета сидели уже, – покачал головой Воротынский. – А ну как Девлет-Гирей сызнова Москву жечь удумает? В огне много не посидишь… Может, хан того и ждёт, чтоб нас там ущучить…

– В Кремле или Китай-городе отсидимся, – возразил Черкашенин. – Тюфенгами стен не взять.

– Ими зато ворота разбить можно, а в Китай-городе пять воротных башен, – осадил атаманский пыл большой воевода и, снова принявшись рассматривать план, задумался.

Ещё недавно, не зная, что предпринять, Воротынский ждал новых вестей, и вот они поступили. Выходило, что хан, как и прошлым летом, двинулся в обход, только теперь его, судя по всему, разделённая на две части татарва идёт прямым ходом на Москву, оставляя царские войска позади. Также стало предельно ясно, что, пройдя мимо Серпухова с одной и другой стороны, ордынцы вновь соединятся, чтобы без всяких задержек идти дальше. Большой воевода понимал: при таком раскладе Москву защищать некому, и вдобавок осадные пушки врага неясно зачем пока оставались за рекой.

– Похоже, хан нарочно по Репнину ударил, чтоб мы его тут ждали, – вслух принялся рассуждать Воротынский, ожидая, что скажут воевода и атаман.

Немного подумав, Шуйский согласился с большим воеводой:

– И верно, похоже. Мои лазутчики донесли, что после стычки с нами татарва вслед за ханом той же дорогой ушла. Да и сшибка-то была короткая. Ударили – и назад.

– Ну да, – вмешался атаман Черкашенин, – чтоб мы тут сидели, а татарва грабить пойдёт.

– Грабить?.. А пушки тогда зачем с собой тащить?.. Чтоб грабить, они вроде как без надобности, – возразил большой воевода.

– Во-во, опять же янычары с ханом идут, не иначе Москву брать удумали, – добавил Шуйский.

– Одно другому не помеха, – напомнил Черкашенин, – пешие Китай-город брать будут, а конная татарва по округе грабить наладится.

– Хотелось бы, – вздохнул Воротынский. – Ежели хан распустит войну, нам легче будет. Поначалу хоть малую часть разбить сможем.

– Что, мы теперь вслед татарам пойдём? – догадался Черкашенин. – Только ведь пушки у засечной черты как стояли, так и стоят…

– Так, может, хан для того наряд за рекой и оставил, – предположил Шуйский. – Мол, без осадных орудий Москву брать не будут…

– Чего гадать попусту, за ним пойдём. Так хану страшнее, он и Москвы оберегается, и нас страшится, – прервал обсуждение Воротынский и обратился к безмолвствовавшему Чикину: – Тебе и твоей стороже наказ: следить за нарядом в оба, ежели через реку сунутся, дашь знать немедля.

Всем бывшим в шатре стало ясно: большой воевода принял решение и уже начал действовать. Получив наказ собрать свой сторожевой полк и вместе с полком левой руки выступать тотчас, Шуйский отправился к Репнину, прикрывавшему дозорный шлях, Чикин ускакал в острог, где находилась главная сторожа, Черкашенин бросился поднимать донцов, а сам большой воевода вышел из шатра и стал смотреть на взбудораженный стан. Воротынский был убеждён, что, выступая вдогон хану, он поступает правильно, однако его беспокоило, успеют ли вовремя подойти полки Шереметева и Хворостинина.

Неожиданно внимание большого воеводы привлёк дворянин, взнуздывавший лошадь невдалеке от шатра. Вроде Воротынский его откуда-то знал, и, подойдя ближе, князь присмотрелся. Перекинув повод через холку, дворянин обернулся, и воевода понял, что это тот самый гонец, первым доставивший вести от Шуйского. Князю отчего-то вспомнилось, как год назад он вместе с ним высматривая хана, сидел на московской кровле, и уже одно это прибавляло доверия к молодцу. Выждав, пока дворянин кончил седловку, большой воевода отметил, что теперь Сеньков выглядит вполне справно, и совсем запросто поинтересовался:

– Ну как, серпуховский, после того, что у брода было, очухался?

– Очухался, – дворянин улыбнулся князю.

– Вот и ладно. – Воротынский внимательно посмотрел на Сенькова, а затем, малость помолчав, сказал: – Я гляжу, серпуховский, конь у тебя добрый, и потому хотел бы тебе поручение дать…

Весьма удивившись словам большого воеводы, дворянин какое-то время смотрел на князя и только потом, сглотнув слюну от волнения, спросил:

– Куда ехать?

– Куда?.. – Было заметно, что большой воевода колеблется, однако, выждав немного, он заговорил коротко и жёстко: – Сюда идут полки Хворостинина и Шереметева. Поскачешь навстречу, скажешь князю Хворостинину, что я хочу догнать Девлет-хана у реки Пахры. Пускай он тоже туда спешит. Уразумел?

– Уразумел, – Сеньков весь подобрался, он понял: князь говорит так неспроста.

– И ещё… – Воротынский подчёркнуто снизил голос. – Про то чтоб больше ни одна душа, уразумел?

– Уразумел, – ещё раз заверил князя Сеньков.

Он догадался, большой воевода задумал что-то важное, и весть надо передать незамедлительно…

Глава 7

Большой воевода князь Воротынский сам неотступно следил за тем, как стрельцы крепили щиты гуляй-города, который он приказал ставить на небольшом холме. Похоже, место для сооружения передвижной крепости было подходящим, вот только, по прикидкам воеводы, густо разросшиеся кусты на одном из склонов холма могли мешать обороне, и потому сразу, как кольцевая цепь возов замкнулась вокруг вершины, князь послал людей срубить самые длинные ветки. Вообще-то поначалу он намеревался просто сжечь кусты, но затем у воеводы появилась мысль сделать гуляй-город незаметным, и ветви сложили у щитов, прикрыв листвой бойницы так, чтобы издали казалось, будто вершина холма покрыта зарослями.

Сооружение временного укрепления заканчивалось, и, как только все скрепы были соединены с тыльной стороны гуляй-города, два воза были разведены, образовав въездные ворота, через которые сразу же начали втягиваться внутрь подходившие войска и завозить стреляющие дробом[94] тюфенги[95]. Одновременно пушкари принялись ставить на вертлюги в бойницах затынные пищали и ладить земляные укрытия для огневых припасов. Все действовали слаженно, без лишней суеты, поскольку каждый не только знал своё дело, но и помнил: татарва где-то рядом.

Приглядывая за тем, как ставится град-обоз, Воротынский с беспокойством думал, перехватил ли его посланец Хворостинина. Конечно, были и другие гонцы, да и лазутчики тоже могли сообщить, что надо, однако только слова, которые он рискнул передать через серпуховского дворянина, давали понять Хворостинину, где большой воевода решил задержать идущего к Москве хана. Часто проезжая этим путём, большой воевода хорошо знал, где лучше всего ставить гуляй-город, где за каким леском укрыть тот или иной полк, а главное – болотистая местность не позволяла татарам сделать обход.

Гонец, отыскав Воротынского за возами гуляй-города, сообщил:

– Князь, воеводы прислали сказать: полк правой руки и передовой на подходе.

– Добро, – Воротынский, давно ожидавший такой вести, обрадовался и наказал не успевшему сойти с коня посланцу: – Немедля скачи обратно, передай, чтоб князь Хворостинин – тотчас ко мне!

Гонец умчался, а большой воевода, выйдя за ограду гуляй-города, с вершины холма стал поглядывать на бывшие в небольшом отдалении лесочки, прикидывая, где разместить наконец-то собравшиеся воедино полки. Однако долго рассматривать окрестности князю не довелось. Почти сразу на дороге показались двое явно торопившихся всадников, а когда они, приблизившись, стали подниматься по склону холма, Воротынский узнал дворянина Сенькова и ехавшего вровень с ним опричного воеводу Хворостинина, который, судя по всему, не стал дожидаться посланного за ним гонца.

– Добро, что своечасно поспел, – обрадованно встретил Хворостинина Воротынский и даже помог опричнику спешиться.

Тоже спешившийся рядом с воеводой Сеньков принял коня, а Хворостинин, внимательно оглядев уже поставленный гуляй-город, заметил:

– Как я полагаю, татарву здесь встречать будем?

– Так место способное, – Воротынский со значением посмотрел на опричника. – Надо токмо, чтоб ордынцы на него кинулись.

– Заманим, – Хворостинин кивнул на продолжавшего стоять рядом Сенькова. – Как он мне про Пахру сказал, я понял, князь, что ты на переправе хана потрепать хочешь, потому как, пока Девлет-Гирей туда-сюда через реку скакать будет, мы отсталую часть его войска разбить сможем.

– Да, хана осадить надобно, – согласно кивнул Воротынский и спросил: – Как за мной вдогон шли, татарвы по дороге много видели?

– Мы на Серпуховской шлях не выходили, за ордынцами вслед вкруговую поспеть старались, однако стычек не было. – Хворостинин немного подумал и добавил: – Я ждал, они по ходу грабить будут, а они ни в один починок даже не сунулись.

Лазутчики тоже доносили Воротынскому, что татарские летучие отряды вовсе не рыщут по сторонам, чтобы грабить и хватать ясырь. Это могло значить только одно: Девлет-хан решил сначала взять верх, а дальше без помех действовать по своей воле.

– К Москве хан все силы тянет, – сделал вывод большой воевода и продолжил: – Мне ведомо, что обе части Гиреева войска уже соединились, и ждать, пока хан уйдёт за Пахру, смысла нет.

– Согласен. Думаю, моего передового полка хватит, чтобы ухватить хана за хвост, а потом притащить его за собой сюда, к гуляй-городу, – и Хворостинин выжидательно посмотрел на Воротынского.

– Верно, а я с казаками да тремя полками ждать татар здесь буду, – согласился с ним большой воевода и, перекрестив опричника, коротко наказал:

– Действуй!

Хворостинин молча кивнул, затем, тоже перекрестившись, знаком велел Сенькову подавать лошадей, и уже через малое время передовой полк на рысях гнался за ордынцами. Специально высланные далеко вперёд лазутчики успели донести, что вроде бы передовые части ханского войска давно за рекой, а султанские янычары и следующие за ними азапы вкупе с акынджи отстают, далеко растянувшись по всему Серпуховскому шляху. Оно было на руку Хворостинину, потому как стало способно напасть на отставших, не опасаясь, что ушедшие вперёд смогут быстро вернуться.

