Элисон Уэйр

Порочная королева. Роман о Екатерине Говард

С благодарностью за не раз приятно проведенное время посвящаю эту книгу нашим дорогим соседям: Шелли, Бёрнеллу, Кэролайн и Дэвиду

Катились слезы у меня рекой,

Пока ее вину итожил суд,

Встал призрак королевы предо мной,

Бледна, вся в черном, краше в гроб кладут,

Но не дал ей надежды я и тут.

Меня она молила не забыть

И повесть скорбную ее в свой труд включить.

Джордж Кавендиш. Метрические видения[1]

Alison Weir

KATHERYN HOWARD. THE TAINTED QUEEN

Copyright © 2020 Alison Weir

All rights reserved

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Часть первая

«В расцвете юной свежести и чистоты»

Глава 1

1528 ГОД

Кэтрин было восемь, когда умерла мать. Никогда ей не забыть, как няня привела ее в сумрачную, с затхлым воздухом спальню. Священник монотонно читал молитвы, а у кровати, уткнув лицо в ладони, стоял отец; плечи его судорожно вздрагивали от сдавленных рыданий. Это было потрясение – целовать холодный лоб неподвижно лежавшей на постели фигуры, совсем не похожей на мать, которую знала Кэтрин.

Почему она умерла? Ведь только вчера была на ногах? Правда, ночью мать кричала, и Кэтрин смутно сознавала, что появившаяся в соседней комнате крохотная незнакомка имеет ко всему этому какое-то отношение.

– Крепись, – тихонько сказала сводная сестра Изабель. – Наша почтенная матушка теперь на Небесах, наблюдает за тобой.

Как же это понять, ведь мать совершенно точно лежала здесь!

Девочка заплакала, тогда Изабель взяла ее за руку и увела.

– Тише, малышка, – сказала она прерывающимся голосом. – Пойдем посмотрим на нашу новую сестричку.

Кэтрин опустила взгляд на сопевшего в колыбели младенца. У маленькой Мэри были пухлые розовые щечки и надутые губки. Ее туго спеленали и надели на головку чепчик. Пройдут годы, прежде чем она подрастет и сможет играть со старшей сестрой.

– Ты теперь должна стать ей матерью, – сказала Изабель.

Кэтрин засомневалась. Младенцы ее мало занимали: они ведь ничего не умеют. Лучше уж носиться по дому с братьями Чарли, Генри и Джорджем, хотя мальчики намного старше и не всегда хотят, чтобы у них под ногами вертелась надоедливая маленькая девчонка.

Были у Кэтрин и еще более взрослые братья и сестры – дети матери от первого мужа. В дни, последовавшие за смертью родительницы, они приехали из Стоквелла выразить соболезнования и засвидетельствовать почтение во главе с Джоном Ли, самым старшим сводным братом Кэтрин, которого та обожала. Все Ли души в ней не чаяли, особенно Изабель. Она была очень милая: высокая, бледнолицая, но все равно красивая, пусть ей уже тридцать два. Кэтрин сестра казалась древней старухой. Изабель проявила участие и предложила остаться на какое-то время у них дома, чтобы помочь отцу. Как хорошо, что Господь привел Изабель в Леди-Холл, когда мать умерла, а то отец заперся у себя в комнате и погрузился в переживание горькой утраты; ему было не до детей. Именно Изабель прижимала Кэтрин к своей плоской, затянутой в бархат груди, осушала ей слезы и прибегала в спальню, когда девочка с криком просыпалась от ночных кошмаров. Изабель взялась помогать и с новорожденной. Кэтрин думала, что сестре нужно бы завести своих детей, раз уж она так любит младенцев, но Изабель была еще не замужем.

Обычная жизнь утратила для Кэтрин всякий интерес. Она знала одно: мать умерла и привычный мир рухнул. Что такое смерть, девочка по-своему понимала. Домашний священник говорил: это все равно что уснуть, хотя умерший человек никогда уже не проснется, потому что он отправился на Небеса, к Господу, и этому нужно радоваться. Но, кажется, никто вокруг не веселился, и Кэтрин решила, что Бог очень корыстолюбив, раз забрал у нее мать, которую она так любила.

Однажды Кэтрин под присмотром няни, стоя на коленях на полу в зале, играла с Изабель в шаффлборд[2], и тут отец вызвал ее к себе в кабинет, отделанный темными деревянными панелями. В свете свечей лорд Эдмунд показался девочке осунувшимся и полубезумным.

– Поди сюда, Китти. – Так он ласково называл дочку дома. – У меня кое-что есть для тебя. – Отец протянул руку, раскрыл ладонь, и на ней сверкнуло кольцо с рубином. – Его оставила тебе твоя мать. Она хотела, чтобы это кольцо было у тебя. Ты должна беречь его.

Кэтрин взяла подарок и в изумленном восторге стала его рассматривать. У нее никогда еще не было такой красивой вещи; да и вообще почти ничего не было, за исключением одежды и нескольких игрушек. Семья жила бедно. Кэтрин росла, зная это, и еще ей старательно внушали, что, несмотря на бедность, она Говард, а значит, принадлежит к одной из знатнейших и благороднейших английских фамилий. Ее дядей был сам герцог Норфолк.

Кольцо посверкивало на ладошке, потом яркий образ затуманился: при мысли, что это украшение носила мать, на глаза Кэтрин навернулись слезы. Она будет беречь его как зеницу ока, ведь больше у нее от матери ничего не осталось.

– Отдай кольцо Изабель, пусть хранит его, пока ты не подрастешь, – сказал отец. – Скоро ты отсюда уедешь; этот дом – неподходящее место для детей.

– Уеду? Куда же, отец? – встревожившись, спросила Кэтрин, которой не хотелось покидать Леди-Холл.

– Твоя тетушка Маргарет Коттон с радостью согласилась принять тебя. Твои братья отправятся к герцогу и будут готовиться к посвящению в рыцари. А Мария останется со своей кормилицей в деревне. Ты отправишься в Оксон-Хоат в понедельник.

До понедельника оставалось всего три дня.

По щекам Кэтрин ручейками потекли слезы.

– А вы со мной поедете? – прошептала она.

Лорд Эдмунд положил ладонь ей на голову и вздохнул:

– Нет, Китти. С тобой поедет Изабель. Я должен остаться здесь и заняться делами. Бог весть, что ждет нас в будущем, денег совсем не осталось. Будь благодарна, что твоя тетя – женщина истинно христианского милосердия и пожелала взять тебя на воспитание.

Кэтрин, кажется, никогда не встречалась с тетей Маргарет Коттон, и знакомиться с ней сейчас ей вовсе не хотелось.

– Я лучше останусь здесь с вами.

– Увы, Китти, я не приспособлен к тому, чтобы растить детей, – со вздохом проговорил отец. – Лучше тебе жить в комфорте, чем голодать со мной.

– Вы собираетесь голодать?! – удивленно спросила Кэтрин.

– Ну это не обязательно. Но я не смогу обеспечить тебе достойную жизнь, а тетя Маргарет сможет.

Тут Кэтрин снова залилась слезами. Она не представляла, что утрата матери повлечет за собой и потерю отца. Он никогда не играл заметной роли в ее жизни и все же был частью знакомого мира, который теперь рушился. Лорд Эдмунд снова погладил дочь по голове и позвал Изабель. Она-то и принялась успокаивать Кэтрин, печально качая головой и поглядывая на няню.

Кэтрин, закутанная в одеяла для защиты от ноябрьского холода, сидела в конных носилках рядом с Изабель. Глубокая печаль охватила ее при виде машущего на прощание отца и тающего вдали Леди-Холла. Девочка высунулась из окна и неотрывно глядела назад, пока родимый дом окончательно не скрылся из виду. Тогда Изабель велела ей сесть нормально и опустила плотную шторку на окне.

– Очень холодно, дорогая, – сказала она.

Кэтрин пыталась вспомнить лицо матери. Как ужасно, что она никогда больше не увидит его! И вероятно, ей больше не придется играть со своими шумными братьями на поле между Леди-Холлом и церковью в Мортоне. Голова девочки полнилась воспоминаниями: рождественские праздники в Ламбете, на Новый год ей подарили сшитую матерью тряпичную куклу, потом она упросила братьев, чтобы те таскали ее на закорках, а отец отругал их, сказав, что они слишком грубо обращаются с сестрой, и няня ворчала: мол, нет денег на новую одежду. Но самыми дорогими были воспоминания о матери. Вот она шьет, сидя у камина, или готовит сердечные капли в винокурне, учит дочку плести венки из ромашек, целует на ночь, нежно гладя по голове. Слезы подступили к глазам.

– Ты еще не знакома со своими родственниками Калпеперами, да, милая? – спросила Изабель. – Они и мне тоже родня. Наша мать была Калпепер, прежде чем вышла замуж. Тетушка Маргарет – ее сестра. Тебе она понравится, я уверена.

Носилки тряско прокатили через Эппинг-Форест, миновали деревушки Чиппинг-Онгар и Келведон-Хэтч. Наконец Кэтрин задремала, а проснулась, только когда Изабель стала трепать ее за плечо в Тилбери. Здесь они должны были сесть на паром, чтобы пересечь Темзу и оказаться в Грейвзенде. На пристани какой-то мужчина продавал горячие пироги. Изабель купила три: по одному для себя и Кэтрин, а третий для грума – и еще горячего пряного эля.

Переправа на лодке на берег Кента оказалась короткой. Изабель укрыла Кэтрин своей накидкой, пока они стояли на палубе и смотрели на приближающийся Грейвзенд.

– Далеко отсюда до Оксон-Хоата? – спросила Кэтрин, когда судно подхватила приливная волна.

– Около шестнадцати миль. Мы прервем поездку и заночуем в Меофаме. Это примерно в пяти милях от Грейвзенда.

Однако в Меофаме подходящего места для ночлега не нашлось, и им пришлось проехать еще шесть миль до гостиницы «Бык» в Ротэме, которая показалась им довольно привлекательной с виду. Изабель заплатила за отдельную комнату и попросила, чтобы им принесли самой обычной еды, какую готовят для всех постояльцев: миску мясной похлебки и несколько кусков яблочного пирога. Потом Изабель уложила Кэтрин в постель и села к очагу с корзинкой для шитья. Все это казалось девочке таким странным после жизни дома, в привычном окружении, что бедняжка стала всхлипывать, уткнувшись носом в подушку. Изабель мигом подошла к ней и нежно обняла за плечи:

– Я знаю, знаю, дорогая. Она и мне была матерью, и я ужасно по ней скучаю.

Тесно прижавшись друг к дружке, они плакали, пока Кэтрин не заснула.

Тетушка Маргарет Коттон ждала их у дверей большого старого дома с неровными стенами из крепких бревен. Это была пышнотелая матрона лет сорока с небольшим, краснощекая и бойкая, но в ее глазах Кэтрин прочла теплоту и сочувствие.

– Ох, бедная малютка! – воскликнула тетушка Маргарет. – Как я рада, Изабель, что ты привезла ее ко мне.

– Я тоже рада, дорогая тетя, – ответила та, и женщины обнялись.

– Уильям! – позвала тетя Маргарет, и на ее зов из дому вышел очень добрый на вид мужчина.

Он приветствовал Изабель поцелуем и погладил Кэтрин по голове:

– Ты очень милая, малышка. Надеюсь, мы с тобой станем друзьями.

Кэтрин осмелилась робко улыбнуться.

– Заходи в тепло, дитя, – наставительным тоном проговорила тетя Маргарет. – Сейчас мы тебя хорошенько накормим. – В холле она повнимательнее пригляделась к Кэтрин. – Вижу, ты точно ребенок моей сестры Джойс. Так на нее похожа, кроме волос. Эта рыжина у тебя от Говардов. Джойс была белокурой, как я. – Она утерла глаза платком. – Не могу поверить, что ее нет. Надеюсь, он похоронил ее достойно!

Кэтрин заметила, что Изабель бросила на тетю Маргарет недовольный взгляд.

– Конечно, – сказала она. – Джойс теперь в Ламбете, в часовне Говардов.

Похоже, тетю Маргарет такой ответ удовлетворил.

– Ну, Кэтрин, познакомься со своими кузенами и кузинами. – С этими словами миссис Коттон отвела девочку в гостиную, где за столом сидели четверо детей, очень на нее похожих. Все они встали и, когда мать представляла их, по очереди кланялись или делали реверансы.

– Это Томас, ему восемь, и Джон – ему семь. Джоан у нас старшая, ей четырнадцать, а Анне двенадцать. Джоан и Анна обе скоро выйдут замуж. Мы будем скучать по ним, когда они уедут из дому.

Все дети казались дружелюбными. Томас поначалу немного робел, но Кэтрин подумала, что при более близком знакомстве он, вероятно, окажется добряком, с которым приятно водить компанию, а вот Джон, напротив, имел вид довольно озорной и, к неудовольствию родителей, никак не мог спокойно усидеть на месте. Девочки тоже повели себя очень мило и внимательно отнеслись к Кэтрин, которая не утерпела и сразу сообщила им, что у нее тоже есть братья и она любит играть с ними в разные игры.

– А ты играешь в кегли? – спросил Джон.

– Я умею играть во все! – похвасталась Кэтрин.

– И я тоже! – не желал уступать он.

Взрослые оставили детей, а сами пошли распаковывать вещи Кэтрин. Анна предложила сыграть в прятки и потянула за собой новую кузину показывать ей самые лучшие укромные уголки старого дома.

– Он очень древний, – сказала Анна. – Ему двести лет!

Тут действительно имелась масса закутков и прочих потайных местечек под бессчетными лестницами и в комнатах, а также огромное количество шкафов, каморок и чуланов. Вскоре Кэтрин уже с визгом носилась по дому вместе с остальными детьми. Когда их позвали обедать в гостиную, она чувствовала себя гораздо более счастливой.

Не прошло и недели, как Кэтрин уже начала чувствовать себя в Оксон-Хоате, где все были добры к ней, как дома. В тетушке Маргарет она находила утешительное сходство с матерью, а дядюшка Уильям оказался очень веселым человеком с неисчерпаемым запасом шуток. В амбаре жил выводок котят, по двору носилась свора собак. Но больше всего Кэтрин поразило, как роскошно живут Коттоны, какую хорошую пищу едят и как богато одеваются. Она не знала такого изобилия ни в Леди-Холле, ни в городском доме своего отца в Ламбете и чувствовала себя согретой теплом в семействе Коттон, которое обращалось с ней как с родной. Только по ночам девочка иногда плакала, тоскуя по матери.

Юные Коттоны наслаждались большой свободой, могли бегать по дому и вокруг него. Усадьба стояла посреди обширного оленьего парка и принадлежала не одному поколению семьи Калпепер. По соседству, в местечках под названиями Беджбери, Уэйкхерст и Престон-Холл, жило немало их родных, и многие приезжали погостить в Оксон-Хоат. Позже Кэтрин узнала, что ее дед был последним в этой линии большой семьи и его владения разделили между двумя дочерьми: Джойс, матерью Кэтрин, и ее сестрой, тетей Маргарет. Жизнь, вероятно, сложилась бы совсем иначе, если бы мать унаследовала Оксон-Хоат!

Однажды Маргарет и Изабель наблюдали за приготовлением сливовых пудингов к Рождеству, а Кэтрин сидела под кухонным столом – играла с котенком и слушала разговоры взрослых. Бо́льшая часть болтовни пролетала мимо ее ушей, но в одном месте девочка насторожилась.

– Вам повезло больше, чем матери, – сказала Изабель. – Она вышла за сына герцога, но у вас жизнь сложилась удачнее.

– Да, – согласилась тетя Маргарет. – Я сохранила дом и значительную часть собственности, доставшейся мне от вашего деда. А наследство Джойс Эдмунд растратил на свои экстравагантные причуды. Что не растратил – проиграл в карты. Теперь у него ничего не осталось от того, что дали ему Говарды. Смею сказать, он поставил бы на кон крышу над головой, если бы думал, что это принесет ему состояние. И ведь он образованный человек, латынь учил, французский, логику и Бог знает что еще. А вел себя так глупо!

– Нелегко, наверное, быть младшим сыном и не иметь наследства, о котором нужно заботиться, – заметила Изабель, известная миротворица. – Эдмунд один из восьмерых, вы же знаете.

– Тем больше у него было причин не транжирить деньги Джойс! – возразила тетя Маргарет. – В прошлое Рождество он сказал мне, что увяз в долгах. Меня это не разжалобило, кого ему и винить в этом, кроме себя самого. Его бедные дети не получат ничего; у девочек не будет никакого приданого. Что с ними станет, я не знаю! Подумай, как хорошо обеспечил отец тебя и твоих братьев и сестер. Я знаю, тебе до сих пор не нашли подходящего мужа, но приданое-то готово. Меня страшно злит, что эти Говарды такие чванливые и высокомерные, а как дойдет до дела – полные ничтожества. Мы, Калпеперы, тоже потомки короля Эдуарда Первого, знаете ли!

Кэтрин удивилась такому неодобрительному отзыву о славных Говардах и ее отце. Тетя Маргарет явно все поняла неправильно. Отец всегда был таким милым, разве что немного отстраненным, хотя имел склонность загадочным образом исчезать куда-то и пропадать неделями, и люди как будто часто на него сердились. Вероятно, в то время он играл в карты. Кэтрин не знала, что плохого в карточных играх, и об отсутствии у себя приданого, что бы это ни было, тоже не догадывалась. Ее больше волновал палец, поцарапанный котенком, которому надоело, что его без конца тискают и украшают бантиками. Кэтрин вылезла из-под стола с протестующим зверьком на руках.

– Господи помилуй! – воскликнула тетя Маргарет, а Изабель сказала что-то про маленькие кувшины[3].

– Больно-о, – протянула Кэтрин, поднимая вверх палец.

Изабель принесла влажную тряпицу и обтерла его.

– Ничего страшного, – с улыбкой сказала она. – Потерпи.

– Калпепер – смешная фамилия, – заметила Кэтрин.

– Мне говорили, наши предки торговали пряностями, – отозвалась тетя Маргарет. – Вот их и прозвали перечниками.

Кэтрин захихикала и забыла обо всем, что услышала. Однако ночью, лежа на удобной пуховой перине в спальне с потолком на толстых деревянных балках, которую она делила с Изабель, девочка все вспомнила и обрадовалась, что больше не бедствует. Отец поступил правильно. Ничего лучше приезда к тете Маргарет и быть не могло.

Из всех родственников Калпеперов, которые приезжали погостить, Кэтрин больше всех понравился ее отдаленный кузен Том. Он происходил из беджберийских Калпеперов, главной ветви семьи. Вместе с родителями и шестью братьями и сестрами восемнадцатилетний, живой и веселый темноволосый красавец Том приезжал зимой в Оксон-Хоат. Он был на одиннадцать лет старше Кэтрин, но проявил внимание и доброту к бедной маленькой сиротке, не пожалел времени посидеть с Кэтрин, повосхищаться котятами и тем совершенно покорил ее сердце.

– У нас в Беджбери много животных, – сказал ей Том.

– О, я хотела бы посмотреть на них, – ответила Кэтрин.

– Надеюсь, ты скоро приедешь к нам в гости. – Он улыбнулся. – Увы, сам я редко там бываю. Я служу королю и бо́льшую часть времени провожу при дворе.

Глаза Кэтрин расширились. В Ламбете и Леди-Холле король как будто постоянно незримо присутствовал, господствуя надо всем, так как отец часто упоминал о нем, высказывая желание чем-нибудь снискать его милость, но чаще просто жалуясь, что этого не произошло. Король был могуществен. Он правил всей страной и имел власть над каждым ее жителем. Кэтрин он представлялся далекой и смутной фигурой, мощной и грозной.

– А какой он, король?

– Ко мне он очень добр, дорогая, и обращается со мной хорошо.

– Вы его боитесь?

Том хохотнул:

– Нет. Он отличный парень и заботливый господин.

Кэтрин нахмурилась. Это как-то не похоже на того короля, о котором иногда говорил ее отец. Тот король был злым и подлым.

– Я хорошо знаю его милость, – продолжил Том. – Не зря ведь с детских лет живу при дворе. Сперва был его пажом; а теперь я грум его личных покоев и надеюсь со временем подняться еще выше.

– А можно мне навестить вас при дворе? – спросила Кэтрин.

– О нет, дорогая. Личные покои короля – неподходящее место для таких милых юных девушек, как ты, – сказал Том и приобнял ее. – Когда в следующий раз я приеду домой, то попрошу кузину Маргарет, чтобы она привезла тебя в Беджбери.

Кэтрин затрепетала от радости. Ей так нравился Том. Как же здорово иметь среди родни столько добрых Калпеперов!

Глава 2

1529 ГОД

В феврале отмечали восьмой день рождения Кэтрин, собралась целая компания детей Калпеперов. Именинница, к своему удовольствию, получила в подарок от тети Маргарет и дяди Уильяма набор кеглей, а от Изабель – красивое розовое платье, в котором чувствовала себя королевой из сказки. Отец ничего не прислал, но, став обладательницей таких сокровищ, дочка на него не обиделась.

Через неделю за обедом тетя Маргарет, поставив перед Кэтрин тарелку, сказала:

– У меня есть новости. Твой отец женился, и у тебя теперь новая мать.

За столом все молчали, и Кэтрин почувствовала, что в этой тишине кроется неодобрение. У нее появилась тревожная мысль.

– Мне придется уехать домой?

– Надеюсь, что нет, – отозвалась тетя Маргарет. – Теперь твой дом здесь.

Хорошая новость, хотя Кэтрин задумалась, не означает ли это, что отец больше не желает видеть ее в своем доме, несмотря на появление там мачехи, которая могла бы за ней присматривать? Ее не слишком взволновала эта проблема, так как она предпочитала оставаться в Оксон-Хоате.

Весной приехал отец – привез свою жену. Он поцеловал Кэтрин, удивился, как она выросла, и поблагодарил тетю Маргарет за заботу о дочери, а та невольно поймала себя на мысли, что теперь, зная о неразумных поступках отца, смотрит на него другими глазами: он как будто уменьшился в размерах и перестал быть тем человеком, которого она знала и почитала прежде. Это встревожило девочку, однако она отдала родителю положенную дань вежливости.

Новая леди Эдмунд оказалась высокой брюнеткой по имени Дороти, без умолку моловшей языком, причем все в каком-то вычурном тоне.

– Дитя мое, ты красива, как Елена Троянская, – сообщила она своей падчерице. До сих пор никто не называл Кэтрин красавицей, и она понятия не имела, кто такая Елена Троянская. Озадаченная, но довольная девочка улыбалась новой мачехе. – Я уверена, мы с тобой поладим.

Дороти овдовела, как сообщил им отец за обедом, и осталась хорошо обеспеченной, так что он надеялся в скором времени поправить свое финансовое положение. Леди-Холл сдан в аренду, а сами они едут в Гэмпшир, где у Дороти имеется во владении поместье под названием Плейс-Хаус.

– Моя дорогая супруга говорит, что это прекрасное место, – сказал лорд Эдмунд, пожимая руку Дороти.

На какой-то ужасный момент Кэтрин испугалась: вдруг он сейчас скажет, что она должна поехать с ними. Однако, к счастью, этого не произошло. А отец тем временем решил попотчевать жену и прочих слушателей рассказами о своих подвигах.

– Дороти не знает, что я занимался организацией турниров в честь коронации короля, – похвалился лорд Эдмунд. – И, моя дорогая, я принимал участие в тех, что проводились в Вестминстере по случаю рождения принца Генри, да упокоит Господь его душу. – Отец перекрестился. – Я был предводителем кавалерии в битве при Флоддене, где мой отец одержал славную победу над шотландцами. Я тоже отличился, и он произвел меня в рыцари прямо на поле боя. Именно после этого король вернул моему отцу герцогство Норфолк.

Дороти, глядя на мужа, восхищенно улыбалась, но Кэтрин и, вероятно, все остальные уже не раз слышали эти истории. Кэтрин скучала, а ее кузены нетерпеливо ерзали. Но лорд Эдмунд распустил крылья.

– Я ездил во Францию в свите принцессы Марии, когда она вышла за короля Людовика. Король Генрих лично дал мне шёлка и парчи на платье, чтобы я сопровождал его на Поле золотой парчи, а на турнире я был одним их бросавших вызов.

– Какую интересную жизнь вы вели, супруг мой, – заметила Дороти.

– Да, бывали у меня золотые денечки, – сияя улыбкой, ответил он.

– Как дети? – спросила тетя Маргарет.

Отец улыбнулся:

– Мальчики успешно готовятся к посвящению в рыцари под руководством герцогского сержанта при оружии[4]. Мэри так и живет с кормилицей недалеко от Леди-Холла.

– Есть у вас какие-нибудь новости о короле, милорд? – спросил дядя Уильям.

Эдмунд сдвинул брови:

– По требованию королевы заседание суда легатов перенесли в Рим. Его величество недоволен, как вы понимаете.

Кэтрин понятия не имела, о чем они говорят.

– Что такое суд легатов? – шепнула она сидевшему рядом с ней Томасу.

Отец услышал вопрос и заговорил прежде, чем мальчик успел ответить.

– Это особый суд, который собрался, чтобы решить, по закону ли король женат на королеве Екатерине.

– Он хочет жениться на ком-то другом, – добавил Томас.

Кэтрин была потрясена. Имя ей дали в честь королевы Екатерины, которая была добра, кротка, милосердна и любима всеми.

– Томас! – с укором в голосе воскликнула его мать. – Довольно!

– Но это правда, – сказал отец. – Не секрет, что король намерен жениться на моей племяннице Анне Болейн. – (В прошлом году это имя несколько раз упоминали при Кэтрин, но тогда она практически не обратила на это внимания.) – Если женитьба состоится, мы, Говарды, вознесемся высоко. Племянница очень хорошего мнения обо мне.

– Некоторые из нас предпочли бы, чтобы король остался верен своей законной жене! – едко заметила тетушка Маргарет.

– Но она уже слишком стара и не может подарить королю наследника, – дерзнула встрять в разговор Дороти.

Тетя Маргарет взъерепенилась:

– У них есть дочь! Если я способна управлять своими имениями, не вижу причин, почему принцесса Мария не сможет управлять Англией!

Получив такой решительный отпор, Дороти явно смутилась и притихла.

Вскоре после обеда они с отцом уехали, сказав, что им нужно до темноты успеть в Тонбридж. Отец благословил вставшую перед ним на колени Кэтрин и велел ей быть хорошей девочкой.

– Надеюсь вскоре снова с тобой увидеться, – сказал он и взобрался на коня, после чего, помахав хозяевам рукой на прощание, уехал вместе с Дороти, которая, сидя боком в седле, скакала на кобыле рядом с ним.

Когда они вернулись в дом, Кэтрин увидела, как тетя Маргарет, качая головой, глядит на дядю Уильяма.

– Другого такого отъявленного плута я в жизни не встречала, – заявила тетушка.

Кэтрин прошла вместе со всеми в гостиную и устроилась там на полу играть в кегли с Томасом и Джоном, а взрослые расположились вокруг очага. Девочка прислушивалась к их разговору, потому что речь шла о ее отце. А они как будто считали, что она не слышит или не понимает, о чем идет речь.

– Столько хвастовства! – изрекла тетя Маргарет, понизив голос, однако не так сильно, чтобы он не донесся до Кэтрин.

– Я думала, он никогда не остановится, – сказала Анна.

– Удивительно, каким он видит себя, – продолжила ее мать. – При Флоддене только его отряд и был разбит. Но об этом он не упомянул! И о том, что умудрился потерять весь обоз, – тоже.

– Нетрудно догадаться, почему он не продвигается по службе, – добавил дядя Уильям. – А помните, как он ослушался кардинала Уолси? И короля!

– Да, – сказала тетя Маргарет. – Я не забыла, как он подточил правосудие в Суррее, когда был мировым судьей, и его вызвали отвечать перед судом Звездной палаты[5].

– А потом, чтобы показать, как серьезно относится к своим обязанностям, он проявил невероятную жестокость к юнцам, казненным после Злого Майского дня[6], – вспоминал дядя Уильям.

При этих его словах Кэтрин насторожилась. Ее отец жесток? Она не могла в это поверить. Разумеется, они все перепутали.

– Вероятно, он старался произвести впечатление на короля! – заметила тетя Маргарет.

– Если так, любовь моя, последствия вышли неожиданные. Через год или около того он вновь оказался в Звездной палате, и сам король судил его за подстрекательство к мятежу. Ему пришлось, стоя на коленях, молить о пощаде. Только благодаря своему отцу он получил королевское прощение; остальным, обвиненным с ним заодно, не так повезло.

– Он взбалмошный, безрассудный человек и ставит себя выше закона.

– Мой дедушка Ли знал ему цену, – произнесла Изабель, не поднимая головы от шитья, – и позаботился о том, чтобы лорд Эдмунд не смог оспорить его завещание.

– Твоя бабушка Ли была недовольна, что Джойс вышла за него замуж, – сообщила тетя Маргарет. – Она пыталась защитить наследство Джойс, но Эдмунд промотал его целиком и кончил тем, что прячется от кредиторов, дабы не попасть в долговую тюрьму. У него в доме детям не хватало мяса и доброго питья! Помните, как он отправил бедняжку Джойс за помощью к кардиналу? Она была святая, моя сестра, раз могла жить с ним в ладу.

Кэтрин слушала и не верила своим ушам. Склонившись над кеглями, она молилась, чтобы братья не увидели, как запылали у нее щеки от стыда. Теперь девочка поняла, почему отец однажды так загадочно и надолго исчез из дому.

Взрослые умолкли; в комнате слышались только грохот катящегося по полу деревянного шара да стук падающих кеглей.

– Позову-ка я слуг, пусть уберут со стола, – сказала тетя Маргарет, поднимаясь на ноги.

Кэтрин смотрела ей вслед в легком смятении от услышанного. Она не все поняла, но и того, что уловила, хватило, чтобы уяснить: ее добрые родственники считали отца человеком никудышным и вдобавок глупым. Но хуже всего то, что они, вероятно, были правы.

Глава 3

1530 ГОД

Кэтрин было девять лет, когда ее кузины Джоан и Анна вышли замуж. В обеих свадьбах она, одетая в свое красивое розовое платье, участвовала в роли подружки невест.

Потом тетушка Маргарет говорила, что дом без них опустел, и ходила грустная; на ее лице была написана тоска.

– Мне как будто отрубили руку. Всю жизнь думаешь, что дети останутся с тобой навсегда, а потом они вдруг уходят. – Тетушка прижала к себе Кэтрин. – Слава Богу, ты здесь, моя дорогая, и Томас с Джоном! – Она смахнула с глаз слезу. Ей явно было не по себе.

Кэтрин скучала по дочерям тетушки и по ее живой уверенности в себе. На долю упорной Изабель выпало поднимать настроение Маргарет, но все усилия пропали втуне: тетушка вела себя как человек, лишившийся самого дорогого. Печальная атмосфера в доме сгустилась, когда пришла новость от отца: мачеха Кэтрин умерла в родах и оставила супругу свое поместье в Гэмпшире. Кэтрин не оплакивала Дороти, поскольку почти не знала ее и ни разу не видела после того весеннего визита молодоженов в Оксон-Хоат. И все же девочке было жаль ее и отца тоже. Тем не менее она, скорее, испытала облегчение, когда он не приехал навестить ее, потому что опасалась: вдруг отец заметит, что отношение к нему у дочери изменилось. Услышав от родни о его недостатках, Кэтрин уже не могла питать к родителю прежние чувства, как ни старалась. Тетушка Маргарет и Изабель принялись рассуждать, как он справляется и скоро ли отдаст в залог Плейс-Хаус.

К июлю тетя Маргарет превратилась в бледную тень себя прежней; вся ее кипучая жизненная сила угасла. Поначалу это объясняли разлукой с дочерьми, но со временем начали понимать, что она больна. В сентябре миссис Коттон слегла в постель, оставив Изабель следить за хозяйством.

Кэтрин ужасно боялась, как бы Господь не забрал к себе и тетю тоже. Эту утрату ей не перенести. Маргарет стала центром ее мира, всемогущим источником любви и уверенности. Каждый день девочка ходила в домашнюю церковь и молилась от всего сердца, чтобы Бог помог ее любимой тетушке выздороветь. Он не слушал.

Однажды поздним вечером Изабель мягко разбудила Кэтрин и попросила ее встать. Держа в руке свечу, она отвела девочку в спальню тетушки Маргарет. Все, кто там был, стояли на коленях вокруг постели. Священник монотонно читал молитвы, исполняя последние обряды. Дядя Уильям и мальчики плакали; с высоких подушек доносился хриплый звук затрудненного дыхания. Лицо тети Маргарет посерело и осунулось; казалось, она не узнает никого вокруг. Кэтрин опустилась на колени рядом с Изабель и молилась так истово, как никогда за всю свою недолгую жизнь.

– Спаси ее! Спаси! – горячо шептала она.

Дыхание становилось слабее и глуше. Кэтрин не сразу заметила, что оно прекратилось. Наступила мертвая тишина, священник осенил себя крестом.

– Из милосердия, помолимся об упокоении души нашей сестры Маргарет, – призвал он всех.

– Нет! – завопила Кэтрин.

Изабель быстро сгребла ее в охапку и вынесла из спальни, сдавленным голосом прошептав:

– Такова Господня воля.

Кэтрин лежала на кровати, обессилев от слез. Если бы только тетя Маргарет могла войти в дверь и утешить ее! Как бы ей этого хотелось, но, разумеется, желание осталось неосуществленным. Тетя Маргарет ушла на те же Небеса, где ждали ее мать и все прочие любимые люди. Тетушка пребывала в мире, как сказал священник, а вот ее родные, оставшиеся здесь, на земле, были безутешны.

Розовое платье Кэтрин убрали в сундук, а ей самой дали траурное, которое носила в детстве Джоан, когда умер в младенчестве то ли ее брат, то ли сестра. Черное платье из гарусной материи немного покусывало кожу, но Кэтрин слишком сильно погрузилась в печаль, чтобы замечать это.

Она лежала и размышляла, что теперь будет. Если Изабель останется здесь и возьмет на себя заботы о дяде Уильяме, мальчиках и самой Кэтрин, все будет хорошо – по крайней мере, насколько это возможно, потому что дядюшка очень тяжело переживал утрату. Всего шесть месяцев назад это был счастливый, бурлящий жизнью дом; теперь повсюду царили тишина и печаль. Кэтрин не покидало чувство, что тут нужно ходить на цыпочках, чтобы не нарушить чей-нибудь траур. Если бы не Изабель, которая старалась по мере сил приободрить всех домочадцев, Оксон-Хоат и правда превратился бы в весьма унылое место.

На следующий день дядя Уильям вошел на кухню, где Кэтрин сидела на табурете за большим столом и наблюдала, как Изабель и кухарка готовят ватрушки с айвой.

– Китти, я получил известие от твоего отца, – сказал он, сжимая в руке письмо. – Похоже, у тебя новая мачеха.

– Уже? – Изабель вскинула брови.

– Да, Эдмунд не терял времени. Вероятно, это еще одна богатая вдова. – Он показал Изабель негусто исписанный лист. – Как бы там ни было, а он сообщает, что сейчас живет в Ламбете и Кэтрин должна вернуться к нему туда. Он просит, чтобы ты проводила ее. На следующей неделе он пришлет грума с носилками.

Кэтрин не знала, радоваться ей или печалиться. Несколько недель назад перспектива покинуть Оксон-Хоат сильно расстроила бы ее, но теперь она не была в этом так уверена. Отцовский дом в Ламбете ей очень даже нравился. Вдруг там будет веселее, если, конечно, способность радоваться жизни когда-нибудь вернется к ней. Но все будет зависеть от того, какова из себя эта новая мачеха. По крайней мере, если она окажется змеей, то рядом будет Изабель. Кэтрин слышала сказки, где упоминались мачехи; обычно их изображали злобными.

Но что будет с добрым дядюшкой Уильямом? Как он справится без Изабель? Сможет ли уследить за домом и сыновьями?

– Эти перемены не пойдут на пользу девочке, – сказала Изабель, сворачивая из теста ватрушку, – но когда Говарды чего-то требуют, ничего не поделаешь. – В ее голосе звучали обида и возмущение. – Вы справитесь без меня несколько дней? Я поживу там какое-то время, удостоверюсь, что все в порядке, и тогда вернусь.

– Ты не останешься со мной?! – воскликнула Кэтрин.

– Думаю, я нужна здесь дяде Уильяму, – ответила Изабель, взглянув на старика в ожидании подтверждения. – Я вообще не уверена, что меня оставят хоть на какое-то время в Ламбете. Кэтрин, дорогая, не плачь! – Она вытерла руки о передник и обняла сестру. – Я буду приезжать к тебе. И обещаю, что уеду только тогда, когда буду уверена, что ты поладила с новой мачехой. – (Кэтрин тупо кивала, утратив всякую чувствительность.) – Нам, женщинам, всегда приходится делать то, что велено, – продолжила Изабель. – Брат до сих пор не нашел мне мужа, вот я и живу приживалкой. Я могла бы поехать в Стоквелл с сестрами Маргарет и Джойс и жить с Джоном, но предпочла остаться здесь, и мне повезло, что меня приняли с радостью. – Она улыбнулась дяде Уильяму. – Тебе, Кэтрин, тоже повезло. Отец заботится о тебе. Будь благодарна ему за это.

Дядя Уильям взял Кэтрин за руку:

– Сбегай за Томасом и Джоном. Я уверен, ты найдешь чем заняться с ними.

Кэтрин нашла мальчиков в гостиной: они играли в шахматы, но с готовностью прервали партию и достали бирюльки; так можно было играть втроем. Задача вынимать из кучки крохотные предметы, не задевая соседние, требовала концентрации внимания, и это помогло Кэтрин успокоиться, но внутри у нее вызрела решимость: если новая леди Эдмунд окажется великаншей-людоедкой, она сбежит из Ламбета, чего бы это ни стоило, и вернется сюда вместе с Изабель.

Дорога до Ламбета заняла три дня. Они ехали через Отфорд и Бромли, где останавливались в хороших гостиницах. И вскоре уже двигались по Черч-стрит к Темзе и отцовскому дому – тому, где Кэтрин родилась. Он находился напротив Ламбетского дворца, городской резиденции архиепископа Кентерберийского, и выглядел весьма скромным по сравнению с располагавшимся между Черч-стрит и Парадайз-стрит Норфолк-Хаусом – великолепным, побеленным особняком из кирпича и дерева, окруженным прекрасными садами с цветами и плодовыми деревьями, которые тянулись до самого берега реки. Дядя Кэтрин, могущественный герцог Норфолк, старший брат ее отца, жил здесь, когда ему нужно было находиться в городе. Он мог воспользоваться конным паромом[7] архиепископа, чтобы перебраться через широкую Темзу, если хотел попасть в Йорк-Плейс, расположенный чуть выше по реке, или в парламент в Вестминстере, или дальше к северу, в самый Лондон.

Перед Ламбетским дворцом стояла церковь Святой Марии. Когда они проезжали мимо, у Кэтрин защемило сердце. Здесь погребена ее мать, в хладном склепе среди останков Говардов, предков своего мужа. Изабель сказала, что недавно над местом ее упокоения положили могильную плиту и они пойдут в церковь помолиться за душу усопшей, прежде чем она вернется в Оксон-Хоат. Кэтрин было неприятно думать о том, как мать лежит под землей; ей хотелось помнить ее живой – нежной, доброй и любящей.

Однако времени предаваться грусти не осталось, потому что они прибыли в дом лорда Эдмунда. У дверей ждал управляющий, готовый помочь им выйти из носилок; он велел грумам присмотреть за лошадьми и поставить носилки у конюшни. Кэтрин вступила в знакомый коридор, отделенный перегородкой от главного зала, и как раз в этот момент в самом зале, справа от нее появился отец. Под руку его держала очаровательная улыбчивая женщина с добрыми глазами и лицом, напоминавшим Мадонну из домашней церкви Оксон-Хоата.

– Кэтрин, Изабель, добро пожаловать! – приветствовал их отец. – Это Маргарет, моя жена. Кэтрин, сделай реверанс своей мачехе.

Она сделала, в ответ на это Маргарет подняла ее и расцеловала в обе щеки.

– Какое милое дитя, Эдмунд! Вы не говорили, что у вас есть такое сокровище.

Кэтрин глянула на Изабель, и та ободряюще кивнула ей, как будто говоря: все будет хорошо. После этого девочка осторожно вставила ладошку в протянутую мачехой руку.

– Позволь я отведу тебя наверх, дитя, – сказала Маргарет. – И помогу Изабель распаковать вещи.

Маргарет пошла, держа Кэтрин за руку, вверх по расположенной в углу винтовой лестнице и дальше по галерее в детскую.

– Ты должна вести себя тихо, – попутно наставляла мачеха. – Твоя сестричка Мэри спит после обеда.

Мэри! Кэтрин и не догадывалась, что ее сестра тоже будет здесь. Она думала, малышка живет где-то далеко, в Эппинг-Форест, если вообще о ней вспоминала, и сейчас не слишком обрадовалась. Однако когда Маргарет открыла дверь и Кэтрин увидела, что лежит на ее кровати, недовольство сменилось восторгом. Потому что ее ждало прекраснейшее зеленое бархатное платье, отделанное расшитой золотом каймой. Розовое отжило свой век: его дважды перешивали, растачивая, и надставляли контрастной по цвету лентой, чтобы увеличить длину, но скоро оно все равно станет мало. Но это – это было великолепно! В таком платье она будет чувствовать себя истинной дочерью Говардов, а не бедной родственницей. Кэтрин сразу потеплела к своей новой мачехе.

Рука Маргарет чувствовалась везде: от натертой до блеска мебели и белоснежного белья на постелях до летних цветов в вазах на каминных полках и отличной еды, поданной к столу. Был ли ламбетский дом таким во времена ее матери? Кэтрин не помнила.

– Ты счастливица. Господь послал тебе прекрасную мачеху! – сказала Изабель, придя наверх, чтобы поцеловать сестру на ночь. – Я довольна, что оставлю тебя в хороших руках.

Кэтрин посчитала себя еще более везучей, обнаружив, что кухонная кошка, гроза мышей, ждет котят, и, обнадеженная этим, стала приходить к убеждению, что, наверное, обретет счастье в отцовском доме. Она продолжала скучать по тете Маргарет, однако память о ней затуманилась новыми впечатлениями. Младшая сестренка Мэри, теперь уже двухлетняя, очаровала Кэтрин. Ей нравилось играть с малышкой и помогать няне ухаживать за ней. Маргарет и Изабель одобрительно смотрели на это.

Изабель не вернулась в Оксон-Хоат, как планировалось, поскольку дядя Уильям отправился погостить к кому-то из родственников Калпеперов и дом закрыли. Кэтрин была благодарна судьбе за каждый день, который могла уделить ей сестра. Однажды осенью отец побывал при дворе в Уайтхолле и вернулся в весьма приподнятом настроении. За ужином, к изумлению и огорчению Кэтрин, он сообщил, что сэр Эдвард Бейнтон, придворный, к которому очень милостив король, захотел жениться на Изабель. Сэр Эдвард обмолвился, что ищет себе супругу, и отец предложил ему руку своей приемной дочери, надеясь таким образом снискать расположение короля.

– Вы будете знатной леди, – сказал лорд Эдмунд, вставая и обнимая Изабель. – Сэр Эдвард владеет обширными землями и большим домом в Уилтшире и, по общему мнению, поднимется до высокого положения на королевской службе.

Изабель разволновалась и воскликнула:

– О, какая прекрасная новость!

– Я не хочу, чтобы ты от нас уезжала, – сказала Кэтрин, и губы у нее задрожали.

Изабель взяла сестру за руки:

– Дорогая, я все равно собиралась. Не грусти, ради меня, прошу! Мне тридцать четыре, и, вероятно, другого шанса выйти замуж у меня не будет. К тому же это прекрасная партия, на лучшее я и не рассчитывала. Я много времени буду проводить при дворе, а это сразу за рекой, и смогу часто навещать тебя.

Кэтрин не желала успокаиваться:

– А как же бедный дядя Уильям?

– Наша сестра Джойс обещала побыть с ним какое-то время, если я выйду за сэра Эдварда, так что за дядей присмотрят. А ты можешь быть подружкой невесты на моей свадьбе!

Это Кэтрин обрадовало.

– Можно мне надеть зеленое платье?

Не одна Изабель вышла замуж той зимой. В ноябре Маргарет Ли, сводная сестра Кэтрин, обвенчалась с Томасом Арунделом, которого ждала карьера при дворе. Кэтрин и Изабель вместе со всем семейством Ли справляли свадьбу в доме Джона Ли в Стоквелле, неподалеку от Ламбета. По словам Изабель, Джон подружился с Томасом Арунделом, когда они вместе служили у кардинала Уолси, но, понизив голос, объяснила, что лучше не упоминать о кардинале, так как тот рассердил короля – не сумел помочь ему избавиться от королевы Екатерины. Кэтрин стало жаль кардинала, которому наверняка был ненавистен этот развод, а вот Джон Ли, здоровенный весельчак с черной бородой и громовым голосом, ей понравился; он очень радушно принимал всех.

Уже в третий раз Кэтрин оказалась на свадьбе. Ей было почти десять, она уже достаточно подросла, чтобы ощутить трепет романтического восторга: невеста в алом платье, разодетый в пух и прах жених, торжественные обеты у дверей церкви, красота хоровых песнопений, под которые новобрачные в сопровождении гостей вступили в храм, и великолепный свадебный пир, завершивший торжества. Лорд и леди Эдмунд находились среди приглашенных, равно как и братья Кэтрин – повзрослевшие, державшиеся с горделивой уверенностью; все от души веселились. В один прекрасный день и у нее будет такая же сказочная свадьба, мечтала Кэтрин.

Глава 4

1531 ГОД

В январе Изабель вышла замуж за сэра Эдварда Бейнтона. В Стоквелле вновь собралось множество гостей, и Кэтрин еще раз повидалась с братьями. Одетая в дивное зеленое платье, она привлекла немало восторженных взглядов и поняла, что выглядит очаровательно со струящимися по плечам темно-рыжими волосами и с изумрудной подвеской на шее, которую дала ей мачеха. Изабель вся светилась от счастья; супруг явно пришелся ей по душе. Он оказался крепко сложенным, почтенным и серьезным мужчиной с седеющими волосами, весьма обходительным, с манерами опытного придворного. Изабель, с которой сэр Эдвард был почти одних лет, явно его пленила. Кэтрин подивилась, узнав, что тот привез с собой семерых детей. Отец, одетый в свой единственный приличный бархатный костюм, объяснил, что это потомство покойной жены сэра Эдварда.

– Изабель будет к чему приложить руки! – весело добавил он.

Кэтрин невольно ощутила укол ревности при мысли, что этим детям отныне будет доставаться больше любви и внимания Изабель, чем ей. Но у нее теперь тоже есть мачеха, причем очень заботливая, так что не стоит грустить.

– У меня есть отличные новости, – сказал однажды за ужином отец.

Дело было в апреле. Братья Кэтрин приехали домой из Норфолк-Хауса и были заняты разговором о своих делах, но, услышав слова отца, заинтересовались и повернули к нему головы. Лорд Эдмунд, сияя улыбкой, смотрел на них всех:

– Моя милая племянница, леди Анна Болейн, позаботилась обо мне, вместе с господином Кромвелем, который заменит кардинала на посту главного министра короля. Я считаю его своим другом, знаете ли.

– Эдмунд, давайте ближе к делу, – сказала Маргарет.

– Ах да, хорошие новости! – Он снова заулыбался. – Меня назначили ревизором в Кале с очень хорошим жалованьем. Ну, с приличным жалованьем, из которого я должен обеспечивать содержание своих помощников и лошадей, но это очень кстати, потому что меня осаждают кредиторы.

– Я рад за вас, отец, – сказал Чарльз, которому исполнилось пятнадцать, и Кэтрин казалось, он становится выше и шире в плечах при каждой их новой встрече.

– Мы поедем с вами, сэр? – спросил Джордж.

Чарльз и Генри смотрели на отца с надеждой, но Кэтрин опасалась, что ей это известие сулит новые неприятные перемены.

– Нет, – ответил лорд Эдмунд. – Ни один из вас с нами не поедет. Вам лучше остаться здесь. Дядя Норфолк подготовит вас к службе при дворе и добьется для вас продвижения. Вы, мальчики, вернетесь в Норфолк-Хаус в воскресенье. Изабель заберет Мэри к себе в Уилтшир. А ты, Кэтрин, отправишься к моей мачехе, вдовствующей герцогине.

Это была действительно ужасная новость. О вдовствующей герцогине, супруге ее покойного деда, герцога Норфолка, у Кэтрин сохранилось лишь одно воспоминание: с каким величавым безразличием та отнеслась к робким попыткам маленькой девочки заручиться ее расположением во время многолюдного рождественского праздника в Норфолк-Хаусе много лет назад. Эта леди была очень стара и величественна, жила в огромном доме, который называли гостевым и который прилегал к Норфолк-Хаусу со стороны реки.

– Она не только твоя бабушка, но и кузина, – сказал Кэтрин отец. – Моя мать была ее теткой; они обе урожденные Тилни. Тилни – старинный дворянский род из Восточной Англии, они издавна близки с Говардами.

Кэтрин не интересовала история рода Тилни. Ее ужасала перспектива оказаться запертой в гостевом доме вдовствующей герцогини и разлучиться с Маргарет, которая поедет с отцом в Кале. Они окажутся за морем и так далеко… От этой мысли на глаза девочки навернулись слезы. Получалось, у нее забирают по очереди всех, кто ей дорог: мать, тетю Маргарет, Изабель, а теперь вот и мачеху. Неужели рядом с ней не останется никого, кто любил бы ее и заботился о ней? Она испытала жгучую зависть к Мэри при мысли, что та будет жить с Изабель.

– Китти, ни к чему принимать такой угрюмый вид, – укоризненно произнес отец.

– Но я не хочу жить с моей бабкой Норфолк! – выпалила она.

– Чепуха! – рявкнул лорд Эдмунд.

– Я хочу жить с Изабель! – крикнула Кэтрин.

– Об этом не может быть и речи, – отрезал отец. – Изабель – жена рыцаря; твоя бабушка – герцогиня и обладает гораздо бо́льшим влиянием.

– Это пойдет тебе на пользу, – утешила падчерицу Маргарет, похлопав ее по руке. – Детей из благородных семейств обычно отдают на воспитание в дома знатных родственников, и ты как раз в подходящем для этого возрасте. Под руководством герцогини ты освоишь навыки и приобретешь манеры, которые позволят тебе удачно выйти замуж или даже получить место при дворе.

Отец и братья согласно кивали, но Кэтрин не заботило, выйдет ли она замуж и получит ли место при дворе. Она чувствовала себя брошенной.

– Я не потерплю никаких возражений! – Отец погрозил ей пальцем. – Герцог сам решил, что ты отправишься к вдовствующей герцогине, а с ним не поспоришь. За пару дней Маргарет поможет тебе собрать вещи, потому что мы должны переправиться в Кале как можно скорее. – Лорда Эдмунда ничто не смущало; сам он мысленно уже плыл в Кале и не намеревался утешать дочь или врачевать ее душевные раны.

Кэтрин уселась на подоконник, с которого был виден Норфолк-Хаус. Вещи ее собраны, осталось только дождаться, когда придет отец и проводит ее в резиденцию вдовствующей герцогини. Братья стояли рядом и переминались с ноги на ногу: им не терпелось вернуться к мужским радостям, которые давала служба у герцога.

Своего дядюшку Норфолка Кэтрин видела только во время тех давнишних рождественских торжеств и едва помнила, но он играл в ее жизни весьма заметную роль, так как слово герцога было законом для всех его родственников Говардов – и для очень многих других людей. Как самый знатный дворянин в королевстве, он пользовался почетом и уважением не меньшим, чем королевская особа, и слушались его так же; родство по браку сближало Норфолка с королем: первой женой герцога была Анна Йоркская, тетка его величества, а второй – представительница рода Стаффордов, в жилах которых текла кровь старинного королевского рода Плантагенетов. Кэтрин давно это знала как часть семейной легенды; к тому же жанру относилась и история о происхождении Говардов от короля Эдуарда I.

– Тебе понравится жить в Норфолк-Хаусе, – сказал Чарльз.

– Но я поселюсь не в Норфолк-Хаусе, – возразила Кэтрин. – Я буду жить там. – Она указала на дальний конец здания.

– Это тот же дом, – отозвался Чарльз. – У них просто отдельные хозяйства. На другом его конце находится еще один флигель, где живет наш дядя лорд Уильям Говард, сын вдовствующей герцогини. Когда наш дед строил Норфолк-Хаус, то позаботился о своей вдове и детях.

Кэтрин знала, что ее дед, старый герцог, зачал двадцать детей со своими двумя женами. Говарды теперь, казалось, были повсюду: в Ламбете, при дворе и по всему королевству, породнившись со всеми лучшими семьями страны.

– Расскажи, как он вернул себе титул! – потребовала Кэтрин.

Она любила слушать эту историю, и сейчас ей нужно было как-то отвлечься.

– Опя-а-ть? – в шутливом отчаянии протянул Джордж. – Ну нет!

Чарльз с покорным видом сел. Он всегда потакал сестре.

– Первый герцог пал в битве при Босворте, сражаясь за короля Ричарда.

– Не на той стороне, – вставил Генри.

– Вот именно, потому что Ричард тоже был убит, а победил Генрих Тюдор и был увенчан короной прямо на поле брани. Дедушка тогда был графом Сурреем. Когда новый король спросил его, почему он сражался за Ричарда, тот ответил, что Ричард был миропомазанным монархом и, если бы корону возложили на пень, он стал бы биться за него. Преданность деда соверену произвела впечатление на короля, и тот вернул ему графство Суррей, но не позволил получить герцогство Норфолк. Его деду даровал наш король Генрих после Флоддена, за славную победу в битве и спасение королевства от нашествия шотландцев. Когда дед получил назад титул, то и построил Норфолк-Хаус. Он также возвел часовню при церкви Святой Марии за дорогой. Там нас всех похоронят когда-нибудь, как нашу матушку.

Кэтрин было так грустно, что она не смела думать о матери, иначе залилась бы слезами. Только раз девочка ходила с Изабель в церковь, где, стоя на коленях у могилы, испытала странное чувство успокоения, оказавшись вновь рядом с матерью, однако вид холодной каменной плиты навеял ей мысли об окончательной бесповоротности смерти. Кэтрин не хотелось возвращаться в это место.

– У герцога в Норфолк-Хаусе бывает много разных людей, – говорил меж тем Чарльз. – К нему приходят гости, придворные и иностранные послы. Я встречал там Джона Скелтона, которого наша семья сделала поэтом-лауреатом[8], и мы все отлично ладим с нашим кузеном Сурреем и леди Мэри.

Суррей был сыном и наследником герцога, но Кэтрин его совсем не помнила, хотя братья рассказывали ей, что он пишет стихи и отличается буйным нравом. Мэри была его сестрой.

Существовала какая-то тайна, связанная с их матерью. Герцогиня Норфолк не жила с герцогом. Однажды Кэтрин краем уха услышала, как ее братья, хихикая, говорили, что некая Бесс Холланд играет в зверя о двух спинах с их дядюшкой – что бы это значило? – и это из-за нее тетушка стала затворницей. Но когда Кэтрин попросила у них объяснений, они сказали, чтобы она не совалась в чужие разговоры.

Отец звал их всех снизу. Пришло время уходить. Кэтрин неохотно спустилась по лестнице, братья шли следом. В холле стоял готовый к отправке в Кале огромный дорожный сундук. Слуги суетились, приводя дом в порядок для новых постояльцев. Через пару дней отец с Маргарет уедут, и Кэтрин не представляла, когда увидит их снова. Она стояла неподвижно, будто окаменела, пока мачеха надевала на нее накидку и приглаживала ей волосы, потом взяла за руку и вывела из дома через парадную дверь вслед за отцом.

Сперва они оставили мальчиков в Норфолк-Хаусе и подождали, пока те пройдут через арку входа и скроются во дворе. Потом проследовали вдоль кирпичной стены с ромбовидным орнаментом к воротам у реки. Дворецкий пустил их и проводил через деревянную арку на мощенный булыжником внутренний двор. Они проследовали за ним к двери в дальнем конце здания и оказались в просторном холле, по которому деловито сновали туда-сюда ливрейные слуги, придворные и дамы. К ним подошел церемониймейстер и пригласил подняться по лестнице в главный покой.

Вдовствующую герцогиню, вероятно, предупредили об их приходе: она величественно восседала в кресле с дорогой отделкой под балдахином с гербами Говардов. Эдмунд и Маргарет вежливо поклонились, и Кэтрин тоже сделала изящный реверанс.

– Добро пожаловать, лорд и леди Эдмунд, – высоким голосом, но без всякого чувства произнесла вдовствующая герцогиня.

– Приветствуем вас, мадам, – отозвался отец. – Надеюсь, вы в добром здравии. Мы привели к вам мистресс[9] Кэтрин.

– Дайте-ка мне взглянуть на нее.

Маргарет легонько подтолкнула падчерицу, и та сделала шаг вперед. Осмелившись поднять глаза, Кэтрин увидела, что вдовствующая герцогиня гораздо старше, чем она помнила, но одета и причесана весьма изысканно. Лицо у нее было худое, ястребиное, глаза пронзительные, манеры спокойные и уверенные; платье черное, но поверх него надето много сверкающих украшений.

– Ну, дитя, что ты скажешь?

Кэтрин умела вести себя в обществе, и Маргарет научила ее, что нужно ответить.

– Приветствую вас, миледи. Вы оказываете мне большую честь, пригласив к своему двору. Я очень благодарна вам за это.

– Хорошо сказано, дитя, – улыбнулась вдовствующая герцогиня. – Надеюсь, тебе здесь будет хорошо. А сейчас матушка Эммет отведет тебя в твою комнату. Матушка Эммет тут главная над всеми девушками.

Полная темноволосая женщина, похожая на смирную корову, подошла к Кэтрин и взяла ее за руку.

– Попрощайся со своими родителями, – велела вдовствующая герцогиня.

– Прощай, дочь моя, – сказал отец и горячо поцеловал ее. – Веди себя хорошо и делай все, что тебе скажут. Если Господу будет угодно, мы скоро увидимся.

– Береги себя, дитя. О тебе здесь хорошо позаботятся. – Маргарет улыбнулась и тоже поцеловала падчерицу.

Кэтрин переполняли чувства, и она не могла сказать много.

– Всего доброго, – тоненьким голоском пролепетала девочка, и матушка Эммет увела ее прочь от всего привычного и знакомого.

Они вышли из зала через дверь в углу, поднялись по длинной лестнице в увешанную картинами галерею. В дальнем ее конце наставница открыла дверь, и Кэтрин вступила в такую красивую комнату, каких никогда еще не видела. Она была лучше уютной спальни в Оксон-Хоате, лучше великолепной опочивальни в отцовском доме. Тут у завешенной гобеленом с цветочным рисунком стены стояла резная дубовая кровать под балдахином. Остальные стены были белые, на окне с ажурной решеткой, за которым виднелся сад, висели алые бархатные шторы; обстановку дополняли изящный столик и стул, а также искусно вызолоченный голубой сундук для одежды. Рядом с ним стоял дорожный сундук Кэтрин.

– Кажется, тебе здесь нравится, – с улыбкой сказала матушка Эммет и принялась споро разбирать скромный гардероб своей новой подопечной, задержав ненадолго восторженный взгляд лишь на зеленом платье. – Ты должна надеть его, когда придет герцог, – сказала она и усадила на подушку тряпичную куклу. – Больше у тебя никаких вещей нет, дитя?

– Только эти. – Кэтрин показала ей небольшую сумку, которую принесла с собой, и вынула оттуда свои кегли и мешочек с иголками и нитками, который сшила сама из обрезков бархата.

– Господи помилуй! – воскликнула матушка Эммет. – Я слышала, что твой отец беден, но теперь сама в этом убедилась. Ну, смею надеяться, мы найдем для тебя какие-нибудь игрушки на чердаке. Остальные юные леди, которые живут здесь, намного старше тебя.

– Другие юные леди? – как эхо повторила Кэтрин.

Она-то представляла, что будет обитать здесь совсем одна и водить компанию с вдовствующей герцогиней.

– Да, тут их довольно много. Миледи содержит великолепный двор и поддерживает многочисленных родственников и прочих иждивенцев. У замужних леди высокого ранга есть свои комнаты. Горничные спят с незамужними камеристками в соседней спальне. Юные леди прислуживают герцогине и надеются, что она найдет им хороших мужей, как случится и с тобой в один прекрасный день. Тебе очень повезло оказаться в таком хорошем месте.

Несмотря на теплый прием и прекрасную спальню, Кэтрин еще не ощутила по-настоящему своего везения. Однако, проходя по галерее, она услышала смех и понадеялась, что старшие компаньонки окажутся веселыми и добрыми; они помогут ей освоиться в этом потрясающем новом мире.

В тот вечер в шесть часов матушка Эммет умыла Кэтрин лицо, расчесала волосы, прошлась щеткой по платью и отвела ее в главный зал ужинать. Там, ошеломленная огромным количеством сидящих за длинными столами на козлах и без умолку болтающих людей, девочка напрасно искала глазами вдовствующую герцогиню.

– Ее милость ужинает в своей гостиной, – объяснила ей матушка Эммет. – А здесь за главным столом сидят камергер и самые важные служители двора. Я договорилась с двумя замужними леди, чтобы они присматривали за тобой. – Нянюшка подвела Кэтрин к месту за одним из боковых столов, который занимала оживленная группа женщин и девушек (все намного старше Кэтрин) и сказала: – Леди Тилни и мистресс Балмер, это мистресс Кэтрин Говард, внучка миледи по браку. Я сказала ей, что вы возьмете ее под свою опеку.

Обе женщины встали и сделали быстрые реверансы.

– Конечно, – сказала одна; она казалась милой: нежный голос, приятное лицо и каштановые волосы. – Добро пожаловать, мистресс Кэтрин.

– Леди Тилни – супруга племянника герцогини, сэра Филипа Тилни, – пояснила матушка Эммет торопливо присевшей в реверансе Кэтрин. – У нас здесь много Тилни!

– Можешь называть меня Малин, дитя, – сказала леди Тилни. – Мой муж – церемониймейстер личных покоев короля, и я приехала сюда в начале года, чтобы родить сына. Он сейчас у кормилицы в Стэнгейте.

– Кэтрин, сколько тебе лет? – спросила ее пухленькая компаньонка, мистресс Балмер, когда матушка Эммет ушла и заняла свое место во главе стола, а женщины, потеснившись, чтобы освободить пространство для Кэтрин, сели.

Что-то не понравилось Кэтрин в мистресс Балмер: от этой женщины неприятно пахло, и голос у нее был приглушенный, она будто все время говорила шепотом, и приходилось напрягать слух, чтобы разобрать ее речь.

– Мне десять, – ответила девочка. – Мой отец – лорд Эдмунд Говард. – Женщины переглянулись, как делали многие люди, когда Кэтрин упоминала своего отца. – Король отправил его в Кале. Он очень важный человек.

Другая сидевшая рядом девушка захихикала. Малин ткнула ее локтем:

– Это внучка миледи, проявляйте уважение. Кэтрин, хочешь пирога с крольчатиной?

Еда была не такая вкусная, как у Маргарет в Ламбете, и определенно недотягивала до стандартов тетушки Маргарет, но кушать было можно, притом не стесняясь. Хотя Кэтрин не могла впихнуть в себя много. Ей хотелось только одного – уехать домой. Но послезавтра там уже поселятся другие люди, а отец и Маргарет будут плыть на корабле в Кале. Это больше не ее дом. Вдруг Кэтрин залилась горючими слезами.

Юные леди поспешили утешить бедняжку. Малин обняла ее и погладила по волосам, подбежала и матушка Эммет со словами:

– У девочки был тяжелый день. Пойдем, ягненочек мой, уложим тебя в постель. Стоит тебе выспаться – и будешь как огурчик.

Она подняла Кэтрин и вынесла ее из зала на глазах у изумленных придворных. Вскоре девочка уже лежала в постели, на столе была оставлена горящая свеча. Кэтрин слегка подрагивала, время от времени шмыгала носом, всхлипывала, но в конце концов уплыла в сон.

Матушка Эммет не ошиблась. Утром Кэтрин чувствовала себя немного лучше. Ее подняли рано; сперва отвели в церковь на мессу, потом – завтракать. Все были добры к ней, компания молодых девушек взяла ее с собой в сад поиграть в салочки. Большинство были старше по возрасту; Кэтрин прикинула в уме и решила, что им всем от пятнадцати до двадцати пяти лет, однако они были готовы снизойти до десятилетней девочки.

– Смотри не запачкайся! – крикнула ей вслед матушка Эммет. – Герцогиня хочет видеть тебя после обеда.

– Интересно, что нужно от тебя старухе Агнес, – сказала девушка по имени Дороти Бервик, когда они шли по дорожке к берегу Темзы.

Кэтрин испугалась, услышав, как о ее почтенной бабушке говорят в таком пренебрежительном тоне.

– Вероятно, хочет узнать, чувствует ли мистресс Кэтрин себя теперь лучше, – предположила Дотти Баскервиль, одна из камеристок, черноволосая красавица, развеселая и болтливая.

– Герцогиня добра? – спросила Кэтрин.

– Старуха Агнес? – вступила в разговор Кэт, одна из прелестных кузин Тилни, стройная девушка с безупречной кожей. – Некоторые считают ее упрямой и злой; по крайней мере, ее дети. Она вечно ругается с ними из-за чего-нибудь. Но до нас ей дела мало, она слишком занята своими проблемами. А мы предоставлены сами себе, что нам очень даже кстати. Матушка Эммет присматривает за нами, но она мягкая; она даже убийство помогла бы нам сбыть с рук.

– Нет, не то чтобы нами пренебрегали, – поспешила добавить Дороти. – Нас кормят и содержат, каждый год на Пасху дарят новую одежду, и обязанности наши необременительны. Слава Богу, старуха Агнес не из тех, кто станет сидеть кружком со своими девушками и шить с утра до ночи. Когда-нибудь она, может быть, возьмется за дело и найдет нам мужей. А пока мы развлекаемся как можем.

Девушки засмеялись. Кэтрин не поняла, что их так развеселило.

Вскоре она уже носилась вместе с ними по саду, перебежками металась вдоль живых изгородей, пряталась в зеленых беседках или визжала во все горло вместе с «охотниками». Никто не пришел сказать им, чтобы не шумели, не позвал выполнять какое-нибудь задание. Кэтрин начала думать, что если жизнь в доме герцогини всегда будет такой, то ей, вероятно, здесь понравится.

Позже она стояла перед герцогиней и пыталась не думать о ней как о старухе Агнес, боясь, что это прозвище навсегда застряло в ее голове.

– Ну, Кэтрин, – начала герцогиня, – надеюсь, сегодня тебе лучше. Меня опечалило, что вчера за ужином ты была так расстроена.

– Да, миледи, мне теперь лучше, – ответила Кэтрин, не вполне уверенная в правдивости своих слов.

Она и сейчас чувствовала себя отвергнутой и нелюбимой, к тому же побаивалась своей грозной бабки.

– Рада слышать это, – сказала герцогиня, которая сидела с совершенно прямой спиной в своем великолепном кресле. – Мы найдем тебе занятие и не дадим грустить. С завтрашнего утра ты будешь каждый день проводить два часа за уроками. Я наняла гувернера, который научит тебя читать и писать, а также немного французскому, и еще учителя танцев, так что ты сможешь освоить навыки, приличествующие дочери Говардов. – (Танцы! Кэтрин воспарила духом, хотя перспектива изучать французский не слишком ее обрадовала.) – Все это повысит твои шансы составить хорошую брачную партию, что необходимо, раз у тебя нет приданого, – говорила вдовствующая герцогиня. – Но с твоим милым личиком, благородной кровью и связями это препятствие вполне преодолимо. – (Последние слова прозвучали вдохновляюще и лестно, особенно из уст такой почтенной старой леди.) – В любом случае нам не придется беспокоиться об этом в ближайшие несколько лет. Ну вот, дитя, завтра в десять утра будь в церковной молельне, да не опаздывай.

На следующее утро Кэтрин пришла туда в легком трепете, боясь, как бы уроки не оказались слишком сложными для нее. Она расстроилась, узнав, что ее наставником был назначен мастер Чембер, молодой писарь с отстраненными манерами, который совсем не умел находить общий язык с ребенком, особенно с девочкой, и не хотел этим себя утруждать. Под его бдительным оком Кэтрин монотонно трудилась, однако особенных успехов не показывала. Она кое-как выучила алфавит, но вместе буквы у нее никак не складывались.

– К-О-Т, – в который уже раз повторил мастер Чембер. – Напишите «кот»!

– Т-О-К, – старательно вывела Кэтрин. Получилось неаккуратно, даже на ее взгляд.

Наставник раздраженно вздохнул:

– На сегодня достаточно, продолжим завтра.

С учителем танцев дело шло куда как лучше. Он сказал, что она обладает природной грацией, и запомнить движения паваны, бас и пассамеццо ей не составило труда. Кэтрин любила эти занятия, ей нравились мелодии, которые исполняли для нее на лютне и шалмеях[10] музыканты герцогини, и было приятно очевидное восхищение тех, кто приходил посмотреть на нее.

Когда Кэтрин не занималась уроками и не присоединялась к шумным играм в саду, она грустила. Малин Тилни оставалась дружелюбной, да и Джоан Балмер тоже, хотя в ней таилась какая-то загадка: Кэтрин слышала, как одна из девушек говорила, что Джоан бросила своего мужа, чтобы служить герцогине, и никто не знает почему. Однако, хотя юные леди иногда играли с Кэтрин и спрашивали, как у нее дела, у них были свои заботы и интересы, далеко не детские. Большинство камеристок почти не обращали на нее внимания. Она часто слышала звуки веселья из-за двери, ведущей в их покой, но ее туда никогда не приглашали.

Кэтрин оставалась здесь чужой, одинокой. Матушка Эммет была добра, но слишком занята своими многочисленными обязанностями: казалось, все юные леди считали ее своей служанкой и обращались с ней так, будто полагали, что она обязана бросаться к ним по первому зову. Няня не пренебрегала Кэтрин – следила, чтобы у девочки было чистое белье, поправляла ее манеры и каждый вечер в положенное время укладывала спать, но ни на что другое у нее просто не хватало времени.

За трапезами камеристки обычно вели разговор поверх головы Кэтрин, однако девочка много чего услышала про Анну Болейн, которая продолжала верховодить при дворе, и король по-прежнему был без ума от нее. Обсуждалось и произошедшее летом удаление от двора королевы Екатерины; молодые дамы собирались даже делать ставки на то, что король скоро женится на Анне. Лишь некоторые смотрели на все это неодобрительно. Кэтрин понимала: ей нужно радоваться, что ее кузина станет королевой, ведь это будет триумфом Говардов, но она жалела бедную королеву Екатерину и однажды услышала о леди Анне нечто такое, что насторожило ее.

Они обедали в зале, ели жареное мясо и жадно обсуждали Великое дело короля, связанное с его браком, когда Джоан Балмер упомянула, что Анна держится новой веры.

Новой веры? Кэтрин понятия не имела, что это значит. Она вызубрила катехизис, ее научили произносить молитвы, ходить на мессы, исповедоваться в грехах, почитать папу римского и превыше всего любить Бога.

– Что такое новая вера? – спросила Кэтрин.

– Это значит, Анна – последовательница Мартина Лютера, – осуждающе проговорила Джоан Балмер, чем ничуть не прояснила ситуацию, ведь о Мартине Лютере Кэтрин никогда не слышала. – Они отрицают бо́льшую часть таинств Церкви и больше всего полагаются на проповеди.

Малин пришла на выручку Кэтрин:

– Таинства – это крещение, конфирмация, месса, епитимья, миропомазание болящих, рукоположение в сан и брак. Мартин Лютер отвергает их все, кроме крещения и мессы. Он также высказывался против злоупотреблений в Церкви и, несмотря на то что сам монах, взял в жены монашку. Вот почему Церковь очень недовольна им.

– Так он же грешник! – вскрикнула потрясенная Кэтрин и повернулась к Джоан. – Леди Анна тоже отвергает таинства?

– Мы точно не знаем, – быстро проговорила Малин, накалывая на нож еще кусок мяса. – Говорят, она горячая сторонница реформы Церкви.

Кэтрин была озадачена. Церкви, в которые она ходила, и священники, которых встречала, были в полном порядке и не нуждались ни в каких переделках.

– Почему? – спросила она.

– Много же у тебя вопросов, – заметила Джоан.

Малин проявила больше терпения:

– Есть плохие священники, которые продают искупление грехов за деньги, и многие духовные лица очень богаты, хотя наш Господь был простым плотником. Некоторые люди думают, что им нужно следовать Его примеру.

Это звучало разумно, и Кэтрин кивнула, немного успокоившись насчет своей кузины Анны.

– Надеюсь, леди Анна станет королевой, – сказала она.

Несколько пар глаз повернулись в ее сторону, причем не все смотрели дружелюбно. Кэтрин потеряла почву под ногами, она никого не хотела обидеть, и тем не менее за высказанное мнение ее безмолвно порицали! Но ведь, в конце концов, Анна – ее кузина. Кэтрин могла поспорить, никто из сидевших здесь не был с ней в таком близком родстве, как она.

Оставшуюся часть трапезы никто не обращал на девочку внимания, и она, как случалось нередко, почувствовала себя такой несчастной и одинокой, что начала всхлипывать. У нее уже сложилась репутация плаксы.

– Ради всего святого, мистресс Кэтрин, взбодрись! – укорила ее Дороти. – Мы все оставили семьи, чтобы приехать сюда, но разве ты видела кого-нибудь из нас в слезах или с угрюмым лицом? Мы знаем, что находимся здесь для собственного блага.

– Некоторые из нас не были так юны, как Кэтрин, когда прибыли сюда, – напомнила ей Маргарет Беннет, одна из замужних камеристок герцогини. Супруг ее служил грумом в покоях миледи, и Беннеты казались счастливой парой. У Маргарет были такие светлые волосы, что на лице не было видно бровей, а потому ее точно никто не видел хмурой. По натуре она была тиха, непритязательна и добра. – Вам, леди, не стоит забывать, что девочка скучает по отцу и матери. Кэтрин, тоска по дому пройдет, поверь мне.

В тот момент бедняжка чувствовала себя настолько плохо, что не могла такого представить. Она обрадовалась, когда Малин и еще одна леди, Мег Мортон, предложили научить ее игре в шахматы.

Глава 5

1533 ГОД

В феврале Кэтрин исполнилось двенадцать. Она провела в Норфолк-Хаусе уже почти два года, и Маргарет Беннет оказалась права: тоска по дому исчезла. Постепенно девочка привыкла к суете и обычаям двора герцогини, и воспоминания о раннем детстве потускнели. Отец и Маргарет до сих пор находились в Кале, а вот Чарльз, Генри и Джордж иногда навещали сестрицу. По Изабель Кэтрин теперь тоже не так сильно скучала. Ее сводная сестра жила в Уилтшире, погруженная в заботы о своих приемных детях. Она продолжала писать Кэтрин и интересоваться ее судьбой, но все же казалось, Изабель принадлежит какому-то другому миру.

Со временем Кэтрин начала нравиться ее новая жизнь здесь. Молодые дамы потеплели к ней, а у служивших бабушке мужчин, которые управляли двором и обычно проявляли суровую холодность в отношении к обретавшимся при нем юным леди, Кэтрин вообще стала любимицей; даже старый сварливый привратник относился к ней с симпатией. Джентльмены и грумы из покоев вдовствующей герцогини обожали ее внучку, так же как родственники и прочие домочадцы, которые, как и сама Кэтрин, зависели от старой леди, дававшей им стол и кров, и уповали на ее помощь и содействие. Время от времени герцогиня вызывала Кэтрин к себе и спрашивала, как у нее идут дела, не забывает ли она молиться и усердно ли занимается на уроках. Ответ на последний вопрос, естественно, был «нет», но Кэтрин всегда честно говорила, что у нее все хорошо получается на танцах и она старается изо всех сил на чтении и французском. Получив такой отчет, бабушка как будто забывала о ней до следующего раза.

Хотя в день рождения внучки герцогиня послала за ней.

– У меня для тебя есть подарок, – сказала она, сидя с прямой спиной в своем высоком кресле и протягивая Кэтрин небольшой бархатный кошелек, внутри которого лежало маленькое золотое распятие на цепочке. – Когда будешь носить его, думай о страданиях нашего Господа, – наставительно проговорила бабушка. – Мне сказали, ты своенравна, легкомысленна, любишь удовольствия и недостаточно благочестива.

Кэтрин побледнела. Разве это плохо, если у нее обычно хорошее настроение, она любит посмеяться с другими девушками и неравнодушна к красивым платьям? Что с того, что она неохотно выполняет задания, которые ей не по вкусу? Ну не любит она подшивать подолы, ставить заплатки и помогать на винокурне, то есть заниматься тем, что матушка Эммет считает подходящими делами для юной леди! И неужели Господь в самом деле сильно огорчается, если ее нет в церкви в положенное время?

– За этим нужно последить, – продолжила герцогиня. – Мы не можем в этой жизни заниматься только тем, что нам нравится. Ты должна исправиться.

– Да, миледи, – пробормотала Кэтрин; щеки у нее покраснели от стыда.

– Но у тебя доброе сердце, – добавила старая леди и улыбнулась. – Это важнее, чем многие другие вещи.

Позже тем же утром Кэтрин невероятно ободрилась, когда в ее комнату влетела Дороти Бервик.

– Мистресс Кэтрин, мы говорили о тебе и решили, что ты теперь вошла в брачный возраст и достаточно повзрослела, а значит, можешь присоединиться к нам в покое камеристок, если желаешь. Вообще-то, мы считаем, что ты становишься очень миловидной и будешь привлекать много поклонников.

От такой неожиданной похвалы Кэтрин залилась краской. Она знала, не заносясь в самомнении, что хороша собой: зеркало говорило ей об этом каждый день. У нее был говардовский нос, но лицо округлое и приятное, голубые глаза с тяжелыми веками, пухлые розовые губы, а волосы струились по спине переливчатой темно-рыжей накидкой. И она взрослела, это правда. Под зашнурованным бархатным лифом проступали выпуклости грудей, и два месяца назад у нее появилось то, что матушка Эммет называла «красным цветом»: кровянистые выделения, которые будут появляться каждый месяц, пока она не выйдет из детородного возраста. Кэтрин старательно отрабатывала танцевальные движения и училась держать осанку; она теперь выглядела представительной, как взрослая женщина. Вот только бы ей еще немного подрасти!

Девушка затрепетала от восторга при мысли, что будет допущена в общую спальню камеристок, поскольку давно уже мечтала присоединиться к их шаловливой компании и участвовать в общем веселье, звуки которого часто слышала из-за закрытой двери. Обрадовали ее и слова матушки Эммет, что она может пользоваться отдельной комнатой и уединяться в ней, когда ей этого захочется; такая привилегия была доступна только дочери Говардов.

Но сегодня она останется на ночь в общей спальне и разделит веселье с другими камеристками! Прихватив с собой ночную рубашку и халат, Кэтрин, взбудораженная радостными ожиданиями, торопливо засеменила вслед за Дороти по галерее.

Она вошла в продолговатую комнату с высоким потолком на деревянных балках, побеленными стенами и ажурными решетками на окнах. Тут стоял десяток больших кроватей под балдахинами с подвязанными к стойкам занавесками, а посередине помещался длинный стол на ко́злах. Некоторые кровати были неопрятно завалены одеждой, а другие оставались не застланными. В комнате находилась всего одна молодая женщина: одетая в тонкую сорочку, она копалась в сундуке.

– Поторопись, Марджери, ты опоздаешь на обед, – поддразнила ее Дороти.

Кэтрин сморщила нос. Воздух в спальне был затхлый, тут разило по́том, немытыми ногами и неопорожненными ночными горшками.

– Я знаю, тут дурно пахнет. – Дороти вздохнула. – Горничные, как обычно, припозднились. Они должны поддерживать в комнате порядок и проветривать ее. Не беспокойся, они все сделают чуть позже и приготовят для тебя постель. Я открою окно. Тебе, может быть, придется спать с кем-нибудь, – продолжила она, указывая на кровать в углу. – Это зависит от того, кто где ляжет. Мы часто спим вместе. Нас тут больше, чем кроватей.

Марджери взглянула на нее и засмеялась.

В тот вечер матушка Эммет, как обычно, заперла на ночь девичью спальню, и камеристки оказали Кэтрин весьма теплый прием. Их было человек четырнадцать, все родственницы или иждивенки герцогини; одни надеялись найти себе супругов, другие просто радовались возможности жить под крышей благородного дома. Замужние дамы вдовствующей герцогини, вроде Малин Тилни, делили спальные комнаты со своими благоверными, но Маргарет Беннет предпочитала ночевать в общей спальне девушек, так как здесь было удобнее, чем в каморке, где, как она выражалась, дрых ее мужик. Кэтрин уже приятельствовала с некоторыми камеристками и замечала, что они слегка благоговеют перед ней из-за ее близкого родства с герцогиней; для них она всегда оставалась мистресс Кэтрин, хотя друг к другу они обращались просто по именам.

Болтовня и смех не умолкали допоздна; в такое время Кэтрин обычно уже давно лежала в постели. Никто не говорил ей, что пора укладываться, и она сидела за столом вместе со всеми. Удивительно, но ближе к полуночи некоторые девушки встали и принялись заменять огарки свечей в подсвечниках, а маленькая круглолицая Элис Уилкс открыла буфет и извлекла оттуда тарелку, накрытую салфеткой, под которой обнаружился кусок ветчины.

– Стянула с кухни! – объявила она, и все захихикали.

Кто-то расстелил скатерть, пока остальные доставали из буфета тарелки, ножи, стаканы, высокий пирог с начинкой и миску с фруктами. Потом Дороти поставила на стол кувшин вина, и пир начался.

– Налетайте, леди! – воскликнула Элис. – Вы тоже, мистресс Кэтрин.

Все стали наполнять свои тарелки. Угощение было очень вкусное; запретный плод, как известно, особенно сладок.

Но это был не единственный сюрприз для Кэтрин.

– У кого ключ? – спросила Мег Мортон.

– Вот! – триумфально провозгласила Элис, поднимая его вверх, надетый головкой на палец. – Старуха Агнес велит приносить ключ от нашей спальни на ночь в свои покои, но у нее в уборной на крючке висит запасной, и тем из нас, кто помогает ей укладываться спать, легко позаимствовать его. Мы всегда возвращаем ключ на место, пока не наступит утро, и старуха ни разу не заметила, что он исчезал на время. Она храпит как бык!

Кэтрин не смогла удержаться от смеха:

– Но зачем вы хотите покинуть спальню?

– Мы не собираемся никуда уходить, – хмыкнув, сказала Кэт Тилни. – У нас будут гости!

– Они уже здесь! – выпалила Дороти, заслышав тихий стук в дверь.

Кэтрин в изумлении взирала на то, как в комнату вошла группа молодых мужчин. Она знала их всех: шутник мистер Уолдгрейв, коротышка весельчак мистер Дэмпорт, мистер Эшби, мистер Фейвер, а также муж Маргарет, мистер Беннет; все они служили на разных должностях в покоях герцогини. Последним появился мистер Монсей, красивый дюжий церемониймейстер.

– Они пришли к нам пировать, – объяснила Мэри Ласселлс.

Из всех женщин в спальне она нравилась Кэтрин меньше всех. Раньше Мэри нянчилась с внучкой герцогини, одной из дочерей лорда Уильяма, но та подросла, и бывшей воспитательнице нашли место при дворе старухи Агнес.

– Мистресс Кэтрин! – улыбнулся Дэмпорт. – Как приятно видеть вас здесь. Вы теперь настоящая юная леди. Не хотите ли яблоко? – И он изящным жестом протянул ей плод.

– Спасибо, сэр! – отозвалась Кэтрин и сделала быстрый реверанс, подхватывая общее игривое настроение.

Скоро все уже сидели на кроватях, ели, пили и смеялись; разговоры то и дело прерывались чьим-нибудь шиканьем:

– Ш-ш-ш! Нас услышат!

Подмигнув Кэтрин, мистер Уолдгрейв вынул еще одну бутыль вина. Выпивка быстро ударила в голову Кэтрин. Встав, чтобы отрезать себе еще кусок ветчины, она почувствовала, как мир у нее под ногами закачался. Дороти со смехом помогла Кэтрин добраться до постели, на которую она повалилась, не раздеваясь, и закрыла глаза.

– Пусть сегодня поспит одна, – услышала Кэтрин слова Дороти.

– Это ненадолго, – хохотнув, произнес кто-то другой.

Кэтрин слышала звуки какой-то возни и приглушенное хихиканье, а позже, когда пришла в себя и открыла глаза, смутно различила в лившемся из окна лунном свете фигуры людей, лежавших в обнимку на некоторых кроватях: они даже не позаботились задернуть занавески. Некоторые вздыхали или стонали, как от боли; другие сдавленно смеялись. В теории Кэтрин уже знала, что такое «зверь о двух спинах», но не сразу соединила это свое знание с тем, что происходило в спальне. Кто-то из мужчин встал и совершенно спокойно прошел мимо нее в уборную в чем мать родила, и тут у Кэтрин в голове все сошлось.

Она отвернулась к стене и лежала не шевелясь, щеки у нее пылали, сердце бешено колотилось. Как они могут заниматься такими постыдными вещами?

Матушка Эммет и герцогиня наверняка понятия не имели, что тут творится, иначе быстро положили бы этому конец. Невозможно было представить, что Малин Тилни тоже известно о ночных проделках камеристок. Но – Кэтрин обшаривала взглядом залитую лунным светом комнату – Дороти, Кэт, Элис, Мег, Джоан и Дотти… Они все занимались этим, не обращая внимания ни друг на друга, ни на Кэтрин. И Маргарет тоже, судя по звукам, доносившимся из-за занавесок ее постели. Только Мэри лежала одна, не задвинув штор. Но что делали остальные, легшие в постели и задернувшие шторы? У них что, нет ушей? Неужели не слышат, что происходит? Это просто невероятно!

Кэтрин сказала себе, что девушки просто веселятся, и то, чем они занимаются, никому не вредит. Она будет лежать тихо и помалкивать. Этот вечер стал самым важным в ее жизни: Кэтрин чувствовала себя принятой в общество старших. Зачем портить его? Матушка Эммет не раз говорила ей, что благородные юные леди не компрометируют свою добродетель, если надеются удачно выйти замуж. Пусть другие пренебрегают заветами этой почтенной дамы, она, Кэтрин, не станет участвовать в постельных шалостях, но с удовольствием разделит общее веселье. Кто она такая, чтобы выдавать своих подруг? И к чему ей терять только что обретенный рай?

– Ты видела нас, – играя ямочками на щеках, сказала ей утром Дороти. – Надеюсь, мы можем рассчитывать на твое умение хранить тайны.

– Конечно, – заверила ее Кэтрин. – Я прекрасно провела время. У вас часто бывают такие пирушки?

– Так часто, как только удается их устроить, – с улыбкой ответила Элис. – По крайней мере раз или два в неделю, если исхитримся натаскать с кухни еды и напитков. Там не очень-то за этим следят. И ничего не замечают. Мы даем друг другу знать, когда готовы. Юные джентльмены охотно приходят к нам при первой же возможности. Но это должно оставаться в секрете.

– Я никому не скажу, – пообещала Кэтрин.

– Хорошая девочка. – Элис засияла улыбкой. – Однажды и у тебя появятся обожатели.

После этого Кэтрин бо́льшую часть ночей проводила в общей спальне, охотно участвовала в пирушках и всяческих забавах, но всегда ложилась в постель до того, как ее товарки приступали к менее невинным развлечениям. Иногда она не могла удержаться и подсматривала за ними, потому что производимые парочками звуки не давали ей уснуть, да и вообще было любопытно. Вскоре для нее не осталось никаких секретов в том, что касается любовных утех. Она видела все в подробностях.

Однажды солнечным апрельским днем, когда все деревья уже стояли в цвету, камергер герцогини собрал всех придворных в холле и объявил, что леди Анну Болейн провозгласили королевой. Раздались аплодисменты, омрачились лишь немногие лица, ведь о близком родстве герцогини с леди Анной всем было хорошо известно.

Как только их распустили, камеристки принялись возбужденно обсуждать новость. Нахальная Мег Мортон бросила завистливый взгляд на Кэтрин:

– Могу поспорить, ты скоро станешь фрейлиной!

– Правда?

Такая мысль не приходила Кэтрин в голову, хотя она знала, что Говардов ждут милости, если Анна станет королевой. Но едва ли это коснется отца. В редких приходивших от него письмах, которые кто-нибудь читал Кэтрин по ее просьбе, лорд Эдмунд жаловался, что так и не выбился из долгов. Он обращался к мастеру Кромвелю, чтобы тот попросил короля о помощи, но король отказал.