В передовом полку под рукой Хворостинина было больше четырёх тысяч конных дворян поместного войска и ещё триста приданных им в усиление панцирных рейтар[96], на которых опричник возлагал особые надежды, зная, что татары не смогут выдержать удара тяжеловооружённых всадников. Конечно, для того чтобы разбить татар, таких сил было до смешного мало, и, хорошо понимая, как могут повернуться события, Хворостинин на всякий случай придержал рейтар. Едва воевода успел так сделать, как прилетевший намётом лазутчик выкрикнул:

– Настигли!.. У Молодей настигли!

Хворостинин тотчас карьером вылетел в голову колонны и сам увидел, как, казалось бы, совсем рядом, в тучах пыли, поднятой проходившим войском, тащится татарский обоз. За пылью князь сумел разглядеть и повозки, и даже крутившихся поодаль всадников, которые наверняка по обычаю степняков высматривали добычу. Воевода понимал: теперь времени тянуть нельзя. Если он видит татар, то и они его тоже могут заметить, и тогда идущая впереди обоза конница, конечно же, примчится на помощь. Хворостинин глянул назад и широким взмахом руки дал сигнал дворянам разворачиваться по сторонам дороги.

Рейтары тоже было двинулись следом, но князь остановил их и наказал ждать, да и сам тоже не поскакал вперёд, а, наоборот, углядев с края шляха небольшой взгорбок, поднялся туда, желая лучше видеть, что будет дальше. Дворяне же с гиканьем и воинственным криком налетели на ордынцев, с двух сторон охватывая заметавшийся татарский обоз. По тому, как повозочные лошади вдруг начали шарахаться к обочинам, князь понял, что там, на дороге, полная неразбериха, и значит, наскок удачен. Однако татарская конница, появления которой опасался воевода, судя по всему, таки поспела к обозу, и на шляху началась сеча.

Со своего взгорбка Хворостинин с тревогой следил за тем, как общая масса дерущихся сначала вроде бы оставалась на месте, а затем его дворяне стали подаваться назад. Уразумев, что медлить боле нельзя, князь выхватил саблю и, призывно взмахнув ею, поскакал обочиной шляха. Рейтары, по ходу всё убыстряя бег своих лошадей и тяжёлым слитным строем сбивая наземь легкоконных ордынцев, ударили по вроде бы начавшим брать верх татарам. Биться с панцирниками было трудно, так как клинки не брали стальные латы, да к тому же рейтары вообще предпочитали прямо с седла палить по противникам из своих длинноствольных седельных пистолей, и редкая пуля пролетала мимо.

Схватка получилась скоротечной. Не выдержав, татарва стала отходить врассыпную, а безлошадные азапы, турецкие тюфенгчи-аркебузиры и всякие обозники, спасаясь от дворянских сабель, бросились кто куда. Теперь уже Хворостинин стал метаться по дороге, стремясь поскорей собрать воедино своё войско, поскольку князь опасался, как бы отошедшие татары не попытались напасть снова. Правда, Хворостинин не мог знать, что командовавшие татарами сыновья Девлет-Гирея в это время уже во весь опор неслись к ханской ставке, раздумывая по пути, что будут говорить отцу.

Одновременно с ними Дивей-мурза, догнавший Девлет-Гирея всего-то в пятидесяти верстах от Москвы, тоже направлялся в ставку. Места здесь были болотистые, и хан, спешно пройдя неудобь, поставил свой шатёр за болотом, ожидая, пока объединившееся войско, растянувшееся чуть ли не на пятнадцать вёрст, переправится через речку Пахру и одолеет заболоченную пойму.

Дивей-мурза имел намерение подробно обсудить с Девлет-Гиреем дальнейшие действия. Однако, войдя в шатёр, калга не успел ещё поприветствовать хана, как следом за ним буквально ворвались два царевича.

Магмет-Гирей и Али-Гирей враз поклонились отцу и так же враз, возбуждённо перебивая друг друга, сообщили:

– Ты, великий хан, к Москве идёшь, а нас московиты сзади побили!..

– С ними панцирные рейтары!.. Их много!..

– Как много?.. Вы видели, сколько? – осерчал на сыновей Девлет-хан.

– Видели… Несколько тысяч… – враз ответили царевичи и потупились.

– Берите втрое больше и разбейте урусов! – наказал хан, мановением руки отправляя сыновей вон.

Когда обескураженные царевичи вышли, Девлей-Гирей обратился к своему главному советнику:

– Как думаешь, много ли урусов напало на отставший обоз?

Дивей-мурза, отлично знавший, сколько московитов пошло следом за ним от Оки, ответил сразу:

– Тысячи три-четыре, а рейтар у московитов всего-то несколько сотен.

– И только… – Девлет-Гирей хищно усмехнулся и жёстко наказал: – Отправь на них десять тысяч!

– Хоп, – приложив ладонь к груди, советник хана поклонился и тотчас покинул шатёр.

На самом деле Дивей-мурза дал сыновьям хана не десять, а двенадцать тысяч всадников, и обрадованные царевичи, возглавив тумены[97], немедля понеслись обратно, горя желанием изничтожить дерзких урусов. И тут, казалось бы, удача снова улыбнулась ордынцам. Едва первые татарские сотни примчались к вдребезги разбитому обозу, как все бывшие там московиты, не вступая в бой, без оглядки поскакали прочь. Там, где замешкавшиеся урусы не успевали уйти, вспыхивали короткие схватки, но было ясно: они во что бы то ни стало стремятся спастись. Когда же ордынцы догнали не терявших строя рейтар, те встретили преследователей таким огненным боем, что между панцирниками и отскочившими назад татарами образовался весьма заметный разрыв.

Прискакавшие к обозу начальники ордынцев царевичи Магмет-Гирей и Али-Гирей первым делом убедились, что обозные повозки, которые урусы не успели разграбить, так и остались на дороге. Теперь оставалось только догнать пытающихся убежать московитов, и царевичи вместе с очередным подошедшим туменом устремились в погоню. Вообще-то у них имелся другой план. Царевичи предполагали, что московиты, не догадываясь, сколько татар на подходе, начнут рубиться, и тогда останется лишь, окружив урусов со всех сторон, кончить дело. Однако вышло иначе, но это в общем-то ничего не меняло, и царевичи неслись впереди тумена в полной уверенности, что вот-вот догонят урусов.

Сыновьям хана, всё время видевшим убегавших от них московитов, казалось, что всё так и будет, а когда впереди замаячил покрытый зеленью холм, они вообще решили, что теперь беглецам деваться просто некуда. Но урусы, достигнув подножия холма, неожиданно резко свернули в сторону, и татарам не осталось ничего другого, как тоже поворачивать за ними, вылетая прямо на склон. И вдруг из зарослей, что вроде бы были на вершине холма, грянул залп. Огненный бой был страшен. Беспрерывно били пищали и мушкеты, их грохот перекрывал гром тюфенгов. После каждого такого выстрела на землю валилось не менее десятка всадников, а уже на них, взбрыкивая, падали сражённые ядрами кони.

Враз осадив лошадей, оба царевича во все глаза смотрели на ужасающую картину. Перед ними возвышался холм, на котором вовсе не было зарослей, а стоял укрытый ветвями, весь окутанный пороховым дымом с высверкивающими из него огнями, неизвестно откуда взявшийся московитский гуляй-город. Поражаемые огненным боем, только что гнавшиеся за урусами татары, ища спасения, неслись кто куда, оставляя позади устланный телами склон.

После такого ни о какой погоне больше речи и быть не могло. Видевшим всё это сыновьям хана стало предельно ясно: взять такой гуляй-город они не смогут, и значит, им предстоит бесславное возвращение…

Глава 8

Всемогущий Девлет-Гирей был вне себя от ярости. В прежние времена он барсом метался бы по шатру, расшвыривая ногами подушки, однако сейчас лишь молча сидел, и только его лицо всё больше наливалось кровью от душившей хана злобы. Ещё бы, эти урусы осмелились напасть на его войско, и даже отряд, который был послан им, ханом Девлет-Гиреем, чтобы изничтожить неверных, прогнали огненным боем от каких-то жалких деревянных стен град-обоза. Хан не мог взять в толк, когда это московиты успели соорудить свой гуляй-город и вообще сумели выбрать столь подходящую позицию.

Дивей-мурза и Теребердей-мурза пришли в шатёр хана одновременно. Прижав ладони к груди, они оба почтительно поклонились хану и после его милостивого кивка сели напротив. Девлет-Гирей, стараясь совладать с собой, долго молчал. Оба его самых лучших военачальника тоже молча ждали. Про то, что случилось возле гуляй-города, уже было известно, и они знали, о чём пойдёт речь. Сейчас им казалось, что хан молчит, ожидая остальных мурз и турецкого агу, командовавшего янычарами, но это было не так. На самом деле Девлет-Гирей собрался говорить только с ними.

Общее молчание затягивалось, и Девлет-Гирей, окончательно взяв себя в руки, обращаясь сразу к обоим мурзам, делано спокойно спросил:

– Что скажете?

Военачальники переглянулись, и Дивей-мурза как главный советник хана ответил первым:

– Думаю, московиты собрали к своему град-обозу все силы, и, если мы пойдём дальше, они будут нападать снова, чтобы задержать и ослабить нас.

Советник хана умолк, и тогда Теребердей-мурза добавил:

– Ежели мы всё-таки пойдём к Москве, где надо крушить стены Китай-города, иметь за спиной это, пусть и не особо большое, царское войско, весьма опасно.

Девлет-хан и сам думал также, а слова его военачальников только подтверждали эти мысли. Если урусы, считай, одним огненным боем отогнали двенадцатитысячный отряд от своего гуляй-города, значит уверенность в своих силах у московитов есть, и тогда решение может быть только одно. Надо незамедлительно всем скопом навалиться на них, а уже затем, полностью разбив и по возможности изничтожив войско урусов, спокойно идти к Москве. Девлет-Гирей понял: дальше обсуждать нечего, и теперь предстояло, остановив общее движение, повернуть все силы обратно, чтобы, миновав болотную неудобь, выйти к полю у холма с гуляй-городом, где можно свободно развернуть конницу.

Перестроение войск хоть и заняло довольно много времени, однако к назначенному месту татары вышли своевременно, и Дивей-мурза, собрав у ханского бунчука мурз, стал рассматривать холм, на вершине которого по-прежнему стоял град-обоз московитов. Судя по всему, урусы приготовились к нападению. Ветки, ранее закрывавшие щиты, были убраны, из всех бойниц грозно выглядывали стволы затынных пищалей, а у подножия холма за свежевырытым рвом выстроились стрельцы. Прикинув, что их там не одна тысяча, Дивей-мурза сказал бывшему рядом с ним Теребердею-мурзе:

– Пока стрельцов не собьём, к стенам град-обоза не подойти.

– Сомнём конницей, – ответил Теребердей-мурза и потянул саблю из ножен.

Дивей-мурза посмотрел на спокойно сидевшего в седле Девлет-Гирея, хан кивнул, и его советник подал знак. По этому сигналу ряды изготовившихся к нападению татар стронулись с места и, всё убыстряя бег своих коней, лавиной устремились на хорошо видимую линию стрельцов. Казалось, ничто не сможет остановить несущихся вперёд всадников и их лошади вот-вот попросту стопчут копытами противника. Однако, когда до рогаток укреплённой линии оставалось всего каких-то полтораста шагов, три тысячи пищалей враз выпыхнули пламенем, и над головами стрелявших поплыл дым.

Прицел был взят низко, и огненный бой сразу нанёс урон. Раненые или убитые лошади спотыкались и падали, сбрасывая всадников, а на них налетали другие, отчего в первых рядах возникала сумятица, сдерживавшая общий ход. Конечно, её легко можно было одолеть, если бы не огонь из бойниц гуляй-города. Оттуда загремели частые выстрелы, и ядра большого числа имевшихся там затынных пищалей при попадании просто опрокидывали всадника на землю вместе с конём, а когда начали палить тюфенги, в рядах ордынцев стали возникать чуть ли не бреши.

Сделав ещё один залп, стрельцы уставили копья, и их частокол остановил конный натиск. Сверкнули клинки, лязгнула сталь, из град-обоза ещё чаще загремели выстрелы, и звериный вой закипевшей битвы повис над склоном холма, у подножия которого началась жаркая сеча. Однако по сгрудившимся внизу татарам не переставая били тюфенги, и под их огнём ордынцы заметались. Вдобавок, огибая склон, из-за холма вылетела конница московитов и ударила по татарам. Сшибка была неожиданной, чаша весов заколебалась, и, не выдержав, ордынцы, уходя от гнавшихся за ними дворян, поскакали назад.

Увидев, что первый наскок неудачен, Дивей-мурза, внимательно следивший за ходом сражения, сказал всё время остававшемуся рядом Теребердею-мурзе:

– Нужна ал-карр вал-фарр[98].

– Так, – согласился Теребердей-мурза и, посмотрев в сторону град-обоза, убеждённо сказал: – Ещё ал-карр, и урусов под холмом не будет. Их уже мало осталось.

– Похоже, ты прав, – Дивей-мурза тоже глянул на холм и после короткого раздумья предположил: – Думаю, те конные московиты, что так внезапно напали, до поры укрывались в своём гуляй-городе.

– Какая разница где, – пренебрежительно хмыкнул Теребердей-мурза. – Может, и в соседнем лесу.

– Лес-то тут не один, – Дивей-мурза с некоторой опаской кивнул на окрестности холма. – Вдруг там ещё какой полк стоит?

– Стоял бы, так не остался б на месте, а в поле вышел, – решительно возразил Теребердей-мурза. – Нету у московитов сил.

– Тогда пора, – заключил Дивей-мурза и хотел подать знак, но Теребердей-мурза остановил его:

– Не надо, сейчас я сам поведу. – И, воинственно тряхнув саблей, он тронул коня.

Татары, успевшие после беспорядочного отхода привести себя в порядок, восприняли появление перед ними Теребердея-мурзы как добрый знак и встретили его одобрительными возгласами. Все понимали, теперь удар будет сокрушительный, и урусам не устоять. Так думал и сам Теребердей-мурза, который, призывно взмахнув саблей, поскакал впереди тут же устремившихся за ним всадников. Разгоняясь, татарские кони бежали всё шибче, слитный топот копыт перерос в нарастающий гул, и, охваченные общим порывом, подбадривая себя воинственными криками, ордынцы неслись к холму.

Стрельцы, которых после первого наскока и впрямь весьма поубавилось, успев перестроиться, ждали. Правда, стрелять они начали раньше, чем в прошлый раз, и отчего-то все норовили попасть во всё ещё скакавшего во главе Теребердея-мурзу, а он, слыша свист пролетавших мимо пищальных пуль, лишь подгонял коня, уверовав, что попасть в него невозможно. Видя неуязвимость своего начальника, татары ещё больше воодушевились и навалились на московитов с удвоенной яростью. Их удар был так силён, что стрельцы не устояли и, отчаянно обороняясь, попятились от рогаток.

Смело врубаясь в быстро редеющие ряды отступающих московитов, Теребердей-мурза одним из первых стал подниматься по склону. Видя своего военачальника впереди, ордынцы, не обращая внимания на всё усиливающийся огненный бой из гуляй-города, уверенно теснили стрельцов, но тут случилось то, чего никто уже и не ожидал. Ядро, метко пущенное из затынной пищали, попало прямо в грудь Теребердею-мурзе, пробило зерцало, кольчугу и поразило сердце отважного ногайца. Он покачнулся, выронил саблю и на глазах татар свалился под копыта коня.

Увидев, что произошло с их военачальником, ордынцы, следовавшие за ним, растерялись, в то время как московиты, явно заметив это, усилили пальбу, и выстрелы из бойниц гуляй-города загремели с новой силой. После гибели у всех на глазах Теребердея-мурзы порыв ордынцев сразу угас, натиск их ослаб, и после очередного особо сильного залпа московитских тюфенгов татары, начавшие было уже подниматься по склону к стенам град-обоза, стали один за другим поворачивать коней, а потом, спасаясь от смертоносного дроба, опрометью понеслись прочь.

Дивей-мурза, неотрывно следивший за развернувшейся у холма битвой, не мог понять, в чём дело. Со своего места он ясно видел, что стрельцы сбиты с позиций и татары вот-вот будут у стен гуляй-города. Но тут внезапно, неизвестно почему, ордынцы, уже начавшие было подниматься по склону, стали поворачивать, а затем и всё войско беспорядочно отхлынуло от холма. Конечно, пороховой дым продолжал окутывать стены град-обоза, без сомнения огненный бой московитов был силён, но он оставался таким во всё время схватки, и советник хана тщетно старался уразуметь, что же случилось.

Впрочем, неведение Дивея-мурзы продолжалось недолго. К нему подскакал Туган-бей и, пряча глаза, резко натянул повод. Вид у ногайца был аховый. Лицо в ссадинах, кольчужные кольца на плече порваны, левая рука, залитая кровью, висит плетью, однако в седле он сидел прочно. Еле сдерживая разгорячённого коня, Туган-бей одним духом выпалил:

– Теребердей-мурза убит!

– Как убит? – опешил Дивей-мурза.

От неожиданности не сумев сдержаться, советник хана задал этот вопрос, но ему тут же стало ясно, что татары, потеряв своего предводителя, утратили боевой дух и пустились в бегство. Только что бывшие на склоне ордынцы беспорядочно уносились прочь от ощетинившегося пушечными стволами холма, и Дивей-мурза прекрасно осознавал: задержать их не удастся. Он обернулся, увидел продолжавших оставаться позади него акынджи и понял: единственная возможность переломить ход сражения – это немедленно бросить на захват холма конных ополченцев.

Не колеблясь, Дивей-мурза подал знак и на этот раз сам поскакал впереди дружно последовавших за ним акынджи. Однако нужного хода двинутая вперёд конница набрать не могла. Отдельные группы мчавшихся навстречу татар попадали промеж скакавших к гуляй-городу акынджи, создавая сумятицу и замедляя бег их коней. Из-за этого общего неудержимо-слитного движения не получалось, и – больше того – часть акынджи вообще оказалась в стороне, а когда, доскакав до подножия холма, они разглядели сплошь покрытый телами убитых склон, многие заробели и начали сдерживать лошадей.

Заметивший это Дивей-мурза решил обойти холм, но едва он успел указать саблей, куда скакать дальше, как бойницы гуляй-города, отчего-то молчавшие до сих пор, вновь засверкали вспышками, началась частая пальба, и одного этого оказалось достаточно, чтоб акынджи затоптались на месте, а затем и вовсе стали подаваться назад. Голос Дивея-мурзы просто потонул в грохоте огненного боя, его никто не слышал, и, сколько бы он ни размахивал саблей, стараясь, чтоб его заметили, вслед за ним поскакали лишь малое число всадников, которые уже ничего не могли изменить…

Глава 9

Большой воевода князь Воротынский, ночевавший в град-обозе, выйдя поутру из своего шатра, увидел, как казаки Черкашенина что-то городят. Сам атаман тоже был с ними и покрикивал на своих донцов, которые, суетясь, пригибали к земле высоко задранный журавель так, что волосяная верёвка, привязанная к его длинному концу, опускалась куда-то вниз. Воевода направился туда, а когда подошёл ближе, казаки уже опять подняли журавель, вытащив наверх наполненную землёй бадейку. Остановившись чуть позади Черкашенина, Воротынский поинтересовался:

– Атаман, чем это вы тут заняты?

Черкашенин обернулся и тряхнул головой:

– Колодец роем.

– Колодец?.. Зачем, река ж рядом, – удивился Воротынский.

– Тут, князь, такое дело, – атаман почесал затылок. – Татарву мы вчера отогнали, но, мои лазутчики донесли, хан никуда не уходит, не иначе басурман замышляет что-то.

– Так колодец-то тут при чём? – не понял воевода.

Черкашенин удивлённо глянул на князя.

– А ну как турки с собой нафт[99] тащат? Запалят щиты – чем тушить будем? Аль, того хуже, измором брать решат и к реке не подпустят.

Понимая, что атаман кругом прав, Воротынский согласно кивнул и, вдобавок вспомнив, как прошлым летом горела Москва, обеспокоенно спросил:

– Вода-то хоть есть тут?

– Найдётся, – заверил воеводу атаман. – Казаки за утро сажени две прокопали, гуторят, водой попахивает.

– Ну-ну… – Воротынский задумался, а когда казаки вытянули очередную бадью с землёй, посмотрел на Черкашенина: – Скажи, атаман, лазутчики твои не приметили, может, хан опять наскочить удумает?

– Не, казачки добре смотрели, только, я полагаю, Девлет-хан теперь нас в град-обозе ущучить спробует.

– Так оно или нет, увидим, а пока сильные разъезды выслать надобно, – решил Воротынский и, оставив атамана у недорытого колодца, пошёл в свой шатёр.

Там его уже ждал командовавший передовым полком князь Хворостинин. После того как этот полк ловко привёл татар прямо под огненный бой град-обоза, Воротынский не пускал его в дело, а велел до поры оставаться за ближайшим леском. Поскольку столь раннее появление Хворостинина могло значить, что князь что-то прознал, большой воевода спросил без обиняков:

– Татарва зашевелилась?