«Я не в состоянии отплатить мастеру Кромвелю за его доброту, – писал отец. – Хотя у меня много родни, мало кто относится ко мне по-дружески, и я столько невзгод претерпел от этого мира, что хорошо понимаю, какое великое сокровище – настоящая дружба». К стыду Кэтрин, о финансовой несостоятельности ее отца в Ламбете прекрасно знали. Ей не хотелось вызывать в людях жалость из-за того, что у нее такой никудышный родитель.

Когда Кэтрин узнала о выпавшей герцогине чести нести шлейф королевы Анны во время коронации, то размечталась, что и ее тоже пригласят участвовать в церемонии, однако мистер Уолдгрейв объяснил: прислуживать королеве дозволяется только дамам из ближайшего окружения и женам пэров. Во время последней встречи герцогиня тоже высказывала надежду, что Кэтрин позовут ко двору королевы Анны. Сама Кэтрин молилась, чтобы бабушка выхлопотала ей место там, но время шло, и вскоре молва донесла, что слуг для королевы уже отобрали.

Смягчило горечь неоправдавшихся надежд лишь известие о великолепном параде лодок, который устроят на Темзе, когда Анна будет переправляться вверх по реке из Гринвича в Тауэр, перед тем как состоится ее торжественный въезд в Лондон накануне коронации. Кэтрин поедет смотреть на это с компанией молодых леди и камеристок.

В тот день ослепительно сияло солнце; был конец мая. Сидя на самой смирной кобыле, какую только смогли отыскать на конюшне, Кэтрин ехала между Малин и Дороти через Саутуарк, мимо Лондонского моста в Бермондси. В сопровождении своих друзей – придворных джентльменов – девушки влились в толпу людей, собравшихся на берегу Темзы напротив Тауэра. Им удалось пробраться к самой кромке воды, и Кэтрин как самую маленькую ростом выдвинули вперед, чтобы она видела все. Берег был сырой, и очень быстро добротные кожаные туфли Кэтрин промокли, но девушка была слишком взволнована, чтобы переживать из-за такой мелочи.

Ждать пришлось целую вечность. Никто точно не знал, к какому времени королева должна прибыть в Тауэр. Между плотно стоявшими людьми с трудом проталкивались уличные торговцы. Мистер Уолдгрейв и мистер Дэмпорт купили для всей компании горячих булок и эля, так как было ясно, что ужин они пропустят. Наконец, часам к пяти вечера, на реке появилась вереница разных судов. Что это было за зрелище! Множество пестро украшенных барок, почти на всех сидели менестрели и играли прекрасную музыку; и лодки с живыми картинами – ужасными чудовищами и каким-то безумным человеком, изрыгавшим изо рта огонь. Увидев его, Кэтрин и еще несколько юных леди завизжали. Но вот показалась барка королевы: она торжественно шла по Темзе, украшенная парчой и геральдическими знаменами. Промелькнула мимо и сама Анна – темноволосая красавица в сверкавшем на солнце платье. Когда судно приблизилось к Тауэру, затрубили фанфары и раздался оглушительный пушечный залп. Кэтрин сумела углядеть, как королева сошла на пристань; там ее встретил какой-то важный джентльмен, после чего она сразу скрылась в крепости.

Толпа рассеялась. Кэтрин и ее приятели охрипли от приветственных криков, однако от нее не укрылось, что многие люди стояли молча и как будто не одобряли происходящее. Это стало единственным темным пятном на вечере, в остальном безупречном, а в довершение всего, когда они вернулись в Ламбет, то обнаружили, что их ждет устроенный по такому случаю банкет. Кэтрин проглотила кучу разных сластей и конфет, а мистер Дэмпорт принес ей кубок вина. Спать она легла в своей комнате с кружащейся от выпивки и пережитых впечатлений головой.

Через три дня Кэтрин находилась среди толпы, собравшейся в холле провожать герцогиню на коронацию. Бабушка явилась во всем великолепии – с золотым венцом на голове и в отороченной горностаем алой бархатной мантии; прошла мимо придворных в сопровождении полчища слуг и множества лордов и леди, прибывших в Ламбет и разместившихся в доме. Кэтрин, вставая на цыпочки и вытягивая шею за спинами людей, успела разглядеть, как герцогиня залезла в золоченую карету и уехала.

Вернулась она поздно вечером, после коронационного банкета, уселась на трон в главном зале и рассказала жадно внимавшим каждому ее слову придворным, как королева проследовала в Вестминстерское аббатство в роскошном наряде, с распущенными волосами, которые ниспадали ей на плечи и спину из-под дорогого венца и сеточки, унизанной жемчугом и драгоценными камнями. Шлейф ее платья был такой длинный, что герцогиня не могла нести его одна, поэтому сэр Эдвард Бейнтон, муж Изабель, новый камергер двора Анны, поддерживал его посредине. Кэтрин пришла в восторг, узнав о продвижении по службе сэра Эдварда; она обрадовалась за Изабель. Ее сводная сестра теперь, видно, стала очень знатной дамой!

Герцогиня поведала им, как следом за королевой Анной шествовала огромная процессия из лордов и леди, одетых в алые накидки. Как королева села на роскошный трон, установленный на высоком помосте перед главным алтарем, и архиепископ Кранмер возложил ей на голову корону Святого Эдуарда, дал в правую руку золотой скипетр, а в левую – жезл из слоновой кости с навершием в виде голубя.

– Кое-кто из вас наверняка понимает смысл всего этого, – сказала миледи. – А для тех, кто не понимает, объясню: использование короны Святого Эдуарда означает, что леди Анна коронована как правящая королева, а не просто как консорт – супруга короля. Это высочайшая честь для представительницы рода Говардов и подтверждение того, как сильно любит и почитает король свою королеву.

– Пусть с Божьей помощью она родит ему сына, – тихо проговорил за спиной у Кэтрин какой-то мужчина.

– Вполне очевидно, почему ему пришлось жениться на ней, – буркнула в ответ некая дама. – Подумать только, явилась на коронацию с пузом и распущенными, как у девы, волосами!

Кэтрин повернулась и хмуро глянула на Долли Доуби, камеристку, вечно ходившую с кислым лицом, и мистера Данна, хранителя винного погреба.

– Молите Господа, чтобы родился принц! – с укоризной в голосе сказала она.

Какой восторг, если на троне окажется король – Говард по крови! При дворе герцогини уже делали ставки на пол еще не рожденного ребенка, и молодые леди припрятывали вино, чтобы отпраздновать рождение наследника. Это будет принц, должен быть!

Родилась девочка. Все, казалось, повесили носы от разочарования, когда в сентябре пришла эта новость. Кэтрин легко могла представить, как раздосадован король. Каждый мужчина хочет иметь сына, а у повелителя Англии такового нет.

– Его величеству обязательно нужен наследник, – сказал мистер Уолдгрейв во время следующего полуночного бдения в спальне камеристок. – Есть так много претендентов на трон, что в случае смерти его величества может вспыхнуть гражданская война.

– Ш-ш-ш! – прошипела Дороти. – Нельзя говорить о смерти короля!

– Никто не донесет на меня, – возразил Уолдгрейв и, усмехаясь, оглядел комнату.

– А принцесса не может наследовать трон? – спросила Кэтрин.

– Нет, она девушка. Это неестественно, если женщина станет управлять мужчинами, – сказал Роберт Дэмпорт и пригнул голову, потому что Элис Уилкс вознамерилась надрать ему уши.

– Женщины ничуть не менее способны править, чем мужчины! – прошипела она.

– Хотел бы я посмотреть, как вы поведете в бой армию, – насмешливо бросил Роберт.

– А про Жанну д'Арк вы не слышали? – скривив губы, парировала Элис.

– Если бы королева родила сына, мы бы сейчас пировали, – вздохнув, произнесла Кэт Тилни.

– А кому нужен повод? – спросил мистер Эшби. – Роберт, несите вино. Утопим в нем свою печаль.

Единственным утешением стало то, что герцогиню пригласили быть крестной матерью принцессы.

Запланированные турниры отменили. Тем не менее по приказу короля в церквах пропели «Te Deum», в том числе в капелле Ламбета, в благодарность за успешное разрешение королевы от бремени, и крещение младенца было проведено с большой пышностью. Вернувшись домой после совершения обряда, герцогиня сказала собравшимся слугам, что лично несла принцессу Елизавету на руках в церковь монастыря францисканцев в Гринвиче.

– Ее завернули в пурпурную мантию с длинным шлейфом, подбитую мехом горностая, и над нами несли балдахин, впереди шли герольды, а по бокам от меня – милорды Норфолк и Саффолк. Девочка прекрасная, очень спокойная, хотя такая кроха, с рыжими волосиками, как у его величества, и отличными легкими, когда ей вздумается продемонстрировать, на что она способна. Разумеется, малышка орала во весь голос, когда архиепископ опустил ее в купель. После этого я видела короля. Он умело скрывает разочарование. Говорит, в следующий раз точно будет сын. Можно только восхищаться его выдержкой. Он ждет сына с момента женитьбы на леди Екатерине, а случилось это в тысяча пятьсот девятом году. Мы все должны надеться, что королева Анна скоро снова затяжелеет.

Глава 6

1536 ГОД

Все попытки герцогини получить для Кэтрин место фрейлины при королеве или принцессе закончились неудачей. Кэтрин не сомневалась: это оттого, что король недоволен ее отцом. Письма лорда Эдмунда были полны жалоб. В этом году он не получил от короля новогоднего подарка; его милость прислал в Кале инспекторов для проверки, не ведется ли там контрабандный вывоз товаров, а за это как раз отвечал отец. Очевидно, лорд Эдмунд проявлял нерадивость на службе. Он беспрерывно был вовлечен то в один мелкий судебный процесс, то в другой и никак не мог расплатиться с долгами.

Когда навестить Кэтрин пришли братья, они сказали ей, что отец снова искал помощи мастера Кромвеля, надеясь как-нибудь вернуть себе доверие короля.

– Кажется, он считает, что господин секретарь решит все его проблемы одним махом, – сказал Чарльз.

Остальные невесело усмехнулись. Кэтрин задумалась: как справляется со всем этим ее мачеха и как поступила бы в такой ситуации Изабель? Она вздохнула. Похоже, отец никогда не погасит долги, он способен только наживать все новые и новые проблемы.

Но потом случилось нечто такое, отчего все эти огорчения показались совершенно ничего не значащими.

Однажды ранним вечером в мае молодые леди и джентльмены угощались холодными закусками за столом, установленным в саду под тенистым деревом. Они находились в достаточном уединении, далеко от окон герцогини, а также от пытливых взоров и настороженных ушей посторонних. Кэтрин заметила, что в саду почти никого. На столе стояли курица и салат. Роберт Дэмпорт, который теперь стал для нее просто Робертом, наполнял для Кэтрин кубок вином, как вдруг они услышали отдаленный грохот на реке.

– Что это? – удивилась Кэт Тилни.

– Похоже на выстрел пушки, – сказал Эдвард Уолдгрейв.

– На нас напали враги? – в напускной тревоге спросила Мег Мортон.

– Нет, – откликнулся Уильям Эшби, молодой человек, которому нравилось скрывать свою серьезность за маской паяца. – Это был какой-то взрыв.

– Думаю, это в Тауэре, – предположил Эдвард; он был сведущ в военных делах. – Там всегда стреляют из пушек, когда случается что-то важное, например приезжает король.

Они продолжили трапезу, безмятежно болтая о том о сем, и некоторые молодые люди украдкой срывали поцелуи у своих не сильно упиравшихся зазнобушек. Кэтрин задумчиво наблюдала за ними, странно взволнованная. Она была счастлива, да, но неспокойна. Своему решению не ублажать по ночам джентльменов в общей спальне она не изменила, но сознание того, что творится вокруг нее в темноте, и случайно увиденные сексуальные сцены всегда будоражили ее, и она начинала чувствовать себя лишней, оставшейся не у дел. Кэтрин было пятнадцать, а герцогиня до сих пор не устроила ей брак – и никому вообще, если уж на то пошло. Учитель бросил попытки преподавать ей французский и заявил, что не рассчитывает добиться от нее больших успехов в грамоте, что было довольно несправедливо, ведь она могла читать, хотя и с большим трудом, и кое-как писала. Уроки танцев Кэтрин продолжала охотно посещать, а также упорно отрабатывала умение держать осанку. Она обрела грацию, на нее было приятно смотреть, Кэтрин знала это.

Была весна, мир расцветал, и внутри у нее все пело. Какой вред может принести легкий флирт? Несколько поцелуев и невинных ласк? Уже два года приятельницы-камеристки совокуплялись у нее на глазах со своими ухажерами; и ни одной не пришлось пострадать из-за этого; любовные утехи скрашивали их монотонное существование. Ей что же, всегда оставаться в стороне? С завистью наблюдать за романами и любовными играми, происходящими вокруг нее?

Разумеется, она не хотела рисковать, что покроет себя позором, если вдруг забеременеет вне брака, но прекрасно видела: никто из юных леди не забеременел, что некоторое время озадачивало ее. Кэтрин хотела кого-нибудь спросить, но у нее не хватало смелости. Однако сейчас, сидя рядом с отзывчивой Дороти, она набралась храбрости и, понизив голос, поинтересовалась:

– Дороти, а как так получается, что никто из камеристок не беременеет?

Та вспыхнула и опасливо огляделась, будто проверяла, нет ли в пределах слышимости чужаков.

– Некоторые из нас не идут до конца. Некоторые идут, но есть способы предотвратить зачатие. Я не знаю точно какие, потому что делать так запрещает Церковь. Ты лучше спроси кого-нибудь другого. Джоан должна знать, хотя ты, вероятно, не получишь прямого ответа.

– Что такое? – спросила через стол Джоан Балмер. – Я, кажется, слышала свое имя?

– Мистресс Кэтрин хочет знать, как так получается, что никто из вас не беременеет.

– Думаю, ее бабушке не хотелось бы, чтобы внучка получила ответ на этот вопрос. – Джоан сильно покраснела. – И я ей ничего не скажу.

В разговор вмешалась Элис:

– Думаю, женщина имеет право знать. Мистресс Кэтрин, для этого есть несколько способов. Самый простой – когда мужчина отстраняется прежде, чем изольет свое семя, однако не все они хотят так делать или просто не могут. Прием масел мяты, руты, можжевельника и сока жимолости может помочь, а то попробуйте вставить в ваше медовое место перец, или смоченную в уксусе шерсть, или кое-какие травки. Или же мужчина зачехляет свое орудие в венерину перчатку из кожи ягненка или овечьих кишок. Таким образом вы можете получать свое удовольствие, не беспокоясь, что зачнете бастарда.

– И никто ничего не узнает, – заметила Кэтрин.

– Мистресс Кэтрин, даже не думайте об этом, – наставительно сказала Маргарет Беннет. – Герцогиня ужаснется. Вы более благородных кровей, чем любая из нас, и вам нельзя рисковать, что вас застанут за прелюбодейством.

– Но герцогиня никогда не суется в наши дела, – сказала Кэтрин. – И я не собираюсь ни с кем ложиться в постель. Мне просто любопытно.

Когда они отнесли тарелки и кубки на кухню, то никого там не застали, что было странно.

– Все в главном зале, – сказал вошедший через заднюю дверь привратник. – Есть новости о королеве.

– Проклятье! – выругался Эдвард. – Мы не слышали, чтобы нас звали.

– В сад никогда не приходят созывать людей, не забывайте, – сказала Джоан.

Кэтрин и ее компаньоны заторопились в зал, где сидела на троне герцогиня, очень бледная и одетая в черное. Она как раз закончила разговор с придворными, сказав:

– Мы должны подождать дальнейших известий. А теперь можете идти.

Кэтрин схватила за рукав Малин:

– Что случилось?

– Королеву арестовали и поместили в Тауэр.

– О нет! За что? – Кэтрин пришла в ужас; ей стало понятно, почему стреляли пушки.

– Никто точно не знает, но вместе с ней арестованы и несколько джентльменов. Герцог лично взял королеву под стражу.

– Господи Иисусе, что с ней будет?!

– Не представляю, – буркнула Малин.

Кэтрин протиснулась сквозь толпу придворных к своей бабушке, которая вставала, чтобы уйти:

– Миледи! Что сделала королева?

Герцогиня села, наклонилась и прошептала на ухо Кэтрин:

– Герцог сообщил мне, что ее обвиняют в супружеской измене и заговоре с целью убить короля. Никому не говори.

Новость была шокирующая.

– Что с ней сделают?

Герцогиня сглотнула. В тот момент старуха выглядела на все свои шестьдесят лет.

– Она совершила худшее из предательств, потому что прелюбодеяние ставит под сомнение законность наследников престола. Представлять себе в мыслях смерть короля – это уже считается изменой, а тут речь идет о заговоре с целью убийства. Ее казнят.

– Кошмар! – Кэтрин никак не могла свыкнуться с этой мыслью. Любовь короля и королевы была всем известна; неужели она могла изменить своему супругу? Невероятно! – Она не виновна!

– Герцог считает, что виновна, но ему иначе нельзя. Он человек короля и всегда будет ставить долг перед его милостью выше интересов семьи, к тому же они с королевой все время ссорились, так что об утрате им любви к ней говорить не приходится. Сказать по правде, я сама не знаю, есть ли на ней вина. Если да, значит она невероятно глупа.

– Вы можете чем-то помочь ей?

– Помилуй, дитя, я просто бедная вдова. Мое слово ничего не значит при дворе. А теперь иди. У меня ужасно разболелась голова. Мне нужно лечь.

Прошло три недели. Новости в Ламбет приходили от случая к случаю. Пятерых мужчин, обвиненных в прелюбодеянии с королевой, судили в Вестминстер-Холле и приговорили к смерти. Об участи королевы Кэтрин рассказал Чарльз, пришедший повидаться с сестрой: Анну тоже подвергли суду и решили казнить.

– Ее брак с королем расторгнут, – сообщил брат.

Вид он при этом имел весьма удрученный, что вполне соответствовало настроению Кэтрин. Она легко могла представить, какая мрачная атмосфера царит при дворе герцога.

В тот же день несколько молодых людей из числа придворных отправились на Тауэрский холм и стали свидетелями того, как обезглавили любовников королевы.

– Одним был ее брат, – с отвращением проговорил Джон Беннет.

– Они получили по заслугам, – пробормотал Эдвард Уолдгрейв и перекрестился. – Смотреть на это было тяжко. – Его явно тошнило.

Кэтрин не могла представить, каково это, когда тебе отрубают голову. Она гнала от себя всякую мысль об этом, настолько велик был ее ужас. И вот через день или два ее собственной кузине, королеве Англии предстояло принять такую страшную смерть. Отделаться от этих дум не удавалось, и Кэтрин целый час провела в молельне, упрашивая Господа, чтобы Тот подвиг короля смягчиться или, если это невозможно, придал Анне силы духа и стойкости, чтобы достойно встретить свой конец.

Через два дня, в девять утра Кэтрин сидела в общей спальне и чинила сорочку. Компанию ей составляла одна только горничная Иззи. Вдруг снова ударила пушка. Девушки замерли и испуганно переглянулись.

– Королева… – прошептала Кэтрин.

Сорочка выпала у нее из рук и скользнула на пол; из глаз потекли слезы. Кэтрин горевала не только о королеве Анне, принявшей смерть, но и о Говардах, утративших высокое положение при дворе и в миру, запятнанных преступлениями одной из своих дочерей. Столько времени Кэтрин радовалась вместе с родными, что на троне королева из рода Говардов, а теперь на смену этой радости пришли стыд и ужас.

Герцогиня распорядилась, чтобы никто не надевал траура. Имя Анны Болейн впредь запрещалось произносить. Ее портрет сняли со стены и сожгли на заднем дворе. Об этой женщине следовало забыть, будто ее и на свете не существовало.

В начале июня герцогиня опять созвала своих придворных.

– Король взял себе новую жену, – объявила она.

Послышалось изумленное аханье.

– А его предыдущая и трех недель не пролежала в могиле, – буркнула Дороти.

– На Пятидесятницу мистресс Джейн Сеймур была объявлена королевой в Гринвиче, – продолжила герцогиня.

«Джейн какая?» – недоумевала Кэтрин. Она никогда не слышала такой фамилии – Сеймур.

– Это одна из фрейлин покойной королевы, полагаю, – сказал стоявший рядом с ней мужчина с каштановыми волосами. Кэтрин его до сих пор не замечала. – Выводы делайте сами, – пробормотал он.

Кэтрин посмотрела на него внимательнее. Ему было лет тридцать, глаза зеленые, по-настоящему зеленые, что удивило ее – как необычно! – и манящие. И еще она приметила пухлые губы.

– Я поняла ваш намек, – сказала Кэтрин и отвернулась, чувствуя на себе его взгляд.

Когда герцогиня отпустила придворных, Кэтрин пошла погулять в сад. Ей никак было не свыкнуться с мыслью, что король женился так скоро, и, конечно, было интересно, какая она – новая королева. Заступится ли она за Говардов? Или будет считать их врагами? Возможно ли, что мистресс Сеймур приложила руку к падению прежней королевы?

Пронзительные зеленые глаза продолжали вторгаться в ее мысли. Кэтрин понятия не имела, кто этот мужчина, но он взбудоражил ее фантазию и лишил покоя. Весь день она то и дело возвращалась мыслями к нему, пока не настало время отпереть дверь общей спальни и туда не вошли юные джентльмены.

Эдвард Уолдгрейв кое-что знал о Джейн Сеймур. Когда девушки начали ядовито обсуждать ее, он сказал, что несколько недель назад слышал балладу о ней, которую распевали в таверне.

– Слова были не слишком лестные для нее, – заключил он.

– У меня есть один хороший знакомый при дворе, так вот он утверждает, что она крепка в старой вере и дружит с леди Марией, – сказал Уильям Эшби. – И еще добавил, что она худая как жердь и кожа у нее белее полотна.

– Как это рыцарственно с его стороны! – едко заметила Маргарет Беннет.

– Нет сомнений, за места при ее дворе шла серьезная борьба, – сказала Дороти.

– Ну, я Говард и не стану испытывать судьбу. – Кэтрин скривилась. – Мне, вероятно, суждено остаться здесь навечно и никогда не получить ни места при дворе, ни мужа.

– Я женюсь на вас! – воскликнул Роберт и картинно припал на одно колено.

– Прекратите дурачиться, – упрекнула его Элис. – У вас нет ни пенни за душой. Говарды на вас даже не взглянут.

– А я взгляну, – возразила ей Кэтрин и подмигнула Роберту, – если бабушка позволит. Ну да ладно, не дадите ли вы мне еще одну конфету?

На следующий день герцогиня вызвала Кэтрин в свою гостиную. Вместе с ней там находились зеленоглазый мужчина и еще один, постарше возрастом и с седыми волосами.

– Кэтрин, это мистер Мэнокс. – (Зеленоглазый поклонился.) – А это мистер Барнс, – сказала герцогиня, и Барнс сдержанно улыбнулся. – Я назначила их учить тебя музыке и пению, эти навыки повысят твои шансы в будущем занять место при дворе.

Кэтрин затрепетала при мысли, что мужчина, о котором она так много фантазировала, станет ее учителем. У нее никогда не было своего музыкального инструмента, хотя она иногда пыталась играть на принадлежавших другим камеристкам, и петь она тоже любила. Ей будет приятно учиться музыке у мистера Мэнокса. А вот насчет сдержанного мистера Барнса Кэтрин сомневалась.

Первый урок состоялся на следующий день после обеда. Мистер Мэнокс поставил вёрджинел на стол у открытого окна в маленькой гостиной, и Кэтрин целый час знакомилась с клавишами, тайком поглядывая на учителя и думая, какой же он красавец. По окончании урока мистер Мэнокс ушел, а вместо него явился мистер Барнс, который принялся учить ее, как правильно дышать, чтобы во время пения голос шел из глубины горла.

– Вы все сделали хорошо, – сказал он в своей обычной бесстрастной манере, после чего кивнул и попрощался.

Кэтрин поймала себя на том, что ей нравятся новые занятия. Под руководством мистера Барнса она вскоре запела как соловей, по крайней мере, так он говорил, делая ей комплименты. Учитель пения оказался очень милым и добрым человеком, хотя Кэтрин подозревала, что он льстит ей из-за ее высокого ранга. Но все равно считала, что поет неплохо.

Она быстро запомнила ноты и научилась играть простые мелодии на вёрджинеле под присмотром одобрительно улыбавшегося мистера Мэнокса. Заразившись его страстью к музыке, Кэтрин ощутила в нем что-то дикое, необузданное, отвечавшее ее внутреннему беспокойству, хотя он никогда не переступал границ приличия, всегда оставался корректным и деловитым.

Кэтрин замечала, что ее взгляд невольно снова и снова притягивает лицо учителя, которое с каждым днем становилось все более милым ей. Она испытывала ненасытное любопытство по отношению к своему наставнику, но Мэнокс никогда не упоминал о своей личной жизни. Однажды, когда он уже собрался уходить, закончив урок, Кэтрин спросила, где его дом.

– Моя семья живет в Стритхэме, в двух милях отсюда. У Тилни есть связи здесь, благодаря чему я и попался на глаза герцогине. Я считаю, мне очень повезло в этом. – Мэнокс улыбнулся, и вся комната как будто озарилась светом.

Кэтрин была зачарована. Она и раньше считала его привлекательным, теперь же поняла, что он неотразимо прекрасен.

«Нет! – уговаривала Кэтрин саму себя. – Мистер Мэнокс мне не пара. Он музыкант и гораздо ниже меня по положению».

Приход мистера Барнса обрадовал Кэтрин, так как спас от необходимости отвечать на завуалированный комплимент учителя музыки. Только бы Мэнокс не заметил, с каким восхищением она таращилась на него. После этого Кэтрин избегала любых посторонних разговоров с ним и старалась полностью сосредоточиться на музыке. Только по ночам, слыша приглушенные стоны уединившихся за занавесками парочек, она вспоминала своего наставника и всякий раз говорила себе, что так низко не опустится.

В июле, когда люди все еще шушукались по поводу королевы Анны и королевы Джейн, двор в Ламбете сотрясли известия об очередном скандале с участием Говардов. Лорд Томас, один из младших сыновей герцогини, был арестован вместе с племянницей самого короля леди Маргарет Дуглас; обоих отправили в Тауэр.

Старуха Агнес погрузилась в печаль. Она села в барку и отправилась к королевскому двору с целью надавить на герцога Норфолка, чтобы тот использовал свое влияние для спасения ее сына, а оставшиеся дома принялись чесать языки.

– Они заключили помолвку без согласия короля, – сказал Чарльз.

Компания юных леди и джентльменов загорала на берегу реки; кроме Чарльза, там были Генри, Джордж, Кэтрин и еще несколько девушек.

– Разве это не измена? – спросила Кэт Тилни.

– Может, и измена, – отозвалась Мег и захрустела яблоком. – Говорят, лорд Томас имел виды на трон, раз уж теперь обе дочери короля объявлены бастардами. Леди Маргарет – дочь родной сестры его милости и может наследовать корону.

Кэтрин имела весьма смутные представления о лорде Томасе. Если он и бывал у ее матери в Ламбете, то не запомнился ей.

– Его тоже казнят?

Чарльз кивнул:

– Говорят, оба они – и он, и леди Маргарет – решением парламента лишены гражданских прав и состояния и приговорены к смерти.

– Как же это? – спросила Кэтрин, думая, какой ужасный выдался год.

– А так. Суда не было. Исход этого дела решил парламент.

– Но это как-то неправильно, – заметила Кэтрин. – Они же должны иметь шанс как-то оправдаться?

– Не спрашивай меня, – сказал Чарльз, мотая головой. – Не я придумываю законы.

– Король не казнит свою племянницу, – вступила в разговор Мег.

– Он казнил свою жену! – напомнила ей Кэтрин.

– Но не свою же родную плоть и кровь?

– Значит, у лорда Томаса надежды мало, – сказала Кэтрин.

Однако король не отправил на эшафот ни леди Маргарет, ни лорда Томаса. Обоих оставили томиться в Тауэре, предположительно, чтобы они поразмыслили о своих проступках. В сложившихся обстоятельствах его величество проявил невероятную мягкость. Кэтрин никогда этого не забудет.

Глава 7

1536–1537 ГОДЫ

Близилось Рождество, а злополучные любовники все еще сидели в Тауэре, однако герцогиня распорядилась, чтобы праздники отмечали с обычной пышностью, и были устроены роскошные торжества. В Двенадцатую ночь всех ждал традиционный пир. Дом был полон веселящихся, нарядно одетых гостей.

Вместе со всеми придворными, чадами и домочадцами герцогини Кэтрин каждый год получала в подарок на Пасху новую одежду, но, как правило, это были вещи повседневные, ноские, из добротной черной ткани, чтобы служили долго. Однажды, роясь на чердаке – настоящей сокровищнице для тех, кто не поленился забраться сюда и покопаться в грудах скопившегося здесь за долгие годы барахла, – Кэтрин случайно наткнулась на сундук со старой одеждой. На самом дне его лежало старомодное платье из потертого красного бархата с высокой талией, узкими рукавами и мягкой струящейся юбкой. Кэтрин достала его, отчистила влажной тряпкой и украсила тем, что ей подарили на Новый год: полученным от Изабель симпатичным розовым кушаком из ленты и серебряной подвеской, присланной отцом и Маргарет. Костюм выглядел очень мило, и Кэтрин получила комплименты от своих компаньонок, юных леди. Вступая в пиршественный зал с распущенными по спине длинными волнистыми волосами, она чувствовала себя королевой.

По заведенному обычаю женщины появлялись с левой стороны отгороженного простенком прохода, а мужчины – с правой. К празднику Двенадцатой ночи испекли огромный торт, каждому гостю при входе в зал подавали кусок. Кэтрин сразу съела свой, надеясь найти внутри вожделенную горошину или фасолину. Обнаружившие в своем куске сюрприз счастливчики становились королем и королевой праздничного вечера. К радости Кэтрин, зубы ее наткнулись на что-то твердое. Это была горошина!

– Она у меня! – крикнула она.

К ней подошли юные кавалеры и, подняв ее себе на плечи, отнесли к главному столу и усадили в кресло герцогини, которое старуха в приличествующем настроению вечера игривом духе с поклоном освободила. Другая группа молодых людей плюхнула кого-то в соседнее кресло. Это был мистер Мэнокс, который нашел в своем куске торта фасолину и был объявлен королем. Он улыбнулся Кэтрин, и щеки у нее запылали.

Она знала, чего от них ждут. Слово названных королем и королевой было законом на этот вечер, и все должны были исполнять любые их приказания. Они будут заводить пение, танцы и игры. Кэтрин не могла поверить своему счастью и с улыбкой повернулась к мистеру Мэноксу.

– Помните, мистресс Кэтрин, никаких правил нет, – сказал он.

Их окружили ожидающие приказаний гости. Король и королева встали.

– Чего бы нам попросить? – шепнула Кэтрин.

– Я распоряжусь, чтобы каждый джентльмен в зале потребовал у сидящей ближе всего к нему леди фант, – провозгласил Мэнокс, – а если она откажется, то должна поцеловать его трижды в уплату штрафа!

Послышался смех, и все бросились выполнять приказание. Потом мистер Мэнокс заметил вопросительный взгляд сидящей по правую руку от него герцогини.

– Миледи, – сказал он, – я требую, чтобы в качестве фанта вы изобразили дьявола!

Герцогиня усмехнулась.

– Кое-кто сказал бы, что я изо дня в день только этим и занимаюсь! – воскликнула та, а потом начала скрежетать зубами и изрыгать проклятия на всех, кто оказался рядом.

Кэтрин затрясло от едва сдерживаемого смеха.

– А что прикажете вы, мистресс Кэтрин? – спросил Мэнокс.

Она встала и подняла руку:

– Тише! Тише! Я повелеваю, чтобы каждый джентльмен в зале преподнес выбранной леди подарок. Но вы не можете сходить и принести его. Подарком должно быть что-нибудь, находящееся при вас.

Мужчины принялись снимать с себя перстни, кинжалы, даже головные уборы, а потом Кэтрин заметила, что мистер Мэнокс протягивает к ней руку. На его ладони лежало маленькое золотое распятие на цепочке.

– Оно принадлежало моей матери. Я ношу его с тех пор, как она умерла, но теперь хочу, чтобы оно было у вас.

– Я не могу принять это, – ответила Кэтрин, залившись краской; она поняла, что это уже не совсем игра, а скорее демонстрация особой симпатии, и ее очень тронуло, что мистер Мэнокс захотел подарить ей вещь, которой сам явно очень дорожил.

– Сегодня вы должны слушаться меня! – заявил он, и его зеленые глаза засветились теплотой.

– Хорошо, сэр, но я оставляю за собой право завтра вернуть его вам, – сказала Кэтрин. – Несмотря на это, я ценю оказанную мне вами честь.

Мэнокс улыбнулся и вложил крестик ей в руку. От прикосновения его пальцев у Кэтрин по спине побежали мурашки. И вдруг разница в их положении перестала так уж сильно ее волновать.

После пира Мэнокс встал, протянул трепещущей Кэтрин руку и повел ее заводить танцы. И как же они двигались! Начали с величавых паван, потом быстро перешли на буйный бранль. Плясали все, леди подбирали юбки и брыкали ногами. Потом мистер Мэнокс ловко проскользнул сквозь толчею гостей, увлекая за собой Кэтрин прочь из зала, через проход за загородкой, где уже валялась на полу пара-тройка упившихся слуг. Он побежал с ней наверх, в маленькую гостиную, где они занимались. При свете луны, лившемся сквозь узкие сдвоенные оконца, мистер Мэнокс обнял свою ученицу, и она не противилась. Его губы сомкнулись на ее устах, сперва нежно, потом более страстно, его язык искал путь внутрь. Кэтрин испуганно отшатнулась, но Мэнокс привлек ее к себе, и она ощутила шевеление у него под гульфиком. Вдруг она его захотела. И не имело значения, кто он. Она никогда еще не видела такого красивого мужчины и не чувствовала столь сильного желания.

Но все же Кэтрин еще не окончательно отбросила прочь рассудительность.

– Погодите! – пробормотала она, освобождаясь. – Вы слишком спешите, сэр!

– Это лишь оттого, что вы очаровали меня, – ответил тот, искательно заглядывая ей в глаза. – Увы, Кэтрин, у меня нет никаких надежд. Я люблю вас. И знаю это уже давно. Я ничего не могу с собой поделать. И кажется, вы тоже испытываете ко мне какие-то чувства.

Разумный голос в голове Кэтрин заглушал голос разгорячившейся крови и убеждал, что это невозможно. Даже если забыть о разнице в ранге, ей ведь известны правила романтической любви, и она знает, что леди не должна с излишней поспешностью уступать требованиям своего возлюбленного.

– Я не уверена в своих чувствах, знаю только, что вы мне очень нравитесь, – сказала Кэтрин. – Но я Говард, а не девка, которую можно тайком завалить в постель.

– Это мне предельно ясно, – с горечью ответил мистер Мэнокс. – Я знаю, что не достоин вас и до сегодняшнего вечера довольствовался тем, что обожал вас издали. Вы не представляете, что делаете со мной, но, поверьте, я удовлетворен поцелуем. Я считаю себя счастливчиком оттого, что вы снизошли до этого.

Кэтрин была готова услышать нечто подобное. Так обычно реагируют отвергнутые поклонники в любовных историях, где героиня всегда равнодушна и недостижима или может удостоить своего поклонника благосклонным взглядом или нежным прикосновением. Мистер Мэнокс явно понимал это, даже если и позволил себе занестись слишком далеко в порыве чувства. Кэтрин была вынуждена признать, что она тоже, пока не очнулась от наваждения. Слава Богу, он оказался джентльменом и не воспользовался ее минутной слабостью!

Если невозможно даровать ему больше своих милостей, она могла по крайней мере быть с ним обходительной.

– Давайте вернемся, – с улыбкой сказала Кэтрин. – Скоро начнут пить заздравную чашу. – И она побежала впереди Мэнокса вниз по лестнице.

На следующий день Кэтрин задержалась в зале, глядя на осыпающиеся еловые лапы, которые вчера по окончании праздника слуга снял со стен; они сиротливо лежали на полу. Грустно было думать, что Рождество почти закончилось. Сегодня Богоявление, последняя возможность для веселья. Вечером устроят пир и карнавал; будут есть жареную ягнятину и богоявленский пирог, выпеченный в форме звезды, и она снова наденет свой праздничный наряд.

К ней с улыбкой подошла Маргарет Беннет:

– Вчера вечером ты хорошо провела время с мистером Мэноксом!

Кэтрин почувствовала, что заливается краской. Неужели Маргарет видела, как они улизнули из зала?

– Вечер был чудесный, – отозвалась она.

– Могу поспорить, он в тебя влюблен. – Маргарет захихикала.

– Правда? – спросила Кэтрин и двинулась в сторону кладовой, где стоял сундук с костюмами для маскарада. Она хотела сегодня надеть на голову корону.

– Это же всем видно по тому, как он смотрит на тебя, – ответила Маргарет.

– Он мой учитель музыки! – возразила Кэтрин.

– Он очень красив!

– Прекрати! – Кэтрин захлопнула дверь перед носом Маргарет.

Перебирая вещи в сундуке, она сказала себе, что не сделала ничего дурного и, разумеется, ничего такого, что могло бы пойти в сравнение с забавами других юных леди, обретавшихся при дворе. Конечно, в холодном свете дня Кэтрин ясно видела полную невозможность для дочери Говардов любить своего учителя музыки. И все же не могла забыть тех волшебных мгновений, проведенных в маленькой гостиной.

За обедом другие девушки тоже стали поддразнивать ее за симпатии к мистеру Мэноксу.

– Ты сегодня снова будешь с ним танцевать? – спросила Джоан Балмер.

– Да, думаю, что буду. – Кэтрин улыбнулась. – Он хорошо танцует.

– А еще в чем-нибудь он хорош? – Элис подмигнула ей.

– Не понимаю, о чем ты, – ответила Кэтрин.

– Не думай, что мы не видели, как вы с ним уединились! – с торжеством проговорила Мег.

– Мы ничего не делали, – упиралась Кэтрин.

– Он целовал тебя?

– По твоему лицу видно, что целовал! – с глумливой улыбкой заметила Джоан.

– Это был невинный флирт, – твердо заявила Кэтрин. – Ничего больше.

После обеда Малин Тилни отвела ее в сторонку:

– Я случайно услышала разговор за столом. Кэтрин, Мэнокс – твой учитель музыки и нанят на должность, которая требует особого такта от исполняющего ее человека. Делать авансы своей воспитаннице – это серьезное нарушение оказанного доверия. Герцогиня это не одобрит. Он может потерять место. Прошу тебя, подумай о своей репутации.

Кэтрин топнула ногой:

– Малин, мы просто немного подурачились. Я не понимаю, почему ты и все остальные подняли столько шума из-за этой ерунды.

– Хорошо, – сказала Малин, не утратив, однако, озабоченности. – Просто будь благоразумна.

В тот вечер Кэтрин отыскала Мэнокса и вернула распятие. Он возражал, но она просто вложила крестик ему в руку и ушла.

После Богоявления уроки музыки возобновились, а вот мистер Барнс больше с Кэтрин не занимался: ему поручили обучать Кэт Тилни.

Кэтрин пришлось проводить много времени наедине с Мэноксом. Понимал ли это кто-нибудь, она не знала. Ей уже давно стало ясно, что матушка Эммет настолько небрежно следит за своими воспитанницами, что они могли совершить убийство, а она ничего не заметила бы. Наставница девушек хотела только легкой жизни без всяких ссор и проблем.

Кэтрин сидела за вёрджинелом, чувствуя на себе напряженный взгляд мистера Мэнокса. «А почему бы нет?» – подумала она. Время было как раз подходящее, чтобы немного развлечься, и, конечно, легкий флирт никому не повредит. Кэтрин опустила голову и с лукавой улыбкой искоса взглянула на своего учителя.

Он положил ладони на ее руки и сказал:

– Двенадцатая ночь была прекрасна.

– Да, – согласилась Кэтрин.

– Я говорил тогда всерьез. Я люблю вас. Скажите, что я могу надеяться.

– Надеяться на что?

– Что вы ответите на мою любовь. – Его глаза были как глубокие зеленые омуты – молящие, восхищенные…

Кэтрин засмеялась:

– Мистер Мэнокс, все это совсем ново для меня. Вы должны дать мне время, чтобы разобраться в своих чувствах. Думаю, будет небесполезно провести вместе чуть больше времени.

Она сознательно поощряла его и уже не понимала, хорошо это или плохо. Одно было ясно: ее сильно влечет к этому прекрасному мужчине. Ей хотелось удержать его интерес, и к черту все моральные доводы, все эти правильно – неправильно, к черту! Кэтрин будет делать то, что ей нравится. Никому по большому счету не было дела до ее судьбы, а Изабель, которой она с радостью доверилась бы, была далеко, в Уилтшире; к тому же той теперь не до сестры: нужно заботиться о своем первом ребенке.

– Для меня ничто не может быть лучше проведенного с вами времени, мистресс Кэтрин, – сказал Мэнокс, пожимая ее руку. – Но дайте мне знать, как устроить это.

– После ужина вы можете сыграть со мной в кегли в длинной галерее. – Она улыбнулась.

– Это будет замечательно. А теперь, думаю, нам нужно вернуться к музыке. И прошу вас, зовите меня Гарри.

– Я подумаю об этом, – ответила Кэтрин и глянула на него, изогнув бровь.

Когда Кэтрин появилась в галерее вместе с мистером Мэноксом, там находилось еще несколько человек. Их проводили многозначительными взглядами, и Кэтрин не сомневалась, что, отвернувшись от них, люди эти вполголоса обменялись впечатлениями. Ей было все равно. Не у каждой юной леди есть такой красивый и преданный поклонник.

В последовавшие за этим дни Кэтрин и Гарри, как она теперь его называла, проводили вместе все больше и больше времени. Они гуляли по саду, часами сидели на скамейке у реки, разговаривали, а уроки музыки становились все продолжительнее. Уединившись в маленькой гостиной, учитель и ученица весело болтали, когда последней следовало бы отрабатывать технику игры, но Кэтрин слишком сильно ощущала физическое присутствие рядом Гарри, чтобы сконцентрироваться на музыке. По прошествии совсем недолгого времени они оказывались в объятиях друг друга, не в силах устоять перед желанием близости, и обменивались долгими, томительными поцелуями, после которых не могли отдышаться и жаждали большего. Решимость устоять перед соблазном быстро ослабевала в Кэтрин.

– Я люблю вас, – сказала она, чем подхлестнула горячность Гарри.

За поцелуями последовали ласки, его пальцы блуждали по ее груди и вдоль выреза платья. Ощущение было божественное, и она не запротестовала, когда он пробрался глубже. Прикосновение к соскам вызвало невыносимо приятное ощущение и сопровождалось каким-то слабым трепетом в области пупка. Кэтрин не хотелось останавливать его. Но когда рука Гарри опустилась вниз и стала поднимать юбки, она заартачилась:

– Нет!

– Почему нет? Я хочу видеть вас, любовь моя, и прикасаться к вам.

– Нет, прошу вас! – Она не готова была позволить ему это. – Пока нет.

Его рука вернулась к ее груди.

Они очень старались вести себя осмотрительно. Казалось, никто не знает их секрета. Кэтрин делала все, чтобы скрыть от юных камеристок отношения с Мэноксом. Герцогиня была слишком погружена в свои великие дела, чтобы заметить, чем занимается ее внученька, а миссис Эммет, как обычно, на все смотрела сквозь пальцы.

О последствиях Кэтрин не задумывалась, ее они просто не волновали. Будь что будет. Главное, что Гарри любил ее. К пасхальным праздникам контролировать свое вожделение стало уж совсем нелегко, и еще труднее – сдерживать порывы Гарри. Тот всегда просил большего.

– Позвольте мне прикоснуться к потайным частям вашего тела! – молил он, страстно целуя ее.

– Нет, – отказывала ему Кэтрин. – Это может завести нас слишком далеко.

Девушки в общей спальне говорили о точке невозврата, за которой мужчина теряет контроль над собой, и Кэтрин боялась доводить Гарри до этой крайности.

– Тогда дайте мне какой-нибудь знак вашей любви! – тяжело дыша, говорил он. – Покажите, как сильно вы меня любите.

– Какой же знак я могу вам дать? Обещаю, я никогда вас не обижу, но вы не можете жениться на мне. Этого никто не позволит.

Гарри был непреклонен.

– Я хочу всего лишь прикоснуться к вам. Кому это может повредить?

У Кэтрин не осталось аргументов. К тому же ей самой очень хотелось ощутить его прикосновения.

– Хорошо.

Он в восторге пожирал ее глазами:

– Вы позволите? Обещаете, что позволите мне?

– Да, – пробормотала Кэтрин, – но не сегодня, скоро ужин. Потом вы уедете навестить родных на воскресенье. А когда вернетесь, сделаете, что хотите, при условии, что большего от меня не потребуете. И нам нужно найти какое-нибудь более укромное место. Эта комната не запирается на ключ.

– Кэтрин, вы для меня источник бесконечной радости! – воскликнул Гарри. – Не могу в полной мере выразить свои чувства и благодарность. Я так люблю вас, моя дорогая!

– Я тоже люблю вас, – выдохнула Кэтрин.

В тот момент она готова была обещать ему всю себя целиком. В конце концов, как предотвратить беременность, ей было известно. Однако Кэтрин боялась, что, дав слишком много, многое потеряет. Говорят же, что мужчины быстро утрачивают интерес к легкой добыче.

Через два дня среди полночной тьмы Кэтрин встретилась с Гарри в пустынной галерее. Неся в руке свечу, он тихо провел ее в антикамеру перед часовней герцогини, запер за собою дверь и усадил свою спутницу на деревянную скамью.

– Вы еще хотите сдержать данное мне обещание? – прошептал он.

– Да, – подтвердила Кэтрин. – Трогайте меня!

Ощущение было исключительно приятное. В ту ночь она узнала, что такое настоящее удовольствие. Тут не было ничего постыдного или греховного: это была самая естественная вещь на свете. И когда Гари наклонил голову и поцеловал коричневую родинку на внутренней стороне ее бедра, а потом приступил к делу языком, Кэтрин подумала, что умрет от наслаждения. Волны экстаза накатывали на нее снова и снова. Она будто попала на Небеса. Потом Гарри захотел, чтобы она тоже его потрогала и доставила ему такое же удовольствие. И она держала его в руке, удивляясь, как он разбухает от вожделения, потом излилось семя, и Гарри в экстазе выдохнул. Верный своему слову, он не просил о большем.

Обуянные страстью, они использовали любую возможность остаться вдвоем. Вскоре подружки Кэтрин догадались, что происходит, и стали подшучивать над ней, поминая ее прекрасного поклонника.

– Могу поспорить, вы с мистером Мэноксом играете хорошую музыку! – дразнила ее Элис Уилкс.

– По лицу видно, что ты влюблена, – подключилась Мег.

Кэтрин это даже нравилось. Разговоры о Гарри заставляли трепетать ее сердце; его имя постоянно вертелось у нее на языке. Хорошо, что ее секрет раскрыли. Теперь она чувствовала себя на равных с остальными девушками, которые развлекались с мужчинами в общей спальне. У нее не было причин завидовать им. Они никому ничего не скажут, потому что она знает их тайну.

Молодые камеристки радовались, что Кэтрин наконец нашла себе поклонника, и приставали к ней, чтобы она привела Гарри в общую спальню и он присоединился к их забавам, но Кэтрин не стала этого делать. Происходившее между ними было слишком важным, она не хотела обесценивать их близость, выставив ее на обозрение любопытных глаз.

Кэтрин была влюблена, и мир представал перед ней в розовом свете. Живя в каком-то дурмане, она считала часы до следующей встречи с Гарри. Знала, что его чувства к ней сильны и искренни, и упивалась этим неподдельным обожанием. Никогда еще Кэтрин не чувствовала себя такой особенной!

Слегка портили ей настроение Малин и Мэри Ласселлс, которые, услышав разговоры о ее близости с Гарри, стали выказывать неодобрение. Мэри, вероятно, завидовала, а вот Малин действительно принимала интересы Кэтрин близко к сердцу. Она явно не хотела, чтобы эта история была раскрыта.

– Мистер Мэнокс – очень привлекательный мужчина, но он из числа слуг, Кэтрин, а Говарды не вступают в брак со слугами и не кокетничают с ними. Лучше тебе не связываться с ним. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты пострадала или была задета твоя честь. Для этого хватит и пустяка, ты сама знаешь.

– Не беспокойся обо мне, для этого нет причин, – заверила ее Кэтрин, чувствуя жар на щеках.

Малин посмотрела на нее с сомнением, но больше ничего не сказала. Ее слова встревожили Кэтрин. Нужно проявлять бо́льшую осторожность. Не хватало еще, чтобы об увлечении учителем музыки узнала герцогиня. Если это случится, настанет конец всему и для нее самой, и для Гарри: она потеряет все, что делало ее жизнь восхитительной. Такой утраты ей не перенести.

Свидания в маленькой гостиной и кабинете у часовни продолжались. Поцелуи украдкой и смелые ласки доставляли такое удовольствие, что Кэтрин хотелось остановить время и наслаждаться этими моментами близости вечно. Все лето она парила на крыльях любви и светилась от счастья.

Однажды теплым августовским днем Кэтрин отыскала в саду пустую каменную скамью в тихом месте и села на нее, чтобы прочесть письмо отца. Оно оказалось на редкость бодрым: лорд Эдмунд сообщал, что его выбрали мэром Кале. Кэтрин очень за него обрадовалась. Целых шесть лет отец и Маргарет пытались прочно обжиться по ту сторону Канала, и, похоже, судьба наконец повернулась к ним лицом.

Вспомнив, какой несчастной она чувствовала себя, когда отец и мачеха оставили ее в Ламбете, Кэтрин улыбнулась. Казалось, это было так давно. Здесь у нее началась настоящая жизнь, и теперь она имела особые причины быть благодарной родным за то, что они пристроили ее ко двору герцогини. И все же ей хотелось большего. Мир манил ее, и Кэтрин стремилась быть его частью. Если говорить начистоту, ей хотелось выйти замуж за Гарри. Они никогда не обсуждали это, как будто оба знали, что на дозволение их брака нет никакой надежды, однако Кэтрин нравилось предаваться фантазиям, в которых она, одетая в роскошное платье, стоит на крыльце церкви и приносит брачные обеты или гордо показывает супругу новорожденного сына. Ей казалось, что жизнь проходит мимо. Она знала многих шестнадцатилетних девушек, которые уже были замужем и обзавелись детьми.

А еще Кэтрин хотелось попасть к большому двору, так как она слышала, что королева ждет ребенка, и каждый, кто усердно служит ей в это время, мог рассчитывать на определенные выгоды для себя, однако продвижение отца по службе произошло слишком поздно.

Теперь при дворе королевы уже не осталось мест, даже если дочери Говардов там были бы рады, и нет смысла размышлять, посмотрит ли теперь король на нее благосклонно. К тому же отъезд ко двору означал бы разлуку с Гарри.

Кэтрин встала и медленно побрела к дому. Скоро подадут обед. А вечером ей нужно добраться до Норфолк-Хауса и показать братьям отцовское письмо.

Холодным октябрьским утром церковные колокола подняли радостный трезвон. Высунувшись из окна общей спальни, Кэтрин услышала, что на других, отдаленных церквах тоже бьют в колокола. Все небо звенело. Она побежала вниз.

– Ты слышала? – возбужденно спросила Малин, схватив Кэтрин за руку, как только та вошла в зал. – Королева родила принца! У нас есть наследник престола! О, какой счастливый день!

Сияющая улыбкой герцогиня стояла на помосте в окружении своих придворных дам и дочерей – графинь Дерби, Оксфорд и Бриджуотер, которые как раз гостили в доме матери.

– Лорд Уильям этим утром сообщил мне радостную новость, – сказала она. – Вечером мы должны устроить пир.

Кэтрин чувствовала, что рядом с ней стоит Гарри.

– Великолепные известия! – воскликнул он. – Это значит, нам больше не грозят распри по поводу наследования престола и гражданская война.

– Вы полагаете, миледи попросят нести принца к купели, как она несла леди Елизавету?

Гарри робко улыбнулся:

– Сомневаюсь. Думаю, на этот раз преимущество будет отдано родственникам королевы.

Если герцогиня и чувствовала себя уязвленной, то виду не подала. А когда пришла весть, что герцог Норфолк будет крестным отцом, расплылась в улыбке. Это ли не доказательство, что Говарды снова в фаворе после охлаждения, последовавшего за падением королевы Анны.

Через две недели Кэтрин снова услышала звон: колокола били и в Ламбете, и в Лондоне. На этот раз бой был торжественно-печальный. Королева умерла. Это стало отрезвляющим напоминанием об опасностях, связанных с деторождением, и оживило болезненные воспоминания о матери. Она-то, Кэтрин, по крайней мере, успела узнать свою мать, помнила ее, а драгоценному крошке-принцу такого счастья не выпало. Сердце Кэтрин сжималось от жалости к малышу. А сама идея замужества вдруг показалась совсем непривлекательной. Если ей сейчас позволят выйти за Гарри, меньше чем через год она может расстаться с жизнью. Какой кошмар!

Герцогиня распорядилась, чтобы все облачились в траур и носили его, пока не закончатся похоронные обряды. Вскоре старуху постигло и личное горе: сперва ей сказали, что ее сына лорда Томаса – о радость! – выпускают из Тауэра, и сразу вслед за этим пришло известие о его кончине от какой-то лихорадки. Герцогиня была убита, но не пролила ни одной слезинки. Сидя в кресле, прямая как палка, одетая во все черное, она сообщила Кэтрин, что леди Маргарет Дуглас выпустили из заключения и отправили в аббатство Сион.

– Мне сказали, она тоже сокрушена горем. Но на все Господня воля!

Целый месяц Кэтрин пришлось носить старое черное платье, которое давило ей в подмышках.

– Но вы так очень соблазнительны, – сказал Гарри, когда она пожаловалась на однообразие в одежде.

Вечером Кэтрин взглянула на себя в зеркало. Гарри был прав. Простота в нарядах шла ей. Черное платье имело низкий вырез. Никаких украшений, волосы распущены – все это производило поразительный эффект. На самом деле настолько поразительный, что ей пришлось буквально отбиваться от Гарри.

– Мы должны скорбеть по королеве, – с укоризной сказала ему Кэтрин.

– Я пытаюсь позабыть печаль, – с усмешкой отозвался он. – Идите сюда, маленькая колдунья!

В дверь гостиной постучали. Кэтрин едва успела отскочить от Гарри, как вошел Уилл Эшби.

– Для вас пришло письмо, мистресс Кэтрин, – сказал он, бросив на нее понимающий взгляд, после чего передал ей послание и удалился.

Кэтрин увидела отцовскую печать. И сломала ее под пристальным взглядом Гарри. Чтение не принесло радости: похоже, никогда ей не попасть ко двору. Король лично отменил принятое на выборах решение о назначении отца мэром. «Он ни за что не согласится, чтобы меня допустили к должности мэра, – писал лорд Эдмунд, – и я не могу дольше оставаться в Кале без увеличения своих доходов».

Она протянула письмо Гарри – пусть прочтет.

– Мне так стыдно. Чем заслужил мой отец такое пренебрежение? Наверное, его полюбили в Кале, иначе не выбрали бы мэром.

– Может быть, у короля есть другой кандидат на этот пост, которого он предпочитает, вот и все. Не расстраивайтесь, дорогая. – Он посадил Кэтрин к себе на колени и потерся носом о ее ухо. – По крайней мере, он сохранил свой пост. Быть ревизором в Кале – это немало.

Глава 8

1538 ГОД

Отец возвращался домой. Кэтрин сидела у теплого очага в своей комнате и медленно разбирала его послание. Новость о скором приезде лорда Эдмунда ее порадовала, но дальше она узнала, что его вызывает Совет короля, и задрожала. «Они говорят, я не выполняю распоряжений короля, – писал отец, – и теперь меня будут допрашивать относительно состояния дел в Кале». Там было еще много чего, но Кэтрин так разволновалась, что не могла читать дальше. Даже теперь она и в спокойном состоянии не слишком хорошо складывала буквы в слова.

В тревоге Кэтрин побежала искать Гарри и встретила его в длинной галерее.

– Взгляните, – требовательно сказала она и вложила письмо ему в руку, а сама стояла рядом, сгорая от нетерпения, пока он просматривал написанное.

– Вдруг ответы отца не удовлетворят Совет? Его уволят? Или с ним случится что-нибудь похуже?

Гарри замялся, будто подыскивал правильные слова:

– Если читать между строк, кажется, он не слишком хорошо справлялся со своими обязанностями, не более того. Я сильно сомневаюсь, что этим можно заслужить заточение в Тауэр.

– Да, но он пишет, что его делают жертвой.

– Дорогая, это отговорка, – вздохнул Гарри.

– Нет, он честный человек, – запротестовала Кэтрин. – Представьте, как тяжело ему сносить такие наветы.

Гарри ничего не ответил. Кэтрин почувствовала себя слегка уязвленной.

В следующем письме лорд Эдмунд сообщал, что его отстранили от должности. Он обжаловал это решение, напомнив мастеру Кромвелю о своей бедности и затратах, понесенных на содержание дома в Кале, и надеялся, что тот позаботится о возмещении ему убытков.

Кэтрин стало жаль отца. За что бы он ни брался, все заканчивалось провалом. Себя она тоже пожалела. Почему ей не выпало на долю иметь родителя богатого, преуспевающего и любимого королем? Она молилась, чтобы никто в Ламбете не узнал о позорной отставке ревизора Кале. Это было бы слишком унизительно.

Лорд Эдмунд вернулся домой в апреле. Его сестра графиня Уилтшир, мать покойной королевы Анны, умерла, и он как раз успел на похороны, где собрались все Говарды и Тилни. Кэтрин ужаснулась при встрече с отцом в Ламбете: он выглядел таким старым и изможденным. Ему, наверное, уже исполнилось шестьдесят, и жизнь не была милостива к нему.

Когда лорд Эдмунд поприветствовал братьев Кэтрин и она в свою очередь встала на колени, чтобы получить отцовское благословение, он поднял ее и крепко обнял:

– Как приятно видеть тебя, дочь моя. Ты выросла и превратилась в юную леди. Я с трудом узнаю тебя!

Маргарет, мачеха Кэтрин, была мягка и дружелюбна, как и прежде, но, когда они присоединились к родне в покоях герцогини, то и дело бросала на отца тревожные взгляды.

– Он неважно себя чувствует, – тихонько сказала она Кэтрин. – Проблемы с камнями в почках, да еще эта последняя неудача… Такой тяжелый удар для него. Но он надеется, что сумеет убедить Совет и его восстановят в должности. – Маргарет вздохнула. – Я пыталась внушить ему, что пора уйти в отставку, но он меня больше не слушает. Он сделался любимчиком женщин Кале, и некоторым из них следовало бы последить за своим поведением.

Кэтрин положила ладонь на руку мачехи. Нелегко, наверное, быть женой отца.

– Не переживай, мы справимся, – сказала Маргарет.

Они сделали реверансы перед герцогом Норфолком, который по неотъемлемому праву занял трон своей мачехи и сидел на нем как василиск – впивался в каждого орлиным взором, надменно поджав губы. Суровый вояка, в свои шестьдесят с лишком лет он не выглядел человеком, с которым можно не считаться. На мгновение его стальные глаза оценивающе задержались на Кэтрин, потом герцог кивнул и одарил ее и Маргарет подобием улыбки.

– Приветствую, леди Эдмунд. Приветствую, Кэтрин. – Норфолк знаком показал, чтобы они сели, и женщины заняли места рядом с отцом. Сидя на скамье бок о бок с братьями, Кэтрин чувствовала себя маленькой и незначительной среди этого грандиозного собрания родственников, облаченных в черный бархат, шелк и меха.

Говорили только о бедной Элизабет, покойной графине.

– Бедняжка так и не смогла пережить смерть королевы Анны, – сказала герцогиня.

– Заболела она раньше, – напомнил ей герцог.

– Потеря детей, да к тому же столь ужасная, ускорила ее кончину, – добавила леди Уильям Говард, женщина милая, изысканно одетая, но, по общему мнению, глуповатая.

– Не представляю, как справляется с этой утратой граф, – произнесла герцогиня.

– Томас Болейн пережил многих, – заметил герцог. – Помните, как он свидетельствовал против собственных детей, чтобы спасти свою шею? Сомневаюсь, что у моей сестры нашлось для него много слов после такого.

– Хотелось бы мне тогда быть рядом с ней и утешить ее, – сказал отец.

Собравшиеся на похороны выстроились в процессию и прошли в церковь Святой Марии. В часовне Говардов Кэтрин оказалась рядом с могилой матери. Она испытала чувство вины, что не приходит сюда чаще молиться за упокой души родительницы, но ей до сих пор невыносимо было думать, что здесь, под толщей земли, в хладном склепе лежит ее мать. Насколько иначе сложилась бы ее, Кэтрин, жизнь, если бы Джойс не умерла так рано.

Отец не остался на поминки.

– Я еду в Сент-Джеймсский дворец, – сообщил он жене и детям, когда они все вышли из церкви. – Надеюсь увидеться с мастером Кромвелем.

Глядя ему вслед, Маргарет покачала головой:

– Он никогда не сдается.

Участники похорон потянулись обратно к Норфолк-Хаусу. На поминальном обеде Кэтрин сидела рядом с мачехой. Как же ей хотелось, чтобы Гарри был здесь. Но он поехал в Стритхэм навестить родных. Они были любовниками уже больше года, а она продолжала считать часы до следующего свидания.

После обеда Кэтрин с мачехой задержались в зале, где слуги быстро убирали со столов.

– Твой отец собирается поговорить с герцогиней о том, чтобы подыскать тебе мужа, – сказала Маргарет. – Он считает, что она слишком затянула с этим.

Кэтрин пришла в ужас. Ей не хотелось замуж ни за кого, кроме Гарри. Осмелится ли она открыться мачехе? Если Маргарет не одобрит порыва своей падчерицы, то может предпринять шаги к тому, чтобы воспрепятствовать ее дальнейшим встречам с Гарри. А самого его постарается лишить места! Нет, уж лучше ей помалкивать.

– А если мне не понравится мужчина, которого для меня выберут, я все равно должна буду выйти за него замуж? – спросила Кэтрин.

– Нам, женщинам, редко выпадает случай выбирать, – ответила Маргарет и взяла с еще стоявшего на столе блюда марципан. – Но я сомневаюсь, что твой отец согласится на брак, который ты посчитаешь отвратительным.

– Он, вероятно, будет благодарен любому мужчине, который женится на мне, – пробормотала Кэтрин и закусила губу. – У меня нет приданого, так что найти мне супруга может оказаться нелегко.

– Приданое – не единственное, что будут принимать в соображение. Многие не отказались бы породниться с Говардами. К тому же ты очень мила.

Кэтрин улыбнулась ей:

– Спасибо вам. Просто мне хотелось бы выйти за того, кто нравится.

Маргарет внимательно посмотрела на нее:

– У тебя уже есть кто-то на примете?

– О нет! Я просто подумала, согласится ли на такое отец.

– Думаю, если мужчина окажется подходящим, он будет готов подумать.

В груди у Кэтрин начала расцветать надежда.

– А кого посчитают подходящим?

– Кто-то все-таки есть, верно? – надавила на нее встревоженная Маргарет.

– Нет! Клянусь вам! – запротестовала Кэтрин.

Мачеха ей не поверила.

– Думаю, какой-нибудь молодой лорд или джентльмен со средствами и хорошей репутацией получил бы одобрение.

Со средствами. Гарри унаследует только дом своего отца и скромный участок земли вокруг. У него нет ни титула, ни родовитых предков.

– Ну, надеюсь, герцогиня подыщет кого-нибудь, кто придется мне по душе, – сказала Кэтрин.

В последовавшие за этим дни Кэтрин редко видела отца. Лорд Эдмунд плутал по коридорам Сент-Джеймсского дворца, выгадывая момент для разговора с мастером Кромвелем. Момент так и не подвернулся. Однако отец получил письмо от своего начальника лорда Лайла, представителя короля в Кале, с вызовом обратно и возликовал.

– Они, должно быть, передумали и решили не увольнять меня! – заявил он и принялся спешно готовиться к возвращению.

Кэтрин сомневалась, что он успел обсудить с герцогиней вопрос о ее браке или хотя бы серьезно поразмыслить об этом, и решила, что пока ей повезло.

– Прощай, дочь моя, – сказал ей отец в день отъезда. – Да пребудет с тобой Господь! Надеюсь, мы скоро увидимся.

Маргарет обняла Кэтрин со словами:

– Будь очень осторожны, – и пожала ей руку.

В мае пришло письмо от Изабель. Сестры поддерживали переписку, хотя для Кэтрин выводить слова на бумаге было чистой мукой, а вот читать послания Изабель с новостями и отчетами об успехах юного Генри Бейнтона она очень любила. Однако в этом последнем содержались печальные вести. Сидя у окна в своей комнате, Кэтрин прочла, что Джон Ли, ее сводный брат, храбро перенес все тяготы паломничества в Иерусалим, а по возвращении был арестован за измену. «Его посадили в Тауэр, – писала Изабель, – и подозревают в том, что по пути домой он вошел в сношения с кардиналом Поулом. Молись за несчастного Джона».

Едва не плача, Кэтрин отнесла письмо в комнату Малин Тилни и показала ей.

– Кто такой кардинал Поул? – спросила она.

– Сын графини Солсбери, кузен короля со стороны Плантагенетов, – ответила ей Малин. – Он уехал в Италию, потому что не одобрял развод его величества с леди Екатериной, и написал трактат с суровым осуждением его брака с Анной Болейн. Это так разозлило короля, что мистеру Поулу пришлось остаться в Италии, где папа сделал его кардиналом. Было бы действительно крайне безрассудно связываться с таким злостным изменником, но, насколько я знаю, мастер Ли вовсе не лишен рассудительности. Не унывай, Кэтрин. Все будет хорошо. Ты слышала, что мы отправляемся на лето в Чесворт?

– Чесворт? – Это был летний дом герцогини в Сассексе, Кэтрин провела там два лета в детстве. Она обхватила руками Малин. – Так это же прекрасно! Я люблю Чесворт! Это волшебное место!

Ей стало значительно лучше. Все будет хорошо. Малин так сказала, уж она-то в таких делах разбирается. И Гарри Чесворт тоже понравится.

Как здорово было снова оказаться в чудесном Сассексе, да еще в такой прекрасный июньский день! Свита герцогини проехала Хоршем, и Кэтрин уже вся извелась: когда же, ну когда они доберутся до места? Осталась всего какая-то миля.

С дороги дом не видно, он хорошо укрыт за деревьями, но вот наконец они въехали в ворота, и Кэтрин оказалась в знакомом райском уголке: цветущий луг и старые живые изгороди, населенные ордами бабочек. Река Арун, которая брала начало в Лесу Святого Леонарда неподалеку отсюда, текла через поместье и образовывала часть окружавшего дом рва. Вскоре впереди, в конце длинной, обсаженной деревьями подъездной аллеи показался Чесворт-Хаус. Более старое крыло дома было выстроено из дуба, а то, что поновее, – из красного кирпича. Его возвел дед Кэтрин, второй герцог Норфолк. Эту часть здания называли Цитаделью графа Суррея, потому что герцог носил такой титул, когда началось ее строительство.

Покои камеристкам отвели на верхнем этаже нового крыла, в просторной комнате с высоким потолком на толстых деревянных балках. Кэтрин заняла кровать у окна и, мурлыча себе под нос песенку, разобрала вещи. Потом сбежала вниз, чтобы посидеть на солнышке на террасе. Гарри уже был там, ждал ее; они вместе обследовали прелестный регулярный садик, а потом пошли прогуляться по роскошному парку.

– Как же здесь хорошо! – воскликнула Кэтрин, воздевая руки к небу и кружась на месте.

Гарри засмеялся, поймал ее руки и завертел вокруг себя еще быстрее; он не останавливался, пока они не повалились на траву, запыхавшиеся и хохочущие. Никого рядом не было, и вскоре влюбленные уже целовались и одаривали друг друга ласками, наслаждаясь восхитительным чувством свободы. Это было так упоительно, что оба они забылись, но вот Гарри усадил ее на себя, и она вдруг почувствовала, как что-то вонзилось в нее, вызвав невыносимо резкую, жгучую боль.

– Нет! – взвизгнула Кэтрин и подскочила. – Ой, это очень больно! – Она потерла себя рукой. – Вы обещали, что не пойдете дальше касаний.

Гарри застонал:

– Простите меня, дорогая. Момент был такой подходящий. Простите.

Он так сокрушался, что Кэтрин стало жаль его, и вскоре они с тем же пылом обнимались и целовались.

– Вы не вошли в меня до конца, да? – спросила Кэтрин позже, когда они, утомившись от ласк, распластались на траве.

– Нет, дорогая, – заверил ее Гарри. – Вы отстранились прежде, чем я оказался внутри вас. Никакой крови ведь не было?

– Нет. Слава Богу, я все еще девственница!

– Такого больше не случится, – пообещал Гарри.

Долгие летние дни в Хоршеме тянулись неспешно. Уроки музыки продолжались, но особых успехов Кэтрин не достигла, так как у учителя и его ученицы на уме было совсем другое. По ночам они прокрадывались в старое крыло дома через пустынные залы и забирались в кабинет герцогини при часовне, который был более укромным, чем в Ламбете. Там они проводили бо́льшую часть ночи, спрятавшись от всего мира.

Остальные камеристки донимали Кэтрин вопросами:

– Почему ты не приводишь его к нам в спальню, чтобы он мог пировать вместе с нами?

Но она лишь молча улыбалась в ответ. Ей не хотелось опускать их нежные отношения с Гарри до уровня грубого разврата, которому предавались по ночам в спальне камеристок.

Однако Кэтрин с удовольствием участвовала в других развлечениях своих компаньонок. Однажды она попросила на кухне разных закусок, сложила их в корзинку и принесла в парк, где юные леди сидели на траве.

– Пикник! – воскликнула Дороти. – Спасибо, Кэтрин!

Позже тем же вечером Кэтрин, лениво полеживая на лужайке, вполглаза поглядывала, как другие играют в жмурки среди деревьев, и заметила Мэри Ласселлс, которая сидела на ограде террасы и с хитрой улыбкой поглядывала на нее. Эта девушка отличалась кичливым самодовольством и ставила себя выше всех остальных. Она никогда не участвовала в общих забавах, но часто наблюдала за ними со стороны. Обычно девушки не обращали на нее внимания. Кэтрин предпочитала не общаться с мистресс Ласселлс, но в последнее время стала как-то слишком часто ловить на себе ее взгляды. Она в раздражении крикнула ей:

– У меня лицо позеленело, что ли? Почему вы все время смотрите на меня?

– Прошу прощения, – откликнулась Мэри, – но вы заинтриговали меня, мистресс Кэтрин. Лучше бы вам вести себя более осмотрительно. Я знаю, чем вы занимаетесь с вашим учителем музыки. Это ясно как день.

– И это не ваше дело! – отрезала Кэтрин.

– Может, и так, но я говорю с вами по-дружески. Его поведение достойно порицания вдвойне, ведь он знает, что не сможет жениться на вас, а вы девушка благородных кровей. Он подвергает опасности вашу репутацию и ваши шансы удачно выйти замуж.

– Как вы смеете! – воскликнула Кэтрин. – Вам ничего не известно о моих делах. И перестаньте совать свой нос куда не следует.

– Когда-нибудь вы поблагодарите меня за это, – невозмутимо ответила Мэри. – Если об этом узнает герцогиня…

– Вы на такое не решитесь. – Кэтрин встревожилась.

– Я-то нет. Но в таком большом доме подобные вещи не утаишь, и люди начнут болтать. О вас уже шушукаются в общей спальне, а молодые люди, с которыми спят девицы, любят выпить со своими приятелями. И могут сболтнуть лишнего, если опрокинут на кружку больше эля, чем следует. Просто будьте осторожны, мистресс Кэтрин Говард.

– Я не дура, – сердито ответила ей Кэтрин. – И шушукаться тут вовсе не о чем.

– Не думаю, что вы так чисты и честны, как изображаете, мистресс Кэтрин, – пробормотала Мэри, опускаясь на колени и принимаясь собирать вещи в корзинку. – Вы ставите себя выше всех нас, но вы ничем не лучше. Также предаетесь блуду, только втайне от других. Разве нет?

Кэтрин вышла из себя.

– Это грязная ложь! – прошипела она.

– Только взгляните, как она покраснела! – бросила Мэри. – Значит, вы отрицаете, что кувыркаетесь с мистером Мэноксом? Я видела вас вместе в этом самом парке, когда вы думали, что скрылись от чужих глаз. Позаботьтесь о своей репутации, мистресс Кэтрин, хорошенько позаботьтесь. – Сказав это, она встала и направилась в сторону кухонь, оставив Кэтрин в безмолвном изумлении.

Сколько еще людей знают, чем она занимается с Гарри? Она-то думала, они проявляют осмотрительность. О, это ужасно! Нужно как-то исправить ситуацию, пока ее репутация не разрушена окончательно. Так больше продолжать нельзя.

Удовольствия от приятного летнего дня как не бывало. По пути к дому Кэтрин беспокойно перебирала в голове варианты. Обращаться за помощью к герцогине им с Гарри нельзя – это приведет к катастрофе. Сбежать? Улизнуть за границу? Но деньги у них закончатся очень быстро. А может, поехать в Лондон и найти священника, который их обвенчает? Это казалось наилучшим выходом. Когда они поженятся, никто уже не сможет их разлучить. Им только придется храбро выстоять перед бурей гнева, которая наверняка разразится.

– Гарри, – сказала той ночью Кэтрин, когда он закрыл за ними дверь кабинета при часовне, – мне нужно поговорить с вами.

Она передала ему слова Мэри, но он только пожал плечами, а потом ответил:

– Ей просто завидно, потому что ни один мужчина ее не хочет. От этого кислого лица и молоко свернется.

– Но, Гарри, разве вы не понимаете, если она знает про нас, то может сказать другим, а они передадут герцогине. Кто-нибудь, кроме нее, мог догадаться о наших отношениях. Мы не можем так продолжать и дальше.

Он молча уставился на нее, но наконец будто через силу произнес:

– Вы говорите, что хотите прекратить наши встречи?

– Нет! Глупый вы человек! – воскликнула Кэтрин. – Я хочу, чтобы мы поженились. И знаю, как это сделать… – Она замолчала, увидев выражение лица Гарри. Оно вовсе не говорило, что этот мужчина только что получил шанс исполнить самое заветное желание своего сердца.

– Кэтрин, мы не можем пожениться, – с горечью проговорил Гарри. – Не думайте, что я не мечтал об этом. Много раз я пытался найти решение. Но это невозможно. Мой отец не богат и не родовит. Говарды не вступают в браки с такими, как мы. Вас лишат наследства, я потеряю место, и нам не на что будет жить. Я не могу допустить, чтобы с вами случилось такое.

«Или со мной самим», – промелькнула в голове у Кэтрин непрошеная мысль.

– А мы не сможем жить с вашими родителями?

– Чтобы навлечь гнев Говардов и на их головы тоже? Дорогая, вы предаетесь несбыточным мечтам. Этому никогда не бывать.

Кэтрин схватила его за руки:

– Но я люблю вас, и вы любите меня. Я вас не брошу. Вы тот, кому я отдам свою девственность, даже если это причинит мне боль. – Она не забыла испытанного в тот день. – Я буду принадлежать вам и только вам. Мы найдем способ, как быть вместе.

– Не глупите, Кэтрин, – покачал головой Гарри. – Вы грезите наяву. Сейчас мы с вами вместе настолько, насколько это возможно, и по-другому не будет. Не обманывайте себя. Мы никогда не сможем пожениться.

Кэтрин обиделась. У них было несколько ссор, но никогда еще Гарри не говорил с ней так резко, и ей захотелось успокоить его.

– Тогда я стану вашей любовницей! Я отдамся вам, не сомневаясь, что вы будете добры ко мне, потому что знаю вас как истинного джентльмена.

– Если бы я и правда был джентльменом! Перед нами не стояла бы эта дилемма. Может, нам и правда стать любовниками, потому что ничего другого нам не дано. Вы не думаете, что мне стыдно быть недостойным вас? Ради Бога, давайте сделаем это сегодня вечером!

Кэтрин вся сжалась. Она и подумать не могла, что расстанется с девственностью при наплыве такой злости и горечи. Надо же, как, оказывается, глубоко переживает Гарри свою несостоятельность в качестве достойного ее жениха.

– В ваших прекрасных качествах никто не сомневается! – воскликнула Кэтрин. – Я докажу вам! Приходите сегодня вечером в кабинет при часовне.

Гарри схватил ее за плечи:

– Вы это всерьез? Вы меня не обманываете?

– Нет. – Она посмотрела ему прямо в глаза.

Кэтрин не пошла в спальню. Там сегодня намечалась пирушка, и ей не удалось бы улизнуть незамеченной; кто-нибудь обязательно спросит, куда она собралась. Вместо этого она потихоньку выскользнула из дому и сидела с Гарри в маленьком банкетном домике на пустынной лужайке, где их скрывали ажурные деревянные решетки от глаз любого, кто отважился бы прийти сюда в такой поздний час. Внутри у Кэтрин было неспокойно: она сомневалась, верное ли приняла решение. Сказать по правде, она жалела, что предложила себя Гарри; он пребывал в каком-то странном состоянии и не походил на себя прежнего, любящего и заботливого.

Обрывок шерстяной материи, вымоченный в уксусе и засунутый как можно глубже в себя, вызывал жгучее ощущение внутри; расстраивало ее и то, что Гарри даже не подумал спросить, как они будут предохраняться от беременности. Неужели его не волнует, вдруг он сделает ей ребенка?

Близилась ночь. В доме погасили свечи. Подняв взгляд, Кэтрин увидела в окне Малин – та задергивала шторы – и понадеялась, что они с Гарри остались незамеченными. Отдаленный колокол пробил полночь. Вскоре все погрузилось во тьму. Гарри встал, протянул ей руку и сказал:

– Пойдемте в дом.

Кабинет при часовне был тускло освещен свечами. Они сели на скамью. Кэтрин задумалась, как они сумеют заново разжечь в себе страсть до такой точки, где она будет готова пойти до конца.

– Вы колеблетесь, – сказал Гарри, накрывая ладонями ее руки. – Не беспокойтесь. Я не стану принуждать вас к исполнению обещанного. Простите, я был в тот момент не лучшим компаньоном. Убийственно думать, что ты не можешь жениться на любимой женщине, потому что тебя считают недостойным ее. Вы заговорили о браке, и на меня снова нахлынули эти горькие мысли.

Глаза Кэтрин наполнились слезами.

– Когда мы вместе, мне хочется радоваться, а не грустить, как сейчас.

– Вы правы. – Гарри привлек ее к себе и, немного помолчав, сказал: – Сегодня я получил письмо от отца. Он побуждает меня жениться на дочери одного своего соседа. Говорит, мол, хочет увидеть внуков, прежде чем отправится к праотцам.

Кэтрин в ужасе отстранилась от него:

– Вы хотите жениться на ней?

– Клянусь Богом, нет! – ответил Гарри. – Я хочу вас. Просто не знаю, что ему сказать. Он выдвинул все возможные разумные доводы в пользу этого брака.

Кэтрин облегченно вздохнула:

– Скажите ему, что любите другую.

– В его картине мира любовь не имеет значения. Он только посмеется надо мной.

– Тогда…

В галерее часовни послышались гулкие шаги. Дверь в кабинет распахнулась, на пороге стояла герцогиня, во всем своем великолепии, ее глаза сверкали от гнева.

– Мне сказали, что я смогу найти вас обоих здесь, – ледяным голосом произнесла она. – Чем вы тут занимаетесь?

Кэтрин вскочила на ноги. Щеки у нее горели, колени подкашивались.

– Молю вашу светлость о прощении, мы просто разговаривали.

– В такое время? А вы, Мэнокс, что скажете в свое оправдание?

– Миледи, я прошу простить меня. – Гарри тоже быстро встал и покаянно склонил голову. – Меня обеспокоило письмо отца… Мистресс Кэтрин застала меня в галерее очень расстроенным и по доброте своей предложила выслушать меня.

– Верится с трудом. По вашим лицам я могу сказать, что ничего пристойного у вас на уме не было. Ты, девочка, была отдана мне на попечение, и я в ответе за то, чтобы ты выросла честной и благонравной. Я дала тебе крышу над головой, когда твой дурак-отец улепетнул в Кале, и заменила тебе мать, и вот чем ты мне отплатила. Иди сюда, ты, маленькая шлюха!

Кэтрин не могла шевельнуться, будто приросла к месту, а Гарри крикнул:

– Мадам, молю вас…

– Помолчите! – Герцогиня подошла, воздела вверх свою трость и – раз, два – сильно ударила ею Кэтрин по заду. Больно было ужасно, даже сквозь юбку платья и киртл. Потом ее светлость повернулась к Гарри и его тоже отходила палкой под отчаянные крики Кэтрин. – Чтоб больше никогда не оставались наедине, поняли меня? – прорычала герцогиня. – А вы, мистер Мэнокс, уволены. И покинете этот дом завтра утром.

– Нет! – взвыла Кэтрин, а бабка схватила ее за руку и вытащила из кабинета.

– Простите! – крикнул им вслед Гарри. – Кэтрин, простите меня!

Побитая и сломленная духом, Кэтрин легла на постель и утонула в печали.

По пути в спальню она без конца твердила герцогине:

– Мы не делали ничего дурного, – и отчаянно молила, чтобы Гарри оставили.

Тщетно.

– Будешь сидеть здесь под замком, пока он не уедет, – строго наказала ей герцогиня.

Напрасно утром Кэтрин стояла у окна в надежде напоследок хотя бы мельком увидеть своего возлюбленного.

Чесворт утратил для нее все свое волшебное очарование. В оставшиеся до отъезда недели Кэтрин хандрила, избегала общества других девушек и хотела только одного: чтобы любимый был рядом, целовал ее и уверял, что между ними все хорошо. В глубине души она тревожилась, как бы отец не стал принуждать Гарри к женитьбе на соседской дочери и тот, думая, что Кэтрин для него потеряна, не согласился. Ему придется как-то утихомиривать отца, ведь старик наверняка рассердится, что сын потерял хорошее место. Но еще страшнее была мысль, что Гарри давно знал о готовящемся браке и хотел жениться на той девушке. Конечно, он не был безрассудно страстен в тот последний день, когда возражал против женитьбы на Кэтрин, и не воспользовался возможностью предаться с ней любви по-настоящему. Она предложила ему самое дорогое, и он отверг этот дар. Вот в каком свете виделась ей теперь вся эта ситуация.

Заняться ей было почти что нечем; имея массу свободного времени, она то впадала в тоску, то злилась, то терзалась страхами. Через два дня после отъезда Гарри Дороти и горничная Иззи наткнулись на нее, плачущую, в отдаленном уголке сада. Девушки бросились утешать подругу, и Кэтрин излила перед ними душу, раскрыв всю историю.

– Он ни слова не сказал против увольнения, – всхлипывала она. – Просто оставил меня.

– Он слуга. – Дороти сжала ее руку. – Чего бы он этим добился?

– Он не стоит ваших слез! – воскликнула Иззи. – Мужчина, который что-то из себя представляет, подал бы голос. Он мог бы сказать, что имел честные намерения и хотел жениться на вас. И ничего не потерял бы от этого.

– Попытайся забыть его, – посоветовала Дороти.

Но Кэтрин не могла. Она отчаянно цеплялась за надежду, что по возвращении в Ламбет ей удастся как-нибудь увидеться с Гарри, ведь он жил совсем недалеко. Но еще сильнее она надеялась, что он сам попытается устроить встречу с ней.

Глава 9

1538 ГОД

В Ламбет они вернулись в конце июля. К радости Кэтрин, там, в привратницкой, ее ждало запечатанное письмо. Оно было от Гарри. Он получил новую должность учителя музыки у детей лорда Беймента – того самого, дом которого находился совсем рядом! Сможет ли он ее увидеть? Он так по ней соскучился.

В письмо был вложен маленький пакетик с крошечной золотой подвеской в форме сердца. Кэтрин ахнула от восторга и тут же надела ее себе на шею, спрятав под партлетом[11], который прикрывал квадратный вырез платья.

Иззи согласилась передать ответ.

– Не ждите слишком многого, – посоветовала она.

Кэтрин вняла ее совету и вскоре получила новое послание от Гарри. Он будет у ворот Норфолк-Хауса в четверг вечером и умоляет ее встретиться с ним там.

В лихорадочном нетерпении Кэтрин предвкушала свидание. Четверга ей было не дождаться, и не важно, узнает герцогиня или нет. Она готова испытать на себе силу ее гнева – мало того, рискнуть всем, лишь бы увидеться с любимым.

Платье Кэтрин надела черное, потому что оно нравилось Гарри, не забыла и подвеску, которой восторгались многие юные леди. После ужина она смочила лицо розовой водой и расчесала волосы. Вымытые утром, они золотистым облаком вились вокруг ее плеч. Кэтрин чувствовала себя красавицей и знала, что вызовет восхищение Гарри. И он будет ее любовником во всех смыслах. Она решилась.

Когда Кэтрин торопливо шла по отгороженному решетчатым простенком коридору, перед ней вдруг возник какой-то мужчина.

– Какая приятная встреча! И куда это вы направляетесь, мистресс Кэтрин Говард? – Это был мистер Дерем, новый церемониймейстер герцогини и ее кузен, который занял место при дворе, когда они вернулись из Чесворта.

Кэтрин сталкивалась с ним каждый день: он следил за сервировкой стола, а также за работой и поведением старших слуг в покоях герцогини. Она немного побаивалась этого человека, потому что именно он приводил к присяге новых людей и бдительно следил за всем происходящим при дворе. Мистер Дерем был энергичен и очень хорош собой, но от него исходило ощущение опасности; он напоминал пирата: коротко обстриженные черные волосы и неизменная сардоническая усмешка на губах. Кэтрин легко могла представить его с зажатым в зубах кинжалом.

Она взъерепенилась. Этот господин, видно, перепутал ее со служанкой. Куда она идет, его не касается.

– Это мое дело, не ваше, сэр, – произнесла Кэтрин самым высокомерным тоном, на какой была способна, и прошла мимо.

– Надеюсь, он того стоит! – бросил ей вслед Дерем.

Гарри ждал ее у ворот. Удивительно, но при виде него сердце у Кэтрин не екнуло, как раньше. Тем не менее она обрадовалась и поспешила заверить себя, что скоро между ними все будет по-прежнему.

– Дорогая! – воскликнул Гарри и заключил ее в объятия. – Посидим с вами во дворе церкви?

Она бросила взгляд вдоль дорожки на дом герцогини. Вокруг него всегда сновали люди, и Кэтрин про себя взмолилась: лишь бы никто их не увидел. Мистера Дерема – хвала святым угодникам! – нигде не было видно.

– Давайте прогуляемся вдоль реки к Ламбет-Марш, – предложила она. – Так будет безопаснее.

Они пошли к Темзе по засыпанной гравием дорожке.

– Я сильно переживаю из-за случившегося той ночью, – сказал Гарри. – Когда появилась герцогиня, я буквально онемел. Надеюсь, вам не слишком сильно досталось.

– Ничего, все уже прошло, – ответила Кэтрин. – Конечно, я очень расстроилась, но к чему теперь об этом вспоминать.

Ей хотелось спросить Гарри, женится ли он, но она боялась снова вызвать у него мрачные мысли.

– Надеюсь, мы и дальше сможем видеться, – продолжил он. – Я от вас совсем недалеко.

– Конечно, – согласилась Кэтрин, удивляясь, отчего так изменилось ее отношение к нему.

Что с ней случилось?

На берегу реки они остановились и залюбовались небом над Вестминстером: голубая лазурь, прорезанная золотыми лучами заката. Гарри обхватил ее рукой за плечо и повернул к себе лицом, потом наклонился и поцеловал, просунув язык ей в рот. Кэтрин вложила в поцелуй все чувства, какие сумела собрать; ей хотелось ответить на ласку так, как она делала это несколько недель назад, однако ничего не вышло. Перед глазами у нее стояло смуглое лицо усмехающегося мистера Дерема. Этот мужчина заинтриговал ее; что-то в нем было.

– Не лучше ли нам удовлетвориться тем, что мы имеем? – пробормотал Гарри, кладя руку ей на грудь.

– Да, – согласилась Кэтрин, отталкивая ее; она теперь не была уверена, что жаждет его прикосновений.

– Я хочу тебя, – хрипло проговорил Гарри. – И знаю, ты меня тоже хочешь. Знаю, какая ты неугомонная девчонка.