– То-то что нет, – покачал головой Хворостинин. – Боюсь, однако, как бы хан нас всех в гуляй-город не загнал.

– И ты, князь, туда же, – фыркнул Воротынский. – Вон атаман для такого дела уже колодец роет.

– Даже так, – Хворостинин усмехнулся. – Видать, казак наш предусмотрительный, боюсь только, из колодца порохового зелья достать нельзя…

– Ты про это… – большой воевода нахмурился.

Воротынского тоже беспокоило то, что два дня пальбы весьма подрастратили огненные припасы, и, если Черкашенин с Хворостининым окажутся правы, дело наверняка примет крутой оборот.

– И что предлагаешь, князь? – Воротынский в упор посмотрел на Хворостинина.

– Нам бы разузнать, что хан удумал, – не отводя взгляд, ответил большому воеводе Хворостинин.

Ни Воротынский, ни Хворостинин с Черкашениным и представить себе не могли, что именно сейчас, когда они гадают, что же предпримет хан, Девлет-Гирей, сидя в своём походном шатре, установленном за три версты от гуляй-города, курил неизменный кальян и слушал своего главного советника. Дивей-мурза, всё ещё находясь под впечатлением от постигшей его неудачи, перед тем как что-то сказать, обдумывал каждое слово и, делая небольшие паузы, говорил коротко:

– Главная сила московитов – их гуляй-город.

Девлет-Гирей выпустил очередное кольцо дыма и молча кивнул. Хан тоже был вне себя, но старался не показывать вида и только чаще, чем надо, булькал кальяном.

– К тому же огненный бой урусов слишком силён, – сделав очередную паузу, сказал Дивей-мурза, а когда Девлет-хан снова кивнул, продолжил: – Думаю, надо всех московитов, что прячутся в лесу у холма, загнать в град-обоз, а когда им нечем будет стрелять, покончить с ними.

– Как считаешь, войска у воеводы урусов ещё много? – спросил Девлет-хан и отложил янтарный мундштук.

Главный советник хана помолчал и лишь потом обстоятельно ответил:

– В поле мы с московитами сходились дважды: первый раз – когда они на наш обоз налетели и второй раз – вчера. Мы три раза подходили к холму, и я сам, побывав на склоне, всё видел. Сколько осталось конников у воеводы урусов, сказать трудно, но пеших стрельцов у него больше нет. Те, что уцелели, сбежали в гуляй-город. Если выведать, в каком лесочке укрылись московиты, и перебить их, то войско урусов поубавится.

– Согласен, – Девлет-Гирей пару раз затянулся и деловито спросил: – Кого пошлём?

Вспомнив, как ему пришлось вслед за акынджи уходить от холма, Дивей-мурза сверкнул глазами:

– Я сам! – И, увидев, как хан согласно кивнул, его главный советник порывисто вышел из шатра.

Через малое время больше чем две тысячи ордынцев покинули татарский стан и, возглавляемые самим советником хана, зарысили по направлению к холму, на котором стоял град-обоз урусов. По дороге Дивей-мурза приглядывался к окрестностям, решая, где тут могли бы укрыться московиты. Справа от холма просматривались два перелеска, зато довольно густой лес слева выглядел весьма подходящим. По прикидкам Дивея-мурзы засада, если она там есть, не могла быть большой, и, скорее всего, высмотрев сильный татарский отряд, урусы постараются незаметно отойти к своему град-обозу.

Придя к такому выводу, Дивей-мурза указал направление, и следовавшие за ним всадники устремились вперёд, с двух сторон обтекая привлёкший внимание лес. Пока ничего подозрительного не замечалось, и, задержавшись у опушки, Дивей-мурза велел части отряда двигаться напрямую, а другую направил справа в обход, чтобы перекрыть урусам дорогу к град-обозу. Сам же Дивей-мурза, не желая оставаться на месте, сопровождаемый парой десятков татар, зарысил по полю в объезд с левой стороны леса, чтобы лично проверить, нет ли ещё где поблизости московитов.

Там, куда выехал Дивей-мурза, никаких урусов не оказалось, а вот в лесу они точно были. Стан сильно поредевшего полка воеводы Шереметева находился у дальней опушки, и загодя высланные дозорцы уже сообщили князю, что татары углубились в лес, но большая часть их отряда пошла в обход с одной стороны, а с другой были замечены лишь несколько десятков всадников. Воеводе стало ясно: ордынцы хотят заставить полк выйти из леса и, перекрыв путь к град-обозу, разбить наголову. А вот группа татар, замеченная с другой стороны леса, видимо, сторожила, не пойдут ли его дворяне туда.

И князь решил сбить ордынцев с толку. Он подозвал бывшего при нём сына боярского Ивана Алалыкина и доверительно сказал ему:

– Возьми с собой полусотню и пугни татар. Пусть думают, что мы туда пойдём. И сразу назад.

– Понял, сделаю, – заверил воеводу Алалыкин и побежал собирать полусотню.

Князь же, подняв полк наконь, повёл его уже разведанными стёжками к той опушке, которую намеревались обойти татары. Воевода рассчитал правильно. Когда его дворяне вышли к краю леса, татарский отряд, пошедший в обход, оказался рядом. Опасаясь, что ордынцы вот-вот их заметят, Шереметев не стал дожидаться, пока полк развернётся в поле, а с ходу бросил своих конников вперёд. С криками и разбойничьим свистом дворяне вылетали из-за деревьев и понеслись на татар. Ордынцы, видимо, никак не ждавшие нападения, после нескольких жёстких стычек неожиданно стали уходить.

Однако опытный воевода Шереметев, хорошо знавший татарские повадки, немедля осадил коня и, размахивая саблей, выкрикнул:

– Давай назад!.. Татарва заманивает!

Услышав воеводу, дворяне, вместо того чтобы гнаться за ордынцами, стали поворачивать и вскоре снова скрылись в лесу, уводя с собой пяток захваченных в плен татар. А тем временем, пока у одной опушки происходила напряжённая схватка, с другой стороны леса, выйдя туда по приказу воеводы и укрыв свою полусотню в чаще, Иван Алалыкин выжидал. Он внимательно следил, как зачем-то кружившая в поле группа татар подъезжала то к одному перелеску, то к другому, и в конце концов сообразил, что ордынцы высматривают, нет ли там московитов.

Уяснив это, Алалыкин понял, что ждать дольше незачем, и взмахнул рукой. По этому знаку его полусотня вылетела из леса и с гиканьем помчалась на ордынцев. Татары, едва увидав выносящихся из-за деревьев всадников и явно не зная, сколько всего московитов, тотчас завернув коней, бросились наутёк. Неудержимо рвавшиеся в схватку дворяне погнались за ними, но расстояние оказалось значительным, и вдобавок татары разделились, после чего часть из них стала уходить обратно вдоль опушки, а ещё с десяток врассыпную поскакали прямиком к видневшемуся невдалеке перелеску.

Среди татар, уходивших в сторону перелеска, особо выделялся один. У него был богатый доспех, блестящий, украшенный кисточкой шлем и заметный издали шитый золотом чепрак. Боярский сын Иван Алалыкин положил на него глаз и, нахлёстывая коня, поскакал вдогон. Резвый аргамак татарина летел через поле, но и конь Ивана тоже был очень неплох. Однако расстояние между ними помалу начало возрастать, и Алалыкин было подумал, что ордынец сумеет уйти, но тут копыто у аргамака татарина попало в чью-то нору, отчего споткнувшийся конь грохнулся наземь.

Похоже, татарин успел выдернуть ноги из стремян, и аргамак не придавил его, но, падая, всадник, видимо, сильно ударился, и потому, когда Алалыкин подскакал к нему, ордынец только и успел, что, мотая плохо соображавшей головой, малость приподняться. Одним махом спрыгнув с седла, боярский сын навалился на татарина, заломил ему руки, обезоружил, а когда ошеломлённый внезапным падением пленник сумел встать на ноги, Алалыкин, сдёрнув притороченный к седлу аргамака аркан, уже вязал бранца, чтобы немедля волочь его в чащу, туда, где находился полковой стан.

На лесной поляне стоял гомон. Возбуждённо переговаривались люди, храпели и ржали кони, а местами слышалась брань. Стан сворачивался, и когда Алалыкин узнал, что полк тоже имел стычку с татарами, он поспешил к воеводе. Шереметев, услыхав про взятого в плен богатого мурзу, сам пошёл туда, где спешивалась только что вернувшаяся полусотня. Когда Иван привёл князя к татарину, того только-только развязали, заодно сняв кольчугу и всё убранство. Похоже, после сбивчивого рассказа Алалыкина воевода решил, что попался какой-то важный пленник, однако, увидав ордынца, князь был явно разочарован.

– Это что, это и есть твой большой мурза? – пренебрежительно сказал Шереметев, глядя на сильно помятого и ещё толком не пришедшего в себя татарина.

– Нет, я маленький мурза, – прохрипел советник Девлет-Гирея и низко опустил голову, словно стремясь выказать некую покорность.

– Да на кой он? Веди к остальным бранцам, – решив не тратить время на расспросы, велел Алалыкину Шереметев и то ли для пояснения, то ли из гордости добавил: – Мы вон астраханского царевича Хаз-Булата в полон взяли, так что будет кого большому воеводе показывать…

Договорив на ходу, Шереметев уже думал о том, что сейчас, пока татарва мешкает, надобно тайком, распадками, уводить полк в гуляй-город…

Глава 10

Тимоха Чуев с самого утра торчал возле бойницы гуляй-города, высматривая, не появится ли где татарский разъезд. Казаку не давала покоя удача, выпавшая вчера на долю дворянина, исхитрившегося прихватить прямо в поле богато разодетого мурзу. Последнее время атаман держал казака при себе, и Тимоха решил, что негоже ему теперь одеваться по-простому. Вот только для того, чтоб купить добрый чекмень, денежек не было. Зато словить пленника познатнее было очень даже способно. Задумав такое, Тимоха уверовал в удачу и теперь зыркал во все стороны, приглядываясь, не покажется ли где какой ордынец.

Как ни странно, ожидания Тимохи не оказались пустыми. Довольно скоро на опушке недальнего леска показались всадники, а затем в поле выехало десятка три татар. Казак заметил, что одеяние одного татарина вроде бы отличается от других, и опрометью метнулся к атаману.

– Батька, дозволь татарву ущучить!

Черкашенин, принявшийся было пробовать воду из только что вырытого колодца, недовольно оторвался от привязанной к журавлю бадейки:

– Какую ещё татарву?

– Так там, из леса выехали, – замахал руками Тимоха. – Их немного!

– Немного?.. – переспросил атаман и покосился в сторону сооружённой на скорую руку жердяной выгородки, где сидели захваченные вчера в плен ордынцы.

Затем Черкашенин сам подошёл к бойнице, долго следил за сновавшими вдалеке татарами и, наконец приняв решение, повернулся к сгоравшему от нетерпения Тимохе:

– Ладно, давай. Прихвати пару этих гулён, порасспросить не мешает, чего там хан удумал.

Тимоха тут же сорвался с места, и спустя малое время сотня казаков, разведя пару возов у задней стены град-обоза, через эти временные ворота намётом вылетела в поле. Тимоха уверенно повёл их вокруг холма, но когда казаки пересекли поле и подскакали к тому месту, где Чуев высмотрел богатого татарина, никаких ордынцев там уже не было. Правда, возле мокрых бочажин то там, то там густо разрослись кусты, и Тимоха, предположив, что татарва укрылась за ними, вывел следовавшую за ним сотню к ближайшему перелеску, отрезая пути отхода ордынцам, которые наверняка постараются удрать.

И тут случилось то, чего Тимоха, занятый поиском своего татарина, никак не ждал. Внезапно из-за леса показались татары и, едва увидев казаков, пошли намётом, с двух сторон охватывая Тимохину сотню. От неожиданности Чуев растерялся, но его казаки сами поскакали навстречу и сшиблись с ордынцами, закружившись на одном месте. Схватка получилась скоротечной. На Тимоху наскочило сразу два татарина, но он ловко срезал одного, а когда второй шарахнулся в сторону, заметил, что ордынцы, посчитавшие было казаков лёгкой добычей, сейчас уходят вскачь назад к лесу.

Казаки их не преследовали, и Тимоха, собрав сотню, повёл её подальше от опасного леса, из которого снова могли выскочить ордынцы. Насколько мог понять Чуев, татары выслали свои летучие отряды, чтобы прощупать местность вокруг град-обоза, и как обернётся для казаков другая неожиданная встреча, приходилось только гадать. Все мысли о богатом ордынце враз вылетели из головы Тимохи, дальше он вёл сотню с большим бережением, стараясь держаться поближе к гуляй-городу и одновременно высматривая, нет ли ещё где татарвы, поскольку хорошо знал, что спрос будет с него.

Однако никаких стычек больше не было, и Тимоха хотел уже возвращаться, как вдруг увидал скрывавшуюся в зарослях группу татар. Судя по всему, они прятались, и это решило дело. Казаки с гиканьем понеслись к зарослям, ордынцы тут же порскнули в разные стороны, а скакавший первым Тимоха, заметив мелькнувший впереди цветастый халат, немедля погнался за ним. У Чуева мелькнула мысль, что это может быть тот самый татарин! Она заставила казака нахлёстывать коня, но беглец, вместо того чтоб ускакать, спрыгнул с седла, дав дёру к зарослям, и Тимоха сразу догнал его.

Ожидая сабельного удара, ордынец согнулся, закрывая руками голову, но вместо этого Тимоха на всём скаку схватил татарина за шиворот и – откуда сила взялась – одним махом перекинул через коня, а затем погнал прочь от зарослей, опасаясь, как бы оттуда не выскочили выручать пленника. Однако то ли в кустах никого не было, и татарин просто хотел там спрятаться, то ли ордынцы не рискнули показываться, но за казаком никто не гнался, и Тимоха малость придержал коня. Его сотня, рассеявшаяся было по полю, быстро собралась, и Чуев в опасении, что татары могут налететь сами, повёл казаков к град-обозу.

По возвращении Тимоха немедля выложил атаману всё, как было, особо напирая на то, что ордынцы так и рыщут вокруг гуляй-города, а затем с гордостью представил Черкашенину самолично взятого пленника. Татарин, схваченный Тимохой, выглядел странновато. Его жёлто-голубой полосатый халат с узорочьем по отвороту был подпоясан цветистым кушаком, а на голове, едва не падая, косо сидела остроконечная шапка, отороченная мехом. Удирая, он потерял саблю, и теперь пустые ножны болтались у него на поясе. Разглядывая бранца, атаман догадался, что это не воин, а серветник[100], и усмехнулся:

– Ты кому служишь, небось самому хану?

– Нет, нет, – принялся было отрицать важный слуга, но потом вдруг с гордостью заявил: – Мой господин – второй после хана в нашем войске!

– Это кто ж такой? – сощурился Черкашенин.

– Его зовут Дивей-мурза, он главный советник хана, – с придыханием ответил слуга.

– Ишь ты, советник, да ещё главный… – хмыкнул атаман и хитро посмотрел на слугу. – Так, может, и ты знаешь, как долго простоит хан?

– Чего вы меня спрашиваете? Спрашивайте моего хозяина, вон он в плену у вас, – и слуга кивнул на загородку, где сидевший там с другими пленниками Дивей-мурза, поняв, что показывают на него, поспешно отвернулся, пряча лицо.

– Ух ты! – присвистнул от удивления Черкашенин и поспешил в шатёр большого воеводы.

Воротынский, что-то обсуждавший в это время с Шереметевым, поначалу недоумённо глянул на прибежавшего к нему атамана, но, едва услыхав, что в плену оказался советник хана, о котором большой воевода был весьма наслышан, поспешил наружу и приказал немедля привести Дивея-мурзу.

Загородку отперли и вывели оттуда татарина, на которого показал слуга, а затем, подведя к воеводам, поставили перед Воротынским.

– Так, по-твоему, это и есть калга? – спросил князь, недоверчиво глядя на слугу.

– Он, он, – слуга поспешно закивал головой.

– Ты, значит, калга? – Большой воевода в упор посмотрел на пленника.

– Нет, – глухо сказал Дивей-мурза и отвернулся.

Советник хана не врал. В походе калгой татарского войска считался сын хана Магмет-Гирей. Однако, кто у татар калга, князю было не важно, поскольку сейчас он больше всего хотел выяснить намерения хана.

– Кто его взял? – спросил Воротынский у стоявшего рядом Шереметева.

– Сын боярский Иван Алалыкин, – ответил воевода и, догадавшись, зачем тот понадобился Воротынскому, махнул кому-то из своих: – Позвать!

Бывший где-то неподалеку Алалыкин явился сразу, и большой воевода, обратившись к нему, спросил:

– У этого татарина, которого ты полонил, доспех был справный?

Сын боярский немного помялся, но ответил правду:

– Весьма справный, я сразу подумал, что это большой мурза…

– Ну а теперь ты что скажешь? – Воротынский повернулся к Дивею-мурзе.

Пленник сначала понуро молчал, но потом вдруг вскинул голову и яростно выкрикнул:

– Эх вы, мужичьё! Как вы, жалкие, осмелились тягаться с вашим господином крымским ханом?

– Но-но, не больно ори. Ты сам в плену, чего грозишься? – нахмурился Воротынский.

Но пленного калгу, видать, понесло, и он закричал ещё громче:

– Если бы крымский хан был взят в полон, я бы его освободил, а вас всех пленниками погнал бы в Крым!

– И как бы ты это сделал? – пренебрежительно кинул Воротынский.

– Я бы выморил вас голодом! – будучи уже вне себя, завопил Дивей-мурза.

– Не выйдет! – зло перебил калгу большой воевода и неожиданно громко, так чтоб всем было слышно, объявил: – На подмогу к нам ведёт своё войско сам царь московский!

Услыхав такое, калга ошарашенно умолк, а стоявший рядом Шереметев удивлённо глянул на Воротынского. Перехватив его взгляд, большой воевода, кивком велев следовать за ним, быстро пошёл к шатру. Войдя внутрь, князь снизил голос так, чтоб снаружи ничего не было слышно, и сказал Шереметеву:

– Проговорился калга, не иначе татарва измором взять нас решила.

Шереметев хотел что-то сказать, но тут вбежавший в шатёр Репнин, неотступно находившийся со своим полком в град-обозе, возбуждённо спросил:

– Это верно, что сам царь к нам идёт?

– Нет, конечно, – покачал головой большой воевода.

Репнин переглянулся с Шереметевым, и им обоим стало ясно: Воротынский сказал так в надежде, что слух, достигнув ханских ушей, заставит Девлет-Гирея изменить планы. Воеводы помолчали, а затем Репнин, ни к кому особо не обращаясь, опасливо сказал:

– Сейчас и пешие, и конные в гуляй-городе, так что в осаде долго нам не усидеть…

– Ежели слушок до татар и дойдёт, то ещё поверит ли хан? – добавил ему в тон Шереметев.

Репнин отчего-то вспомнил о казаке, прошлым летом угодившем с письмом воеводы в татарский плен, и он тут же высказал пришедшую ему мысль:

– Надобно, чтоб поверил, а ежели нашим сказать, то и они крепче стоять будут…

Воеводы умолкли. Все трое думали об одном и том же, но вслух никто ничего не говорил, они понимали: всё, что им удалось пока сделать, это задержать хана на пару дней. Сколько они смогут продержаться в гуляй-городе, предсказать было несложно, а уж потом, как пить дать, Девлет-Гирей без помех двинется на Москву. Конечно, из град-обоза можно было бы выйти в чистое поле, чтоб сразиться с ордынцами, но уж больно неравны силы, и надежды так одолеть хана нет.

Теперь, уже в рассуждении этого, Репнин спросил:

– На Москве-то хоть какие-то силы есть?

– Есть, там князь Токмаков с городовыми стрельцами, – вздохнул Воротынский.

– А может, царь и впрямь двинет войско из Ливонии? – выразил общую надежду Шереметев.

Впрочем, всем было ясно, что полагаться на это не стоит. Уйти из Ливонии царь никак не мог, разве что решит выслать ещё какую-то подмогу…

– Сюда всё одно не поспеет, а придёт – у Москвы встанет, – покачал головой большой воевода.

Все было умолкли, но тут в шатёр вошёл только-только вернувшийся из очередной вылазки воевода Хворостинин, под началом которого был передовой полк. Заметив по его виду, что князь принёс добрые вести, Воротынский нетерпеливо спросил:

– Ну, что у тебя?

Воевода, выходивший по чину[101] со своим полком в поле, ответил сразу:

– Мои дворяне с крымскими людьми лучной бой начали, однако до съёмного дело не дошло. Правда, дети боярские из тех, кто погорячее, с ордынцами один на один сходились, а опосля, как татарву отогнали, мы в град-обоз возвернулись. Что ж до тайного выхода, то лесом пройти не получится, татарва на опушках разъезды держит, но за буграми удобный распадок есть, при случае обойти гуляй-город очень даже способно, – Хворостинин обвёл всех взглядом, а затем в свою очередь спросил: – Мне сейчас атаман сказал, что у нас теперь кроме ихнего царевича Хаз-Булата в полоне ещё и сам главный советник хана Дивей-мурза очутился, так может, они нам поведали чего?