Кэтрин отпрянула от него, ей не хотелось слышать такие слова из его уст.

Гарри вновь прильнул к ней с поцелуем, на этот раз более настойчивым, и сжал руками ее ягодицы. О, как же обрадовалась Кэтрин, услышав приближающийся звук чьих-то голосов! Она вывернулась из рук Гарри и быстро пошла обратно к дому, лепеча на ходу:

– Вам лучше вернуться. Мне бы не хотелось, чтобы возникли неприятности, если кто-нибудь увидит вас здесь.

– Мне все равно, потому что я увидел вас, дорогая, и это было замечательно! – воскликнул Гарри. – Можно я завтра приду снова?

– Я дам вам знать, – ответила Кэтрин.

Они приблизились к воротам. Гарри поднес к губам ее руку, проговорив:

– Я буду считать часы.

Через два дня Дороти взялась отнести записку, в которой Кэтрин сообщала Гарри, что увидится с ним на том же месте. О своих внутренних сомнениях она подругам не рассказала. Как хорошо было купаться в ощущении любви; ей хотелось вернуть это чувство, а если бы она призналась кому-нибудь, что его больше нет, то эта пустота в сердце стала бы еще более реальной. И Кэтрин раз за разом соглашалась на свидания с Гарри, благодарила Дороти и Иззи за то, что те доставляли их записки и передавали знаки любви, притворяясь, будто все идет так хорошо, как ей и хотелось.

Однажды вечером, ожидая Гарри у ворот Норфолк-Хауса, она увидела сквозь арку мистера Дерема: он шел прямо к ней под руку с Джоан Балмер. От этого зрелища у Кэтрин слегка защемило сердце. Как странно! Джоан, похоже, забыла, что она замужем. Завести себе любовника-старика – это одно, но мистер Дерем?

Как-то неловко было видеть их такими же счастливыми вместе, как они с Гарри.

– Приветствую, мистресс Кэтрин, – надменно проговорила Джоан. – Ждете мистера Мэнокса?

– Что? – Кэтрин ужаснулась. – Кто вам сказал?

– Девушки в спальне говорили о вас. Это ни для кого не секрет. Фрэнсис и тот знает.

Дерем ухмыльнулся.

Кэтрин поклялась убить Дороти и Иззи при первой же встрече. Да как они посмели предать ее доверие!

– Мы слышали, вас скоро выдадут замуж, – сказал мистер Дерем.

Кэтрин разинула рот.

– Дороти говорит, вы помолвлены и сильно влюблены, – добавила Джоан.

Ну уж это слишком!

– Ничего подобного, – запротестовала Кэтрин, – и лучше бы вы не слушали глупых сплетен!

– Но вы встречаетесь с ним, – возразила Джоан.

– Это мое дело! – огрызнулась Кэтрин и ушла.

– Вы говорили Дороти или Иззи, что мы помолвлены? – спросила она Гарри, даже не поздоровавшись, как только он появился.

– Нет, не говорил, – ответил он и нахмурился, а Кэтрин пошла вдоль Ламбетского дворца.

– Ну они, похоже, сообщают всем и каждому, что мы помолвлены! Вот я и подумала, с чего бы это?

– Может, они так решили, увидев подвеску, которую я прислал вам.

Подвеска. Должно быть, она стоила немалых денег. Кэтрин пожалела, что приняла ее, ведь эта вещица и правда выглядела как предсвадебный подарок.

– А вы этого добивались?

– Нет! Я увидел ее в какой-то лавке в Челси и подумал о вас.

– Ладно, я вам верю. Но мне неприятно, что люди строят вокруг нас невесть какие домыслы.

– Я был бы рад, если бы они оказались правдой, – сказал Гарри, беря ее за руку. – Почему мы идем туда? В саду у дома миледи есть укромные места, где можно уединиться. Помните ту беседку, оплетенную розами? Давайте вернемся.

Кэтрин неохотно согласилась. Хотя признаться в этом самой себе было нелегко, но ее любовь умерла, однако смелости сказать об этом вслух у нее не хватало. Она покорно пошла с ним обратно к дому герцогини, мысленно взывая к Господу, чтобы они натолкнулись на кого-нибудь из знакомых и это открыло бы ей путь к бегству. Однако уже стемнело, и в саду не было ни души. Держась за руку Гарри, Кэтрин вошла в беседку и позволила ему поцеловать себя. Когда он разгорячился, она попыталась охладить пыл нежеланного более любовника, убрав со своей груди его руку.

– Не здесь, – прошептала Кэтрин. – Вдруг кто-нибудь придет!

– Тут никого нет, – ответил он, задирая ей юбку. – Успокойтесь, дорогая. Вы же сами этого хотите.

– Да, но не здесь! – резко ответила она и встала.

– Простите, – сказал он и печально улыбнулся. – Мне кружит голову ваша красота.

– Я должна идти, – заявила Кэтрин.

– Что-нибудь случилось?

– Нет, – солгала она, стремясь поскорее расстаться с ним. – Просто… просто я не могу расслабиться, когда нас могут увидеть.

– Предоставьте это мне. – Гарри встал. – Я что-нибудь придумаю. Мы должны быть вместе, Кэтрин. Вы обещали, и мне не вынести ожидания дольше.

Да, она обещала. И теперь горько сожалела об этом.

– Становится поздно. Меня хватятся. Дайте мне знать. – Кэтрин подхватила юбки и поспешила прочь.

– Не забудьте, вы обещали, Кэтрин! – крикнул ей вслед Гарри, и в его голосе звучал надрыв.

Она обернулась:

– Иногда, в горячке, люди говорят такое, чего на самом деле не думают. – И она прибавила шагу, услышав за спиной:

– Маленькая сучка!

Кэтрин пропустила ругательство мимо ушей и вбежала в дом, намереваясь тут же отыскать Дороти и Иззи.

– Почему вы говорили, что я обещана мистеру Мэноксу? – набросилась на них она.

– Мы думали, так и есть, – смущенно пробормотала Дороти.

– И с чего вы так решили? – горячилась Кэтрин. – Просто придумали. Решили сделать меня мишенью небольшого милого скандальчика.

– Простите нас, – едва не плача, проговорила Иззи.

– Мы в самом деле думали, что это правда и вы скоро выйдете замуж, – сказала Дороти.

– И не мы одни, – добавила Иззи. – Кое-кто из девушек видел вас вместе в саду.

– Мы больше ни словечка об этом никому не скажем, – пообещала Дороти.

Кэтрин смягчилась и простила подруг. На их месте она тоже не отказала бы себе в удовольствии немного посплетничать.

Через два дня сердце ее упало, когда следом за ней в спальню вошла Мэри Ласселлс. Время было послеобеденное, в комнате никого. Кэтрин заскочила сюда взять лютню, которую унесла из гостиной, где Гарри учил ее играть. И она делала это почти мастерски.

– Угадайте, кого я видела сегодня у будки привратника? Он спрашивал о вас! – выпалила Мэри.

– Понятия не имею, – ответила Кэтрин.

– Это был мистер Мэнокс, – с явным удовольствием сообщила ей Мэри.

Что-то в ее поведении подсказало Кэтрин: она еще не все высказала. Гарри снова пришел разыскивать ее. Это само по себе нехорошо, а тут еще из всех, кто мог бы это увидеть, свидетельницей оказалась именно Мэри.

– И что? – небрежно бросила Кэтрин, взяла лютню и направилась к двери.

– Вы же хотите за него замуж, не так ли? – с вызовом вопросила Мэри.

Кэтрин остановилась.

– Если бы и хотела, то не стала бы обсуждать это с вами.

– Так все считают, – продолжила Мэри, – но мне известно кое-что другое. – Она подкидывала Кэтрин наживку.

– Ничего вам не известно!

– Нет? Мистер Мэнокс был довольно откровенен. Я сказала ему, что зря он добивается дочери Говардов. Спросила, зачем он выставляет себя глупцом, занимаясь пустым делом. Сказала, если миледи Норфолк узнает о любви между ним и мистресс Кэтрин, то разделается с ним. Я напомнила ему, что вы принадлежите к благородному дому и, если он осмелится жениться на вас, кто-нибудь из ваших родных убьет его!

Кэтрин в ужасе слушала ее.

– Кто дал вам право!

– Может, и никто, но я сделала вам одолжение, – Мэри улыбнулась, – потому что вывела его на чистую воду, узнала, какой он негодяй. Он попросил меня не беспокоиться и признался, прямо скажем, довольно беззастенчиво в своих бесчестных намерениях.

– Что?! – воскликнула потрясенная Кэтрин.

Мэри продолжала улыбаться:

– Он заявил, что знает вас очень хорошо, и похвастался, мол, судя по тому, какие вольности вы ему позволяли, наверняка сумеет получить от вас свое.

– Он сказал вам это?

– Да, и выразил абсолютную уверенность в вашей к нему любви, так как вы якобы обещали отдать ему свою девственность, хотя это может причинить вам боль, и уверены, что после этого он будет добр к вам. Моя дорогая, остерегайтесь этого человека!

Кэтрин заколотило от стыда и возмущения. Злорадство Мэри вызвало досаду, но то, что Гарри говорил о ней в таком тоне, было непростительно. Да, она сказала ему все эти вещи. И он отомстил, это не вызывало сомнений.

– Фу! – воскликнула она. – Он мне ничуть не интересен, ничуть! – Она в ярости расшагивала взад-вперед по комнате. – Зря он наговорил такого об мне. Я заставлю его объясниться. Мэри, вы пойдете со мной в дом лорда Беймента и поприсутствуете при моем разговоре с ним? Вы будете свидетельницей его слов.

– Конечно, – кивнула Мэри; она явно была очень довольна и ни за что не отказалась бы от такого удовольствия.

Девушки прошли по Черч-стрит к великолепной резиденции лорда Беймента и попросили переговорить с мистером Мэноксом. Когда тот спустился в холл, его лицо вспыхнуло. Он понял, зачем они пришли!

– Мистресс Ласселлс передала мне ваши слова, – заявила Кэтрин, сверкая глазами. – Вы открыли ей очень личные подробности наших отношений и признались в бесчестности ваших намерений. Это правда? Вы говорили такое?

Гарри кивнул, не смея взглянуть ей в глаза:

– Я могу объясниться.

– Сделайте одолжение! – Кэтрин редко испытывала такую ярость.

– Давайте присядем у окна, где нас не никто услышит, – хрипло проговорил Гарри.

Кэтрин пошла с ним, оставив Мэри стоять в другом конце холла, и намеренно села подальше. Она чувствовала, что от него разит элем.

– Простите меня, дорогая, – сказал Гарри, повесив голову. – Я так сильно люблю вас и так хотел увидеться с вами, что совсем потерял голову.

– Значит, вы это сболтнули спьяну? – резко оборвала его Кэтрин.

– Нет, нет, нет! Она совалась в наши дела, так беспардонно любопытствовала, что я решил осадить ее. Я не думал, что она все вам расскажет. У меня и в мыслях не было бесчестно поступать с вами или огорчать вас.

– Вы понимаете, что ваши слова, если их станут повторять, могут разрушить мою репутацию. И мою жизнь. Если об этом услышит герцогиня, она может выбросить меня из своего дома, и мне будет некуда идти.

– Если она сделает это, я женюсь на вас, – сказал Гарри, беря ее за руку.

Кэтрин ее отдернула и едко напомнила:

– Вы уже объяснили мне, почему это невозможно.

– Послушайте, дорогая, я понимаю, вы рассержены, но я не хотел никоим образом огорчать вас. Я вел себя как идиот. Прошу, простите меня! Хотите, я встану на колени?

– Не говорите глупостей, – сказала Кэтрин, оттаивая. Гарри выглядел таким несчастным. Казалось, он говорил искренне, и объяснения его звучали убедительно, хотя сам поступок был безрассудным. – Так и быть. Я прощаю вас.

Он снова взял ее руку и покрыл поцелуями:

– Мы увидимся еще?

– Я подумаю, – ответила она. – И пришлю сказать вам.

– А мы не можем договориться сейчас?

Кэтрин сдалась.

– Хорошо. Приходите в воскресенье после обеда.

Она ушла, не дав ему возможности поцеловать себя на прощание.

В воскресенье ближе к вечеру Гарри ждал ее. На этот раз она повела его во фруктовый сад, где они гуляли среди усыпанных зреющими плодами яблонь. Кэтрин решила, что пора положить конец этой затянувшейся истории. Ее больше не тянуло к нему. На самом деле он теперь вызывал в ней отвращение, и она вообще изумлялась, что находила в нем? Когда Гарри попытался ее поцеловать, она увернулась и через какое-то время сказала, что ей нужно навестить братьев, после чего быстро попрощалась и ушла. Взбегая вверх по лестнице, Кэтрин говорила себе: ну теперь-то он должен понять, что между ними все кончено.

Глава 10

1538 ГОД

В ту ночь юные леди вновь собрались в общей спальне для очередной пирушки. Дороти и Мег стащили с кухни оставшийся после ужина кусок мяса и пару-тройку пряников, Кэт с Элис прошмыгнули в погреб, пока виночерпий не видел, и теперь вынули из-под кроватей две бутыли очень хорошего рейнского вина; Джоан с Иззи, побывав на рынке, купили там пирогов с крольчатиной, а Маргарет Беннет и еще несколько камеристок с разными интервалами заглянули в кладовую и умыкнули оттуда несколько круглых белых хлебов, ватрушку с джемом и немного лососины. Вкладом Кэтрин стала маленькая корзинка опавших яблок из сада. Пир намечался недурной!

Ключ был благополучно «позаимствован», и в полночь, услышав стук в дверь, Дороти открыла ее и впустила юных джентльменов, которые пришли к ним в гости этой ночью. Роберт Дэмпорт присоединился к Элис Уилкс, а Джон Беннет тепло обнял супругу, пока остальные кавалеры приветствовали своих возлюбленных. Кэтрин удивилась, увидев, как Эдвард Уолдгрейв направился прямиком к Джоан и звонко чмокнул ее в губы. Она-то думала, за ней ухаживает мистер Дерем, а Эдвард увлечен Дотти Баскервиль. Но тут появился и сам Дерем, ему как будто было все равно; перецеловав всех девушек в качестве приветствия, он, по-волчьи улыбаясь, направился к Кэтрин. При виде него Кэтрин ощутила дрожь возбуждения. Что-то в нем было невероятно привлекательное. Она когда-то считала Гарри красавцем? Да он Аполлон рядом с этим Марсом.

– Я надеялся увидеть вас здесь, мистресс Кэтрин, – сказал мистер Дерем, открывая сумку и доставая из нее вино и яблоки.

– К вашим услугам, сэр, – отозвалась она, с улыбкой глядя ему прямо в глаза.

Дерем помог ей разложить принесенную им еду и стоял рядом с ней у стола, пока они наполняли свои тарелки. Потом они вместе сели на ее кровать. Кэтрин как будто даже нравилась его дерзость. Вокруг них другие парочки болтали и ели при свете свечей.

– Раньше я никогда вас здесь не видела, – сказала Кэтрин.

– О, я провел здесь несколько ночей, хотя вы отсутствовали – искали удовольствия где-то в другом месте, как мне говорили.

Кэтрин вспыхнула.

– Здесь неплохие игры затевают по ночам. – Дерем посмотрел на Джоан, которая целовалась с Эдвардом Уолдгрейвом.

– Может быть, но я в них не участвую, – ответила ему Кэтрин, – и никогда не участвовала.

– Даже с галантным мистером Мэноксом? – лукаво спросил Дерем.

– Никогда! – возмутилась Кэтрин.

– Я слышал кое-что другое.

– Значит, вы слышали ложь! – Она сердито глянула на него. – Вы явились сюда изводить меня, мистер Дерем?

– Нет, мистресс Кэтрин, – ответил он, не отрывая от нее своих темных глаз. – Я пришел, потому что хотел ближе познакомиться с вами. Давайте скажем так: я очарован вашей красотой, если вам угодно соблюдать правила этой игры в любовь, которую нам предначертано вести.

– Вы говорите о любви, сэр? Я вас едва знаю. – Тем не менее сердце у Кэтрин заколотилось.

– Любовь, вожделение… называйте, как вам нравится, я хочу вас. Как только увидел, сразу понял: да, я хочу вас.

– Хватит! – Она подняла вверх руку. – Как сказала бы миледи Норфолк, я вам не пара.

– Я ее кузен. Неужели это делает меня таким недостойным? Я из старинного рода. Мы ведем счет предкам на несколько столетий вглубь времен. Моя бабка была Тилни, как и ее. А моя мать – та самая Изабель Пейнелл, которой поэт Скелтон посвятил несколько прекрасных стихотворений. Он называл ее «свежайший цветок мая». Она служила у покойной герцогини Норфолк и действительно была очень красивой. Но все это до того, как она вышла за моего отца, вы понимаете. Он умер семь лет назад.

– Я слышала, вы джентльмен из бедной семьи, – сказала Кэтрин.

– Неправда! – Дерем улыбнулся. – Просто я младший сын, не имею состояния и не жду наследства в будущем, то есть должен сам зарабатывать себе на жизнь. До приезда сюда я служил в личной охране герцога Норфолка. Наше родовое гнездо – это Кримплшем-Холл в Норфолке. Мой брат, сэр Томас Дерем, заправляет там сейчас всеми делами. Вот наш герб. – Он протянул Кэтрин руку, на одном из пальцев красовался перстень с оленьей головой. – Это намек на нашу фамилию[12]. Ну как, мои верительные грамоты будут одобрены вашей светлостью?

Кэтрин рассмеялась. Ей нравилось находиться в обществе этого остроумного мужчины.

– Да вы, похоже, знатнее герцогини! И мы с вами тоже кузены, насколько я понимаю.

– Но, надеюсь, не слишком близкие, – пробормотал Дерем, и в его глазах сверкнули озорные искры.

– Ну и состояния у меня нет. – Кэтрин вздохнула. – Я тоже живу милостями миледи. Так, может, мы не такая уж плохая пара! И герцогиня одобрит наш союз.

– Нам не нужно ее одобрение, чтобы наслаждаться друг другом, – сказал он, опорожнил свой стакан и шаловливо глянул на Кэтрин.

– Не понимаю, о чем вы! – со смехом произнесла она, разгоряченная вином. – По-моему, вы для меня староваты. Мне всего семнадцать.

Дерем скривился и сказал:

– А мне всего двадцать девять. Борода еще не поседела!

Он отнес их пустые тарелки на стол, а вернувшись, достал из своей сумки лютню и тетрадь с балладами. Начал тихо играть – и играл хорошо. Это была песня, сочиненная самим королем: «Если б правила любовь!», за ней последовала другая, под названием «Adieu mes amour»[13]. Как приятно было сидеть рядом с этим жизнерадостным человеком, который к тому же тебя развлекает! Музыка произвела свое действие и на остальных. Некоторые целовались, другие скрылись за занавесками или просто завалились на постели.

Дерем закончил играть и повернулся к Кэтрин:

– Вы будете моей amour, мистресс Кэтрин? – Его обаяние было столь велико, что она не колеблясь отдалась в его объятия, и он покрыл ее жаркими поцелуями.

Не успела Кэтрин опомниться, как они уже катались по кровати, не раздеваясь, в безумном порыве страсти.

– Будьте моей! – молил он.

– Нет! Слишком быстро, – возражала Кэтрин, противясь властному зову плоти. – Это будет неправильно.

– К чему ждать? Мы хотим друг друга? – Он жарко дышал ей в ухо.

– Я хочу узнать вас получше, – шепнула она.

Вместо ответа он взял ее руку, засунул себе под гульфик и с усмешкой проговорил:

– Теперь вы знаете меня лучше.

– Вы негодник, – проворчала Кэтрин, но руку не убрала, и вскоре ему уже не о чем больше было просить.

– Что вы со мной делаете? – стонал Дерем.

– То, чего вы хотели, – со смехом отвечала Кэтрин. – Не засыпайте. Другие джентльмены скоро будут уходить. Утром никого из вас здесь быть не должно.

Вокруг них уже начали шуршать одеждой собиравшиеся на выход мужчины.

Дерем сел, потом нагнулся и поцеловал Кэтрин:

– Можно мне прийти завтра?

Она кивнула:

– Мне бы этого хотелось.

Он потянулся за сумкой.

– Я буду здесь. О Кэтрин! Надеюсь, я могу вас так называть, раз мы теперь ближе познакомились?

– Да, конечно. – Она захихикала.

– Прошу вас, зовите меня Фрэнсис.

«Девушке следует быть стыдливой», – говорила себе Кэтрин, лежа в постели на следующее утро и вспоминая минувший вечер. Целомудрие похвально. Но что плохого в том, чтобы не упускать своего там, где его можно взять? Зачем отказывать себе в удовольствии, которое она может получить с Фрэнсисом Деремом? Нет, ей незачем сдерживать себя.

Была только одна проблема: Гарри. Нужно разорвать отношения с ним, и будь что будет. Нечестно и дальше держать беднягу в ложном убеждении, что она его любит.

– Я вижу, у вас новый поклонник, – сказала Мэри, когда они стояли рядом и умывались над тазами.

Кэтрин украдкой глянула на нее. Неужели она снова начнет мешаться не в свое дело?

– Мистер Дерем из хорошей семьи. Это не так уж плохо, учитывая, что у вас нет приданого.

– Он мне нравится, – призналась Кэтрин, радуясь, что Мэри не собирается препятствовать ее увлечению.

– И вы ему тоже нравитесь. Это всем видно.

– Он хочет сегодня ночью прийти снова. – Она помолчала. Гнев герцогини поутих, и Кэтрин не хотелось навлекать его на себя снова. – Мэри, вы возьмете ключ из спальни герцогини и принесете его мне? Вас она ни за что не заподозрит. Я притащу кое-какой еды с кухни, и мы скажем остальным, что у нас маленький банкет.

Мэри заговорщицки улыбнулась:

– Хорошо. Для меня это не внове.

– О, благодарю вас! – воскликнула Кэтрин и поцеловала ее.

Мэри слегка оторопела, но потом расплылась в улыбке.

– Не позволяйте ему слишком многого, – наставительно произнесла она.

– И не подумаю!

Кэтрин отвернулась, щеки у нее пылали: она вспомнила, что Гарри сказал о ней Мэри.

Около часа Кэтрин потратила на составление записки, которую Мэри должна была отнести Гарри. Она пыталась быть как можно более мягкой, но нужные слова подбирались с трудом.

«Вы были мне добрым другом, – написала Кэтрин, – но я думаю, лучше нам более не встречаться. У нас нет будущего, и то, что было между нами, прошло с моей стороны, и я думаю, с вашей тоже. Прощайте. Всего хорошего».

Она сложила листок, отдала его Мэри и стала ждать, когда разразится буря.

Вечером Малин шепнула Кэтрин, что мистер Мэнокс у привратницкой и требует встречи с ней.

– Привратник говорит, он в ужасном состоянии. О, Кэтрин, что ты наделала?

Сердце у Кэтрин упало.

– Ничего! – сердито бросила она и, собравшись с духом, быстро спустилась вниз. Гарри Кэтрин нашла рядом с домиком привратника, он взволнованно расхаживал взад-вперед.

– Что это значит? – Он сунул ей под нос скомканную записку.

– То, что там написано. Мне жаль, Гарри, но я больше не могу с вами видеться.

– Герцогиня узнала о наших встречах?

– Нет. – Кэтрин повесила голову. – Это мое решение.

– О Боже! – простонал Гарри. – Я люблю вас, Кэтрин! Пожалуйста, не делайте этого.

– Потом вы будете благодарить меня! – выпалила она и убежала обратно в дом, плача и ненавидя себя за то, что причинила ему боль. Но сказать правду было необходимо. Она больше не любит его, и он измучился бы еще больше, начни Кэтрин притворяться и длить эти обреченные на крах отношения.

В полночь пришли Фрэнсис и Эдвард Уолдгрейв. Они принесли фрукты и вино, которыми угостили всех камеристок. Джоан уехала к матери, и Эдвард вернул свое внимание Дотти Баскервиль, а Фрэнсис, сперва поцеловавшись со всеми девушками, которые были в комнате, присоединился к Кэтрин и заиграл на лютне. Хотя ее и рассердила такая вольность ухажера, он смягчил свою подругу несколькими шутками, а соприкосновение их плеч привело ее в возбуждение.

– Я хочу вас, – повторил вчерашнее признание Фрэнсис, когда они, устроившись на постели, попивали вино. – Это не шутка. Скажите, что будете моей!

Кэтрин вновь задалась вопросом: почему бы ей не завести любовника? Некоторые из здешних девушек переходили от одного кавалера к другому. Ей надоело хранить целомудрие. Возможности замужества для нее не предвиделось; все так и останется, если герцогиня не вспомнит, что надо бы наконец этим озаботиться. Почему бы ей не насладиться радостями любви здесь и сейчас? Она никого другого не захочет так, как хотела Фрэнсиса.

– Буду, – выдохнула Кэтрин и скользнула в его объятия.

– Не волнуйтесь, – тихо проговорил он ей на ухо. – Если я сотню раз делил ложе с женщиной и до сих пор не стал отцом, значит умею заводить детей, только когда мне этого хочется.

– Я тоже знаю, как женщине обращаться с мужчиной и не заиметь ребенка, пока она сама не захочет. Мне рассказала одна камеристка, – сообщила она Фрэнсису.

– Тогда не заняться ли нам любовью? – Его объятие стало крепче.

Кэтрин не колебалась:

– Конечно! Когда остальные лягут спать.

– Мы можем задвинуть занавески.

– Дайте мне допить вино. – Пусть не думает, что ей невтерпеж.

Фрэнсис покачал головой:

– Такая жестокость! – Он растянулся на постели. – Знаете, некоторые считают, что женщина не должна достигнуть оргазма прежде, чем забеременеет.

– Ерунда. Я никогда… – Кэтрин осеклась, поняв, что едва не призналась: да, она позволяла Гарри некоторые вольности.

– Вы точно знаете, что это ерунда, – сказал Фрэнсис со своей неизменной сардонической усмешкой. – Значит, мистер Мэнокс был не таким уж плохим любовником! Не беспокойтесь, Кэтрин, я не ожидаю, что такая прекрасная молодая женщина, как вы, окажется девственницей.

– Но я девственница. Я решила подождать, пока не появится достойный мужчина, прежде чем расставаться с девичеством. И вот я такого нашла!

Только что пробило три часа, и Кэтрин уже готова была нырнуть с ним под одеяло, но тут Мег показалось, что она слышала звуки шагов в галерее снаружи. Никто не смел отворить дверь, все затаили дыхание – не раздадутся ли снова тревожные звуки, но их не было.

– Это привидение! – Фрэнсис осклабился.

– Какое привидение? – широко распахнув глаза, спросила Кэтрин.

– О, я не знаю. – Дерем захохотал. – Но по этому дому обязательно должен блуждать какой-нибудь безголовый призрак или мертвенно-бледный упырь.

– Прекратите! – к радости Фрэнсиса, взвизгнула Кэтрин.

– Думаю, нам лучше уйти, – сказал Эдвард Дерему. – На всякий случай, вдруг там кто-то был. Не стоит рисковать, что нашим милым пирушкам положат конец.

– Я вернусь завтра, – пообещал Фрэнсис и звонко поцеловал Кэтрин, возбудив в ней небывалое ощущение. – Это будет отложенное удовольствие, хотя мне очень жаль покидать вас.

Кэтрин в досаде легла спать. Весь день она томилась по Фрэнсису и решила, что сегодня вечером отдастся ему, а теперь ей придется ждать следующего свидания еще целые сутки.

Часы тянулись бесконечно, но тем не менее прошли. Когда наконец наступил вечер, Мэри, которую Кэтрин теперь считала своей подругой, пусть и не близкой, согласилась снова взять в опочивальне герцогини ключ. Кэтрин побежала в девичью спальню впереди всех, сбросила с себя одежду, вставила внутрь комочек смоченной в уксусе ткани и задвинула занавески со стороны комнаты. Она лежала в лихорадочном ожидании и ждала прихода Фрэнсиса.

Он появился, как только колокол пробил полночь.

– Кэтрин? Вы спите? – послышался знакомый шепот.

– Нет, я жду вас.

Фрэнсис отодвинул штору и уставился на нее в изумленном восторге: она лежала, обнажив груди, и ее волосы огненно-рыжим облаком разметались по подушке. Фрэнсис сбросил накидку и запрыгнул на постель в дублете и рейтузах, дергая за гульфик, чтобы обнажить интимные части тела.

– Кэтрин! – воскликнул он, откинув в сторону одеяло и увидев ее всю обнаженной – мраморное тело, залитое падавшим из окна лунным светом и разрисованное тенями от ажурной решетки. – Как вы прекрасны!

Он стал гладить ее тело пальцами, сперва мягко, потом более интенсивно, и водил и водил ими, пока она не возжелала его отчаянно. Стянув вниз рейтузы, он вошел в нее и скакал как жеребец, ахая и издавая стоны, а потом вдруг замер и начал содрогаться. Сперва ей было больно, но недолго, потому что внутри начало расти другое ощущение. Прижавшись к Фрэнсису всем телом, Кэтрин отдалась головокружительному восторгу. Никогда еще она не испытывала такого удовольствия!

Они были любовниками в продолжение всей этой волшебной зимы. Кэтрин позволяла Фрэнсису обращаться с собою так, как мужья обращаются с женами, и радовалась этому. Часы наедине летели незаметно, ночь превращалась почти уже в день, когда он, обычно последним, покидал спальню камеристок. Теперь Кэтрин часто таскала ключи из опочивальни герцогини сама и сама запирала дверь изнутри. Ею двигало не одно лишь вожделение. Она снова была влюблена, и на этот раз сильнее прежнего. Кэтрин знала, что чувства к ней Фрэнсиса так же глубоки и искренни, как его желание.

Камеристки знали, что происходит у них в спальне. Некоторые относились к этому с пониманием. Даже Мэри беззлобно подтрунивала над ней. Однажды, застав Кэтрин и Фрэнсиса страстно целующимися, она со смехом сказала:

– Посмотрите на них, чирикают, как воробушки!

– Ой, Дерем, бедняга, совсем запыхался! – хихикали другие девушки, слыша, как возится под одеялом влюбленная парочка.

Иногда Кэтрин уводила Фрэнсиса в свою комнату для большей уединенности, но там дверь не закрывалась на ключ, и страх, что кто-нибудь услышит их и войдет, не давал ей расслабиться. В общей спальне, где можно запереться изнутри, было безопаснее.

Однажды Кэтрин попросила своего любовника раздеться догола. Ей хотелось быть как можно ближе к нему, ощущать кожей его кожу, однако Мег, услышав ее слова, предупредила, что так лучше не делать, это рискованно.

– Вдруг герцогиня примется искать ключ и потребует, чтобы ее пустили внутрь?

– Она хоть раз так делала? – возразила Кэтрин, но все же велела Фрэнсису не обнажаться.

Несколько раз, когда она уже бросала ждать его, он появлялся под утро, в четыре или даже в пять часов, и заставал свою возлюбленную делящей постель с Кэт, Элис или еще кем-нибудь из камеристок, чью кровать заняла какая-нибудь любвеобильная парочка. Он расшнуровывал гульфик и бесстыдно покачивал своим напряженным пенисом или засовывал под одеяло руку и трогал Кэтрин за интимные места, отчего ее соседка по ложу переворачивалась на другой бок и отползала к противоположному краю кровати, пряча глаза и давая наглецу возможность залезть в постель и порезвиться с Кэтрин, которая при этом не переставала давиться от смеха.

Кэт жаловалась только на то, что они не дают ей спать.

– Прошу, мистер Дерем, лежите спокойно! – шипела она.

Элис же злилась, когда Фрэнсис заваливался на кровать, и мигом из нее выскакивала.

– Такого пыхтения и сопения в жизни не слышала! – восклицала она и сердито топала искать себе место под боком у кого-нибудь другого. – Стыдоба!

На следующее утро она зажала Кэтрин в углу:

– Я больше не буду спать с вами.

Маргарет Беннет тоже накинулась на нее:

– И я тоже не буду. Вы не знаете, что такое супружество!

Кэтрин пожала плечами. Нашли чем испугать! Она предпочитала спать одна. И Фрэнсис, когда подруга рассказала ему о недовольстве девушек, отнесся к этому с пренебрежением. Иногда он не заботился даже о том, чтобы задвинуть занавески, и предавался страсти на виду у всех, кому была охота смотреть: несколько раз Кэтрин замечала, что кое-кто смотрит.

Иногда он вел себя более смирно, приносил еду и выпивку, чтобы повеселиться, правда, это не усмиряло таких, как Элис. Однажды вечером, подходя к спальне, Кэтрин услышала обрывок фразы Элис, сказанной кому-то, о забавах мистресс Кэтрин с Деремом. Потом раздался голос Мэри:

– Оставьте ее в покое, если она будет продолжать в том же духе, то очень быстро превратится в ничто. Все говорят о ней, даже привратник и грумы в покоях миледи. Рано или поздно герцогиня все узнает.

Кэтрин вошла в комнату:

– Зачем же вы тогда меня поощряли, Мэри? «О, мистер Дерем будет хорошей партией для меня» – так вы сказали.

Щеки Мэри порозовели.

– Я имела в виду брак, мистресс Кэтрин, а не блуд.

– А чем, по-вашему, мы собирались заниматься, когда вы приносили нам ключ? – возразила Кэтрин.

– Я думала, вы будете флиртовать! – резко ответила Мэри.

– Как знать, может, мы и поженимся, – сказала Кэтрин.

– Не похоже, что он собирается жениться на вас, – буркнула Элис. – Он и так наслаждается всеми супружескими удовольствиями. Чего ему еще?

– Он меня любит, – ответила Кэтрин, – и, полагаю, о моих личных делах мне известно больше, чем вам.

Она быстро вышла, кипя от возмущения и молясь, чтобы девушки не выдали ее герцогине. Пока ей ничто не угрожает, думала Кэтрин. Она слишком многое знала о любовных похождениях Элис, чтобы та рискнула понаушничать, а Мэри до сих пор и словом не обмолвилась насчет Мэнокса.

Малин была совсем другое дело. Кэтрин и Фрэнсис теперь уже отбросили в сторону все предосторожности и забирались в постель когда хотели: утром, днем или вечером. Однажды поутру они нежились в кровати, пока другие девушки слушали мессу, и тут в дверь спальни с бархатным платьем в руках вошла Малин. Кэтрин лежала голой, а Фрэнсис, одетый в одну только короткую куртку, держал руку на ее потайном месте. Малин уронила свою ношу и выскочила из комнаты как ошпаренная.

Желание угасло, Кэтрин быстро встала, попросила Фрэнсиса помочь ей одеться и пошла искать Малин, которую обнаружила в винокурне.

– Не жалуйся на меня, прошу тебя, Малин, – молила она. – Я люблю его, и мы никому не делаем зла.

– Тебя не заботит, что ты рискуешь покрыть позором и Говардов, и Тилни? – холодно спросила Малин.

– Едва ли мои поступки имеют хоть какое-то значение. Герцогиня, кажется, вообще забыла о моем существовании. И что же, мне зачахнуть здесь, в Ламбете, не познав никаких радостей жизни? – К окончанию этой горестной тирады Кэтрин уже плакала.

Малин, всегда отличавшаяся мягкостью сердца, сжалилась над ней.

– Просто прекрати заниматься тем, что ты делаешь, дорогая. Пусть мистер Дерем пойдет к миледи и попросит твоей руки. А не то будет хуже. Может, она не станет возражать, ведь он кузен нам всем. Вот как нужно поступить, и это будет правильно.

Кэтрин подумала и решила не следовать совету Малин. Вдруг герцогиня скажет «нет»? Тогда она узнает, что между ней и Фрэнсисом что-то происходит, и наверняка запретит им видеться. Фрэнсиса отошлют прочь, как Гарри. Нет, лучше не рисковать.

Самого же Фрэнсиса все это, казалось, не волновало вовсе. Он любил рисковать и подбивал Кэтрин быть еще смелее. В то время как ей следовало проявлять бо́льшую осмотрительность, она так жаждала близости с ним, что всякая осторожность пускалась по боку. Они проводили вместе долгие часы днем, когда остальные девушки находились внизу, но не раздевались полностью, вдруг кто-нибудь войдет. Несколько раз Фрэнсис настоял даже на том, чтобы они занялись любовью в спальне герцогини, пока та слушала мессу или обедала, и, бывало, они целовались, лежа на ее громадной кровати под балдахином с резными столбиками и алым покрывалом, не заботясь о том, что время от времени в комнату заходили слуги.

– Ш-ш-ш! – говорил тогда Дерем, прикладывая палец к губам и подмигивая. – Никому ни слова!

В другой раз он мог предложить, чтобы они воспользовались спальней матушки Эммет или даже уборной. Однажды он оставил дверь открытой и только вложил в руку Кэтрин свой член, как она, повернув голову, увидела смотревшую на них Маргарет Беннет. Кэтрин задумалась: интересно, эта девица шпионит за ними или, подглядывая, удовлетворяет собственную похоть? Один раз она уже замечала, как та глядит в щелочку приоткрытой двери, когда Фрэнсис задрал ей юбку и любовался ее ногами.

Спальня камеристок разделилась на тех, кто не одобрял любовь Кэтрин и Дерема или был шокирован ею, и тех, кто считал, что влюбленных нужно оставить в покое, пусть сами решают, как им жить. Такого мнения придерживались юные леди и джентльмены, которые сами по ночам занимались любовными играми.

Полуночные пирушки продолжались, несмотря на возникшее среди участников напряжение. Еду и напитки тайком приносили в спальню, Фрэнсис играл на лютне, выпивка развязывала языки, и разговоры заходили о самых интимных вещах.

– Я видел, как вы двое выходили из спальни герцогини, – сказал Роберт Дэмпорт.

– Да, там гораздо удобнее, чем здесь, – с ухмылкой ответил Фрэнсис, приобняв одной рукой Кэтрин, – и в любом случае здесь собралось гусиное стадо женщин, которые разбирали свои наряды. А дело было срочное. Видите ли, моя возлюбленная, вот эта, захворала зеленухой.

Кэтрин ткнула его локтем под ребра:

– Ничего подобного! Это тебя обуяла похоть.

– Сейчас я расскажу вам о зеленухе, – продолжил Фрэнсис, игнорируя ее. – Ее еще называют болезнью девственниц. Она происходит от дурной крови, которая накапливается в теле за несколько дней до того, как у женщины начнутся месячные. Тогда лицо у нее зеленеет, и она чувствует себя слабой и нервной. И есть только один способ облегчить ее страдания.

– Заткнись, Фрэнсис! – буркнула Кэтрин, потому что остальные стали прислушиваться к разговору.

– И какой же? – пожелал узнать Роберт.

– Ну, больные зеленухой девы имеют опасную склонность к похоти, и только соитие может освободить их от дурной крови. Поверьте, она была ненасытной. – Он взмахнул рукой перед лицом.

Кэтрин шлепнула по ней:

– Не верьте этим глупостям. Он все выдумал.

– Но я могу в это поверить! – ухмыльнулся Роберт. – Несколько раз я слышал, как ты, Фрэнсис, пыхтел, удовлетворяя с ней свое желание!

Кэтрин стукнула и его тоже.

– Нет, клянусь, про зеленуху – это истинная правда, – со смехом настаивал на своем Фрэнсис. – Спросите любую леди здесь.

Но Роберт не стал. Усмехнувшись, он поднялся, чтобы взять себе еще еды, а потом сел рядом с Кэт Тилни. Фрэнсис повалил Кэтрин на кровать и начал целовать ее. Другие пары тоже принялись за любовные утехи.

Кэтрин услышала, как на соседней кровати Элис сказала:

– Вы знаете, что делать, если вдруг войдет миледи?

– Фрэнсис скроется в маленькой галерее вместе с другими джентльменами, – между поцелуями ответила Кэтрин.

Дверь туда находилась в дальнем конце общей спальни.

– Но Фрэнсис хочет остаться здесь, – пробормотал ее любовник, выпростал руку и задернул штору.

Ближе к Рождеству Кэтрин и Фрэнсис воспользовались отъездом герцогини на банкет ко двору и встретились в галерее, где широкий подоконник у одного из окон был превращен в мягкое сиденье. Свечей они не зажигали, чтобы никто не заметил мерцания света в окне или в щели под дверью, и занялись любовью в темноте. Желание, как обычно, усиливалось сознанием того, что они на запретной территории.

После этого, оправив одежду, влюбленные сидели и разговаривали, делясь воспоминаниями о прошлом.

– Знаете, Кэтрин, я понял, что полюблю вас, как только увидел, – сказал Фрэнсис, гладя ее по щеке. – И я люблю вас. Меня тянет к вам не только плотское желание. – Он наклонился и прильнул к ней с поцелуем, долгим и нежным.

– И я тоже люблю вас всем сердцем, – ответила она, с жаром отвечая ему.

– Я хочу жениться на вас, – сказал Фрэнсис.

– Нет, – ответила Кэтрин. – Пусть все останется как есть. Миледи может отказать, и тогда настанет конец всему.

– Но я хочу, хочу, чтобы вы стали моей женой. И вы тоже хотите меня, мы получим друг друга, что бы кто ни говорил!

Кэтрин собиралась ответить ему, но тут открылась дверь и вошла Джоан Балмер. Увидев их, она тихо вскрикнула.

– Ох, я приняла вас за привидений! – выдохнула она. – Почему вы сидите здесь в полной темноте?

– Мы просто разговаривали, – сказала Кэтрин. – Хотели немного уединиться и спокойно побеседовать.

– Что сказала бы миледи, узнай она об этом! – воскликнула Джоан и поспешно удалилась.

Фрэнсис упорно настаивал, чтобы Кэтрин вышла за него замуж. Он просил ее об этом при каждой встрече, а она всякий раз отказывалась. Это лишь усиливало его настойчивость. Он начал приходить в девичью спальню каждый день и приносил ей подарки: нитку бус, моток ленты, красивый шелковый цветок.

– Мне сказали, что в Лондоне есть одна женщина-горбунья, большая умелица в изготовлении цветов из шелка, – сказал Фрэнсис. – Я пошел к ней и выбрал французский фенхель, решив, что вам он понравится.

Утром Кэтрин показала цветок другим девушкам.

– Не лучший выбор! – заметила Джоан. – Неужели он не знает, что фенхель означает лесть и глупость?

– И печаль, – добавила Мэри.

Кэтрин это не расстроило. У нее было совсем мало красивых вещей, и подарок очень приглянулся ей. А другим просто завидно!

В Рождественский сочельник, когда камеристки помогали разбирать зеленые ветви, принесенные для украшения главного зала, Мэри бочком подобралась к Кэтрин.

– Значит, мистер Дерем намерен жениться на вас, мистресс Кэтрин, – пробормотала она. – Сегодня утром я слышала, как он похвалялся перед своими друзьями: мол, вы теперь оказываете ему такие милости, что он женился бы на вас, если бы захотел. К счастью, мистер Дэмпорт образумил его и предупредил, чтобы он остерегался заниматься такими делами, иначе наживет себе большие неприятности.

Кэтрин рассердилась, бросила ветки остролиста, которые связывала лентой, и пошла искать Фрэнсиса. Нашла она его в винном погребе, осушающим кружку рождественского эля.

– Как вы посмели говорить всем и каждому, что можете жениться на мне!

Фрэнсис засмеялся:

– Вы так прекрасны, когда сердитесь.

– Нет, Фрэнсис, я серьезно! Вы не имели права.

Он встал и обнял ее:

– Если бы ваша бабуля смилостивилась, вы вышли бы за меня завтра же.

Кэтрин брыкалась и била его кулаками в грудь, но Фрэнсис держал ее крепко.

– Признайтесь, моя милая львица. – Он поцелуем заглушил все ее протесты, потом отстранился и с улыбкой посмотрел на свою возлюбленную. – Теперь лучше?

– Нет, пока вы не пообещаете быть более осмотрительным! Кто-нибудь может войти.

– Я буду, если вы признаетесь, что хотите стать моей женой.

– О, вы невозможны! Хорошо, да, я хочу стать вашей женой, но боюсь, что скажет герцогиня.

– Тогда давайте пока дадим друг другу слово, что поженимся когда-нибудь в будущем, – не отступался Фрэнсис.

– Если это вас успокоит, то да, – согласилась Кэтрин.

Гнев ее утих; в конце концов, это так приятно, когда любимый мужчина просит твоей руки.

– Скажите, что даете честное слово. – Глаза его потемнели от страсти.

– Я обещаю! Клянусь, Фрэнсис, верой и правдой, что стану вашей женой.

– И у вас не будет другого мужа, кроме меня.

– И у меня не будет другого мужа, кроме вас.

Фрэнсис засиял улыбкой победителя:

– А я обещаю, клянусь верой и правдой, что женюсь на вас, Кэтрин Говард, и другой жены у меня не будет. Теперь мы помолвлены, и я могу называть вас женой!

– Я не знаю, – с сомнением проговорила Кэтрин, но душа ее пела. Она будет принадлежать ему навечно. Они придумают, как им пожениться, это точно. – Может быть, лучше пока держать нашу помолвку в секрете?

– Я буду осмотрителен, как вы хотите, – обещал ликующий Фрэнсис.

В ту ночь он овладел ею с удвоенной страстью и силой. Это была одна из немногих ночей, когда они лежали в объятиях друг друга полностью обнаженные. Какое блаженство!

Придя в спальню камеристок в новогоднюю ночь, Фрэнсис принес Кэтрин подарок. Она этого не ожидала и, получив еще один изысканный шелковый цветок, очень обрадовалась.

– Это фиалка, на память, – сказал Фрэнсис. – Надеюсь, нося ее на платье, вы будете вспоминать обо мне.

– Как я могу забыть вас? – выдохнула она. – Она так прекрасна. Спасибо! Я пришью ее на свое лучшее платье. Но, увы, Фрэнсис, у меня для вас ничего нет.

– Ничего? – Он уныло повесил голову, но на губах играла улыбка. – Неужели Говарды не соблюдают новогодние обычаи?

– Мы соблюдаем, но у меня нет денег. – Кэтрин расстроилась. Вдруг она придумала – стянула с запястья тонкий серебряный браслет. – Вот, это для вас, я хочу, чтобы вы взяли. Это подарок моей сводной сестры Изабель, и он очень дорог мне.

Фрэнсис взял браслет:

– Вы уверены?

– Конечно!

– Тогда позвольте мне показать, как я вам благодарен…

Глава 11

1539 ГОД

Несмотря на обещание, Фрэнсис не мог держать язык за зубами. При дворе герцогини уже пошли разговоры, что они с Кэтрин поженятся, хотя те, кто недолюбливал его за властность и бесцеремонность, отпускали язвительные замечания: мол, они не думают, чтобы Кэтрин Говард могла опуститься так низко, или утверждали, что не верят в намерение Фрэнсиса сделать ее честной женщиной. Слухи распространялись. Однажды вечером в начале января Гарри, который не пытался увидеться с Кэтрин после той ужасной сцены у привратницкой, явился в дом герцогини и потребовал встречи с мистером Деремом, как позже, лежа в постели в пустой девичьей спальне, рассказал ей сам Фрэнсис.

– Он был очень зол и вел себя так, будто вы ему обещаны!

– Никогда этого не было! – возмутилась Кэтрин.

– Я знаю. Этот парень – просто ревнивый болван. Я выпроводил его, не волнуйтесь. Показал ему вот это. – Фрэнсис сжал руки в кулаки. – Больше он нас не потревожит. Но, дорогая, мы должны заставить умолкнуть эти злые языки. Пожалуйста, разрешите мне называть вас женой и сами зовите меня мужем. Тогда люди поймут, что мы действительно принадлежим друг другу и мои намерения серьезны и честны, если вы не против.

«Хуже от этого не будет», – решила Кэтрин и согласилась:

– Хорошо, муж мой.

Фрэнсис жадно поцеловал ее и хозяйничал языком у нее во рту, пока Кэтрин не отстранилась, чтобы глотнуть воздуха. Потом он снова прильнул к ее губам. Тут вошла Дороти.

– Мистер Дерем, похоже, вам никогда не нацеловаться вдоволь с мистресс Кэтрин! – громко сказала она.

– Вы что же, не позволяете мне целовать собственную жену? – возразил он, отрываясь от Кэтрин, чтобы вдохнуть.

– Я вижу, скоро что-то случится! – встряла Мэри.

– Что именно? – спросил Фрэнсис.

– Свадьба! – Мэри засмеялась. – Мистер Дерем женится на мистресс Кэтрин Говард!

– Клянусь святым Иоанном! – взревел Фрэнсис. – Сколько бы вы ни гадали, лучше не придумаешь!

– Ш-ш-ш! – Кэтрин зажала ему рот рукой.

– Я просто шучу! – сказал Фрэнсис, убрав с губ ее пальцы.

Она наклонилась к его уху:

– Вдруг они начнут сплетничать, что вы зовете меня своей женой, и герцогиня это услышит?

Дерем задернул занавеску, отгородив их ото всех, и прошептал:

– Ну тогда придется сказать правду. Дело в том, Кэтрин, что мы с вами все равно что женаты, и она ничего не сможет с этим поделать. Дать друг другу обещание пожениться и после этого спать в одной постели – это равносильно венчанию в церкви. Многие люди поступают так. Теперь нужен церковный суд, чтобы разлучить нас.

Кэтрин в изумлении смотрела на него. О таких вещах она и слыхом не слыхивала. Все Говарды женились в церкви и, насколько ей было известно, вероятно, ждали этого, прежде чем окончательно скрепить свой брачный союз.

– Вы имеете в виду, что мы все равно что женаты?

– Да! – Он начал тереться носом о ее шею.

– И я по праву могу называть вас супругом?

– Да. А я по праву могу поступать с вами как с женой! – В доказательство он именно этим и занялся.

Кэтрин проснулась и увидела, что ночью выпало немного снега. Сад выглядел очень красиво, и она, завернувшись в накидку, вышла на улицу и прошлась по дорожкам, скрипя снежком и любуясь заиндевелыми деревьями. Фрэнсис нашел ее у реки. Пар от их дыхания смешался в холодном воздухе. Припорошенный мир казался зачарованным.

– Я кое-что принес вам, – сказал Фрэнсис. – Помолвки нужно отмечать подарками. – Он положил на ее одетую в перчатку руку изящную золотую цепочку.

– О, Фрэнсис, это, наверное, стоит уйму денег! Вы так щедры.

Она огляделась, проверяя, нет ли кого рядом, а потом обняла и поцеловала его.

– У моей жены должно быть все самое лучшее.

Отпустив Фрэнсиса, Кэтрин стянула с руки перчатку. На пальце у нее было материнское кольцо с рубином. Она носила его каждый день с того момента, как оно стало подходить ей.

– Это ваш подарок в честь помолвки, – сказала Кэтрин, отдавая кольцо Фрэнсису.

– Я не могу его взять. Вам оно очень дорого.

– Тем больше причин отдать его вам, – настояла Кэтрин и надела кольцо на мизинец Фрэнсису.

– Я люблю вас, – сказал он, вдруг посерьезнев.

– А я люблю вас! – крикнула она, вскинула руки ему на шею и поцеловала в губы.

После этого они часто обменивались подарками и знаками любви. Фрэнсис даже давал Кэтрин деньги, когда было что дать, ведь своих у нее не было ни пенни, и она полностью зависела от милостей герцогини. Часть их Кэтрин использовала, чтобы купить ему воротник и рукава для рубашки, которые заказала у портнихи в Ламбете. Фрэнсис, хотя и обрадовался подарку, упрекнул ее за то, что тратит подаренные деньги на него, и принес ей отрез розового шелка, который она отдала бабушкиному вышивальщику мистеру Роузу, и тот сделал из него стеганую шапочку. Когда она ее надела, Фрэнсис восхитился орнаментом из францисканских узлов.

– Что, жена моя, тут францисканские узлы для Фрэнсиса! – Он усмехнулся. – Продуманный выбор.

Кэтрин улыбнулась. Вообще-то, узор она с мастером не обсуждала.

– Мистер Роуз говорит, они символизируют истинную любовь.

– Да, так и есть, – подтвердил Фрэнсис и обнял ее.

Кэтрин не осмеливалась носить подаренные Фрэнсисом шелковые цветы в присутствии герцогини, но иногда, по случаю, прикрепляла их к платьям, и один как раз был на ее лифе, когда миледи неожиданно вошла в гостиную, где камеристки играли в карты, в поисках своей диванной собачки.

– Она под столом, мадам, – указала туда Кэтрин и наклонилась, чтобы достать непослушное создание.

Передавая собачку в руки бабушки, она заметила, что герцогиня смотрит на французский фенхель. Старая леди ничего не сказала, но Кэтрин поняла: она наверняка заинтересовалась, откуда у ее внучки такая редкая вещь.

Кэтрин кинулась искать леди Бреретон, самую добросердечную из всех придворных дам герцогини, которой она очень сочувствовала, потому что ее мужа обезглавили вместе с мужчинами, которых признали виновными в прелюбодеянии с королевой Анной. Леди Бреретон всегда была особенно мила с Кэтрин, а та со своей стороны при любой возможности старалась сделать ей что-нибудь приятное.

Леди Бреретон в одиночестве сидела в винокурне, как всегда одетая в черное.

– Мистресс Кэтрин! – приветливо улыбнулась она.

– Я хочу попросить вас об одолжении, – сказала ей та. – Один джентльмен, которому я нравлюсь, – очень хороший человек – подарил мне этот цветок в знак своего уважения. Кажется, миледи заметила его, и, если она спросит, скажите ей, пожалуйста, что это вы дали его мне.

– Я не должна так поступать, но сделаю это, – согласилась леди Бреретон. – Вы всегда были добры ко мне.

Кэтрин убежала, немного успокоившись, но хорошее настроение быстро улетучилось: ее позвали к бабушке. К покоям герцогини она подходила в трепете, молясь, чтобы это не имело отношения к французскому фенхелю.

Не тут-то было.

– Цветок, который ты носишь, – проговорила старая леди, сидя с прямой спиной на своем троне. – Откуда он у тебя?

– Его дала мне леди Бреретон, – ответила Кэтрин. – Она сказала, что я всегда была добра к ней.

Герцогиня покачала головой:

– Я спрашиваю еще раз. Кто дал его тебе?

– Леди Бреретон, миледи. – Кэтрин почувствовала, что щеки у нее запылали.

– Не лги мне, дитя. Это был мистер Дерем, не так ли? Я не слепая и вижу, что происходит при моем дворе. Люди молчать не станут. – (Кэтрин онемела.) – Говори! Это был мистер Дерем? – пролаяла герцогиня.

– Да, миледи, но прошу вас, не прогоняйте его. Он хороший человек, и добрый.

– Знаю. Он мой кузен и нравится мне. Да, он может быть подходящей парой для тебя, но это совершенно непозволительный подарок. Добродетельные юные леди не принимают таких презентов от джентльменов.

– Он и мой кузен тоже, – заметила Кэтрин. – Мы ничего плохого не сделали.

– Очень рада слышать это, но ты сейчас же отдашь мне этот цветок, и я верну его мистеру Дерему. – Она протянула ей маленькие ножницы.

Кэтрин неохотно срезала цветок.

– Можно мне видеться с ним, миледи?

– Между вами есть какая-то особая симпатия? Мне сказали, он давал тебе деньги. Это тоже неприемлемо.

Кэтрин смогла только молча кивнуть, глаза ее наполнились слезами. Неужели это конец их с Фрэнсисом романа?

– Мы очень нравимся друг другу, и он давал мне деньги, но только потому, что беспокоился за меня, ведь своих я не имею.

– Значит, он делал это, чувствуя к тебе родственную привязанность, – продолжила герцогиня. – Но любите ли вы друг друга? Я имею в виду любовь, не связанную с родством.

– Да, мадам, – призналась Кэтрин.

– Ты знаешь, что говорят люди? Если вам нужен мистер Дерем, ищите его в комнате мистресс Кэтрин Говард или в спальне камеристок. Дитя, ему нечего делать ни в том, ни в другом месте, и ты не должна принимать его ни у себя, ни в общей спальне. Ты меня поняла?

– Да, – едва слышно ответила Кэтрин.

Герцогиня пронзила ее пристальным взглядом:

– Я хочу услышать от тебя заверение, что между вами не произошло ничего непотребного. Я помню твое сомнительное поведение с мистером Мэноксом, а потому питала надежду, что ты тогда получила хороший урок и запомнила его.

– О да, мадам, с мистером Деремом я не делала ничего дурного.

Они же все равно что женаты, так разве можно называть их любовные соития неправильными или непотребными?

– Рада слышать это! – суровым тоном проговорила бабушка. – Теперь ты можешь общаться с мистером Деремом, соблюдая приличия, и я спрошу мнение твоего отца, одобрит ли он союз между вами. Если он не одобрит, тогда ты должна прекратить встречи.

– Да, миледи, – пролепетала Кэтрин, молясь, чтобы отец согласился.

Только пройдут годы, прежде чем она узнает ответ: письма до Кале шли долго.

Ей не терпелось поделиться радостной новостью с Фрэнсисом: это ведь была хорошая новость, верно? До самой ночи Кэтрин была сама не своя, и когда он пришел в спальню, она тут же отвела его в свою комнату, пренебрегая велением бабушки соблюдать приличия, и передала любимому слова герцогини. Фрэнсис уставился на нее, его сардонические глаза вдруг заблестели.

– Ей-богу, Кэтрин, я был прав! Наше сердечное желание свершится. И если ваш отец откажет, нам придется открыться ему и сказать, что мы дали друг другу слово. – Он заключил ее в объятия. – Мы будем вместе, открыто, и все увидят, как я горд, что вы моя жена!

– О Фрэнсис! – воскликнула Кэтрин. – Молюсь, чтобы мой отец поскорее написал.

– Я поеду в Кале, если понадобится, и покажу ему, каким хорошим мужем буду для вас! – заявил он.

Кэтрин снова прильнула к нему, отвечая на его желание. Она знала, что поступает плохо, нарушая приказание герцогини, но какое это имело значение? В глубине души она была уверена, что они с Фрэнсисом скоро поженятся.

На следующее утро в дверь ее спальни постучала матушка Эммет. Кэтрин возблагодарила Господа и всех святых, что Фрэнсис уже успел удалиться.

– Можно войти? – спросила та, и Кэтрин отступила в сторону, пропуская ее.

Старушка обвела взглядом переворошенную постель и кучу сброшенной на пол одежды. Кэтрин поспешила накинуть на кровать покрывало, надеясь, что наставница девушек не заметила пятен на простыне.

– Миледи Норфолк сообщила мне о твоем легкомысленном поведении, – холодно проговорила матушка Эммет. – И отругала меня за это. Я объяснила, что не могу отвечать за поступки всех камеристок и не имела понятия о твоем неблаговидном поведении. Мистресс Кэтрин, ты разочаровала меня и покрыла позором. Надеюсь, в будущем ты будешь осмотрительнее.

– Простите меня, – кротко произнесла Кэтрин.

Если бы вы не были так ленивы, благодарение Господу, еще больше девушек оказались бы в неловком положении!

– Я буду следить за тобой. – Матушка Эммет погрозила пальцем. – Смотри!

Следующей ночью Фрэнсис пришел в спальню камеристок очень веселый.

– Вы знаете, что уже все говорят о ваших визитах к мистресс Кэтрин? – с вызовом спросила его Джоан.

– Старуха Агнес знает об этом, – встряла Элис.

– Мне это известно. – Фрэнсис ухмыльнулся и повернулся к Кэтрин. – Герцогиня сегодня утром сыграла со мной шутку. Она подошла ко мне в галерее и сказала, что знает, где меня найти, если я ей понадоблюсь, – в вашей комнате. И еще обвинила, что я слишком близко сошелся с вами, и велела прекратить это, но потом она добавила, что моя самонадеянность может пойти мне на пользу.

– Я так на это надеюсь! – воскликнула Кэтрин.

Очевидно, герцогиня одобряла их брак, а если так, то и отец, вероятно, не станет ему противиться.

– Она и мне о вас говорила сегодня, – обратился к Фрэнсису Эдвард Уолдгрейв. Он сидел на кровати напротив, обняв рукой Джоан, оба уплетали пирожные с кремом. – Сказала, что она думает, вы так и не покинете спальню мистресс Кэтрин, несмотря на ее повеление не появляться там.

– Я там был, – включился в разговор Уильям Эшби. – Она сказала Эдварду, что подозревает, вы крутите любовь с мистресс Кэтрин, что не доверяет вам и опасается, как бы вы не совершили чего-нибудь неподобающего.

– Вероятно, не так уж сильно она вам не доверяет, – встряла в разговор Джоан, – иначе давно бы уже забеспокоилась и положила всему этому конец.

– Старуха Агнес предпочитает по возможности лишний раз не беспокоить себя ничем, – заметила Мег, наливая всем вина. – Она считает, раз дает нам кров и кормит, этим ее долг перед нами исчерпан.

– Только некоторым счастливицам вроде Малин повезло – их выдали замуж, – пробормотала Джоан.

Кэтрин удивилась, с чего это она жалуется, сама-то ведь замужем. Джоан никогда не упоминала об Уильяме Балмере, а Кэтрин не спрашивала, почему она оставила своего супруга. Кэт говорила, что муж ей изменял, а Дороти считала, что он выставил Джоан из дому, потому что та ходила на сторону.

– Думаю, в моем случае герцогиня все-таки возьмется за дело, – сказала Кэтрин. – Она собирается написать моему отцу и спросить, можем ли мы с Фрэнсисом пожениться.

– Ну, лишь бы у нее дошли до этого руки, – едко заметила Мег.

– Я на это надеюсь, – сказала Кэтрин. – Очень надеюсь.

– Меня вот что тревожит, – продолжила Мег, – как бы старуха Агнес не заподозрила, что все мы пошаливаем.

– Едва ли у нее возникнут подозрения, – успокоила ее Кэтрин. – Она ни о чем таком не упоминала. Но велела матушке Эммет присматривать за мной, так что, Фрэнсис, нам нужно быть осторожными.

– О нет! – воскликнул тот, в притворном ужасе воздевая руки. – Только не этот дракон!

– Едва ли к ней подходит такое слово, – со смехом произнесла Кэтрин.

– Скорее уж киска, – поправила Кэт и хохотнула.

– Серьезно, – сказал Фрэнсис, – при мне герцогиня тоже и словом не обмолвилась о вас. Думаю, вам ничто не грозит.

– Тем не менее вы двое поставили нас под угрозу своим пренебрежением условностями, – сердито заметила Джоан. – И теперь лучше поостерегитесь.

– Мы так и сделаем, моя дорогая Джоан! – ответил Фрэнсис и чмокнул ее в губы. – Не волнуйтесь.

Однажды вечером в начале февраля в спальне камеристок разговор зашел о предстоящей женитьбе Гарри Мэнокса.

– Он говорил, что отец принуждает его жениться на дочери какого-то соседа, – сказала Кэтрин. – Полагаю, он в конце концов согласился.

– Я слышала от одной из горничных леди Беймент, что он уехал жить в Стритхэм, – сообщила Кэт.

– Скатертью дорога! – бросил Фрэнсис, который лежал, растянувшись на постели, и накручивал на палец локон Кэтрин.

Все засмеялись.

– Могу поспорить, вы рады, что он убрался с дороги! – фыркнула Элис.

Фрэнсис пожал плечами:

– Несколько месяцев назад я показал ему, где выход. Кэтрин теперь любит меня.

– И вы непрестанно говорите об этом, – поддразнил его Роберт. – Кэтрин, он хвастается вами дни напролет! Всему миру уже известно о вашей любви. При дворе, наверное, уже тоже об этом знают!

– Замолчите! – оборвал его Фрэнсис, не шутя.

– Лучше бы вы были посдержаннее, – укорила его Кэтрин. – По крайней мере, до тех пор, пока мы не получим ответ моего отца.

– Я? Посдержаннее? – Он ухмыльнулся. – С чего это мне сдерживаться? Я хочу, чтобы весь мир знал: вы моя.

– Скоро так и будет, я уверена, – подтвердила Кэтрин. – А пока, прошу, будьте осторожнее. Ради меня.

– Ради вас я готов на все, – заявил Фрэнсис и поцеловал ей руку с напускной почтительностью.

Больше Кэтрин о Гарри не вспоминала. Однако неделю спустя, когда она разбирала шелк для вышивки в гостиной, туда вбежала Мэри с криком:

– Пойдемте скорее! Мистер Дерем ругается с мистером Мэноксом, и я боюсь, как бы не случилось драки!

Кэтрин бросила нитки и кинулась вслед за Мэри. Пока они неслись через двор, она успела заметить Гарри, с багровым лицом стоявшего у привратницкой. Увидев ее, он развернулся и затопал к воротам. Фрэнсиса нигде поблизости не было.

– Слава Богу, они перестали кричать! – сказала запыхавшаяся Мэри. – Я думала, они поубивают друг друга. Привратник говорил им, чтоб успокоились, или он позовет миледи.

– Что случилось? – спросила Кэтрин.

– Я шла через двор и услышала громкие голоса и ваше имя. Я увидела их сквозь арку. Они прямо-таки рычали друг на друга. А когда мистер Мэнокс похвастался, что знает одну отметину у вас на теле в интимном месте… Ой, что тут началось!

– Подлец! – крикнула Кэтрин. – Как он смеет!

Ну и дура же она, что связалась с таким проходимцем!

– Я думала, мистер Дерем сейчас вытащит кинжал, – продолжила Мэри. – Тут я и побежала за вами.

– Пойду искать его, – сказала Кэтрин, решив, что слова Гарри наверняка сильно задели Фрэнсиса.

Повернувшись, чтобы уйти, она услышала голос Гарри:

– Мистресс Ласселлс!

Кэтрин оглянулась и увидела за воротами своего бывшего любовника. Мэри пошла к нему. Они поговорили несколько минут, Гарри явно горячился, а Мэри пыталась успокоить его, но, что они говорили, слышно не было. Потом Гарри удалился, а Мэри вернулась назад.

– Похоже, он все еще любит вас и ревнует к мистеру Дерему, – сказала она, когда они шли через двор.

Кэтрин пришла в ужас:

– Но ведь он теперь женат!

– Против воли, полагаю. Ему нужны вы, и он злится, что мистер Дерем занял его место. Очевидно, кто-то сказал ему, что тот похваляется своей победой, и он пришел сюда предупредить герцогиню, но мистер Дерем увидел его, тут и разразилась ссора. Мистер Мэнокс хотел поговорить с вами о ваших отношениях с мистером Деремом, но я сказала ему, чтобы он унялся и шел домой.

– Слава Богу, он вас послушался! – воскликнула Кэтрин, надеясь, что Гарри оставил свои притязания и больше не появится.

Они вернулись в гостиную. Кэтрин наклонилась собрать разбросанный шелк, а Мэри, задержавшись около нее, сказала:

– Правда, мистресс Кэтрин, вам бы быть поразборчивее с поклонниками. А то ведете себя как распутница.

– Это неправда! – взвилась Кэтрин. – Мы с Фрэнсисом скоро поженимся, и вы это знаете.

– Вообще-то, вы сами еще точно этого не знаете. И ваши любовные похождения дали столько поводов для разговоров в этом доме, как ничьи больше. Я вам уже говорила из добрых побуждений, остерегайтесь. И не отдавайтесь задешево.

– Я была бы вам весьма признательна, если бы вы занялись своими делами! – резко ответила уязвленная ее речами Кэтрин.

Мэри молча вышла, закрыв за собою дверь, и Кэтрин постепенно успокоилась. Мэри была странной: внешне высокомерная, она на самом деле беспокоилась за нее и ведь спровадила Гарри, так что ей, Кэтрин, нужно быть благодарной за это.

Но где же искать Фрэнсиса? Щеки ее пылали при мысли о том, какие интимные тайны открыл ему Гарри. Фрэнсис тоже знал эту родинку и много раз целовал ее.

Она нашла его на конюшне, он седлал лошадь.

– Кэтрин! – Фрэнсис поднял ее, такую маленькую, обхватив за талию, и закружил. – Мэри сказала мне, что вы слышали о моей маленькой утренней перепалке с пройдохой Мэноксом. Этот человек невозможен, но не волнуйтесь, больше он нас не побеспокоит. Я сказал ему: если еще раз появится здесь, я наткну его на вертел.

– Нет!

– Да, и я не шутил. Он понял. Теперь я отправляюсь в Саутуарк на травлю медведя. Увидимся вечером.

Фрэнсис крепко поцеловал ее. Она ответила со всем пылом, благодарная, что он не упомянул о сказанных Гарри постыдных словах.

В тот вечер юные камеристки собрались в спальне, и Кэтрин пришла к ним. Намечалась очередная пирушка, еды уже натаскали и спрятали в шкафах и сундуках, но до полуночи оставалось еще три часа, так что они лежали в кроватях, болтали и хихикали в предвкушении грядущих удовольствий.

Кто-то забыл запереть дверь. Когда часы на церкви Святой Марии еще не пробили десять раз, она резко распахнулась и в комнату вошла герцогиня в весьма свирепом настроении, за спиной у нее толпились придворные дамы.

– Ну? Где он? – грозно спросила старуха.

Кэтрин обмерла.

– Кто он, мадам? – спросила Мэри.

Все выглядели испуганными.

– Мистер Гастингс, конечно! – прокричала герцогиня. – Мне сообщили, что он приходит в эту спальню по ночам и встречается с одной из вас, потаскушек. Я вижу, матушка Эммет опять не углядела за вами. Как будто у нас мало проблем с мистером Деремом! – Она сердито глянула на Кэтрин.

Матушка Эммет, разумеется, вообще никуда не глядела. Несмотря на всю свою заботливость и обещанное усиление бдительности, ее никогда не было, когда она больше всего была нужна. Кэтрин даже начала думать, не устранялась ли эта леди намеренно, чтобы не создавать проблем?

Но кто такой мистер Гастингс?

– Я никогда не слышала о мистере Гастингсе. – Это Кэтрин могла сказать абсолютно честно.

Хотя верно было и то, что она не знала поименно всех молодых джентльменов, приходивших в спальню камеристок по ночам. Остальные девушки изобразили непонимание и напустили на себя возмущенный вид, мол, как только могла герцогиня заподозрить одну из них в таком скандальном поведении!

– Что ж, это странно, – произнесла герцогиня, села на стул и вытащила из кармана сложенный листок бумаги. – Сегодня днем я нашла эту записку у своей скамьи в часовне. Я скажу вам, что в ней написано. «Ваша милость, советую вам хорошенько присмотреть за своими камеристками. Если вам будет угодно, через час после того, как вы отходите ко сну, встаньте и внезапно посетите их спальню. Вы увидите там нечто такое, что вам не понравится». Подписи нет. – Герцогиня подняла глаза и обвела всех девушек внимательным взглядом. – Можете вы предположить, кто прислал это? И зачем?

Кэтрин могла бы сказать ей. Она не сомневалась, что это месть Гарри Мэнокса. Но промолчала, а остальные девушки качали головами и говорили, что понятия не имеют, кто автор этой записки.

– Хорошо, – сказала герцогиня. – Вероятно, это какой-то глупый розыгрыш. Простите, что побеспокоила вас. Спокойной ночи!

Как только стихло эхо ее шагов, камеристки бросились с жаром обсуждать происшествие.

– Кто-то знает, что здесь происходит, – заявила Мег.

– Да, но это чужак, – высказала мнение Кэт. – Я не знаю никакого мистера Гастингса.

И никто не знал.

– В записке, вообще-то, о мистере Гастингсе не упоминается, – заметила Элис.

– Тогда почему герцогиня спрашивала о нем? – удивилась Кэтрин.

– Понятия не имею, – ответила Элис. – Может, у нее есть какие-то свои подозрения.

– Она лает не на то дерево, – сказала Джоан.

Кэтрин повернулась к Мэри, с которой успела помириться за ужином, и прошептала:

– Это Гарри, я уверена.

– Я тоже, – тихо ответила Мэри.

– Не говорите ничего, – попросила ее Кэтрин.

Она лежала в постели и с тревогой размышляла о том, что Гарри на этом не остановится. Вдруг герцогиня начнет копаться в этом деле и обнаружит, что записка написана его почерком? В доме остались старые нотные тетради с его пометками и аннотациями, может быть, даже письма. Нет! Нельзя оставить миледи ни единого шанса увидеть их.

Каждый день в восемь утра герцогиня слушала мессу. Пока она была занята этим, Кэтрин прокралась в ее покои и вздрогнула, увидев там делавших уборку горничных.

– Я, кажется, оставила здесь свой молитвенник, – сказала она, быстро придумав предлог, который давал возможность обыскать комнату. Ей повезло, записка лежала поверх кучи бумаг на столе. Незаметно сунув ее в карман, Кэтрин поспешно вернулась в спальню и вгляделась в почерк. Да, несомненно, это была рука Гарри.

Она показала письмо Фрэнсису. Тот страшно разозлился и вскочил на ноги:

– Клянусь, он за это ответит!

– Нет, Фрэнсис! – крикнула Кэтрин. – Не делайте глупостей, прошу вас!

Но тот уже вылетел из комнаты. Фрэнсис был слишком горяч, на свою беду. Неужели он не понимает, что лучше не привлекать внимания ни к себе, ни к ней?

Кэтрин бросилась за ним и бежала следом всю дорогу по Черч-стрит до дома лорда Беймента, но опоздала. Фрэнсис уже стоял у дверей и орал на Гарри, обзывал его подлецом и еще хуже.

– Ты никогда не любил ее! – услышала Кэтрин его слова. – Если бы любил, то не стал бы вредить ей. Она любит меня, просто смирись с этим!

Кэтрин попятилась. Мужчины были настроены весьма воинственно. Гарри посмотрел на нее.

– В один прекрасный день, мистер Дерем, она и вас бросит, как бросила меня! – прорычал он. – Она маленькая потаскушка, которая задирает юбки перед каждым симпатичным парнем, который ей приглянется.

Кэтрин ахнула, а Фрэнсис схватил наглеца за горло. Гарри ударил его кулаком в лицо. Из носа у Фрэнсиса полилась кровь, он налетел на обидчика как дикий бык и припечатал его спиной к двери. Гарри схватился за кинжал, Кэтрин в ужасе завизжала. Фрэнсис вцепился в запястье противника и вывернул ему руку за спину, заставив вскрикнуть от боли и выронить оружие, после чего толчком повалил на колени.

– Не вздумай махать на меня руками! – прорычал он, пока Гарри силился подняться на ноги. – И я буду тебе очень благодарен, если ты не станешь больше беспокоить герцогиню своими писульками!

– Ты еще обо мне услышишь, – процедил сквозь зубы Гарри.

– Сунься ко мне еще раз – и ты об этом пожалеешь, – предупредил Фрэнсис. – Пойдемте, Кэтрин, этот подонок неподходящая компания для леди.

Оставив Гарри, который потирал больное запястье и выкрикивал им вслед проклятия, они быстро пошли обратно к дому герцогини и встретились с ее сыном лордом Уильямом Говардом, который в сопровождении двоих грумов как раз выходил на улицу, очень нарядный – в дамастовом платье и берете с пером. У лорда Уильяма были тонкие говардовские черты лица и аристократический нос, как у матери. Он поклонился Кэтрин, а та сделала реверанс.

– Воюете, мистер Дерем? – спросил лорд Уильям, глядя на окровавленный платок, который Фрэнсис прижимал к носу.

– Видели бы вы моего противника, милорд, – с мрачной усмешкой ответил тот. – Серьезно, мистер Мэнокс, который учил музыке вашу племянницу и был уволен миледи Норфолк за то, что возомнил, будто может взять в жены свою ученицу, теперь создает ей проблемы. Миледи спросила лорда Эдмунда Говарда, можно ли нам вступить в законный брак, а мистер Мэнокс ревнует. Он прислал миледи анонимное письмо, намекая, что мы с ее внучкой ближе, чем следовало бы, и хотя она убедилась, что это клевета, этот проходимец не унимается. – Фрэнсис объяснил, что произошло. – И я не стану повторять, что он говорил о мистресс Кэтрин.

Лорд Уильям нахмурился:

– Я не допущу, чтобы на мою племянницу клеветал какой-то Мэнокс, и очень неприятно, что вы оказались в таком положении, мистер Дерем. Вы знаете, я о вас хорошего мнения, и мы родня. Этот Мэнокс живет у лорда Беймента?

– Нет, милорд, у него дом в Стритхэме, он живет там со своей женой, – сказала Кэтрин. – Они поженились недавно.

– Вот как? – Лорд Уильям приподнял брови. – Я бы мог предположить, что у него есть занятия получше, чем преследовать бывшую зазнобу. Слушайте, сегодня мне нужно быть при дворе, но вечером я поеду в Стритхэм и вразумлю этого Мэнокса. Я не допущу, чтобы моих родных оскорбляли.

Они поблагодарили лорда Уильяма за содействие и посторонились, пропуская его к карете.

– Хотел бы я посмотреть, как Мэнокс будет препираться с таким, как лорд Уильям, – с усмешкой произнес Фрэнсис.

В тот вечер Фрэнсис пришел в спальню раньше обычного и застал там только Кэтрин и Джоан Балмер, ожидавшую Эдварда Уолдгрейва.

– Пойдемте в мою комнату, – сказала ему Кэтрин. – Герцогиня в любой момент может зайти и проверить нас. А ты, Джоан, даже не думай пускать сюда мистера Уолдгрейва. Это слишком опасно.

– Я сама решу, что опасно, а что нет, благодарю тебя, – отрезала Джоан.

– Я не останусь, – сказал Фрэнсис. – Пришел сообщить вам новость: лорд Уильям только что заходил ко мне и передал, что заезжал в Стритхэм и пригрозил Мэноксу всевозможными карами, если тот продолжит задевать честь дочери Говардов и его родных. Он четверть часа распекал Мэнокса и его супругу на пороге их собственного дома.

– Едва ли Гарри осмелится устроить нам еще какую-нибудь пакость. – Кэтрин прильнула к Фрэнсису, испытав громадное облегчение. – Теперь мы можем жить спокойно.

– Да, и вскоре, я надеюсь, мы получим ответ вашего отца. – Он наклонился, чтобы поцеловать Кэтрин, положив одну руку ей на грудь.

– И чем это вы здесь занимаетесь? – раздался скрипучий старческий голос. В дверях с лицом мрачнее грозовой тучи стояла герцогиня. – Это вы называете: «мы не делаем ничего дурного»? Хорошо, что решила зайти сюда сегодня! – Она кинулась на Фрэнсиса и дала ему затрещину. Пока он стоял, ошеломленный неожиданным нападением и онемевший от шока, старуха подняла свою палку и отходила ею Кэтрин по заду и по спине. – Потаскуха! Глупая девка! – ярилась она. – И ты тоже, раз позволила это! – Она наградила ударом заодно и несчастную Джоан, потом опять повернулась к Фрэнсису.

– Миледи… – начал было он, но герцогиня испепеляющим взглядом заставила его умолкнуть.

– Вам больше не рады в этом доме, – заявила она. – Я не позволю вам превращать его в королевский двор, где вольности поощряются. Завтра вы уедете.

– Нет! – крикнула Кэтрин, и у нее до боли сжался низ живота. – Миледи, мы должны пожениться!

– Ни одна Говард не выйдет замуж за мужчину, который так низко ценит ее честь, – холодно произнесла герцогиня.

– Мадам, мы помолвлены, – вмешался Фрэнсис. – Нет ничего плохого в том, что мужчина любит свою жену.

– Жену? Не говорите глупостей! – возмутилась старуха. – Как вы можете быть помолвлены?

– Мы обещали друг другу стать мужем и женой, – объяснил ей Фрэнсис.

– Слабое оправдание! – возразила она.

– Это правда. Кэтрин подтвердит. – Он взглянул на свою суженую потемневшими от гнева и боли глазами.

Фрэнсис действительно любил ее. Неужели бабушка не видит?

– Это правда, – кивнула Кэтрин, – и я уверена, мой отец согласится.

– К счастью, я еще не написала ему, – сказала герцогиня.

Кэтрин заплакала. Она со дня на день ожидала ответа отца, и мысль об отсрочке была невыносима.

– К тому же, – продолжила герцогиня, – его уволили с должности; он явно некомпетентен и нездоров, лорд Лайл больше не желает утруждать его службой у себя. Лорд Эдмунд сообщил мне, что надеется скоро вернуться в Англию. У него и без тебя забот хватает.

Это была плохая новость, но в ней таился проблеск надежды: если отец вскорости вернется домой, Кэтрин не сомневалась, что уговорит его дать согласие на ее брак с Фрэнсисом.

– Скажи мне, – герцогиня стукнула палкой об пол, – это у вас зашло дальше?

Лучше было соврать.

– Нет, мадам, – ответила Кэтрин.

– Мы помолвлены, – настаивал Фрэнсис.

– Нет, не помолвлены! – взвизгнула герцогиня. – И не смейте повторять это снова. А теперь, мистер Дерем, вы соберете свои вещи и уедете. Прежде чем вы уйдете, я требую обещания от вас обоих, что вы откажетесь от попыток увидеться впредь.

Кэтрин посмотрела на Фрэнсиса. Он кивнул и подмигнул ей. Оба они дали слово. Герцогиня молча смотрела вслед уходящему кузену, а потом двинулась за ним, хлопнув напоследок дверью.

– Я увижусь с ним, увижусь! – поклялась Кэтрин, утирая слезы.

– Не говори глупостей, – резко сказала Джоан, поглаживая ее по руке.

– Но он не откажется от меня, я знаю! Мы дали обещание друг другу. – Она, морщась, села на кровать: спина болела от полученных ударов.

– Думаю, герцогиня будет следить за вами, – продолжила Джоан. – Остерегайся, мистресс Кэтрин. – Она смахнула слезы с глаз. – Эдвард не пришел. А обещал. Я думала, он любит меня, но ошиблась. В последнее время он был холоден со мной. Все равно у нас нет будущего. Я… – Джоан помолчала, и Кэтрин почувствовала, что она про себя решает, стоит ли довериться ей. – Я замужем, – наконец произнесла Джоан, – хотя мы с Уиллом некоторое время живем раздельно. Он изменял мне с моей горничной, и я не стала мириться с этим. Теперь он переезжает в Йоркшир, поближе к родным, и попросил меня отправиться с ним, сказал, что больше не любит ту женщину. Ему нужен наследник, разумеется; и это единственное, что я могу ему дать, а она нет. Когда герцогиня ударила меня, я приняла решение. Ненавижу я этот дом и ее ненавижу! Вернусь к Уиллу.

Тут как раз появился Эдвард. Почуяв неладное, он уставился на них:

– Что случилось?

Джоан осушила глаза и рассказала ему о произошедшем.

– О, бедная моя, – сказал он, обнимая ее. – И вы, мистресс Кэтрин. Мне жаль вас обеих.

У Кэтрин снова покатились слезы из глаз.

– Не могу вынести мысли, что больше не увижу Фрэнсиса.

«И не буду делить с ним постель», – пронеслось у нее в голове. Если подсчитать, они провели вместе не меньше сотни ночей. Как ей теперь спать одной?

– Зная его, могу сказать, он что-нибудь придумает, – утешил ее Эдвард. – Будь я на его месте, я бы тоже постарался, – галантно добавил он.

Проведя бессонную ночь, Кэтрин встала рано, чтобы поймать Фрэнсиса до отъезда. Ее не заботило, что она нарушает данное герцогине слово.

Проходя через полный народу холл, она встретила свою тетю, леди Бриджуотер, любимую и самую красивую дочь герцогини, которая часто приезжала к матери погостить. Три ее сестры тоже были здесь нередкими гостьями. Они привозили с собой огромные свиты, приезжие наполняли дом и были очень требовательны к слугам, однако герцогиня оставалась глухой ко всем жалобам.

– Меня огорчило известие о случившемся, – мягко сказала леди Бриджуотер. – Миледи передала мне. Я знаю о банкетах, которые устраивают девушки, но не думала, что ты тоже в этом участвуешь. Знаешь что, моя дорогая, если ты и дальше будешь так развлекаться и не спать по ночам, то потеряешь свою красоту.

Кэтрин это волновало меньше всего. Ей хотелось одного: увидеться с Фрэнсисом. Она извинилась и быстро пошла прочь. Любимый был обнаружен в винном погребе: он проверял содержимое бочки с элем.

– Что вы делаете? – спросила Кэтрин. – Разве вы не должны уезжать?

Фрэнсис выпрямился и обнял ее:

– Нет, дорогая. Я отговорил миледи от этого. Сказал, будет нехорошо, если члена ее семьи выставят на улицу и он начнет во всеуслышание жаловаться на это. Люди заинтересуются, почему так произошло, а она ведь не хочет скандала. Герцогиня вняла моим доводам и согласилась, чтобы я остался, но не приближался к вам. Как видите, я ее наипокорнейший слуга! – Он наклонился и поцеловал Кэтрин.

Она засмеялась – Фрэнсис неисправим! – и вдруг снова почувствовала себя счастливой.

– Есть много способов. Мы придумаем, как нам видеться, – сказала воспрявшая духом Кэтрин.

– Да, только надо быть более осторожными. Как вы относитесь к прогулке по саду у церкви Святой Марии сегодня вечером?

– Вы будете приходить в общую спальню?

– Нет, какое-то время, – ответил Фрэнсис. – Старуха Агнес может нагрянуть туда опять. Если она нас застукает, нашей истории конец. Давайте пока будем встречаться, когда подвернется случай, и удовлетворимся этим. – Он игриво ущипнул ее за ягодицу.

Они продолжали тайно встречаться, но только в таких местах, где их не мог увидеть кто-нибудь из знакомых. Сад при церкви Святой Марии был слишком близко к дому герцогини, чтобы чувствовать себя там спокойно, поэтому они отправлялись на прогулки вдоль заболоченного берега Темзы к северу от Ламбета и дальше, в поля к Бэтричси, где располагалась принадлежавшая Вестминстерскому аббатству ферма и стояли стога сена, в которых можно было укрыться. Встречаться удавалось нечасто: Кэтрин не осмеливалась пропадать надолго, чтобы ее отсутствия не заметили, тем ценнее становились свидания.

Скоро вернется отец. Тогда, – молилась Кэтрин, – этим уверткам придет конец, и, даст Бог, они с Фрэнсисом станут мужем и женой по-настоящему. Она считала дни до этого счастливого момента.

Глава 12

1539 ГОД

В марте повидаться с Кэтрин пришли братья, лица у них были очень серьезные. Чарльзу стукнуло уже двадцать три, Генри – двадцать один и Джорджу двадцать, все они процветали на службе у герцога. Кэтрин встречалась с ними примерно раз в месяц, но теперь они не были так близки, как в детстве. Их жизненные пути разошлись, у молодых людей появились другие интересы и новые друзья, но все же родственная приязнь между братьями и сестрой сохранялась.

– Китти, мы принесли тебе печальную весть, – сказал Чарльз, когда они остались одни в маленькой гостиной. – Отец умер в Кале.

– О нет! – Она разразилась слезами.

Братья утешали ее, ощущая неловкость перед лицом такого бурного выражения горя.

– Что будет со мной?! – воскликнула Кэтрин.

– Теперь глава семьи – я, – сказал Чарльз, – хотя, боюсь, это мало что значит, так как у меня нет ни денег, ни земель, отец умер в долгах. Его похоронят в Кале, потому что у меня нет средств перевезти его домой.

– А что с Маргарет? – Кэтрин вспомнила о своей несчастной овдовевшей мачехе.

– Кажется, она прекрасно справляется, хотя осталась в нищете и полагается на своих родных, которые помогают ей деньгами. Лорд Лайл очень добр к ней.

– А что с Плейс-Хаусом?

– Его вернули семье Дороти, – ответил Джордж.

– Значит, ничего не осталось, – упавшим голосом сказала Кэтрин.

Но, произнося эти слова, она вдруг поняла, что Чарльз, пусть и без гроша за душой, мог превратить ее мечту о браке в реальность.

Братья печально качали головами.

– Хорошо, что мы служим у герцога, – сказал Генри, – иначе остались бы нищими.

– Он договорился с герцогиней, ты сможешь и дальше жить здесь, – сообщил Чарльз Кэтрин.

– Братец, – начала она, – есть один человек, кузен герцогини, который готов жениться на мне без приданого.

– И кто же это?

– Мистер Дерем. Фрэнсис Дерем.

Братья переглянулись.

– Он мошенник, – сказал Генри, – и не пользуется уважением, насколько я знаю.

– Китти, ты можешь сделать лучшую партию, – добавил Чарльз, – даже без приданого. Я позабочусь о тебе. В Норфолк-Хаусе и при дворе есть немало молодых джентльменов.

– Но я люблю мистера Дерема! – выпалила Кэтрин. – И он любит меня!

– Это неподходящий супруг для тебя, – настаивал на своем Чарльз. – Я не допущу, чтобы ты вышла замуж за человека с сомнительной репутацией, какой бы близкой ни была твоя связь с ним.

Какой смысл спорить? Кэтрин давно знала Чарльза. Если он что-то решил, его не переубедишь.