– Астраханский царевич уверяет: ему-де царевы планы неведомы, Дивей-мурза вообще поносные слова говорит, но по-всему надвое выходит: или Девлет-Гирей на гуляй-город полезет, или осаду ладить учнёт, – как-то глухо ответил Хворостинину большой воевода и стал смотреть куда-то прямо перед собой, словно пытаясь угадать, что же назавтра предпримет хан…

Глава 11

После того как татарский военачальник ногаец Теребердей-мурза был убит, а главный советник хана угодил в плен к урусам, Девлет-Гирей был несколько подавлен и страшно зол. Однако он вовсе не собирался отказываться от своих планов, а наоборот решил действовать так, как предлагал Дивей-мурза. Ведь совершенно ясно: если запереть московитов в их град-обозе, они, не имея припасов, смогут продержаться там всего-то дней пять-шесть, а затем воевода урусов в обмен на собственную жизнь, конечно же, вернёт Девлет-Гирею его верного помощника Дивея-мурзу.

Хан помнил, как совсем недавно его советник предлагал обшарить все лесочки вокруг холма, а затем просто обложить гуляй-город так, чтоб ни одна мышь туда не проскочила. Про огненный бой московитов, за два дня весьма поубавивший ханское войско, Девлет-Гирей старался не вспоминать. К тому же при плотной осаде урусам зелье брать будет негде, пальбу придётся закончить, и тогда ни от пищалей, ни от тюфенгов никакого толка нет. Девлет-Гирею представились умолкнувшие пушки московитов, а это значило, что татарские сабли возьмут верх, и настроение хана стало чуть-чуть другим.

Вот только чёрные мысли, которые Девлет-Гирей старался гнать от себя, исчезать не хотели. Дело в том, что, с одной стороны, попавшего в плен Дивея-мурзу надо было вызволить, а с другой, хан понимал: уйти просто так от этого град-обоза урусов он никак не может. Ни его мурзы, ни его аскеры[102] не согласятся с решением блистательного Таталгана, и тогда он, великий хан Девлет-Гирей, потеряет лицо. Ему оставалось или идти на Москву, оставив так и не разбитое войско московитов позади, ожидая, что воевода урусов может напасть, или же, взяв-таки гуляй-город, уже без оглядки продолжить поход.

Ход мыслей Девлет-Гирея прервало появление куллара-агаси[103]. Отвесив низкий поклон, он доложил:

– Высокочтимый хан, все собрались.

– Пусть войдут, – коротко бросил Девлет-Гирей и кивком отпустил куллара-агаси.

На военный совет к хану явились его сыновья, калга Магмет-Гирей и Али-Гирей, а следом за ними Ширин-бей с Седжеут-беем. Они расселись напротив хана, и, глядя на них, Девлет-Гирей понял, насколько сейчас ему не хватает Дивея-мурзы. Осознав это, хан заколебался в своём желании начать осаду град-обоза урусов, склоняясь к мысли, что первым делом надо вызволить из полона лучшего татарского военачальника. Тем не менее Девлет-Гирей не стал решать сам и сказал:

– Мы можем завтра же напасть на московитов или же подождать, пока у них кончатся припасы.

– Нам тоже надо их где-то брать, в округе уже пусто, – возразил Ширин-бей.

Девлет-Гирей знал, что оба бея жаждали распустить войну, но сейчас должен был признать правоту сказанного. За те дни, что татарское войско простояло у гуляй-города, ордынцы успели опустошить окрестности.

Это был веский довод, но день-два ничего не решали, и хан хотел обсудить всё обстоятельно, однако ему помешал появившийся без зова всё тот же куллар-агаси, который, кланяясь, сообщил:

– Высокочтимый хан, важные вести…

Брови Девлет-Гирея приподнялись, куллар-агаси тут же исчез, а в шатёр сразу вошёл Туган-бей, сменивший погибшего Теребердея-мурзу. Раненая рука ногайца висела на перевязи, а в другой он протянул Девлет-Гирею свиток и, с поклоном приложив руку к груди, сказал:

– Мои люди, которые заняли все пути к Москве, перехватили гонца урусов.

Хан взял свиток, развернул, взглядом пробежал написанное и поднял глаза на Туган-бея:

– Тут воевода московский просит урусов сидеть бесстрашно в своём гуляй-городе и обещает скорый приход рати новгородской. Это всё?

– Нет. – Туган-бей отрицательно помотал головой. – Под пыткой гонец показал, что с прибылым войском идёт сам царь Иван, и будто он, имея под своим началом сорок тысяч, уже в Москве.

Девлет-Гирей сидел молча. Хан понимал: если всё сказанное правда, в его распоряжении всего три дня, и значит, приступ гуляй-города надо начинать немедля, поскольку времени брать московитов измором нет… И тогда, ещё раз оценивающе глянув на своих приближённых, Девлет-Гирей твёрдо сказал:

– Начинаем немедля.

Это решение взбудоражило стан, и татарские отряды, на ходу выстраиваясь для боя, двинулись к гуляй-городу. Калга Магмет-Гирей и его брат Али-Гирей в сопровождении нукеров следовали в середине войска. Все ордынские военачальники уже были извещены, что град-обоз решено брать приступом, и, проверяя своё решение, калга спросил у ехавшего рядом Али-Гирея:

– Ты с мурзами говорил?.. Как они?

Али-Гирей слегка придержал коня и, повернувшись лицом к брату, ответил:

– Считают, что со стороны ручья холм обойти нельзя, топко. А с другой стороны московиты успели ров вырыть и рогатки поставить. Скорей всего, там и стрельцы будут.

– Правильно. – Магмет-Гирей согласно кивнул. – На холм только два удобных подхода, там и ударим, а стрельцов у рогаток сбить надобно.

Калга хотел ещё что-то добавить, но, заметив, что передовые тумены ордынцев уже помалу начали обтекать холм, махнул одному из нукеров и указал на рогатки, видневшиеся за невысоким свеженасыпанным валом. Тот помчался вперёд, и, как только повеление было передано, летучий отряд ордынцев, налетев первым, попытался преодолеть ров. Однако, встреченные огненным боем и копьями укрывшихся за рогатками стрельцов, татары откатился обратно. Тем временем остальное войско всё ближе подходило к град-обозу, до поры прикрывая всадниками два пеших отряда.

Для татар такое было необычно, но и московиты на этот раз действовали иначе. Едва ордынцы приблизились, урусы открыли огонь из затынных пищалей, и их лёгкие ядра стали сбивать всадников с сёдел. Одно такое ядро даже подняло столб пыли под копытами коня Магмет-Гирея, и калга было решил, что другой стрельбы не будет, но тут грохнул слитный залп из мушкетов.

Однако огненный бой не остановил татар. Наоборот, всадники порскнули в разные стороны, и прятавшиеся за ними азапы с победными криками бросились по двум пологим участкам склона к стене град-обоза.

Порыв ополченцев был так силён, что, казалось, ничто их удержать не сможет, но московиты только теперь начали густую пальбу из пищалей, а когда наиболее ретивые аскеры пытались лезть через стену, их сбивали копьями. В то же время вылетавшие на склон всадники сыпали тучи стрел на московитов, но есть ли от этого какой-то толк, пока стены целы, узнать было нельзя. Видевший всё это Магмет-Гирей посылал на подмогу отряд за отрядом, сумятица боя становилась сильнее, но тут ударили тюфенги московитов, дрогнувшие азапы в панике побежали, и стало ясно: приступ отбит.

От досады и бессильной ярости Магмет-Гирей кусал себе губы, а когда мимо него на полном скаку промчался Али-Гирей, калга, решив, что брат убегает, зло посмотрел ему вслед. Однако Али-Гирей бежать вовсе не думал. Он прискакал к Девлет-Гирею, издали наблюдавшему за ходом боя, и, осадив коня, сообщил:

– Я сам был у стены град-обоза. Московиты кричат друг другу, что царь Иван на подходе!

Девлет-Гирей вздрогнул и, едва сдержав себя, кинул через плечо:

– Чорбаджи[104] ко мне!

Начальник янычар явился незамедлительно, и хан, поняв, что тот всё видел, коротко приказал:

– Град-обоз надо взять!

Янычары до сих пор не вступали в схватку, но теперь время пришло, и турок приложил ладонь к груди:

– Великий хан, твои воины хороши, но они привыкли биться в чистом поле, – чорбаджи всем своим видом выражал смирение и покорность, но хан понимал: этот турок – всего лишь «раб султана»[105].

Девлет-Гирей посмотрел на чеканную поясную пластину чорбаджи, скользнул взглядом по золочёным, идущим от плеч отворотам халата, и прикрыл глаза:

– Продолжай, я слушаю…

– В чистом поле, великий хан, твои воины бьют из луков поверх голов пеших аскеров, но всадники не умеют брать стены, – пояснил чорбаджи.

Девлет-Гирей понял, куда клонит турок, и возразил:

– Но ведь твои янычары пешие.

– Так, великий хан, – чорбаджи отвесил полупоклон. – Мои эшкинджи[106] знают своё дело, но град-обоз надо брать со всех сторон, а одних азапов мало.

Девлет-Гирею стало ясно, турок прав, и он коротко бросил:

– У тебя будут аскеры, я прикажу всем спешиться.

Решив так, хан отправлял все свои силы на взятие град-обоза и втайне первый раз пожалел, что, побоявшись задержек на пути к Москве, оставил свои тюфенги за Окой… А пока Девлет-Гирей думал, где и как начнут бой янычары, ордынцы отошли от холма на пищальный выстрел, после чего засевшим в гуляй-городе московитам стало ясно, что хан не отступится, а это пока лишь передышка. Похоже, татары что-то выжидают и вскоре они снова пойдут на приступ.

Догадываясь, что Девлет-Гирей вышлет подмогу, Хворостинин, настороженно смотревший через бойницу на усеянный мёртвыми телами склон, заметив турок, повернулся к стоявшему рядом и тоже неотрывно следившему за отхлынувшими татарами Воротынскому:

– Князь, янычары…

Большой воевода и сам видел, что в первых рядах татар забелели юскуфы[107] турок, а их байрактар[108], выскочив перед строем, широко взмахнул красным полотнищем с отчётливо различимым на нём белым полумесяцем.

– Да, пора, – громко сказал Воротынский и велел подавать коня.

Затем стрельцы спехом отворили ворота гуляй-города, и вся поместная конница во главе с большим воеводой поскакала к распадку, который давеча высмотрел Хворостинин, для того чтобы, кроясь там, суметь незаметно обойти ханское войско. Дворяне быстро скрылись среди неровностей, окружавших холм, и едва остававшиеся в гуляй-городе стрельцы затворили ворота, как татарское войско пришло в движение. Уходя с намерением внезапно ударить по татарве сзади, Воротынский велел Хворостинину до поры обороняться и теперь, когда под началом князя были лишь казаки, стрельцы да рейтары, воевода сильно опасался, сумеет ли он удержаться в гуляй-городе достаточно долго.

Глядя на приближающихся янычар, Хворостинин заметил, что пеших татар тоже стало гораздо больше, и значит, новый приступ будет ещё сильнее. Вдобавок шедшие в первых рядах аркебузиры-тюфенгчи открыли частую пальбу, а уже потом они, увлекая за собой пеших татар, бегом бросились к холму. Встречный залп не остановил их, к тому же на перезарядку пищалей требовалось какое-то время, отчего стрельба московитов то усиливалась, то затихала, и ободрённые этим янычары с криками: «Алла!.. Алла!..» – густо лезли по склону к ощетинившейся огненным боем стене гуляй-города.

В нескольких местах татары сумели подойти вплотную и, хватаясь прямо за щиты, пытались руками поломать скрепы. Казаки, отбиваясь от нападавших, рубились отчаянно. Слышался сплошной сабельный лязг, поднятая пыль смешивалась с плывущим над землёй пороховым дымом, чьи-то вопли прорывались через общий шум, но вот наступил момент, когда напряжённо следивший за ходом боя Хворостинин понял: пора!

– Пали! – зычно, перекрывая шум битвы, выкрикнул воевода, и громогласный рокот слаженный стрельбы разнёсся по округе.

Общий залп тюфенгов, мушкетов и пищалей буквально снёс нападающих со склона. Возы раздвинулись, казаки, стрельцы и рейтары через эти проходы ринулись на татар, и закипела сеча. Опомнившиеся от огненного удара янычары сомкнули ряды, и казалось, вот-вот они возьмут верх, как вдруг где-то позади ханского войска возник слитный конский топот. Это большой воевода, услыхав пушечный сигнал, как и было условлено, бросил всю поместную конницу на татар. Ещё немного, и всадники Воротынского врезались в ряды ордынцев. Решив, что это подошло царское войско, теснимая с двух сторон татарва смешалась и, не сумев оказать сопротивление, в полном расстройстве побежала к ханскому стану…

Глава 12

Ранним утром чутко спавший в тревожном ожидании наступающего дня гуляй-город подняла взбудораживающая весть:

– Татары ушли!

Воротынский немедля вызвал к себе воевод и в их присутствии выслушал лазутчиков. По их словам, хан, ещё ночью свернув лагерь, тайком увёл своих ордынцев по Серпуховскому шляху назад к Оке. Правда, Девлет-Гирей оставил на дороге крепкий заслон, чтобы обезопасить себя от возможной погони.

Судя по всему, сомневаться в этом не приходилось, и Воротынский, отпустив лазутчиков, по очереди посмотрел на воевод, которые остались в шатре, дожидаясь его решения:

– Ну, что будем делать?..

Воеводы переглянулись, и, выражая общее мнение, Хворостинин твёрдо заявил:

– Немедля сбить заслон и гнать хана!

Большой воевода помедлил с ответом. Потери за время сражения были велики, но, похоже, и Девлет-Гирей, потерпев поражение, отказался от похода на Москву. Однако Воротынский хорошо понимал: дать хану уйти просто так нельзя, и он, выражая своё согласие, коротко бросил:

– С Богом, наконь!

Через малое время из распахнутых ворот гуляй-города вылетела поместная конница и, обходя вкруговую лес, понеслась к Серпуховскому шляху. Похоже, ордынцы не ждали столь быстрого нападения, но поначалу дрались стойко, однако, когда часть дворян зашла сзади, отрезая путь отступления, татары подались назад. Сеча была жестокой, но московиты уже знали, что хан бежит, и одно это придавало им сил. В какой-то момент казалось, будто татары сумеют удержать шлях, но внезапно дух ордынцев надломился, сопротивление ослабело, и они, спасаясь бегством, понеслись прочь.

Теперь, после оглушительного разгрома Орды, всё изменилось. Воротынский знал: сейчас главное – не дать Девлет-Гирею уйти, однако большой воевода опасался, как бы хан не собрал уцелевшую часть своего войска вокруг остававшегося за Окой отряда, и князь решил отправить к засечной линии казаков Черкашенина с наказом разгромить угнездившихся на другом берегу ордынцев. Едва татарский заслон был сбит, большой воевода вызвал атамана и, развернув перед ним план, строго напутствовал:

– Вот смотри, сейчас хан наверняка за Оку уходит. На Сенькин брод ему далеко, а брод у Дракина ближе. Опять же, напротив Серпухова татарва оставалась, значит Девлет-хан туда побежит. Закрой ему дорогу, а тех ордынцев, что ждут там, сбей от реки.

– Ну да, а то ж соберутся, – кивнул Черкашенин и тут же деловито начал прикидывать по плану, далеко ли от брода до татарского стана.

– Тогда с Богом. – И, больше ничего не поясняя, Воротынский свернул план.

Сборы донцов особо времени не заняли, и после долгой скачки по Серпуховской дороге, добивая по пути беспорядочно бегущих татар, казаки вышли к речному порубежью. Тимоха Чуев, теперь уже особо доверенный сотник атамана, прискакал со своими казаками к засечному острогу одним из первых. Дозорцы, засевшие там, признав своих, отворили ворота, и Тимоха, оставив коня во дворе, уже знакомым путём поднялся по лестнице к смотровой башенке, где неотлучно находившийся там его давний знакомец дворянин Степан Чикин вместо приветствия встретил казака вопросом:

– Как татарва?

– Разбили хана, – коротко сообщил Чуев и начал пристально вглядываться в заречье.

– Как удалось? – обрадовался старший дозорцев.

Тимоха, не приметив на том берегу ордынцев, повернулся к Чикину:

– Большой воевода хана за хвост ухватил, а сам град-обоз поставил. Татарва от злости к самым щитам полезла, а мы их – огненным боем. А как они отхлынули, мы возы раздвинули и в съёмном бою одолели.

– Выходит, хан маху дал, тюфенги тут оставил, а сам на Москву пошёл? – предположил дворянин.

– Это верно, у хана только самопалы[109] имелись. Будь его пушки там, мы б в град-обозе не усидели, – согласился со старшим дозорцев Тимоха и снова стал смотреть на другой берег.

Казак ожидал увидеть там татарский разъезд, но за рекой было пусто, и, сколько Тимоха ни вглядывался в степную даль, никакого движения заприметить не смог. Для порядка Чуев ещё глянул вдоль берега и, ничего подозрительного не заметив, спросил у Чикина:

– Слышь, татарва-то куда подевалась?

– А кто ж его знает, – старший дозорцев сердито мотнул головой. – Мы тут опасались, как бы ордынцы с того берега из пушек по нам палить не начали да заплот не сбили, а сейчас басурман этих второй день не видать. Сам голову ломаю, куда делись…

– Так, может, оно, того, самим сходить, – негромко, вроде как раздумывая, сказал Тимоха.

– Да ты, никак, вплавь собрался? – предположил Чикин и сердито хмыкнул: – А дале как, пёхом?

– Зачем пёхом, – казак усмехнулся. – Лаз-то тот, что я тем летом пробрался, небось, целый…

– А что, твою сотню и впрямь там провести можно, – немного подумав, согласился Чикин и, отступив к лестнице, стал первым спускаться вниз во двор.

Татарский лаз, к которому Чикин самолично вывел Тимохину сотню, вроде бы оставался всё таким же малозаметным, и, если б не пребывавшая там стража, вполне можно было проехать мимо, ничего не приметив. Спешившись, дворянин первым делом отправил одного из дозорцев проверить берег, а когда тот, вернувшись, сообщил, что ордынцев нигде не видать, Чикин обратился к Тимохе:

– Ну что, казак, давай с Богом!

– Да уж, – пробормотал Тимоха и, перекрестившись, ведя коня в поводу, полез через лаз.

Оказавшись по другую сторону засеки, Чуев выждал, пока вся его сотня прошла через тайный ход, но задерживаться на берегу не стал. Кони охотно пошли в воду, течение здесь было не особо сильным, и хотя часть казаков, которые плыли через реку, держась за конские гривы, отнесло далековато, вся сотня, в опасении внезапного появления ордынцев, собралась довольно быстро. Какое-то время Тимоха приглядывался, но ни копытного, ни колёсного следа тут не было, и тогда казак повёл сотню прямиком через степь, стараясь подгадать к тому месту, где, по его разумению, стоял татарский обоз.

Чуев не ошибся: татарский стан нашёлся именно там, где он и предполагал, вот только ни шатров, ни пушек, да и вообще ни одного ордынца нигде поблизости не было. Здесь осталась только вытоптанная земля, давно остывшие кострища, да ещё кое-где торчали не вытащенные впопыхах шатровые колья. Судя по всему, татары уходили в большой спешке, и даже какой дорогой они пошли, определить было нельзя. Следы, уводившие в степь, как-то странно расходились, и объяснить это Тимоха мог только одним: ордынцы, ждавшие хана здесь, почему-то разделились, пойдя совсем разными путями.

Ни гнаться за татарами, ни оставаться здесь смысла не было, и Тимоха без колебаний повёл сотню к броду, возле которого атаман Черкашенин собирался прихватить татар. Не встретив по пути ни одного ордынца, казаки стали уже приближаться к реке, как вдруг ехавший впереди Чуев услыхал отголоски дальней пальбы. Сомнений быть не могло: это или татары, поставив тюфенги у брода, старались задержать погоню, или это били из своих пищалей пришедшие на подмогу казакам стрельцы. Поняв, что следует поспешить, Тимоха тут же принялся нахлёстывать и без того шедшего скорой рысью коня.

Сотня Чуева поспела к броду в самый что ни на есть нужный момент. От засечной черты по ордынцам, державшим перелаз, густо палили из затынных пищалей московиты, а, похоже, только-только прискакавшая поместная конница уже рвалась через брод. Бывшие у реки татары, видать, собираясь не допустить дворян к берегу, пошли навстречу, и тут на них сзади налетела сотня Тимохи. Ясное дело, ордынцев было много больше, но они не могли знать, сколько ещё казаков подойдёт из степи, да к тому же поддержанные огненным боем дворяне одолели брод, и возле уреза началась жаркая схватка.