– Хорошо, – сказала она, поднимаясь и думая, что более подавленной чувствовать себя невозможно. – Я должна надеть траур и помолиться за душу отца.

Фрэнсис спокойно отнесся к известию, что надежды у них нет, но Кэтрин была безутешна. Казалось, будущее не сулит ей ничего хорошего. Недостаточно было встречаться с любимым тайно; их свидания оставляли ее неудовлетворенной и заставляли чувствовать себя совершенно ничтожной, ей будто каждый раз говорили: чего еще тебе ждать от этого мира? Когда она видела другие влюбленные пары, сердце у нее разрывалось на части. Почему она не может выйти замуж за любимого мужчину? Почему им даже нельзя показаться людям на глаза вместе?

Ночевала Кэтрин в те дни в своей спальне. Она не могла вынести вида упражняющихся в постели парочек, занятых тем, что было недоступно ей с Фрэнсисом, или слышать разговоры о помолвках.

Все лето Кэтрин провела в унынии. Жизнь не доставляла никакого удовольствия, и ее по малейшим поводам тянуло к слезам. Отчасти, думала несчастная девушка, это связано со скорбью по отцу, хотя он так давно уехал и оставил ее, что она едва ли ощущала недостаток его физического присутствия рядом. Скорее, дело было в том, что она чувствовала себя брошенной на произвол судьбы, сиротой без надежд на будущее, и единственный человек, который хотел помочь ей, был бессилен что-либо сделать.

Фрэнсис долго был терпелив с ней, но шли месяцы, и отношения между ними становились натянутыми. Он часто говорил, что когда-нибудь все изменится к лучшему, но Кэтрин не видела, как это может произойти.

В тот день, когда пришло известие, что король женится на немецкой принцессе, они отправились на свою обычную прогулку в северную сторону. Наступил октябрь, воздух был прохладный, и сердце Кэтрин тоже стыло.

– Вы такая тихая, – заметил Фрэнсис.

– Все в порядке. – Она слабо улыбнулась ему.

– Настроение по-прежнему неважное?

Она не могла говорить.

– Я люблю вас, и этого ничто не изменит, – сказал Фрэнсис, глядя на морских птиц, порхавших над заболоченным берегом, – но вы должны как-то взбодриться. Мне неприятно видеть вас такой унылой, это вгоняет в тоску.

– Просто я чувствую, что у меня нет будущего, или у нас, – печально проговорила Кэтрин.

– Но я же здесь! – сквозь зубы прорычал он. – Я здесь, сейчас и люблю вас. Это ведь что-то значит, верно? Такая любовь, как у нас, не всем дается.

– Этого недостаточно! – взорвалась Кэтрин и тут же пожалела, потому что Фрэнсис помрачнел и отвернулся.

– Я не меньше вашего хочу, чтобы мы поженились, но вы, печалясь о несбыточном, не видите того, что у нас есть. И если этого недостаточно, то, может быть, вам угодно покончить с нашими отношениями? – Голос его дрожал как натянутая струна. – Вероятно, тогда вы будете более счастливой.

– Не думаю, что я когда-нибудь еще буду счастливой. – Кэтрин снова заплакала, все глубже погрязая в печали оттого, что Фрэнсис не кинулся ее утешать, как обычно. – Вы хотите покончить с этим?

– Если из-за меня вы несчастны, вероятно, так будет лучше. – Он до сих пор не повернулся к ней. – Но я не оставил бы вас по собственной воле. Важно то, чего хотите вы.

– Не знаю я, чего хочу! – взвыла Кэтрин.

– Тогда едва ли нам следует продолжать, – ответил Фрэнсис. – Если бы вы по-настоящему любили меня, то знали бы и не сомневались.

И он ушел, а она осталась, будто к месту приросла, в слезах и таком потрясении, что сил кинуться вслед за ним не было. Сколько простояла она так на ветру, Кэтрин не знала, но в Норфолк-Хаус вернулась в сумерках и подумала, что ужин, наверное, уже закончился. В любом случае кусок не лез ей в горло.

Через три дня Кэтрин погрузилась в полное отчаяние, неспособная открыть кому-нибудь свое горе или найти Фрэнсиса и наладить заново их отношения. После той злосчастной встречи она с ним не видалась, и что-то подсказывало ей: сам Фрэнсис первого шага к примирению не сделает. Кэтрин понимала, что обидела его, но не знала, как исправить положение. Ничего-то она не могла предложить ему, кроме уныния.

Потом Мэри сообщила Кэтрин о желании герцогини поговорить с ней, и Кэтрин сразу подумала, что ее видели с Фрэнсисом и сейчас выбранят или еще хуже. Однако бабушка, сидевшая у огня, при появлении внучки заулыбалась.

– Кэтрин! – приветливо произнесла она. – Садись, моя дорогая, – и указала на табурет по другую сторону очага. – Как тебе известно, его величество женится на леди Анне Клевской. Остается только сожалеть, что Клеве состоит в союзе с протестантскими принцами Германии, а я предпочла бы видеть на троне королеву-католичку, но, как бы там ни было, мне всегда хотелось устроить тебя ко двору. Вскоре ожидается приезд леди Анны в Англию, и, как ты понимаешь, завязалось соперничество за места при новом дворе. Тебе будет радостно услышать, что милорд герцог обеспечил должности фрейлин тебе и твоим кузинам Мэри Норрис и Кэтрин Кэри.

Кэтрин слушала герцогиню с нарастающим радостным волнением, какого не ощущала уже много месяцев. Она поедет ко двору, окажется в этом волшебном месте, куда как магнитом тянет знатнейших людей страны! К тому же в приличной компании. Кузин у Кэтрин имелось множество, с некоторыми она ни разу в жизни не встречалась, хотя об этих двух слышала, так как отец Мэри Норрис был одним из казненных за прелюбодеяние с королевой Анной, а Кэтрин Кэри – племянница последней, дочь ее сестры Мэри. Кэтрин понадеялась, что они сойдутся.

– Тебе очень повезло, моя милая, – говорила тем временем герцогиня. – Одна юная леди уже была назначена на эту должность, но не смогла занять свое место, и герцог убедил короля, чтобы тот взял тебя.

Кэтрин набрала в грудь воздуха. Она постепенно осознавала реальность происходящего. Ей предстоит жить во дворцах, носить красивые платья, танцевать и веселиться, причем в непосредственной близости от самого короля! Это не сон, это случится на самом деле! От восторга у нее вдруг голова пошла кругом. Более действенного лекарства от всех ее печалей и найти невозможно!

Кэтрин захлопала в ладоши:

– Миледи, лучшей новости вы не могли мне сообщить!

– Я рада, – сказала герцогиня. – Поедешь ко двору и перестанешь таскаться по округе со своим мистером Деремом. Не думай, что мне ничего не известно.

Кэтрин уставилась на нее. И это после всех уловок и ухищрений…

– Твое ослушание достойно порицания, – продолжила бабушка, – но я понимаю, ты действовала с оглядкой. Ну а теперь все равно уедешь ко двору. Надеюсь, ты привлечешь какого-нибудь подходящего поклонника, такого, который обеспечит тебе жизнь, к какой ты, как урожденная Говард, имеешь привычку.

– Но, миледи, вы же готовы были дать согласие на наш брак, если бы отец не стал возражать?

– Я расположена к мистеру Дерему. Если бы все осталось так, как есть сейчас, он был бы для тебя приемлемым супругом. Но тебе выпал великолепный шанс, и я рада, что перед тобой открываются большие возможности. Теперь мы выкинем из головы мистера Дерема, потому как нам многое нужно сделать. Во-первых, собрать тебя ко двору, и как можно скорее. Скоро ожидается прибытие леди Анны в Англию, и ты должна быть готова. Сэр Томас Меннерс, ее будущий камергер, сообщит мне, когда наступит момент прислать тебя. Малин, Мег и Кэт тоже поедут ко двору как горничные королевы. Они надеялись получить места фрейлин, но пусть радуются, что их вообще взяли! Сэр Филип Тилни станет церемониймейстером личных покоев короля, так что они с Малин будут вместе служить при дворе. Женатым придворным выделяют отдельные комнаты.

Герцогиня продолжала болтать, но Кэтрин слушала ее вполуха. Дух захватывало от того, с какой скоростью и как круто изменилась ее жизнь, вдруг обретшая смысл. Впереди замаячило будущее, к тому же блестящее. Однако, прежде чем она сможет им насладиться, нужно обо всем рассказать Фрэнсису. Придется встретиться с ним.

Кэтрин нашла его в столовой, он распоряжался подготовкой к трапезе.

– Подождите меня в саду, – с бесстрастным лицом сказал ей Дерем.

Она вышла и ждала минут десять. Нервозность в ней нарастала. Неужели он решил, что Кэтрин пришла извиняться за свои опрометчивые слова? Хочет ли Фрэнсис вернуть ее? И как отреагирует, услышав, что она едет ко двору?

Устремив взгляд вдаль, на реку, Кэтрин поняла, что ко двору ей хочется гораздо больше, чем быть с Фрэнсисом. Их любовь омрачилась пятном безнадежности и пониманием того, что ей никогда не расцвести. И все же чувства к Фрэнсису не исчезли, хотя это уже не была прежняя безудержная страсть. Она наверняка будет скучать по нему, только неизвестно, насколько сильно.

Прошло около четверти часа, наконец Фрэнсис присоединился к ней, встав рядом у низкой ограды сада.

– Привет, Кэтрин. Как вы?

– Хорошо. Мне нужно поговорить с вами.

– Не думаю, что у нас есть тема для разговора.

– Я не о том. Меня вызывают ко двору служить новой королеве.

Фрэнсис задержал дыхание.

– Вы покидаете Ламбет навсегда?

– Я буду приезжать, если смогу.

– Значит, между нами действительно все кончено. – Он отвернулся. – Если вы уедете, я в этом доме тоже не задержусь.

– Я уеду. Это организовал милорд Норфолк. У меня нет выбора. А вы поступайте как хотите. Поверьте, мне грустно покидать вас.

– Так я и поверил. – В его голосе звучала горечь. – Двор кишит привлекательными мужчинами, и вы скоро забудете меня.

– Это неправда, – защищалась Кэтрин; ей хотелось, чтобы Фрэнсису стало легче и он подобрел к ней. – Никогда вы не сможете сказать, что я отреклась от вас.

– В это мне тоже хотелось бы верить, – пробормотал Дерем.

– Верьте, – сказала Кэтрин и взяла Фрэнсиса за руку, испытывая к нему жалость.

Он повернулся к ней, его темные глаза были полны боли.

– Помните, как мы давали друг другу обещание? – спросил Фрэнсис, забирая у нее свою руку и захватывая пальцы. – Даже если вы предпочтете мне другого, то все равно останетесь моей, и я всегда буду верен вам.

– А я буду верна вам, – обещала Кэтрин, желая только одного: поскорее уйти отсюда.

В мыслях она уже оставила Фрэнсиса в прошлом и распахнула объятия навстречу новой жизни. Да, они дали друг другу слово, но когда это было? Кэтрин не считала, что давнишнее обещание так обязывает, как, похоже, считал Фрэнсис. Герцогиня наверняка не разделяла его мнения.

– Когда вы уезжаете?

– Когда меня вызовут. Это зависит от того, когда приедет королева. Но ждать осталось недолго.

– Значит, мы пока еще можем видеться?

– Конечно, – кивнула Кэтрин, понимая, что поступает неправильно: не стоило подавать ему надежду, будто между ними все еще может быть по-старому.

– Тогда давайте завтра пойдем в Бэтричси, – предложил Фрэнсис. – А теперь мне нужно вернуться к своим обязанностям.

– Хорошо, – согласилась Кэтрин.

Он поцеловал ее, и это вызвало в ней какое-то странное ощущение. Она засомневалась, хочет ли идти с ним в Бэтричси, и, возвращаясь в дом, решила изобрести какой-нибудь предлог, чтобы не ходить.

Однако придумать ничего не удалось, потому что после обеда Кэтрин окунулась в круговерть приготовлений к отъезду. Пришел портной герцогини и снял с нее мерки, чтобы сшить шесть платьев. Он выкладывал на стол великолепные ткани, отрез за отрезом, миледи наклонялась и тщательно рассматривала их, а Кэтрин стояла в стороне и горячо надеялась, что выбор падет на понравившиеся ей. Там был прекрасный алый дамаст… Но нет. Все платья должны были быть черными или белыми.

– Покойная королева требовала этого, как и королева Екатерина, – объяснила герцогиня. – Они не хотели, чтобы фрейлины затмевали их. Вот отличная черная ткань, самая дорогая. Герцог хочет, чтобы тебя обеспечили самым лучшим. Ты будешь представлять при дворе наш дом и должна выглядеть соответственно.

Явился шляпник с проволокой и клеёным холстом, чтобы изготовить французские капоры для Кэтрин. Больше ей не придется бегать с распущенными волосами. Был приглашен новый преподаватель танцев, и мистер Барнс снова давал Кэтрин уроки музыки, потому что прежние она все позабыла. Леди Бриджуотер учила ее держать осанку и для этого заставляла ходить вверх-вниз по лестнице с книгой на голове. Потом появился ювелир, и Кэтрин позволили выбрать из его запасов три вещи для украшения платьев. Она взяла подвеску, изображавшую сцену Рождества Христова, брошь с девизом Говардов «Sola virtus invictus», означавшим: «Лишь храбрость неукротима», и серебряный перстень. Жаль, что материнское кольцо с рубином отдано Фрэнсису, но она не могла заставить себя попросить его обратно, боясь вызвать бурную реакцию.

Кэтрин была очень занята. Пришлось запиской уведомить Фрэнсиса о невозможности их встречи, даже ничего выдумывать не пришлось. Матушка Эммет заказала тонкого льна на сорочки, и Кэтрин велели заняться шитьем. «Нельзя тратить время попусту», – сказали ей. На самом деле за тот суматошный месяц Кэтрин всего три раза удалось встретиться с Деремом, и ни одно из свиданий не доставило ни ему, ни ей особого удовольствия. Она подозревала, что Фрэнсис догадывается о перемене ее чувств к нему, несмотря на все ее старания скрыть это. И ни разу не предались они внезапному порыву страсти, что раньше случалось так часто.

Грустить времени не оставалось. По правде говоря, Кэтрин не могла дождаться отъезда. Малин, Мег и Кэт разделяли ее восторг и тоже были заняты спешными приготовлениями. Остальные девушки с завистью поглядывали на них. Щедроты, которыми осыпали Кэтрин, показали, что она, благородная дочь Говардов, стоит выше их всех и денег на ее дебют при дворе не жалеют.

В середине ноября Кэтрин снова позвали в покои герцогини, где она застала своего кузена Тома Калпепера и очень обрадовалась. В последний раз она видела его, когда ей было лет семь.

– Мистера Калпепера прислал граф Ратленд с сообщением, что ты должна прибыть ко двору в Уайтхолл через три дня, – сияя улыбкой, изрекла герцогиня.

Том поклонился. А когда выпрямил спину, Кэтрин в изумлении уставилась на него. Прекрасный юноша превратился в широкоплечего и очень привлекательного мужчину с волевым подбородком и высокими скулами. Курчавые каштановые волосы все те же, как и блестящие голубые глаза, но появилась в нем некая новая властность, уверенность в себе. Одет он был в платье из пурпурного бархата и шелка, скроенное по последней моде, что говорило о богатстве и высоком статусе. Ей хотелось обнять кузена, но она уже не ребенок, а он теперь важный джентльмен, к тому же герцогиня следила за ней, а значит, нужно вести себя пристойно. Кроме того, Кэтрин отчетливо ощутила трепет в груди, причиной которого была близость Тома. Если бы он в числе прочих кавалеров посещал покои камеристок, она бы испытала его мужские качества, это точно, несмотря ни на какого Фрэнсиса. Кэтрин сама слегка изумилась, с какой легкостью она отставила в сторону бывшего любовника.

Пришлось ей пока удовлетвориться реверансом.

– Никогда я не была так рада видеть вас, кузен. Вы принесли долгожданные вести.

Том смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

– Ну и ну, моя милая маленькая кузина превратилась в прекрасную, грациозную леди! – воскликнул он. – Вы украсите своим присутствием двор и произведете там переполох.

– Надеюсь, не слишком большой, – вставила герцогиня, и Кэтрин сразу поняла, что та подумала о Фрэнсисе, и о Гарри, и обо всех тех событиях, которые произошли в связи с ними.

Миледи предложила им обоим сесть и приказала подать вина.

– По вашему костюму я вижу, что вы в большой чести у короля, мистер Калпепер, – сказала она. – По-моему, только королевским особам позволено одеваться в пурпур.

Том слегка покраснел:

– Его милости было угодно даровать мне множество привилегий и почтить меня повышениями по службе. Кэтрин знает, что я рос в его личных покоях. Я начал пажом, а примерно шесть лет назад он сделал меня джентльменом своих личных покоев.

Герцогиня явно находилась под впечатлением.

– Кэтрин, любой человек, достигший такого положения, действительно попадает в большой фавор. Джентльмены из личных покоев могут общаться с королем напрямую и обладают немалым влиянием.

Том самодовольно улыбался. Он явно гордился своими достижениями.

– За последние три года я удостоился особенно больших почестей. Король, ясное дело, был шокирован, когда обнаружил, что сэр Генри Норрис совершил измену с королевой Анной. Норрис был главным джентльменом личных покоев и близким другом его милости. И тогда король в поисках дружбы обратился ко мне. – Калпепер вздохнул. – Я думал, что получу должность сэра Генри, ведь казалось, я пользуюсь такими же милостями, но главным джентльменом вместо него сделали сэра Томаса Хиниджа. Впрочем, я доволен, потому как имею честь по ночам делить ложе с его величеством. Я уверен, он искренне симпатизирует мне.

– Он хотел бы иметь такого сына, как вы, – заметила герцогиня. – Надежного преемника, обходительного и миловидного. В такой одежде вы могли бы сойти за принца!

Том улыбнулся. Кэтрин сознавала, что он не спускает с нее глаз, и сама не могла оторваться от него.

– При такой любви к вам короля и вашей близости к нему вы наверняка обладаете большим влиянием, – продолжила герцогиня. – Могу представить, сколько людей ищут вашего покровительства.

– Немного, – с улыбкой признался Том.

– Но вы явно не упускаете своей выгоды.

– Это может приносить доход. Королю было угодно назначить меня на несколько должностей: я служитель оружейной палаты, хранитель Пенсхерста и Норт-Ли, главный ловчий, лейтенант замка Тонбридж и смотритель Эшдон-Фореста. У меня прекрасный дом в Гринвиче и еще один в Пенсхерсте.

– Вы, должно быть, человек обеспеченный, – сказала герцогиня, и Кэтрин вдруг поняла, к чему она клонит.

Почти во всех отношениях Том был в высшей степени желанным поклонником. Бабушка подбирала ей жениха.

Хотя Кэтрин и нравился Том, новый кавалер ей сейчас был не нужен. Ситуация с Фрэнсисом и без того достаточно запутанная. И вообще, она хотела поехать ко двору и в ближайшем будущем получать удовольствие от жизни. Ей пока ни к чему связывать себя узами брака; она не хотела отправиться в деревню и рожать там детей раз в два года.

Кэтрин посмотрела на Тома. Разумеется, тактику герцогини он видел насквозь. И тем не менее сидел с вежливой улыбкой и явно получал удовольствие от разговора о самом себе. Том не поинтересовался ее жизнью, не задал ни единого вопроса о том, что происходило с ней за все те годы, пока они не виделись. Это поразило Кэтрин.

Наконец Калпепер повернулся к ней:

– Вам понравится при дворе, дорогая кузина. Но если у вас когда-нибудь возникнет нужда во мне, я будут рад оказать вам помощь.

– Вы очень добры, – сказала герцогиня.

Кэтрин встала и поблагодарила Тома.

– Прошу, позвольте мне уйти, миледи, я должна закончить шитье, а времени мало.

– Тогда беги. А с мистером Калпепером ты еще увидишься при дворе, – милостиво согласилась герцогиня.

На беспокойных водах Темзы покачивалась барка. Кэтрин видела ее из окна своей комнаты: вот на пристань сошел лорд Уильям Говард и направился к дому. Он приехал проводить племянницу во дворец Уайтхолл, расположенный совсем недалеко, ниже по течению реки.

Кэтрин была готова, облачилась в одно из своих новых платьев и надела украшения. На кровати лежала подбитая мехом накидка. Сегодня она ей понадобится: ноябрьский ветер пробирал до костей. Дорожный сундук уже снесли вниз, к барке. Малин успела взойти на борт, а Мег и Кэт стояли в дверях и натягивали перчатки. Осталось только попрощаться.

Молодые камеристки, бывшие подругами Кэтрин последние девять лет, обнимали и целовали ее, просили не забывать их, приезжать и рассказывать о жизни при дворе. Даже Джоан и Мэри, казалось, жалели, что она уезжает.

– Я приеду навестить вас, – пообещала Кэтрин, – и буду вспоминать в своих молитвах.

Она ринулась вниз по лестнице, и девушки поспешили следом – хотели помахать ей на прощание.

– Я должна найти миледи, – сказала им Кэтрин и направилась в сторону покоев герцогини. Скрывшись из виду, она сменила курс и пошла в комнату управляющего, где надеялась застать Фрэнсиса. Нельзя было уехать, не попрощавшись с ним.

Он был у себя, к счастью один. Увидев Кэтрин, отставил в сторону серебряную чашу, которую внимательно рассматривал, вероятно в поисках не стертых следов пальцев, и сказал:

– Вы уезжаете ко двору?

– Да. Пришла сказать «прощайте».

Фрэнсис бросил на нее суровый взгляд:

– Это прощание навсегда?

– О нет! – поспешила заверить его Кэтрин. – Я буду приезжать и видеться с вами, когда смогу.

– Ну, меня может здесь не быть. Я попросил у миледи Норфолк дозволения покинуть свой пост. Меня удерживали здесь только вы. С вашим отъездом я тоже намерен оставить этот дом.

– Но куда вы поедете? – спросила Кэтрин.

– Еще не решил. Но не бойтесь, это не навсегда. Я вернусь и потребую вас назад, когда сделаю состояние! – Фрэнсис коротко улыбнулся ей.

Тишина разверзла между ними свою пасть, похожую на пропасть, и Кэтрин должна была проложить над ней мостик словами о том, как ей не хочется уезжать и как страшно она будет скучать по нему.

– Кэтрин, – наконец проговорил Фрэнсис, – я должен просить вас об одолжении и прошу как ваш супруг, потому что долг супруга – обеспечить свою жену. Я составил завещание и хочу, чтобы вы хранили его вместе с большей частью моих сбережений, а это сто фунтов. Если я не вернусь, считайте эти деньги своими.

Сумма была значительная, ее отец мог бы мечтать о такой, но что-то в словах Фрэнсиса обеспокоило Кэтрин.

– Как это – если не вернетесь? Надеюсь, вы не собираетесь ввязаться в какую-нибудь опасную авантюру!

– Нет, вовсе нет, – усмехнулся он. – Я хочу всего лишь посмотреть мир и попутно заработать денег. Но пытаюсь предусмотреть все возможные варианты. Ну что же, вы последите за этими вещами?

– Конечно, но где мне их хранить? При дворе может не оказаться надежного места. Полагаю, я могу оставить их здесь. В моей комнате, в углу у окна, одна доска не приколочена к полу. Под ней я прячу свои сокровища. Положите туда деньги и завещание и приколотите доску потихоньку, когда никого не будет рядом. Только вы и я будем знать, что они там лежат.

– Я так и сделаю, – пообещал Фрэнсис. – А теперь, что же, прощайте.

– Да, – с трудом произнесла Кэтрин.

Они постояли немного, потом Фрэнсис взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. На его мизинце блеснуло материнское кольцо. Кэтрин захотелось плакать: стало жаль терять Фрэнсиса, жаль былого счастья.

Часть вторая

«Так сильно любимая, много, много больше остальных»

Глава 13

1539 ГОД

Кэтрин часто видела с реки черно-белые, «в шашечку», стены дворца Уайтхолл, иногда прогуливалась мимо по дороге, которая вела к Чаринг-кросс и Стрэнду. Это была главная королевская резиденция и, по слухам, самый большой дворец во всем христианском мире. Когда они высадились из барки на берег и были пропущены на территорию дворца через гейтхаус, лорд Уильям повел своих подопечных по дворцовым залам к камергеру королевы графу Ратленду. Кэтрин шла по извилистому лабиринту великолепных парадных апартаментов, жилых комнат и служебных помещений, располагавшихся вокруг нескольких внутренних дворов.

Граф Ратленд вел себя с подчеркнутой вежливостью и оказался очень похожим на висевший в Ламбете портрет короля. Он принял вновь прибывших в картинной галерее и подождал, пока лорд Уильям пожелает своим подопечным удачи на прощание, после чего проводил девушек в апартаменты королевы и с удовольствием ответил на их многочисленные вопросы о дворце.

– Милорд, а где живет король?

– Его покои выходят на реку, мистресс Кэтрин, и они восхитительны. Вы сами их увидите, когда будете сопровождать королеву. С ее комнатами они соединяются галереей.

– Мы увидим его милость? – пожелала узнать Мег.

– Не сегодня, насколько я понимаю. Он занят государственными делами.

– Наверное, готовится к приезду королевы, – предположила Кэт.

– Король – нетерпеливый жених, – с улыбкой ответил камергер.

В апартаментах королевы Кэтрин и ее подруги, разинув рты, рассматривали резные золоченые потолки и каминные доски, прекрасные гобелены и мебель. Тут и правда было чему подивиться! Сквозь окно виднелся личный сад королевы – маленький рай, в котором его хозяйка могла отдыхать вместе со своими дамами. И она, Кэтрин, поселится здесь! Жизнь становилась все краше и краше.

Встречи с ними ждала миссис Стонор, наставница девушек, которая являла собой гораздо более внушительную фигуру, чем апатичная матушка Эммет, но тем не менее оказала своим новым подопечным теплый прием.

– Благодарю вас, милорд, – произнесла она, обращаясь к Ратленду, прежде чем тот откланялся и оставил девушек в пустом приемном зале королевы. – Дайте-ка мне посмотреть на вас. Да, вы выглядите прекрасно. Миледи Норфолк постаралась на славу.

Кэтрин наслаждалась похвалами. Ей так хотелось произвести хорошее впечатление.

– Не стоит отдельного упоминания, – строго проговорила миссис Стонор, – что на службе у королевы вы должны быть образцами добродетели и скромности. Вы не должны вести себя дерзко или шумно, а также совершать поступки, которые уронят достоинство ваше или ваших компаньонок. Я выражаюсь ясно?

– Да, миссис Стонор, – хором ответили они.

– Хорошо. – Она улыбнулась. – Некоторые из ваших компаньонок уже здесь. Я отведу вас в спальню девушек. Ваши сундуки в скором времени доставят туда. А вы, леди Тилни, пожалуйста, останьтесь здесь. Я попросила вашего мужа прийти и проводить вас в вашу комнату.

Временно распрощавшись с Малин, Кэтрин пошла впереди Мег и Кэт вверх по винтовой лестнице и вступила в просторную комнату с высоким потолком, где насчитала пятнадцать кроватей. Четыре девушки уже находились там – распаковывали свои вещи. Это помещение не слишком отличалось от общей спальни в Ламбете, за исключением того, что было больше по размеру и чище. Очевидно, миссис Стонор умело управляла своими подопечными. Кэтрин не могла представить, чтобы здесь творилось что-то подобное встречам в Норфолк-Хаусе.

– А теперь, леди, я оставлю вас знакомиться, – сказала миссис Стонор. – Выбирайте любую кровать, какая вам нравится. – С этими словами она вышла и стала торопливо спускаться по лестнице, а Кэтрин улыбнулась находившимся в спальне девушкам, которые подошли к ней, чтобы представиться.

– Я Анна Бассет, – сказала миловидная блондинка, – а это – Мэри Норрис.

Худенькая девушка лет четырнадцати с каштановыми волосами и гордой осанкой дружелюбно улыбнулась вновь прибывшим. Еще одна очень приятная юная леди представилась как Кейт Кэри, затем четвертая, которая была немного старше остальных, имела худое лицо и кудрявые черные волосы, сказала, что она Дороти Брей, но люди обычно зовут ее Дора.

– Кажется, мы с вами кузины, – обратилась Кэтрин к Кейт Кэри. – Я Кэтрин Говард, а эти леди – Мег Мортон и Кэт Тилни, еще одна наша кузина.

– Я наверняка тоже в какой-то мере вам родня, – вставила Мег.

Они завели беседу, и вскоре Кэтрин узнала, что Анна Бассет служила у Джейн Сеймур, а ее отчим, лорд Лайл, был представителем короля в Кале, тем самым, который проявлял такую доброту и снисходительность к ее отцу. Сестра Анны очень хотела попасть ко двору, но ей не досталось места.

– Поэтому моя почтенная матушка ждет, что я выпрошу эту милость у короля. – Анна захихикала. – К счастью, его величество всегда был добр ко мне, даже позволил остаться здесь после смерти королевы Джейн.

Это звучало странно, так как Кэтрин знала, что в отсутствие королевы при дворе нет места дамам; она подивилась про себя: не кроется ли тут нечто большее? Но почувствовала, что Анна сказала бы им, если бы было о чем говорить.

Дора сообщила, что впервые оказалась при дворе.

– Я так рада, что вы знакомы со здешними порядками, – сказала она Анне, – а то я сама совершенно потерялась бы.

– Миссис Стонор быстро наставит вас на путь истинный, – ответила Анна. – Сегодня вечером – это неизбежно как смерть – мы все услышим лекцию о правилах, которые должно соблюдать, и необходимости быть добродетельными юными леди, не сплетничать и не входить в слишком близкие отношения с джентльменами.

– Я уверена, ваша матушка все вам об этом рассказала, – сказала Мэри Норрис, взглянув на Кейт Кэри.

Кейт покраснела.

– Нехорошо вам говорить такое, Мэри. – Она повернулась к Кэтрин и двум другим новым девушкам. – Вам следует услышать это от меня, раз уж всему миру известно, что моя мать – сестра королевы Анны и какое-то время была любовницей короля.

– Ни к чему подтрунивать из-за этого над Кейт, – зло сказала Дора.

Мэри пожала плечами:

– Меня тоже есть чем дразнить. Вы, леди, наверное, слышали про сэра Генри Норриса, которому отрубили голову за беззаконную связь с королевой Анной. Так вот он мой отец.

– Знаете, как говорят: злом зла не поправишь, – вмешалась Анна, которая все вынимала и вынимала из сундука бесконечный запас своей одежды. – Нам нужно поддерживать друг друга.

– Я никогда не дразнила вас, Мэри, – сказала Кейт. – Наоборот, я очень вам сочувствую.

– Мне не нужна жалость, – отрезала Мэри. – О, простите, Кейт, я не хотела вас обидеть. Мне не стоило так говорить. Простите меня.

– Конечно, – довольно небрежно отозвалась Кейт и вытащила из сундука платье. – Мне нужно подшить подол.

Кэтрин стало не по себе от этой стычки в девичьей спальне. Она понадеялась, что такие перепалки не будут случаться часто.

– Наши сундуки принесли! – весело объявила Мег. – Ну что, выберем кровати и займемся вещами?

К вечеру прибыли и другие юные леди. Величественнее всех появилась леди Люси Сомерсет, пятнадцатилетняя гордячка, которая хвасталась своим родством с королем, на самом деле довольно отдаленным.

– Мой отец – внук последнего из Бофортов, герцогов Сомерсета, – заявила она.

– Да, родился на изнанке одеяла[14], – шепнула Анна на ухо Кэтрин, для которой все это ровно ничего не значило, поскольку она слыхом не слыхивала о Бофортах, герцогах Сомерсета.

– В каком она родстве с королем? – шепотом спросила Кэтрин.

– Бабушка его милости была Бофорт, – объяснила ей Анна.

Вскоре Кэтрин заметила, что Мэри Норрис не разговаривает с леди Люси.

– Неудивительно, – буркнула Анна, которая, похоже, знала все обо всех. – Мать Люси первой дала показания против королевы Анны. Их семьи давно враждуют.

– Ну, я буду держаться от них подальше, – решительно сказала Кэтрин и пошла знакомиться с другими девушками, которые представились как Урсула Стоуртон, Маргарет Гарниш, Маргарет Коуплдайк и Дамаскин Страдлинг. Она поговорила и с двумя камеристками, миссис Фридсвайд и миссис Лаффкин, но те держались холодно и явно чувствовали себя неловко в присутствии высокородных девиц.

Позже тем же вечером в присутствии лорда Ратленда и главных служителей двора всех девушек привели к присяге на верную службу королеве. Кэтрин поклялась быть верной, преданной, послушной и добродетельной. Она произносила эти слова от всего сердца.

Ужин подали в большом зале за тремя рядами столов на козлах. Высшие чины королевского двора сидели за высоким столом на помосте. Кэтрин считала двор в Ламбете великолепным, но он был ничто в сравнении с этим. Она никогда не видела столько людей, собравшихся за одной трапезой, и осознала, как богат и могуществен король, о котором была наслышана. Теперь Кэтрин лично убедилась, что слухи не лгали.

Роскошь обстановки не простиралась на стол. Тарелки и прочая посуда были деревянные, хлеб пшеничный и черный, а вместо вина подали эль в кожаном кувшине. Еду принесли на больших блюдах, каждое на четверых.

– Вы не должны доедать все, – сказала Анна Кэтрин. – Это немилосердно. Остатки собирают в корзину и раздают нищим у ворот.

Похоже, ей предстоит еще многое узнать о жизни при дворе.

Главные леди сидели ближе к высокому столу. Анна, упивавшаяся своим превосходством в знании порядков при дворе, показывала и называла их:

– Вон та, с рыжими волосами, – племянница короля, леди Маргарет Дуглас.

Кэтрин невольно задержала на ней взгляд. Последнее, что она слышала об этой женщине: леди Маргарет была удалена от двора и жила в большой печали в аббатстве Сион. Теперь она болтала и смеялась совершенно беззаботно.

– Рядом с ней – герцогиня Ричмонд, – продолжила Анна; Кэтрин узнала дочь дяди Норфолка Мэри, которую в последний раз видела на похоронах леди Уилтшир. – Напротив нее – герцогиня Саффолк, а дама в песочном платье – ваша тетка, графиня Сассекс.

Леди Уильям Говард не нуждалась в представлении, Кэтрин часто встречалась с ней в Ламбете. Леди Уильям тоже ее заметила – она кивнула и улыбнулась.

Множество других дам из личных покоев королевы сидели дальше вдоль стола. Анна продолжала перечислять их, а тем временем в зал приносили все новые подносы с мясом и подливками и водружали на столы.

– Миледи Ратленд – супруга камергера ее милости, а рядом с ней леди Клинтон. – Анна понизила голос. – Она тоже была любовницей короля и родила ему сына, покойного герцога Ричмонда. Вы, конечно, знаете, что он был женат на вашей кузине.

Кэтрин знала, хотя никогда не видела герцога, умершего года четыре назад в возрасте семнадцати лет.

– Дама в алом гейбле[15] – леди Рочфорд. – Анна указала на худощавую женщину с лицом в форме сердечка и пухлыми губами, уже не юную, но сохранившую миловидность, и склонилась к самому уху Кэтрин. – Ее муж был братом королевы Анны.

Ну конечно! Лорда Рочфорда казнили за инцест с сестрой, говорили, что леди Рочфорд дала против них показания. Кэтрин задумалась, правда ли это?

– Там еще сидит леди Эджкамб, а напротив нее, на нашей стороне, леди Бейнтон.

Изабель! Кэтрин, слишком занятая сборами и прочими делами, не подумала, что ее сводная сестра будет здесь. Она выдвинулась вперед и увидела, что лицо Изабель, заметившей ее, осветилось улыбкой. Кэтрин с удивлением вгляделась в сестру: да у нее уже появились морщины! Чему удивляться, ей ведь уже лет сорок пять.

Изабель сразу встала, подошла к Кэтрин и обняла ее.

– Как приятно видеть тебя, сестрица! – воскликнула она. – Я слышала о твоем назначении фрейлиной, но не знала, когда ты приедешь. Эдварда опять назначили вице-камергером королевы, ты слышала? Мы вместе служим ей!

Они тепло обнялись, и Кэтрин поздравила ее.

– Дай мне посмотреть на тебя, – сказала Изабель. – Честно говоря, ты выросла красавицей, и это платье очень тебе идет. Нам нужно поговорить. Я приду позже в девичий покой.

Кэтрин села, радуясь, что Изабель будет с ней при дворе: ей сразу стало как-то уютнее. Она заметила на себе оценивающий взгляд леди Рочфорд и робко улыбнулась, получив ответную улыбку.

– Остерегайтесь ее, – пробормотала Анна. – Она странная.

– Что вы имеете в виду?

– Просто она странная. После того жуткого дела с ее мужем. Вы, конечно, знаете, какие ходили слухи?

– Да. – Кэтрин не хотелось распространяться об этом.

– С тех пор за ней присматривают, если вы понимаете, о чем я. Мне кажется, она оказала услугу лорду Кромвелю.

Даже Кэтрин слышала – а кто не слышал? – о лорде Кромвеле, главном министре короля.

– Вы имеете в виду, что она…

– Не здесь! – Анна покачала головой.

За соседним столом, сообщила она Кэтрин, собрались камеристки личных покоев; их слишком много, чтобы сразу представлять всех, но сидевших ближе всего к ним назвала: мистресс Анна Парр и мистресс Кромвель, сестра покойной королевы Джейн. За ними Кэтрин, кажется, приметила другую свою сводную сестру, Маргарет, леди Арундел, с которой не встречалась с детских лет. А на другом конце стола увидела Малин, Мег и Кэт, которые оживленно беседовали с другими камеристками.

Вдруг у нее захватило дух, ей стало даже немного страшно: она теперь часть такого огромного двора! Называть по именам мужчин, разместившихся за дальним от них столом, и упоминать их должности, важные и не очень, Анна даже не пыталась. Кэтрин напомнила себе, что она Говард, а Говарды давно в милости при английском дворе. Это было ее место по праву, и она здесь преуспеет.

Кэтрин надеялась окунуться в бесконечную круговерть танцев и пиров, но вскоре обнаружила, что жизнь при дворе довольно скучная. Королева еще не приехала, и они должны были находиться в отведенных ей апартаментах и развлекать себя самостоятельно по мере сил. Миссис Стонор объяснила, что двор – это царство мужчин, и любая юная леди нарушит приличия, если вторгнется туда. Кэтрин довольно быстро начала ценить свободу, которой пользовалась в Ламбете.

Никаких обязанностей они не исполняли. К приезду королевы все уже было готово, сшито до последнего стежка и натерто до ярчайшего блеска. Девушки занимали себя чем только могли: шили, музицировали и бесконечно играли в кости. У Изабель имелся набор для игры в бирюльки, и они с Кэтрин забавлялись ею по вечерам. Иногда к ним присоединялась Маргарет Арундел, приносившая карты. Кэтрин всегда жаловалась на свой маленький рост и завидовала тому, как вытянулась ее сводная сестра.

Девушка молилась про себя, чтобы с прибытием королевы жизнь стала веселее.

– Интересно, какая она? – рассуждала Кэтрин однажды холодным темным вечером, пока Маргарет сдавала карты.

– Королева? – уточнила Изабель. – Думаю, красивая и добродетельная. Иначе король не выбрал бы ее. Эдвард говорит, его милость влюбился в ее портрет. Мастер Гольбейн ездил в Клеве и рисовал ее.

– Ну, скоро мы узнаем, какова она, – проговорила Маргарет. – Ее приезда ожидают до Рождества.

– Надеюсь, она окажется доброй госпожой, – сказала наблюдавшая за игрой Анна Парр.

– И говорит по-английски! – добавила Кэтрин.

Все засмеялись.

Короля Кэтрин впервые увидела в Йолетиды[16]. Анна Клевская задержалась в Кале: капризный ветер не давал ей возможности пересечь пролив, и Рождество праздновали в Уайтхолле в атмосфере напряженного ожидания. Многие лорды привезли с собой жен, чтобы оказать почести новой королеве. В присутствии такого количества благородных дам требования к фрейлинам королевы ослабли, так что девушки могли свободно мешаться с толпой заполонивших дворец гостей, наслаждаться пирами и шумным весельем.

В сочельник в главный зал принесли йольское бревно и торжественно зажгли в очаге; по рукам пошли заздравные чаши. Потом звонкий голос возгласил:

– Дорогу его величеству королю! – и в двери вошла небольшая процессия.

Кто из них король, стало ясно сразу: он был выше и шире всех в плечах, одет в великолепную золотую парчу и черный бархат, увешан драгоценностями. О, но он такой старый – и толстый! Кэтрин была потрясена. Генрих совсем не походил на висевший в Ламбете портрет; верно, его написали много лет назад, когда король на зависть всем был стройным и прекрасным молодым человеком. Теперь рыжие волосы, видневшиеся из-под бархатного берета, были пронизаны сединой, дублет и короткая накидка на толстой подкладке вмещали в себя массивное тело. Если бы он не улыбался весело, приветствуя всех, можно было подумать, что чело его всегда хмуро, а лицо в спокойном состоянии имеет выражение суровое и недовольное. К тому же он хромал. Под белыми рейтузами Кэтрин различила бинты.

Ей стало жаль бедную королеву. Имела ли Анна Клевская представление о том, что ждет ее в конце пути? Король он или не король, а этот заплывший жиром старик мало мог предложить молодой женщине. Кэтрин поймала себя даже на том, что ей жаль его: каким он был раньше и каков теперь.

Король приближался. Кэтрин и остальные девушки присели в реверансах, пока он их приветствовал, а потом по его команде поднялись.

– Вот милейшая стайка красавиц! – заметил король, весело сверкая глазами. – Вы, должно быть, все заскучали в ожидании леди Анны, так же как я. – Его взгляд на мгновение задержался на Кэтрин. – Даст Бог, она скоро будет здесь. Счастливого Рождества всем вам, леди! – И он ушел, оставив за собой сладковатый душок. Запах исходил от его больной ноги. Кэтрин была уверена.

Король напомнил ей кого-то, но она не могла понять, кого именно.

Когда монарх удалился, молодые женщины жеманно заулыбались и залились румянцем, разволновавшись, что их заметили. Но мысли Кэтрин блуждали где-то далеко. Она только что выхватила взглядом из толпы окружавших короля джентльменов Тома Калпепера, и тот улыбнулся ей.

Позже в тот вечер, когда девушки готовились ко сну, Кэтрин мельком увидела профиль Кейт Кэри и поняла, кого напомнил ей король. Сходство было разительное. Кейт, несомненно, его дочь.

Глава 14

1540 ГОД

В карете было очень холодно, и юные леди прижались друг к другу, чтобы согреться. Погода стояла отвратительная, мокрая и ветреная, небо хмурилось. Подбитая мехом накидка не защищала Кэтрин от стужи. Казалось, поездка была бесконечно долгой, но вот, благодарение Господу, впереди показался Дартфорд.

Кэтрин так закоченела, что, когда они наконец прибыли, едва могла вылезти из кареты. Она стояла и топала ногами, пока служители двора королевы и ее придворные дамы под ударами ледяного ветра собирались у городских ворот. К фрейлинам подошла представительная дама в соболях.

– Я леди Браун, – сообщила она. – Меня назначили помогать миссис Стонор наблюдать за вами до возвращения в Гринвич. Эскорт королевы уже показался. Вас здесь долго не продержат.

– Она похожа на дракона, – буркнула себе под нос Анна.

– Я все слышала! – с укором произнесла у нее за спиной миссис Стонор.

Кэтрин захихикала. Зубы у нее стучали.

Наконец свита королевы приблизилась к ним. Кэтрин увидела дядю Норфолка и герцога Саффолка. Они ехали по бокам от прекрасной золоченой кареты из резного дерева. Карета остановилась, дядя Норфолк спешился и предложил руку выходившей из нее даме. Она тоже была закутана в меха, но капюшон накидки был опущен, и Кэтрин увидела на голове у женщины какой-то удивительный головной убор, покрывавший волосы, с непонятными полупрозрачными крыльями. Потом леди Анна повернулась к графу Ратленду, чтобы поприветствовать его и остальных придворных; стало видно ее лицо. Она не была красавицей: длинный нос и выступавший вперед подбородок портили ее, но глаза светились добротой, а губы улыбались.

– Хм, – хмыкнула Анна рядом с ухом Кэтрин.

– Ш-ш-ш! – шикнула на нее та, потому что архиепископ Кранмер и герцог Саффолк начали представлять дам и девушек леди Анне.

Когда настал черед Кэтрин, она сделала изящный реверанс и склонилась над протянутой рукой своей новой госпожи, чтобы поцеловать ее, ощутив при этом неприятный запах. Боже, моются ли они у себя в Клеве?

О короле Кэтрин знала немного, но одно ей было известно точно: он крайне брезглив. Миссис Стонор предупреждала их, чтобы они не клали еду на покрывала постелей и не прикасались жирными руками к гобеленам, а еще Кэтрин насмешило, что во дворах дворца красными крестами на стенах были отмечены места, где, как ей объяснили, мужчинам запрещалось справлять малую нужду. Разумеется, королю не понравится жена, от которой дурно пахнет.

Кэтрин заметила, что леди Анну сопровождало множество немецких дам; все они были одеты в какую-то диковинную, не красившую их одежду. Ей сказали, что эти женщины будут служить королеве вместе с английскими леди.

Наконец – о радость! – процессия двинулась к бывшему приорату Дартфорда, который, как и другие святые обители в Англии, был закрыт королем. Кэтрин держалась одного мнения со своими родными: это неправильно, более того, кощунственно со стороны его милости – распускать монастыри и забирать себе их богатства, но особенно сильно это ее не волновало. У нее имелись более серьезные заботы. Скоро она приступит к своим обязанностям, и начнется новая жизнь.

В тот вечер леди Анна позвала дам и фрейлин в свои личные покои. Предложила им сесть: дамам на стулья, девушкам – на пол – и сказала, запинаясь, на ломаном английском с гортанным акцентом:

– Меня зовут Анна. Я хочу узнать вас.

С помощью одной из своих камеристок, фламандки миссис Гилман, которая выполняла обязанности переводчицы, леди Анна поговорила с каждой из дам и девушек. Когда очередь дошла до Кэтрин, она сделала реверанс и улыбнулась принцессе, понимая, что та, должно быть, нервничает, попав в чужую страну, чтобы выйти замуж за незнакомого, грозного и, сказать по правде, отталкивающего с виду человека.

– Мистресс Кэтрин Говард, ваша милость, – произнесла миссис Гилман, – племянница герцога Норфолка.

– Добро пожаловать, – сказала принцесса с ответной улыбкой. – Вы счастливы быть здесь?

– О да, ваша милость! – ответила Кэтрин. – Разве может быть иначе? Служить вам – большая честь.

– Вы давно при дворе?

– Нет, я здесь тоже новенькая! – Кэтрин засмеялась.

Ей нравилась эта добрая молодая женщина, которая так старалась проявить дружелюбие. Анна также побуждала своих английских дам знакомиться с немецкими, которые сидели все вместе с одной стороны покоя. Кэтрин попыталась, но они почти не говорили по-английски; тогда она рискнула подойти к матушке Лёве, главной над немецкими девушками, дородной матроне, которая держалась с большой важностью и немного изъяснялась на английском.

– Кто вы? – спросила ее матушка Лёве в своей отрывистой манере.

– Кэтрин Говард. Мой дядя – герцог Норфолк.

Матушку Лёве, похоже, это не впечатлило.

– А ваш Vater?[17]

– Лорд Эдмунд Говард. Он умер в прошлом году. Моя мать почила, когда я была ребенком, и меня отправили жить к бабушке, вдовствующей герцогине Норфолк.

– Вам было хорошо там?

– Да, но мне нравится при дворе.

– Ваша семья будет гордиться вами.

– Я надеюсь добиться этого.

Дальше разговор, прерывистый и неловкий, зашел об официальном приеме, который ждал завтра новую королеву. Анна, похоже, боялась его, но была намерена показать себя наилучшим образом. Кэтрин и самой не терпелось надеть прекрасное алое бархатное платье, в которое полагалось облачиться по такому случаю.

Вечер заканчивался. Кэтрин надеялась, что будут музыка и танцы или даже карты, но леди Анна отошла ко сну вскоре после девяти часов, так что и всем остальным тоже пришлось ложиться. Конечно, завтра рано поутру им предстояло ехать на луг Блэкхит, но Кэтрин про себя взмолилась, чтобы они не проводили так все грядущие вечера.

Надев бархатное платье, Кэтрин сама почувствовала себя королевой. Стоя вместе с остальными придворными Анны перед шелковым шатром, установленным у подножия Шутерс-Хилл, она позабыла о холоде, хотя некоторые другие девушки дрожали. Они покинули Дартфорд на рассвете и поехали вперед, чтобы подготовиться к приему своей новой госпожи.

Здесь собрались тысячи людей: рыцари, солдаты, ливрейные слуги, толпы простонародья, не говоря уже о бесчисленных лордах и леди, разодетых по такому случаю в лучшие наряды. Даже вдовствующая герцогиня приехала – она стояла рядом с графиней Бриджуотер и остальными Говардами.

В полдень все глаза устремились на карету Анны, спускавшуюся с Шутерс-Хилл во главе впечатляющего кортежа. Когда принцесса вылезла из кареты у шатра, граф Ратленд поклонился ей, и вперед со словами приветствия вышли леди Маргарет Дуглас, герцогиня Ричмонд и еще одна племянница короля, маркиза Дорсет. После этого Кэтрин и остальные придворные тоже раскланялись.

– Я от души благодарю вас, – сказала Анна и по очереди расцеловала своих главных придворных дам.

Пришлось бесконечно долго ждать, пока ее податель милостыни произнесет длиннейшую речь на латыни, затем он начал официально представлять леди Анне всех, кого привели к присяге на верную службу ей. Это тоже заняло довольно много времени: каждый в порядке старшинства опускался на колени и целовал руку новой госпоже. Кэтрин промерзла до костей и очень обрадовалась, когда они вошли в шатер, где в жаровнях тлели угли, на которые бросили ароматные травы, и смогли отогреться и поучаствовать в банкете, устроенном на длинных столах. После этого девушки помогли леди Анне переодеться в платье из золотой парчи. Кэтрин удивилась, что у него только круглая юбка, а шлейфа нет, и заметила, что другие дамы тоже удивленно смотрят на это чудо.

Все выстроились снаружи, перед шатром. Анна явно нервничала. Прошлой ночью дамы обсуждали первую встречу своей госпожи с королем и решили, что она прошла нехорошо: его милость появился перед ничего не подозревающей невестой переодетым и удивил ее. Хотя после этого между ними все было благополучно. Кэтрин подумала: если бы король устроил такой сюрприз ей, она, наверное, завизжала бы от ужаса!

Вдалеке зазвучали трубы. Видя, как Анна садится на верховую лошадь, Кэтрин оседлала свою и поехала вместе с другими дамами к Гринвичскому дворцу. С высоты лошадиной спины она видела лорд-мэра и самых знатных горожан – все низко кланялись, – а позади них – трубачей, которые возвещали о приближении королевской процессии. Кортеж Анны остановился у каменного креста, и Кэтрин разглядела рядом с королем дядю Норфолка, герцога Саффолка и архиепископа Кранмера, которого мельком видела в Ламбете. О, как же здорово находиться посреди такой великолепной живой картины!

Король в алой бархатной накидке и наряде из золотой парчи был величествен и похож на какое-то неземное создание. Он сверкал драгоценностями, и люди смотрели на него, благоговейно разинув рты. Сияя улыбкой, властитель Англии поворачивал голову направо и налево, приветственно воздевал руку, потом пришпорил коня и поскакал во весь опор навстречу своей будущей королеве.

– Миледи Анна, добро пожаловать в Англию! – провозгласил он, чтобы все слышали, и поклонился ей с седла.

Анна ответила ему с величайшей почтительностью. Кэтрин не могла расслышать ее слов, но увидела, что король улыбнулся и обнял свою нареченную под громогласный рев толпы.

Началось выстраивание в огромную процессию. Граф Ратленд со строгим видом подавал сигналы придворным Анны, чтобы те занимали места позади него. Они двинулись вслед за королем и его невестой обратно к шатру. Анна ехала на почетном месте по правую руку от короля. Все радостно кричали.

В шатре Кэтрин стояла вместе с другими фрейлинами, а король приказал подать вина со специями, наскоро съел немного сладкого и представил Анне своих главных министров. Наконец обмен любезностями завершился, и настало время отъезда в Гринвич.

Опять заревели трубы, процессия выстроилась заново; возглавляли ее король и Анна. Кэтрин ехала во второй карете, где поместились английские дамы, горничные и прачки. Впереди, в первой карете, сидели немецкие дамы. Кэтрин подумала, что предпочтение следовало бы отдать английским, ведь Анна станет королевой Англии, но потом решила: вероятно, правила вежливости требовали, чтобы иностранкам оказали особые почести.

Они проехали через олений парк, поднялись на холм, за которым на берегу Темзы находился выстроенный из красного кирпича дворец Гринвич. С возвышенности открывался захватывающий вид на разноцветные крыши и воздушные турреты. Кэтрин в восторге любовалась им. О, она как будто умерла и вознеслась на Небеса! Жизнь в Ламбете отодвинулась в далекое прошлое. Вот то, ради чего она родилась на свет.

На реке виднелось множество переполненных людьми лодок: всем хотелось поглазеть на новую королеву; со многих судов неслась музыка. Когда королевская процессия прибыла во дворец, с крыши высокой башни, расположенной в середине выходившего на воду фасада, украшенного рядами прекрасных эркерных окон, раздался мощный пушечный залп. Кареты следом за королевской четой проехали под аркой гейтхауса у подножия башни и оказались во внутреннем дворе, где король спешился, помог Анне спуститься из конных носилок, нежно обнял и поцеловал ее. Все приветствовали их аплодисментами и радостными выкриками.

Дамы и фрейлины шли следом за королем, пока тот вел Анну в ее покои. Проходя через зал с очень высоким потолком, Кэтрин почувствовала запах свежей краски и услышала стук молотков. О Небо, дворец, похоже, все еще готовили к приезду новой хозяйки!

К моменту прибытия в апартаменты королевы придворных дам и фрейлин король уже покинул их. Они застали Анну за серьезным разговором с матушкой Лёве, но обе женщины, завидев прибывших англичанок, мигом умолкли. Матушка Лёве подошла к ним и на ломаном английском пролаяла:

– Распаковать вещи! Взбить перину! Накрыть стол для ее милости!

Было ясно, кто намерен заправлять здесь всем. Миссис Стонор, имея такую грозную противницу, могла даже не пытаться установить свою власть над девушками.

Через три дня Кэтрин и другие фрейлины помогали придворным дамам одевать Анну к свадьбе. Матушка Лёве была тут как тут, наблюдала за всем и указывала то на выбившуюся из ряда жемчужину, то на замявшийся рукав. К этому моменту Кэтрин уже поняла, какова на самом деле эта грозная матрона. Она оказалась вовсе не драконом, как все решили поначалу, а просто горделивой пожилой женщиной, которая очень любила свою госпожу и хотела для нее только лучшего.

В подвенечном платье Анна выглядела прелестно. Кэтрин любовалась роскошной золотой парчой с орнаментом из цветов с вкраплениями крупного восточного жемчуга. У платья были длинные висячие рукава и круглая юбка по голландской моде. Кэтрин помогала расчесывать волосы Анны. Их оставили распущенными, как подобало невесте, а на голову ей надели усыпанный бриллиантами золотой венец.

– Передайте мне корзину! – скомандовала матушка Лёве, и Мэри Норрис выполнила приказание.

Кэтрин почувствовала запах сушеного розмарина, а матушка Лёве приколола несколько веточек на свадебное платье Анны, приговаривая что-то по-немецки. Потом к невесте подошли главные придворные дамы с золотыми цепочками, усыпанным самоцветами распятием, которое матушка Лёве повесила на шею Анны сама, и поясом с золотыми накладками, который нужно было надеть на невесту. В конце концов она вся засверкала, настолько сильный эффект создали украшения. И Кэтрин единственный раз подумала, что Анна хороша собой.

Сопровождать невесту на церемонии в Королевской капелле должны были только придворные дамы. Кэтрин многое бы отдала, чтобы попасть туда, но ей пришлось остаться и вместе с другими девушками прибираться в покоях королевы. Однако им позволили находиться в приемном зале короля, где после бракосочетания его милость обедал со своей новой королевой на глазах у всего двора; прислуживали им за столом главные лорды и высшие чины государства. Стоя справа от королевы вместе с другими фрейлинами, вновь облаченными в алые платья, Кэтрин следила за высокой четой. Обед подавали с большими церемониями и ели почти в полном молчании. Хотя король проявлял учтивость по отношению к Анне и время от времени заговаривал с ней, однако сегодня он был не так оживлен, как тогда, на Блэкхите. Вероятно, виной тому была общая торжественность обстановки. Анна выглядела испуганной, а как иначе, учитывая, что ждало ее впереди.

После обеда она удалилась в свои покои, и фрейлины провели ранний вечер, рассказывая друг другу анекдоты и музицируя, пока матушка Лёве не велела им угомониться, сказав, что королеве нужен отдых.

Вечером Анну нарядили для свадебного пира. Кэтрин едва могла сдержать возбуждение, потому что давно мечтала участвовать в таком придворном торжестве, а вот ее госпожа вовсе не казалась радостной и через силу заставляла себя улыбаться.

Еда была изысканная, вино крепкое, разговоры не умолкали, и вскоре Кэтрин изрядно развеселилась. После трапезы король повел компанию придворных из ближнего круга в свой приемный зал на сладкий банкет, и Анна, к радости Кэтрин, поманила за собой фрейлин. Все наелись сластей, а потом было исполнено представление масок под названием «Маскарад Гименея». Кэтрин слышала о таких развлечениях при дворе и очень хотела увидеть хотя бы одно из них. Никогда не становилась она свидетельницей чего-либо более восхитительного: участники представления надели фантастические костюмы, были устроены яркие декорации, звучала чарующая музыка. Кэтрин так громко хохотала вместе со всеми над сальными шутками, что в конце концов испугалась, как бы у нее не разошелся по швам лиф платья, а когда, закончив выступление, маски стали вытаскивать зрителей в центр зала и побуждать к танцам, затрепетала от радости.

– Маленькая кузина! – Это был Том Калпепер, одетый сатиром и очень похожий на своего героя. Он улыбнулся Кэтрин, глядя на нее сверху вниз, и протянул ей руку. – Не доставите ли вы мне удовольствие?

Она охотно приняла предложение, не смея взглянуть в сторону матушки Лёве или миссис Стонор. Они с Томом заняли место среди пар и приготовились исполнить аллеманду. Зазвучала музыка. Как же здорово было танцевать перед королем и всем двором! Кэтрин не могла устоять перед искушением немного покрасоваться и привлечь к себе внимание.

– Его милость, кажется, не слишком доволен, – тихо проговорила она, когда они с Томом удалились от помоста и оказались вне пределов слышимости королевской четы.

– У него болит нога, – тихо сказал Том. – Это его сильно огорчает. Теперь он не может танцевать, хотя, когда был моложе, считался отличным танцором и вообще преуспевал во всем.

– Как, наверное, ужасно – знать, что удовольствия молодости тебе больше недоступны.

– Вам нравится при дворе? – сменил тему Том.

– Очень нравится!

Вдруг музыка прекратилась, и все расступились: король помогал своей супруге спуститься с помоста.

– Мы станцуем павану – королевскую павану! – провозгласил он, и музыканты возобновили игру.

Зазвучала медленная мелодия с четким ритмом, который отбивали барабаны. Остальные танцоры повторяли шаги за королевской четой, двигавшейся неспешно и величаво. Когда танец завершился, Кэтрин сделала реверанс, а Том поклонился.

– Станцуем еще? – спросил он.

– Конечно.

Остаток вечера Кэтрин не покидала площадку для танцев. Не желая связывать себя с одним партнером, она покружилась с несколькими джентльменами; каждый сделал ей комплимент по поводу ее внешности и грации. У Кэтрин закружилась голова от похвал.

Вдруг музыка смолкла. Король поднялся. Настало время укладывать невесту в постель. Матушка Лёве созвала дам королевы прислуживать ей, но, когда Кэтрин и Анна Бассет поспешили на зов, оказалось, что в их услугах нет надобности.

– Не годится незамужним девицам видеть укладывание в постель, – сказала им матушка Лёве. – Можете быть свободны.

– Все равно идите с нами! – велела миссис Стонор, пытаясь отстоять свой авторитет.

Кэтрин задумчиво проводила взглядом удалявшихся короля и королеву, а потом неохотно потащилась вслед за остальными фрейлинами. Жаль, что вечер заканчивался.

Королева выглядела довольно привлекательной в новом английском платье и французском капоре. Она нервничала из-за того, что пришлось надеть их, так как считала оба предмета туалета нескромными, но явно обрадовалась, когда король одобрительно кивнул и сделал ей комплимент. Кэтрин и другие фрейлины сидели позади них на королевской трибуне сбоку от турнирной площадки. Сегодняшние поединки были частью свадебных торжеств.

Когда рыцари начали сшибаться, Кэтрин кричала вместе со всеми. Сердце замирало от ужаса и восторга при виде схваток бросавших вызов с защитниками. Именно таким, по ее представлениям, должен быть двор! Жизнь прекрасна! У нее была добрая госпожа, благожелательная, даже внушавшая любовь. Кэтрин заводила друзей при дворе и привлекала поклонников: несколько молодых кавалеров уже положили на нее глаз, намекая взглядами на желание тайных свиданий, и девушка получила немалое удовольствие, презрительно отвергнув все их поползновения. Она пока была не готова вновь вступить в отношения с мужчиной; ей жилось слишком хорошо. О Фрэнсисе Кэтрин почти не вспоминала, не писала ему, не получала никаких вестей от него и не ездила в Ламбет; не знала даже, там ли он. Ей казалось странным, что год назад, примерно в это же время, она была так сильно влюблена в него. Удивительно, как перегорает страсть. Впрочем, их отношения с самого начала были обречены, рассуждала про себя Кэтрин.

В перерыве между поединками подали закуски. Фрейлины и юные джентльмены, служившие при дворе короля, оживленно обсуждали ход турнира и делали предположения, кто выйдет победителем. Вскоре Кэтрин заметила группу девушек, которые, хихикая, шушукались о чем-то слева от нее.

– Чему вы смеетесь? – повернувшись к ним, спросила она.

– Вы не слышали сплетню? – спросила Люси Сомерсет.

– Какую?

Люси наклонилась к ее уху:

– Говорят, что король не может… ну понимаете… с королевой! – Она глумливо ухмыльнулась. – Вроде бы он способен на это с другими, но не с ней.

Другие девушки содрогались от едва сдерживаемого хохота.

– Неужели правда? – удивилась Кэтрин, уставившись на королеву.

Все знали, что король регулярно посещает ее ложе, и Анна не подавала виду, будто есть какие-то проблемы. Разумеется, она не стала бы ничего говорить фрейлинам, но, вообще-то, казалась довольно счастливой.

– Многие в это верят, – сказала Дора Брей, которую всегда интересовали сексуальные подробности.

– Я бы не советовала вам повторять это, – предупредила Анна Бассет. – Порочить короля и сомневаться в наследниках – это измена.

Несколько ртов захлопнулись. Кэтрин решила не верить слухам. Грешно смеяться над несчастьями других. Некоторым людям просто нравится любой пустяк превращать в драму.

Кэтрин мечтала, что служба у королевы будет круговертью сплошных праздников. Как же она ошиблась! Лишь только свадебные торжества завершились, жизнь быстро вернулась к обыденной рутине. Королева не умела ни танцевать, ни петь, ни играть на музыкальных инструментах. Она даже на лошадь садилась, только когда без этого было никак не обойтись. Вместо того чтобы устраивать развлечения, Анна предпочитала тихо сидеть в своих покоях.

Придворные дамы бесконечные часы проводили за шитьем, а также за игрой в карты или в кости. Кэтрин часто сидела на полу и возилась с диванными собачками придворных дам. Иногда Анна вызывала Уилла Сомерса, королевского шута, чтобы тот позабавил их, и это давало желанное отвлечение от скуки, как и выступления акробата, крутившего тройные сальто. Случалось, приходил король, тогда все впадали в трепет и опускались в низких реверансах. Он вежливо приветствовал супругу – его величество вообще обладал изысканными манерами – и некоторое время беседовал с женой и ее дамами. Английский Анны день ото дня становился лучше, она упорно занималась языком, но до сих пор чувствовала себя неловко в обществе супруга, а фрейлины, те вообще впадали в благоговейный ужас; некоторые не могли даже отвечать на любезные слова его милости. Кэтрин к числу этих робких овечек не относилась. Стоило королю обратиться к ней с просьбой налить ему вина, она, не теряясь, исполняла ее с большим изяществом и говорила:

– Надеюсь, оно вам понравится, сир.

Глаза короля на миг задерживались на ней, а потом он кивал.

В остальном дни тянулись уныло. В спальне девушек все разговоры вертелись вокруг брака короля. Кэтрин замечала, что придворные дамы косятся на королеву и перешептываются. Лучше бы они перестали: Анне явно было от этого не по себе.

Кэтрин хотелось как-то отвлечься. Двор – вот он, здесь, но она от него отрезана. Можно просто взбеситься от досады! Оставалось ждать февраля, когда состоится коронация и устроят новые торжества. А потом наступит Пасха, а Пасху, как слышала Кэтрин, при дворе отмечают шумно. Скоро будет лучше.

Вместе со всеми фрейлинами и дамами Кэтрин в нетерпении ждала начала приготовлений к коронации, но ничего не происходило. Разговоры об этом не прекращались, пока миссис Стонор, искусно обойдя на повороте матушку Лёве, которая буквально разинула рот от изумления, не объявила, что церемония отложена до Троицы. «Ну что ж, – сказала себе Кэтрин, – все равно есть чего дожидаться».

Но до того королеву по традиции должны были официально приветствовать в Лондоне. В феврале ее дамы еще раз нарядились в алые платья и прошли к баркам, пришвартованным у причала Гринвича. Все вещи Анны упаковали и отправили во дворец Уайтхолл, куда переезжал двор. Кэтрин смотрела, как король, пошатываясь, взошел на борт своей великолепной барки; потом появилась королева, ей помогли подняться по сходням на другую, и она в сопровождении своих главных дам проследовала в каюту на корме судна. Настал черед Кэтрин и остальных фрейлин: они неуклюже забирались в лодку. Подниматься было страшновато, и гребцы от души хохотали, когда девушки взвизгивали и кидались вперед, чтобы поскорее попасть в относительную безопасность каюты. Тут было тесно, но Кэтрин досталось место у окна.

Барку на веслах вывели на середину реки и направили вслед за королевской вверх по течению, к Лондону. При виде собравшейся по берегам Темзы толпы глаза Кэтрин расширились; люди махали руками и кричали. Вместе с другими фрейлинами Кэтрин махала им в ответ. Она заметила, что позади них шли барки лорд-мэра и лондонских гильдий, украшенные щитами и парчой. За ними виднелась целая флотилия из маленьких суденышек. Каждый корабль, мимо которого они проплывали, давал залп салюта, а когда приблизились к лондонскому Тауэру, с пристани оглушительно грянули пушки; казалось, канонада не умолкнет никогда.

За Лондонским мостом послышался колокольный перезвон: городские церкви приветствовали королеву. Жители столпились на берегу, вытягивали шеи, кричали и хлопали в ладоши. Вскоре барки подошли к Вестминстеру, и Кэтрин прильнула к окну, чтобы хоть краешком глаза углядеть Ламбет, который находился впереди, на суррейском берегу. Справа от себя она увидела короля, который под громкие аплодисменты толпы встречал королеву на Вестминстерской лестнице и провожал ее через огромный гейтхаус в Уайтхолл.

Глава 15

1540 ГОД

Март выдался необыкновенно теплый, и Кэтрин нравилось в свободное время гулять по прекрасным садам Уайтхолла. Девушка молилась, чтобы с наступлением весны жизнь стала веселее, ибо здесь она была ничуть не интереснее, чем в Гринвиче. По крайней мере, скоро коронация. Или нет? Фрейлины продолжали шептаться о том, что королева до сих пор девственница; некоторые судачили, не разведется ли с ней король. Усилились и слухи о его импотенции. Анна Бассет резко опровергала их. Кэтрин узнала, что его милость ухаживал за ней, прежде чем решил жениться на принцессе Анне, и это сильно расстроило мистресс Бассет. Интересно, подумала Кэтрин, уж не надеется ли она оживить интерес к себе короля и что на самом деле между ними происходило?

Пользуясь хорошей погодой, Кэтрин присоединялась к зрителям, которые собирались у аллеи для игры в шары, или ходила к теннисной площадке и смотрела матчи. Она всегда соблюдала требование матушки Лёве быть в обществе кого-нибудь из фрейлин. Обычно с ней гуляла Изабель, но однажды, когда та была занята, а день стоял особенно яркий и солнечный, компанию Кэтрин составила Маргарет, и они остановились понаблюдать за состязанием игроков в шары. Том участвовал в нем; его соперником был молодой джентльмен лет двадцати с небольшим, имевший совсем еще детское лицо. Оба бросали не только шары, но и заинтересованные взгляды на Кэтрин.

После партии, которую Том выиграл, молодые люди подошли к тому месту, где стояли Кэтрин и Маргарет.

– Кэтрин, позволь представить тебе Томаса Пастона. Он служит вместе со мной в личных покоях.

Томас зарделся и улыбнулся ей:

– Это честь для меня, мистресс Кэтрин. Я надеялся познакомиться с вами.

– Моя сестра Маргарет, – представила свою спутницу Кэтрин.

Пастон не вызвал в ней особой симпатии, и она не хотела поощрять его.

– Вы прогуляетесь с нами? – спросил Том, подавая ей руку.

Пока они вчетвером шли к реке, он прижимал к себе руку Кэтрин, касаясь локтем ее груди. Намеренно? Она удивилась бы, если бы Том заинтересовался ею в этом смысле; до сих пор он вроде бы относился к ней как к маленькой кузине. Сама же Кэтрин теперь думала о нем как о мужчине, причем весьма привлекательном.

У реки они остановились и стали смотреть на проплывавшие мимо лодки. Томас выглядел немного скованным. Он, без сомнения, понял, что Кэтрин не собирается поощрять его ухаживания, а составившая ему пару Маргарет была дама замужняя. Наконец Пастон завел разговор с другим молодым джентльменом, стоявшим неподалеку, и Маргарет тоже включилась в беседу.

– Тебе по-прежнему нравится при дворе королевы? – спросил Том у Кэтрин.

– Да. – Какая-то странная нотка в его тоне обеспокоила ее. – А что, не должно?

Том замялся.

– Она добрая госпожа, я уверен.

– Ты чего-то недоговариваешь.

Калпепер понизил голос:

– Я кое-что слышал. Но занимаю привилегированное положение и дал клятву соблюдать тайну. А ты просто прислушивайся к разговорам.

– Ах, Том! – Кэтрин начала терять терпение. – Зачем говорить такие вещи и оставлять меня в недоумении, что ты имел в виду.

Он взял ее за руку:

– Я не играю с тобой, просто беспокоюсь за твое будущее.

Она встретилась с ним взглядом. Казалось, этот мужчина вполне искренен с ней. И он действительно был довольно красив: темные кудрявые волосы, точеные скулы и веселые голубые глаза.

– Кэтрин, – начал Том, подчеркивая тоном важность своих слов, – знаешь, я много думаю о тебе. И я хотел бы видеться с тобой чаще, если ты не против.

Она обомлела. Это было так неожиданно. Том ей нравился – правда, она всегда его любила, но нужен ли ей сейчас поклонник?

Кэтрин забрала у него руку. Если она и научилась чему-нибудь у своих новых подруг, так это тому, что устанавливать правила в отношениях должна женщина.

– Мне это будет приятно, но давай пока останемся просто друзьями.

Том явно приуныл и сказал:

– Если тебе так будет угодно.

Кэтрин кивнула:

– А теперь я должна идти, или у меня будут проблемы с матушкой-наставницей.

Это вряд ли, но такое заявление давало предлог, чтобы уйти и все обдумать.

Она покинула своего кавалера и поспешила к Маргарет, которая занимала беседой Пастона, тактично оставив их с Томом наедине. Кэтрин видела ее в нескольких ярдах впереди, на дорожке, которая вела ко входу в апартаменты королевы.

– Эти два юных господина пожелали сблизиться с вами, – произнес за спиной у Кэтрин чей-то высокий голос.

Она обернулась и увидела улыбавшуюся ей леди Рочфорд. Была в этой загадочной женщине какая-то кошачья вкрадчивость, тем не менее она всегда вела себя приветливо.

– О чем вы? – удивленно спросила Кэтрин.

– Я давно дружу с мистером Калпепером, – сообщила ей леди Рочфорд, – и, судя по его словам, мистер Пастон неравнодушен к вам, хотя у него не хватало смелости заговорить с вами.

– Сегодня он говорил со мной, – ответила ей Кэтрин, и они вместе пошли к дворцу, – но я дала ему отставку.

– Это правильно, так как я думаю, вы заслуживаете лучшего, чем он, – выразила свое мнение леди Рочфорд. – Вот мистер Калпепер – ну, это птица другого полета.

– Он мой кузен, хотя и очень дальний, – сказала Кэтрин. – Я знаю его почти всю жизнь. Но сегодня он дал мне повод думать, что я для него больше чем кузина. – Кэтрин сама удивилась, с чего это она так разоткровенничалась с леди Рочфорд, но та смотрела на нее с большим сочувствием и, казалось, искренне заботится о ней.

– Так и есть! – отозвалась леди Рочфорд. – Он говорил мне, что хотел бы стать для вас больше чем кузеном. Моя дорогая, мне ясно, что он в вас влюблен.

– Он всегда любил меня, но не так.

– Мистер Калпепер – прекрасный молодой человек, его ждет блестящее будущее, и он так красив, а вы, Кэтрин, весьма привлекательная молодая женщина. Я говорю как ваша кузина и родственница, ведь мой покойный супруг был братом королевы Анны. Я знаю, у вас нет ни отца, ни матери, и сочувствую вашим утратам. Если бы я могла заполнить эту пустоту, то почла бы это за честь для себя. По крайней мере, вы можете рассчитывать на мою дружбу.

Кэтрин была тронута, но какой-то тревожный голосок в ее голове спрашивал: почему леди Рочфорд проявила такую заботу о ее благополучии именно сейчас, хотя они вместе служили при дворе королевы уже четыре месяца? Ее подвигли к этому доверительные признания Тома? Если она давно приятельствует с ним, может, делает это ради него?

– Спасибо вам за доброту, – ответила Кэтрин. – Это очень мило с вашей стороны – проявлять интерес ко мне. И меня опечалили ваши слова об утрате супруга.

Леди Рочфорд поджала губы и проговорила весьма ядовитым тоном:

– Он был порочным человеком во многих смыслах. И получил по заслугам. Как и она. – Потом улыбнулась и переменила тему. – Но давайте побеседуем о чем-нибудь более приятном. Например, о мистере Калпепере! Он гордится собой, и по праву, потому что так преуспел в жизни. Король относится к нему почти как к сыну. Леди, которой удастся заполучить его в мужья, будет счастливицей.

В ее голосе прозвучала досадливая нотка, и Кэтрин удивилась: неужели леди Рочфорд сама мечтает о Томе? Она для него старовата; ей, наверное, около сорока, а он лет на десять моложе.

– Подумайте об этом, Кэтрин, – добавила леди Рочфорд. – Не отвергайте его, держите под рукой. Я уверена, он по-настоящему любит вас.

– Он просил вас замолвить за него словечко?

– Вовсе нет. Но я была бы счастлива увидеть вас вместе.

Это не слишком походило на правду, но Кэтрин в жизни не догадалась бы, какие потаенные мотивы двигали леди Рочфорд.

Они уже дошли до дворца.

– Я подумаю об этом, – сказала она, поднимаясь по лестнице.

С того дня Том как будто случайно оказывался везде, куда бы ни пошла Кэтрин: в саду, рядом с теннисной площадкой, у мишеней для стрельбы из лука. Он всегда появлялся где-то поблизости. Кэтрин льстило, что она стала объектом внимания такого эффектного кавалера, и ее сильно влекло к нему. Учитывая, что она всегда обожала его как брата, чувства ее легко и естественно могли приобрести иную окраску. Девушка поймала себя на том, что ждет этих «случайных» встреч и отрывочных разговоров, хотя сказать прямо о том, что безмолвно выражали их взгляды, было невозможно, так как они никогда не оставались одни. Даже когда Кэтрин просила леди Рочфорд сопровождать ее на прогулке, зная, что та даст ей шанс провести время с Томом наедине, она не могла уделить ему много времени, боясь, что кто-нибудь может сообщить об их встрече матушке Лёве или миссис Стонор.

Том передавал ей послания через леди Рочфорд.

– Он говорит, что хочет сделать вас дамой своего сердца.

– Он жаждет новой встречи.

– Он хочет увидеться с вами наедине.

– Мне бы тоже этого хотелось, – ответила Кэтрин на последнее сообщение, – но вдруг нас поймают? Я не хочу потерять место.

– Вы можете встретиться в моей комнате, – предложила леди Рочфорд. – Я сама посторожу вас.

Прежде чем согласиться на свидание в спальне, Кэтрин желала услышать от самого Тома, честны ли его намерения. Ей нужно это знать. Идея о замужестве с ним становилась все более привлекательной, и она не хотела, чтобы он считал ее распутницей. Мужчины с положением не женятся на гулящих девках. Он не должен узнать, до чего она доходила в Ламбете и Чесворте. Все это навсегда осталось в прошлом. Ей уготовано лучшее будущее.

Однажды вечером, после того как королева легла в постель, Кэтрин засиделась в комнате Изабель: они потягивали из кружек ягодный эль и разговаривали.

– Том Калпепер интересуется мной, – поделилась Кэтрин со своей сводной сестрой, думая, что та обрадуется, ведь у нее появился такой прекрасный ухажер в лице их очаровательного кузена, однако Изабель нахмурилась:

– Какой Том Калпепер? Тот, что служит у короля или у лорда Кромвеля?

– Тот, что служит у короля. Я не знала, что его старший брат тоже при дворе.

– О Боже! Эдвард говорил… – Изабель выглядела расстроенной. – Он не велел мне общаться с Томом. Наш кузен возгордился без меры. Он не боится Бога, и его единственная цель в жизни – поиск наслаждений.

– Это не тот Том, которого я знаю, – сказала Кэтрин, – и ты тоже его знаешь, каков он на самом деле.

– Кэтрин, в нем есть другая сторона, которой мы никогда не видели, – порочная сторона. – Изабель, крайне удрученная, крутила на пальце обручальное кольцо.

– Порочная? – эхом отозвалась Кэтрин.

– Боюсь, что да. В личных покоях держат в секрете, что в прошлом году он изнасиловал в лесу жену смотрителя парка.

– Нет! – Кэтрин ужаснулась. – Это злостная клевета.

– Боюсь, это правда, – осадила ее Изабель. – Страшно говорить об этом, но трое или четверо его приятелей держали ее. На них наткнулись жители деревни и попытались схватить его, чтобы отдать в руки правосудия, но он сопротивлялся и убил одного из них. И король простил ему эту гнусность.

Кэтрин онемела. Том, которого она знала, не мог совершить такого ужасного поступка. В это нельзя поверить!

– Это еще не все. В кругу семьи об этом знают, и мне сказали, что отец исключил Тома из своего завещания. Так что, хотя он счастливо отделался, у него нет наследства, и ему нечего предложить супруге, кроме того, что даст его величество.

– Но почему король простил его? Изнасилование – это страшное преступление.

– Я знаю. Эдвард говорит, король считает его самым отвратительным наряду с убийством, но он очень любит Калпепера. Хотя…

Кэтрин уныло кивала головой. Она все еще не могла поверить, что это правда, и Том, дорогой Том, который стал ее героем, способен на такое.

Уснуть Кэтрин не удавалось. Нужно узнать правду, пусть это будет стоить ей любви Тома. Если он насильник и убийца, она больше не захочет иметь с ним ничего общего.

На следующий день Кэтрин ускользнула из покоев королевы, как только исполнила все свои обязанности, и пошла искать Тома. Она понятия не имела, когда он освободится, но была готова ждать.

Кэтрин подумала, что он может отыскать ее в саду, как делал обычно, поэтому села на каменную скамью, с которой хорошо был виден задний вход во дворец, и прождала в одиночестве около получаса. Наконец Том появился. Он сразу заметил ее и быстро подошел, воскликнув:

– Кэтрин! С тобой все в порядке?

– Я не могу остаться надолго, – сказала она ему. – Матушка Лёве и миссис Стонор убьют меня, если узнают, что я ушла одна. Но мне нужно спросить тебя кое о чем, что меня сильно тревожит.

– Что же это? – Том насторожился.

– Говорят, король простил тебя за… за… – Она не могла произнести это слово.

– За что? – Голос его стал резким, и это заставило Кэтрин предполагать худшее.

– За изнасилование и убийство, – прошептала она.

– Кто это сказал?

– Не важно. Это правда?

На долю секунды он замешкался.

– Это правда, что я был прощен, но вся моя вина состояла во флирте с девицей и дурачестве с приятелями. Произошла небольшая потасовка, но я не насиловал ее. Она сама хотела, но, когда увидела, что идет ее отец с селянами, начала голосить. Они набросились на нас, и да, я убил одного из них, но это была самозащита. Клянусь! – Он взял руку Кэтрин в свои ладони и сжал, но она отдернула ее. – Кэтрин, ты должна поверить мне, – с убитым видом проговорил Том. – Я не собирался обижать ее. Если бы я был виноват, король никогда не простил бы меня, он очень строг, когда речь идет о таких преступлениях. Его величество принял мои объяснения. Надеюсь, ты тоже сможешь.

Ей этого хотелось, очень хотелось. Том с мольбой смотрел на нее. Но отец ему явно не поверил. И королю не пришлось бы прощать его, если бы он не совершил ничего дурного. Она стояла молча и заламывала руки.

– Кэтрин, клянусь, я не насильник и не убийца! – Том был вне себя; она никогда не видела его таким. – Моя клятва удовлетворит тебя?

Любовь одержала верх. Кэтрин кивнула со слезами на глазах.

– О дорогая! – сказал он и обнял ее. – Я бы не вынес, если бы ты поверила, будто я такой. Ты для меня – все. Думаю, тебе это известно.

Кэтрин подняла на него глаза, пытливо вгляделась в его лицо: не лжет ли он? Ничто не выдавало этого. Том смотрел на нее открыто, не отводя честного взгляда. Глупо было с ее стороны думать, что ее Том, ее любимый, добрый Том, мог совершить такие вещи.

– Я знала, что ты не виноват, – сказала она. – Просто меня потрясли эти слова.

– Покажи мне того, кто сказал их, и я буду виновен в убийстве! – прорычал он. – Я с ним разделаюсь!

– Вообще-то, это была женщина, с которой поделился слухом один ее приятель из личных покоев короля, – ответила Кэтрин.

Никаких имен она называть не собиралась.

– Скажи ей, чтоб не сплетничала! – рявкнул Том. – Она не имела права говорить тебе такие вещи.

– Я с большим удовольствием скажу ей, что все это ложь, – пообещала ему Кэтрин.

Том недовольно хмыкнул. Он продолжал держать ее в объятиях. Кэтрин понимала, что ей не стоит задерживаться, но так приятно было прильнуть к нему и почувствовать близость его тела.

– Мне нужно идти, – неохотно проговорила она и встала.

– Я увижу тебя позже? – Том тоже поднялся.

– Нет. Я сегодня на дежурстве. Завтра после обеда?

– Я приду. – Он поднес к губам ее руку и поцеловал. – До встречи, моя дорогая.

Этот разговор словно развязал какой-то узел в их отношениях. Они сблизились и стали более откровенны друг с другом. Кэтрин заметила, что живет в ожидании их следующей встречи, а потом другой, и еще одной…

Изабель не пожелала принять оправдания Тома, как того хотелось Кэтрин. Она отнеслась к ним скептически и своего мнения не изменила. Отношения между сестрами разладились. Кэтрин больше не доверяла Изабель. В поисках сочувствия она обратилась к леди Рочфорд, всегда готовой выслушать и утешить. Теперь они называли друг друга Кэтрин и Джейн и стали подругами, а не только кузинами, несмотря на двадцать лет разницы в возрасте. Джейн всегда проявляла большой интерес к делам Кэтрин, заботилась о ее благополучии и охотно поощряла увлечение своей подруги Томом Калпепером.

– Вы должны встретиться в моей комнате, дорогая! – снова предложила она однажды утром в конце марта, когда они находились в опочивальне королевы – убирали ее одежду и украшения.

– Но я не хочу, чтобы Том подумал, будто я легкая добыча, – ответила Кэтрин. – Я хочу, чтобы он уважал меня.

– Он уважает тебя, моя дорогая, уважает! Это ясно как день. И я буду на страже, за дверью. Честно говоря, я не представляю, как иначе вы сможете побыть вместе, и, если меня не подводит чутье, существуют вещи, которые вам нужно обсудить наедине.

– Какие вещи? – спросила Кэтрин.

Посмеет ли она надеяться?

Джейн улыбнулась:

– Том намекнул мне, что хотел бы уверить тебя в своих намерениях.

– Ты имеешь в виду, что он хочет жениться на мне?

– О да! Что еще это может означать? Я знаю, его намерения честны.

– В таком случае… – Кэтрин не нуждалась в дальнейших уговорах. – Я встречусь с ним в твоей комнате, если ты скажешь ему, что я делаю это не для развлечения. Когда это можно устроить?

Как она могла устоять? Душа ее жаждала восторгов. А развлечений и веселья, к которым так стремилась Кэтрин, при дворе было совсем мало: королева Анна бо́льшую часть времени проводила в своих покоях. Скучно было заниматься бесконечным шитьем под бесстрастным взглядом госпожи, мысленно торопя часы, чтобы они шли побыстрее; не лучше и прислуживать королеве за столом или сопровождать ее во время появлений при дворе или выхода в церковь. Королева ведь не должна оставаться одна ни на минуту, даже в уборной – исполнять эту обязанность Кэтрин не любила. Не слишком радовалась она и наступлению ее очереди спать на тюфяке в комнате Анны или дежурить у дверей спальни в редких теперь случаях, когда король оказывал честь своей супруге и посещал ее ложе. Конечно, приятно было находиться в компании других фрейлин, которые, по крайней мере, говорили по-английски и своей веселой болтовней вносили оживление в степенную атмосферу двора. Но теперь ей наконец выпал шанс получить удовольствие, и эта перспектива приводила Кэтрин в восторг.

Свидание с Томом было назначено на вечер через два дня, после того как королева ляжет спать. К счастью, дежурили в ту ночь Мэри Норрис и Анна Парр.

Когда Кэтрин вернулась в личные покои, Джейн ждала ее с зажженной свечой в руке.

– Он здесь. – Она отвела Кэтрин в свою комнату, отворила дверь и тихо прикрыла ее, оставив их вдвоем.

– Дорогая! – Том протянул к ней руки.

Бо́льшую часть драгоценных часов они провели, сидя на кровати, обнимали друг друга и целовались так страстно, будто от этого зависела их жизнь. Кэтрин могла только изумляться, как быстро изменились ее приоритеты. Брак с Томом, даже вот такие свидания с ним теперь стали гораздо привлекательнее, чем нудная придворная жизнь.

– Я люблю тебя, – сказал Том. – Не так, как любил, когда знал тебя маленькой девочкой, хотя ты и тогда была милой, но как прекрасную женщину, какой ты стала. – Он прикоснулся губами к ее шее.

Французский капор уже давно упал на пол с головы Кэтрин.

– Я люблю тебя, – прошептала она, крепко обнимая его, потом подняла лицо и подставила ему свои губы; его уста сомкнулись на них, язык щекотал ее язык.

– О Кэтрин! – сказал Том, когда глаза их встретились. – Ты привязала меня к себе, я люблю тебя больше всех на свете.

Сердце у нее стучало; желание нарастало.

– Я бы никогда не расставался с тобой, – пробормотал он. – Могу я надеяться, что таковы и твои чувства?

Момент настал. Еще мгновение – и Том оказался бы лежащим на ней, она не успела бы и глазом моргнуть.

– Я знаю только одно: хочу, чтобы это не кончалось, – жарко проговорила Кэтрин.

Их прервал стук в дверь. Именно сейчас! Том глубоко вдохнул, поднялся на ноги и пригладил рукой взлохмаченные волосы.

Когда он открыл дверь, Кэтрин услышала голос Джейн:

– Тут кто-то есть. Лучше вам уйти.

Том быстро поцеловал Кэтрин и, уже повернувшись к выходу, спросил:

– Могу я прийти завтра?

Джейн улыбнулась:

– Это зависит от Кэтрин.

– О да! – радостно воскликнула та.

Следующей ночью Том попросил ее выйти за него замуж. На одно колено перед ней не опускался, просто взял за руку и посмотрел в глаза. В его взгляде Кэтрин прочла все, чего только могла желать.

– Ты будешь моей женой?

Она удивилась своему замешательству. Его предложение вызвало в памяти образ Фрэнсиса, который называл ее своей женой, и обострило понимание того, что теперь тот, прежний «супруг» ничего для нее не значил. До него был Гарри, и ее чувства к нему тоже остыли. Кэтрин любила Тома, любила глубоко, но он начал ухаживать за ней меньше месяца назад. Нельзя обижать его – ответить согласием сейчас, а потом разочароваться и отвергнуть.

– Это мое самое большое желание, – сказала Кэтрин, – но я думаю, нам нужно дать друг другу время, чтобы убедиться в силе и стойкости нашей любви.

– Я тоже так думаю! – горячо откликнулся Том.

– Увы, Том, я видела, как люди влюбляются так сильно, что думают, это навсегда, а потом любовь проходит. Сердце подталкивает меня сказать «да»; разум советует быть осторожной. Я прошу только немного времени для проверки. Это будет ничто в сравнении с целой жизнью, которую мы проведем вместе.

Том явно расстроился.

– Ну вот, я испортила такой прекрасный момент, – грустно произнесла Кэтрин, – но я не нарочно. Тебе следует радоваться, что женщина, которую ты хочешь взять в жены, осмотрительна и мудра!

– Мне все равно, какая ты, если я могу жениться на тебе, – сказал Том, и они снова принялись целоваться. – Я подожду, – пробормотал он. – Я буду ждать тебя вечно.

– Могу поспорить, мистресс Кэтрин скоро выйдет замуж, – сказала Мег Мортон как-то раз в начале апреля, когда они после обеда сидели за шитьем в залитой солнцем девичьей спальне.

С ними была еще Кэт Тилни. Остальные девушки сопровождали королеву на прогулке по личному саду.

Кэтрин подняла глаза от работы:

– Для меня это новость!

– Но мы видели тебя под ручку с мистером Калпепером в саду. Ты всегда с ним, и он не скрывает своей любви. Люди шепчутся о вас.

– Ты выйдешь замуж? – нетерпеливо спросила Кэт.

Кэтрин чуть задержалась с ответом, но потом произнесла:

– Нет, – и почувствовала, что краснеет.

– Но разговоры ходят другие, – возразила Мег.

– Думаю, о своих делах я знаю больше, чем досужие сплетники! – вспылила Кэтрин. – Лучше бы они не болтали о таких вещах. Вдруг матушка Лёве услышит? Или королева?

– Королеве начали перемывать косточки сразу после свадьбы, и она об этом не догадывается, так что ты в безопасности, – утешила ее Кэт, складывая шитье.

– Или притворяется, что ничего не слышала, – заметила Мег. – Я бы так и делала на ее месте, чтобы сохранить лицо.

– Что ж, я была бы вам благодарна, если бы вы не распространяли сплетен обо мне, – отрезала Кэтрин. – Я не помолвлена с мистером Калпепером, и это все! – Она встала, сунула починенное платье в свой дорожный сундук и вышла; за спиной у нее раздались смешки.

Когда Кэтрин появилась в саду, Анна улыбнулась ей:

– Мистресс Кэтрин, герцог Норфолк прислал гонца с просьбой, чтобы вы посетили его в Норфолк-Хаусе сегодня вечером. Я дала разрешение. Вы можете ехать.

Глава 16

1540 ГОД

«С чего бы это?» – про себя недоумевала Кэтрин, а Изабель, не проронив почти ни слова, зашнуровала на ней черное дамастовое платье, самое лучшее, и заплела ей волосы, приколов косы шпильками в нужных местах, после чего надела на голову отправлявшейся с визитом сестре черно-белый французский капор. Что за дело великой важности заставило герцога послать за ней? Кэтрин хотелось поделиться с Изабель своими мыслями, но между ними сохранялась холодность.

«Может, он организовал для меня брак?» – размышляла Кэтрин, пока паром перевозил ее и доставившего весть гонца через Темзу к Ламбету. Она вся сжалась, представив, какого супруга мог подобрать ей грозный дядюшка. Наверняка это какая-то партия, выгодная для него, а вовсе не тот человек, которого желала бы иметь мужем она сама. Кэтрин благоговела перед дядей Норфолком, как большинство членов семьи, и опасалась, что у нее не хватит смелости постоять за себя.

Когда они оказались перед внушительными воротами Норфолк-Хауса, ее уже трясло. В комнате горели свечи, в очаге уютно потрескивали дрова. Кэтрин поднялась из реверанса и ждала, скромно опустив голову.

– Добро пожаловать, мистресс Кэтрин, – сказал герцог, сидевший в огромном кресле. На его непроницаемом лице с длинным носом и белесыми бровями изобразилось подобие улыбки. – Ты удивишься, почему я послал за тобой. – Он подался вперед и добавил: – То, что мы будем обсуждать, должно остаться в пределах этих четырех стен, ты понимаешь?

– Да, милорд, – ответила Кэтрин и сглотнула.

– Господь даровал тебе возможность вернуть это погрязшее во мраке королевство к истинной вере. Мы, Говарды, защитники старой католической религии, не можем относиться иначе как с презрением к этим так называемым реформаторам и их новым порядкам в Англии. Я без стыда признаюсь, что никогда не читал Писания и не буду, но знаю, что нужно держаться веры своих праотцев. Кроме того, мне известно, что до появления этого нового учения Англия благоденствовала! – Губы его презрительно скривились. – Есть один человек, который стал архитектором этого злодейства.

Кэтрин не представляла, о ком он говорит, и слова дяди, что она каким-то образом должна вернуть Англию к истинной вере, встревожили ее. В мученицы Кэтрин себя не готовила, она простая девушка, которая любит Господа и соблюдает обряды своей религии. Кэтрин начала подозревать, что ее дядюшка, вероятно, немного помешался рассудком.

– Я имею в виду Кромвеля! – выпалил герцог; голос его был пропитан ядом.

Лорд Кромвель. Кэтрин несколько раз видела его при дворе, слышала разговоры о нем и знала, что человек этот весьма могуществен. Но ее это не интересовало.

– Он организовал союз с Клеве посредством брака, – продолжил герцог, – завлек в него короля, а теперь его величество хочет как-то избавиться от этих оков. И мы с епископом Винчестерским и другими нашими друзьями, сторонниками старой веры, намерены добиться исполнения его желания.

– Король не любит королеву? – спросила Кэтрин.

– Нет, и никогда не любил! Он даже не хотел вступать с ней в брак, но наш приятель Кромвель сказал ему, что разорвать контракт невозможно. Брак остается не заключенным до конца.

Значит, слухи не лгали. Кэтрин стало жаль бедную королеву Анну, которая была так мила и добра. Представляла ли она, в какой опасности находится?

– Нам больше не нужен альянс с Клеве, – вещал герцог. – Император и король Франции оба ищут дружбы Англии. Наша задача – убедить его величество в необходимости найти какой-нибудь предлог для развода с королевой, а что может быть лучшим доводом в пользу этого, чем попавшаяся ему на пути прекрасная собой юная леди, которую он найдет неотразимой, особенно притом что стареет и должен очень быстро жениться вновь и зачать сыновей, дабы обеспечить наследование престола. Вот где ты появишься, Кэтрин.

Первой ее реакцией было отвращение. Выйти замуж за короля?! Нет, этого не может быть! Он старый, толстый и вонючий – и у него уже было четыре несчастливые жены. Если она и хочет стать чьей-то супругой, так это Тома. И как она сможет предать свою милую, ничего не подозревающую госпожу, сговорившись занять ее место?

– Мы полагаем необходимым заменить Анну Клевскую королевой-католичкой и свергнуть Кромвеля, – решительно заявил Норфолк. – Я уже был свидетелем того, как одна из моих племянниц стала королевой, и не вижу причин, почему и другая не может вознестись на ту же высоту. Кэтрин, ты намного красивее, чем эта шлюха Болейн, и обладаешь шармом. Король будет очарован.

– Мы уверены, что тебя ждет блестящее будущее, дитя, – вмешалась в разговор вдовствующая герцогиня и улыбнулась. – Я с огромным удовольствием порекомендую тебя его величеству. Представь, что это означает – быть королевой!

Кэтрин стояла и в тревоге мяла руки. Слова бабушки навели ее на мысли о преимуществах дядиного плана. Перспектива стать королевой ослепляла, даже если это означало, что придется выйти замуж за стареющего, больного человека. Только…

От нее ждали послушания и благодарности. Кэтрин понимала, что любые ее протесты перед лицом такой мощной коалиции будут быстро подавлены. У нее не было иного выбора, кроме как согласиться. Но как же Том? Как же королева? Они станут первыми жертвами ее угодливости. Страх уже приступил к ней вкупе с чувством вины и утраты. Неужели придется бросить Тома?

– Тебе нечего сказать? – пролаял герцог, пронзая ее стальным взглядом. – Большинство девушек пришли бы в восторг от перспективы стать королевой.

– Тебе следует понять, какой громадной чести удостоит тебя король, выбрав для такой великой судьбы, – упрекнула ее герцогиня.

– О, я понимаю, понимаю и очень благодарна, – торопливо пролепетала Кэтрин. – Я так потрясена оказанной мне честью, что не могла говорить.

Норфолк и герцогиня слегка успокоились.

– Но, – продолжила Кэтрин, – король никогда не обращал на меня внимания, и я не уверена, что он заинтересуется мной.

– К тому моменту, как мы закончим работу над тобой, он будет заинтересован! – заверила ее бабушка. – Мы позаботимся о том, чтобы он тебя заметил.

– Благодарю вас, – запинаясь, проговорила Кэтрин. – Но мне бы не хотелось, чтобы королева пострадала из-за меня.

– Рано или поздно король предпримет шаги, чтобы развестись с ней, независимо от наших действий, – сказал герцог. – Вероятно, она от этого только выгадает и будет гораздо счастливее, чем сейчас.

– Я на это надеюсь.

– Перестань беспокоиться, Кэтрин. – Тон герцогини был тверд.

– А теперь, – продолжил дядюшка, – мы дадим тебе советы, как вести себя, чем ты можешь потешить короля и насколько часто. Когда ты привлечешь его внимание, не демонстрируй нетерпения. Это только сильнее разожжет его пыл.

– Поощряй его, а потом отдаляйся, – наставляла герцогиня. – Не давай слишком много сразу.

Норфолк строго посмотрел на Кэтрин:

– Я уверен, у тебя есть некий опыт в этих делах.

Она зарделась. Чего наговорила ему герцогиня?

– Я был весьма разочарован в тебе, но, что бы ни происходило прежде, ты будешь держать себя как чистая и невинная девушка, но дашь ясно понять королю, что с радостью упадешь в его объятия, после того как он наденет тебе на палец обручальное кольцо. Он очень ценит в женщинах добродетель.

«Кто бы говорил!» – возмущенно подумала Кэтрин. Какой же ее дядюшка лицемер, отправил свою герцогиню в деревню, а сам развлекается с Бесс Холланд! Да что он знает о добродетели!

– Ты не должна ни при каких обстоятельствах признаваться его величеству в своих прежних любовных связях, особливо упоминать об этой глупой помолвке с мистером Деремом, – втолковывала ей герцогиня. – Ему не нужно ничего знать об этих вещах.

Какое облегчение! В любом случае все это в прошлом и теперь не имеет для нее никакого значения.

Упоминать о своей любви к Тому Калпеперу не было смысла. Это ничто в сравнении с планами выдать ее замуж за короля. Однако Кэтрин стало тошно от мысли, что придется порвать с Томом, а она должна это сделать.

– Возьмемся за дело прямо сейчас, – сказала герцогиня. – Я пошлю за портным.

Кэтрин изумилась, что он уже был здесь – ждал в галерее и был хорошо подготовлен, так как принес с собой тяжелые рулоны восхитительных тканей. Бабушка выбрала зеленую, и Кэтрин вспомнила свое любимое детское платье, – а потом еще три – алую, желтую и рыжевато-коричневую.

– Это подойдет к твоей расцветке, – пояснила свой выбор герцогиня и повернулась к портному. – Пойдемте с нами. Вы снимете мерки с мистресс Кэтрин. – Она отвела их в маленький кабинет и закрыла дверь. – Прошу вас, сшейте платья во французском стиле и подходящие к ним капоры, – распорядилась герцогиня, когда портной вынул измерительную ленту. – Кэтрин, я одолжу тебе кое-какие украшения, чтобы ты сияла при дворе. Я покажу их тебе позже.

Кэтрин в изумленном восторге смотрела на роскошные ткани. Они, наверное, стоили целое состояние. У нее никогда не было такой одежды, даже при дворе. Дядюшка решительно вознамерился обеспечить ей успех, это было ясно. И представшие ее глазам сокровища – всего лишь предвестие того, что ее ждет, если она удачно сыграет свою роль.

– Ты слышала что-нибудь о мистере Дереме? – спросила герцогиня, пока Кэтрин стояла с поднятыми в стороны руками.

– Нет, – ответила она, чувствуя себя виноватой, потому что не писала ему.

– Ну, он исчез. У тебя есть идеи, где он может быть?

– Я не знаю. И не получала от него никаких вестей.

– Думаю, это к лучшему, – отозвалась герцогиня и переменила тему.

Они вернулись в зал и застали там в нетерпении ожидавшего их Норфолка.

– Я скоро пришлю за тобой, – сказал он Кэтрин. – Ты – Говард и не подведешь нас.

Лежа той ночью в своей постели в девичьей спальне, Кэтрин переживала и лила слезы. Она не могла обманывать себя: мирская слава была для нее желанной, даже очень, но какой ценой? Где гарантия, что король заметит ее, тем более возьмет в жены, и ей велели никому ничего не говорить. Как она объяснится с Томом? Если бы он узнал правду, то наверняка понял бы, но неужели Кэтрин осмелится солгать, что ее любовь прошла? Это глубоко ранит его. Невозможно было решиться на такое.

А если король действительно хотел ее? Мысль о том, чтобы лечь с ним в постель, вызвала ужас. Он такой старый. Под покровом величия и роскошной одеждой скрывался недужный человек с больными ногами. Она сама видела, что иногда король передвигался с трудом, а взобраться на лошадь вообще не мог. Сможет ли Кэтрин вынести то, что дядя назвал его объятиями, не выдав, как он отвратителен ей? А вдруг слухи не лгали и никаких объятий не будет? Эта мысль ее немного успокоила. И тем не менее Кэтрин слышала, что в прежние времена король слыл весьма любвеобильным мужчиной. Однако на ее глазах он никогда не проявлял к королеве и другим дамам ничего, кроме доброты и обходительности. Да, определенное очарование в нем было.

Но Генрих отрубил голову ее кузине Анне! И все его брачные союзы закончились катастрофой, включая, похоже, и нынешний. Но может, не он один в этом виноват? Королева Екатерина была упряма, а королева Джейн, которую он явно любил, умерла. Анна же, вероятно, заслужила свою горькую участь.

Кэтрин была уверена только в одном: она хочет быть королевой. Эта перспектива будоражила ее и подкрашивала в радужные цвета все остальное. Стать первой леди в стране, которой все выказывают почтение, носить самую красивую одежду и жить в великолепнейших дворцах, иметь слуг, порхающих вокруг и считающих каждое твое желание законом, – кто устоит перед таким искушением? Но каждый раз, представляя, как эти мечты обратились в реальность, она вспоминала Тома, и сердце у нее сжималось.

Мысли Кэтрин крутились по одному и тому же кругу, пока она наконец не заснула в полном изнеможении.

Тому она ничего не сказала. Просто не могла себя заставить. Встречаясь с ним в саду, демонстрировала такую же радость, как прежде, – да она и была рада, – но всегда старалась сделать так, чтобы они не оставались одни, ведь тогда он попытался бы ее поцеловать, и она возненавидела бы себя еще сильнее. Кэтрин любила его, правда любила, но, если быть до конца честной с собой, открывшиеся возможности заставили ее понять, как случилось и в истории с Фрэнсисом, что жизнь припасла для нее более восхитительные перспективы.

Вторично герцог вызвал к себе Кэтрин на второй неделе апреля. Через два дня после этого, накануне отъезда двора в Хэмптон-Корт, ей пришлось отпрашиваться у королевы, чтобы поехать в Норфолк-Хаус. Было пять часов вечера.

Момент настал, и ей нужно проявить характер. В своем сердце она уже приняла решение.

Кэтрин спросила Анну, можно ли ей навестить бабушку, и та охотно отпустила ее. Потом она вымыла волосы и долго их расчесывала, пока они не заблестели как начищенное золото, и в назначенное время с трепещущим сердцем взошла на паром, не смея думать о Томе. Она делает это ради своей семьи, во имя истинной веры – ну и для себя, конечно. Ей нельзя оплошать.

Это должно произойти сегодня! Судьба манила…

Когда Кэтрин приехала, герцог уже поджидал ее.

– Его светлость епископ Винчестерский сегодня вечером принимает короля в Винчестер-Хаусе, – сказал он ей. – Мы будем там почетными гостями. Епископ – твой друг и желает тебе удачного брака. – (Она понимала, что это значит.) – Для тебя все готово. Собирайся быстро!

Когда Кэтрин спустилась по лестнице, одетая в зеленое платье с низким вырезом и юбкой из переливчатого шелка, дядюшка улыбнулся герцогине:

– Вы постарались на славу, мачеха. Она уже выглядит королевой. Боже мой, Кэтрин, ты держишься прекрасно! Его величество не сможет не заметить тебя.

Она села вместе с герцогом в его барку, величественная, как императрица, и они поплыли вниз по реке к Бэнксайду. Дядюшка всю дорогу сыпал советами:

– Племянница, король ценит в женщинах добродетель. Не бойся, что отвратишь его, не позволив сразу получить желаемое. Дождись главного приза и помни, что стоит на кону.

– Да, милорд, – ответила Кэтрин, понимая, что после сегодняшнего вечера вся ее жизнь изменится.

Жаль, что она до сих пор не порвала с Томом. Нечестно и дальше морочить ему голову, когда у них явно нет будущего.

– Мы на месте, – буркнул герцог, когда барка подошла к пристани.

На берегу виднелся огромный каменный дворец, лондонская резиденция епископов Винчестерских, окруженная прекрасным садом. Их проводили в зал со сводчатым потолком и круглым окном-розеткой с витражным стеклом. Церемониймейстер объявил о прибытии герцога Норфолка.

– Милорд герцог! Проходите, проходите!

Норфолк улыбнулся:

– Милорд епископ, позвольте представить вам мою племянницу, мистресс Кэтрин Говард.

Склонив голову, она опустилась в реверансе. Епископ приподнял ее лицо за подбородок и оценивающе вгляделся в него:

– Добро пожаловать, мистресс Кэтрин. Она прекрасна, милорд, именно то, что нам нужно.

Епископ лично показал гостям их места. Герцогу полагалось сидеть по правую руку от короля, хозяин разместится слева от его величества. Кэтрин отвели место ниже солонки[18], в конце главного стола, в трех стульях от дяди, тем не менее достаточно заметное. Гости собрались группами и оживленно беседовали, но Кэтрин не слушала их разговоры; она напряженно ждала объявления о прибытии короля – стояла рядом с дядей и сильно нервничала. Момент истины приближался. Господи, пусть король заметит ее!

За дверями поднялась какая-то суматоха, зазвучали фанфары, потом послышались возгласы:

– Дорогу его величеству королю! Расступитесь!

Сверкающий серебряной парчой с искрящимися рубинами, он тяжелым шагом вступил в зал, где все склонились в поклонах. Епископ Гардинер встал на колени перед своим повелителем и от всего сердца приветствовал его, потом проводил к огромному креслу, установленному под балдахином с королевскими гербами Англии. Наступил момент для Кэтрин и остальных гостей занять свои места. Все встали у своих стульев, послушали произнесенное на латыни благословение трапезы, потом сели, и разговоры возобновились, сперва тихие, но становившиеся громче по мере того, как в зал церемонно вносили первую подачу блюд.

Кэтрин следила за королем с восторженной полуулыбкой на лице – вдруг он посмотрит в ее сторону. Ел он очень разборчиво, часто промакивал губы салфеткой и споласкивал пальцы в чаше с розовой водой, не прерывая беседы с соседями по столу. Однако его прищуренные голубые глаза все время рыскали по залу, и прошло совсем немного времени, прежде чем они остановились на Кэтрин. А когда это произошло, они засияли.

– Скажите мне, милорд Норфолк, что это за юная леди сидит в конце стола? – услышала Кэтрин слова короля. – Кажется, она служит королеве?

– Это моя племянница Кэтрин Говард, ваша милость, – ответил герцог.

– Еще одна ваша племянница, – сухо произнес король.

– Уверяю вас, ваша милость, эта не чета той, – поспешил заверить его Норфолк.

– Хм… У нее очень приятное лицо. Я замечал ее и раньше. – Он улыбнулся Кэтрин. – Какое удовольствие снова видеть вас, мистресс Кэтрин.

– Ваше величество, вы оказываете мне большую честь, – отозвалась та.

– Вам нравится пир?

– Как же иначе, сир, когда ваша милость здесь? – Кэтрин одарила его улыбкой, надеясь, что она получилась лучезарной.

Норфолк и Гардинер одобрительно смотрели на нее.

– Вижу, вы изящны в речах, так же как прекрасны собой, – сделал ей комплимент король.

– А кроме того, она добродетельна, сир, – добавил Норфолк.

Кэтрин слегка поежилась, уж лучше бы он попридержал язык.

– Это редкое сочетание, – заметил король. – Вам очень повезло, мистресс Кэтрин, Мать-Природа наделила вас такими дарами. Скажите, сколько вам лет?

– Мне девятнадцать, сир.

– О, где мои девятнадцать лет! – Король вздохнул. – Юность так быстротечна. Вот бы мне быть таким молодым, чтобы разыгрывать влюбленного с такой красавицей.

– Но ваше величество вовсе не стары! Вы в расцвете лет, сир!

Он снова лучисто улыбнулся ей:

– Вижу, мягкосердечие тоже в числе ваших добродетелей.

Дядя Норфолк довольно заурчал. Кэтрин могла поклясться.

Король подозвал подавальщика блюд и передал ему свою тарелку:

– Отнеси эти лучшие куски мистресс Кэтрин. В знак нашего почтения, госпожа.

– Как вы добры, ваша милость. Благодарю вас! – произнесла Кэтрин с таким восторгом, будто он достал ей луну с неба.

Король откинулся на спинку кресла, радуясь, что доставил девушке такое удовольствие.

– Вы помолвлены?

– О нет, сир.

– Она чиста, невинна и свободна от любых матримониальных уз, – вставил Норфолк.

Улыбка застыла на лице Кэтрин.

– Хм… Вы стали бы желанной наградой для любого мужчины, мистресс Кэтрин.

Остальное время трапезы они обменивались любезностями, и король забавлял ее шутками, то и дело задерживаясь на ней сладострастным взглядом. Как приятно было находиться в центре внимания! Все, кто был в зале, смотрели на нее и обменивались соображениями, почему король проявляет к ней такой интерес. Завтра языки точно начнут болтать! И все вышло так просто. Казалось, она инстинктивно знала, что сказать и как польстить королю. Он и правда оказался просто одиноким немолодым мужчиной, которому хочется чуточку доброты и привязанности. Едва ли дать их ему будет так уж трудно.

По окончании трапезы король попросил Кэтрин посидеть с ним.

– Я видел вас в покоях королевы. Вам нравится там?

– Да, сир. Ее милость – хорошая госпожа.

– Да, она восхитительная леди. – Фраза прозвучала как-то ворчливо.

Он спросил, умеет ли она играть на музыкальных инструментах, и Кэтрин сказала, что умеет на лютне и вёрджинеле. Это очень порадовало короля. На него также произвели впечатление ее слова о том, что она поет, любит танцевать и хотела бы иметь лошадь, чтобы отправляться на прогулки верхом или даже охотиться.

– Увы, я бедна, ваша милость. Милорд отец мой умер в долгах.

– Я знаю, – сказал король. – Мне жаль вас. Посмотрим, что можно сделать, чтобы найти вам коня.

Вскоре после этого он ушел, но перед этим поднес руку Кэтрин к своим губам и поцеловал в весьма изысканной манере.

– Я еще увижусь с вами, Кэтрин, – пообещал король.

– Мне это было бы очень приятно, – ответила она и сделала низкий реверанс.

Когда король удалился, Кэтрин спряталась за спину дяди Норфолка и ждала, пока остальные гости не разойдутся. Наконец последний из них скрылся за дверями, и епископ Гардинер дал волю ликованию.

– Милорд герцог, все, кажется, сложилось как нельзя лучше! Дитя мое, король явно очень тронут вами. Вы сделали все прекрасно.

– Ты вела себя превосходно, – подхватил Норфолк. – Начало хорошее.

– Нужно развить успех, – сказал епископ. – На следующей неделе я приглашу его величество на ужин в узком кругу и сообщу, что мистресс Кэтрин тоже там появится. Если события будут развиваться так, как мы рассчитываем, я предложу королю использовать мой дом в любое время, когда ему понадобится уединение.

– Отличная идея! – провозгласил герцог.

Предложив Кэтрин руку, он проводил ее вдоль освещенной факелами пристани к барке. Судно плавно скользило по воде, а в голове у Кэтрин крутились воспоминания о прошедшем вечере: ей с трудом верилось, что сам король ухаживал за ней. Когда они причалили у лестницы в Ламбете, дядюшка посмотрел на нее с довольной улыбкой на устах:

– Мы можем гордиться тобой, племянница. Теперь тебе осталось только удержать интерес к себе короля.

Кэтрин затрепетала, осознав, как сильно все рассчитывают на нее. Казалось, будущее Англии принадлежит ей.

– Я постараюсь, – дала слово она и поспешила через спящий дом в свою комнату, где разбудила задремавшую Долли Доуби, чтобы та расшнуровала ей платье.

Кэтрин так утомилась, что повалилась в постель, но сон не шел. Король Англии был милостив к ней, и в его глазах светился огонек любви! Голова у нее шла кругом от радужных перспектив. Она лежала и лелеяла в сердце свою тайну.

В продолжение следующих двух недель епископ Гардинер устроил для короля несколько ужинов, пиров и приемов. Кэтрин присутствовала на всех. Было ясно, что Гардинер не меньше, чем дядя Норфолк, стремится к достижению поставленной цели и не оставит своих усилий, которые к тому же имели поддержку. Многие консервативно настроенные люди жаждали свержения Кромвеля и женитьбы короля на правоверной католичке. Разумеется, королева Анна была такой, но ее брак, как объяснил Гардинер, воплощал в себе альянс с немецкими лютеранами. Говоря это, он вздрогнул. Гардинер был человеком грозным, умеющим убеждать и властным. Дядя Норфолк говорил, что он главный защитник веры в Англии, кроме него самого, разумеется. Кэтрин не сомневалась, что вместе эти двое добьются желаемого.

Она не могла поверить, как быстро влюбился в нее король.

– Я стал мечтать о вас, Кэтрин, с первого раза, как только увидел, – сказал он ей во время третьей встречи, когда они сидели вдвоем, после того как епископ выпроводил из-за стола других гостей. – Меня привлекли ваша необыкновенная красота, замечательное достоинство и девичья скромность. – Он положил унизанную кольцами руку поверх ее руки.

– О, сир, я не стою таких похвал!

– Но вы стоите, Кэтрин, стоите! Вы очаровали меня миловидностью и свежестью, изысканной грацией и нежностью лица. Вы так миниатюрны и стали так дороги мне. Ваша юность оживила меня. Я чувствую себя новым человеком.

С таким пылким поклонником играть роль обожающей возлюбленной и отвечать на его ухаживания не составляло труда. Даже по прошествии двух недель голову Кэтрин все еще туманило сознание того, что за ней ухлестывает сам король, однако она удивлялась, как легко общаться с ним и – это она тоже начинала понимать – любить его. Можно ли было устоять перед такой любовью, такой добротой и снисходительностью к любым ее капризам и переменам настроения?

Да, она не любила его, как любила Гарри или Фрэнсиса, как продолжала любить Тома. Это была платоническая любовь, возникшая в ответ на обожание. И относиться к королю как к мужчине тоже пока не получалось. Пусть он берет ее руку и прикладывается к ней устами, пусть – она не возражала, но, когда король осмелился поцеловать ее в губы, Кэтрин не нашла в себе сил ответить, что – благодарение Господу! – было воспринято как свидетельство ее неопытности.

– Вас никогда не целовали, дорогая? Я научу. – И он продолжил поцелуй.

Она вытерпела это, притворяясь, что ей нравится иметь его язык у себя во рту. «Усилия окупятся», – заверила себя Кэтрин, не желая представлять, каково ей будет оказаться с ним в постели и сносить более интимные вторжения. Но она всегда сможет закрыть глаза и притвориться, что это происходит не с ней! Справится, если придется. Впервые Кэтрин почувствовала себя такой же амбициозной, как ее родные. Если покорность желаниям короля была платой за возвышение, она согласна заплатить. Вообще, ей хотелось, чтобы весь мир знал: король ухаживает за ней!

Он уже подарил ей лошадь – толстую кобылу, которую на славу кормили в королевских конюшнях. Когда-нибудь они вместе поедут прогуляться верхом, – пообещал король. Наступил апрель, расцвели сирень и пролески, когда король даровал Кэтрин конфискованное имущество одного осужденного преступника. По стандартам Говардов это было немного, но Кэтрин так обрадовало это доказательство уважения к ней короля, что она не смогла сохранить секрет.

– Его величество даровал мне земли! – триумфально заявила она своей кузине Мэри Говард, герцогине Ричмонд, потому что не успела дочитать до конца дарственную, когда та подошла к ней в личных покоях королевы.

Раньше эта дама относилась к Кэтрин пренебрежительно, но теперь стала проявлять уважение: видимо, дядя Норфолк поделился с дочерью своим замыслом.

– Вы справились, – улыбнулась Мэри, не отрывая глаз от королевской печати. – Я хорошо знаю его величество, недаром ведь была замужем за его сыном. Он всегда проявлял ко мне доброту. Льстить ему и выражать почтение – верный путь к его сердцу.

Кэтрин поблагодарила ее за совет.

Повторяющиеся визиты короля в Винчестер-Хаус и одновременное с ними отсутствие при дворе Кэтрин породили разные слухи. Джейн Рочфорд сообщила своей приятельнице, что о ней сплетничают в Уайтхолле.

– Люди говорят, его милость слишком сблизился с некой леди, – обвинительным тоном сказала она. – Некоторые утверждают, что он очень привязался к тебе и из-за тебя отдалился от королевы Анны. Это правда?

– Он был добр и проявил интерес ко мне, – с опаской ответила Кэтрин, наспех подбирая слова, – но молва сильно все преувеличивает. Герцог, мой дядя, сказал ему, что я сирота и у меня нет ни средств к существованию, ни приданого.

– Значит, он не доискивается твоих милостей?

– Нет. – Это, по крайней мере, был правдой – пока.

– И ты по-прежнему любишь Тома Калпепера? Поверь мне, он любит тебя искренне! – с некой горячностью проговорила Джейн.

– Люблю, – ответила Кэтрин.

Однако, произнося это, она задалась вопросом: да так ли? Ее приоритеты кардинально изменились. Замужество с Томом и обреченность на тихую жизнь в семейном кругу в Пенсхерсте больше ее не привлекали.

– Он просит о свидании с тобой, – сказала Джейн.

– Скажи ему, что я встречусь с ним в саду завтра утром, – ответила Кэтрин.

Она понимала: нельзя и дальше откладывать объяснение, нужно сказать Тому, что все кончено. Но стоило ей увидеть его, и ее решимость куда-то подевалась. Кэтрин вела себя так, будто между ними все по-прежнему, и пообещала встретиться с ним через три дня на том же месте. После этого, понимая, что повторяет жалкие окончания своих прежних любовных историй, возненавидела себя за слабость.

Глава 17

1540 ГОД

В конце апреля установилась теплая погода, и король вместе со всем двором вернулся в Уайтхолл. Почти тотчас же он устроил, чтобы Кэтрин привели в его личный сад у реки: там имелась увитая зеленью беседка, где они могли уединиться. Она стала обычным местом их свиданий; только во время дождя они уходили в дом и проводили время в личной галерее короля. Его горячность день ото дня возрастала. Он был явно очарован – прижимал Кэтрин к своей широкой, усыпанной драгоценными камнями груди и жадно искал губами ее рот.

– Вы вернули мне молодость, Кэтрин! – пробормотал он ей на ухо как-то раз благоуханным вечером. – Ваша юность, ваша грация, ваша красота – такие свежие и чистые. Природа создала вас сиять наравне со звездами. Я люблю вас! – Впервые с его губ сорвалось такое признание, и потом он с мольбой в голосе спросил: – А вы могли бы полюбить меня?

Взглянув на римский профиль короля и ощутив исходившую от него мужскую силу, Кэтрин удивилась, что он может быть столь робким с ней.

– Я всегда любила вас, сир, – ответила она.

Это не было правдой в том смысле, которого желал влюбленный король, но он принял слова Кэтрин за правду и смял ее в объятиях, так что она едва могла вдохнуть.

Он засыпал ее подарками: драгоценностями и роскошными шелками. Кэтрин прятала их ото всех, засовывала на самое дно сундука, а показывала только дяде и бабушке, когда в очередной раз докладывала им о своих успехах.

– Все идет так, как я и предчувствовал, – сказал герцог и улыбнулся, довольный, как лакающий сливки кот. – Когда у его милости возникает пристрастие к какому-нибудь человеку или вещи, он проходит весь путь до конца.

Герцогиня подготовила еще несколько новых платьев для Кэтрин, и та ахнула, увидев их, потому что все они годились только для королевы или принцессы. Золотая и серебряная парча, тончайшая малиновая ткань и алый дамаст, отделка жемчугом, драгоценными камнями или златоткаными лентами. Наверное, они обошлись в целое состояние.

– Чтобы получить хорошую отдачу, нужно сперва вложиться, – прокомментировал герцог. – Пришла пора поднять ставки в нашей игре. Скоро Майский день, будут устроены турниры и прочие развлечения. Это твой шанс воссиять, Кэтрин, и усилить любовь короля.

– Он просил тебя лечь с ним в постель? – без обиняков спросила герцогиня.

– Еще нет, – ответила Кэтрин. – Он страстен, но почтителен.

– Хм… – ответствовал герцог, лицо его помрачнело.

Кэтрин вспомнила о слухах, что король импотент. Поэтому он до сих пор не домогался ее? Не пришла ли в голову ее дядюшке та же мысль?

– Позволь ему чуть больше вольности, – помолчав, сказал Норфолк. – Посмотри, разожжет ли это его пыл. Но не отдавайся ему. Дай понять, что бережешь себя для брака.

«Теперь уж поздно», – бесстрастно подумала Кэтрин. Ей нечего беречь. В воображении возникла отвратительная картина, как король лапает ее за грудь или решается на какие-то еще более интимные вещи, но ничего, она позволит ему, если он попытается, если попросит достаточно мягко. О, Кэтрин становилась кокеткой!

Оказавшись наедине с королем в беседке в следующий раз, Кэтрин ответила на его поцелуи со всей горячностью, на какую оказалась способна, желая завлечь его, чтобы он пошел дальше. И он сделал это. Его рука двинулась к ее лифу и начала гладить обнаженную часть груди. Если она держала глаза закрытыми, то почти могла поверить, что ее ласкает Том, и так было сносно. Осмелев, король перенес руку на бедро Кэтрин. Пока хватит. Она мягко перенесла ее обратно к себе на талию.

– Ах, Кэтрин, вы маленькая шалунья! – хрипло хохотнул король. – Знаете, я сделал бы вас дамой своего сердца и открыто признал это перед всем миром.

– Я не понимаю, что имеет в виду ваша милость, – ответила она.

– Я был бы вашим слугой!

– И моим любовником? – Этими словами Кэтрин намеревалась распалить его.

– О боже, да! – выдохнул король. – Если бы вы позволили.

Кэтрин отстранилась. Ее надежды, что он окажется слишком слабым для любовных утех, быстро улетучивались.

– Увы, сир, я не могу. Я буду беречь себя для брака. Если я стану вашей признанной дамой сердца, люди решат, что я отдалась вам.

Король сглотнул и слегка покраснел:

– Я не должен был просить вас об этом, Кэтрин. Простите. Меня слишком захватило желание обладать вами.

– Все забыто, – беззаботно ответила она и посмотрела на него обожающим взглядом, по крайней мере надеялась, что взгляд ее был именно таким.

– У меня для вас кое-что есть, – объявил король. – Компенсация за мое плохое поведение, но вы получили бы это в любом случае. – Он вынул из дублета бархатный кошель и протянул ей.

Кэтрин открыла его и обнаружила внутри две тонкие золотые цепочки и прекрасную камею с изображением Венеры и Купидона.

– Вам нравится? – нетерпеливо спросил король.

– Очень, сир! О, благодарю вас! – воскликнула Кэтрин и нежно поцеловала его.

– Как же я люблю вас! – произнес король. – Вы моя английская роза, моя тюдоровская роза.

При следующей встрече король велел Кэтрин называть его в приватной обстановке Генрихом и подарил ей отрез золотистого шелка на платье. Она вскрикнула от восторга, и король обрадовался сверх всякой меры.

Назавтра Кэтрин показала украшения и шелк герцогине Ричмонд, выложив их на постель в пустой спальне, когда остальные фрейлины разошлись по своим делам. Она не стала демонстрировать свои сокровища Изабель, так как подозревала, что та этого не одобрит, хотя их отношения наладились; вызывать враждебность в других леди и фрейлинах ей тоже не хотелось, ведь они могли, и вполне справедливо, решить, что она нарушает клятву верности королеве. А Мэри Ричмонд была по рождению Говард, значит, скорее всего, станет аплодировать успеху Кэтрин у короля.

К ее неудовольствию, в спальню вошла Джейн Рочфорд и выпучила глаза, увидев лежащие на покрывале сокровища.

– Матерь Божья, где ты это взяла?

– Это подарки короля, – призналась Кэтрин.

Джейн сурово взглянула на нее:

– Он, должно быть, вовсю добивается тебя.

– Я не его любовница, – сказала Кэтрин, – ни в каком смысле.

– Такие речи для меня не новость, – возразила Джейн. – Анна говорила то же самое. А целилась на гораздо большее. И ты действуешь как она.

Последовала пауза, которую нарушил смех Кэтрин.

– Неужели ты считаешь меня такой сердцеедкой?

– Я не знаю, – ядовитым тоном ответила Джейн. – А что?

– О, будь реалистичной! – воскликнула Кэтрин. – Я уверена, его милость никогда не подумает обо мне в таком смысле. Это просто мимолетное увлечение.

Она улыбнулась герцогине Ричмонд и ушла в свою спальню, незаметно подавая знаки Джейн, чтобы та шла за ней. Как только они остались одни, Кэтрин заперла дверь и сказала:

– Ни в коем случае не говори об этом Тому. Когда тебя поманит король, глупо говорить «нет». Ты, конечно, это понимаешь. Но я слышала, его интерес к женщинам быстро исчезает, и, когда это произойдет, я хочу, чтобы Том ждал меня.

Казалось, Джейн смягчилась.

– Я ему не скажу, – пообещала она, – если ты и дальше будешь с ним встречаться. В противном случае он почует неладное.

Кэтрин задумалась, сколько еще она сможет видеться с Томом втайне от короля? Она становилась неприятна самой себе из-за всей этой лжи поневоле.

Позже в тот же день Кэтрин стало ясно, что до королевы, вероятно, тоже дошли кое-какие слухи. Однако отношение к ней Анны не изменилось. Внешне Кэтрин ничем не выдавала, что имеет представление о возникших проблемах. Дядя Норфолк говорил, что король разведется с Анной в любом случае. Вопрос стоял скорее «когда?», чем «если?». Кэтрин было жаль королеву, которая жила в неведении и не чуяла, какая беда нависла над ней, но она и нервничала слегка, поскольку пока не было и намека на приготовления к разводу. «Разумеется, – сказала себе Кэтрин, – их и не будет». Такие вещи совершаются тайно. Королева, вероятно, узнает обо всем последней, поэтому строгим требованием дня оставалась абсолютная секретность.

Кэтрин с восторгом ждала Майского дня. Ей сказали, что при дворе этот праздник всегда отмечают пышными торжествами, а она изголодалась по ним. В Уайтхолле планировалось устроить четырехдневный турнир. Когда Кэтрин в первый день появилась на людях в новом алом дамастовом платье, то привлекла к себе много завистливых взглядов и снискала немало комплиментов. Но все же она не слишком выделялась, ведь все придворные оделись в лучшие наряды.

Вместе с другими фрейлинами Кэтрин стояла позади короля и королевы, их лордов и леди у широкого эркерного окна нового гейтхауса в Уайтхолле и старательно вытягивала шею, чтобы хоть краем глаза углядеть, как бьются внизу, на улице, турнирные бойцы. Ростом она не вышла, а потому почти ничегошеньки не видела, что было досадно, ведь о турнире объявили во Франции, Фландрии, Шотландии и Испании и сюда собрался цвет европейского рыцарства.

– Там сорок шесть защитников, – сообщила ей Дора Брей, состроив глазки по очереди нескольким из них.

Кэтрин успела заметить мужчин на конях в белых дублетах и рейтузах.

– И возглавляет их граф Суррей, – добавила Анна Бассет. – Там ваш дядя, лорд Уильям Говард!

– Сэр Джон Дадли во главе бросающих вызов, – сказала сестра Кэтрин Маргарет и, покосившись на нее, добавила: – Я вижу среди них Томаса Калпепера.

Кэтрин улыбнулась. Пусть лучше люди думают, что за ней ухаживает Том, чем король.

– Мистер Калпепер одет в цвета моей матери! – воскликнула Анна. – Я бы решила, что у нее все это в прошлом, в ее-то возрасте.

– Не она одна чувствительна к его чарам, – заметила Люси Сомерсет.

Кэтрин невольно ощутила зависть. Конечно, Том не мог одеться в ее цвета, потому что их отношения следовало держать в секрете, но почему он выбрал цвета леди Лайл?

Рядом подскакивала на месте Элизабет Сеймур: она хотела разглядеть своего мужа, сына лорда Кромвеля, который демонстрировал удаль на турнирной площадке.

Вдруг король заревел:

– Нет!

Окружавшие его дружно ахнули, послышались испуганные возгласы с трибун.

– Что случилось? – спросила Кэтрин.

Джейн Рочфорд обернулась к ней:

– Мистера Калпепера сбросили с коня, но он поднялся на ноги и сейчас уходит за ограждение.

Сердце Кэтрин затрепетало от облегчения. Она бы не вынесла, если бы Том серьезно пострадал или погиб. Должно быть, Кэтрин все еще любила его, раз испытала столь сильные чувства. Ну почему, почему жизнь так запутанна!

Когда поединки этого дня завершились, король вручил победителям прекрасные призы. Потом среди публики распространилась весть, что бросавшие вызов держат открытый дом в Дарем-Хаусе на Стрэнде и для короля с королевой там будет устроен роскошный пир. Туда приглашали всех.

Кэтрин подхватила юбки, пробила себе путь вниз по лестнице и присоединилась к толпе придворных, валившей по Уайтхоллу к Чаринг-кросс и дальше по Стрэнду. Людской поток принес ее к Дарем-Хаусу, богато украшенному дорогими портьерами и уставленному огромными буфетами с посудой. Король с королевой уже сидели за столом в главном зале, гости вошли, заняли места, и появилась целая процессия слуг, которые несли мясо и обильную выпивку. Заиграли менестрели, под высокими сводами гулко зазвучали разговоры о сегодняшних подвигах.

Сидя между своей высокой сестрой Маргарет и маленькой Мэри Норрис, Кэтрин увидела за противоположным столом Тома, который, несмотря на падение, выглядел превосходно. Он улыбнулся ей, но она не отреагировала: вдруг король смотрит в ее сторону. Кэтрин не раз ловила на себе его взгляды и была этому рада. Ничто не должно ставить под угрозу планы дяди Норфолка.

В продолжение нескольких следующих дней турниры не прекращались. Каждый вечер в Дарем-Хаусе держали открытый дом, и король с королевой приходили туда. Там устраивали ужины и банкеты. Кэтрин развлекалась вовсю. В последний вечер Норфолк и вдовствующая герцогиня тоже посетили Дарем-Хаус: они внимательно следили за тем, как ведет себя Кэтрин. Она радовалась, что надела платье из серебряной парчи, – король не мог не одобрить, как ловко облегало оно ее тонкую талию, а потом пышно спускалось к полу мягкими складками, – и искоса наблюдала за герцогиней, которая поднесла королеве эмалевую шкатулку с жемчужным браслетом. Анна тепло поблагодарила ее. Оставалось только изумляться, как искусна в двуличии бабушка.

После ужина все собрались в протянувшемся вдоль берега Темзы саду, освещенном мягким светом подвешенных к ветвям деревьев фонарей. Вечер выдался теплый, слуги обходили гостей, предлагали угоститься сластями с огромных подносов или наливали вина в украшенные драгоценными камнями кубки. Кэтрин стояла с Изабель и Элизабет Сеймур всего в нескольких шагах от короля, громко поздравлявшего группу молодых людей, участников поединков. Королева Анна и несколько ее придворных дам жадно слушали, а фрейлины бросали сладострастные взгляды на героев дня. Вдруг Кэтрин заметила, что король смотрит в ее сторону.

Воспользовавшись моментом, она ответила на его улыбку и была вознаграждена, увидев, как глаза Генриха оценивающе прищурились и окинули с головы до ног ее фигуру.

– Пойдемте с нами, мистресс Кэтрин! – позвал он, и Кэтрин пошла к нему, обратив внимание, что королева куда-то пропала.

Кэтрин старательно поддерживала милую болтовню с королем и юными кавалерами, непрестанно сознавая, что Генрих не сводит с нее глаз. Потом, сделав реверанс, она удалилась, чтобы оставить его неудовлетворенным и желающим наслаждаться ее обществом и дальше. Кэтрин специально покрутилась среди гостей, особенно юных рыцарей, сражавшихся на турнире, а полночь застала ее стоящей у одного из длинных столов и размышляющей, действительно ли ей хочется съесть что-нибудь еще? Протянув руку за золоченым марципаном, она почувствовала, что за спиной у нее появился кто-то высокий. Это был король.

– Вы избегали меня, – сказала он, шутя только отчасти.

– Нет, сир, что вы! – запротестовала Кэтрин. – Я решила, что лучше не привлекать к себе внимания пребыванием в том месте, где мне хотелось бы быть, то есть рядом с вами. И ее милость королева находилась там.

– Она вернулась в Уайтхолл, – сказал король, видимо очень довольный этим.

Рука Кэтрин подлетела ко рту.

– Я должна была сопровождать ее! Меня хватятся.

Король снисходительно улыбнулся:

– Она ускользнула незаметно. Не хотела лишать своих слуг удовольствий и взяла с собой только двух фрейлин. А я аплодирую вашей осмотрительности. – Он склонился к ней, и на нее пахнуло вином от его дыхания.

«Король немного навеселе», – сообразила Кэтрин.

– Будьте моей сегодня! – страстно проговорил он.

К счастью, рядом никого не было.

– Нет, сир, я не могу, – прошептала она. – Я намерена сохранить добродетель, которую вы так высоко цените.

Он грустно улыбнулся и вздохнул:

– Меня снова хорошенько отчитали. Тогда, надеюсь, вы придете в мой личный сад завтра после обеда?

– Если смогу улизнуть, – игриво ответила Кэтрин.

– Я буду жить надеждой, – отозвался король, и его глаза похотливо заблестели.

Генрих ушел и присоединился к кружку знатных господ, которые радостно приветствовали его. Кэтрин положила себе на тарелку марципан, прибавила несколько засахаренных фруктов и пошла искать своих подруг. Внезапно путь ей преградил Том.

– Скажите мне, что люди говорят неправду, – тихо произнес он, дико сверкая взглядом.

Кэтрин сглотнула:

– О чем ты?

– Что король влюблен в тебя. Это правда?

– Не так громко! – прошипела она. – Иди сюда, здесь тише.

К счастью, король находился в другой стороне сада и был отделен от них толпой шумных, говорливых людей. Кэтрин подошла к каменной скамье, прикрытой пологом ветвей, и села.

Том последовал ее примеру, но опустился на сиденье в добром футе от нее.

– Так что же?

Сперва Кэтрин сказала немного правды:

– Верно, что он считает себя влюбленным в меня, только я не влюблена в него. Он предложил мне быть дамой его сердца, но я отказалась.

– И тем не менее ты позволила зайти его увлечению так далеко!

– Том, у меня нет выбора! Когда нас поманит пальцем король, мы все должны вскакивать с места и бежать к нему. Тебе это должно быть известно, ведь ты служишь ему каждый день.

– Я понимаю, но ты, наверное, как-то поощряла его.

Кэтрин замялась:

– Это сложно объяснить, Том. С меня взяли слово хранить тайну.

– Все всегда сложно! – фыркнул он. – И сегодня вечером я как-то не заметил, чтобы его величество сильно утруждался, скрывая свой интерес к тебе. Именно об этом сплетничает половина гостей. – Он впился в нее глазами. – Скажи честно, Кэтрин, ты поощряла его?

Она молчала чуть дольше, чем следовало, и наконец произнесла:

– Я делала то, что подсказывало мне сердце.

– Не играй со мной! – прорычал Том и схватил ее за запястье так крепко, что у нее в голове промелькнула мысль: а не правдива ли история о том, что он совершил изнасилование и убийство?

– Отпусти, – сквозь зубы процедила Кэтрин. – Люди смотрят. – Она встала. – Не нужно, чтобы нас видели здесь вместе.

– А что, боишься, как бы король не заметил нас? Или как бы кто-нибудь не нашептал ему о том, что мы вместе?

– Я не принадлежу тебе! – бросила Кэтрин. – Прекрати стращать меня! – С этими словами она пошла к дому.

Калпепер догнал ее в одном из пустых парадных залов. Том был вне себя, вообще-то, он плакал.

– Кэтрин, между нами все кончено? Скажи честно, прошу!

Она сама была близка к слезам. Меньше всего ей хотелось обижать Тома, но ухаживания короля развивались так стремительно, и это сулило такие заманчивые перспективы; будет только хуже, если сейчас она даст ему ложную надежду.

– Мы должны разорвать отношения, Том. Из всех мужчин король меньше всех склонен терпеть соперников, и я не знаю, что ждет меня в будущем.

– Ты ставишь его любовь выше моей?

– А что мне остается! – Слезы ручьями потекли по ее щекам.

– Значит, он лишил меня того, что я люблю больше всего на свете! – Том кинулся к ней. – Я хотел сделать тебя своей женой. Теперь ты для меня потеряна. Мне остается только умереть. – Он, всхлипывая, опустился на стул.

Кэтрин не знала, что сказать или сделать, чтобы утешить его.

Она встала на колени рядом с ним, радуясь, что никто не заглянул сюда случайно и они одни.

– Прости меня, Том. Если бы я была вольна распоряжаться собой, этого не случилось бы. Но у меня действительно нет выбора, поверь.

Он поднял на нее мокрое от слез страдальческое лицо:

– Нет, есть. Ты могла бы сказать королю, что влюблена и обещала себя другому.

– Но это неправда. Я солгала бы, потому что никогда не обещала выйти за тебя замуж.

– Я прошу об этом сейчас. – Он взял ее руку, на этот раз нежно, и с мольбой посмотрел ей в глаза.

– Мне придется ответить «нет», – сказала ему Кэтрин и увидела, как он поморщился. – Я не свободна в выборе, поверь. Но я буду всегда любить тебя, как прежде. – Она снова залилась слезами.

Том встал и молча направился к двери, а ее оставил стоящей на коленях.

Через несколько дней Кэтрин была в числе фрейлин и дам, находившихся при королеве в ее личных покоях во время выступления недавно прибывших ко двору музыкантов Бассано из Венеции. Она сознавала, что король время от времени поглядывает на нее, сидящую на полу между Кейт Кэри и Анной Бассет, видела и Тома Калпепера – он стоял с другими джентльменами, мрачный, и в ее сторону не смотрел.

Анна Бассет тоже все утро была угрюма, и музыка, казалось, ничуть не поднимала ей настроения. После одного особенно эмоционального пассажа она вдруг со слезами уткнулась в плечо Элизабет Сеймур. По сигналу королевы матушка Лёве подняла бедняжку на ноги и вывела за дверь, сочувственно клохтая. Король нахмурился, но вскоре суматоха улеглась.

Вечером Кэтрин помогала убирать со стола после ужина Анны и Генриха и услышала, как он сказал, что арестовал за измену отчима Анны Бассет, наместника Кале лорда Лайла, чем, вероятно, и объясняются ее слезы. Кэтрин эта новость тоже расстроила, ведь лорд Лайл был милостив к ее отцу, хотя тот и справлялся со своими обязанностями плохо. Она не могла представить, что такое совершил его светлость, чем заслужил арест, и ей стало ясно, как всесилен король и насколько далеко простирается его могущество. Это был не ее робкий поклонник, который шептал нежные слова, умоляя полюбить его. Он обладал ужасающей властью над всеми своими подданными, высокородными и простолюдинами, и был способен уничтожить любого, кто вызовет его неудовольствие. Кэтрин поежилась, задумавшись: стоит ли связываться с ним? Лорд Лайл занимал высокое положение и пользовался огромным доверием, а потом вдруг пал, и весь мир вокруг него рухнул.

Она услышала вопрос королевы:

– Мне уволить ее?

– Нет, Анна, – ответил король. – Она не совершала измены, и мне нравится эта маленькая шалунья. Можете сказать ей, что мое неудовольствие на нее не распространяется.

Тут Кэтрин пришлось уйти в буфетную, и окончания разговора она не слышала, но немного успокоилась. Все-таки в короле была и доброта. Она тревожилась по пустякам.

Кэтрин избегала показываться в саду после той ужасной сцены с Томом в Дарем-Хаусе. Она чувствовала себя виноватой и не могла забыть выражения лица своего бывшего возлюбленного в момент, когда перечеркивала его надежды. Однако погода в последний день мая была теплая, и Кэтрин надоело сидеть в доме или ограничивать маршруты своих прогулок личным садом королевы. Когда Изабель и Маргарет предложили ей пойти с ними, она подумала: почему бы и нет? Они защитят ее, если к ней подойдет Том с резкими словами, хотя Кэтрин сомневалась, что он решится на такое.

– О коронации королевы так и не объявили, – сказала Маргарет, пока они брели по гравийной дорожке между цветочными клумбами, обнесенными низкими оградками с высокими столбами на каждом углу, которые служили постаментами для скульптур геральдических животных. – Не так давно люди почти ни о чем другом не говорили.

– Предполагалось, что ее коронуют на Троицу, – вспомнила Кэтрин.

Честно говоря, она была так занята своими делами, что совсем забыла о коронации, а сейчас задумалась: неужели дяде Норфолку и епископу Гардинеру удалось убедить короля, чтобы он дал отставку королеве?

– Да, – сказала Изабель, – но если вы спросите меня, то коронации не будет, по крайней мере пока. Королева Джейн ее так и не дождалась. Сперва случилась эпидемия, затем Благодатное паломничество[19], а потом она умерла вскоре после родов. Эдвард говорит, король не станет тратиться на коронацию, пока она не родит ему наследника. Если бы Джейн осталась жива, могу поспорить, она была бы коронована. Но эта королева… По-моему, наследников не предвидится. Король уже давно не посещает ее ложе.

– Но ему нужен еще один сын, – сказала Маргарет.

– Кэтрин, он говорил тебе что-нибудь? – спросила Изабель.

Это было тактичное признание, что она, как и многие другие, знает об увлечении Генриха Кэтрин и не собирается притворяться, будто этого не происходит. Одобряла она это или нет – другой вопрос. Кэтрин не сомневалась, что Изабель принимает ее интересы близко к сердцу, но она так нуждалась в ее открытой поддержке.

– Он никогда не упоминает о королеве, и я хочу, чтобы ты знала: между нами не происходит ничего неприличного.

– Ты нацеливаешься на брак? – спросила Изабель. – Люди так говорят.

Кэтрин остолбенела от ее прямоты.

– Ты не первая, кто использует такую тактику, – продолжила Изабель; в ее тоне звучало неодобрение.

– А тебе не приходило в голову, что у меня, вероятно, не было другого выбора, кроме как принять его ухаживания? – спросила Кэтрин; ей было невыносимо, что Изабель осуждает ее, не зная правды. Она потянулась к уху своей сводной сестры. – Милорд Норфолк и епископ Гардинер заставили меня. Мое сердце принадлежало другому, но я не посмела заявить им об этом. Больше я ничего не могу сказать.

Изабель уставилась на нее, потом обернулась к Маргарет:

– Иди дальше, дорогая. Я вижу впереди Дору и Урсулу. Мне нужно поговорить с Кэтрин.

Маргарет понимающе улыбнулась и ушла.

– Ты не должна этого делать, – сказала Изабель.

– Должна. От этого многое зависит. И я порвала со своим прежним поклонником, чем сильно его огорчила. – Кэтрин нервно огляделась, как делала всю дорогу от дворца, беспокоясь, нет ли где поблизости Тома.

– О, моя бедная девочка, – сказала Изабель и сжала руку Кэтрин. – Король упоминал о браке?

– Нет, он… – Она замолчала, потому что увидела невероятное: по дорожке прямо к ним шел Фрэнсис.

Он был вторым с конца в списке людей, которых Кэтрин хотела или ожидала увидеть. Только на прошлой неделе бабушка говорила ей, что он в Ирландии, загадочно добавив: «Ради нее». Когда Кэтрин начала приставать к ней, чтобы она объяснилась, старая леди ответила, мол, он уехал туда сделать себе состояние в глупой надежде, что сможет жениться на ней. «Я отослала его прочь, обругав», – фыркнула герцогиня.

– Это поклонник? – спросила Изабель.

– Нет. – Кэтрин замялась. – Это мистер Дерем. Он служил у миледи Норфолк в Ламбете.

Фрэнсис приподнял шляпу и картинно отвесил дамам поклон:

– К вашим услугам, леди. – Когда он выпрямился, рот его был растянут в волчьей улыбке, а глаза мрачны.

– Добрый день, мистер Дерем, – выдавила из себя Кэтрин. – Это моя сводная сестра леди Бейнтон, супруга камергера королевы. Изабель, позволь представить тебе мистера Дерема.

Фрэнсис поклонился еще раз и сообщил им:

– Я больше не служу у герцогини. Я здесь сопровождаю лорда Уильяма Говарда, который оказался для меня хорошим покровителем.

– Я давно не получала от вас вестей, мистер Дерем, – сказала Кэтрин, восхищаясь его разбитной красотой и вновь ощущая влечение к нему.

– Я был в Ирландии, – ответил Фрэнсис.

– В Ирландии? – эхом отозвалась она, изображая удивление.

– У вас там родные или вы ездили по делам? – вежливо поинтересовалась Изабель.

– У меня там были дела. И это имеет отношение к мистресс Кэтрин. Если, с вашего разрешения, леди Бейнтон, я мог бы поговорить с ней приватно…

Изабель посмотрела на Кэтрин. Очевидно, она мысленно рассуждала, стоит ли оставлять этих двоих наедине.

– Все в порядке, – успокоила ее Кэтрин. – Мистер Дерем – мой кузен, и герцогини тоже. Я давно его знаю.

На его лице промелькнула мимолетная усмешка.

Изабель вежливо улыбнулась:

– Что ж, приятно было познакомиться с вами, мистер Дерем, – и пошла к остальным девушкам.

Кэтрин ужаснулась, увидев стоявшего невдалеке Тома, который мрачно смотрел на них с Фрэнсисом. Она догадывалась, какие мысли проносились в его голове.

– Пойдемте к реке, – предложила Кэтрин Дерему и повела его по дорожке, которая вилась за живой изгородью. – Так чем вы занимались в Ирландии? – беззаботным тоном спросила она, как только они скрылись с глаз Тома.

– Я стал пиратом! – ответил Фрэнсис; в его голосе слышался надрыв. – Уехал в Ирландию, как только узнал от Мег Мортон, что его милость король влюбился в вас. Я также слышал от Кэт Тилни, мол, при дворе ходят разговоры, будто вы собираетесь замуж за некоего джентльмена из личных покоев короля. Вот я и решил совместить свою тягу к приключениям с зарабатыванием денег, чтобы потягаться с такой великолепной компанией. – Судя по тону, он потешался. – Я потратил свои сбережения на лодку и пытался захватывать торговые суда, чтобы получать за них выкуп. Особых успехов я не добился и был вынужден вернуться домой. – Фрэнсис помолчал, глаза его прищурились. – Эти людские толки – правда? Что происходит, Кэтрин?

Она набрала в грудь воздуха:

– Это правда, что один джентльмен, мистер Калпепер, ухаживал за мной, но разговора о браке между нами не было. Если вы слышали такое, значит вам известно больше, чем мне. Кроме того, я окончательно отвергла его, когда ко мне проявил интерес король. Я не могла ответить «нет» королю.

– Вы его любовница? – резко спросил Фрэнсис.

– Нет, и никогда ею не буду.

Дерем сдвинул брови:

– Я не знаю, что за игру вы ведете, Кэтрин, но вам не стоит забывать двух вещей: во-первых, что я по-прежнему люблю вас; и во-вторых, что вы помолвлены со мной и не свободны для другого замужества.

– Только не начинайте снова! – крикнула она. – Зачем вы опять заводите этот бесполезный разговор! Между нами все кончено. Я вас не приму!

Он строго взглянул на нее:

– Я думал о вас лучше, Кэтрин. Я мог бы сделать вас своей, если бы хотел, хотя я не смею, ибо вас наметил для себя король. Но если он умрет, я женюсь на вас.

– Ш-ш-ш! – шикнула на него Кэтрин и нервно огляделась, чтобы проверить, не слышал ли его кто-нибудь. – Вы разве не знаете, что говорить о смерти короля – это измена?

– Вы же не донесете на меня, верно? – парировал ее выпад Фрэнсис. – Не бойтесь, я ухожу и больше вас не обеспокою. Просто помните: на двоемужество смотрят косо.

Кэтрин в тревоге пошла обратно ко дворцу. Изабель ждала ее.

– Слава Богу, ты здесь! – воскликнула Кэтрин. – Этот человек преследует меня. Он проявлял интерес ко мне в Ламбете, что я не приветствовала, и ведет себя так, будто был для меня всем на свете.

– Хочешь, я поговорю с ним? – спросила Изабель, беря ее за руку.

Кэтрин оглянулась, чтобы проверить, не идет ли следом за ними Фрэнсис.

– Нет. Я просто буду избегать его и постараюсь не поднимать шума. Чем меньше слов, тем лучше. Надеюсь, он правильно меня понял.

– Ну что ж, – задумчиво проговорила Изабель, – если понадобится моя помощь, ты знаешь, где меня найти.

Они молча пошли по гравийной дорожке. Невозможно поверить, что Фрэнсис появился при дворе. Почему ее жизнь такая запутанная? Сейчас ей не хотелось иметь отношений ни с кем: ни с Фрэнсисом, ни с Томом, ни даже с королем. Лучше бы ее оставили в покое. Однако в антикамере перед покоями королевы ее ждал вестник в королевской ливрее.

– Его величество просит, чтобы вы встретились с ним в его личном саду завтра в пять часов, мистресс Кэтрин. Я сам приду и провожу вас туда.

Сердце ее упало. Что ей оставалось? Идти и делать вид, что она счастлива.

На следующее утро, когда Кэтрин вышла из девичьей спальни, в приемном зале королевы ее ожидала матушка Лёве.

– Мистресс Кэтрин, герцог Норфолк был бы благодарен, если бы вы встретились с ним в главном зале, – холодно проговорила она, и Кэтрин догадалась, что наставница фрейлин слышала, о чем говорят при дворе.

Матушка Лёве отдала бы все и даже умерла бы за королеву Анну. Естественно, она возненавидит всякого, кто причинит вред ее обожаемой госпоже.

Кэтрин взглянула на часы, стоявшие на буфете, и сказала:

– Я должна быть при королеве через пять минут.

– Ее милость отпустила вас встретиться с дядюшкой.

– Она очень добра, – ответила Кэтрин и быстро ушла.

Норфолк сидел один за высоким столом на помосте. В дальнем конце зала слуги складывали и составляли к стене столы на козлах, которые использовали во время завтрака. Герцог встал и подвел Кэтрин к окну, под которым было устроено мягкое сиденье.

– Садись! – велел он ей. – Я хотел спросить, все ли идет хорошо.

– Очень хорошо, милорд, – ответила Кэтрин. – Думаю, король тешит себя мыслью, что влюблен в меня, а я в него.

– Именно. – Норфолк улыбнулся. – Это успех. Он упоминал о браке или о разводе с королевой?

– Пока нет, сэр.

– Что ж, не все сразу. Он до этого дойдет, я уверен. Когда ты с ним снова увидишься?

– Сегодня после обеда.

– Хорошо. – Герцог склонился к ней. – Кромвель шатается. Король, может, и сделал его графом Эссекским, но он имеет привычку оказывать милости тем, кого намерен уничтожить. Помяни мое слово, дни этого человека сочтены. Если представится шанс, используй свои уловки и убеди короля, что Кромвель ему враг.

Кэтрин стало не по себе.

– Но я ничего о нем не знаю!

– Ты знаешь, что брак с принцессой Клевской – его рук дело. Учти, что не стоит критиковать его за это, пока король не подаст знака, что он подумывает о разрыве брачных уз, но ты можешь сказать, мол, до тебя дошли слухи, что Кромвель еретик и лютеранин. Тебе всего лишь нужно заложить зерно сомнения в разум его милости. Он легко поддается внушениям, и если так одурманен тобой, как ты говоришь, то внемлет твоим словам.

– Хорошо, – согласилась Кэтрин, в душе опасаясь, что это окажется выше ее сил. – Я постараюсь.

– Продолжай в том же духе – и корона окажется у тебя на голове, не успеешь и глазом моргнуть! – усмехнулся Норфолк.

Глава 18

1540 ГОД

В тот вечер, когда Кэтрин вошла в сад, король уже сидел в беседке.

– Какой прекрасный день, сир, – сказала она, поднявшись из реверанса и подходя, чтобы сесть рядом с ним.

Король вздохнул:

– Вы – пир для глаз, Кэтрин, и видеть вас – для меня огромное наслаждение. Но я в некотором смысле устал от жизни. Мои советники плохо справляются со своими обязанностями.

Кэтрин улучила момент:

– Вы имеете в виду графа Эссекса?

Король удивленно взглянул на нее:

– Почему вы так говорите, дорогая?

– Ну, ходят слухи, сир. Мне не следует повторять их вам. Вероятно, они ничего не значат.

– Нет, продолжайте, Кэтрин. Мне нужно знать, что говорят люди.

– Его называют еретиком-лютеранином, сир, и говорят, что он плохо служит вашей милости. Я не вполне уверена, что они имеют в виду.

– Хм… – Лицо Генриха вспыхнуло. – Это интересно.

– Я не хотела никому навредить, – добавила Кэтрин.

– Конечно нет. – Король утвердительно кивнул. – Но я позвал вас не для того, чтобы вы слушали мои жалобы, и не для разговоров о лорде Эссексе. Я хотел спросить вас кое о чем. – (Она задержала дыхание.) – Кэтрин, вы правда не связаны никакими обязательствами?

– Обязательствами, сир? – Она изобразила невинность, но прекрасно поняла, куда он клонит. Пульс у нее участился.

– Я имею в виду, не помолвлены ли вы и не обещаны ли кому-то?

У Кэтрин в голове промелькнула мысль о Фрэнсисе, но она решительно оттолкнула ее прочь.

– Нет, сир.

– Меня удивляет, что какой-нибудь юный кавалер до сих пор не ухватился за вас, – сказал король, кладя ладонь на руку Кэтрин.

– У меня нет приданого, – ответила она.

– Ах! Но какое это имеет значение в сравнении с такой красотой и очарованием?

– Похоже, немалое, – рассмеялась Кэтрин.

– Жаль, что люди высокородные считают необходимым вступать в брак ради выгоды и преимуществ. Я говорю по собственному опыту, как человек, женившийся по политическим соображениям и по любви. Любовь важнее. Не забывайте об этом, Кэтрин. Какой смысл в политике, если она вынуждает проводить жизнь в постели с нелюбимой женщиной?

Кэтрин догадалась, кого он имеет в виду.

– Это приносит несчастье обоим супругам.

Король печально кивнул.

Больше он ничего не говорил о браке, но принялся рассказывать ей о летнем выезде на охоту, который планировал совершить; она тоже примет в нем участие, сопровождая королеву.

Настало время ужина, и Кэтрин пришлось уйти. Король поцеловал ей руку, неотрывно глядя на нее, и сказал:

– Скоро я снова пошлю за вами.

Связана ли она с кем-нибудь? Вопрос короля беспрестанно крутился у нее в голове. Разве стал бы он спрашивать, если бы не имел на уме брака – разве что намеревался подобрать ей супруга, в чем Кэтрин очень сильно сомневалась. Нет, он наверняка думал, делать ли предложение!

Как только представилась возможность, Кэтрин отправилась искать дядю Норфолка, желая передать ему разговор. Она нашла герцога в его апартаментах вместе с епископом Гардинером и за стаканом вина сообщила им, что сказал король и как она затронула тему Кромвеля.

– Вы все сделали правильно, мистресс, – заявил Гардинер. – Не зря мы поверили в вас.

– Он думает о браке, – сказал Норфолк. – Все складывается, как мы запланировали.

Так и было. Не прошло и двух недель, как по двору разлетелась новость об аресте Кромвеля за измену и ересь: главного министра лишили знаков достоинства и препроводили в Тауэр. Кэтрин задумалась, не подтолкнули ли короля к этому решению ее слова? И ощутила укол вины, а вот дядя Норфолк и епископ Гардинер ликовали.

– Пришел конец сыну кузнеца! – провозгласил герцог. – Теперь верховенство в Англии перейдет в руки тех, кто рожден для этого!

Такого сухого и жаркого лета Кэтрин не помнила, дождя не было очень долго. К третьей неделе июня трава выгорела, и возникли опасения, как бы не появилась чума.

О Кромвеле король при Кэтрин больше не упоминал, и заводить разговор о павшем министре не имело смысла. Она чувствовала, что в Генрихе кипит гнев, который он подавляет ради нее, и подумала, что, вероятно, недовольство копилось в душе короля все те месяцы, которые он провел в браке с королевой.

Было жарко даже в тенистой беседке. Кэтрин надела легкое платье из зеленого шелка, но и оно липло к телу. Она готова была сидеть здесь в одной нижней сорочке, если бы ей позволили! Король был в одной рубашке с не завязанным воротником, расшитым черной нитью, сквозь вырез виднелись рыжие волосы на широкой груди. Он обильно потел, и вскоре Кэтрин догадалась, что не только от жары.

– Кэтрин, – сказал Генрих, прерывая беседу о представлении масок, – мне нужно поговорить с вами. Прежде чем я женился на королеве, меня заверили, что имеются доказательства расторжения ее помолвки с герцогом Лоррейнским. Однако послы Клеве не привезли этих доказательств, когда препровождали ее в Англию, отчего я неохотно готовился к вступлению в брак с ней. Герцог Клевский обещал прислать их мне, но не сделал этого, и мне ясно, что никаких доказательств просто не существует. Поэтому я решил аннулировать брак.

Кэтрин напряглась. Король собирался просить ее руки.

– Королева пока об этом не знает, – продолжил он, – и я намерен провести все как можно более безболезненно для нее и для вас. О нас идет молва, я не хочу, чтобы люди решили, будто причина этого развода – вы. Решение было принято еще до того, как я стал вашим слугой. Поэтому я отправляю вас обратно в Ламбет, к миледи Норфолк.

Кэтрин едва не бросилась в слезы. Она не хотела возвращаться в Ламбет. Ей нравилось при дворе, к тому же Кэтрин начала испытывать некие чувства к Генриху. Не такие, как к другим своим поклонникам, но все-таки это была определенного рода привязанность, да и ухаживания такого могущественного человека – это нечто особенное. Но он не сказал ни слова о браке, и ей придется уехать без каких-либо гарантий на будущее. А сможет ли она когда-нибудь вернуться?

– Не унывайте, – сказал ей Генрих. – Я буду приезжать и навещать вас приватно.

– Я буду ждать этого, – сказала Кэтрин, немного ободрившись.

Он нежно поцеловал ее:

– Я тоже. Вы уедете через два дня. Скажите королеве, что вы нужны дома бабушке. Намекните, мол, наметился брак.

Да, но какой? И неужели королева не догадается, что это обман?

Они прогулялись до реки, где Генрих предложил группе молодых лордов и джентльменов присоединиться к ним. Пока все стояли и шутливо болтали, Кэтрин купалась в неприкрытом восхищении прекрасных кавалеров, пока не подняла взгляд и не увидела фигуру в окне верхнего этажа. Это была королева, она смотрела прямо на нее, и лицо ее было маской печали. Кэтрин про себя взмолилась: пусть госпожа решит, будто она как-то связана с одним из молодых людей. Даже если у нее будут проблемы, это лучше, чем вызвать у королевы мысль, что она предала ее.

Кэтрин уже заметила настороженность по отношению к ней со стороны Анны и подозревала, что до той дошли какие-то слухи. Тем не менее обращалась она со своей соперницей по-прежнему мягко, оставалась любезной и обходительной. Кэтрин ощущала жалость к королеве, ведь та не догадывалась, какая участь ей уготована, и виноватой тоже себя чувствовала. Но все-таки она знала: король в любом случае покончил бы с этим браком, и вовсе не из-за нее. В поведении королевы явно ощущался страх. Анна, вероятно, догадывалась, что грядут перемены. А как иначе, если король почти не приходил к ней? Конечно, бедняжка переживала, что он может избавиться от нее, как избавился от королевы Екатерины или – не дай Бог! – королевы Анны. Она легко могла решить, что он отвергает ее ради возможности жениться на другой.

Кэтрин чувствовала, что некоторые дамы и фрейлины стали враждебны к ней. Анна была доброй госпожой, снискавшей преданность слуг и вызывавшей у них желание защищать ее. Отношение к Кэтрин матушки Лёве теперь было откровенно холодным. Даже Джейн Рочфорд утратила прежнее дружелюбие, но это, вероятно, из-за того, как Кэтрин обошлась с Томом Калпепером. И разумеется, возникла зависть со стороны тех, кто многое бы дал, лишь бы добиться внимания короля. Может, и к лучшему, что она покидает двор.

Но все же Кэтрин делала это с тяжелым сердцем, и когда она попросила у королевы позволения уехать, трудно было сдержать слезы. Анна заметила, как расстроена Кэтрин, и спросила, не обидел ли ее кто-нибудь.

– Нет, мадам. – Девушка всхлипнула.

– Но мне казалось, вы счастливы здесь?

– Мадам, я была.

– Это из-за молодого человека?

Кэтрин промокнула глаза:

– Нет, мадам. Я нужна миледи Норфолк.

Анна как будто удивилась. Разумеется, она засомневалась, с чего бы это Говардам позволять одной из своих кровных родственниц покидать двор ради помощи бабушке. Однако возражать не стала, да Кэтрин от нее этого и не ждала. Королева, вероятно, вздохнет с облегчением после ее отъезда.

Когда Кэтрин вернулась в свою комнату, ее там ждала Малин, готовая подставить сочувственное плечо для слезных излияний. И весьма кстати. Кэтрин была нестерпима мысль о прозябании в Ламбете, когда Малин, Мег и Кэт оставались при дворе.

Ламбет показался Кэтрин относительно тихим в сравнении с двором. Тут тоже кипела жизнь, но не с таким размахом. Исчезли многие знакомые лица. Из тех, кто жил здесь прежде вместе с ней, в спальне камеристок остались только Дороти Бервик, Маргарет Беннет, Дотти Баскервиль и Долли Доуби, а она никогда не была особенно дружна ни с одной из этих девушек. Они довольно безразлично рассказали ей, что Мэри Ласселлс вышла замуж за мистера Холла и уехала в Сассекс, Джоан Балмер вернулась к своему супругу и теперь жила в Йорке, а Элис Уилкс вступила в брак с мистером Энтони Рестволдом и отправилась в Бакингемшир. Кэтрин пожалела, что Элис уехала; ей не хватало присутствия рядом этой жизнерадостной молодой женщины.

Хорошо, что герцогиня никому не отдала ее комнату. Кэтрин печально убрала свои придворные наряды в сундук, стоявший в изножье кровати, и подумала: когда-то ей теперь выпадет случай надеть их?

Она благодарила Господа за отсутствие Фрэнсиса. К счастью, тот поступил на службу к лорду Уильяму Говарду. Однако она обрадовалась, увидев Эдварда Уолдгрейва, Роберта Дэмпорта и Уильяма Эшби: все они выразили удовольствие по поводу ее возвращения. И герцогиня тепло приветствовала внучку, когда та явилась по вызову к ней в покои.

– Скоро, по милости Божьей, это я буду делать реверансы перед тобой! – заявила она.

– Я не уверена, мадам, – отозвалась Кэтрин. – Его величество не упоминал о браке и удалил меня от двора. – Голос ее оборвался.

– Дитя, он защищает тебя от скандала, – бодро сказала герцогиня. – Герцог сообщил мне о готовящемся разводе, и весьма уместно, что ты здесь, вдали от двора. Ты не должна усматривать в этом худшее. Он отправил твою кузину Анну домой, когда его развод с королевой Екатериной стали считать неминуемым.

Услышав это, Кэтрин немного приободрилась. И все же она хандрила – уныло бродила по дому, скучала и не знала, чем себя занять. Жаркие летние дни тянулись томительно долго.

Настал вечер, когда Кэтрин, наслаждавшаяся прохладой в саду, увидела лодку, которая пересекала Темзу в сторону Ламбета. На берегу стояли люди и наблюдали за ней. Заметив на борту короля, Кэтрин ахнула, и дух ее воспарил. Но вот и он, выбирается на причал, с ним всего двое джентльменов, и шагает к ней, протягивая вперед руки:

– Кэтрин!

– Ваша милость! – воскликнула она и побежала к нему, едва не забыв сделать реверанс от радости, что ее помнят.

И король, вероятно, этого не заметил – таким довольным он выглядел, завидев ее.

– Я скучал по вам, сердце мое, – сказал Генрих, обхватывая мясистой рукой ее нежные плечи. – Но все идет хорошо и, похоже, вскоре завершится с пользой для меня.

О чем он говорил? Не о том ли, что в ближайшее время будет свободен для женитьбы на ней? Очень на то похоже, но Кэтрин не смела поверить: через несколько коротких недель, если будет на то воля Господня, она станет королевой. Хотя взволновала ее не только перспектива надеть корону. Кэтрин была искренне рада видеть Генриха. Ни один мужчина до сих пор не был так добр к ней или так смиренен в ухаживаниях. Кэтрин знала, что он достанет луну с неба, стоит ей только попросить.

Прибытие короля заметили, и камергер герцогини выбежал из дома, чтобы приветствовать его. Миледи лично ждала в холле. Она сделала глубокий реверанс при появлении соверена и улыбнулась, увидев, что он идет под руку с Кэтрин.

– Миледи Норфолк! Приветствую!

– Добро пожаловать, ваша милость, в мое скромное жилище, – сказала герцогиня, обводя рукой прекрасную мебель, дорогие гобелены и буфет, ломившийся от золотой посуды. – Вы примете кубок вина, пока я распоряжаюсь насчет угощения?

– Вина – с превеликим удовольствием, – отозвался Генрих, – но больше, прошу, не беспокойтесь ни о чем, я уже отужинал. Я приехал повидаться с мистресс Кэтрин, и, с вашего позволения, мы с ней подышим воздухом в саду.

– Конечно, сир, – согласилась герцогиня, лучисто улыбаясь им обоим.

Генрих остался на два часа; бо́льшую часть этого времени они просидели на скамье с видом на воду.

– Я отправил королеву в Ричмонд, – сообщил король, – для ее здоровья.

Он сделал едва заметный упор на последних словах, из чего Кэтрин заключила, что Анну тоже убрали с дороги, пока шли приготовления к разводу. Больше Генрих об этом ничего не сказал, но переключился на разговор о своей любви к морю и кораблям, о соперничестве с королем Франции, о своей печали по поводу смерти любимого коня и о массе других вещей. Кэтрин поведала ему о своем детстве в Мортоне, Ламбете и Оксон-Хоате, о братьях, которые преуспевали на службе у Норфолка, и о Мэри, младшей сестре, которую она очень редко видела; ей уже исполнилось двенадцать, и она росла в Оксон-Хоате.

– У меня было четыре сестры, – сказал король, – все они уже умерли, кроме одной, и от нее больше всего проблем. Я найду вашей Мэри место при дворе.

Когда стало поздно, Генрих горячо попрощался с Кэтрин, крепко сжимая ее в объятиях и целуя так страстно, будто хотел вобрать в себя целиком.

После этого он часто приезжал, обычно днем, но иногда и по вечерам. Кэтрин виделась с ним и в Винчестер-Хаусе, где епископ Гардинер устраивал для них пиры и приемы. По дороге туда Кэтрин замечала, что лондонцы следят за ее баркой, пересекающей реку, и не все дружелюбно. Она вдруг осознала, что слава о ней – скорее дурная – распространилась за пределы двора, и опасалась, как бы люди не пришли к неверным заключениям по поводу нее. Эти страхи усилились однажды вечером, когда, вернувшись из Винчестер-Хауса, Кэтрин прокралась мимо привратницкой и услышала, как ее хозяин говорит кому-то, кого она не видела:

– Его милость король два вечера пировал с мистресс Кэтрин, и я подозреваю, что они не только конфетами угощались.

Щеки у Кэтрин вспыхнули.

К концу июня Генрих стал приезжать к ней каждый день. Ранним вечером было все еще жарко, и они обычно беседовали в маленькой гостиной рядом с холлом. Однажды король сказал, что, несмотря на все усилия, предпринятые для сохранения секретности, при дворе распространились слухи о его намерении развестись с королевой.

– Мало того, двое моих законников рассуждали о том, что Кромвель, мол, оказался в Тауэре, потому что не одобрил бы развода. Милорд Кентерберийский услышал это и передал моему Совету, который подверг болтунов суровому наказанию. Дорогая, было бы хорошо, чтобы вы написали письмо архиепископу и поблагодарили его.

Кэтрин, нервничая, принесла письменные принадлежности. Ей не хотелось, чтобы король видел, с каким трудом она выводит буквы. Это могло дать ему повод задуматься: а стоит ли делать ее королевой? Однако Кэтрин справилась достойно, как считала сама: заверила Кранмера, что его расторопность снискала величайшее благоволение к нему, какого он до сих пор не знал. Хотя Кранмер и был убежденным реформистом, Кэтрин желала заручиться его дружбой. Ему не слишком понравится королева-католичка на троне, но, может быть, он проникнется симпатией к ней самой.

В Ламбете мало говорили о почти неминуемой участи Кромвеля.

– Его казнят, как он того заслуживает, – предсказал Роберт Дэмпорт.

К концу первой недели июля эти разговоры затмили спекуляции на тему об очередном разводе его величества. Не было секретом, что король каждый день ездит к своей пассии, и люди начали коситься на Кэтрин, когда речь заходила о разладе в королевском семействе. Это и смущало, и будоражило ее, но она молчала. В конце концов, ей и сказать-то было нечего, верно?

– Надеюсь, этот развод не затянется так, как предыдущий, – произнесла однажды за обедом матушка Эммет. – Тот продолжался семь лет, по моим подсчетам.

Кэтрин тоже надеялась. Терпеть ожидание было нелегко. И как только вынесла это ее кузина Анна?

В середине июля настал день, когда король прибыл в Ламбет ближе к вечеру и сказал, что желает говорить с герцогиней наедине. Когда он скрылся в покоях бабушки, Кэтрин принялась беспокойно шагать по галерее взад-вперед: ей не терпелось узнать, о чем толкуют за закрытыми дверями. Казалось, прошла вечность, прежде чем Генрих появился и спросил, не прогуляется ли она с ним по саду.

– Там мы сможем поговорить свободно, – добавил он.

Небо над силуэтом крыш Вестминстера было подкрашено в золотисто-розовый цвет. Они неспешно брели по гравийной дорожке. Король тяжело опирался на трость. В последние дни нога сильно беспокоила его, но настроение от этого не ухудшилось; он сжал руку Кэтрин и сделал ей комплимент по поводу платья – зеленого, ее любимого.

Когда они отошли на некоторое расстояние от дома, король попросил ее сесть рядом с ним на деревянную скамью.

– У меня добрые вести, дорогая, – начал он. – Сегодня парламент подтвердил аннулирование моего брака.

Сердце у Кэтрин застучало.

– Я рада за вашу милость.

– За вас, Генрих, – напомнил он ей.

– Приятно знать, что ваши сомнения разрешились, Генрих, – осмелилась произнести Кэтрин и засмеялась.

– Совет уже обратился ко мне с просьбой жениться вновь, – сообщил ей король. «Еще бы, – подумала она, – все так и было задумано». – Они хотят, чтобы я настроил сердце на любовь и оказал честь какой-нибудь благородной леди, с которой мог бы соединиться в законном браке и обеспечить преемственность наследования ради спокойствия страны. – Он взял ее за руку. – Сегодня, моя милая Кэтрин, я спросил миледи Норфолк, достойны ли вы стать моей королевой. – Голубые глаза, ярко выделявшиеся на загорелом лице Генриха, светились теплотой.

У Кэтрин закружилась голова, от волнения перехватило дыхание.

– Она сказала мне, что знает вас только с хорошей стороны, – продолжил король, – и отметила ваши непорочность и честность. Моя дорогая, теперь, когда я уверен в вашей добродетели и свободе от любых обязательств, я желаю почтить вас браком со мной. – Он наклонился и жарко поцеловал ее в губы. – Я бы встал на одно колено, как полагается, но сомневаюсь, что смогу потом подняться. Кэтрин, скажите, что вы принимаете меня!

Избыток чувств мешал ей заговорить. Именно эти слова она жаждала услышать. План Норфолка и Гардинера осуществлялся, что сулило ей самой корону на голове, а Говардов вело на вершину успеха… Оставалось ликовать. Однако эти захватывающие дух секунды, пока Генрих делал ей предложение, Кэтрин думала только об одном: герцогиня солгала. Внучка ее не была ни честна, ни непорочна. И выйдет за короля, обманув его.

На какое-то безумное мгновение Кэтрин захотелось во всем признаться. Но это перечеркнет все надежды и разрушит ее будущее. К тому же король в явном нетерпении ожидал ответа.

– Это такая честь, – проговорила Кэтрин голосом чуть громче шепота. – Право, Генрих, я в смятении.

– Значит, вы согласны, моя дорогая?

– Всем сердцем, – ответила она.

По щекам короля потекли слезы, он заключил Кэтрин в объятия и поцеловал с новым пылом.

– Слава Богу! – выдохнул Генрих. – Это чудо для меня – на склоне лет, после стольких проблем, порожденных браками, обрести такое совершенное сокровище женственности, милую леди, которая выражает искреннюю любовь ко мне, что дарит покой моему разуму, и я снова могу с надеждой ждать желанных плодов супружества. – Генрих отстранился от нее и заглянул в лицо. – Я никогда не встречал такого достоинства, чистоты и девической скромности в юной леди.

В горле у Кэтрин встал огромный ком чувства вины. Они все сговорились обмануть короля, и с этим ничего не поделать. Слишком много надежд возлагалось на нее. Ну что же, отныне она станет воплощением всех тех качеств, которыми он восторгался. А прошлое пусть останется в прошлом.

Генрих нежно поцеловал ее:

– Я знаю, что буду доволен вами, Кэтрин. И вы легко завоюете сердца моих подданных, потому как превосходите красотой всех леди в Англии. У вас такое милое лицо, и вы так изысканны в речах. Они полюбят вас за скромные манеры и учтивость.

– Надеюсь, я сумею оправдать ваши ожидания, – сказала Кэтрин и погладила Генриха по щеке.

– О, Кэтрин, Кэтрин, как вы можете сомневаться в этом?! – воскликнул он и страстно поцеловал ее.

Ночью она лежала без сна, переживая, что обманывает короля. Как там сказал Фрэнсис о двоемужестве? На это косо смотрят? Но они не были женаты, просто пообещали себя друг другу, а герцогиня отмахнулась от этого, не придав никакого значения их тайной помолвке, поэтому Кэтрин убедила себя, что Фрэнсис все воспринимал неправильно. Знать бы ей побольше о таких вещах, но теперь она не смела никого спросить.

Кэтрин заглушила угрызения совести, погрузившись в мечты о том, как будет королевой. Ожидание богатства, влияния и славы кружило голову, и она пришла к заключению, что все это достанется ей не такой уж дорогой ценой. Король был очень милым, любящим, добрым и заботливым, и Кэтрин сильно привязалась к нему. Перспектива делить с ним ложе не слишком ее привлекала, но он показал себя пылким влюбленным и, может быть, еще удивит ее. Пока он не заподозрит, что она не невинна, все будет хорошо. Кэтрин вспомнила пятна крови на простыне, которые появились после того, как она отдала свой девичий цвет Фрэнсису, и решила уколоть себе палец, прежде чем уснет первой брачной ночью, чтобы, когда встанет утром, на постели остались похожие следы.

Все будет хорошо. Наконец она уснула, измучившись беспокойными мыслями и метаниями по кровати.

В Ламбете новость первой узнала герцогиня. Она ушла на покой до отъезда короля, поэтому Кэтрин сообщила ей радостное известие утром после мессы.

– Миледи, – сказала она, зайдя вслед за бабушкой в ее покои и закрыв за собою дверь, – король сделал мне предложение! Я буду королевой!

Впервые за всю жизнь бабушка раскинула руки, обняла внучку и расцеловала ее.

– Меня как будто посетил архангел Гавриил! Екатерина, ты победила! Я знала, что ты нас не подведешь.

Тут же она послала церемониймейстера за герцогом, лордом и леди Уильям Говард и графиней Бриджуотер. Прошло, казалось, не больше десяти минут, как Норфолк явился от двора вместе с епископом Гардинером. Услышав радостную весть, он с непривычной теплотой обнял Екатерину:

– Славно сработано, племянница! Приятно думать, что мы снова будем иметь на троне королеву Говард. Это принесет большую пользу всему королевству.

Епископ поздравил Екатерину:

– Моя дорогая, нет сомнений в том, что вы станете самой красивой из жен его милости. Ему действительно повезло.

За спиной Гардинера она увидела своих заметно повзрослевших братьев, которые выглядели весьма оживленными и радостными. Они по очереди поцеловали сестру и похвалили ее за сметливость.

– Я пока не могу осознать этого! – ответила им Екатерина.

Потом в спешке прибыл лорд Уильям, глаза его сияли; он низко поклонился Екатерине, игриво продемонстрировав тем почтение, которым та вскоре будет окружена.

В тот вечер при появлении Генриха герцогиня поспешила ему навстречу, говоря, как она ценит оказанную ее дому честь. Король заулыбался, видя неуемную радость старухи, и ответил, что это Екатерина оказала ему честь, согласившись стать его королевой.

– Когда будет объявлено о браке? – поинтересовалась герцогиня.

– Еще рано, – сказал король. – Сейчас ходит слишком много досужих разговоров о моем разводе с леди Анной, и я думаю, лучше подождать, пока они не утихнут.

Оставшись наедине с Екатериной в саду, Генрих попросил ее сесть рядом и поцеловал:

– Моя маленькая королева сегодня выглядит прелестно.

– Прелестно и вся сопрела от жары! – со смехом ответила она.

– Да, все еще стоит духота, – пожаловался король и снял с себя накидку, оставшись в одной рубашке. – Вы знаете, о нас сплетничают при дворе, и не только. Мне доложили, что французский посол полагает, мы уже женаты! Он сообщил своему господину, что развод с королевой произвели в спешке, потому как мне нужно было срочно жениться на вас.

– Нет! – воскликнула Екатерина, заливаясь краской. – Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь так думал.

– Время докажет, что это ошибка, – сказал Генрих. – Вам нужно привыкать к такого рода домыслам. Как королева, вы будете жить на виду у всех, и люди станут следить за каждым вашим шагом.

– Я знаю, – отозвалась она.

– Ни один здравомыслящий человек, знакомый со мной, не поверит, что я сделал вас своей любовницей. Они понимают, что я ни за что не поставил бы под сомнение законность своих детей, рожденных в браке. Кроме того, моя королева должна быть образцом чистоты, подобно Деве Марии.

Сердце Екатерины вновь упало. Она совсем не подходила на роль королевы, какую желал иметь Генрих.

– Я подумал, мы сможем пожениться в конце этого месяца, после роспуска парламента, – сказал Генрих.

Так скоро!

– Как вам будет угодно, – ответила Екатерина.

– А вам, дорогая?

– Конечно! – сказал она, отбрасывая страхи и лучезарно улыбаясь ему.

– Церемония будет скромная, только для нас, – продолжил Генрих. – Моя казна пуста. Надеюсь, вы не станете возражать. О нашем браке я объявлю через неделю или чуть позже, чтобы мы могли насладиться медовым месяцем вдвоем.

– Как хотите. Я всем довольна, – заверила его Екатерина.

На третьей неделе июля Екатерине доставили письмо, написанное незнакомой рукой. Сломав печать, она увидела, что оно от сэра Джорджа Сифорда, знакомого ее бабушки. Он сообщал, что был по делам в Йорке и там встретился с Джоан Балмер, которая отправила ей прилагаемую записку.

Екатерина развернула ее и прочла послание Джоан. Сэр Джон, должно быть, рассказал ей о разводе короля и о слухах, что Екатерина станет королевой. В непривычно многословной манере Джоан желала своей бывшей компаньонке богатства и удачи, о каких только можно мечтать.

«Вы будете достойны этой чести», – написала та, потом от всего сердца пожелала, чтобы Екатерина не забывала о той любви, которую она, Джоан, всегда испытывала к ней, а дальше принялась рассказывать, как перемена фортуны привела ее в жалкое состояние и что теперь она ведет самое ничтожное существование. Невозможно в письме выразить все ее печали, и исцеления им нет, если только Екатерина по доброте своей не найдет какой-нибудь способ переправить ее в Лондон, чего сама Джоан сделать не в состоянии.

Но если Вы напишете моему мужу и распорядитесь, чтобы он привез меня, думаю, он не посмеет ослушаться. Если это можно организовать, я хотела бы быть при Вас до того, как Вы сподобитесь высокой чести. А тем временем, умоляю, приберегите место для меня при Вашем дворе, какое Вам покажется подходящим, так как чем ближе я окажусь к Вам, тем счастливее буду. Я бы написала больше, но не смею отважиться на такую дерзость, учитывая великую честь, которая вскоре Вам выпадет. Но, вспоминая, как Вы всегда были честны, я почувствовала в себе решимость написать это. Молю Вас не забыть о моей просьбе, потому что, если Вы не поможете мне, у меня не останется никакой радости в этом мире. Прошу Вас, если можете, ответьте мне что-нибудь, чем успокоится мой разум; ведь я знаю, что королева Британии не забудет своего верного секретаря, и рассчитываю на Вашу милость.

Ваша покорная слуга, чистосердечная Джоан Балмер.

Сердце Екатерина застучало. Это была угроза, не меньше. Колкое напоминание о ее прошлом, обернутое в самые льстивые слова, этот едкий намек на ее «честность» – экивок в сторону утраченной добродетели и называние себя «секретарем». Время от времени Джоан действительно была чем-то вроде секретаря при ней: она не только иногда писала за нее письма, но и знала ее секреты. Слова бывшей компаньонки были нагружены смыслом. «Я бы написала вам больше, но не смею отважиться на такую дерзость», – что это, как не угроза, напоминание, что ей известно о «шалостях» Екатерины с Фрэнсисом и Гарри? Категоричный, диктаторский тон ее требований и многозначительная подпись были совсем не похожи на манеру, в которой проситель должен обращаться к лицу высшего ранга. И все это выражено в самых дружественных и лестных фразах, так умно составленных, что никто другой, читая это послание, не догадался бы о его скрытом подтексте.

Она долго не отрывала глаз от письма. Послужит ли исполнение просьбы Джоан платой за ее молчание? И не захочет ли она большего? Не станет ли держать свои завуалированные угрозы дамокловым мечом над головой госпожи? Екатерина не смела и помыслить о том, что эта женщина окажется при ее дворе, особенно после такого. Джоан будет постоянным напоминанием о прошлом, которое Екатерина пыталась забыть. Но был ли у нее выбор?

Да, был! Она не позволит, чтобы ее запугивали.

Екатерина взяла перо и чернила и удалилась в свою комнату, где написала короткую записку Джоан, поблагодарив ее за доброе письмо и сообщив, что король уже назначил придворных (неправда), но, если в будущем появится место, она пошлет за ней. Это удовлетворит Джоан или, по крайней мере, обеспечит ее молчание! Твердо решив никогда не посылать за мистресс Балмер, Кэтрин запечатала свое послание.

Сделать предстояло много. Дядя Норфолк заказал новые платья, которые могли бы составить гардероб королевы, но герцогиня настояла, что этого мало. Ювелир миледи часто посещал Ламбет и приносил свои товары поднос за подносом. Когда Кэтрин заколебалась, узнав стоимость некоторых украшений, бабушка улыбнулась ей:

– Думай об этом как о вложении средств, моя дорогая, в ожидании грядущих выгод.

Екатерина надеялась, что король проявит щедрость к ее родным, которые очень на это рассчитывали.

Много часов она провела, сидя в тенистом саду и вышивая сорочки и чепцы. Юные камеристки собирались вокруг, предлагали помощь и все до одной теперь хотели с ней подружиться. Разумеется, они надеялись получить место при дворе. Изабель и Маргарет приехали навестить ее и приложили руки к бесконечному шитью. А июль тем временем неуклонно шел к концу.

Двадцать седьмого числа от короля прибыл сэр Джон Рассел с сообщением, что его величество в сопровождении немногочисленной верховой свиты переезжает во дворец Отлендс, где будет охотиться, и требует, чтобы мистресс Екатерина присоединилась к нему как можно скорее. К ее приезду все будет готово. Он лично проводит госпожу до места.

Екатерина поняла, что означал этот вызов.

– Я еду в Отлендс, чтобы там выйти замуж, – сказала она герцогине.

Та прижала ее к своей плоской груди и тепло поцеловала, воскликнув:

– Благодарение Господу! Ты гордость нашего дома!

Вещи упаковали. Пока их грузили на присланных королем вьючных мулов, Екатерина переоделась в костюм для верховой езды из рыжевато-коричневого дамаста с подходящим к нему беретом, украшенным броским пером. Сэр Джон в восхищении смотрел на нее, когда она спускалась по лестнице.

Герцогиня ждала внучку:

– Прощай, дитя мое. Да пребудет с тобой Господь. Вспоминай нас в своих молитвах и никогда не забывай, что ты – Говард!

Погода стояла угнетающе жаркая, но в каюте барки, которая везла их вверх по реке к Уолтону-на-Темзе, можно было укрыться от палящего солнца, и с воды тянуло ветерком. Ближе к вечеру они сошли на берег, где их уже ждали лошади, и проскакали три мили до Отлендса. Дворец с украшенным башенками гейтхаусом и остроконечными крышами стоял в уединении среди огромного оленьего парка, и Екатерина поняла, почему Генрих выбрал это место для их бракосочетания. Она удивилась громадным размерам и новизне этой королевской резиденции.

Они проехали по горбатому мосту надо рвом и увидели сэра Энтони Уингфилда, вице-камергера королевского двора, который встречал их с приветствиями у гейтхауса. По пути в просторный внутренний двор сэр Энтони рассказал Екатерине, что король приобрел старое дворцовое здание три года назад и с тех пор расширяет его.

– Это только первый из трех дворов, мадам.

Во втором, неправильной формы, оформленном восьмиугольной башней, которая, по словам сэра Энтони, называлась Смотровой, они вошли в королевские апартаменты. Екатерина выразила удивление, что здесь не было главного зала.

– Его величество отказался от него, – пояснил сэр Джон. – Он теперь предпочитает комнаты размером поменьше.

Пока они поднимались по лестнице, Екатерина заметила за окнами сад. Отлендс и правда был прекрасен.

Генрих ждал ее в своем приемном зале. Когда она сделала низкий реверанс, он радостно поднял ее, обнял и, воскликнув:

– Как я ждал этого дня! – махнул рукой сэру Энтони и сэру Джону, чтобы те удалились.

Король приказал подать вина, а Екатерина тем временем осматривалась: красивые французские гобелены, турецкие ковры и мебель, обтянутая бархатом и золотой парчой.

– Вы одобряете? – спросил Генрих, видя ее изумление.

– Это прекрасно, – сказала она.

– Подходящее место для медового месяца, – заметил он. – Подождите, вот увидите апартаменты королевы! Я вызвал вашу сводную сестру, леди Бейнтон, и леди Арундел, чтобы они помогали вам, пока формируется ваш двор. Мы должны позаботиться об этом, находясь здесь.

Екатерина обрадовалась, что ей будут служить две женщины, которых она любила.

Вдруг где-то вдалеке раздался стук молотков.

– Не обращайте внимания, – сказал Генрих. – Работы здесь еще продолжаются, но я распорядился в первую очередь закончить с королевскими апартаментами. Охота в здешних краях превосходная. И я велел проложить дорогу между Отлендсом и Хэмптон-Кортом, чтобы легко добираться туда.

Вино было налито, и, как только паж удалился, Генрих поднял кубок и чокнулся с Екатериной:

– За нас, дорогая, и наше будущее! Да будет наш брак благословлен большим счастьем и множеством детей.

– За нас! – эхом отозвалась она, с испугом сознавая, что очень скоро может стать матерью – матерью принца! Вдруг испытанные за последнее время страхи и сомнения показались ей неважными. Все будет хорошо, она это знала.

– Я послал за своим священником, епископом Лондонским, чтобы тот приехал и поженил нас, – сказал ей Генрих. – Мы обвенчаемся завтра.

Это происходило на самом деле. До сей минуты Екатерина верила в уготованную ей судьбу только наполовину.

Ее апартаменты оказались роскошными, как и обещал Генрих. Изабель с Маргарет ждали в ее приемном зале и присели бы в реверансах, если бы Екатерина не обхватила их обеих руками и не закружила на месте, восклицая:

– Как хорошо, что вы здесь!

– Надеюсь, ты не станешь так фамильярничать со всеми своими дамами! – Изабель засмеялась.

Они все вместе прошлись по комнатам, составлявшим личные покои королевы, любуясь гобеленами со сценами из античных времен, турецкими коврами и позолоченными стенными панелями. Потом выпили немного вина, переодели Екатерину в платье из золотой парчи и расчесали ей волосы так, что они заблестели, как начищенная медь. Екатерина прошла в столовую, где стол был накрыт белоснежной скатертью; на нем стояли кубки из венецианского стекла и лежали посеребренные столовые приборы. Только когда появился король, Изабель и Маргарет потихоньку удалились.

После вкуснейшего ужина, состоявшего из лососины и цыпленка, Генрих и Екатерина, взявшись за руки, прогулялись по террасному саду и выпили воды из фонтана, потом нашли место в красивом, обнесенном стеной парке и сели. Король заключил свою нареченную в объятия и благоговейно поцеловал.

– Я считаю часы до завтра, – пробормотал Генрих. – Я так люблю вас, моя Кэтрин. – И он поцеловал ее снова, как будто никак не мог насытиться ею.

Глава 19

1540 ГОД

На следующий день после обеда сэр Энтони и сэр Джон проводили Екатерину в кабинет при часовне. Изабель и Маргарет шли следом и несли ее шлейф. Она была в платье из золотой парчи и надела на шею подаренную королем подвеску с изображением Венеры и Купидона. Генрих ждал ее, весь в серебристо-белом; он поднес руку своей невесты к губам, прежде чем повернуться к священнику. Екатерина бросила взгляд на тучного, толстощекого Эдмунда Боннера, епископа Лондонского, и сразу прониклась к нему неприязнью. Был он грубоват и вел себя как-то слишком уж эмоционально и повелительно. Тем не менее этикет соблюдал, хотя и проводил обряд венчания так, будто изгонял демонов. Однако король ничего этого не замечал, лишь выразил величайшую радость, когда их с Екатериной объявили мужем и женой.

После этого, когда Генрих выпустил Екатерину из своих объятий, все поклонились ей и поздравили.

– Я так рада за вас! – сказала Изабель, и глаза ее увлажнились. – Не думала, что доживу до этого дня!

Екатерина ощутила головокружительный восторг. Она действительно стала королевой!

Створки большого эркерного окна оставили открытыми, и от этого в спальне было свежо. Снаружи на фоне лунного неба вырисовывались силуэты дворцовых крыш.

Екатерина отвернулась от окна и подошла к роскошной жемчужного цвета кровати, которую Генрих специально заказал у французского мастера и велел привезти сюда для брачной ночи. На постельном белье был вышит инициал «Е», милая деталь.

Изабель и Маргарет проворно, почти без слов, сняли с Екатерины платье, потом надели на нее через голову полупрозрачную батистовую ночную сорочку, украшенную по вороту и краям рукавов крошечными цветочками, которые она вышила сама золотой нитью. Затем до блеска расчесали ей волосы.

Церемонии укладывания в постель не предполагалось. Король настоял на полной приватности, что стало для Екатерины большим облегчением: ей было бы омерзительно присутствие злобного епископа Боннера, который благословлял бы брачное ложе, когда она на нем уже лежала.

Сделав все необходимое, Изабель и Маргарет поцеловали Екатерину, присели в реверансе, пожелали ей спокойной ночи и оставили одну. Она быстро вынула иглу из шкатулки для шитья и воткнула ее в матрас под своей подушкой, потом встала у окна и задумалась, стоит ли ей лечь в постель. Простояла она так недолго. Дверь мягко отворилась, и, обернувшись, Екатерина увидела короля, одетого в длинную ночную рубашку из алого дамаста. Он глядел на нее в восхищении; его глаза рыскали по ее фигуре в тонкой сорочке.

– Кэтрин! О, моя дорогая…

Генрих, прихрамывая, подошел к ней и прижал к своей широкой груди, припал губами к ее губам и стал шарить руками по телу. Екатерина закрыла глаза, воображая, что с ней Том, и удивилась, обнаружив, что отзывается на ласки.

– Дайте мне посмотреть на вас, – хриплым от страсти голосом проговорил Генрих, развязал ленточки на ее сорочке, и ворот раскрылся, отчасти обнажив груди. – О, вы прекрасны…

Он стянул рубашку с ее плеч, и та упала на пол. Екатерина стояла перед ним обнаженной. Глаза его похотливо прищурились.

Она не ожидала, что мужчина такого возраста и веса, как Генрих, еще не лишился мужской силы. Накануне свадьбы она размышляла: интересно, когда дойдет до дела, окажется ли он способным к супружескому акту. Поэтому теперь очень удивилась жарким объятиям Генриха, который неистово хватал ее за груди и целовал так, будто хотел проглотить. Потом он потянул ее к постели. Екатерина легла, и Генрих взгромоздился сверху; его желание совокупиться с ней нетерпеливо трепыхалось у нее между бедер. Она едва могла дышать под его весом, вдавившим ее в матрас, но потом Генрих немного переместился в одну сторону и опустил вниз руку, чтобы войти в нее. Екатерина не забыла ахнуть, будто от боли, задержала дыхание, изображая, что терпит дискомфорт, а потом позволила себе улыбнуться. И правда, это было не так отвратительно, как она боялась. Только от больной ноги Генриха исходил слабый запах гниения, а когда он кончил и скатился с нее, то подумал об удовольствии супруги: его пальцы мягко задвигались у нее между ног. Он знал, как разжечь в ней желание, и она дошла до оргазма очень быстро.

Они лежали рядом и учащенно дышали, его рука лежала у нее на бедре.

– Я не думала, что испытаю такое блаженство, – прошептала Екатерина.

– Мои врачи говорят, что женщина должна получать удовольствие, чтобы зачать, – пробормотал Генрих. – Но мне хочется, чтобы вам доставляла радость и любовь сама по себе тоже. Надеюсь, я не причинил вам боли, дорогая?

– Совсем немного, – сказала она, – а потом мне начало нравиться.

Он поцеловал Екатерину, приподняв ее голову за подбородок, чтобы заглянуть в глаза, и прошептал:

– Мне кажется, я в раю.

– Рай для меня там, где вы, – ответила она, удивляясь, откуда у нее взялось вдохновение, чтобы говорить такие вещи.

– О, моя дорогая… – Генрих приткнулся головой к ее шее. – Я благодарю Господа, что вы стали моей, моя дорогая тюдоровская роза. И я люблю вас намного, намного больше всех остальных. Наконец-то у меня есть жена, которая воплощает в себе все, чем я восхищаюсь в женщине: красоту, очарование, приятный характер, послушание и добродетель. Я по-настоящему счастлив.

Екатерина сглотнула:

– Я рада, что приношу вам счастье после неудач ваших прежних браков.

– Это новое начало для нас обоих. И я рад, что мы проведем здесь время вместе. Хочу наслаждаться вами и получше узнать вас, прежде чем нам придется вернуться ко двору и вас объявят королевой. Тут мы получим немного драгоценного уединения.

– Когда мы должны быть при дворе?

– Не раньше чем через пять дней. Пять дней, которые мы посвятим друг другу, и только. – Генрих снова поцеловал ее. – А теперь, дорогая, пора спать.

Он захрапел почти сразу. Екатерина потянулась за иглой.

Ее разбудили поцелуи Генриха. Его борода грубо терлась о подбородок, дыхание было кислым. Руки исследовали тело. Екатерина послушно позволяла ему делать все, что он хотел, и вскоре супруг перевернулся на спину и затащил ее на себя.

– Оседлайте меня, как коня! – приказал он; она послушалась, раздвинув ноги, и засунула его в себя. Вид ее мерно раскачивающегося тела заворожил Генриха, а потом он в экстазе закрыл глаза.

После этого он доставлял ей удовольствие, как раньше, а затем, когда они немного отдохнули, поцеловал и поднялся с постели, сказав:

– У меня для вас кое-что есть. – Генрих был как ребенок, которому не терпится раскрыть свой секрет.

Екатерина села (одеяло спустилось до пояса, обнажив плечи и грудь) и смотрела, как ее супруг отпирает маленький резной ларец, стоявший на столе под окном. Потом он принес сундучок на кровать, открыл и высыпал содержимое ей на колени.

– Украшения королевы Англии! – триумфально провозгласил Генрих, жадно наблюдая за реакцией.

Она ахнула, увидев каскадом просыпавшиеся на нее сокровища. «Тут, наверное, больше сотни разных вещей», – подумала она; все они сверкали золотом и драгоценными камнями. Между ее пальцами проскальзывали самоцветы, которым нет цены, нити жемчуга, часы, подвески, броши, кольца… и все это она будет носить.

– Они чудесны! – воскликнула Екатерина. – О, благодарю вас, Генрих, благодарю!

Он был почти вне себя от счастья.

– Некоторые из этих вещей мои предки дарили своим любимым супругам. Я отдаю их вам вместе со своей любовью. Я так рад, что они вам нравятся.

– Как же иначе? – спросила Екатерина, широко раскрыв глаза от удивления.

– А вот это я приказал изготовить специально для вас, – сказал Генрих.

Он положил поверх других украшений пухлый бархатный мешочек и открыл его, а там – новые сокровища. Она вытащила оттуда по очереди: золотую брошь со сценами из жизни Ноя, усыпанную бриллиантами и рубинами, украшенный бриллиантами золотой кораблик и великолепную гривну с ее инициалами, выложенными опять же из бриллиантов. Еще там лежали инкрустированные драгоценными камнями кресты, ожерелье из плоско ограненных бриллиантов, помандеры[20], пояса, а также украшенные самоцветами книги и кошельки.

– О, Генрих! – выдохнула Екатерина и с любовью поцеловала его.

Она провела с ним очень счастливый час, восхищаясь украшениями и примеряя их, совершенно голая, пока созерцание ее наготы не превозмогло его терпения, и тогда он снова предъявил на нее свои права, на этот раз уже с меньшим пылом.

После этого Генрих улыбнулся ей:

– Нам нужно отпраздновать ваше пробуждение в качестве жены! По обычаю муж дарит супруге подарок.

– Но вы уже так много всего дали мне. Украшения…

– Они принадлежат вам как моей королеве. А это ваши утренние подарки. – Генрих наклонился и достал что-то обернутое в шелк; должно быть, он спрятал этот сверток накануне за шторой на ступеньке у кровати.

Екатерина села и распустила ленту, которой он был перевязан. Шелк упал по сторонам, и она увидела четыре книги в изысканных переплетах из фиолетового и алого бархата, кожи и золоченого серебра. На обложках она прочла названия: два Требника, Новый Завет и одна книга на французском; читать на этом языке она не умела.

– Они прекрасны, Генрих! – Екатерина поцеловала его, но сердце ее упало: он явно считал свою королеву лучше образованной, чем было на самом деле. Она в жизни не прочла ни одной книги ради удовольствия. Чтение, как и письмо, давалось ей с трудом. – Я буду беречь их.

– Это руководства к богопочитанию, что, я знаю, принесет вам душевный покой. Я заказал для вас и другие книги, но на них пока еще не выгравировали ваши инициалы. Это латинские труды Отцов Церкви, Эразма, святого Иоанна Хризостома и папы Григория Великого, и там есть одна превосходная работа о разнице между властью королевской и духовной, написанная ректором Королевского колледжа в Кембридже.

Латынь! Она едва могла читать по-английски.

– Вы так добры ко мне, – сказала она, – но мне может понадобиться помощь с латынью.

– Конечно. – Генрих улыбнулся. – Я и не рассчитывал, что вы ею владеете. Это книги, которые должны быть в собрании жены верховного главы Церкви. Мне самому они очень нравятся, и я с удовольствием буду обсуждать их с вами.

«Это будет забавно», – грустно подумала Екатерина.

Но долго печалиться ей не пришлось. Пора было вставать. Когда Генрих поцеловал ее и ушел, чтобы предаться в руки своих джентльменов, она надела ночную сорочку и халат и послала за Изабель с Маргарет, чувствуя себя абсолютно счастливой. Брачная ночь оказалась не такой плохой; вопреки ее опасениям, она испытала удовольствие, какое должна получать жена, и теперь была королевой, обладательницей несметных богатств, а также имела мужа, который обожал ее и был добр к ней. И это только начало!

Изабель и Маргарет вели себя сдержанно.

– Ваша милость, вы просто сияете! – сказала первая, задумчиво глядя на нее. – О, как прекрасно быть молодой, когда вся жизнь впереди. Я желаю вам всевозможного счастья, моя дорогая.

Екатерина ерзала от нетерпения, пока ее одевали в алое платье: ей так хотелось выбрать несколько украшений из ларца с сокровищами, которые подойдут к этому наряду. Она взяла кольца, цепочки и брошь с тремя рубинами, которую Маргарет приколола ей на грудь. Потом Изабель принялась заплетать своей госпоже волосы.

– Нет, оставь их распущенными, – сказала Екатерина.

– Но жена должна убирать волосы и закрывать их, мадам, с того момента, как поднимется после первой брачной ночи. Только супругу полагается видеть их во всей красе. Думаю, король ожидает, что вы скроете свои косы.

– Хорошо, – согласилась она, решив попросить Генриха, чтобы тот позволил ей оставлять волосы под головным убором незаплетенными, как она делала всегда.

Изабель приколола ее косы шпильками и накрыла их французским капором из черного и малинового бархата с белой лентой и жемчужной отделкой по краю. Екатерина все это вытерпела.

– Ваша милость выглядит до кончиков ногтей королевой, – закончив, сказала Изабель, потом, слегка замявшись, продолжила: – Могу я попросить тебя о помощи?

– Конечно, – сказала Екатерина.

– Мой брат Джон все еще находится в Тауэре. Прошло много месяцев, и нет никаких вестей. Если представится возможность, спроси у короля, не отпустит ли он его?

– Я спрошу, – пообещала Екатерина. – Когда представится удобный момент.

Она присоединилась к Генриху за завтраком, который по его распоряжению им подали в маленьком садике.

– Вы выглядите превосходно, – сияя, сказал он.

– Но мне пришлось убрать волосы. Генрих, как, по-вашему, можно ли мне носить их распущенными, как раньше?

– Вы можете поступать как хотите, дорогая. Теперь вы моя королева и в этом качестве наделены духовной чистотой. В вас отразился образ нашей Благословенной Девы, и вы можете носить ваши волосы, как вам нравится.

Его слова показали Екатерине всю тяжесть ее высокого ранга. Она теперь занимала самое высокое положение, к какому только может стремиться женщина, и собиралась наслаждаться каждой минутой. Но, кроме того, она была супругой верховного главы Церкви, и это будет запечатлено в церемониях, которыми ее окружат, и в людских надеждах. Она должна быть не просто добродетельной, ей нужно подражать примеру Девы Марии во всем: в любви к королю, рождении ему детей – о Небо, может, она уже беременна! – в благих делах и актах милосердия, которых ждут от королевы.

– Я хочу быть достойной вас, – сказала она Генриху, намазывая маслом белый хлебец и кладя внутрь него кусок холодной говядины. – Я намерена выполнять свои обязанности, как подобает жене могущественного владыки, но у меня явно не хватает опыта в управлении большим двором.

– Не беспокойтесь, – ответил Генрих, допивая эль. – У вас будут придворные чины, которые займутся этим. Когда мы приедем в Хэмптон-Корт, я назначу их. А вы тем временем подумайте, кого хотите иметь у себя на службе. Полагаю, вы захотите, чтобы сестры остались с вами, и сэр Эдвард Бейнтон как вице-камергер?

– Да, пожалуйста, – кивнула Екатерина.

– Большинство из назначенных на посты при леди Анне Клевской могут остаться с вами, – продолжил король, – но мы может произвести изменения, если вы захотите. – Казалось, он готов был исполнить любое ее желание. – Вы должны выбрать эмблему, – добавил Генрих.

Екатерина об этом не подумала.

– Что вы порекомендуете?

– Пожалуй, розу с короной для моей прекрасной тюдоровской розы.

– Мне это нравится! – воскликнула она.

– И еще вам нужен девиз.

Она несколько мгновений подумала. Король был добр к ней.

– Я хочу какой-нибудь такой, чтобы показал: я во всем полагаюсь на вас. Знаю! «Нет другой воли, только его». Вам нравится?

Король широко улыбался:

– Разумеется. Но он должен быть на французском. Non autre volonté que le sienne. Я прикажу, чтобы его выгравировали на браслете, который вы можете носить всегда и везде. Вашу эмблему и герб мы разместим повсюду, вместо знаков леди Анны. Я распоряжусь сегодня же.

Послышался робкий стук в деревянные воротца.

– Войдите! – крикнул король.

И появился Том Калпепер, очень бледный.

Увидев его, Екатерина ужаснулась, но быстро сообразила: вполне естественно, что он здесь, как один из самых близких к королю джентльменов. И они не делали ничего дурного, им нечего стыдиться.

Не взглянув на нее, Том с бесстрастным лицом опустился на одно колено:

– Ваша милость, я пришел сообщить, что распоряжение, отданное вами вчера, выполнено.

Генрих перестал улыбаться:

– Благодарю, что дали мне знать. Можете идти.

Том встал, поклонился и вышел, так и не удостоив Екатерину взглядом.

Лицо Генриха окаменело. Он сидел задумчивый и молчал.

– Что случилось? – спросила она.

Король посмотрел на нее пустыми глазами. Он как будто вообще забыл, что она здесь.

– Увы, дорогая, мне бы не хотелось ничем омрачать наш медовый месяц, но некоторых проблем не избежать. Вам нужно знать: вчера казнили Кромвеля. Я просил не беспокоить меня разговорами об этом, потому что был день нашей свадьбы.

Он приказал казнить Кромвеля в день их свадьбы? Екатерина не могла в такое поверить. И тем не менее в каком-то смысле момент был выбран очень подходящий. Кромвель вовлек Генриха в брак, который так и не стал настоящим супружеским союзом и принес много забот и огорчений. Неудивительно, что король посчитал уместным, чтобы опальный министр заплатил за свои злодеяния в тот день, когда сам он берет в жены другую женщину.

Ей следовало радоваться, что Кромвеля больше нет. Дядя Норфолк и все ее родственники Говарды ненавидели его и поклялись уничтожить. Они обрадуются, что он мертв и путь к власти для них расчищен. Ее возвышение помогло осуществлению этого. Гибель Кромвеля оставила вакантным место, которое наверняка займет кто-нибудь из представителей католической партии, и Норфолк с Гардинером были в числе претендентов на пост. Екатерина подумала и обо всех тех, кто пережил несчастья из-за Кромвеля: первой на ум пришла королева Анна, потом сэр Томас Мор и епископ Фишер, святой человек, сложивший голову на плахе за то, что поддерживал старую веру. Теперь на Кромвеля ополчились его же подчиненные.

– Никогда больше я не стану полагаться ни на одного министра, – продолжил Генрих. – Благодаря Уолси и Кромвелю я выучил свой урок. Отныне я буду править сам. – Он вытер рот, положил салфетку на стол, медленно поднялся на ноги и сказал: – Давайте подумаем о более приятных вещах, дорогая. Вы прогуляетесь со мною по террасам?

После обеда, пока король почивал в своих апартаментах, она отправилась в парк. Кромвель не шел у нее из головы, она постоянно возвращалась к одной и той же мысли: как он чувствовал себя перед самым концом и страдал ли? Хорошо еще, что ему не пришлось взойти на костер, ведь Генрих говорил ей, что бывшего министра признали виновным в ереси и измене. Она убеждала себя, что ей не следует сожалеть о нем, но все же простая человечность требовала этого.

Погода до сих пор стояла жаркая, Екатерине было душно и неудобно в дамастовом платье. Она сняла капор и распустила волосы, их ворошил ветер. Гулять в знойный день утомительно, и Кэтрин обвела взглядом парк в поисках тенистого дерева, под которым можно было бы посидеть. Слева от нее росло купой несколько вполне подходящих для ее цели. Когда она подошла к ним, то заметила на ветвях остатки разноцветных фонариков. Это место, видимо, использовали для какого-то пикника на лоне природы.

Екатерина села на траву в тенистом месте, прислонилась спиной к стволу и закрыла глаза. Она не провела так и пяти минут, как вдруг услышала громкий всхлип, доносившийся откуда-то сзади. Испугавшись, она оглянулась, чтобы понять, кто там, и заметила торчавший из-за дерева пышный черный рукав, несомненно мужской.

Что ей делать? Потихоньку сбежать и оставить этого человека, кто бы он ни был, изливать свое горе? Вероятно, так будет лучше, ведь тот несчастный мог вовсе не оценить ее участливого вмешательства. Но пока она вставала, под ногой хрустнула ветка, и за спиной раздался шорох. Обернувшись, Екатерина увидела Тома Калпепера, который глядел на нее; лицо его исказило страдание.

– Кэтрин?! – Он явно удивился. – Прости, я имел в виду – ваша милость.

– Том! – Она была шокирована не меньше. – В чем дело? – Говоря это, Екатерина уже знала ответ и готова была наподдать самой себе за бестактность.

Он покачал головой:

– Ты сама знаешь! Услышав, что ты станешь женой короля, я сильно опечалился и с тех пор не нахожу себе места. А когда окончательно уверился, что ты для меня потеряна, то готов был умереть. Я не мог есть и почти не спал. При этом вынужден был каждый день служить королю и слушать, как он поет тебе дифирамбы.

Екатерина подняла руку, чтобы остановить его:

– Том, мне искренне жаль тебя, я понимаю твои страдания, но мне не нужно это слушать. Прости меня. Я его жена, и этого ничто не изменит. А теперь прощай. Я должна идти.

Подняв с земли капор, она развернулась и пошла назад, ко дворцу, оставив его стоять на месте. Она чувствовала себя ужасно, но не могла поступить иначе: нельзя, чтобы ее застали за разговором с Томом наедине.

Руки Генриха так и тянулись к Екатерине. Всякий раз, как они сидели и разговаривали, гуляли в саду или оставались за столом после еды, он ласкал и целовал ее, говорил, как сильно любит свою ненаглядную и как ему приятно быть ей слугой. И это делал человек, который был не только королем, полновластным владыкой в своей земле, но и верховным главой Церкви, почитаемым едва ли не наравне с Господом. У Екатерины это вызывало благоговейный трепет.

Они постепенно сближались. Генриху нравилось вести беседы о религии; о теологии он знал гораздо больше, чем Екатерина. Она пыталась демонстрировать интерес, но ловила себя на том, что ей трудно сдержать зевоту.

Иногда, заводя разговор о себе и о том, что значит править королевством, Генрих производил впечатление почти что ханжеское. Для него не было середины, только моральные абсолюты.

– Когда я сравниваю свою честность, открытость, простоту и рыцарственность с вероломством и лживостью других людей, то просто изумляюсь, – сказал он однажды, когда они сидели в саду и пили охлажденный в ведре с водой эль. – Я готов быть милостивым ко всем, но не доверяю ни одному человеку. И советуюсь только с собой. Еще в молодости я уразумел, что страх порождает послушание, и правлю, исходя из этого постулата. – Вдруг он улыбнулся. – Но мне бы не хотелось вызывать страх в вас, Кэтрин. – Король погладил ее по щеке.

– О, Генрих, я не боюсь вас.

Во время долгих бесед Екатерина узнала многое об этом замечательном человеке, который стал ее мужем. Он был крайне самоуверен, что неудивительно, ведь много лет его мнение было единственно значимым. И не имел в мыслях, что хотя бы иногда может быть не прав. Она поняла, что за четыре месяца знакомства с ним ни разу не слышала, чтобы кто-нибудь ему возражал.

Но при этом Генрих очень легко поддавался внушениям. Несмотря на все его уверения, что он не слушает придворные сплетни, было ясно: производимое ими впечатление никогда не изглаживалось в нем. Он с невероятной ревностью относился ко всем, и это предрасполагало его к тому, чтобы плохо думать о людях. Казнью Кромвеля, который много лет был его правой рукой, король продемонстрировал, что вознесшиеся высоко могут быть повергнуты одним ударом. Это внушало страх.

И тем не менее имелась в нем и почти детская простота. Он ревностно соблюдал религиозные обряды. Однажды, когда у него разболелась нога, Кэтрин услышала, как один священник сказал, что ему не следует вставать на колени для поклонения телу Спасителя, он может принимать причастие, сидя в кресле. Генрих отказался со словами:

– Даже если бы я пластом лег на землю или зарылся под землею, то и тогда не считал бы, что в достаточной мере выразил свое преклонение перед Его Святыми Дарами.

В тот день Генрих показал Екатерине свой Псалтырь, в котором имелось семь изысканных миниатюр: одна изображала его самого в виде царя Давида, убивающего Голиафа; на других король был показан играющим на арфе или читающим молитвенник в своей опочивальне. На странице с тридцать шестым псалмом, напротив стиха: «Я был молод и состарился, не видал праведника оставленным», Екатерина увидела сделанную рукой Генриха надпись на латыни.

– Что это значит? – спросила она.

– Горькое высказывание, – перевел Генрих; глаза его были исполнены печали.

Тогда она поняла, что больше всего на свете он сожалеет об утрате золотой юности.

В дни медового месяца встреч с Томом было не избежать, потому что Генрих привез с собой лишь немногих джентльменов, и ему нравилось иметь при себе Калпепера. Тот прислуживал за столом, следовал позади на приличном расстоянии, когда королевская чета прогуливалась, или нес один из факелов, освещая путь королю вверх по лестнице в спальню супруги. Не раз Екатерина ловила на себе его скорбные взгляды, не оставлявшие ей сомнений в том, как он страдает. Даже Генрих заметил.

– Калпепер, ты болен? – спросил он однажды за ужином, когда Том, с виду очень бледный, поставил перед королем блюдо с мясом. – В последнее время ты сам на себя не похож.

– Ваша милость очень добры, что спрашиваете, – ответил Том. – По правде говоря, я в печали. Мне не хотелось омрачать счастье вашей милости, но в прошлом месяце скончался мой отец.

– Ей-богу, приятель, ты должен был сказать мне.

– Соболезную, – вступила в разговор Екатерина, размышляя про себя, примирился ли сэр Александр Калпепер со своим сыном перед смертью, или Том так и остался лишенным наследства.

– Калпепер, ты освобожден от своих обязанностей при дворе, – сказал король. – Поезжай к себе домой, в Пенсхерст, чтобы там оправиться, и получи две тысячи крон на расходы.

Екатерине нравилось, когда Генрих показывал себя таким; приятно было видеть его доброту и сердечную щедрость.

– Ваша милость, не могу выразить, как я вам благодарен, – сказал Том, едва не качнувшись на ногах. – С вашего позволения, я уеду завтра утром.

Ей было жаль Тома. Она понимала, что печалится он не только об отце, но и о ней.

После пяти благословенных дней покоя Генрих и Екатерина покинули Отлендс и поехали в Хэмптон-Корт. Дворец был восхитительный. Она ахнула при виде огромного главного зала с великолепным резным потолком и роскошных апартаментов, которые приготовили для нее. Широко раскрытыми глазами она смотрела на украшенные золоченой и посеребренной резьбой стены, резвящихся на фризах херувимов и висевшие в просторных покоях великолепные гобелены. Все, что можно покрыть золотом, было им покрыто. И повсюду виднелись ее гербы в паре с королевскими: на шторах, покрывалах и мебели, даже на оконных стеклах. Полы были устланы бесценными коврами, а потолки отделаны зеркалами.

После того как Екатерина обняла и поцеловала Генриха, выразив восхищение его заботливостью, тот скрылся в своих новых тайных комнатах, расположенных позади личных покоев. Доступ туда был открыт только самым привилегированным людям. В первый вечер, проведенный в Хэмптон-Корте, Екатерина обедала с ним там и удивилась, что приемный зал был почти пуст, а личные покои за ним наполнены людьми, которые больше не принадлежали к ближнему кругу короля.

– Я ценю приватность, – сказал ей Генрих за ростбифом. – Давно хотел жить в уединении, чтобы рядом были только мои джентльмены и грумы из личных покоев.

Екатерина подозревала, что необходимость в этом возникла в связи с эпизодически повторявшимися у короля рецидивами болезни, которая лишала его способности двигаться; он не хотел, чтобы люди видели его слабым хоть в каком-то смысле и подумали, будто он теряет хватку.

Король добавил себе на тарелку соуса.

– Я распорядился, чтобы впредь просители не досаждали мне своими делами, а посылали письменные обращения моему Тайному совету.

Это походило на уход от публичной жизни. Екатерина надеялась, что дальше не последует отмена всех придворных развлечений: ей хотелось сыграть роль королевы сполна.

Ее роскошные апартаменты располагались вдоль северной стороны окруженного крытой галереей Зеленого двора, напротив комнат короля; их покои соединяла анфилада общих приемных залов. Она любовалась великолепными кроватями, мебелью из ореха, фламандскими гобеленами и турецкими коврами. Пока здесь размещались только она, Изабель и Маргарет, комнаты казались огромными. Хотя вскоре они наполнятся людьми – ее новыми придворными, которые будут толпиться здесь.

Вещи Екатерины только успели распаковать и разложить по местам, как явился Генрих, проводил ее в старые апартаменты королевы и предложил выглянуть в окно с видом на внутренний двор дворца.

– Посмотрите туда. Мои новые астрономические часы! Их только что установили. Они показывают время, месяц, дату, количество дней с начала года, фазы луны, движение созвездий по зодиакальному кругу и моменты подъема воды у Лондонского моста, что очень полезно для планирования поездок по реке. И присмотритесь, Кэтрин, там есть Солнце, вращающееся вокруг Земли.

Она изумилась. Эти часы – настоящее чудо, к тому же они были очень красивы. Как кто-то смог сделать их, оставалось для нее непостижимым. Но Генрих любил астрономию и астрологию, он собрал у себя много часов; они его зачаровывали.

– Я хочу показать вам кое-что еще.

Екатерина проследовала за ним через покои и галереи, которые вели в его апартаменты, потом спустилась по лестнице в личный сад короля. Там, в самом центре, стояли новые солнечные часы.

– Я сконструировал их сам, – сообщил ей Генрих, сгорая от нетерпения, как мальчишка. – Они показывают час дня, день месяца, фазу луны, отлив и прилив моря и еще много чего.

Она была поражена тем, что ее супруг разбирается, как работают такие устройства. Он был необыкновенный. Каждый день она узнавала новые удивительные вещи о нем.

Королевой Екатерину пока не объявили: Генрих хотел еще несколько дней понаслаждаться уединением и покоем, прежде чем допустить к себе мир. Они проводили время в ее апартаментах или у него и избегали встреч с большим количеством людей, но однажды церемониймейстер, дежуривший у внешних дверей покоев Екатерины, объявил о приходе дяди Норфолка.

– С возвращением, племянница, или мне теперь следует называть тебя «ваша милость»? – восторженно приветствовал ее он.

Екатерина никогда еще не видела дядюшку таким ликующим.

– Именно так, милорд! – ответила она, протягивая ему руку для поцелуя, что он и сделал с горячностью. – Вам наверняка известно, что произошло за время моего отсутствия.

– Его величество сам известил меня письмом. Я радостно воспринял эту новость, как ты догадываешься. У нас теперь королева Говард, а лживый мужлан мертв. Это победа католической веры! Посмотри, как теперь реформаторы прячутся по углам, будто крысы. Только вчера сожгли на костре лютеранина Роберта Барнса. Ты еще увидишь, как король раздавит все эти реформы и ересь.

Екатерина сжалась от мысли, что кому-то выпала такая ужасная смерть и приказ отдал Генрих, хотя и понимала: запах адского огня на земле мог заставить еретиков в последнюю минуту отречься от своих убеждений и спасти их от вечного проклятия.

– Настал наш час! – говорил тем временем герцог. – Когда дело дойдет до назначения твоих придворных, вспомни о своих родных и близких.

– Я и сама думала об этом, – ответила ему Екатерина. – Не считайте меня забывчивой, я помню, что вы для меня сделали.

Говоря это, она осознала, что еще пару месяцев назад не позволила бы себе общаться с дядей так по-свойски. Любовь короля и статус королевы творили с ней чудеса.

– Я сегодня поеду в Ричмонд, дорогая, – сказал Генрих, вставая с постели теплым утром в начале августа. – Мне нужно повидаться с леди Анной и получить ее подпись на документе, который покончит с нашим притворным браком.

Екатерина не имела ничего против его отъезда. Она знала, что он никогда не любил Анну и бывшая королева ей не соперница. День Екатерина провела, разучивая новые танцевальные движения и заказывая себе платья.

Часть третья

«Быть королевой мне назначено судьбой»

Глава 20

1540 ГОД

Восьмого августа знатнейшие леди королевства надели на Екатерину королевскую мантию с горностаевым подбоем. Она едва могла стоять спокойно от волнения. Сегодня о ее браке будет объявлено во всеуслышание. Отныне ей будут доступны все привилегии королевы. Екатерина мысленно уповала, чтобы придворные и страна в целом приняли ее.

Когда в апартаментах сформировалась процессия, вдовствующая герцогиня Норфолк возложила золотой венец на голову своей внучки. Потом следом за герольдами Екатерина прошла сквозь огромные двери своих покоев (длинная свита тянулась за ней) и направилась через весь дворец Хэмптон-Корт в Королевскую капеллу. Галереи и сама капелла были полны придворных, которые изгибали шеи, чтобы увидеть ее. Многие улыбались или аплодировали; лишь некоторые глядели на нее с сомнением.

Екатерина заняла место рядом с пустым троном короля на королевской скамье и, подняв взгляд, залюбовалась изукрашенным синим с золотом потолком. Отслужили мессу, в ходе которой за нее молились как за королеву. После этого, собранная и полная решимости не ударить в грязь лицом, она обедала в своем главном покое, сидя одна под балдахином с королевскими и говардовскими гербами. Герольд объявил ее королевой Англии. Раздались аплодисменты наблюдавшей за ней толпы, и Екатерина улыбнулась со всей грацией, на какую в тот момент была способна, ощущая легкое головокружение от того, что стала первой леди в стране.

Остаток августа прошел в торжествах. К радости Екатерины, устраивали пиры, спортивные состязания и банкеты, все в ее честь. Почти каждый день она охотилась с Генрихом, трепеща от азарта погони и триумфов поимки добычи.

– Все, чего я хочу, дорогая, – сказал ей Генрих, когда однажды ранним вечером они возвращались во дворец, – это спокойно править, имея рядом вас. Клянусь, вы ни в чем не будете нуждаться, если моя любовь сможет доставить вам это! Я вас так люблю, намного, намного больше остальных. – Он склонился, сидя в седле, и поцеловал ее руку.

Когда в том же месяце составили двор Екатерины, занять должности пригласили многих из тех, кто служил королеве Анне, а до нее – королеве Джейн. Кузен Генриха граф Ратленд стал камергером, и, как обещал король, мужа Изабель сэра Эдварда Бейнтона назначили вице-камергером. Племянница короля, леди Маргарет Дуглас, возглавила штат придворных дам.

По желанию Екатерины значительную часть мест получили Говарды. Дочь Норфолка, герцогиня Ричмонд, которую Екатерина очень любила, снова заняла должность одной из гранд-дам двора. Кроме того, новая королева попросила, чтобы при ней были леди Уильям Говард, бывшая Маргарет Гэмидж, никогда не унывающая, и графиня Бриджуотер, проявлявшая доброту к ней в Ламбете. Екатерина опасалась, что родственница герцога Мэри Арундел, графиня Сассекс, весьма эмоциональная девушка с миндалевидными глазами, может создать проблемы, а Кэтрин Уиллоуби, герцогиня Саффолк, посчитает свою госпожу невеждой, ведь сама она была известна образованностью. Однако обе леди оказались приятными компаньонками.

Леди Ратленд, женщина средних лет, супруга камергера королевы, была гранд-дамой старой школы – добрая, рассудительная и щедрая. Она возглавила состоявший из девяти женщин штат служительниц личных покоев королевы; следующими за ней по рангу стали Изабель и Маргарет. Екатерина не забыла и свою мачеху, леди Эдмунд Говард, которая прибыла в Хэмптон-Корт, едва не плача от благодарности. Среди остальных дам и фрейлин были Элизабет Сеймур, Анна Бассет, Люси Сомерсет и две новенькие: светловолосая Бесс Харвей и красавица Элизабет Фицджеральд, которую рекомендовал кузен Екатерины, граф Суррей. Так как епископ Гардинер сильно постарался сделать ее королевой, Екатерина назначила его племянницу, чопорную леди Ризли, в свои покои.

В целом она чувствовала себя комфортно со своими дамами, почему и не позвала ко двору Джейн Рочфорд, опасаясь, что та злится на нее из-за разрыва с Томом Калпепером, хотя, разумеется, Джейн должна была понимать, почему Екатерине пришлось так поступить. Их дружба закончилась, оставив у королевы легкое ощущение неловкости.

Камеристками служили несколько молодых женщин, которые были ее приятельницами в Ламбете: Мег Мортон, Элис Рестволд, миссис Лаффкин и миссис Фридсвайд. Кэт Тилни Екатерина тоже предложила место, так как та была неразлучна с Мег, однако мать Кэт заболела, и той пришлось поехать к ней.

Когда прежние подруги стали благодарить ее за милость, Екатерина покраснела. Она считала для себя делом чести взять их ко двору, надеясь этим купить их молчание, так как всем им были известны тайны ее прошлого. Сердце у нее сжималось при мысли о том, сколько людей знают о ее любовных историях с Гарри и Фрэнсисом. Вдруг они начнут распускать сплетни? Впервые Екатерина всерьез задумалась, что может сделать Фрэнсис теперь, когда она вышла замуж за короля? Неужели он посмеет заявить свои права на нее?

Слишком много свидетелей, слишком много секретов. Улыбка не сходила с лица Екатерины, но она с ужасом понимала: ей не познать душевного спокойствия, пока имеется вероятность, что кто-нибудь распустит язык и слухи дойдут до короля. С новой силой она осознала это, когда Элис Рестволд поднялась из реверанса и с хитрой улыбкой проговорила:

– Я уверена, ваша милость не забыли о тех добрых временах, когда мы жили в Ламбете.

Вечером Екатерина вызвала к себе Элис прежде всех, кто должен был укладывать ее в постель.

– Я хочу, чтобы ты взяла вот это, – сказала она, передавая ей расшитый золотом билимент[21] для французского капора и золотую пластинку – дорогие подарки, каких обычно и не мечтают получить камеристки. – В память о тех добрых временах, которые мы провели вместе.

Элис вытаращила глаза, глядя на лежавшие в ее ладони сокровища:

– Я понимаю, мадам. Благодарю вас. Вы можете рассчитывать на мою сдержанность.

Лежа в постели в ожидании короля, она размышляла: уж лучше держать своих старых знакомых под присмотром. Она постарается сделать так, чтобы у них не было причин выдавать ее.

Жизнь Екатерины превратилась в сплошную круговерть развлечений: она только и делала, что танцевала, веселилась, купалась в лести, которой ее окружили, и упивалась одобрением дяди Норфолка и всей семьи. Она не проявляла никакого интереса к государственным делам; ее ум не был расположен ни к политике, ни к придворным интригам. Когда придворные дамы начали сплетничать о леди Анне Клевской, как теперь называли ее прежнюю госпожу, и рассуждать, что-то она сейчас поделывает и чем так не понравилась королю, Екатерина велела им прекратить это, заявив, что не желает слышать ни одного дурного слова об Анне.

Каждый вечер в шесть часов сэр Томас Хинидж, хранитель королевского стула, доставлял ей новости о супруге, за что Екатерина всегда мило благодарила его. Но чаще она уже встречалась с Генрихом в течение дня, поскольку король проводил с ней каждую свободную минуту.

Он души в ней не чаял. Постоянно ласкал или обнимал и приходил на ее ложе каждую ночь. Она уже привыкла к его телу и неизбывному желанию, пытаясь не допускать предательских мыслей, вроде: «хорошо бы он был помоложе, постройнее да сохранил побольше мужской силы». Иногда Генриху было трудно войти в нее, и он отстранялся, раздосадованный и униженный. Тогда она использовала особые уловки, чтобы снова возбудить его, обычно успешно.

– Увы, Кэтрин, я хотел бы быть для вас лучшим супругом, – бормотал Генрих. – Знали бы вы меня в молодости. Ни один мужчина не мог сравняться со мной ни на турнирах, ни в постели.

В ответ она всегда улыбалась ему и говорила:

– Я люблю вас таким, какой вы есть.

– Был ли хоть один мужчина так благословен? – со вздохом отвечал Генрих и целовал ее.

Он исполнял любой каприз обожаемой супруги. Каждый день на ней было новое платье. Она целиком завладела сердцем короля.

Услышав новое воззвание к молитве, которое теперь произносили не только в Королевской капелле Хэмптон-Корта, но и во всех церквах Англии, где имя королевы Анны сменилось ее именем, Екатерина была тронута и с новой силой осознала величие королевского статуса и свою неготовность нести это бремя. Но она научится. У нее были любовь короля, несметные сокровища, власть на кончиках пальцев и армия слуг, готовых исполнить любую ее прихоть по кивку головы. Екатерина старалась, чтобы все это не ударило ей в голову. Гордыня, она это знала, – первый шаг к падению. И тем не менее постепенно менялась, обретала уверенность и становилась более требовательной и привередливой. Она даже начала замечать повелительный тон в своем голосе, когда отдавала распоряжения.

Однажды портниха миссис Джосслин принесла показать ей готовое платье, и Екатерина обратила внимание, что женщина выглядит смущенной.

– Что-нибудь не так? – спросила она.

– О да, мадам. Я беспокоюсь, вдруг моя работа не понравится вашей милости.

Екатерина подумала, что портниха, вероятно, слышала о резком выговоре, который она сделала накануне своему портному за то, что киртл у него вышел слишком короткий. Нужно научиться сдерживать язык, а то она чересчур легко выходит из себя, если что-то не так, как ей хочется.

– Это прекрасное платье, – с улыбкой сказала Екатерина. – Спасибо вам за вашу трудную работу.

Генрих не видел в своей юной супруге никаких изъянов.

– Вы совершенная жена во всех отношениях, – говорил он. – Скоро, по милости Божьей, вы будете ждать ребенка.

Они сидели в его барке и наслаждались вечерней прогулкой по Темзе; на корме играли музыканты. Жара никак не спадала, и дувший с реки ветерок обдавал их приятной прохладой.

Уже не в первый раз Генрих выражал надежду, что она подарит ему сыновей. Вечером придется разочаровать его. У нее начались месячные.

Екатерина всегда любила детей, и ей нравилась идея стать матерью. Это невероятно повысило бы ее статус. Она чувствовала себя такой благословенной и удачливой, что не сомневалась: Господь и Его Святая Матерь сохранят ее во время тягот беременности и родов. Ее дети станут следующими в ряду наследников престола после принца Эдуарда. Мысль была волнительная. Разумеется, она не желала вреда этому бесценному малышу. Ей хотелось поскорее познакомиться с ним и с дочерями короля тоже.

– Вы что-то притихли, дорогая, – заметил Генрих, когда они проплывали мимо освещенных факелами улиц Кингстона.

– Я думаю о том, что мы в этом месяце не получили благословения, – сказала она.

Генрих похлопал ее по руке:

– Ничего. Мы женаты еще меньше месяца. Господь действует в свое время. Может быть, скоро он благословит нас.

– Я молюсь об этом, – сказала она.

Слуга принес им вино и золоченые марципаны. Екатерина уютно устроилась под рукой супруга и с удовольствием принялась за угощение. На берегу реки, закончив дневные труды и наслаждаясь душистым вечером, отдыхали какие-то люди, и она помахала им. Король снисходительно улыбнулся:

– Предполагается, что это частная прогулка!

– Они не знают, кто мы.

На барке не было королевских гербов.

– Скорее всего, догадаются. Смотрите, они встают! – Генрих тоже поднял руку в приветствии, и некоторые люди на берегу опустились на колени. – Видите, они знают, кто мы.

Барка прошла изгиб реки, и слева открылся вид на огромный комплекс зданий. Территория вокруг заросла травой, и все это место выглядело заброшенным и зловещим в сумеречном свете.

– Это бывшее аббатство Сион, – сказал король. – Оно было распущено в прошлом году.

– Никто там не живет? – спросила Екатерина.

– Нет. Я еще не решил, что с ним делать. Оно стоит на прекрасном месте.

Ей стало грустно оттого, что такая прекрасная обитель опустела. Она даже слегка поежилась. Не хотелось бы оказаться внутри этого покинутого аббатства, по залам которого блуждает гулкое эхо. Но ей пришло на ум кое-что еще.

– Генрих, – сказала она, поднимая на него взгляд, – я хочу просить вас об одолжении.

– Просите о чем угодно.

– Речь о моих братьях. Они выросли в доме милорда Норфолка и теперь овладели всеми навыками рыцарей. Для меня очень важно, чтобы они оказались при дворе.

Генрих заулыбался:

– Я могу взять в свои личные покои еще троих джентльменов. Они получат хорошее жалованье и новое платье, а ваш дядя лорд Уильям объяснит им, в чем будут состоять их обязанности.

– Благодарю вас! – воскликнула Екатерина и поцеловала его.

– Все для вас, – сказал король и сжал ее руку. – Я думаю дать вашему дяде графу Сассексу должность главного камергера, которая никем не занята после ареста Кромвеля. Это влиятельный пост в личных покоях, и я знаю, что могу полагаться на графа, он будет исполнять свои обязанности достойно. А юный Суррей станет рыцарем Подвязки.

Дядя Норфолк обрадуется! Екатерина раскинула руки и обняла Генриха:

– Вы так добры ко мне и к моим родным!

Ей не терпелось сообщить своему кузену отличную новость. Они были почти одного возраста, и Екатерина любила и самого Суррея, и его жену Фрэнсис.

– Я хочу спросить еще об одной вещи, – осмелилась продолжить Екатерина. – Мой сводный брат Джон Ли некоторое время находится в Тауэре. Я всегда считала его хорошим человеком. Не подумает ли ваша милость о том, чтобы отпустить его?

Генрих нахмурился:

– Хм… Я разберусь с этим делом, дорогая. – Некоторое время король сидел в задумчивости, потом переменил тему. – Я намерен просить мастера Гольбейна, чтобы он нарисовал вас. Мне хочется, чтобы это была миниатюра и я всегда мог бы носить ее с собой.

– Я с радостью попозирую ему.

Они уже приблизились к Хэмптон-Корту, и гребцы направили барку к пристани. Темно-синее бархатное ночное небо было расцвечено звездами, а дворец освещен факелами. Генрих помог ей сойти на берег, и они рука об руку направились во дворец.

Для позирования Екатерина надела французский капор, рыжевато-коричневое платье с глубоким вырезом, обшитым подаренной Генрихом каймой, и меховые нарукавники, которые пришлось потом снять: сидеть в них долго было слишком жарко. В качестве украшений она выбрала золотую брошь с плоским бриллиантом, к которой были подвешены рубин и жемчужина, а также тяжелое жемчужное ожерелье – вещи из сокровищницы королев. Приготовившись, Екатерина села в приемном зале. Сегодня ко двору прибывали ее братья, и она хотела поприветствовать их, прежде чем вызовет мастера Гольбейна.

Братья низко поклонились, потом обняли сестру. Они были намного выше ее, и она залюбовалась, какими же мужественными красавцами стали все трое. Чарльзу было уже двадцать четыре, Генри – двадцать два, а Джорджу – двадцать один.

– Как же ты постаралась, сестрица, для себя и для нас, – сказал Чарльз.

– Мы очень благодарны тебе, – вступил в разговор Генри. – Доходы, которые я получу от своей новой должности, позволят мне жениться.

– Жениться? – эхом откликнулась Кэтрин.

– Этот дурак думает, что влюблен! – поддразнил брата Джордж.

– Я-то влюблен. А тебе еще нужно подрасти! – парировал Генри. – Ее зовут Энн, и она очень мила.

– Надеюсь познакомиться с ней, – улыбнулась Екатерина.

– Китти, ты выглядишь до кончиков ногтей королевой, – сказал Чарльз. – Полагаю, мне все еще можно называть тебя так?

– Конечно, – с улыбкой ответила она. – Есть какие-нибудь новости о нашей сестре Мэри?

– Да, ее тоже скоро выдадут замуж за мистера Траффорда, юного джентльмена из Ланкашира. Милорд герцог организовал это.

– В это трудно поверить! – ужаснулась Екатерина. – Ей всего двенадцать, и она скоро станет чьей-то женой. Я не видела ее с тех пор, как она была совсем крошкой. Уверена, что не узнаю Мэри. Теперь она поселится на севере, и я сомневаюсь, что мы встретимся в скором времени, а ведь я надеялась устроить ее при дворе. Это печально. У меня есть сестра, но я с ней не знакома.

– Я слышал, она рада замужеству, – сказал Генри. – Траффорду всего четырнадцать. Они будут жить с его родителями. Может быть, Мэри когда-нибудь приедет ко двору.

– А кто эта юная леди вон там? – спросил Чарльз, указывая на Маргарет Дуглас, сидевшую у окна с Мэри Говард.

– Племянница короля, леди Маргарет Дуглас.

– Какая красавица!

– Нет, Чарльз, она не для тебя. Ее когда-нибудь выдадут замуж ради выгоды короля, – решительно заявила Екатерина.

– Но я могу помечтать… – Он подмигнул ей.

Хорошо, что ее братья будут при дворе.

Когда закончился сеанс позирования мастеру Гольбейну, Екатерина присоединилась к своим дамам в личных покоях, куда пришли несколько джентльменов составить им компанию. Некоторые занялись игрой в карты, другие музицировали. К Екатерине подошел кузен Суррей и сел на стул рядом с ее креслом. Он обладал живым артистическим темпераментом и временами бывал довольно буйным. Все знали, каких взглядов он придерживается, ибо Суррей во всеуслышание объявлял о них, но при этом был весьма остроумен и всегда добр к Екатерине.

– Как чувствует себя моя кузина в роли королевы?

– Превосходно! – с восторгом ответила она.

– Мой отец восхваляет вас целыми днями и совсем перестал по-стариковски брюзжать. – Суррей усмехнулся. – По правде говоря, мы все благодарны вам. Это непросто – заманить в ловушку короля.

– Думаю, это король заманивал меня в ловушку, – засмеялась Екатерина.

– И теперь реформистам надели намордники! – весело продолжил Суррей. – Дни архиепископа Кранмера и выскочек Сеймуров сочтены. Я слышал, они теперь грызутся друг с другом, что развязывает руки нам, консерваторам.

Она слегка рассердилась:

– И вы считаете, король не управится с ними?

– Он легко поддается влиянию, и наша задача – проследить, как бы его не увлекли в неправильном направлении. Вот почему ваша роль так важна. Пока он любит вас глубоко и искренне, нам нечего бояться, а значит, крайне важно, чтобы вы сохранили его привязанность.

– Он не так прост, как вы думаете, – холодно ответила Екатерина, злясь на Суррея: с чего он решил, будто Генрихом так легко манипулировать? – Король крайне подозрителен и мало кому доверяет. Тревожится, что люди из его окружения прониклись лютеранскими идеями, особенно молодое поколение вроде нас; настороженно относится к амбициозным придворным. Ему нравится, когда люди не уверены в нем. Не слишком мудро судить о короле так, как судите вы, потому что он не щенок.

– Вы наблюдательны, – заметил Суррей. – И все-таки он внушаем – и тем опасен. Сжигает католиков за поддержку папы, а протестантов – за ересь. Нам всем нужно следить за своими поступками, чтобы нас не поджарили! И если король не приструнит реформистов при дворе, это должны сделать мы.

Екатерина покачала головой:

– Вы бы лучше последили за своим языком, милорд, чтобы не нажить себе проблем.

Суррей сердито глянул на нее:

– Вы ведь не передадите ему мои слова?

– Нет, но вижу, вы боитесь, что я могу передать. И это доказывает могущество короля! – Она дерзко улыбнулась ему.

– Хорошо, я признаю себя побежденным. – Суррей засмеялся. – Его милости неплохо было бы узнать, какую верную защитницу он приобрел в вашем лице!

Лето стояло сухое и жаркое. В Лондоне началось моровое поветрие, и двор переехал в замок Виндзор, который после великолепного Хэмптон-Корта казался старым и мрачным. Генрих наказал священникам, чтобы те призывали людей в храмах молиться о дожде и окончании мора. На улицах появились процессии молящихся, возглавляемые духовенством.

– Мы уезжаем, – сказал король. – Пора продолжить наш медовый месяц охотничьим туром.

Она пришла в восторг и велела своим дамам паковать вещи, а то, что возьмет с собой, отбирала сама. Когда Генрих вошел в ее опочивальню и увидел наваленные горой на постели платья, разбросанные по полу туфли и лежащие повсюду капоры, он хлопнул себя рукой по лбу и в шутливом отчаянии воскликнул:

– Неудивительно, что моя казна пуста! – Потом обнял хихикающую Екатерину. – Но вы выглядите прелестно во всем этом, моя дорогая, так что эти деньги потрачены не зря.

Они покинули Виндзор двадцать второго августа и проехали через Беркшир в Рединг. Остановились в пустующем аббатстве; покои, которыми прежде пользовались короли и королевы, находились в отличном состоянии. Екатерина нашла это место пугающим: она вглядывалась в пустоту церкви и представляла себе невидимых монахов и эхо разносящихся под сводами хоралов. Печально, что в стране больше не осталось монастырей. Когда настало время продолжить путь, она вздохнула с облегчением.

Въехав в Оксфордшир, они добрались до Юэлма, живописной деревушки среди цветущей сельской местности, где заночевали в старом королевском поместье.

– Мой отец говорил, что меня зачали здесь, – сказал Генрих во время их прогулки по саду. – Раньше поместье принадлежало моей сестре Марии, французской королеве. Она умерла семь лет назад. – Король выглядел задумчивым; он явно любил покойную. – Это хорошая база для выездов на охоту.

В сопровождении нескольких придворных они прошли через деревню, чтобы осмотреть церковь. Там Генрих показал Екатерине прекрасную гробницу сына поэта Джеффри Чосера Томаса.

– Раньше он был лордом-смотрителем поместья Юэлм и сражался при Азенкуре, – сказал король.

Екатерина пожалела, что плохо знает историю Англии, а могла бы порадовать Генриха умным ответом, но об Азенкуре она имела весьма смутные представления.

Генрих двинулся дальше:

– А это могила дочери Томаса Алисы Чосер. Она была замужем за герцогом Саффолком. Моя бабка, леди Маргарет Бофорт, недолгое время была женой их сына. Последний герцог Саффолк оказался изменником, в результате поместье перешло к Короне.

Екатерине очень понравилась мраморная статуя Алисы Чосер.

Снаружи поглазеть на них собралась целая толпа. Около пруда какая-то старуха сказала ей, что здесь играют феи и вода обладает целебной силой. В этот момент Генрих споткнулся о камень и едва не упал в пруд, промочив свои бархатные башмаки.

– Теперь его станут называть Королевским прудом! – сказал он, и все засмеялись.

В тот вечер после ужина, проведенного супругами наедине, к королю прибыл гонец от Тайного совета и вручил скрепленный печатью документ. Прочитав его, Генрих сощурил глаза и жестом отослал гонца.

– Что случилось? – спросила Екатерина.

– Вам не о чем беспокоиться, дорогая, – ответил он. – Просто злостные слухи.

Она похолодела. Слишком многие знали о ней слишком много.

– Если это обо мне, я бы хотела услышать, что было сказано.

Генрих немного поколебался:

– Одного священника привели в магистрат Виндзора за то, что он говорил о вас неподобающие слова.

– Какие слова?

Что мог знать о ней виндзорский священник?

– Совет не упоминает. Но я этого не потерплю. Никому не позволено пятнать вашу честь. Его отправят в свою епархию и прикажут быть более сдержанным на язык.

Екатерина задумалась: как отреагировал бы Генрих, узнай он, что ее честь уже запятнана в известном смысле. И ее снова охватило чувство вины.

Они продолжили поездку, останавливались в Рикоте, Нотли, Бакингеме и в конце августа прибыли в королевское поместье Графтон в Нортгемптоншире.

В первый вечер, когда Генрих и Екатерина ужинали вместе в отделанном деревянными панелями покое с видом на поля, он сказал ей, что здесь, в Графтоне, тайно женился его дед, король Эдуард IV.

– Дворяне хотели, чтобы он взял в жены французскую принцессу, а он полюбил вдовую Елизавету Вудвилл и не послушался их. Это породило массу проблем. – Генрих усмехнулся. – Кажется, женитьба по любви – обычай в моей семье! – Он поднес к губам и поцеловал руку Екатерины.

Они были женаты месяц. Генрих, казалось, любил свою молодую жену сильнее прежнего и не таясь демонстрировал это. Ему все время нужно было прикасаться к ней и ласкать ее. Он постоянно вглядывался в лицо супруги и говорил, какая она красавица, не заботясь о том, есть ли рядом кто-нибудь.

– Я приказал в память о нашем браке выбить эту золотую медаль, – сказал Генрих и вложил ее в руку Екатерины.

На вещице были изображены тюдоровские розы и переплетенные узлы вечной любви, а также имелась надпись:

HENRICUS VIII: RUTILANS ROSA SINE SPINA.

– Что это значит?

– Это значит, что вы – моя красная роза без шипов.

Шипы острые; они колются. Екатерина ни за что не причинила бы ему боли: она слишком высоко ценила его и по-своему любила. Надпись была вполне подходящая. И опять у нее беспокойно зашевелилась совесть: Генрих считал ее совершенством, а она им вовсе не была.

На второй неделе сентября они отправились к югу, в Эмптхилл, где провели две недели. Генрих охотился, а Екатерина с дамами и фрейлинами проводила время в прелестном садике, загорая на солнышке.

– Я была здесь раньше, с вдовствующей принцессой, после того как ее удалили от двора, – сказала однажды утром Анна Парр, и Екатерине потребовалось мгновение, чтобы понять, что речь шла о королеве Екатерине. – Я тогда была совсем юной и недавно потеряла мать, а та была очень близка со вдовствующей принцессой. Мы все как будто находились в заключении. К счастью, король позволил мне уехать отсюда и нашел для меня место при дворе. Я переживала, что бросаю свою добрую госпожу, но радовалась возможности покинуть это место, потому что в Эмптхилле в то время царила ужасно гнетущая атмосфера.

– Лучше не задерживаться на таких вещах, – посоветовала леди Саффолк, обмахиваясь снятой вуалью.

Было жарко, и сад смотрелся выгоревшим.

– Если бы вдовствующая принцесса не противилась королю и согласилась на развод, он подарил бы ей весь мир, – заметила леди Ратленд. – Такая неуместная отвага!

Екатерине не хотелось больше слушать это разговор. Как-то неприятно думать, что Генрих удалил королеву от двора и отправил в одинокую ссылку в глушь. После обеда ожидались танцы, и ей нужно было решить, что она наденет.

– Я слышала, сегодня вечером нас будет развлекать Уилл Сомерс, – сказала Екатерина.

Став королевой, она с легкой досадой открыла для себя, что эксцентричный королевский шут, беспрестанно сыпавший злобными остротами, почти неотлучно находился в покоях Генриха. Ему были известны многие мысли короля, которые тот держал в секрете от других. Никто не смел так фамильярно разговаривать с Генрихом, как Сомерс, тем не менее его преданность королю была абсолютной. Екатерина не могла понять, нравится ей этот человек или нет, и опасалась его острого языка. Она не раз становилась свидетельницей того, как Сомерс оттачивал на людях свое красноречие, однако с ней он всегда был мил. Разумеется, шут знал, как сильно любит ее король.

Обед прошел превосходно, и Сомерс потешал весь двор на славу – заставил хвататься за бока и смеяться до слез.

– Что за зверюга, у которой хвост между глаз? – вопрошал шут. – Это кошка, когда она лижет свой зад.

Генрих грохотал хохотом.

В какой-то момент в зал вошел Томас, королевский жонглер.

– Время моего выступления! – сказал он Сомерсу, но тот не внял требованию – быстро вышел и тут же вернулся с кружкой молока и круглым хлебом.

– Дашь мне ложку, Гарри? – обратился шут к королю под сердитым взглядом Томаса.

– Увы, у меня ее нет, – ответил тот.

– Ох… – скорбно закачал головой шут, и король засмеялся.

Сомерс усмехнулся, глядя на зрителей, и, протянув своему господину кусок хлеба, разразился сочиненной на ходу песенкой:

Это, Гарри, хлеб тебе,

А другой беру себе,

Оба быстро слопаю.

Он выхватил у Генриха его долю и передал ее Екатерине.

Вот кусочек вам, мадам,

Этот поднесу к губам,

Остальное все ему.

С этими словами Сомерс выплеснул на Томаса содержимое кружки, после чего, хихикая, выбежал из зала. Жонглер, с которого стекало на пол молоко, изрыгая ругательства, бросился за обидчиком. Екатерина смеялась так, что едва смогла отдышаться. Все остальные тоже содрогались от приступов хохота.

Когда убрали со столов, заиграли музыканты и начались танцы. Она вставала в пару по очереди почти со всеми джентльменами из личных покоев, а разомлевший от вина король, у которого побаливала нога, снисходительно смотрел на это.

Стало поздно. Генрих поднялся, взял Екатерину за руку, отвесил поклон всей компании и повел жену в постель.

– Надеюсь, вы не против, если я сегодня не буду исполнять роль мужа, – сказал он, улегшись рядом с нею. – Эта проклятая нога стала хуже, думаю, мне придется завтра показаться врачам. Позвольте мне просто обнять вас, дорогая.

Утонув в его объятиях, она начала уплывать в сон. Однако тишину ночи вдруг нарушили крики и смех под окном. Генрих отпустил ее, сел и потянулся за мечом, который всегда держал под рукой на случай, если на него среди ночи нападут убийцы.

– Что происходит? – спросила Екатерина.

Пьяное веселье – а звучало это именно так – продолжалось, причем весьма буйно.

– Что за черт… – Генрих поднялся на ноги, подошел к окну и открыл его.

Она присоединилась к нему и была шокирована, увидев растянувшегося на траве сэра Эдварда Бейнтона, пьяного вдрызг, в компании с другими джентльменами, в которых она узнала мужчин, служивших в ее личных покоях и у короля. Они передавали друг другу бутыли с элем и кувшины с вином, несколько человек горланили какую-то похабную песенку.

Лицо Генриха побагровело. Он надел ночной халат, приказал Екатерине вернуться в постель и распахнул дверь.

– Пошлите за сэром Энтони Уингфилдом! – приказал король молодому рыцарю, который ночевал на соломенном тюфяке за дверью.

Когда королевский вице-камергер явился, Генрих заорал на него:

– Гляньте в окно и посмотрите на этих болванов внизу. Я не позволю, чтобы кто-нибудь напивался пьян и вел себя безобразно в моем присутствии или на глазах у королевы. Посоветуйте им, чтобы ради моего удовольствия блюли трезвый и умеренный образ жизни, которого я от них ожидаю при своем дворе в любое время.

– Вы не уволите сэра Эдварда? – спросила Екатерина, когда пьяный вице-камергер ее двора, пошатываясь, скрылся в ночи.

– На этот раз нет, – ответил Генрих, возвращаясь в постель. – Но я присмотрюсь к нему.

Утром, придя помогать Екатерине, Изабель рассыпалась в извинениях:

– Будь уверена, я высказала ему все, что следовало! О чем он только думал, когда вел себя будто недоросль, который хочет произвести впечатление на своих приятелей? Величайшая глупость!

– Не переживай больше, – убеждала ее Екатерина. – По-моему, это было забавно, но я не посмела сказать такое королю.

По правде говоря, она удивилась, что Эдвард, оказывается, способен забыть о своем достоинстве и совершать идиотские поступки.

– Ну я не считаю, что это было забавно! – заявила Изабель. – Сегодня утром Эдвард и остальные провинившиеся будут стоять на коленях перед королем и просить у него прощения. – Она воткнула булавку в подушечку с такой яростью, будто пронзала ею своего заблудшего супруга.

Вошла Элизабет Сеймур:

– Ваша милость, здесь церемониймейстер его величества. Он говорит, королю нездоровится и его уложили в постель.

Екатерина надела на голову выбранный на сегодня капор:

– Я должна пойти к нему.

Она поспешила в апартаменты короля, но была остановлена в антикамере доктором Баттсом, одним из личных врачей Генриха:

– Ваша милость, вы не можете войти. Его милость нездоров. У него воспалилась нога, и его знобит. Мои коллеги сейчас с ним. Я приду к вам с новостями позже.

– Но я должна его увидеть! Он захочет, чтобы я была рядом.

Доктор Баттс с добротой взглянул на нее:

– Боюсь, мадам, он не допустит, чтобы вы видели его больным и несчастным. Он приказал не пускать вас к нему и велит вам проводить время со своими дамами, пока ему не станет лучше.

Екатерина заколебалась. Она с радостью исполнила бы приказание Генриха, так как терпеть не могла комнаты больных, но почитала своим долгом показать, что пыталась увидеться с ним. Король наверняка это одобрит.

– Позвольте болящему человеку сохранить свою гордость, – пробормотал доктор.

– Хорошо, – согласилась Екатерина, – но скажите мне, он в опасности?

Она оробела от одной мысли о смерти Генриха, так как уже прониклась любовью к своему супругу и не могла представить себе мира без него.

– В настоящий момент нет, мадам, но мы тревожимся. Я пришлю к вам вестника или приду сам, если его состояние изменится.

Она апатично сидела на любимой тенистой скамье и слушала болтовню своих дам, но вдруг поднялась и пошла в часовню, встала на колени и принялась жарко молиться о выздоровлении Генриха. Кое-что еще было у нее на уме, о чем нужно просить Господа. Месячные у нее задерживались, всего на несколько дней, но надежда уже забрезжила. Екатерина представила, как сообщает Генриху радостную новость: она ждет ребенка. Как же он будет доволен ею!

У выхода из часовни ее поджидал доктор Баттс.

– Ваша милость, мы думаем, что инфекция поразила обе ноги короля. Мы наложили пластыри и повязки и надеемся вскоре увидеть улучшения.

– Могу я увидеть его величество?

– Пока нет. Дайте лечению время оказать действие. Его величество принял лекарство и сейчас спит.

Екатерина подумала, не поделиться ли своей тайной надеждой с этим добрым доктором и не спросить ли его мнения. Ей отчаянно хотелось кому-то довериться. Но может, лучше молчать, пока она не будет окончательно уверена?

На следующий день Екатерине сказали, что Генриху резко стало лучше и он зовет ее. Снова она торопливо пошла в покои короля, размышляя на ходу, не слишком ли рано ободрять его, раскрывая свой волнующий секрет.

Удивительно, но она застала короля не в постели. Он был полностью одет и сидел в кресле у открытого окна, положив ноги на удобную подставку.

– Кэтрин! О, какая радость видеть вас! – Король протянул к ней руки, и она бросилась к нему. Генрих любовно поцеловал ее.

Ей было не удержаться от искушения.

– Есть кое-что, о чем мне очень хочется сообщить, – сказала она, опустившись рядом с ним на колени. – Думаю, я жду ребенка.

Она в жизни не видела, чтобы у человека так освещалось радостью лицо.

– Вы уверены? – спросил Генрих, крепко сжимая ей руку.

– Почти.

– Тогда я буду молиться, чтобы вы не ошиблись и Господь воистину благословил нас, – сказал король и звонко поцеловал ее. – Но никому не говорите пока ни слова. Пусть это будет нашим секретом.

Они перебрались в Данстейбл, а оттуда – в Мор, который, по словам Анны Парр, был еще одним местом изгнанничества королевы Екатерины. Кэтрин радовалась, что они проведут там всего две ночи.

Наступил октябрь. Генрих каждый день спрашивал, уверена ли она по-прежнему, что ждет ребенка. Он исследовал ее тело в поисках признаков беременности, но их не было, впрочем, следов наступления месячных тоже не наблюдалось. Все-таки это были лишь первые дни, и когда они миновали, Генрих исполнился радостных надежд и начал опекать супругу сверх меры. Каждый каприз Екатерины неукоснительно исполнялся. Король подарил ей два набора четок, украшенных крестами и кистями, и золотую брошь с рельефным изображением Ноева ковчега в рамке из бриллиантов. Чтобы порадовать супругу, он даровал ее брату Джорджу пенсион в сотню марок и несколько поместий, в недавнем прошлом бывших собственностью аббатства Уилтон, а также назначил его и Чарльза джентльменами-пенсионерами, то есть членами своей личной стражи. Изабель получила в подарок деньги за хорошую службу Екатерине, а сэр Эдвард – поместье; верный знак, что его недавний проступок забыт.

Восьмого октября в первый раз с июня выпал дождь. Услышав стук капель в стекло, Екатерина и ее фрейлины выбежали в сад и стали радостно кружиться, подставляя лица под освежающие струи. Церковь Мора в тот день была полна людьми, которые возносили Господу хвалы за долгожданную влагу. Засуха стояла ужасная, безжалостная жара изматывала, но теперь стало прохладнее и дышалось легче. Скоро они будут дома. По настоянию короля Екатерина путешествовала в носилках – берегла свое тайное сокровище. Теперь она была уверена, что беременна.

Глава 21

1540 ГОД

Где-то в середине октября они прибыли в Виндзор. Генрих заверил Екатерину, что ей ничто не грозит; эпидемия утихла, и он приказал всем, кто контактировал с больными, покинуть город.

Она с радостью спустилась из носилок за первой грядой оборонительных стен и прошла в свои апартаменты. Поездка была долгая, и она решила полежать, прежде чем вымоется и сменит одежду. Позже, облаченная в алое платье с черным бархатным партлетом и новомодным воротником-стойкой, она пришла ужинать с королем в столовую залу и удивилась, застав его сильно не в духе.

– Что случилось? – спросила Екатерина, когда слуги вышли.

– Вам нужно кое-что узнать, дорогая, и лучше вы услышите это от меня, чем от досужих сплетников.

Екатерину пробрала дрожь. Господи, не допусти, чтобы кто-нибудь выдал тайны ее прошлого!

Генрих вздохнул. Щеки его слегка покраснели.

– Мне сообщили, ходят слухи, будто я сделал леди Анне Клевской ребенка, когда посещал ее в августе. Это, разумеется, неправда.

Екатерина исполнилась облегчения.

– Конечно нет, – сказала она. – Я бы ни на миг этому не поверила.

Невозможно понять, что заставляло людей доверять таким сплетням, ведь никто не сомневался, кому принадлежит сердце Генриха, к тому же он никогда не любил Анну и не желал ее.

– Зачем распускать такие слухи? – удивленно проговорила она, пока король накладывал ей куски цыпленка.

– Леди Анна слегла в постель, у нее были проблемы с желудком. Мне сказали, ей теперь лучше. Но какие-то глупцы, сложив два плюс два, получили пять и растрезвонили повсюду, что она, мол, страдает от тошноты, свойственной беременным. Если этих негодяев найдут, они узнают, что такое гнев короля! – Генрих допил вино и заново наполнил кубок. – Вы не будете огорчаться из-за этого, дорогая?

– Ничуть, – ответила ему Екатерина.

Он поднес к губам ее руку:

– Никаких признаков месячных?

– Нет. – Она улыбнулась. – И не думаю, что таковые появятся.

Через два дня они вернулись в Хэмптон-Корт. Ночью, пока Генрих храпел рядом с ней, Екатерина проснулась от спазматической боли внизу живота. С растущим смятением она осознала, что это предвещает. А встав, чтобы пойти в уборную, увидела кровь на простынях. Выглядело это так ужасно, что она бросилась в слезы. Генрих резко сел и сразу потянулся за мечом.

– Что? – спросил он. – Что случилось? – Потом заметил кровь. – О, дорогая…

– Мне так жаль, Генрих! Так жаль! – Она безутешно плакала. – Я хотела порадовать вас принцем. Я правда думала, что у меня будет ребенок. Простите…

Король встал, напряженный, подошел к ней и обвил руками:

– Может быть, вы были беременны. Очень часто младенцев теряют совсем рано. Это мне хорошо известно. Не расстраивайтесь, Кэтрин.

Генрих утешал ее, пока она не успокоилась немножко, потом послал за Изабель. Та явилась в ночном халате и с распущенными по плечам седеющими волосами.

– Вы нужны ее милости, – сказал ей король и ушел к себе.

– О, Изабель… – Екатерина снова залилась слезами и между всхлипами объяснила, что произошло.

– Нет ничего необычного в том, чтобы потерять первого ребенка, – сказала ей сестра. – Я сама теряла и знаю еще нескольких женщин, с которыми случилось то же самое. Обычно это происходит очень рано. Или, может быть, у тебя просто задержались месячные. Так бывает в начале семейной жизни. Из-за изменений и привыкания… гм… к физической стороне дела.

Екатерина не могла признаться ей, что привыкла ко всему задолго до того, как вышла замуж за короля.

– Но потом у меня родился здоровый малыш, – утешала ее Изабель, – и так бывает со многими женщинами. Не расстраивайся слишком сильно. А теперь давай найдем тебе ветоши и чистую ночную сорочку. – Она встала и увидела, что сестра снова плачет.

– Ну не надо, – мягко проговорила Изабель. – Это не конец света.

– Но он назвал меня Кэтрин! – Она не могла сдержать слез.

– Что в этом плохого?

– Он всегда называет меня дорогая или милая. Он рассердился на меня, я знаю.

– Он вовсе не выглядел сердитым, когда разговаривал со мной, – сказала Изабель, копаясь в сундуке. – Но был весьма озабочен. Наверняка тоже расстроен, а когда люди расстроены, они не всегда ведут себя так, как от них ожидают. Китти, ты придаешь этому слишком большое значение. Вот, возьми это с собой в уборную. Я сейчас приду к тебе.

Остаток ночи Изабель провела с ней. Спазмы усилились, и кровь лилась ручьем, но к утру все успокоилось. Однако Екатерина очень устала и решила весь день провести в постели. А потом проверить, как она, пришел Генрих со слезами на глазах и красной розой в руке.

– Это вам, дорогая. Леди Бейнтон говорит, что все в порядке.

Екатерина поднесла розу к губам; цветок пах восхитительно.

– Вы простили меня?

– Тут нечего прощать. – Генрих наклонился и поцеловал ее.

Изабель стояла рядом и широко улыбалась.

– Я же тебе говорила, – сказал она, когда король отправился на мессу. – Все в порядке.

– Ты так добра, – произнесла Екатерина. – Я хочу, чтобы ты взяла вот это. – Она протянула руку к лежавшей на столике у кровати золотой броши. – В знак моей признательности.

Изабель в недоумении уставилась на нее:

– Мне, вероятно, не положено…

– Ничего подобного! Я хочу, чтобы ты взяла. Ты лучшая сестра на свете.

Изабель обняла Екатерину и приняла подарок.

– Спасибо. – Она улыбнулась. – Я буду беречь ее.

Екатерина лежала в постели и пыталась уснуть, но не могла. В ее голове родилась идея: Господь, вероятно, наказывает ее за прелюбодеяния с Гарри и Фрэнсисом и сокрытие этого от короля. Но что поделать? Теперь уже сознаваться поздно, придется и дальше жить под гнетом вины и в страхе разоблачения. Она была уверена, что Гарри больше не увидит: он женился и не захочет выгребать из прошлого затухшие угли старого скандала. А вот Фрэнсис? Уже несколько месяцев о нем не было ни слуху ни духу, что утешало. Однако Дерем и по сию пору мог тешить себя убеждением, будто они муж и жена. Не случится ли так, что в какой-то момент, печалясь об утрате любимой, он сболтнет лишнее?

Ее охватила паника. Она уже видела, как блестящее здание новой жизни рушится и погребает ее под обломками; как умирает любовь к ней Генриха, а вместе с тем исчезают и все блага, из этой любви проистекавшие. Это было невыносимо.

Она чувствовала себя беспомощной. Хотела как-то защититься, но что можно было сделать, не выдав себя? Где хотя бы один человек, с кем она могла бы поговорить? Даже Изабель не подходила для этого. Том был вдали от двора, в противном случае Екатерина с отчаяния могла бы решиться и довериться ему. Хуже он о ней думать уже не мог. Но вдруг Том посчитал бы, что долг верности королю требует от него раскрыть ее секреты? Нет, с ним делиться нельзя; к тому же Том до сих пор не оправился от нанесенного ею удара.

Екатерина лежала и пыталась унять страхи. «Все пройдет», – уверяла она себя, пройдет, как случалось и раньше. Она снова преувеличивает опасность. Если бы Фрэнсис хотел разоблачить ее, то наверняка уже сделал бы это.

Ближе к обеду леди Уильям Говард пришла помочь ей одеться. Пока они болтали о том о сем, Екатерина пришла в голову мысль: а не знает ли леди Уильям чего-нибудь о Фрэнсисе?

– Вы не слышали, где теперь мистер Дерем? – спросила она, надеясь, что ее слова прозвучат как невинный вопрос о старом знакомом.

– Мадам, он здесь, с милордом, – ответила леди Уильям.

– О… – сказала Екатерина, запаниковав при мысли, что Фрэнсис совсем рядом, при дворе, и отчаянно ища предлог для оправдания своего интереса к этому человеку. – Миледи Норфолк просила меня выказать к нему доброту, и я намерена сделать это.

– Он будет рад, – сказала леди Уильям.

– Не сомневаюсь, но не говорите ему ничего. Я пока не решила, что должна сделать для него.

Леди Уильям отступила назад, чтобы полюбоваться плодами своих трудов.

– Я не скажу ни слова. Милорд обрадуется, услышав о вашей доброте. Он хорошего мнения о Дереме.

Черт! Какая же она дура, распустила язык! Теперь придется оказать какую-нибудь милость Фрэнсису, и как он интерпретирует это? Вероятно, лучше просто забыть о высказанном намерении и надеяться, что леди Уильям поступит так же.

В начале ноября Ричард Джонс, директор школы Святого Павла в Лондоне, попросил об аудиенции с королевой. Встав на колени, он преподнес своей новой повелительнице книгу, глядя на нее в нетерпеливом ожидании одобрения. Екатерина поблагодарила его и открыла обложку. На титульном листе она прочла: «Рождение человечества, или Женская книга». Это был трактат о деторождении и повивальном деле, посвященный «нашей милостивейшей и добродетельнейшей королеве Екатерине», с наставлением всем людям использовать его с благочестием.

Как ей удалось удержаться от слез, Екатерина не знала. Печаль об утраченных надеждах была еще свежа. Однако она через силу улыбнулась и поблагодарила мастера Джонса за комплимент. Когда он ушел, Екатерина вернулась в свои личные покои и отдала книгу Изабель:

– Забери ее, пожалуйста. Возьми себе.

Изабель обняла сестру и шепнула:

– Постарайся не грустить долго о своей утрате.

Потом в комнату вошли другие дамы, сестры отпрянули друг от друга, и Екатерина объявила, что послеобеденное время будет посвящено разучиванию новых танцевальных движений.

Ближе к концу месяца Генрих взял ее на соколиную охоту, для чего они поехали в Уокинг, расположенный в графстве Суррей. Екатерина очень обрадовалась. С ними отправилась небольшая верховая свита и четверо тайных советников: мрачный лицом граф Саутгемптон, лорд – хранитель личной печати; сэр Джон Рассел, лорд – главный адмирал; галантный сэр Энтони Браун, главный конюший, и сэр Энтони Уингфилд, вице-камергер. С ними были месье Шапюи и месье де Марильяк, императорский и французский послы.

– Его величество выглядит новым человеком, – сказал Екатерине сэр Энтони Браун, когда они наблюдали, как смотритель королевских соколов прикрепляет путы птицы к запястью Генриха. – Он помолодел, женившись на вашей милости.

Это было правдой. Генрих завел себе новый режим дня. Он вставал между пятью и шестью часами, слушал мессу в семь, потом выезжал с Екатериной на соколиную охоту, в десять подавали завтрак. После полудня король запирался в кабинете со своими советниками и занимался государственными делами, а Екатерина и ее дамы проводили досуг с джентльменами из личных покоев. К счастью, среди них не было Тома Калпепера. «Ему лучше, – сообщил Генрих, – но его удерживают вдали от двора неотложные дела». Она подумала, не отослал ли его король прочь намеренно, уловив чувства Тома к ней. Свои Екатерина старательно подавляла, зная, что думать о нем как о поклоннике теперь не имело смысла.

– За городом мне гораздо лучше, чем в Лондоне, – признался Генрих, когда однажды утром они рысцой выехали из конюшни. – Нога беспокоит меньше, и, думаю, я сбросил вес.

Трудно было судить, правда ли это, потому что его костюмы имели толстую подкладку и пышные рукава, но выглядел он свежее. «Все благодаря чистому воздуху», – подумала она. После жаркого лета они наслаждались солнечными днями мягкой осени.

Однажды Екатерина сидела в гостиной и перебирала струны лютни, когда к ней со встревоженным видом подошла Изабель:

– Кэт Тилни здесь и просит встречи с тобой. Она ищет место при твоем дворе.

– Я уверена, что смогу что-нибудь для нее подыскать. – Екатерина улыбнулась.

– С ней мистер Дерем, – добавила Изабель.

Сердце Екатерины камнем упало вниз.

– Чего ему нужно? – прошипела она резче, чем рассчитывала.

– Ничего, мадам, – ответила Изабель. – Он сопровождает ее. И со мной не говорил.

– Приведи ее одну! – приказала Екатерина. – Скажи ему, что он может перекусить в буфетной и идти восвояси. – Она молилась, чтобы Фрэнсис не потребовал встречи с ней и не имел дурных намерений, явившись сюда.

К ее облегчению, Кэт пришла одна и сделала реверанс. Екатерина тепло поприветствовала ее и спросила о здоровье матери. Кэт ответила, что той лучше, и поэтому она захотела вернуться ко двору.

– Ты будешь одной из моих камеристок, – сказала Екатерина, думая про себя: только бы Джоан Балмер не прознала об этом в далеком Йорке. – Мег покажет тебе спальню девушек и объяснит твои обязанности. Помни, я требую строгого соблюдения приличий и верности от тех, кто служит мне. – Она задержалась взглядом на Кэт, рассчитывая, что та правильно поймет ее. Эта девушка была свидетельницей вещей, о которых ее новая госпожа предпочла бы забыть.

– Конечно, мадам. – Кэт улыбнулась. – Я так благодарна за возможность служить вам.

– Ты можешь отправить мистера Дерема обратно в Ламбет, – продолжила Екатерина; ей нужно было точно знать, что он покинул двор.

– Я передам ему, мадам, – с понимающей улыбкой ответила Кэт.

Екатерина до сих пор не виделась с детьми короля. У трехлетнего Эдуарда был собственный двор. Как и его сводная сестра Елизавета, он проводил время по очереди в разных дворцах, предназначенных для воспитания детей короля; все они располагались в предместьях Лондона, где воздух был чище и здоровее, чем в городе. Екатерина надеялась вскоре познакомиться с ними обоими. Генрих обещал, что это произойдет; он очень любил детей и хотел, чтобы они узнали свою новую мачеху, однако эпидемия и поездка по стране помешали ему послать за ними.

– Скоро я велю привезти их, – сказал он.

Она побаивалась встречи со старшей дочерью короля леди Марией, которая была на пять лет старше ее. И хотя молва превозносила Марию за набожность, благочестие и доброту, говорили также, что она ожесточена из-за развода родителей и отсутствия мужа. Мария нашла утешение в вере, которую разделяла с Екатериной, но, судя по слухам, жила как монахиня. Казалось, она не вольется в ближний круг королевы, где любили веселье и разные удовольствия, а потому Екатерина ничего не сделала, чтобы заручиться дружбой Марии, даже не написала ей.

В результате, когда в начале декабря ее падчерица приехала с визитом ко двору, Екатерина была полна дурных предчувствий. Роскошно одетая в бархат и меха, сверкая украшениями и меньше всего походя на монахиню, Мария вошла в приемный зал Генриха и сделала перед отцом низкий реверанс. Это была невзрачная молодая женщина с рыжими волосами, вздернутым носом, поджатыми губами и напряженным взглядом. Она смотрела так, будто была близорука, и держалась с достоинством, но при этом робела.

Поднявшись из реверанса, Мария внимательно посмотрела на королеву. Та почувствовала себя под прицелом и нервно улыбнулась. Мария ответила ей, хотя улыбка затронула только ее губы.

– Я оставлю вас, леди, чтобы вы познакомились ближе, – сияя, сказал Генрих и покинул апартаменты королевы.

Дамы сразу собрались вокруг Марии, осыпали ее любезностями и окружили заботами, чем обычно пользовалась Екатерина, так что остаток дня гостья была центром внимания.

Королева сидела в стороне, по собственному выбору, чувствовала себя немного заброшенной и от души надеялась, что Мария не задержится при дворе на три дня. Что касается двух фрейлин, которые прибыли с ней, то они вообще игнорировали Екатерину!

В какой-то момент, когда она сидела за вёрджинелом и с силой жала на клавиши, чтобы инструмент звучал как можно громче, Мария подошла к ней:

– Можно мне посидеть с вашей милостью?

– Конечно, – сдержанно ответила Екатерина.

– Я слышала, вы друг истинной веры, – сказала Мария. – Она нуждается в такой защитнице в эти трудные времена.

– Верно, – коротко ответила Екатерина, не желая смягчаться.

– Я была рада услышать, что его милость мой отец счастлив в браке, – продолжила Мария. – Надеюсь, ваша милость тоже довольны. Если вам когда-нибудь понадобится совет или помощь, я с радостью откликнусь. Вы очень молоды и неопытны в придворных обычаях. Моя мать была королевой и прекрасным примером для всех.

– Благодарю вас, – сказала Екатерина, злясь, потому что Мария явно считала ее недотягивающей до высокого идеала, каким была ее мать, и намекала, что юность и неопытность не позволят ей быть хорошей королевой. – Мне почти двадцать, и у меня в наставниках сам король. Вы знаете, как он внимателен.

– Да. Я знаю его гораздо дольше, чем ваша милость, – сказала Мария, чем еще сильнее разожгла ярость Кэтрин.

Не успела она придумать едкий ответ, как к ним подошла и села рядом леди Саффолк. Она взяла Марию за руку и сказала:

– Моя почтенная родительница очень любила мать вашей милости. Вам будет грустно услышать, что она умерла в прошлом году.

– Это действительно печальная новость, – отозвалась Мария, и глаза ее наполнились слезами. – Я любила вашу матушку. Она всегда была ко мне добра. И моя праведная мать обожала ее.

Они предались воспоминаниям, к которым подключились и другие дамы, и Екатерина опять почувствовала себя изгоем. У нее не было ничего общего с Марией. Кроме веры, ничто их не связывало. Обязанность придворных дам – прислуживать ей и развлекать ее, а не бесконечно лебезить перед Марией! Екатерина так и сказала Генриху за ужином.

– Они игнорировали меня бо́льшую часть вечера, – пожаловалась она.

– Простите их, дорогая. Некоторые из них знали мою дочь с детства.

На мгновение он задумался, словно вспомнил то далекое время, когда был молод и женат на Екатерине Арагонской, обожал свою дочь и продолжал надеяться на сына. Если бы та родила этого сына, история пошла бы по совершенно иному пути. Екатерина, наверное, сегодня здесь не сидела бы.

– Дело не только в моих дамах! Сама леди Мария обращалась со мной без должного уважения. А две фрейлины, которых она привезла с собой, просто не обращали на меня внимания!

– Я понимаю, – вздохнул Генрих. – Хорошо, если вы хотите, Кэтрин, я отправлю Марию к ее брату Эдуарду в Эшридж. Я скажу ей, что мы уезжаем в Отлендс. И прикажу, чтобы этих фрейлин уволили.

– Благодарю вас, Генрих, – сказала Екатерина, кладя ладонь на его руку.

Король выглядел несчастным. Разумеется, ему было приятно видеть дочь. Екатерина почувствовала неловкость оттого, что заставляет его отослать Марию прочь. Но та сама виновата. Нужно было объяснить своим фрейлинам, что те должны оказывать должное почтение королеве, и самой не говорить с ней таким покровительственным тоном.

Утром Генрих пришел на конюшню с опозданием. Следом за ним появился месье Шапюи.

– Мои извинения, дорогая, – сказал Генрих, видя, что Екатерина ждет его, одетая в зеленый бархатный костюм для верховой езды. – Я буду через минуту. – Генрих повернулся к послу. – Значит, леди Мария просила вас вступиться за ее фрейлин?

Король положил руку на плечо Шапюи и отвел его немного в сторону от охотничьей партии. Но не слишком далеко, так что Екатерина слышала, о чем шла речь.

– Ваше величество, она опасается, что приказание отослать их прочь исходит целиком от королевы.

– Мы не позволим никому выказывать неуважение к ее милости, – возразил Генрих.

– Она утверждает, что это было сделано ненамеренно, сир, – отозвался Шапюи.

– Ну может, я был слишком строг. Я отменю распоряжение. Скажите фрейлинам, чтобы готовились к отъезду с леди Марией завтра.

Гнев Екатерины тоже иссяк. Она не стала возражать против решения Генриха, когда тот присоединился к ней, и они вместе выехали в парк. Он отсылал Марию. Этого было достаточно. Однако во время охоты ее смутило замечание месье де Марильяка, обращенное к Шапюи, что, мол, чистая атмосфера, окружающая леди Марию, удивительным образом контрастирует с затхлым духом двора. Неужели он намекал на нее? Она едва не спросила Марильяка напрямик, но вовремя сдержалась. Лучше помалкивать о таких вещах.

Чтобы порадовать Генриха, на следующее утро, когда Мария уезжала, Екатерина подарила ей украшенный драгоценными камнями помандер.

– Это знак моего уважения, – сказала она своей падчерице.

Мария, которая, прощаясь, едва улыбнулась, пришла в замешательство:

– Вы очень добры, ваша милость. Это прекрасный подарок, и я буду беречь его.

Генрих осклабился, довольный милостивым жестом супруги. Купаясь в его одобрении, она решила послать что-нибудь Елизавете тоже и выбрала из своего огромного запаса украшений несколько красивых бусин и золотую брошь с камеей, усыпанную рубинами и изумрудами, – яркие вещицы, которые понравятся девочке. Король пришел в восторг.

– У вас щедрое сердце, дорогая, – сказал он ей.

Отлендс, укутанный декабрьским снегом, на фоне мглистого неба, прорезанного лучами низкого солнца, казался волшебным местом. Трудно поверить, что прошло уже больше четырех месяцев с того момента, как они с Генрихом поженились здесь. Чтобы отметить возвращение, он подарил ей пару четок.

Приятно было снова попасть сюда и насладиться краткими днями уединения, как во время медового месяца. Омрачало их жизнь только присутствие Тома Калпепера. Он закончил дела, удерживавшие его вдали от двора, и постоянно находился при Генрихе, который относился к нему как к сыну. Екатерина соблюдала вежливость, когда ей приходилось общаться с Томом, но старалась не встречаться с ним глазами, чтобы Генрих не заподозрил, будто между ними что-то было. Она постоянно чувствовала на себе взгляд Тома и хотела, чтобы тот отвернулся. Ее до сих пор влекло к нему, по-мужски красивому и полному сил, но она, как верная супруга, гнала от себя всякие сравнения его с королем. Том не мог дать ей того, что давал Генрих, который к тому же так сильно ее любил. Но, с другой стороны, нашептывал у нее в голове предательский голосок, Генрих не мог дать ей того, на что был способен Том! Кэтрин расстраивала мысль, что ей, вероятно, никогда больше не иметь молодого любовника.

В Отлендсе они провели три недели, а на Рождество отправились в Хэмптон-Корт. По прибытии туда Генрих сделал Екатерине сюрприз: подарил нитку крупного жемчуга, за что она отблагодарила его множеством поцелуев. Он пребывал в отличном настроении и каждый день обедал и ужинал в ее покоях.

Рождественские торжества проходили еще великолепнее, чем в прошлом году, когда все ожидали приезда Анны Клевской. Фанфары звучали всякий раз, как король с королевой появлялись на пиру или празднике. Королевские музыканты играли для придворных на цитрах, барабанах и виолах; мужчины и дети из Королевской капеллы пели подобно ангелам; устраивали игры и танцы, выезжали на охоту; герольды раздавали всем щедрые дары короля. Кэтрин была счастлива как никогда и радостно принимала участие в общем веселье.

Глава 22

1541 ГОД

В день Нового года Генрих разбудил Екатерину поцелуем и привлек к себе. Она отдалась ему с готовностью и довольной улыбкой, уже привыкнув к их близости. Его стареющее тело не ужасало ее, к тому же король знал, как доставить удовольствие женщине. Будь он лет на двадцать моложе, лучшего любовника было бы не сыскать.

После, сев в постели, он преподнес ей восемь изысканных украшений в качестве новогоднего подарка: гривны с чистыми, плоско ограненными бриллиантами, нити жемчуга, квадратную подвеску с гроздьями бриллиантов и жемчужин и великолепную черную бархатную муфту, подбитую соболями и украшенную рубинами, сотнями перлов и тонкими золотыми цепочками. Екатерина вскрикнула от восторга при виде этих сокровищ и заметила слезы на глазах короля.

Тем утром она сидела рядом с супругом во время долгой церемонии поднесения даров и любовалась прекрасными вещами, которые вручали Генриху придворные, а затем отправилась в свой приемный зал, чтобы раздать подарки дамам и слугам. Маргарет Дуглас затрепетала от восторга, получив бусы из венецианского стекла, а Изабель громко ахнула при виде поднесенного ей пояса с золотыми накладками.

За обедом Генрих был разговорчив.

– Я отправил деньги леди Марии и леди Елизавете. Они лучше меня знают, на что их потратить. О, и еще я наградил ваших менестрелей и музыкантов, дорогая.

– Это хорошо. – Екатерина улыбнулась, поливая соусом курицу на своей тарелке. – Вы так добры ко мне, Генрих.

Король откинулся на спинку кресла, преданно глядя на нее:

– Дорогая, леди Анна живет сейчас неподалеку, в Ричмонде, и я подумал, мы могли бы пригласить ее ко двору на праздники. Она проявила уступчивость в отношении развода и, когда я сказал ей о нашем браке, не приревновала к моему счастью.

Екатерина в принципе не возражала против появления Анны при дворе, эта женщина всегда была ей симпатична, но предвидела, что между ними возникнет некая неловкость. Разве могло быть иначе, ведь она сместила Анну с трона? К тому же принцесса Клеве выросла при дворе; та могла посчитать, что Екатерина недостойна быть королевой.

Она улыбнулась и сказала:

– Разумеется, леди Анна должна приехать.

Генрих с интересом смотрел на нее.

– Мне кажется, или вы немного поправились? – спросил он.

Екатерина вспыхнула. Она действительно набрала вес из-за обильных трапез, которые ей подавали все последние месяцы. Дамы уже не могли зашнуровать на ней платья так туго, как делали это летом. Но она надеялась, что Генрих этого не заметит.

– Не в том ли причина, что вы ждете ребенка? – нетерпеливо спросил он.

– Я точно знаю, что нет, – ответила она, жалея, что разочаровывает его.

– Ничего, – живо откликнулся король. – Я продолжу жить надеждой.

Это прозвучало упреком. Ему было почти пятьдесят, и, в отличие от Екатерины, он не мог тратить время понапрасну.

– О, я тоже! – воскликнула она. – Я молюсь об этом каждый день.

– Тогда мы не должны упустить ни единого шанса, – сказал Генрих, подмигнув ей, и все снова стало хорошо.

Подарки леди Анны прибыли раньше ее – два огромных коня в бархатных попонах. Генрих пришел в восторг.

– По крайней мере, она с умом тратит содержание, которое я ей выделяю! – заметил он, поглаживая гривы лошадей на глазах у королевы и группы придворных, которые стояли на конюшенном дворе и любовались прекрасными животными. – Это отличные верховые лошади!

Анна прибыла в тот же день ближе к вечеру. Извещенная о приезде гостьи, Екатерина отправила герцогиню Саффолк и графиню Хартфорд встретить ее и проводить в покои королевы. Генрих распорядился, чтобы Анне отвели просторные апартаменты с богатой обстановкой. Пусть у нее будет все самое лучшее. Екатерина отметила про себя, как быстро его неприязнь к бывшей супруге сменилась почтением.

В ожидании Анны она нервно расхаживала взад-вперед по своим покоям, одетая в платье из серебристой парчи, – переживала, как пройдет встреча с предшественницей. Екатерина не могла забыть, что была фрейлиной Анны и предала доверие своей госпожи. Вызвав лорд-канцлера Одли и своего дядю графа Сассекса, занимавшего пост лорда – главного камергера, она спросила у них совета, как ей обращаться с гостьей.

– Ваша милость теперь королева, – сказали они ей. – Леди Анна поймет это. Не бойтесь.

Екатерина вошла в приемный зал и встала на помосте, дамы собрались вокруг нее. Она не стала садиться, чувствуя, что это неуместно, учитывая высокий статус Анны как принцессы Клеве. Потом объявили о приходе гостьи, и та, заставив Екатерину обмереть, опустилась перед ней на колени с таким почтением и церемонностью, словно была самой незначительной дамой при дворе.

– О, прошу вас, леди Анна, не вставайте передо мной на колени, пожалуйста! – воскликнула Екатерина и наклонилась, помогая гостье подняться на ноги. – Я так рада вас видеть! И от души надеюсь, что мы с вами подружимся. Вы всегда были доброй госпожой для меня, и теперь я хочу оказать вам ответную милость.

Она обняла и поцеловала Анну. Та отреагировала тепло, и Екатерина впервые подумала, что, видимо, развод стал для этой женщины желанным облегчением. В ее взгляде не читалось затаенной обиды, только доброе расположение.

– Дорогу его величеству королю! – провозгласил церемониймейстер, и в зал, широко улыбаясь, вошел Генрих.

– Добро пожаловать, Анна, моя дорогая сестра! – пробасил он, принял в объятия свою бывшую супругу и припечатал губы к ее губам. – Вижу, вы, дамы, прекрасно ладите. Кони великолепны, не могу передать, как я вам благодарен. Любовь моя… – Генрих отпустил Анну, обнял Екатерину и горячо поцеловал ее, заставив покраснеть.

Может быть, он хотел опровергнуть слухи и показать всему миру, которую из двух по-настоящему любит.

Под звуки фанфар король проводил обеих дам в приемный зал на ужин. Екатерина шла справа, Анна – слева. Свежий аромат хвои наполнял комнату; на праздничных столах и окнах, украшенных венками из сосновых шишек, высушенных с пряностями апельсинов и можжевеловых ягод, мерцали свечи.

Екатерина села рядом с Генрихом за главный стол. Анну усадили на место ниже солонки, но все-таки достаточно близко, чтобы она могла разговаривать с королевой, королем и леди Марией, приехавшей ко двору. Бывшая королева улыбалась всем вокруг и выглядела абсолютно беззаботной, как будто между ней и Генрихом не произошло никакого разлада.

Ужин прошел весело и оживленно, все много смеялись, и выпито было немало. Екатерина поймала себя на том, что получает удовольствие от общества Анны, какого до сих пор не знала. Ей даже удалось обменяться шутками с Марией, которая вела себя гораздо дружелюбнее и уважительнее, чем в прошлый раз. Екатерина взахлеб рассказывала обеим гостьям о роскошных торжествах, которые были запланированы на Двенадцатую ночь, и увлеченно обсуждала с ними всегда волновавший ее вопрос об одежде, с удовольствием отметив, что на Анне английское платье, и подарки, которые получила от короля.

– А танцы будут? – спросила Екатерина, которой не терпелось подняться и начать танцевать. – О, Генрих, прошу вас, скажите, что мы можем потанцевать. Я так люблю, когда вы ведете меня перед всем двором.

Король улыбнулся ей, но покачал головой:

– Думаю, я немного устал и предпочел бы лечь в постель. Но вы, дамы, можете потанцевать вместе. – Он дал знак музыкантам на галерее, и те начали играть.

– О, благодарю вас, Генрих! – воскликнула Екатерина.

– Не задерживайтесь слишком, – сказал он, погладил ее по щеке и поднялся уходить. Все встали, но король махнул рукой. – Сидите, друзья! Наслаждайтесь остатком вечера.

Когда Генрих ушел, Екатерина и Анна сели рядом, продолжили разговор и допили вино. Как только кубки опустели, Екатерина протянула руку:

– Миледи Анна, прошу вас, потанцуйте со мной! – Она была немного навеселе, и ей не терпелось спуститься с помоста на пол.

Анна как будто не могла решиться, и Екатерина подумала, не поставила ли она свою новую подругу в неловкое положение. Едва ли ей хоть раз приходилось видеть Анну танцующей. Однако та встала и произнесла, беря руку Екатерины:

– С удовольствием.

– Павана! – крикнула Екатерина, и музыканты завели медленную, торжественную мелодию. Юная королева с наслаждением демонстрировала свое искусство в танцах и заметила, что Анна постепенно обретает уверенность. Когда Екатерина крикнула, чтобы играли резвый бранль, та живо включилась в танец, явно получая от этого удовольствие. Все хлопали, и Екатерина попросила джентльменов выводить на площадку своих дам. Скоро зал наполнился парами. Вечер прошел чудесно, и в завершение его Кэтрин счастливая завалилась в постель.

На следующий день Генрих пригласил Анну отобедать с ним и королевой в его личных покоях, и снова разговор тек рекой под шутки и смех. После этого Екатерина и Анна играли в бирюльки в личных покоях королевы. Их забаву прервало появление церемониймейстера с двумя крошечными диванными собачками. Вошедший поклонился Екатерине:

– Ваша милость, король просил меня вручить вам эти подарки. – Он передал ей поводки и мешочек, из которого она вынула кольцо с рубином и растерялась: чем ей восхищаться прежде?

– Оно превосходно! – воскликнула Екатерина, положив кольцо на ладонь.

Анна при этом потянулась вперед, чтобы рассмотреть его. Щенки робко обнюхивали тростниковую подстилку на полу.

– О, они восхитительны! – продолжила восторгаться Екатерина и сгребла собачек себе на колени, где те уселись на задние лапки, дрожа от страха, как будто испугались ее. – Глупышки, не нужно бояться Кэфвин, – просюсюкала она, потерлась носом о гладкие головки щенков и прикоснулась губами к шелковистому меху. Потом подняла взгляд. – Анна, они вам нравятся?

Та протянула руку погладить собачек.

– Да. Такие милые.

– Они ваши! – порывисто заявила Екатерина и пересадила щенков на колени Анны.

– О, но я не могу… – запротестовала та.

– Я хочу, чтобы вы их взяли, – настояла на своем королева. – И кольцо!

Анна не могла скрыть удовольствия. Возможно, она тоже боялась их встречи.

– Спасибо вам! – Гостья наклонилась и поцеловала Екатерину. – Я так благодарна!

Екатерина повернулась к церемониймейстеру:

– Прошу вас, скажите спасибо его величеству за доброту ко мне и передайте, что я отблагодарю его как полагается, когда увижусь с ним позже.

В целом вечер оказался весьма приятным, и когда он закончился, Екатерина с сожалением попрощалась с Анной.

Через неделю Екатерину встревожили разговоры фрейлин о том, что, мол, ходят слухи, будто король может взять Анну обратно и снова сделать своей королевой. Она собиралась войти в свои личные покои, дверь в которые была открыта настежь, но остановилась, услышав голоса девушек.

– Наверное, считается, раз он послал ей подарки, значит сожалеет о разводе. – Это была Элизабет Фицджеральд.

– Но, судя по тому, как он заботится о королеве, это невозможно! – заявила Дамаскин Страдлинг.

– Думаю, люди пришли к таким заключениям, потому что леди Анна выглядела такой счастливой в обществе короля, а ее милость до сих пор не enceinte[22], – встряла в разговор Маргарет Гарниш.

– Это абсурд! – возразила Люси Сомерсет. – Король никогда не бросит королеву, он слишком сильно любит ее.

Екатерина обрадовалась, услышав это, но ей было обидно: отчего люди склонны верить, будто Генрих может ее бросить? Разве им не очевидно, что он думает о ней? Они, верно, слепы!

Через неделю к Екатерине явился Норфолк. Он застал ее за разучиванием новых танцевальных шагов в личных покоях. Герцог по-прежнему купался в лучах славы, оттого что теперь был дядей королевы, и до краев полнился одобрением.

– Надеюсь, Кэтрин, ты поможешь мне, – сказал он, когда она предложила ему сесть. – Год назад умер капитан крепости Гин, и я хотел получить этот пост для лорда Уильяма, но пройдоха Кромвель помешал мне. Должность до сих пор никем не занята, и я был бы тебе очень признателен, если бы ты замолвила перед королем словечко за лорда Уильяма.

– Конечно, – согласилась она, всегда готовая порадеть на пользу своей родни.

В ту ночь в постели она передала просьбу дяди Норфолка королю.

– Я люблю лорда Уильяма, и он жаждет служить вам, – добавила она.

– Для вас – все, что угодно, дорогая, – ответил Генрих, приятно утомленный от любовных трудов. – Я отдам распоряжение.

Это было так легко, до головокружения. Нет, Екатерина не рвалась к власти, но хотела использовать свое влияние во благо. Она поклялась себе, что никогда не станет злоупотреблять им. И когда лорд Уильям пришел благодарить ее за участие, затрепетала: она осчастливила его, получила для него вожделенный пост, и ей это почти ничего не стоило. Вот что самое приятное в патронаже.

Через три дня Екатерине представилась еще одна такая же возможность. Ее сестра Маргарет пришла к ней и с извиняющимся видом сказала:

– Ваша милость, я снова жду ребенка и прошу у вас разрешения уехать домой. Я все время чувствую усталость, меня постоянно тошнит, и малыш Чарльз нуждается во мне, он опять заболел.

Второй сын Маргарет не отличался крепким здоровьем, хотя старший Мэтью был веселым и бойким мальчуганом.

– Конечно, ты можешь ехать, – сказала Екатерина, обнимая ее. – Просить тебя остаться было бы эгоизмом с моей стороны. Означает ли это, что ты покидаешь мой двор навсегда?

– Да, – печально ответила Маргарет. – Мне очень жаль. Я буду скучать по тебе, моя дорогая сестра.

После ухода Маргарет Екатерина задумалась, кто мог бы сменить ее. За ужином в тот вечер она заговорила об этом с королем.

– Почему бы не назначить леди Рочфорд? – спросил тот. – Она весьма опытна, служила трем последним королевам.

– Конечно, – быстро согласилась Екатерина, опасаясь, как бы супруг не поинтересовался, отчего она не пригласила леди Рочфорд на службу с самого начала. – Я спрошу ее сама, с вашего позволения.

– Безусловно. – Генрих улыбнулся и принялся за паштет из оленины.

Джейн стояла перед Екатериной, держась чопорно. Она прибыла утром из отцовского поместья в Эссексе. Екатерина думала про себя: интересно, чем занималась ее забытая подруга последние шесть месяцев, ведь ей, вероятно, было нелегко уйти в тень после стольких лет придворной службы. Неудивительно, что Джейн выглядела такой отчужденной.

– При моем дворе освободилось место. Я хотела бы предложить тебе должность леди личных покоев, – сказала Екатерина. – Его величество порекомендовал тебя.

Джейн улыбнулась своей кошачьей улыбкой:

– Я с благодарностью принимаю ваше предложение, мадам.

– Мне жаль, что наша дружба прекратилась, – продолжила Екатерина, желая наладить отношения, прежде чем Джейн приступит к своим обязанностям. – Я уверена, ты понимаешь, что обстоятельства оказались сильнее меня. Моя жизнь изменилась прежде, чем я успела осознать это. Но надеюсь, мы сможем снова стать друзьями.

– Таково и мое желание, – с улыбкой ответила Джейн. – Я всегда была глубоко привязана к вашей милости. Могу я спросить о нашем общем друге? Все ли с ним в порядке?

Екатерина похолодела, услышав, как Джейн заговорила о Томе Калпепере в таком тоне.

– Полагаю, что да. Я мало общаюсь с ним теперь, хотя король имеет о нем более высокое мнение, чем когда-либо, и, надеюсь, сохранит его навсегда. – Екатерина рассчитывала, что Джейн уловит намек и внемлет предостережению.

Она как могла старалась забыть Тома. Это было нелегко, притом что он часто прислуживал королю и попадался ей на глаза примерно через день. Екатерина не хотела, чтобы у Джейн сложилось неверное впечатление.

– Я рада слышать это, – сказала Джейн. – Мне он всегда был симпатичен, как вы знаете. И я не причиню ему вреда.

Она поняла намек. Екатерина улыбнулась и успокоилась.

В начале февраля Генрих отправился в Лондон заниматься делами государства, оставив королеву и ее двор в Хэмптон-Корте. Впервые после женитьбы они разлучились, и Екатерина поймала себя на том, что скучает по супругу. Оказывается, она сильно привязалась к нему, а потому испытала искреннюю радость, когда король вернулся, проведя без нее три ночи.

Дней через десять он пожаловался, что чувствует озноб и ему нехорошо. Екатерина в тревоге ждала в своих покоях прихода докторов с докладом.

– Это легкая трехдневная лихорадка, – объявил доктор Баттс. – Лучшее средство от нее – алкоголь, и мы порекомендовали, чтобы его милость пил как можно больше вина.

– Ему скоро станет лучше? – спросила она.

– Разумеется, мадам. С ним такое уже случалось, и он поправился. Не нужно волноваться.

Какой бы слабой ни была лихорадка, а Генрих чувствовал себя неважно и не появился на представлениях масок, которые устраивали в Хэмптон-Корте два вечера подряд. Екатерине пришлось возглавлять их одной, сидя в кресле небольшого размера рядом с огромным пустым троном короля.

После этого, к счастью, лихорадка отступила, и Генрих поправился.

– Думаю, мне нужно посетить свои замки на побережье против Франции, чтобы проследить за ремонтом крепостных валов, а то, судя по докладам, они местами обрушились, – объявил король однажды вечером, подняв глаза от книги.

Сидевшая напротив него с шитьем Екатерина, услышав это, обрадовалась.

– Мне особенно важно осмотреть укрепления Дувра, – продолжил Генрих. – Вы должны поехать со мной, дорогая. Мы превратим это в отпуск.

Они никуда не поехали. На следующее утро Генрих пожаловался на боль в ноге. Сняв повязку, он показал Екатерине опухшую, почерневшую, страшную на вид голень. Она в ужасе задержала дыхание.

– Рана снова затянулась, – морщась, объяснил он. – Мои врачи пытаются держать ее открытой, что лучше для моего здоровья, но она внезапно закрылась. – Генрих втянул носом воздух. – Ей-богу, Кэтрин, это мучительно и очень опасно. Лет пять или шесть назад такое уже случалось, и я думал, что умру. Я вернусь в свои покои и позову врачей.

Он попытался встать, но, потерпев поражение, грузно опустился в кресло; на лбу у него выступил пот.

– Оставайтесь здесь, Генрих! – в тревоге крикнула Екатерина. – Я позову врачей.

– Нет, я пойду к себе, – настоял на своем король и с трудом поднялся на ноги.

Как ему это удалось, Екатерина не понимала. Кликнув из-за дверей стражников, он с их помощью надел ночной халат и чепец, после чего ему помогли добраться до спальни, а Екатерина, обхватив себя руками за плечи, беспомощно наблюдала за этим.

– Если я чем-нибудь могу помочь вашей милости… – начала было она, но Генрих заставил ее умолкнуть.

– Вы не должны переживать из-за меня, Кэтрин. Со мною все будет хорошо.

И король ушел. Слушая, как стихают вдали его тяжелые шаги, она заплакала.

Позже тем же утром к ней пришли доктора. Екатерина ощутила слабость, увидев их мрачные лица.

– Ваша милость, вести недобрые, – начал Баттс. – Мы опасаемся за жизнь его милости. Язва закупорена, у него жар, и он почернел лицом. Опасность не столько в лихорадке, сколько в ноге. Язва не залечивается, потому что его милость очень тучен, пьет и ест слишком много. Мы вскрыли нарыв и выпустили оттуда жидкость, чтобы снять опухоль, но это был весьма болезненный процесс. Будем молиться, чтобы это произвело нужный эффект.

Она очень испугалась и едва сдержала слезы. Мысль о возможности потерять Генриха, обожавшего ее супруга, была невыносима. Что с ней станется? Как поступают с овдовевшими королевами? Так же, как поступил Генрих с Анной Клевской? Она представила себя обеспеченной деньгами, землями и великолепными домами. Но, кроме того, перед ее мысленным взором предстал и другой образ: она покидает двор во вдовьем трауре, больше не королева, лишенная любви и защиты почившего супруга. А потом Екатерина увидела себя снова невестой, целующей Тома на паперти церкви. Нет! Нельзя представлять себе такие вещи. Она любит Генриха, любит! И хочет, чтобы он выздоровел.

– О, я буду молиться за него! – вскричала она. – А вы, добрые господа, сделайте все, что в ваших силах, чтобы его милость поправился.

– Мы сделаем, мадам, – заверили ее доктора. – А вам нужно отдохнуть. Это испытание и для вас тоже.

Господь внял мольбам Екатерины. Через три дня, во вторник на Масленой неделе, Генрих позвал ее к себе. Ему стало лучше, и он сидел в кресле у очага, положив больную ногу на подставку, но был сам не свой. Супруг не протянул к ней рук, как делал обычно, а лишь печально улыбнулся.

– Увы, Кэтрин, кому может довериться человек? – со вздохом проговорил король. – Я правлю жалкими людьми, которые вскоре станут такими ничтожными, что не будут иметь ни храбрости, ни силы противостоять мне.

Екатерина не имела понятия, о чем он говорит.

– Что случилось? – в тревоге спросила она и подскочила, когда из-за кресла Генриха выполз шут Уилл Сомерс.

– Советники Гарри развлекались, управляя Англией без него, – прокряхтел он, скорчив гримасу.

– Убирайся! – рявкнул Генрих. – Проваливай отсюда, негодяй!

Уилл со скорбным выражением на лице ускакал. Он знал, насколько далеко может заходить со своим господином.

– Это правда? – спросила Екатерина, когда шут скрылся с глаз.

– Более или менее, – прорычал Генрих. – Большинство членов моего Тайного совета под предлогом службы мне заботятся только о личной выгоде. Я знаю их уловки. Они все борются за превосходство, каждый хочет возвыситься над другими и через это управлять мною. Но я отличаю хороших слуг от льстецов и, если Господь даст мне здоровье, расстрою их планы. – Он распалял сам себя. Ему это было вредно.

– Вы скоро поправитесь, – утешительно произнесла она, – и тогда, я уверена, разберетесь с вашими обидчиками.

– Хм… – Генрих задумался.

– Хотите, я позову музыкантов? – спросила Екатерина.

– Нет.

Это испугало ее. Музыка была одной из страстей короля.

– Может быть, тогда я сама вам сыграю?

– Кэтрин, вы очень добры, но я сейчас не в настроении. Нога так болит. Когда я думаю, каким был прежде, скакал верхом, бился на турнирах, участвовал в состязаниях, стоило мне только захотеть… А теперь едва способен обойти свою комнату. Черт побери, мне это надоело, надоело болеть, надоели советники – осточертело все это! Как подумаю, сколько я всего сделал для своих людей и что получил взамен, так во мне закипает кровь. Я отрублю им всем головы, если они хотя бы пискнут о том, чтобы снять ношу с моих плеч!

Он продолжал этот бессвязный ропот, не имевший для Екатерины никакого смысла. Она даже забеспокоилась, не началась ли у него снова лихорадка. Тут дверь открылась, и вошел Том Калпепер с подносом в руках.

– Простите за вторжение, ваша милость, – сказал он, с бесстрастным лицом поставил поднос и поклонился. – Я пришел накрыть стол к обеду.

– Вы ведь не предадите меня, а, Том? – жалобно спросил Генрих.

Том, который в этот момент разглаживал на столе скатерть, оторопел:

– Конечно нет, сир.

– А остальные предают! – прорычал король и огляделся, будто искал, кому бы поддать. – Клянусь Богом, они узнают, что такое мой гнев! – взорвался он.

Оба, Екатерина и Том, вздрогнули. Глаза их на миг встретились. Том покачал головой, почти незаметно, будто предупреждал ее, что успокаивать монарха сейчас бесполезно.

– Был ли хотя бы один правитель так несчастен в своих советниках? – Голос Генриха стал более ровным, но в нем звучала горечь. – Под мельчайшим предлогом, по ложному обвинению они заставили меня казнить вернейшего слугу, какой у меня когда-либо был.

Он говорил о Кромвеле, поняла Екатерина, а среди людей, которых король обвинял, наверняка был и ее дядя. Она ощутила острый приступ страха как участница заговора.

– Кромвель был выше фракций! – горячился король. – Он держал бы их под контролем. – Генрих осел в своем кресле и закрыл лицо руками. – О Боже! Не слушайте меня, дорогая. Я старый медведь. Это боль, а не министры, разжигает во мне злость.

– Могу я чем-нибудь помочь, сир? – спросил Том.

– Нет. Я побуду один. Уходите, вы оба. Том, развлеките чем-нибудь мою бедную королеву. Это будет для нее тихая Масленица. Мне не до развлечений и веселья. Пришлите духовника, чтобы исповедал меня.

Том поклонился, Екатерина сделала реверанс, порывисто наклонилась и поцеловала Генриха в щеку:

– Поправляйтесь, сир. Я буду молиться за вас.

В антикамере, когда за ними закрылась дверь, Екатерина испустила вздох:

– Я никогда его таким не видела.

– Он становится раздражительным, когда у него разболится нога, – отозвался Том, не отрывая взгляда от ее лица, потом понизил голос: – Скажи, Кэтрин, как ты выносишь это?

– Выношу – что? Я сегодня впервые увидела его таким.

– Нет. Я имею в виду супружество с ним.

Озабоченный тон, каким были произнесены эти слова, сыграл свою роль. Былое чувство вспыхнуло и разгорелось в ней.

– Я люблю его, Том. Он был ко мне более чем добр.

– Ты любишь его? – Во взгляде Тома отобразилось страдание.

– Да, люблю.

Это была правда. Но, оказавшись наедине с Томом, Екатерина поняла, что она не влюблена в Генриха, а это совершенно другое дело.

Потом Калпепер заговорил совсем другим тоном – наигранно оживленным:

– Так что же я могу предложить, чтобы развлечь вашу милость?

Последовала пауза.

– Прогулку по саду, может быть? – с некоторой неохотой сказала она.

– Как будет угодно вашей милости. Я играю в теннис в два часа, если король отпустит меня.

– Тогда я приду посмотреть на это. – Она возьмет с собою нескольких дам. Их присутствие обеспечит безопасность. – Думаю, в сад я пока не пойду.

Глава 23

1541 ГОД

Вся в смятении, Екатерина быстро вернулась в свои покои. Нельзя ей думать о Томе, но она не могла удержаться. Он был так галантен, так красив. Ее снова потянуло к нему, как тянуло всегда. Колесо Судьбы могло повернуться иначе, Том стал бы ее мужем, и она бы блаженствовала. Тем не менее она сама бросила его ради короны, и это дорого ей обошлось. Но у нее действительно не было выбора.

Екатерина полагала, что она счастлива замужем за Генрихом, и во многих смыслах так и было. Но он стар, а она – в расцвете юности, в жилах у нее бурлит молодая кровь, и ей известно, что такое страсть. Встреча с Томом, разговор с ним пробудили в ней чувство, которое она считала умершим.

«Хватит! – приказала себе Екатерина. – Ты не можешь получить его. Так что забудь о нем, как забыла прежде».

Идти наблюдать за игрой Тома в теннис не хотелось, но ведь она обещала, так пусть ее появление станет слабой компенсацией за то, чего она не могла ему дать. И Екатерина пошла и провела все время, выпивая и глядя, как двигается перед ней, будто в танце, гибкое, атлетическое тело Тома.

– Он красивый джентльмен, – промурлыкала ей в ухо Люси Сомерсет. – Я бы хотела завладеть его мечтами!

– Ничего не выйдет, – сказала леди Ризли. – Я слышала, он глаз не сводит с Бесс Харвей.

– Бесс Харвей? – эхом откликнулась шокированная Екатерина.

А она-то воображала, что Том чахнет от тоски по ней… Значит, ей вообще нечего жалеть его! Перед глазами встало милое, пустоватое личико фрейлины, и Екатерине захотелось надавать по нему пощечин. Но нужно соблюдать осторожность. Никто не должен заподозрить, что она ревнует.

При дворе на той неделе было тихо и так пусто, что он больше походил на частный дом, а не на королевскую резиденцию. Екатерина скучала, и у нее было слишком много времени на размышления, что пугало: куда заведут ее эти мысли?

Когда в следующий раз она отправилась проведать Генриха, стражники у дверей скрестили алебарды при ее появлении.

– Что вы делаете? – изрекла она самым повелительным тоном, на какой была способна. – Я хочу видеть короля.

– Простите, ваша милость, – сказал один из офицеров. – Нам приказано не пускать никого, даже вас.

Она покраснела и ушла, уязвленная этим публичным отказом. Почему король не хочет ее видеть? Неужели кто-нибудь донес ему, как королева любовалась Томом за игрой в теннис? Или, еще хуже, их разговор в антикамере подслушали? Она не сказала ничего плохого, но не одернула Тома и не отругала его за дерзость.

– Король отказывается видеть меня, – поделилась Екатерина с Изабель, которая застала ее одиноко сидящей в спальне. – И я не знаю почему!

– Разве это не очевидно? – мягко проговорила Изабель. – Это гордость. Он не хочет, чтобы ты видела его слабым и больным. И может быть, понимает, что он сейчас малоприятный собеседник.

– Вероятно, так и есть, – сказала Екатерина, но до конца не успокоилась.

Она знала, как легко Генрих впадает в подозрительность, как порывист в угрозах и скор на расправу с теми, кого считал виноватыми перед собой. Лишь бы его гнев не пал на нее, молилась она. Но узнать что-то было невозможно.

Или нет? Том знал обо всех переменах в настроении Генриха. Он скажет ей.

Екатерина пошла в Королевскую капеллу. Был пост, и никто не обратит внимания, если королева станет молиться чаще, чем обычно. Она преклонила колени на королевской скамье, где ее никто не увидит снизу, из нефа, и время от времени бросала взгляды через парапет, чтобы посмотреть, кто появлялся в церкви.

Прошла неделя, десять дней, она по-прежнему ходила в капеллу. К этому моменту она уже вся извелась от беспокойства. Доктора докладывали ей, что Генрих по-прежнему в дурном настроении и отказывается встречаться с кем бы то ни было. Екатерина читала в этом всевозможные ужасные знаки.

Она не могла проводить в церкви все время, но находилась там столько, сколько могла. О, когда же придет Том? Он должен скоро появиться!

Когда в следующий раз она приблизилась к королевской скамье, некоторые из ее дам стояли на молитве. Она услышала, как они поднялись и вышли, уловила обрывки разговора о себе – шелестящий шепоток.

– Он уже почти две недели не видится с ней, а раньше ни на миг не разлучался, – сказала одна.

– Может, он устал от нее, – ответила другая.

– Неужели новый развод!

– Конечно нет. Леди Ратленд думает, что ее милость ждет ребенка.

Шаги стихли, Екатерину объял страх. Так вот что думают люди! Неужели король и правда задумал развестись с ней? Если так, то почему? Кто-нибудь рассказал ему о ее прошлом или о Томе? Или Генрих решил, что она бесплодна?

Екатерину трясло, когда, по счастью, в капеллу вошел Том. Она слетела вниз по ступенькам и облегченно выдохнула, увидев, что он один.

– Ваша милость! – испуганно сказал Калпепер. – Я хотел немного побыть в тишине. Его величество был очень плох, и все мы сбились с ног.

Она огляделась – не прячется ли кто-нибудь в тени? – и понизила голос:

– Том, мне нужно знать! Он упоминал обо мне?

– Иногда он зовет тебя во сне, – сказал Том, – и говорил, что надеется вскоре поправиться, потому что хочет организовать твой торжественный въезд в Лондон. Почему ты так расстроена?

– Потому что слышала разговоры, что он устал от меня.

Нельзя, чтобы Том видел ее плачущей. Кто знает, к чему это может привести?

– Ну я впервые об этом слышу, – ответил Том, глядя на нее своими прекрасными глазами. – Прямо сейчас он занят завершением укреплений в Кале и Гине. Помнишь, когда он хотел избавиться от леди Анны, то ни о чем другом не говорил. Это сплетни, Кэтрин. Не обращай на них внимания.

– Не буду, – ответила она, заметив, что он назвал ее по имени, а не как полагалось в соответствии с титулом. – Благодарю тебя. Ты успокоил мой разум. Только почему же его милость отказывается от встреч со мной…

– Он не хочет, чтобы ты видела, как он ослаб. Перед тобой он желает представать всесильным, истинным воплощением мужественности. Я уверен, это единственная причина. Все знают, что он без ума от тебя. На него сейчас действительно больно смотреть.

Глаза их встретились. Том явно не утратил чувств к ней. Последовала долгая пауза.

Екатерина первая отвела взгляд.

– Я уверена, Бесс Харвей помогла тебе забыть, что я когда-то имела для тебя значение, – сказала она.

– А что мне было делать? – спросил Том. – Жить монахом?

– Нет. – Она вздохнула. – Я ни в коем случае не упрекаю тебя. Но теперь между нами не может быть ничего.

– Я это прекрасно понимаю, – с горечью произнес Том.

– Мне нужно идти. Никто не должен видеть нас разговаривающими наедине. Благодарю за утешительные слова, теперь мне гораздо лучше. Мы должны молиться, чтобы король поскорее поправился.

Екатерина отвернулась от него и вышла из церкви.

Она понимала, что не успокоится окончательно, пока не увидится и не поговорит с Генрихом, и очень обрадовалась, когда через два дня он наконец прислал ей записку с приглашением отобедать с ним.

Изабель пришла помочь ей одеться, вид у нее был встревоженный.

– Мадам, вы помните, что наш брат Джон обвинен в тайном сговоре с кардиналом Поулом?

– Да, помню.

Джон Ли до сих пор сидел в Тауэре, и Екатерина ощутила чувство вины: она так и не добилась его освобождения.

– Мать кардинала, леди Солсбери, томится в Тауэре уже больше двух лет, – продолжила Изабель. – Говорят, ее держат в холодной камере без теплой одежды, а на улице сейчас мороз. Она пожилая женщина, и мне невыносима мысль о ее страданиях. Ты поговоришь о ней и о Джоне с его величеством?

– Конечно поговорю, – согласилась Екатерина, содрогаясь от мысли о печальной участи леди Солсбери. – Я сделаю для них все, что смогу, когда настанет подходящий момент.

Прибыв в личные покои Генриха в сопровождении одной только Анны Бассет, она застала супруга за столом у очага; его больная нога была накрыта куском дамаста.

– Садитесь, Кэтрин, – предложил ей король.

Она вгляделась в его лицо, ища малейшие признаки неудовольствия, но ничего не увидела и сказала:

– Как я рада видеть, что вам лучше! Я соскучилась по вам.

– Комната больного не место для юной леди, – ответил ей Генрих. – Вы ничего не могли сделать, и боюсь, я был очень резок со своими врачами. Так всегда, когда у меня разболится нога. Слава Богу, аппетит вернулся ко мне! Попробуйте эту форель, она превосходна.

Он положил ей кусок на тарелку. Екатерина испытала такое облегчение, что едва не расплакалась.

– Что тревожит вас, дорогая? – заботливо спросил Генрих.

– О, Генрих, я так беспокоилась, – призналась она. – Я слышала, будто вы устали от меня.

– Кто болтал такие глупости? – нахмурился Генрих.

– Не знаю. Я услышала разговор в нефе, когда молилась на своей скамье в капелле.

– Проклятье, они подбирают крошку и называют ее караваем! Дорогая, вы не должны верить таким вещам или искать правду в слухах.

Екатерина размякла от облегчения. Она надеялась, что Анна Бассет передаст слова короля дамам, которые сплетничали.

– Больше не буду доверять никаким слухам, – сказала она, расцветая. – Но огорчило меня и еще кое-что. Я слышала, старая леди Солсбери находится в Тауэре в ужасных условиях, в неподобающей одежде и без тепла в эту холодную погоду.

Улыбка сошла с лица Генриха. Екатерина пожалела, что завела речь об этом.

– Она изменница! – рявкнул король. – Ей повезло, что я оставил ее в живых.

– Простите меня, – взмолилась она, испугавшись такой перемены его настроения. – Я не знаю, в чем ее вина, но уверена, вы наказали ее справедливо. Однако Господь учит нас помогать узникам, и меня тронуло ее бедственное положение, потому что она пожилая леди.

– У вас доброе сердце, дорогая, – вздохнул Генрих, – но в данном случае ваши симпатии обращены не на того человека. Леди Солсбери – моя кузина и имеет сомнительные притязания на престол. Несколько лет назад ее сын, кардинал Поул, написал против меня изменнический трактат и теперь живет изгнанником в Италии. Вскоре после этого его братья-сотоварищи замыслили убить меня. Я казнил их, а остальных членов семьи заточил в Тауэр.

– Леди Солсбери была причастна к заговору?

Генрих снова наполнил свой кубок:

– Я в этом убежден. Когда мои люди обыскивали ее замок в Уорблингтоне, они нашли там шелковую мантию, расшитую королевскими гербами – без отличительных знаков, как будто эта вещь принадлежит правящему монарху. Я не сомневаюсь, что замысел состоял в том, чтобы посадить вместо меня на трон леди Солсбери или кого-нибудь из ее сыновей. Вот почему против нее был издан Акт о лишении гражданских прав и состояния, и ей вынесли смертный приговор. Но, уважая почтенный возраст этой дамы, я спас ее от топора.

– Ваша милость всегда проявляет сострадание, – сказала Екатерина, посчитав, что лесть сейчас – лучшее средство, – но, хотя она и изменница, меня печалит, что эта леди вынуждена терпеть такие лишения, все-таки она человек. Можно я пошлю ей теплую одежду?

Генрих нахмурился. Екатерина ждала ответа, надеясь, что не рассердила его.

– Хорошо, – согласился он после продолжительного молчания. – Но вы заплатите за это из своего личного кошелька.

Король имел в виду деньги, которые выделял ей на личные траты.

– О, благодарю вас, Генрих! Вы так добры! – воскликнула она, встала и поцеловала его.

– Хм… – проворчал он, оттаивая. – В следующий раз вы заставите меня селить изменников в Тауэрском дворце! Я ни в чем не могу отказать вам. – Он взял ее лицо в ладони и поцеловал в ответ. – Как же я люблю вас, моя маленькая королева!

Екатерина подумала, что сейчас не время просить за Джона Ли.

На следующее утро она вызвала своего портного, мастера Скатта, и приказала ему изготовить одежду для отправки леди Солсбери. Подбитый мехом ночной халат был главным предметом, и у него должна быть подкладка из атласа; она также заказала киртл из гаруса, меховую нижнюю юбку, гейбл и налобную повязку в старом стиле, четыре пары чулок, четыре пары туфель и тапочки. Сумма, которую она заплатила, могла бы составить годовой заработок ремесленника, но деньги потрачены на доброе дело, – сказала себе Кэтрин.

Портной сразу взялся за работу, и одежду доставили в Тауэр. Разумеется, леди Солсбери не полагалось иметь принадлежности для письма, поэтому она не могла поблагодарить Екатерину, но той достаточно было знать, что старой леди будет теперь теплее и удобнее.

Гонец только что был отпущен, когда к Екатерине вошла заплаканная Бесс Харвей.

– Мадам, я прошу вашего позволения оставить свой пост.

Ревность вскипела в Екатерине. В последнее время она не могла смотреть на Бесс, не представляя рядом с ней Тома.

– Почему? – Голос ее прозвучал резче, чем она рассчитывала. – Вы несчастны здесь?

Лицо Бесс вспыхнуло.

– Нет, мадам, личное дело вынуждает меня поехать домой.

Екатерина не стала допытываться. Она была рада отъезду этой девушки, а потому сказала:

– Я даю вам разрешение, всего хорошего, – воздержавшись от выражения благодарности Бесс за службу.

– Спасибо, мадам.

Когда Бесс ушла, Екатерина улыбнулась самой себе. Она многое могла бы поставить на то, что этот отъезд имеет какое-то отношение к Тому. Может, он потерял интерес к Бесс? Или девушка действительно была расстроена из-за каких-то домашних неурядиц и ей самой пришлось оставить Тома?

Наступил март, Генрих быстро шел на поправку, хотя еще не покидал своих покоев.

– Пусть Том Калпепер отведет вас на теннисный корт или в аллею для боулинга, – предложил он Екатерине однажды солнечным утром. – Пришла весна, и вам нужно почаще бывать на свежем воздухе. – Он улыбнулся Тому.

– Почту за честь сопровождать ее милость, – сказал тот.

«Почему Генрих так настойчиво сводит нас вместе?» – спрашивала себя Екатерина, возвращаясь в свои покои, чтобы взять накидку и позвать двух фрейлин, которые пойдут с ней и будут держаться позади на почтительном расстоянии. Король как будто поощрял ее сближение с Томом! Но ведь он ничего не знает об их прежней любви – любви, нового расцвета которой Екатерина боялась. Из-за этого она не хотела проводить время рядом с Калпепером. Общение с ним могло подорвать ее решимость оставить прошлое в прошлом. Но как объяснить свое нежелание иметь в компаньонах Тома ничего не подозревающему супругу?

Калпепер ждал ее в личном саду короля.

– Чем бы хотелось заняться вашей милости?

Только в мечтах она могла честно ответить ему. Он выглядел таким привлекательным – высокий, широкоплечий, в элегантном черном платье, дублете с серебристыми полосами и базах[23]; головной убор Том держал в руках, и его темные кудри рассыпались вокруг ворота рубашки. Екатерина с трудом оторвала от него взгляд.

– Давай прогуляемся до аллеи и посмотрим игру в шары, – сказала она.

Они неспешно прошли через сад мимо набирающих цвет деревьев, поговорили о том, какая хорошая стоит погода и насколько лучше чувствует себя король. Никто, наблюдая за ними, не усмотрел бы ничего настораживающего.

К несчастью, аллея для игры в шары была пуста, поэтому они сели на одну из скамеек у реки и смотрели на лодки. Фрейлины заняли соседнюю скамью и весело болтали, а Екатерина не могла придумать никакого безопасного способа завести разговор со своим спутником. Так много несказанного отделяло ее от Тома. Месяцами она решительно отбрасывала в сторону все мысли о нем; теперь эти проклятые чувства переполняли ее настолько, что она боялась, как бы ей не сболтнуть или не сделать какой-нибудь глупости. Ей и правда не нужно было оказываться здесь с Томом.

Она уже собралась было подняться, когда он заговорил:

– Кэтрин, я умираю от любви к тебе.

Слова были произнесены шепотом, так что никто не мог их слышать, но томление в его голосе потрясло ее.

– Ты не должен говорить мне такие вещи! – упрекнула она его. – Мы оба связаны узами верности королю.

– Король болен. Он, конечно, не может быть настоящим мужем для тебя. Но я… я могу сделать тебя счастливой.

– Ш-ш-ш! – Она нервно огляделась. Поблизости никого не было, только ее фрейлины в нескольких ярдах от них хихикали, забавляясь чем-то. – Я счастлива. Король – настоящий муж. Прошу тебя больше ничего не говорить. Я не стану это слушать. – Она встала. – Становится прохладно. Я вернусь к себе. Не следуй за мной, Том. Прощай.

– Кэтрин… – В глазах его застыла мольба.

– Прощай! И давай покончим с этим! – Она ушла и позвала фрейлин следовать за собой.

Сердце у нее колотилось, и все тело дрожало. Как близко Екатерина оказалась к краю пропасти, как сильно было искушение… Никогда, никогда больше ей нельзя оставаться наедине с Томом! Чистое безумие – думать, что они могут быть просто друзьями.

Джейн Рочфорд расчесывала волосы Екатерины. Другие женщины закончили готовить свою госпожу ко сну и ушли. Скоро, надеялась она, к ней придет король. Он не делал этого с того момента, как заболел. Она хотела, чтобы он занялся с ней любовью, заставил забыть томительную тоску по Тому и утолил бушевавшее в ней желание.

– Ваша милость сегодня какая-то тихая, – заметила Джейн. – Не из-за того ли это, что вы думаете об одном нашем общем друге?

В зеркале Екатерина видела, как краснота наползает ей на шею из-под выреза ночной рубашки. Она только и думала о словах Тома: «Я умираю от любви к тебе».

– Нашем общем друге? – эхом отозвалась она.

– Мистере Калпепере, – пояснила Джейн, и ее хитрые глаза блеснули.

«Она сама влюблена в него», – решила про себя Екатерина, а вслух сказала:

– С чего мне думать о нем?

– Вы сами знаете. Он пришел ко мне и рассказал все. Вы не поговорите с ним?

– Я говорила с ним и ясно дала ему понять, что между нами ничего быть не может. Я замужем за королем. И не стану изменять ему. Кроме того, это очень опасно. Мне никогда не забыть, что случилось с моей кузиной Анной, и ты, Джейн, не должна поддерживать Тома в его любви ко мне и подстрекать меня, чтобы я его поощряла!

– Анна пала, потому что ее боялся Кромвель! И она получила по заслугам. Но, зная, что вы с мистером Калпепером любите друг друга, я с огромным желанием буду стоять на страже и охранять вас обоих.

«А тебе-то какой в этом прок?» – подумала Екатерина и не смогла найти ответа.

– Нет. Том должен забыть меня, как я забыла его. А теперь иди, король может скоро прийти сюда.

Джейн вышла, сделав реверанс, ничего не возразила, однако не сдалась. Когда они в следующий раз остались наедине, она не упустила своего шанса:

– Мистер Калпепер не желает ничего больше, кроме вашей любви. Неужели вы даже не согласитесь встретиться с ним?

Екатерина резко обернулась к ней и прошипела:

– Перестань надоедать мне! Я не хочу, чтобы он преследовал меня своею любовью или даже просто смотрел на меня, если это вызывает в нем желание!

– Вы должны позволять мужчинам смотреть на вас, потому что они все равно будут это делать, – возразила Джейн. – Вы очень красивы.

– Ты что, поощряешь его в этой глупости?! – рявкнула Екатерина.

– Я знаю, что лежит между вами. – Джейн улыбнулась. – И буду вашим другом так же, как другом мистера Калпепера.

Однажды Мег Мортон вошла в спальню с чистым постельным бельем как раз в тот момент, когда Джейн пела хвалы Тому. Она презрительно покачала головой и удалилась. Позже в тот же день Мег вернулась, чтобы помочь стелить постель для королевы. Екатерина сидела у зеркала и перебирала украшения в шкатулке, выбирая, что надеть к ужину. Она подняла взгляд на фрейлину, и глаза их встретились.

– Я знаю, что делает леди Рочфорд, мадам, – сказала Мег, – и она должна прекратить, потому что это глупо и неправильно.

– То же самое твержу ей и я! – ответила Екатерина. – Но она не унимается.

– Ваша милость может отослать ее прочь.

– На каком основании? У нее из-за этого могут возникнуть проблемы – и у мистера Калпепера, если поднимется шум.

– Верно, – кивнула Мег. – Но зачем она это делает?

– Я сама задавала себе этот вопрос много раз, – вздохнула Екатерина. – Может быть, она ждет награды.

– За то, что склоняет королеву Англии к прелюбодеянию?

Высказанная без обиняков, эта мысль ужаснула Екатерину.

– Ну в благодарность, я полагаю.

– По-моему, она родилась пронырой и просто не может удержаться, чтобы не сунуть нос в чужие дела.

Екатерина приложила к груди подвеску:

– Это еще слабо сказано. Она проявляет такое рвение. Явно сама обожает мистера Калпепера и тем не менее толкает меня к тому, чтобы я любила его.

– Неужели она не понимает, как это опасно? – спросила Мег.

– Если и понимает, это ее не останавливает. Она уверяет, что будет охранять нас.

– Знаете, что я думаю, мадам? – Мег замялась. – Мне кажется, она получает удовольствие, представляя вас и мистера Калпепера вместе. Я уверена, у нее порочное воображение. Чем еще объяснить ее поведение?

Екатерина задумалась над этим замечанием. Она и сама была близка к такому же умозаключению. Если бы не множество мелких услуг, оказанных Джейн, и не ее интерес к ней, она уволила бы ее и уже собиралась сделать это, но Генрих мог заинтересоваться причинами. Нет, увольнять Джейн слишком рискованно. Нужно просто твердо поговорить с ней и положить конец этой глупой истории.

Возможность представилась на следующий день. Джейн подошла к Екатерине, когда та, сидя на диване у окна, играла на лютне. Ее дамы были увлечены какой-то очень шумной карточной игрой, и Екатерина чувствовала раздражение, потому что они заглушали криками музыку.

– Ваша милость, я снова хочу поговорить с вами о Томе Калпепере, – опять взялась за свое Джейн, понизив голос, так что Екатерине пришлось напрягать слух, чтобы расслышать ее.

– А я хочу побеседовать о нем с тобой!

– Мадам, я думаю, вы не так поняли. Он не желает ничего другого, кроме как поговорить, и я готова поклясться на Библии, что его намерения абсолютно честны.

Екатерине показалось, что, вероятно, стоит встретиться с Томом, хотя бы для того, чтобы он остановил Джейн, пусть та прекратит донимать ее разговорами о нем.

– Знаешь, я встречусь с ним, – сказала она. – И положу этому конец.

Лицо Джейн засияло.

– Я передам ему. И приведу его в свою комнату в полночь.

Екатерина терзалась мрачными предчувствиями. Что, если Генрих придет к ней сегодня? Что ж, тогда Тому придется подождать другого раза!

Но Генрих не пришел. Когда наступила ночная тьма и Хэмптон-Корт погрузился в сон, она поднялась с постели, надела дамастовый ночной халат с высоким стоячим воротником и прокралась по галерее в комнату Джейн. Открыв дверь, она обнаружила, что ее ждет Том, один. Екатерина отшатнулась. Она-то рассчитывала на присутствие здесь своей компаньонки.

Остаться в галерее Екатерина не посмела, а потому вступила в комнату и тихо прикрыла за собою дверь.

– Кэтрин, ты пришла! – выдохнул Том, глядя на нее с вожделением.

Она поклялась себе, что не поддастся его чарам, но это было нелегко.

– Я не могу остаться. Я пришла сказать, что ты должен прекратить свои просьбы к леди Рочфорд, чтобы та передавала мне твои послания.

– Я должен прекратить? Уверяю тебя, Кэтрин, она сама разжигает во мне любовь к тебе. Все время говорит, как сильно ты меня любишь. – Он явно был в замешательстве.

– Никогда я не говорила ей, что люблю тебя. Она только и делает, что подбивает меня встретиться с тобой. Скажи честно, Том, ты подговорил ее?

– Ну, думаю, да, – признался он. – Можешь ли ты винить меня, если я обуян каким-то безумием?

– Это должно прекратиться немедленно! – твердо заявила она. – Я пришла сюда, чтобы сказать тебе это. Ни за что на свете я не желала бы причинить тебе боль, но у нас нет будущего, и мы подвергаем себя большой опасности, встречаясь вот так.

– Я знаю, – с видом мученика отозвался Том. – Но я люблю тебя, Кэтрин, и пойду на любой риск.

– А я – жена короля! – напомнила она ему.

– Думаешь, я могу забыть об этом, прислуживая ему каждый день? Он без конца говорит о тебе. Мне невыносимо слышать это. Позволь мне поцеловать тебя, прошу…

– Нет, – ответила она и отступила назад. – Я должна идти. Между нами ничего не может быть, Том. А теперь прощай.

– Кэтрин…

Но она ушла, сердце у нее бешено колотилось.

Джейн поджидала ее в галерее. Екатерина смутно различала ее силуэт в потемках.

– Все прошло хорошо? – прошептала та.

– Я покончила с этим, – сказала ей Екатерина.

– Но как же так! – горячилась Джейн.

– Да неужели это никогда не прекратится? – прошипела Екатерина. – Я прошу тебя, передай ему, чтобы больше меня не тревожил, и поставим на этом точку!

Она злилась на упрямство Джейн, но на следующий день выяснилось, что та выполнила ее поручение.

– Он не примет «нет» за окончательный ответ, – тихо проговорила Джейн, присоединившись к Екатерине в ее личном саду, который уже был весь в цвету. – Он просит вас помнить, как много вы значили друг для друга и что вы могли бы быть его женой.

– Ш-ш-ш! Никто не должен знать об этом.

Но она помнила. И не могла думать почти ни о чем другом. Екатерина буквально разрывалась на части. Она постоянно напоминала себе, что их тайная встреча прошлой ночью осталась незамеченной, и это оказалось так просто. Посмеет ли она… Сможет ли сделать это? Перед ней открылись возможности. Искушение было велико. Генрих ничего не узнает. Никто, кроме Джейн, не должен знать.

Нет, это слишком большой риск. Безумие – даже думать о таком.

Но она так хотела Тома. Уже не одну неделю Екатерина проводила ночи в одиночестве. Ее тянуло прикоснуться к нему, ощутить его ласки. Представляя его внутри себя, Кэтрин едва не падала в обморок от желания.

Она должна удержаться. Нельзя предавать Генриха, дорогого Генриха, который так любил ее и сделал ей так много хорошего – гораздо больше, чем она заслуживала. И – ей не стоит забывать об этом ни на миг – он был не только ее мужем, но и королем. Отдаться Тому – значит совершить не просто супружескую измену, но измену государственную.

Впрочем, Генрих может остаться в неведении…

Том проигнорировал ее предупреждение и без конца просил Джейн, чтобы та уговорила свою госпожу, по крайней мере, встретиться с ним и поговорить, а Генрих, которого больная нога бо́льшую часть времени удерживала прикованным к креслу, изображал беспечного Купидона и часто сам предлагал, чтобы Том ухаживал за Екатериной вместо него. В тот вечер король умиленно наблюдал за ними с помоста. По его приказанию были устроены танцы, и Том встал в пару с королевой. Екатерина предпринимала невероятные усилия, чтобы держаться царственно и не выказать своих истинных чувств к нему. Когда Том взял ее руку, она ощутила, как что-то припечаталось к ладони. Это был сложенный листочек бумаги, и она быстро сунула его в карман, надеясь, что никто не заметил.

Ей было не дождаться возвращения в свои покои. Вечер тянулся бесконечно долго. Но наконец, наконец-то она осталась одна и смогла прочесть записку. Том писал о своей любви к ней, которая зародилась, когда Екатерина была еще маленькой девочкой, и стала глубже, когда он впервые увидел ее при дворе. Неужели они не могут встретиться? – спрашивал он. Том не просит ее ни о чем больше, кроме как о дружбе.

И снова она поддалась искушению. Написала ответ: «Наберись терпения, и я найду способ исполнить твое желание».

На следующий вечер опять планировали устроить танцы, и Том неизбежно будет ее партнером. Екатерине удалось передать ему записку, и он обрадовался сверх меры, почти не пытаясь скрыть это. Она про себя взмолилась: только бы никто не заметил, и нарочито громко произнесла:

– Я очень рада добрым вестям о вашем брате, мистер Калпепер!

Томас Пастон наблюдал за ними. Екатерина почти забыла об их знакомстве в тот день, когда впервые поняла, что Том смотрит на нее не просто как на свою маленькую кузину. Джейн недавно обмолвилась, что Пастон до сих пор мечтает о милостях Екатерины, и, вероятно, это было правдой, поскольку тот злобно сверкал глазами на Тома. «Ну что ж, смотрите», – подумала она. Ей Пастон никогда не нравился.

Через два дня за ужином Генрих ворчал, что несколько слуг Калпепера и Пастона оскандалились.

– Они устроили драку в Саутуарке черт знает из-за чего! – («Кажется, я знаю», – подумала Екатерина.) – Пастона я отправил в тюрьму Флит за подстрекательство.

По крайней мере, Том не виноват. Генрих не видел в нем никаких изъянов.

Джейн сгорала от нетерпения, так ей хотелось устроить еще одну встречу, но Екатерина воздерживалась от этого. Она не была уверена, что хочет снова подвергать себя риску.

На Пасху двор переехал в Уайтхолл. Генрих стал почти таким, как прежде, и радостно строил планы официального приема Екатерины в Лондоне. О коронации он не упоминал, а ей спрашивать не хотелось. Может быть, Генрих не мог позволить себе такие траты или ждал, когда она заслужит эту привилегию, родив ему сына?

Король решил, что его новая королева должна предстать перед лондонцами во время парада лодок на Темзе. Готовясь к церемонии, Екатерина выбирала, какое платье надеть, и думала о королеве Анне: семь лет назад та тоже въезжала в Лондон по реке в сопровождении множества лодок, и это было великолепное зрелище. «Пусть и у меня все будет так же», – загадала она.

Накануне, вернувшись в свои покои после вечерни, она застала в галерее ожидавшего ее кузена Суррея.

– Добрый вечер, милорд, – приветствовала его Екатерина.

– Я хотел бы просить вашу милость о покровительстве, – сказал он, задумчиво взглянув на нее темными глазами. – Мне нужна ваша помощь.

– Что я могу для вас сделать?

Суррей картинно упал перед ней на колени, взял ее руку и приложил к губам.

– Вы, вероятно, слышали, что мои друзья сэр Томас Уайетт и сэр Джон Уоллоп заточены в Тауэр. Злокозненные люди убедили его величество, что сэр Томас – лютеранин, а сэр Джон хвалил папу, обоих обвинили в измене. Но я хорошо их знаю, мадам, и могу сказать, положа руку на сердце, что все это неправда. Беднягу Уайетта держат в грязной темнице. Не заступитесь ли вы за них перед королем из милосердия?

– Конечно, – сказала она, думая, что в день ее триумфа Генрих согласится исполнить любую просьбу.

– Да благословит Господь вашу милость за доброту! – воскликнул Суррей и снова поцеловал руку Екатерины.

Она улыбнулась ему:

– Встаньте, кузен. Я рада помочь. А теперь пойдемте со мной в мои покои, вы расскажете мне поподробнее об обстоятельствах этого дела.

Облаченная в белый дамаст и золотую парчу, Екатерина с поистине королевским достоинством взошла на королевскую барку, причаленную у спускавшейся к воде лестницы в Уайтхолле, и села рядом с королем в каюте.

– Вы выглядите великолепно! – сказал ей Генрих, взял ее руку и положил на свое колено.

Гребцы отвалили от причала, и лодка понеслась на веслах по Темзе к Гринвичу, мимо столпившихся на берегу, кричавших и махавших руками людей. Генрих был в своей стихии, широко улыбался направо и налево, благосклонно принимая восторги своих подданных. В три часа они прошли под Лондонским мостом и встретились с ожидавшими их лодками, увешанными яркими тканями и флагами, где сидели лорд-мэр, олдермены и члены ремесленных гильдий. Эта флотилия сопровождала королевскую барку на отрезке пути мимо Тауэра, откуда раздался артиллерийский салют, а когда Генрих и Екатерина прибыли в Гринвич, все суда, пришвартованные там, ударили из пушек. Грохот стоял оглушительный.

– Великий триумф, дорогая, – прокомментировал Генрих. – Мои люди любят вас.

– Сир, я хочу обратиться к вам за милостью.

– Чего вы желаете, моя дорогая?

– Могу я просить ваше величество об освобождении сэра Томаса Уайетта и сэра Джона Уоллопа? Мой кузен Суррей рассказал мне все и убедил, что их обоих оклеветали лживые люди.

– Хм… – Генрих явно сомневался.

– Пожалуйста, ради меня. Я умоляю вас, Генрих! – Она попыталась встать на колени, но король усадил ее на место.

– Вы перевернете лодку, Кэтрин! – (Вдруг они оба рассмеялись.) – Хорошо, я прощу их обоих. Я и сам начал сомневаться в их виновности. И в этот знаменательнейший день не могу отказать вам.

– О, Генрих, я так благодарна вам! – воскликнула она. – Вы так благочестивы и всегда готовы прощать и миловать. Спасибо вам!

Король лучисто улыбался ей, купаясь в похвалах.

– Но есть одно условие, – сказал он, – а именно: Уайетт должен вернуться к своей жене, от которой ушел много лет назад. Не годится, чтобы супруги жили порознь. – И Генрих чопорно поджал губы, что было ему свойственно. – И пусть его предупредят, что отныне он должен быть верен ей под страхом смерти.

– Но, Генрих, – ужаснулась Екатерина, – насколько мне известно от моего кузена Суррея, это она была ему неверна.

– Он жил в прелюбодеянии с Бесс Даррелл, которая когда-то служила вдовствующей принцессе, и должен прекратить это. Два проступка не составят одного благодеяния. Он должен вернуться к жене и следовать пути добродетели.

– Сир, я прошу вас изменить решение! Он наверняка не виделся с женой уже много лет.

Но Генрих остался непреклонен. Больше она ничего не могла сделать.

Многие люди пришли поздравить Екатерину с тем, что ей удалось добиться прощения для Уайетта. Генрих сам был явно впечатлен ее сострадательностью к узникам и, казалось, упивался ролью снисходительного супруга и милостивого соверена. На волне успеха своего заступничества Екатерина воспользовалась моментом и, набравшись храбрости, попросила короля освободить ее сводного брата Джона Ли, который до сих пор прозябал в Тауэре. На ее прежние мольбы Генрих не откликнулся, но на этот раз исполнил ее просьбу, и Екатерина имела счастье увидеть встречу Джона с сестрой Изабель, которая заливалась слезами радости. Тюрьма изменила его: он больше не был тем жизнерадостным молодым человеком, которого Екатерина знала в детстве, но на сердце у нее потеплело, когда сэр Джон обнял ее и от души поблагодарил за проявленную доброту.

– Вы позволите своей доброй супруге стать моей камеристкой? – спросила она его.

Изможденное лицо сэра Джона осветилось радостью.

– Элизабет почтет это за честь, мадам!

Екатерине нравилась его добросердечная и мягкая жена.

– Значит, решено, – сказала она. – Пусть приезжает ко мне, после того как вы побудете вместе какое-то время.

Двадцать первого марта Генрих выехал в Дувр осматривать укрепления, оставив королеву и ее дам в Гринвиче.

– Я вернусь к Вербному воскресенью, – сказал он ей, когда она протягивала ему кубок с вином и говорила прощальные слова. – Скоро мы снова будем вместе.

Крови у нее в том месяце не наступили. Она ничего не сказала Генриху после его возвращения – не хотела возбуждать в нем надежду, чтобы потом не пришлось разрушать ее. Дни шли, и Екатерина проводила все больше времени в своей молельне или в капелле, упрашивая Господа, чтобы тот послал ей сына. «Я больше никогда не увижусь с Томом Калпепером!» – поклялась она. Джейн продолжала изводить ее подстрекательством к встречам с ним, напоминала о данном обещании, но Екатерина теперь старалась избегать бесед с ней наедине.

В апреле красные цветы у Екатерины тоже не расцветали. Когда Генрих впервые за много недель пришел к ней в постель и начал ласкать ее, пришлось сказать ему.

– Мы не должны. Думаю, я жду ребенка.

Генрих сгреб ее в объятия и крепко прижал к себе. Екатерина чувствовала, как он взволнован.

– О, дорогая, – выдохнул король, – если так, это будет для меня огромной радостью. И я короную вас на Троицу.

На следующий день Генрих объявил об этом. Коронация должна состояться пятого июня. Вдруг все пришло в движение, начались спешные приготовления. Армия вышивальщиков взялась за украшение мебели и драпировок для Вестминстерского аббатства и Вестминстер-Холла, где пройдет коронационный банкет. Из разных церквей свозили ризы и церковную утварь. Молодые лорды и придворные джентльмены начали упражняться, готовясь к намеченным Генрихом турнирам.

Внезапно Екатерину охватил страх. Кто-то упомянул королеву Джейн, и она вспомнила, что та умерла после родов, как и ее мать. Никогда ей не забыть эту ужасную утрату и неподвижную фигуру на постели. Всю радость от беременности как рукой сняло.

А потом…

Она лежала на кровати и заливалась горючими слезами, упрекая себя. Она потеряла ребенка. Он лежал – крошечный комочек плоти, не больше кончика пальца, в судне в ее уборной. И это была ее вина. Господь послал ей ребенка в ответ на горячие мольбы, и, наверное, Он разгневался, что она пошла на попятный, испугалась, захотела, чтобы малыша не было. Она не годится для материнства.

Дамы собрались вокруг, пытались утешить ее, но она не могла успокоиться, ведь нужно еще сообщить обо всем Генриху. Кто-то, должно быть, послал за ним, потому что он спешно явился.

Она ощутила у себя на плече чью-то руку.

– Успокойтесь, Кэтрин, – дрожащим голосом произнес король. – Это Божья воля. Может быть, Он не хочет, чтобы у нас были дети.

От этого Екатерина разрыдалась еще сильнее. Слова Генриха прозвучали похоронным звоном, как будто он оставил всякую надежду. Но она еще молода. Господь наверняка сподобит ее снова забеременеть.

– Отдохните, – сказал король. – Я приду к вам позже.

Но он не пришел. И вскоре Екатерина поняла, что все приготовления к коронации остановлены.

Часть четвертая

«Презревшая узы приличий и целомудрие»

Глава 24

1541 ГОД

Любовь Генриха к ней охладела, Екатерина это знала. Она разочаровала его. Изабель пыталась утешить сестру, говоря, что король перестал посещать ее ложе, потому что она еще не оправилась после выкидыша.

– Но он мог бы обнять меня и заверить, что по-прежнему любит, разве нет? – в отчаянии воскликнула Екатерина, которой была нестерпима мысль, что она утратила любовь и благоволение Генриха.

– Некоторые мужчины не понимают этого, – сказала Изабель и похлопала ее по руке.

– Если бы только он пришел ко мне обедать! – всхлипывала Екатерина. – Я не видела его уже три дня.

– Он скоро придет, я уверена, – успокаивала ее Изабель. – А теперь постарайся отдохнуть, чтобы выглядеть как можно лучше, когда это случится. Позволь мне капнуть на подушку несколько капель лавандовой настойки. Это поможет тебе успокоиться.

Она обрызгала изголовье постели и задернула шторы, чтобы в окна не бил солнечный свет, после чего ушла, тихо прикрыв за собою дверь.

Вдыхая сильный запах лаванды, Кэтрин лежала на постели и растравляла себе душу. «Пожалуйста, придите, Генрих! – мысленно взывала она. – Боже, прошу, пусть он придет!» Главной причиной терзаний был страх, что король откажется от нее.

Раздался негромкий стук в дверь, и кто-то вошел в комнату. Екатерина села и в тусклом свете увидела улыбавшуюся ей Джейн Рочфорд.

– Я надеюсь, ваша милость чувствует себя лучше. Король, несомненно, тоже опечален вашей утратой и, когда обретет душевное равновесие, придет к вам.

– Надеюсь, – прошептала Екатерина.

– Но есть хорошие новости, – продолжила Джейн, без спроса усаживаясь на край кровати. – Его милость в награду за службу даровал мистеру Калпеперу четыре поместья в Глостершире и одно в Уилтшире. Наш друг теперь состоятельный мужчина!

– Джейн, я рада за него, но сейчас хотела бы остаться одна и поспать, – сказала Екатерина.

– Конечно, – отозвалась Джейн. – Я оставлю вас. – Она на цыпочках вышла.

Через неделю кровотечение у Екатерины прекратилось, и она немного успокоилась: Генрих пришел к ней ужинать. С первого же взгляда на лицо супруга ей стало ясно: он тоже страдал.

– Надеюсь, вы оправились, Кэтрин, – сказал король, садясь за стол. – Простите, я не приходил к вам и не присылал известий, но я сам был болен.

– Надеюсь, вы чувствуете себя лучше, – сказала она, удивляясь, почему они вдруг стали так церемонны друг с другом.

– Я чувствую себя сносно. – Он вздохнул.

Разговор казался принужденным, прерывался долгими паузами. Ни один из них не упоминал о потерянном ребенке. В девять, раньше обычного, Генрих поднялся, поцеловал ей руку и ушел. На следующий вечер он не вернулся.

Она пришла в сильное смятение, убежденная, что Генрих ее бросит. Но как? Мог ли он затеять развод из-за неспособности супруги выносить ребенка? Она не представляла. Разумеется, ее супруг слишком сильно любил свою тюдоровскую розу, чтобы обойтись с ней более жестоко. Но если король разгневан… По ее спине пробежал холодок.

Джейн снова явилась к ней, когда она, глядя в пустоту, сидела на диване у окна в отдалении от других дам.

– Я знаю, чем вас порадовать, – склонившись к уху Екатерины, тихо проговорила Джейн. – Есть одна старая кухня, где вы можете спокойно поговорить с мистером Калпепером.

Екатерина задумалась: почему она позволяет себе слушать Джейн? Но ответ был ясен. Ей нравилось представлять Тома в роли своего любовника, и Джейн, искушавшая ее предложением разных возможностей, только сильнее разжигала воображение. Екатерина чувствовала себя такой подавленной, что жаждала обрести утешение в объятиях Тома. И зачем ей лишать себя этого? Генрих-то ее больше не хочет!

Всю ночь она размышляла об этом и к утру приняла решение.

Назавтра был Великий четверг. Рано утром Екатерина послала за своим портным. К счастью, у него нашлось именно то, что ей было нужно. Потом она приготовилась вместе с Генрихом идти в Королевскую капеллу на службу, где совершат обряд омовения ног беднякам. Там, одетая, как и король, в огромный белый передник, она стояла, держа в руках золотой тазик, рядом с мягким табуретом, на котором сидел Генрих, омывавший ноги пятидесяти бедным мужчинам и женщинам, по одному за каждый год своей жизни. Конечно, все они тщательно отскребли свои пятки заранее и получили чистую одежду. Избранники в благоговейном трепете смотрели на короля Англии, который склонялся к их скамеечкам для ног с влажной тряпицей и целовал им ступни, уподобляясь Христу. После этого Генрих раздал счастливчикам полные монет кожаные кошельки.

Екатерине было трудно терпеливо вынести длинную церемонию. Она мысленно укреплялась в решимости сделать то, что было запланировано на вечер, до которого еще так долго. Но вот последний бедняк, кланяясь и выражая благодарность, покинул церковь, и Генрих сказал, что будет обедать с ней. Ожидание продолжилось, и напряжение возросло до того, что Екатерина уже была готова взвыть от досады. К полудню она наконец освободилась. Генрих ушел встречаться с Советом.

Выждав для безопасности какое-то время, она послала своего церемониймейстера Генри Уэбба за Томом, и тот был введен в ее приемный зал, где вместе с ней сидели придворные дамы. Том покраснел от волнения и вопросительно посмотрел на нее. Когда он опустился на одно колено, Екатерина встала:

– Прошу вас, поднимитесь, мистер Калпепер. Я хочу лично поблагодарить вас за усердную службу его величеству во время болезни. – Она повернулась к своим дамам. – Я буду говорить с мистером Калпепером наедине. Вы можете идти.

Дверь закрылась. Они остались одни.

– Ты послала за мной! – радостно выдохнул Том.

– Я ждала удобного случая, – ответила она. – И действительно хочу выразить тебе благодарность за все, что ты сделал для его милости короля. Возьми вот это. – Она вложила ему в руки красивую бархатную шапочку, украшенную брошью, три дюжины наконечников для шнурков и цепочку. – Спрячь под накидку, чтоб никто не увидел.

Она ждала, что Том осыплет ее благодарностями. Он должен был знать, что такой подарок от дамы поклоннику – это исключительная милость. Вместо этого Калпепер посмотрел на нее как будто с ожесточением.

– Увы, мадам, почему вы не сделали этого до того, как вышли замуж за короля?

В ней вспыхнул гнев. Она сильно рисковала, давая ему то, о чем он неустанно просил. Сейчас ее дамы, вероятно, недоумевали, почему это госпожа настояла на том, чтобы они оставили ее без своего внимания.

– И это твоя благодарность?! – крикнула Екатерина. – Если бы я знала, что услышу такие слова, ты никогда не получил бы эти подарки!

– О, прости, Кэтрин, – тут же сдался Том. – Меня терзает мысль, что ты так легко могла стать моей, но поставила желание получить корону выше нашей любви, которая намного ценнее.

– Знаю. Меня ослепила мысль, что я стану королевой. И мне нравится быть ею. Но, как я уже говорила, у меня не было выбора. Милорд Норфолк и епископ Гардинер решили, что король обязательно полюбит меня, и привели множество доводов, почему мне следует поощрять это. Я должна была помочь спасению истинной веры! Как я могла противиться им? Но что сделано, то сделано. Можем мы начать сначала?

При этом откровении Том удивленно поднял брови и сказал, беря ее за руку:

– Я желаю этого всем сердцем. Прости, что в моих словах прозвучала неблагодарность. Это прекрасные подарки, и я буду бережно хранить их.

– Пусть никто не узнает, откуда они у тебя!

– Никогда! – Он улыбнулся. Как же ей хотелось прильнуть к нему! Но здесь это было невозможно, слишком людное место. – Я ничего не знал, – продолжил Том. – Прости, что я так резко судил о тебе. Конечно, ты была в безвыходном положении. Но все меняется. Как мы можем встретиться?

– Леди Рочфорд поможет нам. Я уверена, она позволит нам воспользоваться ее комнатой. Но я бы предпочла не ходить на ту кухню.

– Кухню?

– Ты не знал? Она сказала, тут есть какая-то пустующая кухня, где мы можем тайно встречаться.

– Ты достойна лучшего, чем это, – сказал Том, поднося к губам и целуя ее руку. – Скажи… – Его глаза, темные от страсти, искали встречи с ее взглядом. – На что я могу надеяться?

Екатерина ощутила панический трепет.

– Не рассчитывай на многое, прошу. Помни, кто я. Есть такие вещи, на которые я не рискну пойти. Надеюсь, ты понимаешь.

– Да, Кэтрин. Я буду терпелив. Ради тебя я готов ждать вечно.

Джейн проявляла невероятную услужливость. Разумеется, они могут воспользоваться ее спальней! Она постоит на страже в галерее. Она так рада, что они снова стали друзьями.

В первый раз оставшись наедине с Томом в залитой лунным светом комнате, Екатерина ощущала неловкость. Широкая кровать под балдахином манила, но нет, относительно этого она ясно выразила свою позицию. Том поцеловал ее, сперва почтительно, потом более требовательно, однако она отстранилась и сказала:

– Давай просто поговорим.

– Как хочешь.

Они сели на скамью у изножья постели и предались воспоминаниям о старых добрых днях, проведенных в Оксон-Хоате и Ламбете.

– У меня были любовники и раньше, – призналась Екатерина.

– Это не имеет значения, – сказал Том. – Теперь они мне не соперники.

Ни он, ни она не упоминали о главном сопернике, который, ничего не подозревая, спал в огромной опочивальне за дверью в дальнем конце галереи.

– Ты до сих пор общаешься с Бесс Харвей? – спросила Екатерина.

– Нет, – ответил Том. – Это было мимолетное увлечение. С тобой я надеюсь на более серьезные отношения.

Почему, спрашивала себя Екатерина, она так сильно хочет Тома, впитывает в себя каждую его черточку, у нее перехватывает дыхание от близости с ним, и при этом она не может высказать ему свои чувства?

– Я тоже на это надеюсь, – сказала она, понимая, что произнесенные слова не передают и малой толики испытываемых ею бурных эмоций.

– Я принес тебе подарок, – Том дал ей кольцо с гранатом, – в знак моей любви. Знаешь, милая Кэтрин, я люблю тебя больше, чем король и любой другой человек на свете. И надеюсь только на то, что ты могла бы полюбить меня хотя бы вполовину так же сильно.

Упоминание о Генрихе заставило Екатерину почувствовать себя такой подлой изменницей, что остальных слов Тома она почти не слышала и молчала. Том обнял ее одной рукой:

– Скажи, что я могу надеяться.

– Да, ты можешь надеяться, – проговорила она. – А теперь я должна идти. Становится поздно, и мои дамы забеспокоятся, где я.

– Неужели так скоро? – Том выглядел потрясенным.

– Да! Спокойной ночи, Том.

Она вышла из комнаты со слезами на глазах. Какая досада, что она, всегда знавшая, чем и как прельстить поклонника, должна вести себя так неловко с любимым мужчиной. А это была любовь, она не сомневалась. Совершенно другая, не такая, как к Генриху. Господи, только бы Тома не отвратила ее скованность! Это была последняя мысль Екатерины, прежде чем она уснула.

Через несколько дней Джейн сообщила ей, что Том заболел.

– Нашего друга сильно лихорадит, и ему велено оставаться в своей комнате.

Екатерине хотелось пойти к нему, застращать докторов и сделать все возможное, чтобы он поправился. Вдруг Том умрет? Она тогда, наверное, тоже зачахнет с горя.

Все, что она могла сделать, – это послать к любимому с услужливым Моррисом, ее пажом, подарки, которые было дозволено отправить занедужившему слуге: красное мясо, чтобы дать силу его крови, и свежую рыбу, полезную всем болящим. Моррис сообщил, что мистер Калпепер был очень рад подаркам и обещал наградить его.

Екатерина знала, что рискует, но не могла устоять и решила отправить Тому письмо, которое планировала спрятать в корзине с белыми хлебцами. Марать бумагу она не любила, поэтому принялась диктовать всегда готовой услужить Джейн то, что хотела сказать. Потом, не желая упускать прекрасной возможности ясно выразить свои чувства, но при этом стремясь сохранить их в тайне от посторонних, она решила продолжить свое послание самостоятельно.

Закончив, она перечитала написанное.

Господин Калпепер,

сердечно приветствую Вас и прошу сообщить мне о своем здоровье. Мне сказали, что Вы больны. Это меня сильно беспокоит и не перестанет беспокоить, пока я не получу от Вас вестей, потому что я никогда еще не хотела ничего так сильно, как видеть Вас и говорить с Вами, что, я надеюсь, вскорости случится. Мысль сия утешает меня всякий раз, как я об этом подумаю; и когда я вспоминаю, что потом Вам придется оставить меня снова, сердце мое умирает, когда я понимаю, как несчастна моя судьба, оттого что я не могу всегда пребывать в Вашем обществе. Но я продолжаю надеяться, что Вы останетесь таким, как обещали мне, и в этой надежде тверда, прося, чтобы Вы пришли, когда миледи Рочфорд будет здесь, потому как тогда я буду иметь случай быть в Вашем распоряжении.

Спасибо, что Вы обещали сделать добро моему бедному пажу. Прошу Вас, держите его при себе, чтобы я иногда могла получать весточки от Вас. На сем прощаюсь с Вами, надеюсь на скорую встречу. Если бы Вы сейчас были рядом, то увидели бы, с каким трудом дается мне это письмо.

Навечно Ваша,

Екатерина.

Том поправился быстро, к большому облегчению для Екатерины, и она устроила вторую встречу с ним в спальне Джейн, куда хозяйка комнаты привела «их общего друга» по потайной лестнице в самый глухой час ночи, когда стало ясно, что король не придет в постель к королеве, а ее дамы спят. Как только за Томом закрылась дверь, он обнял и поцеловал Екатерину.

– Ты не представляешь, как помогло моему выздоровлению твое милое письмо, – жарко проговорил он. – Я столько раз перечитал его, что оно вот-вот рассыплется в прах. Кэтрин, ты написала все это всерьез?

– Каждое слово.

После этого ей стало легче общаться с Томом, она лучше выражала свои мысли и чувства – и то, чего не могла показать слишком явно, он дополнял более чем успешно, хотя и не проявляя неуважительности. Екатерина удивлялась их обоюдной сдержанности, особенно когда вспоминала, как свободно она отдавалась своим страстям до приезда ко двору. Один раз Том, обняв ее, осмелился положить руку ей на грудь, но она тут же убрала ее, шепнув:

– Пока нет!

Она чувствовала в нем сексуальное возбуждение, но он не протестовал и, когда прощался с ней при первых признаках зари – они проговорили несколько часов, – поцеловал ей руку и сказал:

– Обещаю, на большее я не осмелюсь.

Ей это очень понравилось.

После этого они встречались много раз, как только им удавалось устроить свидание – по большей части в комнате Джейн, но иногда и у Екатерины. Джейн всегда охраняла их и всячески поощряла, была посредницей и наперсницей. Екатерина призналась ей, как глубоко любит Тома, и та объяснила ему, что Екатерине очень трудно подобрать слова, чтобы передать силу своих чувств. Однако очень скоро у Тома не осталось сомнений в ее любви: его появление Екатерина всякий раз встречала с восторгом.

Она хорошо понимала, как сильно рискует.

– Если однажды нас поймают, пощады нам не будет, – сказала она Джейн. – Но коль скоро все останется в тайне, мне бояться нечего.

– Я никому не скажу ни слова, – клятвенно обещала Джейн.

– Знаю. – Екатерина поцеловала ее. – Если кто-нибудь спросит, что происходит, отрицай все.

Они не могли не доверять друг другу. Иногда, лежа по ночам в постели, Екатерина спрашивала себя: понимает ли она, что делает, заведя любовную интригу за спиной короля? Королеве Англии не следует вести себя так безрассудно. На ум ей часто приходила в те дни ее кузина, королева Анна. Но она так любила Тома, и ведь они не делали ничего плохого, верно? Анна совершила прелюбодеяние с несколькими мужчинами. Екатерина и Том любовниками вовсе не были, хотя оба хотели этого. Верность королю удерживала их, и страх последствий, конечно.

Утром она вновь обретала смелость, убежденная, что наслаждаться любовью обоих главных мужчин в своей жизни – это возможно. В таком настроении она посылала весточку Тому через леди Рочфорд, сообщая, что истомилась и умирает от любви к нему, или передавала какой-нибудь подарок. Часто Моррис, с которого Екатерина взяла клятву хранить тайну под угрозой увольнения, если он проболтается, приносил ей ответный дар.

В начале мая Екатерина на барке отправилась в королевскую резиденцию в Челси, чтобы проверить, все ли там готово к приезду ее падчерицы леди Елизаветы. Генрих наконец согласился, что пришло время познакомить новую королеву с его младшими детьми. Кэтрин с нетерпением ждала встречи. Елизавете было семь лет – еще дитя, и характер у нее наверняка не такой тяжелый, как у ее сестры леди Марии; к тому же она племянница Екатерины по матери.

Хорошо бы Том поехал с ней, но это невозможно. Не его дело – сопровождать королеву, если только ему не прикажет Генрих, а Генрих этого не делал. Но как приятно было бы прогуляться вместе по этим прекрасным садам, пообедать под сенью этих деревьев у реки!

Удовлетворенная тем, что лучшая посуда выставлена на видные места, мебель натерта до блеска, а постельное белье отбелено и накрахмалено до хруста, Екатерина остановилась в замке Байнарда – одном из своих поместий, полученных в приданое. Массивное белокаменное здание с высокими башнями величественно возвышалось на берегу Темзы в нескольких улицах от собора Святого Павла. Через два дня она вернулась в Челси, где ей сообщили, что Елизавета уже прибыла и гуляет по саду. Идя по гравийной дорожке в сопровождении своих дам, Екатерина увидела впереди маленькую девочку с длинными огненно-рыжими волосами и одетую в черное женщину. «Наверное, это няня Елизаветы, миссис Эстли», – заключила она. Генрих на все лады расхваливал эту даму, говоря, как она образованна и как хорошо заботится о благополучии его дочери.

Заслышав приближающиеся шаги, девочка обернулась, и Екатерина испугалась, увидев, какое старое у Елизаветы лицо. В манере этой малышки ощущалась царственная настороженность, что неудивительно, учитывая ее статус незаконнорожденной и судьбу матери. Елизавета сделала изящный реверанс, склонив голову. Екатерина собиралась взять девочку на руки и разыграть роль доброй мачехи, но инстинкт подсказал, что тискать и ласкать этого ребенка, полного собственного достоинства, не нужно. Поэтому она наклонилась с приветливой улыбкой и легонько чмокнула Елизавету в обе щеки.

К вечеру Екатерина поняла, что между ними лежит непреодолимая пропасть. Елизавета была развита не по годам и не по-детски мудра. Она обладала значительными познаниями о разных вещах. Екатерина не могла состязаться с ней в учености. Роднило их одно лишь тщеславие, а разговоры о моде не будешь вести вечно. О женщине, кровь которой текла в жилах у них обеих, по понятным причинам, не упоминалось. Кроме того, Елизавета проявляла норов. Она хотела ехать в Уолтхэм, где их ждал Генрих с принцем Эдуардом. Было вполне очевидно, что отец – ее герой, и на мачеху у нее мало времени. Екатерина попыталась сблизиться с Елизаветой, но это оказалось нелегко. Она напомнила себе, что у девочки уже были две мачехи, и ни одна не продержалась долго. Можно ли винить малышку за то, что она не желала отдавать свое сердце еще одной? «Ирония в том, – подумала Екатерина, – что я-то, вероятно, останусь ее мачехой надолго».

На следующий день они поехали в Далленс, королевское поместье в Эссексе, неподалеку от аббатства Уолтхэм. Там в холле их ожидал Генрих с леди Марией, державшей за руку принца Эдуарда. Генрих раскрыл объятия для Елизаветы, и та, забыв сделать реверанс, бросилась в них.

– Кэтрин, моя дорогая, приветствую вас! – воскликнул король, обнимая ее. От неловкости, разделявшей их прежде, не осталось и следа. Она поняла, что прощена. – Как же я скучал по вам! – сказал Генрих, отпустил Екатерину и легонько подтолкнул сына в ее сторону. – Позвольте представить вам принца Уэльского.

Екатерина зачарованно следила, как трехлетний крепыш протопал к ней и совершил удачную попытку изящно поклониться, затем, так как он был наследником Англии, она сделала ему маленький реверанс, отчего малыш гордо хохотнул.

– Какой вы милый мальчик, ваша милость! – воскликнула Екатерина. – Я привезла вам подарок. – Она вынула из кармана серебряную лошадку и всадника, уместившихся на ее ладони.

Генрих одобрительно улыбался.

– Что вы скажете, сэр?

– Благодавю вас, коволева Кефевин, – проговорил Эдуард. Его прелестное личико, похожее формой на сердечко, с пухлыми щечками и острым подбородком порозовело от удовольствия. Он показал игрушки своей сводной сестре Елизавете. – Смотви Бесс, пвавда квасивые?

Та вместо ответа крепко обняла брата и спросила у отца:

– Можно мы пойдем играть, сир?

– Идите. Миссис Эстли, отведите их в сад.

Няня подошла и взяла детей за руки. Несмотря на дорогие одежды и слуг, эти два ребенка, лишившиеся матерей, выглядели такими уязвимыми.

– Они неразлучны, – заметила Мария. – Трогательно видеть, как они любят друг друга.

– Какие чудесные дети! – воскликнула Екатерина. – И так похожи на вас, сир. У них ваша расцветка.

Ей хотелось бы быть матерью такого же.

Генрих надулся от гордости и сказал:

– К тому же они хорошие дети. Что ж, вы, наверное, проголодались после долгой дороги. Пойдемте к столу.

Они втроем обедали в личных покоях короля; прислуживали им Калпепер и еще один джентльмен. Екатерина осторожничала – не позволяла себе коситься на Тома, тем более открыто смотреть на него.

– Ваша милость выглядит очень хорошо, – сказала Мария, обращаясь к Екатерине.

– Благодарю вас. Надеюсь, вы сами здоровы?

– Я чувствую себя неплохо. Осень для меня – худшее время. Я почему-то всегда в это время подхватываю разные болезни.

– Я говорил вам, чтобы вы не прекращали принимать капли, которые я для вас приготовил, – сказал Генрих.

Он любил составлять лекарства и, казалось, был знатоком в этом деле. У него имелось наготове средство от любых недугов.

Король повернулся к Екатерине:

– Дорогая, я решил дать Марии разрешение на пребывание при дворе в любое время по ее желанию.

– Конечно, – милостиво согласилась Екатерина. – Мы будем компаньонками.

Мария исполнилась благодарности.

– По моему приказу для нее обустраивают новые апартаменты в Хэмптон-Корте, – продолжил Генрих. – Надеюсь, дочь моя, вскоре мы будем иметь удовольствие пользоваться вашим обществом, и летом вы отправитесь с нами объезжать страну. Тур будет величайший, потому что мы отправимся в Линкольн и Йорк. Я намерен привести своих подданных в этих краях к покорности после недавнего восстания.

Екатерина слышала про Благодатное паломничество, потому что ее дядя Норфолк участвовал в подавлении этого бунта. Четыре года назад так называемые паломники совершили марш в отчаянной надежде остановить начатые королем религиозные реформы и роспуск монастырей, но это народное выступление было безжалостно пресечено. На память приходили рассказы о массовых казнях, расставленных повсюду виселицах. Только бы им не пришлось ехать по враждебным территориям.

– И еще я хочу повидаться со своим племянником, королем шотландцев, – продолжил Генрих. – Он согласился приехать на юг, в Йорк.

– Я с удовольствием составлю компанию вашим милостям, – сказала Мария.

– Значит, решено. Я собираюсь отправиться в путь в конце июня. Лишь бы погода нам благоприятствовала. Поездка будет долгая.

Глава 25

1541 ГОД

Король с королевой вернулись в Гринвич готовиться к туру по стране. Он протянется несколько недель, и Екатерина занялась тщательным продумыванием своего гардероба. Ей понадобятся дюжины новых платьев, киртлов и капоров: список казался бесконечным.

Изабель помогала ей, но, казалось, была озабочена чем-то другим.

– Что-нибудь случилось? – спросила Екатерина.

Изабель улыбнулась ей:

– Я заметила, что ты стала проводить много времени с леди Рочфорд. Думаю, тебе стоит остерегаться этой женщины. У нее дурная репутация.

Екатерина обмерла, и ей понадобилось мгновение, чтобы собраться с мыслями.

– Ты имеешь в виду, что она выдвинула обвинения против своего мужа?

– Да, это, и еще невоздержанность в отношениях с мужчинами. В молодости она была печально известна своей распущенностью.

– Я ничего об этом не знаю, – твердо заявила Екатерина. – Значит, не так уж известна ее распущенность. Сейчас она не раздает милостей по своей прихоти.

– Что ж, просто будь осмотрительной. Есть в ней что-то неприятное.

«Изабель ревнует, – заключила Екатерина, перебирая украшения. – Она предпочла бы, чтобы я доверялась ей».

Но если бы Екатерина это сделала, последствия предсказать было нетрудно: Изабель велела бы ей прекратить всякие контакты с Калпепером. Именно поэтому Екатерина не посвятила сестру в тайну своей любви к Тому. Изабель постаралась бы убедить ее, что долг нужно ставить превыше удовольствия.

Екатерина трепетала от восторга, предвкушая, что долгое путешествие даст ей много возможностей для уединения с Томом. Генрих долго-долго перечислял те места, где они будут останавливаться; разумеется, там найдутся какие-нибудь укромные уголки, где можно побыть вдвоем. Джейн последит, чтобы рядом никого не было. Екатерина с истомой вздохнула. Желание в ней разгоралось, поскольку оставалось неудовлетворенным и, вероятно, никогда не будет удовлетворено. Генрих поправился и каждую ночь разделял с ней ложе, надеясь снова зачать ребенка, и Екатерина почти не виделась с Томом.

Теперь Генрих уехал в Уайтхолл заниматься неотложными делами государства и забрал Тома с собой. Она спала одна и – новый томный вздох – доставляла себе удовольствие сама.

Стоя на коленях в кабинете, она перебирала вещи в сундуке в поисках узора для вышивки, которой хотела украсить ночную сорочку, как вдруг услышала разговор фрейлин за дверью в соседней спальне.

– Я сегодня слышала на теннисном корте, как кто-то сказал, что его милость собирается отказаться от королевы и взять обратно леди Клевскую. Это правда? – спросила Элизабет Фицджеральд.

– Если она действительно бесплодна, тогда у него есть причина, – заметила Дамаскин Страдлинг. – Но что станет с нами?

– О Боже! – воскликнула Элизабет и прошептала что-то, чего Екатерина не расслышала.

Потом девушки ушли, шаги их стихли, а она так и стояла на коленях, держа в трясущейся руке ставшие вдруг ненужными пяльцы.

Неужели это правда? Генрих не подавал признаков, что начал уставать от нее, но с ним ничего нельзя знать наверняка. Говорят, он милостиво улыбался Кромвелю до того самого утра, когда министра арестовали. Может, король и с ней притворяется. Все-таки она потеряла их ребенка.

Но кто распространяет эти слухи? Человек, знающий ситуацию изнутри? Нет, это, должно быть, просто сплетни, болтовня людей, которым больше нечем заняться. Генрих рассердится, что она прислушивается к таким глупостям. Екатерина попыталась выбросить из головы слова фрейлин, но не преуспела в этом.

Когда Генрих в тот вечер вернулся в Уайтхолл и явился к ней ужинать, она почувствовала, что не так весела, игрива и беззаботна, как обычно, и поймала себя на том, что пристально вглядывается в короля, ищет малейшие признаки охлаждения к ней.

– Что случилось, дорогая? – наконец спросил он, накрывая ее руку своей. – С момента моего приезда вы печальны и задумчивы.

Екатерина замялась: говорить ли ему, что у нее на уме? А вдруг это окажется правдой? Или король посчитает ее дурой: как можно верить в такие вещи! Но все же решила сказать, иначе ее мучениям не будет конца.

– Вы решите, что я глупа, но я слышала, как мои фрейлины повторяют слухи, будто вы собираетесь взять назад леди Анну.

– О, Кэтрин! Когда вы уже научитесь не доверять сплетням? Вы ошибаетесь, ища правду в подобной пустой болтовне. Если мне, не дай Бог, придется когда-нибудь жениться снова, я ни за что не возьму в жены леди Клевскую.

Слова короля утешили Екатерину. Он усадил ее к себе на колени и начал целовать и ласкать.

– Пусть это успокоит ваш ум, – пробормотал Генрих, потом отвел ее в спальню и сам исполнил роль горничной – развязал рукава и расшнуровал на ней платье, стянул чулки. Она стояла перед ним голой, он провел руками по ее телу. Закрыв глаза, она представила, что это делает Том, и вдруг сильно возбудилась, стала развязной, удивив Генриха своей смелостью. Вскоре они уже лежали в постели и страстно предавались любви. Екатерина наслаждалась, приглашая в себя Генриха и доводя его до экстаза.

После она лежала в кольце из его рук и чувствовала себя виноватой, что мысль о Томе так воспламенила ее. Но Генрих был счастлив и ничего не замечал, остальное не имело значения.

В мае выпало несколько дней, в которые Екатерина почти не виделась с Генрихом, а когда они встречались, он был отстраненным и раздражительным.

– В Йоркшире произошло восстание, – сказал он ей, найдя наконец время для совместного ужина. – Это все паписты, разумеется. Они хотели свергнуть милорда президента Севера и восстановить старые формы религии. Ну теперь они не так буйствуют. Мы всех разогнали. Как только зачинщиков поймают, их сразу казнят. – Король помолчал. – Я думаю, они хотели вызволить из Тауэра леди Солсбери и возвести ее на престол.

– Нет! – воскликнула она и положила нож. – Я не могу в это поверить.

– Вы ничего о ней не знаете, – сказал Генрих с необычайной суровостью. – А я знаком с ней давно. Это очень опасная женщина. Даже если сама она не была вовлечена в заговор, то остается приманкой для раскольников, и, пока она жива, я не могу быть спокоен на троне.

– Генрих, она пожилая леди! Что она может сделать против вас?

– Сесть на мой трон и надеть мою корону! Мне жаль, если это расстроит вас, Кэтрин, но я намерен незамедлительно привести в исполнение вынесенный ей приговор.

– Вы казните ее?

– Да. – Король был непреклонен. – Это недовольство среди моих подданных на севере может привести к новым заговорам с целью реставрации старой королевской ветви. Леди Солсбери – угроза безопасности королевства и моего трона. Она должна умереть.

– Прошу вас, Генрих, не делайте этого, я вас умоляю! – Екатерина встала на колени у стола и схватила его за руку.

Король посмотрел на нее со смешанным выражением боли и раздражения на лице:

– Эту вашу просьбу я не могу выполнить. Я любил леди Солсбери. Она моя кузина и воспитывала Марию. Я считал ее самой праведной женщиной в Англии. Но это было давно, до того, как она развела вокруг себя змеиное гнездо и ополчилась на меня. Теперь я должен сделать то, что необходимо, это дело слишком сильно затрагивает меня.

Екатерина поняла, что терпит поражение. Давить на короля дальше она не осмелилась. Власть, которой он обладал, вызывала в ней благоговейный ужас. Одно его слово обрекало людей на гибель. Представлять себе, какие чувства испытает бедная леди Солсбери, когда ей скажут, что ее дни сочтены, было невыносимо. Ведь эта несчастная женщина уже два года провела в Тауэре и, должно быть, считала тюремное заключение худшим, что выпало на ее долю. Как она встретит известие о неминуемой и близкой смерти на эшафоте, куда ей придется взойти, положить голову на плаху и ждать, когда опустится топор, считая истекающие секунды жизни? Как наберется она смелости перенести этот ужас? Екатерина не раз пыталась вообразить, что чувствовала в такой же ситуации ее кузина Анна, а та все-таки приняла более чистую смерть – от меча.

Очень расстроенная, Екатерина поднялась с колен и села на свое место.

– Когда вы отдадите приказ?

– Сегодня вечером, – ответил Генрих. – Она умрет утром.

Глаза Екатерины увлажнились, но сквозь туман слез она различила, что король перестал есть, и задумалась: не скрывалось ли под наружностью сурового правителя сердце, которое сжималось от боли при необходимости решаться на такие жестокие меры? Она начинала понимать, почему имя Генриха внушает многим людям страх. И это был ее супруг, которого она предавала.

Бо́льшую часть следующего утра, пока ее дамы паковали вещи, готовясь к намеченному на вторую половину дня переезду в Уайтхолл, Екатерина провела на коленях в своей молельне перед завешенным золотой парчой алтарем.

– Облегчи ее страдания! – взывала она к статуе Девы Марии. – Даруй ей быстрый переход на Небеса!

Екатерина вышла к обеду и села за стол в своих личных покоях, но отмахнулась от поданных кушаний: меньше всего ей сейчас хотелось есть. Потом явился Генрих и грузно опустился в кресло напротив нее. Лицо у него посерело.

– Леди, оставьте нас.

Дамы, сделав реверансы, вышли.

Король взял Екатерину за руку:

– Дорогая, леди Солсбери умерла сегодня утром. Я хочу, чтобы вы узнали об этом от меня, прежде чем услышите о случившемся от кого-нибудь другого, потому что я к этому не причастен.

Екатерина напряглась.

– Что произошло, Генрих?

– Констебль Тауэра привел ее на Тауэр-Грин. Леди Солсбери – дама высокого ранга, поэтому я распорядился, чтобы казнь совершили не на людях. Времени построить эшафот не было, и колоду установили прямо на траве. Она приняла свою участь спокойно, предала душу Господу и пожелала, чтобы лорд-мэр и другие присутствовавшие там люди молились за меня и за вас, за принца Эдуарда и леди Марию. – Он помолчал, явно не желая продолжать рассказ. – Палач, исполняющий публичные казни, сейчас разбирается с мятежниками, поэтому констебль нашел вместо него какого-то негодного юнца. Увы, тот плохо справился со своей задачей. Боюсь, смерть не была мгновенной. Ей-богу, они за это поплатятся!

– О нет! – Рука Екатерины подлетела ко рту. – Это ужасно!

Она едва ли могла представить, насколько это было ужасно, и разразилась потоком слез.

– Не надо! – сказал Генрих, встал и привлек ее к себе.

– Мало того, что ей пришлось умереть, – сквозь всхлипы проговорила она.

– Это было необходимо, – отрезал Генрих, – но такого я ей не желал.

Он подержал Екатерину в объятиях несколько мгновений, потом подал ей платок – вытереть слезы.

– Давайте съешьте что-нибудь. Мы скоро поедем в Уайтхолл, и я не хочу, чтобы вас тошнило, если вы сядете в барку на голодный желудок.

Через силу Екатерина съела немного мяса и выпила вина, пытаясь прийти в себя, но не могла выбросить из головы отвратительные картины последних моментов жизни леди Солсбери, встававшие у нее перед глазами. Они не покинули ее и к тому моменту, когда она поднялась на королевскую барку и села рядом с Генрихом в каюте с мягкой обивкой; преследовали всю дорогу на запад, вверх по Темзе. При виде показавшегося вдали Тауэра Екатерина не могла сдержать дрожи.

Генрих обнял ее рукой за плечи:

– У меня есть для вас хорошие новости. Я даю вашим братьям патент на ввоз вина из Гаскони и древесины из Тулузы. Это принесет им солидный доход.

Она понимала, что он старается отвлечь ее от мыслей о произошедшем за этими мрачными стенами сегодня утром. «Предано ли уже земле тело бедной леди Солсбери?» – подумала она, а вслух сказала:

– Вы очень щедры, Генрих, – сознавая, что не на такую реакцию он надеялся. Обычно она раскидывала руки, обнимала и целовала его. – Они будут вам благодарны.

Король убрал руку:

– Перестаньте, Кэтрин. Эта женщина была изменницей. Вы бы лучше приберегли свои слезы для радости, что мятежники не свергли меня с трона.

– Но то, как она умерла…

– Это не моя вина!

Редко Генрих бывал так резок с ней. Екатерина отвернулась и уставилась в окно, подавляя слезы. Они проплывали мимо Лондона, скоро прибудут в Уайтхолл, тогда она сможет укрыться от него и поплакать.

Король больше ничего не говорил, только заметил, как красив город со множеством устремленных в небо церковных шпилей. Екатерина кивнула, но ничего не ответила, и он снова погрузился в молчание. Она чувствовала, что супруг злится на нее.

– Я на вашей стороне, Генрих, правда! – вдруг выпалила она. – Знаю, изменников нужно наказывать. Но если бы вы не приказали казнить леди Солсбери, она не перенесла бы таких страданий.

– Значит, это моя вина! – взвился он. – Не я махал топором. – Его лицо побагровело. – Прекрасно, когда моя жена становится на сторону изменницы, желавшей захватить мой трон! – Король кипел от гнева.

– Но вы не знаете, что…

– Ей-богу, Кэтрин, ее осудил парламент. Вы сказали достаточно. Помолчите!

Никогда еще он не был так груб с ней. Екатерина сидела молча, по ее щекам текли слезы, но ей было все равно, видит это кто-нибудь или нет.

Гребцы причаливали барку к лестничному спуску Уайтхолла.

– Соберитесь, – буркнул Генрих.

Она вытерла слезы и спустилась вслед за ним по трапу. Он помог ей сойти на берег, и они вместе прошли по галерее в королевские апартаменты, улыбаясь встречавшим их придворным. У дверей покоев королевы Генрих поцеловал ей руку и поклонился:

– Я скоро увижусь с вами, мадам.

Екатерина сделала реверанс, и он удалился.

В ту ночь Генрих к ней не пришел. Неужели она и вправду ожидала, что он придет после их первой ссоры? Екатерина поняла, как глупо было спорить с ним, тем более по поводу такого острого вопроса. Разговор без конца повторялся у нее в голове, соперничая за место с жуткими образами казни леди Солсбери. Екатерине казалось, что она не может чувствовать себя более несчастной.

Миновала полночь, Генрих не появлялся, и она послала за Джейн Рочфорд.

– Можешь передать мистеру Калпеперу, чтобы он пришел сюда?

– Конечно, – улыбнулась Джейн, – если он не ночует в спальне короля. У нас есть условный код. Если он получает от меня сообщение, что я прошу его об одолжении, в чем нет ничего необычного, так как он получает много разных просьб, то понимает, что вы хотите его видеть.

– А можно нам встретиться в твоей комнате? – спросила Екатерина.

– Мадам, вам с мистером Калпепером я предоставлю ее с удовольствием.

– Почему ты делаешь это? – не удержавшись, задала давно волновавший ее вопрос Екатерина.

Джейн посмотрела ей в глаза:

– Я люблю вас обоих. Вы милая девушка, мадам, и заслуживаете счастья.

– А мистер Калпепер?

– Мне он давно нравится, с тех пор как впервые явился ко двору прекрасным юношей во время Великого дела короля.

– И это все? Ты подвергаешь себя большому риску ради нас.

Джейн замялась и понизила голос:

– Мадам, говорить о смерти короля или даже представлять ее себе – это измена, как узнала, на свою беду, королева Анна. Но все видят, что он нездоров, а принц еще очень мал. Если будет регентство, вы, как королева, можете оказаться богатой вдовой с большим влиянием, и вам понадобятся друзья, а может быть, и супруг, после приличествующего случаю срока. Вот мы и хотим быть для вас добрыми друзьями.

Екатерина уставилась на нее. Неужели Том использовал ее как ступеньку на пути к власти и богатству? И они спланировали все это вместе? Играли ею, как куклой? Она пришла в такой ужас, что у нее немного закружилась голова.

– Значит, он меня вовсе не любит, – дрожащим голосом проговорила она. – Он лишь добивается того, что я могу ему дать, а ты хочешь получить свою долю!

– Нет! – запротестовала Джейн. – Нет! Он сильно любит вас, не сомневайтесь в этом. Он готов был жениться на вас и раньше, помните? Бог знает, тогда вы ничего не могли предложить ему в смысле власти и богатства. Сердце его было разбито, когда вы вышли за короля, предпочтя ему славу.

Это правда. И Тому нужно было быть по-настоящему хорошим актером, чтобы так искусно притворяться влюбленным в последние недели.

– Болезнь короля навела его на мысль о том, что может случиться, если… ну я не могу говорить об этом. Мистер Калпепер занимает важный пост в Тайном совете и хорошо знаком с порядками при дворе. Он сможет защитить вас и быть вашим советником. Вместе вы обретете большое влияние, богатство и будете счастливы. Мы все можем выгадать. Честно, Кэтрин, мы не используем вас. Я всегда была вам другом.

Опять «мы». Екатерине это не нравилось. Лучше бы они объяснили ей свои замыслы с самого начала. Джейн-то, похоже, и правда использовала ее. А что касается Тома…

– Мне нужно видеть его, – сказала она. – Пошли за ним сейчас же.

Когда Том проскользнул в спальню Джейн, его лицо осветилось при виде находившейся там в одиночестве Екатерины.

– Леди Рочфорд начеку? – спросила она.

– Да. Сидит в галерее. О, Кэтрин… – Он хотел обнять ее, но она отшатнулась и сказала:

– Меня использовали те, кому ради своих целей нужно было женить на мне короля. Теперь, похоже, мной снова пользуется тот, кто должен любить. Ты рассчитываешь пробиться к власти с моей помощью?

Том ужаснулся:

– Я хочу только любить тебя и взять в жены. Это дело времени.

– Говори потише! У стен здесь есть уши. По словам Джейн, ты надеешься получить влияние в случае регентства, как и сама она хочет выгадать от этого – на мне!

Том крепко обнял ее и не отпускал, хоть она и силилась вырваться.

– Кэтрин, я бы женился на тебе, даже если бы ты была кухаркой. То, что ты королева, ничего не меняет. Ты не можешь сомневаться в моей любви. Но ты королева, и если мы поженимся, то все сможем жить счастливо. Даже если Джейн помогает нам из корыстных соображений, у нас есть причины благодарить ее. И не забывай, она помогала нам задолго до того, как король решил жениться на тебе.

Екатерина позволила себе растаять в его объятиях.

– Я думала об этом. Меня все время интересовало, каковы ее мотивы.

– Между нами, она странная женщина. Ей доставляет удовольствие наблюдать за любовью других. У меня часто возникало впечатление, что она сама влюблена в меня, но, если так, зачем ей поощрять мою любовь к тебе?

– Меня посещали такие же мысли, – призналась она. – Это как-то непонятно.

– Никогда не сомневайся во мне! – убежденным тоном произнес Том, и Екатерина позволила ему поцеловать себя.

– Прости мне дурные мысли о тебе, – тихо произнесла она. – День выдался ужасный, и я была расстроена. Ты слышал о леди Солсбери?

– Да, – ответил Том, прижимая ее к себе. – Я ужаснулся. Как и все.

– Король рассердился на меня, потому что я критиковала его за это. Я молила сохранить ей жизнь, но он не слушал.

– Ты проявила большую отвагу. Он в последнее время в переменчивом настроении.

– Это было самое меньшее, что я могла сделать. – Она содрогнулась, вспомнив, как Генрих разговаривал с ней.

Они сели на кровать и долго беседовали, потом принялись целоваться и не останавливались, пока не забрезжили первые лучи зари.

Бо́льшую часть июня Генрих не приходил к Екатерине – ни в постель, ни за стол. В церкви или когда она сидела на троне рядом с ним в приемном зале, он был любезен и улыбался. Никто не заподозрил бы, что король недоволен супругой. Но Екатерина не сомневалась, что Генрих намеренно избегает ее общества. Вероятно, он искал удовольствий где-то в другом месте. «Прекрасный способ заиметь сына», – злилась она.

Екатерина не покидала своих покоев. Том приходил к ней почти каждую ночь, и Джейн стерегла их. Один раз, когда по галерее ходили туда-сюда слуги – вероятно, кто-то заболел, – она сидела в комнате, повернувшись к ним спиной. Ее присутствие сковывало, и когда Том попытался обнять Екатерину, она, ощутив неловкость, воскликнула:

– Ради Бога, Джейн рядом с нами! – вспомнив со стыдом, что в Ламбете не была такой скромницей.

Но Том – он особенный; она любила его, как никого другого, и ей не хотелось ничем марать эту любовь.

– Эдвард сказал мне, что его величество берет с собой на север самые дорогие наряды, лучшие ковры и посуду из Уайтхолла, – однажды утром сообщила Изабель, подавая Екатерине завтрак. – Он считает, тебя коронуют в Йорке.

Екатерина испугалась. Но начала верить в это, когда в тот же день столкнулась с Генрихом в саду, где прогуливалась с дамами, а он приветствовал ее звучным поцелуем. Она изумилась такой перемене в его поведении и не могла придумать объяснения этому внезапному потеплению к ней короля. Может быть, он вовсе не злился на нее, а болел? Он сегодня особенно сильно хромал.

– Какое милое зрелище в такой великолепный день! – воскликнул он. – Рад видеть вас, Кэтрин!

Она сделала реверанс. Сопровождавшие короля джентльмены заулыбались, приподняли шляпы и поклонились. Только Том не улыбался.

– Пойдемте, дорогая, прогуляемся, – сказал Генрих и повел Екатерину впереди остальных. – Вы готовы к туру по стране?

– Да, сир. Вчера доставили мои новые платья.

– Знаю. Я получил счет. Вы меня погубите! – Он покосился на нее.

– Простите, если я вызвала ваше неудовольствие.

Король уловил намек.

– Я не могу долго сердиться на вас, дорогая, – сказал Генрих, зажимая ее руку в сгибе локтя. – Эта поездка на север очень важна. Обычно я отправляюсь охотиться, и дичи там изобилие, но этот объезд страны я намерен обставить особым великолепием, чтобы произвести впечатление на моих северных подданных, нагнать благоговейного страху и показать им, что надо мной нельзя глумиться. К сожалению, в тех краях еще остается много папистов, которым не по душе мои реформы. Я хочу усилить свою власть на севере и собрать штрафы, наложенные на города, поддержавшие Благодатное паломничество.

– Вы раньше бывали на севере, сир? – спросила Екатерина.

– Нет. Там я для людей всего лишь имя. Ну ничего, скоро они познакомятся со мной поближе! И я с нетерпением жду встречи со своим племянником королем Яковом, чтобы скрепить узы дружбы между нами. Это поможет защитить мои северные границы от вторжений шотландцев. – Король повернулся к своим джентльменам. – Да, мы так продемонстрируем им мощь Англии, что они затрепещут от страха!

Придворные встретили это заявление одобрительными возгласами и стали хлопать один другого по спине.

– О, сир, я надеюсь, вы не подвергнете себя опасности, – с тревогой проговорила Екатерина. – Вы внушаете мне страх перед этой поездкой.

– Чепуха! – рявкнул Генрих, остальные мужчины засмеялись. – Я беру с собой столько вооруженных людей, что моя свита будет больше походить на военный лагерь, чем на двор. А вы, моя королева, можете ожидать теплого приема, потому что ваша семья хорошо известна на севере. Люди там не забыли, как ваш дедушка разбил шотландцев при Флоддене.

Это была правда, но Екатерина не сомневалась, что последним их воспоминанием о Говардах будет кровавая расправа дяди Норфолка с участниками Благодатного паломничества.

Екатерина пребывала в отличном настроении, вместе с дамами отбирая платья для поездки. Оно улетучилось, когда церемониймейстер принес ей запечатанный пакет. Она удивилась и расстроилась, увидев, что это послание от Фрэнсиса Дерема. Что он мог сказать ей теперь?

Удалившись в кабинет, она сломала печать и обнаружила вложенные в письмо десять фунтов золотом. Дерем обращался к ней с должной вежливостью и просил о милости. Не может ли она предложить ему должность при своем дворе?

Деньги, видимо, были взяткой. У Екатерины возникло такое же чувство, какое она испытала год назад, получив угрожающее письмо от Джоан Балмер. К счастью, та ей больше не писала, и Екатерина про себя молилась, чтобы так оставалось и дальше. Здесь не было ни скрытой угрозы, ни напоминаний об их общем прошлом, но отправка ей такой значительной суммы содержала в себе послание.

Она не хотела видеть рядом с собой Фрэнсиса. Он был живым воплощением всего, о чем она хотела забыть. Вряд ли можно рассчитывать, что он сохранит в тайне их историю. Королева не забыла, каким невоздержанным на язык был Дерем, когда выпьет. Чем дальше она сможет держать его от Генриха, тем лучше. Ей не хотелось, чтобы он наблюдал за ней, вожделел к ней, заводил речи о том, что она его жена… А вдруг он учует, что она неравнодушна к Тому? Жуткая мысль!

Нужно отказать ему. Что ей написать? Потом Екатерина вспомнила, что она королева и не обязана ничего отвечать. Она проигнорирует письмо и будет надеяться, что отправитель правильно поймет ее молчание.

Глава 26

1541 ГОД

Впервые Екатерина видела столько людей и лошадей одновременно. Говорили, что такой огромной королевской свиты страна не лицезрела с того момента, как Генрих встречался с французским королем на Поле золотой парчи двадцать один год назад, когда она еще не родилась.

– Тут пять тысяч лошадей и тысяча солдат, – сказал ей Генрих.

Они стояли на дворцовой лестнице и наблюдали развернувшуюся перед ними картину. Король был в костюме для верховой езды, и ему не терпелось тронуться в путь. Его сопровождал весь двор – невероятное множество людей. Те, кому не найдется места в домах, где остановятся Генрих, Екатерина и Мария, будут ночевать в походных шатрах. Принц Эдуард, конечно, никуда не поехал. Король сильно беспокоился о его здоровье и безопасности. В Лондоне заниматься делами государства остались архиепископ Кранмер, лорд-канцлер Одли, граф Хартфорд и сэр Ральф Сэдлер.

– Более опасной кучки еретиков и представить невозможно, – прорычал в ухо племянницы Норфолк, глядя, как те совещаются с королем. – Нам повезет, если к моменту нашего возвращения Англия не станет протестантской.

– Дядя, вы слишком беспокоитесь, – укорила его Екатерина. – Король не назначил бы их, если бы не питал к ним доверия.

– Кромвелю он тоже доверял, – напомнил ей герцог.

– Да, и со временем пожалел об этом.

– Не дай Бог ему пожалеть о том, что он наделил властью эту компанию! – недовольно пропыхтел Норфолк.

Король как будто был готов к отъезду. Увидев, что он направился к своему коню, Екатерина поспешила присоединиться к супругу. Вокруг все садились на лошадей, прощались, выкрикивали последние распоряжения. Сидя в седле, Генрих подал сигнал. Зазвучали трубы, и они с Екатериной бок о бок двинулись вперед во главе огромной свиты – пять тысяч человек, так сказал ей Генрих.

Он с досадой поглядывал на небо:

– Как-то не по сезону холодно для конца июня. Надеюсь, дождя не будет. Нам нужно проехать несколько миль, прежде чем мы найдем укрытие.

Екатерина тоже на это надеялась. Жаль будет, если ее зеленый бархатный костюм для верховой езды пострадает от сырости.

Первые несколько дней дождь не шел. Они ехали на север, останавливались в Хатфилде, Данстейбле и Эмптхилле по дороге в Графтон, попутно охотились, в том числе с соколами. В каждом городе люди собирались толпами поглазеть на них. Генрих ехал впереди на своем могучем коне в сопровождении главных лордов, которые выстраивались парами, а следом за ними скакали шесть или восемь десятков лучников с натянутыми луками. Екатерина, леди Мария и остальные дамы держались позади. Улицы были ярко украшены, произносились речи, устраивались приемы и банкеты. Генрих завоевывал сердца, напуская на подданных свои неотразимые чары и давая доступ к себе всем, кто искал его справедливого суда.

Екатерина изумлялась, как хорошо было продумано перемещение такого огромного количества людей. Различные службы королевского двора снабжали путников горами провизии, которая дополнялась дичью и рыбой, добытой охотничьими партиями и приготовленной на полевых кухнях.

После довольно быстрого начала продвижение замедлилось. Как и боялся Генрих, им помешали дожди, сопровождавшиеся штормовым ветром. Дороги, ведущие на север, залило, и повозки с багажом пробирались по ним с большим трудом. Каждый день все промокали до нитки, и вскоре Екатерина перестала беспокоиться о том, как выглядит ее одежда. С этим ничего нельзя было поделать. Каждую ночь она так мерзла, что приходилось зажигать огонь в ее комнатах – и это в июле!

– Я рассчитывал к этому времени быть в Линкольне, – ворчал Генрих; они провели в дороге уже три недели. – Этот дождь никогда не прекратится. Грустно видеть уничтоженные посевы. – Он махнул рукой в сторону тянувшихся вдалеке полей.

В тот день у Екатерины начался сильный насморк. Пришлось провести еще одну ночь в королевском поместье Графтон, чтобы дать ей время оправиться. Фрейлины рассуждали, не отдаст ли король приказа поворачивать обратно, но Екатерина знала, что этого не будет. Этот тур по стране значил для Генриха слишком много. Но такими темпами им не добраться до Линкольна и к середине августа.

После Графтона небо прояснилось, и королевская процессия смогла двинуться к Нортгемптону с большей скоростью. Екатерина чувствовала себя лучше, и Генрих был в жизнерадостном настроении. До сих пор возможности устроить свидание с Томом не представлялось, и к моменту, когда в конце июля добрались до Лоддингтон-Холла, она вся извелась от досады. Уже много недель они не оставались наедине, и она видела Тома только мельком среди людей или второпях, когда входила или выходила из очередного пристанища. У них едва хватало времени обменяться взглядами. В Лоддингтоне, боясь, как бы Том не подумал, что она к нему охладела, Екатерина взялась писать ему письмо, в котором сообщила, что устроит встречу, как только сможет. Она запечатала свое послание, оставив наружную сторону пустой, подозвала Мег Мортон и приказала отнести записку леди Рочфорд:

– Скажи ей, я сожалею, что не могу написать ничего больше.

Мег вернулась и передала ей, что леди Рочфорд обещала дать ответ завтра утром. Екатерина погрузилась в лихорадочное нетерпение и отправила Мег к Джейн еще до завтрака. Та вернулась с запечатанной запиской.

– Миледи просит вашу милость держать это в секрете, – сказала девушка, которой было явно любопытно узнать, что внутри.

– Благодарю. – Екатерина улыбнулась и, решив сбить Мег со следа, добавила: – Короля это порадует!

Когда фрейлина ушла, она сорвала печать и прочла, что Том сказал: он готов ждать вечно, если понадобится, только бы в конце концов увидеть ее. И все. Улыбнувшись себе, Екатерина сожгла записку.

В Колливестон она летела как на крыльях, едва слушая Генриха, говорившего, что это была любимая резиденция его бабушки леди Маргарет Бофорт, графини Ричмонд. А потом он прибавил, как-то задумчиво, что его незаконнорожденный сын, герцог Ричмонд, тоже владел этим поместьем. Екатерина с удовольствием отметила, что никаких напоминаний об этом в доме не осталось. Ей не хотелось, чтобы следы былого присутствия здесь умершего сына печалили Генриха. Ничто не должно портить им отпускного настроения.

В замке Гримсторп их радушно принимали герцог и герцогиня Саффолк. Герцогиня была одной из главных дам при дворе Екатерины и гордо показывала, какие улучшения они произвели в древней крепости.

Генрих утомился и прислал сообщение, что не придет в спальню Екатерины, которая располагалась в одной из старых башен. Она тут же отправила Кэт Тилни к Джейн Рочфорд спросить, когда получит то, что та ей обещала. Ответ был: Джейн сидит и ждет, а завтра сама сообщит обо всем королеве, и не стоит утруждать Кэт снова.

Когда совсем стемнело, Екатерина встала, надела ночной халат из черного дамаста и спустилась по винтовой лестнице в спальню Джейн ярусом ниже. Том был там, ждал ее. Увидев Екатерину, босую и с распущенными волосами, он втянул в себя носом воздух. Времени на разговоры не было. Том заключил ее в объятия, и они поцеловались так жадно, будто хотели проглотить друг друга. Его рука легла ей на грудь, но она убрала ее. Вынужденная сдержанность подпитывала их страсть, и Екатерина вернулась к себе, когда было уже два часа ночи.

На следующий вечер их планы нарушил Генрих, который пришел в спальню к супруге с твердым намерением заняться постельными упражнениями.

– Посмотрим, не удастся ли нам сегодня заделать еще одного принца для Англии! – бросил он вызов супруге, разгоряченный вином.

По большей части то же самое было на уме у короля и в следующие ночи, но на каждой остановке Екатерина пыталась тайно увидеться с Томом, урвать хотя бы несколько мгновений.

Джейн проявляла изобретательность. Она продолжала поощрять их, передавала сообщения и иногда подарки, только теперь ее посылала к Тому Екатерина. В каждом новом доме она сама разыскивала задние двери и черные лестницы, вместо того чтобы поручить это Джейн, и сообщала своей наперснице, удобны ли они для устройства тайной встречи с любимым. Иногда Екатерина брала с собой на поиски фрейлин, говоря, что им нужно знать, где выход на случай пожара. Если девушки и подозревали неладное, то ничего не говорили. Когда Том приходил по ночам, Екатерина всегда приказывала Джейн быть рядом, потому что та завела привычку уходить куда-нибудь. Екатерине стало казаться, что она пытается оградить себя от неловких ситуаций.

Однажды ночью, когда они с Томом лежали на постели, полностью одетые, и шептались, он вынул из кармана кольцо от судорог, одно из нескольких, освященных королем в Страстную пятницу.

– Я стащил его у Джейн, – сказал Том. – Она говорит, оно твое.

– Нет, – шепнула Екатерина. – Зачем она солгала?

– Не представляю.

– Я пошлю ее к тебе с одним из моих. Пусть у тебя будет два. Говорят, носить одно – это дурной знак.

На следующий день она исполнила обещанное.

Девятого августа они прибыли в Темпл-Брюер, что в семи милях от Линкольна, и там для них был устроен пышный обед. Генрих облачился в линкольнский зеленый[24], чтобы сделать приятное жителям графства, а Екатерина появилась в алом бархате. Шелковый шатер для короля и королевы разбили за городской стеной, и они проследовали туда в сопровождении свиты, предшествуемые трубачами, барабанщиками, лучниками с натянутыми луками и йоменами личной стражи короля, вооруженными пиками и топорами.

– Отцы города уже собираются в Линкольне, ваши величества, – сообщил им сэр Роберт Тирвитт, главный шериф Линкольншира, когда они сели за пиршественный стол в своем шатре.

Екатерина внутренне трепетала. Линкольн восстал против короля во время Благодатного паломничества и был приведен к покорности жестокими мерами. Не случится ли каких-нибудь демонстраций или даже бунта? Но Генрих не выказывал ни малейшей тревоги. Он с аппетитом принялся за еду.

Закончив трапезу и дождавшись, когда разойдутся местные богачи, Генрих и Екатерина подготовились к приему в Линкольне. Он переоделся в наряд из блестящей золотой парчи, она облачилась в серебряную. Когда они вышли на публику, их ждали придворные леди и джентльмены, с которыми были шестеро детей почетного эскорта в платьях из парчи и бархата. Том прислуживал королю, и Екатерина невольно отметила про себя, как он красив в костюме из темно-красного дамаста.

К ним приближалась процессия знати во главе с настоятелем Линкольнского собора и духовенством. Архидиакон произнес речь на латыни и преподнес королю корзину местной снеди: полынные колбаски, жареные потроха, имбирный пряник и сливовый хлеб, за что Генрих его сердечно поблагодарил. Потом они с Екатериной оседлали своих коней в роскошных попонах. Лорд Гастингс с государственным мечом в руках пошел впереди, король двинулся следом, его жеребца вел под уздцы главный конюший. За ним верхом на огромных лошадях поехали дети, а дальше – граф Ратленд, Кэтрин и остальные дамы. Замыкала шествие королевская стража.

У ворот Линкольна их встречал мэр со своей братией; он пал на колени и возопил:

– Иисусе, сохрани вашу милость!

Городской судья зачитал речь по свитку, который после этого преподнес королю. Тот отдал его герцогу Норфолку. Кэтрин наблюдала за горожанами, некоторые из них смотрели на ее дядю с плохо скрываемой враждебностью. Господь знает, у них не было оснований для любви к нему. Узел напряжения у нее в животе затянулся туже. Тем временем мэр предъявлял свои знаки отличия – меч и жезл; главные горожане, рыцари и джентльмены графства занимали места во главе свиты Генриха. Потом огромная кавалькада снова тронулась, и когда король с королевой въехали в Линкольн, на всех церквах зазвонили колокола.

Им пришлось взбираться на такой крутой холм, каких Екатерина в жизни не видела. Где-то в середине подъема она глянула через плечо на обрывавшийся вниз склон и ощутила легкое головокружение. Решительно устремив взор вперед и наказав себе больше туда не смотреть, она поехала дальше. Она кивала головой и улыбалась стоявшим по обеим сторонам дороги людям. На вершине процессия свернула вправо, и перед ними вырос мощный фасад собора, украшенный великолепными арками. Казалось, приветствовать их собрался весь Линкольншир.

Мэр и отцы города опустились на колени, а Генрих взирал на них с коня. Стоявшие вокруг люди тоже стали падать ниц. Мэр откашлялся и заговорил звенящим голосом:

– Ваше величество, мы, ваши смиренные подданные, жители этого, покорного вашей милости графства Линкольн, признаем себя негодными людьми, которые из-за нехватки приличия и истинного знания правды Божьей самым прискорбным, отвратительным и бездумным образом нанесли обиду вашему величеству, проявив злостное, гнуснейшее и возмутительнейшее непослушание и устроив изменнический мятеж. Мы молим вас о всемилостивейшем прощении и обещаем, что отныне мы сами и потомки наши будем молиться о благополучии вашего величества, королевы Екатерины и принца Эдуарда.

Генрих окинул орлиным взором море склоненных голов.

– Добрые люди Линкольншира, мои возлюбленные подданные! – провозгласил он. – Я официально прощаю вам ваше непослушание. Прошу вас всех встать и разойтись с миром.

Он пришпорил коня и поехал сквозь толпу вместе с Екатериной, которая улыбалась сверху вниз тем, кто благословлял ее за обретение королевской милости. «Клянусь святой Марией, – подумала она, – эти люди считают меня своей заступницей! Я этого не заслужила». О других причинах, не дающих ей права на восхваления, королева думать не стала.

Они подъехали к западным дверям собора и спешились. Внутри с крестом в руке и клиром за спиной их ждал епископ Линкольнский, духовник короля. Вдоль нефа был расстелен ковер, а перед главным алтарем поставлены две молитвенные скамьи с парчовыми подушками для преклонения колен. Встав на молитву рядом с Генрихом, Екатерина увидела, что для них обоих были положены распятия. Она с жаром поцеловала свое и возблагодарила Господа, что день прошел так хорошо и не возникло никаких проблем. Потом епископ окурил их ладаном; они приняли причастие и помолились под хоровое пение «Te Deum».

Разместились король с королевой в примыкавшем к собору Епископском дворце, очень старом здании, которое с годами приукрасилось. Вечером епископ Лонгленд устроил в главном зале пир в честь королевской четы.

Ближе к ночи, когда стало ясно, что Генрих к ней не придет, Екатерина выскользнула из своих покоев, полностью одетая, с намерением подняться в комнату Джейн и попросить, чтобы та вызвала Тома. Она преодолела два коротких лестничных пролета и вдруг услышала за спиной голос Кэт:

– Простите, мадам, мы не слышали, как вы нас звали.

Екатерина оглянулась и увидела стоящих в галерее Кэт и Мег.

– Я просто пошла повидаться с леди Рочфорд, – объяснила она фрейлинам.

– Мы должны сопровождать вашу милость, – вызвалась Мег, и девушки пошли вслед за ней, и она не посмела отказаться от их услуг, чтобы они не учуяли подвоха.

Наверху лестницы она улыбнулась и сказала:

– Вы можете ложиться спать. Я позову вас, если понадобится.

Фрейлины спустились вниз, Екатерина открыла дверь и, облегченно вздохнув, опустила плечи. Джейн изложила ей свой план.

– Мы договорились, что он будет ждать сигнала под моим окном. Если я не покажусь до полуночи, он пойдет спать.

Как только Том появился, Екатерина прильнула к нему, а он начал целовать ее так горячо, будто не мог остановиться. Когда желание немного утихло, они больше часа проговорили, стоя на маленькой галерее, окружавшей верхнюю площадку лестницы, потому что Джейн устала, и Екатерина почувствовала себя обязанной отпустить ее. Один раз им показалось, что на лестнице внизу кто-то был, но когда Екатерина спустилась посмотреть, то никого не увидела. Спать она легла около двух часов, голова ее полнилась мыслями о Томе.

На следующий день она сопровождала Генриха во время прогулки по замку Линкольна и старому городу. Король находился в приподнятом настроении и особенно хотел, чтобы ему показали какие-то римские развалины и гробницу Екатерины Суинфорд, своей прабабки, упокоенной в соборе.

– Она была матерью Бофортов, а это семья моей бабушки, – сказал он, глядя на медную доску. – Джон Гонт очень любил ее, сделал своей любовницей, а потом женился на ней. Для герцога из королевской семьи это был из ряда вон выходящий поступок, но любовь превращает в глупцов достойнейших мужчин! – Генрих подмигнул Екатерине. – Тут сказано, что она была красавицей. – Король читал латинскую эпитафию. – Как и вы, любовь моя. – Он взял ее руку и сжал.

Она думала, Генрих придет к ней этой ночью, но нога сыграла с ним злую шутку. Он слишком долго ходил, – так объяснил свою немощь король. В одиннадцать часов Екатерина стояла с Джейн у задней двери своих покоев и ждала Тома. Они высунулись на улицу, а мимо как раз проходил стражник с факелом. Женщины отпрянули и скрылись внутри, а он запер на замок дверь снаружи. Екатерина и Джейн в смятении переглянулись.

– Как же Том войдет? – прошептала Екатерина.

Вскоре они услышали, что кто-то возится с замком, а потом раздался звук удаляющихся шагов. Через некоторое время дверь открылась, на пороге стоял улыбающийся Том. Джейн затащила его внутрь и поспешила затворить дверь.

– Мой человек вскрыл замок, – сказал им Калпепер. – Не волнуйтесь, он ушел.

Екатерина порадовалась его изобретательности.

– Иди наверх и жди меня в комнате леди Рочфорд, – сказала она и поспешила в спальню, где уже собрались фрейлины, чтобы укладывать королеву в постель.

– Дамы, вы можете идти, – скомандовала она.

– Разве вашей милости не нужно помочь раздеться? – спросила Кэт.

– Вы поможете мне, когда понадобится, – торопливо ответила Екатерина. Никто не должен заподозрить неладное. – Но я лягу поздно, так что вам придется подождать.

Рассудив, что Джейн, вероятно, уже провела Тома в свою спальню, она взяла с собой Кэт Тилни, поднялась по лестнице и оставила девушку на площадке вместе с горничной Джейн, сказав:

– Мне нужно обсудить одно личное дело с миледи Рочфорд. Не беспокойте нас.

Том ждал в комнате вместе с Джейн.

– Я тут подумала, вы можете побыть вдвоем в вашей уборной, – сказала Джейн. – Никто вас там не найдет и не услышит. А я постерегу в спальне.

Екатерина согласилась без колебаний, ей нужно остаться наедине с Томом. Когда путь был расчищен, они втроем крадучись спустились вниз. Джейн отправила спать фрейлин, которые ждали момента, когда нужно будет готовить королеву ко сну.

Уборная, куда они вошли через опочивальню королевы, была просторной, тут хватало места, чтобы развесить одежду, к тому же в этом помещении поддерживали особую чистоту и часто его проветривали. Туалет стоял в углу – обтянутый красным бархатом, с мягкой подбивкой, закрепленной медными гвоздями с большими шляпками. Том притащил скамью, они сели и увлеклись беседой, не замечая, как течет время; поговорили о том, как жили до встречи при дворе, и о любви. Екатерина преуменьшила свои чувства к Фрэнсису, не заикнулась об их планах пожениться и о том, насколько они были близки.

– Меня принуждали делать то, чего я не хотела. Я не могла открыть этого королю – слишком сильно боялась его, но с тобой я честна, потому что люблю тебя по-настоящему и хочу, чтобы между нами не было никаких секретов.

– Ты ложилась с ними в постель? – резко спросил Том.

– Только с Фрэнсисом, – ответила она, – но я была осторожна. Он не заходил дальше, чем я ему позволяла.

Пусть Том думает, что границы дозволенного простирались не так уж далеко.

– Они пользовались тобой, эти негодяи! – кипятился Том. – Ты была юной и наивной. А Мэнокс – он же твой учитель! И попрал оказанное ему доверие. Его следовало выпороть кнутом!

Екатерине не хотелось говорить, что она поощряла Гарри.

– Не будем об этом. Все в прошлом. Надеюсь, ты не стал думать обо мне хуже? – Она с мольбой посмотрела на Тома.

– Как я могу? На тебе греха меньше, чем на тех, кто согрешил против тебя. Забудь все, милая Кэтрин. И не будем больше никогда говорить об этом.

Он привлек ее к себе и принялся целовать, а она думала о том, что так и не была до конца честна с ним. Но то, о чем Том не знал, не могло задеть его чувства, верно?

– А ты, конечно, в свое время заглядывался на многих юных леди, – ловко сменила тему Екатерина.

Том снова поцеловал ее.

– На нескольких, – ответил он, с виду все еще раздраженный. – Прежде чем отдал сердце тебе.

– Ты любил кого-нибудь из них?

– Тогда думал, что да, но большинство, как Бесс, мало для меня значили. Я ухаживал за ней только потому, что ты была недоступна. С марта я ее не видел.

Именно тогда Бесс покинула службу у Екатерины.

– Ты сказал ей, что устал от нее?

– Боюсь, я это сделал и тем обидел бедняжку, – признался Том.

Екатерина так сильно любила Тома, что вдруг посочувствовала любившей, но потерявшей его девушке. Нужно было ей тогда, в марте, проявить больше доброты к Бесс.

– И она из-за этого покинула двор?

Том кивнул:

– Я понял, что по-прежнему люблю тебя и замены тебе не найти. Было просто нечестно вовлекать ее в отношения, которые ни к чему не приведут.

– Знаешь что? Я пошлю ей платье! – порывисто сказала Екатерина. – Пусть это будет компенсацией за утрату. Мне жаль ее.

– Это более чем щедро! – восторженно проговорил Том. – Подарить ей платье должен я.

– О нет, ты не должен! Я отправлю ей подарок и передам на словах: «Надеюсь, у вас теперь все хорошо».

В спальне послышался шум. Екатерина задержала дыхание. Наверняка это Джейн. Но вдруг Генрих проснулся среди ночи и ему пришло в голову навестить свою супругу? Сегодня он был настроен любовно – ласкал ее и целовал почти на глазах у всех. Но он никогда не приходил к ней так поздно.

Екатерина просунула голову в дверь. Слава Богу, там была только Джейн – шила при свете свечи!

И вновь какой-то шум, на этот раз из лестничного колодца! Екатерина вздрогнула. Джейн вопросительно подняла на нее глаза, тогда она прокралась по комнате, приоткрыла дверь и глянула вниз, на лестницу. Никого.

– Наверное, это мышь, – сказал Том, когда Екатерина вернулась. – Не стоит так пугаться.

– Должно быть, я действительно люблю тебя, – сказала она, – раз иду на такой риск.

– Я тоже рискую, – напомнил он ей. – Но ты привязала меня к себе, как уже было прежде, и теперь я опять должен любить тебя больше всех на свете!

Они снова принялись целоваться, но в ужасе отскочили друг от друга, когда снаружи раздался громкий стук.

– Жди здесь, – шепнула Кэтрин.

Она выглянула в спальню и увидела посеревшую лицом Джейн, которая стояла посреди комнаты. Кто-то громко колотил в наружную дверь. У Кэтрин похолодела кровь.

– Откройте! – прошипела королева, нырнула обратно в уборную и закрыла за собою дверь. Они с Томом стояли, задержав дыхание.

Приподнялась задвижка, и раздался голос камеристки миссис Лаффкин:

– Королева до сих пор не в постели, миледи. Вы знаете, где она?

– Она в уборной, – ответила Джейн.

– Ох! Какое облегчение! А мы-то думали, куда она пропала. Вы знаете, который час?

– Я слышала, часы пробили три, – сказала Джейн.

– Уже почти четыре.

– Ее милость не рассчитывает, что вы так долго будете бодрствовать ради нее. Тилни ждет, чтобы уложить королеву в постель.

– Тилни дрыхнет на лестнице.

– Ложитесь спать, Лаффкин! – рявкнула Джейн.

Екатерина и Том услышали, как хлопнула дверь.

– Лучше я пойду, – сказал Том. – Мне не хочется, но скоро уже рассветет. – Он поцеловал Екатерину в губы. – Пусть Господь пошлет тебе сладкий сон!

– По правде говоря, он мне необходим.

В последнее время она так часто не ложилась спать допоздна, что чувствовала себя уставшей и измотанной, иногда даже задремывала, сидя в седле. Изабель спрашивала, не заболела ли она, и Генрих как-то заметил, что она осунулась. Ей нужно поспать!

Через два дня королевская свита длинной процессией потянулась в Гейнсборо. Граф Дерби нес перед королем государственный меч. В Гейнсборо они остановились в замке Олд-Холл. Екатерине он приглянулся, хотя его хозяин, краснолицый, прямолинейный и откровенно страшный с виду лорд Бург, немного обескуражил ее. В сопровождении своих бесчисленных чад и нервной жены он встречал короля так, будто оказывал ему милость, и, окинув Екатерину с головы до ног блудливым взглядом, со смешком проговорил:

– Хороших детишек нарожает ее милость, а? – не замечая, что по шее Генриха от воротника вверх расползается опасная краснота.

Однако душевное общение наладилось, когда его светлость проводил высоких гостей в главный зал своего дома – отделанный деревом, с высоким потолком – и предложил по кубку прекрасного вина, а потом настоял, чтобы кубки наполнили заново. Леди Бург показала королеве приготовленную для нее комнату наверху башни, куда можно было попасть из главного зала. Пока они поднимались по ступенькам узкой винтовой лестницы, Екатерине стало ясно, что Генриху их никогда не одолеть, и она вознесла благодарственную молитву, узнав от хозяйки, что королю отвели лучшие покои на первом этаже.

А вот Тому справиться с этой преградой не составит труда. Вечером, только успела закрыться за ней дверь спальни, Екатерина затосковала по нему. Ее охватило желание не только излить ему свои чувства, но и слиться с ним физически; избавиться от этого наваждения не удавалось.

– Пришлите ко мне леди Рочфорд, – приказала она фрейлинам и отпустила их.

Джейн пришла, запыхавшись от подъема. В живости и проворстве она уступала Екатерине.

– Ты можешь устроить, чтобы мистер Калпепер тайно пришел сюда?

– Я не знаю точно, где его разместили, – с сомнением ответила Джейн.

– Тогда ты должна передать ему сообщение. Скажи, что я тоскую… Нет, скажи, я умираю от любви к нему!

Джейн пристально вгляделась в нее:

– Вы понимаете, что говорите? Я о том, как он может истолковать значение этого «умираю»?

– Я хочу, чтобы он именно так все и понял.

– Мадам, я не догадывалась, что вы оба зашли так далеко.

– Мы не зашли… Вот почему я умираю от тоски по нему!

– Будьте осторожны, молю вас. – Джейн выглядела испуганной. – Вдруг он сделает вам ребенка?

– До этого не дойдет! Но есть другие способы дарить наслаждение.

– А то я не знаю. – В голосе Джейн прозвучала горечь.

– Что ты имеешь в виду?

Екатерина вдруг поняла, что ей почти ничего не известно о женщине, которая стала поверенной всех ее тайн.

– Мой покойный супруг делал со мной такие вещи, которые я не в силах описать словами, и никогда не решусь на такое, – пробормотала Джейн. Лорда Рочфорда она при Екатерине почти никогда не поминала, и теперь было легко понять почему. – Разумеется, мистер Калпепер не такой, – торопливо добавила Джейн. – Я прошу только, чтобы вы были осмотрительны. Но не стану отказывать вам в удовольствиях, – сказала она уже бодрее. – Пойду разыщу мистера Калпепера. Если горизонт чист, я приведу его к вам.

В ту ночь Екатерина позволила Тому изучить потайные места ее тела и доставить ей удовольствие. Экстаз, который он возбудил в ней, был сродни духовному опыту и поглотил ее целиком. Ее подмывало отдаться ему, но она сохранила остатки рассудительности и заставила его сдержаться, пока их обоих не унесло окончательно в пучину страсти.

Потом они вместе лежали на постели. «Сколько еще нам удастся продержаться? – спрашивала себя Екатерина. – Скоро ли я буду принадлежать ему целиком?»

Осознав истинный смысл этого, она испытала глубокое чувство стыда. Хотя такое состояние постепенно становилось для нее привычным.

Через неделю они остановились в Хатфилде, рядом с Донкастером, в старинном нормандском поместье, которое мало чем могло их порадовать, помимо чисто спартанского комфорта. Однако охота в Хатфилде была превосходная: Генрих со своими джентльменами настрелял около четырехсот оленей за два дня.

Екатерина с ними не ездила. Начавшиеся месячные проходили болезненно. Она снова не забеременела. Надолго ли хватит терпения у Генриха? В последнее время он окружил ее такой любовью, но это может закончиться, если она не даст ему того единственного, что имело значение.

К вечеру ей стало лучше, и она поднялась с постели. На час вышла в сад со своими дамами, потом сидела за вышивкой у себя в комнате. Около шести часов Екатерина услышала стук копыт: охотники вернулись. Подойдя к окну, она увидела въезжавшего во двор Генриха и помахала ему. Он приветственно поднял руку, спешился и вошел в дом. Среди скопища людей и лошадей Екатерина заметила Тома и не могла оторвать от него глаз. Он выглядел таким изящным в кожаном охотничьем костюме, с развевавшимися на ветру темными волосами… Том поднял взгляд, увидел ее и быстро отвернулся. Она следила за ним, пока он не скрылся из виду, а отойдя от окна, заметила, что Мег Мортон наблюдает за ней в не слишком дружелюбной манере. Ей показалось, что Мег и, вероятно, Кэт Тилни начинают кое о чем догадываться. Не нужно было смотреть на Тома так долго. Больше она подобной оплошности не допустит! – поклялась Екатерина. Как же легко выдать себя.

– Мы вышли к реке, – рассказывал Генрих за ужином, который поглощал с большим аппетитом. – Настреляли уйму молодых лебедей, две полные лодки речных птиц, наловили огромных щук и много другой рыбы. – Он был очень доволен собой.

Екатерина сидела и переживала из-за Мег, надеясь, что та не успела прийти к определенным выводам. «Но это могут быть только домыслы», – сказала она себе. Ничего дурного нет в том, что она засмотрелась в окно; ее внимание к Калпеперу можно объяснить и по-другому. К примеру, сказать, что она глядела на него с нежностью, потому что он ее кузен и его любит король.

– С вами все в порядке, дорогая? – вдруг спросил Генрих.

Екатерина поняла, что, занятая своими страхами, унеслась мыслями далеко отсюда.

– Превосходно! – ответила она, возвращаясь к реальности. – Я думала, что завтра могла бы поехать с вами, если вы позволите?

– Конечно! – Генрих заулыбался. – Мы славно поохотимся, дорогая.

Король не пришел ни той ночью, ни следующей – никогда не спал с ней, когда у нее были месячные. На третью ночь Генрих сам был не расположен к близости, у него случился очередной приступ ослепляющей головной боли; он страдал от них периодически. Тогда Джейн привела Тома в свою комнату и осталась сторожить снаружи. В ту ночь Екатерина и Том провели вместе пять или шесть часов. Они стали любовниками во всех смыслах, кроме самого интимного, и познали секреты тел друг друга.

– Я хочу тебя, Кэтрин. – Том вздохнул и крепко прижал ее к себе. – Хочу целиком. Меня убивает необходимость сдерживаться.

– Я хочу тебя не меньше! – выдохнула она. – Хочу ощутить тебя в себе.

– Когда-нибудь ты станешь моей! – поклялся он.

Екатерина хотела сказать, что будет ждать этого дня с нетерпением, но знала, что снова почувствует себя виноватой, ведь этот день мог настать только после смерти Генриха.

– Я тоже хочу обладать тобой, – сказала она Тому. – Я томлюсь по тебе все время.

Том стал ласкать ее и быстро довел до такого пика удовольствия, что она вскрикнула. Потом они ненадолго задремали… Екатерина пробудилась в испуге:

– Боже, сколько сейчас времени? Я не собиралась спать!

– Тише, любовь моя, – успокоил ее Том. – Наша добрая подруга стережет нас.

– Мне нужно вернуться, – сказала Екатерина, продолжая нервничать.

Том помог ей одеться и крепко обнял, прежде чем поцеловать на прощание.

Когда она вышла из комнаты, то встретила сильно встревоженную Джейн.

– Мортон была здесь! – выпалила та. – Услышала ваш крик. Чем вы занимались?

У Екатерины порозовели щеки.

– А ты как думаешь? О Боже! Она что-нибудь сказала?

Если прибавить тревогу миссис Мортон к обеспокоенности миссис Лаффкин, на днях стучавшейся в дверь ее спальни, это было уже слишком! Их тайную связь раскроют!

– Она спросила, все ли с вами в порядке, и мне пришлось быстро что-то придумывать, – ответила потрясенная Джейн. – Я сказала, вы мучаетесь от месячных болей, но это неправда.

– Да! Она узнает, что я положила в грязное белье последние тряпицы с пятнами крови два дня назад. Как по-вашему, она не догадалась, что происходит?

– Надеюсь, что нет. А что происходит? – резко спросила Джейн. – Вы лежали с ним в постели, да? Я вас слышала.

Екатерина возмутилась, что с ней разговаривают как с нашкодившим ребенком. Она все-таки королева! И не дура! Разве Тому не было отказано в последней милости?

Она накинулась на Джейн:

– Клянусь именем Господа и Его святыми ангелами, что не отдалась ему! Я бы не посмела так осквернить ложе моего соверена. – Произнося эти слова, Кэтрин знала, что осквернила его и что есть не один способ совершить измену.

– Какое облегчение, – сказала Джейн. – Молюсь, чтобы этого никогда не случилось! Но на будущее, мадам, остерегитесь. Если появится хотя бы малейший намек, что кто-то догадался, придется это прекратить!

Глава 27

1541 ГОД

Король с королевой были на охоте, а когда под цокот лошадиных копыт проезжали через гейтхаус в Хатфилде, Екатерина заметила, как в дом со двора вошла знакомая фигура. Фрэнсис Дерем!

Она ощутила головокружение и ухватилась рукой за луку седла, чтобы не упасть. Что он здесь делает? Меньше всего ей хотелось, чтобы на него обратили внимание Генрих или Том. Кто знает, что мог сделать Том, увидев Фрэнсиса?

Подошел конюх, и Екатерина спустилась с седла.

– Мне нужно поскорее вернуться в свои покои, сир, – сказала она Генриху. – Зря я выпила столько эля за обедом!

Войдя в дом, она опасливо огляделась – не поджидает ли ее Фрэнсис, но его нигде не было. Она поднялась по старинной каменной лестнице в свой приемный зал и сразу увидела кланявшегося ей Дерема. Дамы с интересом поглядывали на него, все-таки Фрэнсис был хорош собою. Однако легкая небрежность во всем его облике больше не привлекала Екатерину.

– Что вы здесь делаете?

– Ваше величество… – Голос Дерема пронизывала едва уловимая ирония.

Снова поклонившись, он протянул ей письмо с гербом вдовствующей герцогини. После того как Екатерина вышла замуж за короля, их общение прервалось. С чего это бабушка решила написать ей, да к тому же из всех людей выбрала в качестве своего посланца именно Фрэнсиса? Она что, потеряла разум?

Екатерина сломала печать и с нарастающим изумлением прочла, что герцогиня просит о милости. Ее дочь, графиня Бриджуотер, а также леди Уильям Говард задумали устроить Дерема на службу к королеве и упросили ее поговорить об этом с Екатериной. «Поэтому я смиреннейше прошу вашу милость исполнить мою просьбу, имея в виду то, как исправно служил Дерем мне самой и лорду Уильяму. Молю вас, ради меня будьте к нему благосклонны и окажите ему покровительство».

Герцогиня много сделала для нее и никогда ни о чем не просила, поэтому Екатерина едва ли могла отказать ей. Это было бы неблагодарностью. Она задумалась: понуждал ли Фрэнсис леди Бриджуотер и леди Уильям просить о протекции для него, и если так, то каковы его мотивы? Не мог же он рассчитывать на какие-то особые милости с ее стороны или, не дай Бог, на возобновление их отношений? Господи, только бы он не начал снова повторять эти глупости о том, что они муж и жена!

Фрэнсис стоял перед ней с беспечным видом и дерзко улыбался. Неужели он не понимает, какой опасности подвергает их обоих?

Но что с него взять – Дерем всегда отличался бесшабашностью, ему все нипочем; любил он поиграть с огнем.

– Пройдите со мной в сад, мистер Дерем, – сказала Екатерина. – Леди Кромвель и леди Герберт, прошу вас сопровождать меня.

Она ни за что не останется с ним наедине.

Фрэнсис с преувеличенной почтительностью отвесил еще один поклон, и Екатерина вместе с ним вышла в сад. Дамы держались на приличном расстоянии, вне пределов слышимости.

– Зачем вы явились сюда? – спросила она. – У вас дурные намерения?

– Почему вы так обо мне думаете? – ответил вопросом на вопрос Фрэнсис.

– Ни на миг не воображайте себе, что я отношусь к вам, как раньше. – Она должна расставить все по местам прямо сейчас. – Я не допущу, чтобы вы думали, будто я имею желание вернуться к прежней жизни.

Он не отвечал, только понимающе улыбался ей. Екатерина уже забыла, каким несносным он мог быть.

– Не знаю, о чем думала миледи Норфолк, когда рекомендовала вас, – продолжила она.

– Все просто, – сказал Дерем. – Помните то письмо Мэнокса об одной юной леди, которая завела шашни с неким мистером Гастингсом? Ну, той весной я выложил герцогине всю правду, что это было обо мне и о вас. Ей следовало и самой догадаться – она ведь знала, как мы были близки, однако старуха разозлилась и указала мне на дверь.

– Так как же она могла порекомендовать вас мне?

– Я попросил леди Бриджуотер и леди Уильям Говард замолвить за меня словечко. Напомнил им о наших с вами отношениях. – Он повернул голову и улыбнулся. – Тогда миледи запела по-другому!

Екатерина вся сжалась от этой завуалированной угрозы. Таким же способом Джоан Балмер пыталась проникнуть ко двору. И Фрэнсис проделал весь этот путь до Йоркшира, чтобы добиться своего. Он явно не шутил. Ах, зачем только она позволяла ему любить себя! Из-за этой ее глупости Дерем теперь имел власть над ней. Бывший любовник слишком много знал о ее прошлом, чтобы она посмела обидеть его отказом. Он мог нанести неописуемый ущерб ее репутации и положению. И ей никак было не оценить, можно ли рассчитывать, что он не использует эти сведения к своей выгоде. Неужели это только начало?

Она не осмелится отказать ему.

– Вы колеблетесь, мадам, – заметил Фрэнсис. – Не забывайте, что этот ваш так называемый брак – просто обман. Вы были моей женой, прежде чем вышли за короля. Но, не удовлетворившись этим, стали благосклонно смотреть на другого, как я слышал. У меня есть друзья при вашем дворе. Они держат меня в курсе событий.

При этих его словах Екатерина похолодела. Кто пронюхал? Кто начал болтать? Они с Томом так старались сохранить свою любовь в тайне.

– Не имею понятия, о чем вы говорите, – холодно проговорила она. – Я стала смотреть на другого? Это чушь! Кто вам такое сказал?

– Кэтрин, вы же не думаете, что я предам оказанное мне доверие? – усмехнувшись, ответил Дерем, и она про себя отметила, что он обратился к ней по имени. – Но если вы задумали обмануть короля, то можете успешно сделать это со своим законным супругом!

– Я люблю короля и не собираюсь изменять ему!

Фрэнсис вопросительно взглянул на нее, как будто уличал во лжи.

О Боже, кто же меня выдал?! И не кому-нибудь, а Фрэнсису!

– Негодный способ вы выбрали, чтобы получить место при моем дворе, – упрекнула она его. – Вы придаете слишком большое значение нашей симпатии друг к другу, которая осталась в прошлом.

– Мы все еще женаты, – сказал Дерем. – Вы дали мне слово. И я ревнивый супруг.

– Какое слово? – Екатерина нервно оглянулась, чтобы проверить, на достаточном ли расстоянии держатся дамы.

– Обещали взять меня в мужья. Это так же обязывает, как брак, заключенный в церкви.

– Я вам не верю!

– Спросите любого священника. Архиепископа Кранмера, если хотите!

– О, перестаньте досаждать мне вашими глупостями! – раздраженно воскликнула она. – Я хочу, чтобы вы ушли – сейчас же!

– Очень жаль, – произнес Фрэнсис, искоса глядя на нее. – Одного моего слова достаточно, чтобы все поняли, какой ничтожный фарс этот ваш брак.

Екатерину пробрал смертельный холод. Она знала, что Фрэнсис на такое способен. Нельзя ему отказывать.

– Если я дам вам место, вы должны обещать мне никогда ни с кем не говорить о нашем прошлом. Мне нужно от вас слово чести.

Дерем хохотнул:

– Чего бы оно ни стоило, я даю его. Вы всегда были наивны, Кэтрин.

На следующий день она вызвала его к себе и, сидя на троне под балдахином, ждала, пока он закончит поклоны, исполняемые с картинным изяществом.

– Мистер Дерем, я решила сделать вас церемониймейстером своих покоев, – сообщила ему Екатерина. – Вы будете принимать гостей и просителей, выполнять мои поручения и писать письма в отсутствие моего секретаря.

Фрэнсис улыбнулся, снова раскланялся и сказал:

– Ваша милость очень добры. Примите мою покорнейшую благодарность.

Он насмехался над ней, это было ясно как день.

– Мой казначей выдаст вам деньги на покупку нового платья, – продолжила она.

– Я сообщу миледи Норфолк, как ваша милость облагодетельствовали меня, – ответил Дерем.

За пару дней Екатерина осознала, что новые обязанности вынуждают Фрэнсиса присутствовать в ее личных покоях чаще, чем ей хотелось бы. Фрейлины и даже некоторые придворные дамы из тех, что помоложе, всякий раз трепетали при его появлении, ведь он был такой удалец с виду, да к тому же всегда им подмигивал и имел про запас какую-нибудь шутку. Дамам сообщили чистую правду: мистер Дерем – кузен их госпожи и его порекомендовала герцогиня Норфолк.

– Кто этот новый церемониймейстер? – поинтересовался Генрих, после того как Фрэнсис возвестил о его приходе и удалился.

Екатерина ощутила боязливую дрожь. Ее нервировало, что Фрэнсис оказался в такой непосредственной близости от короля, не говоря уже о Томе.

– Он мой родственник и миледи Норфолк тоже. Служил ей в Ламбете. Она просила оказать ему покровительство, что я и сделала.

– В этом платье из белого атласа он вылитый попугай!

– Да, верно. – Екатерина сердилась, что Фрэнсис потратил выделенные ею деньги на такой броский костюм. – Я обсудила это со своим камергером, но он сказал, что церемониймейстерам дозволено носить белый атлас.

– Присматривайте за ним, – посоветовал Генрих. – Не позволяйте ему заноситься.

«Ах, если бы вы только знали!» – подумала Екатерина.

Вскоре, к вящей досаде королевы, мистер Хаттофт, ее секретарь, слег в лихорадке. Работу с ее личной корреспонденцией и написание конфиденциальных писем пришлось возложить на Фрэнсиса. Обязанности секретаря вынуждали его оставаться с ней наедине, в ее кабинете, где больше никого не было. Держась настороже, Екатерина старалась не отвлекаться от дел и не реагировала на проявления фамильярности, которые время от времени позволял себе Дерем.

В первое утро, когда он составлял письма, Екатерина заметила у него на пальце рубиновое кольцо своей матери. В ней закипел гнев, что какой-то проходимец теперь носит его. Но ведь она сама подарила это кольцо Фрэнсису в разгар своей любви к нему. Он надел его, чтобы напомнить об этом?

Через некоторое время Дерем отложил перо, потянулся и выставил вперед ногу:

– Видите, у меня рейтузы в дырках. Ради нашей старой дружбы, Кэтрин, не могли бы вы дать мне немного денег, чтобы купить новые?

– Пяти шиллингов хватит?

Он фыркнул:

– Вы никогда не знали, сколько стоят вещи. Мне не купить хороших рейтуз меньше чем за три фунта.

– Три фунта? – Она была уверена, что он преувеличивает.

– Я покупаю свои у мастера Коутса из Ламбета. Он самый лучший. За качество приходится платить.

Удивляясь, почему идет на это, Екатерина дала ему деньги из своего личного кошелька.

Ночью ей не спалось. Ее снова используют, она это понимала.

Екатерине пришло в голову, что Фрэнсис до сих пор не вывел ее на чистую воду, потому что это сказалось бы на нем самом, если они и правда помолвлены, как он утверждал. Генрих сурово обошелся бы с ними обоими, узнай он, что они скрыли свое обручение и тем скомпрометировали наследование престола. Нет, Фрэнсис напоминал об их так называемой помолвке, чтобы получить власть над ней и выжимать из нее разные милости для себя. Как и Том, он, вероятно, надеялся взять ее в жены после смерти короля, и это еще одна причина, почему он неустанно твердил об этом глупом обручении. Что ж, она не позволит манипулировать собой. Если уж, овдовев, она и выйдет за кого-нибудь замуж, так это за Тома.

В конце августа двор прибыл в замок Понтефракт. Генрих решил, что они останутся здесь на шесть дней для восстановления сил после долгих двух месяцев пути. Понтефракт был мощной, неприступной крепостью, и в нем, как обнаружила Екатерина, имелось множество потайных лестниц и неиспользуемых комнат, прекрасно подходящих для свиданий с Томом.

Екатерину с Генрихом разместили в башнях короля и королевы, расположенных по обе стороны от главного зала. Каждая состояла из четырех ярусов. В спальне Екатерины имелись две двери, через одну можно было попасть по винтовой лестнице на верхние этажи, вторая вела в коридор, а оттуда – в зал. Комната Джейн находилась на третьем ярусе, а помещения над ней пустовали. По настоянию Екатерины, они обе, и Том тоже, должны были вести себя с еще большей осмотрительностью, чем раньше. «Ведь кто-то при дворе, похоже, пронюхал-таки о моей любовной интриге», – сжимаясь от страха, думала она.

– Мне здесь не нравится, – призналась в первый вечер их пребывания в Понтефракте Дамаскин Страдлинг, готовившая королеву ко сну. – Тут слишком темно и мрачно. Говорят, здесь убили короля.

– Ричарда Второго, – подтвердила Анна Бассет. – Отчим говорил мне, что его привезли сюда, когда свергли с трона, и уморили голодом.

– О, не рассказывайте мне таких ужасов! – Дамаскин задрожала. – Он, наверное, блуждает здесь по ночам призраком.

– Не говорите глупостей! – одернула ее леди Ратленд.

– Это случилось давным-давно, – сказала Анна.

Екатерина обрадовалась, когда женщины ушли и оставили