Налетевшие с ходу казаки смяли задние ряды ордынцев, а те, что были спереди, услыхав шум боя у себя за спиной, завертелись на месте. Одни рванулись в одну сторону, другие – в противоположную, да так, что среди татар сразу начался разброд. Общая сшибка тут же превратилась в разрозненные отдельные стычки, а дворяне, получив неожиданную поддержку, всей силой навалились на ордынцев, и те, не сумев удержать берег, в полном беспорядке стали отходить в степь. Ещё немного, и татары обратились в бегство, а увлечённые боем казаки, видя, что их верх, немедля понеслись вдогон.

Тимоха и сам было поскакал следом, но, увидав, что через брод переходит московский воевода, а следом за ним и атаман Черкашенин, заворотил коня. Атаман, увидев подъезжающего к нему Чуева, поначалу удивился, а затем не преминул похвалить смышлёного казака:

– Добро, что подскочил сюда!

Тимоха хотел было ответить, но остановившийся рядом воевода весело спросил:

– Ты как оказался здесь, молодец?

– Так мы у острога реку перешли, чтоб татарский обоз пощипать малость, – честно ответил Чуев.

– Ну и как? – усмехнулся воевода.

– Да ушла татарва, видать, как всполох ударили, так и ушла, – Тимоха сокрушённо вздохнул.

– Оно так, ежели прошлой ночью стан оставили, то теперь уж далеко, – согласился с ним воевода.

Тем временем погнавшиеся было за татарами казаки стали возвращаться, и при этом кто волок на аркане пленного ордынца, а кто вёл в поводу пойманную в степи бесхозную лошадь. Глядя на них, Черкашенин сказал задержавшемуся возле него воеводе:

– Будь надёжен, князь, татарву, что ещё уходить будет, всю порубим.

Воевода покосился на Черкашенина, а затем, сердито фыркнув, уточнил:

– На Серпуховской дороге князь Воротынский и сам управится, а нас с тобой, атаман, послали, чтоб хана перехватить, да, видать, не вышло, – и воевода, зло сощурившись, стал смотреть в степь, будто хотел увидеть, куда побежал ускользнувший от него Девлет-Гирей.

Черкашенин догадался, о чём сейчас думал воевода, и начал вроде как рассуждать вслух:

– Казачок-то мой говорит, что ордынский стан раньше снялся, так, может оттого, что хан мимо пробёг…

Скорее всего, предположение атамана было верным, и воевода, поняв, что изменить что-то уже не в его власти, высказал вслух явно обуревавшие его мысли:

– Жаль, что хана перехватить не вышло. Однако, полагаю, войско его мы в пух и прах расколошматили, и ежели Девлет-Гирей до своего Крыма доберётся, то ту дорогу, каковой по ясырь ходил, забудет…

Словно подтверждая слова воеводы, атаман молча кивнул, и они оба, сопровождаемые Чуевым, поехали вдоль берега, на котором сейчас собиралось перешедшее реку войско.

И никто в тот день не мог знать, что позже летописец напишет про их дела, будто Девлет-Гирей возвратился в Крым неведомыми путями и не было больше при нём ханского войска. Правда то или нет, сказать трудно, но после того целых десять лет ордынцы не осмеливались идти набегом в московские земли…

Примечания

1

Дормез – дорожная карета.

2

Члены городского совета.

3

Союз богатых купцов.

4

Морея – средневековое название полуострова Пелопоннес на крайней южной оконечности Балканского полуострова, в южной части современной Греческой Республики.

5

Охранитель дверей дворца.

6

Адъютант хана.

7

Ладно.

8

Кафа – название города Феодосия в X–XV веках, в русских источниках до XVIII века.

9

Ясырь (тур. esir – узник войны) – пленные, которых захватывали турки и крымские татары во время набегов на русские, польские, валахские, молдавские и др. земли.

10

Пинк – промысловое и торговое судно XV–XIX веков с плоским дном, выпуклыми боками и узкой кормой; в Северной Европе обычно имело 2, а на Средиземном море – 3 мачты с косыми парусами.

11

Красный флаг.

12

Смотровая площадка на мачте.

13

Полупалубное одномачтовое судно.

14

Носовая часть судна.

15

Спустить парус!

16

Североевропейское парусное судно X–XVI веков. В современном толковании термин неоднозначный и может означать весьма разные суда (в разные периоды).

17

Когг – основной тип судна Ганзейского союза. Это высокобортное, палубное, одномачтовое (позже двухмачтовое) судно с мощным набором корпуса. Характерная особенность коггов – навесной руль и прямые штевни, сильно скошенные к линии киля.

18

Неф – южноевропейское, в основном характерное для Средиземноморского бассейна, деревянное торговое и военно-транспортноесудно X–XVI веков. Изначально имел одну-две мачты и латинское парусное вооружение.

19

Каракка – большое парусное судно XV–XVI веков, распространённое во всей Европе. Отличалось исключительно хорошей по тем временам мореходностью, с чем связано активное использование каракк для плаваний в океанах в эпоху Великих географических открытий.

20

Сакма – изначально след на земле, оставленный зверем или конницей. Позднее сакма означала всякую проторённую, испытанную, проверенную дорогу.

21

Тегиляй – самый простой и дешёвый доспех XVI века. Тегиляи не признавались полноценным доспехом в Московской Руси, являясь защитным снаряжением второго сорта. Согласно «Уложению о службе 1555–1556 года», одному из законодательных актов, изданных реформ Ивана Грозного, помещик обязан был выставить «тегиляйного» воина в том случае, если поместье или вотчина были больше 100, но меньше 200 четвертей. Исходя из информации из документов о поместной службе, в первую очередь Боярской книги 1555–1556 годов, тегиляи бывали трёх видов, исходя из их толщины, которая влияла на уровень их защитных качеств.

22

Пять голов, небольшой отряд.

23

Винный спирт. Вода жизни.

24

Осадные пушки.

25

Начать грабёж.

26

Даточные люди – ратники Русского государства, поставка которых, наряду с городовым, острожным и ямским делом, была одной из наиболее тяжёлых повинностей, ложившихся на крестьянские и посадские общины.

27

Оборонная башня.

28

Печь, отделанная глазурованными изразцами.

29

Куяк – общее название бригантинных доспехов на Руси. (Бригантинные доспехи – это доспехи из пластин, наклёпанных на суконную или льняную одежду.) В широком смысле под куяком имели в виду любой доспех, закрывающий туловище.

30

Волоковое окно – это самый древний вид окна. Такое окно делали при помощи простого выпиливания из одного из брёвен, составлявших стену, и оно фактически представляло собой четырёхугольную длинную щель, вытянутую по горизонтали.

31

Пушки.

32

Подосланный человек, лазутчик, соглядатай.

33

Оборонительная линия из составленных вместе возов.

34

Рукопашная схватка.

35

Чепрак – суконная, ковровая, меховая подстилка под конское седло, кладётся на спину лошади под потник.

36

Шталмейстер.

37

Начальник меченосцев.

38

Начальник придворных нижних чинов.

39

Калга – титул второго по значимости после хана лица в иерархии Крымского ханства. Должность калги была учреждена в 1486 году третьим ханом Крыма Менгли I Гиреем.

40

Железная защитная маска.

41

Починок – небольшое сельское поселение. Этот термин впервые встречается в актах XIV в. и писцовых книгах XV в. Починки возникали на новых местах, не связанных с древними поселениями.

42

Фелюга – на Средиземном, Чёрном, Азовском, Аральском и Каспийском морях: небольшое парусное беспалубное судно прибрежного плавания для рыбного промысла и перевозки мелких грузов.

43

Доу – традиционное арабское судно, обычно одномачтовое. Эти лёгкие, но прочные суда производят из тикового дерева, растущего в Индии, по выверенным веками технологиям. Они появились задолго до нашей эры, но и сейчас их можно встретить во многих странах этого региона.

44

Франкская крепость.

45

Распоряжения.

46

Провинция под властью паши.

47

То есть квартал, где располагаются мечети.

48

Окружённая стеной часть города.

49

Дон.

50

Волга.

51

Район города внутри крепости.

52

Эфенди – титул и офицерское звание в Османской империи и некоторых других странах Востока в XV–XX столетиях. Вначале форма «эфенди» использовалась также как вежливое обращение к знатным особам вплоть до султана.

53

Гофмаршал хана.

54

Рытый бархат – старинный пушистый бархат с вытисненным узором, слово «рытый» употребляется как эпитет бархата в значении «пушистый».

55

Пернач – разновидность булавы, к головке которой прилито несколько (до двух десятков) металлических пластин (перьев). Большое распространение получила разновидность одноручного пернача с шестью перьями, называемая шестопёром.

56

Воины-кавалеристы.

57

Адмирал.

58

Дворец султана.

59

Таталган – взявший трон.

60

Победная реляция.

61

Ногайская степь – засушливая безлесая равнина на востоке Северного Кавказа в междуречье Терека и Кумы.

62

Ныне территория Башкортостана.

63

Башкиры.

64

Старейшина племени.

65

Бешмет.

66

Воины.

67

Устная летопись.

68

Бейлик – небольшое феодальное владение, управлявшееся беем.

69

Начальник нижних чинов.

70

Стрелки огненного боя.

71

Хорошо.

72

Свите.

73

Густой лес.

74

Карета немецкой работы.

75

Самая низшая категория польского дворянства.

76

Усадьба.

77

Фортификационное сооружение, предназначенное для дополнительной защиты входа в крепость.

78

Слугам.

79

Дворец.

80

Властители.

81

Что случилось?

82

Король умер.

83

Пушки.

84

Рытый бархат.

85

Памятная запись.

86

Пешие ополченцы.

87

Пушки.

88

Нерегулярная легкая маневренная и быстро перемещающаяся конница.

89

Аркебуз – крупнокалиберное фитильное ружьё, тюфенгчи – стрелок из ружья.

90

Сотник.

91

Передвижное укрепление из особых повозок.

92

Кожаный мешок.

93

Офицер.

94

Дроб – картеч, которой заряжали пушки.

95

Малые широкогорлые пушки.

96

Конница с огненным боем.

97

Тумен – тысяча всадников.

98

Конная атака волнами.

99

Нефть.

100

Скатертник, слуга.

101

В свою очередь.

102

Воины.

103

Придворный хана.

104

Чорбаджи – полковник янычар.

105

Статус янычара.

106

Лучшие бойцы.

107

Головные уборы.

108

Знаменосец.

109

Фитильные ружья.

Content

Николай Дмитриев
В грозный час

Часть первая. Предгрозье

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая. На Москву

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья. Взявший трон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть четвёртая. Битва при Молодях

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания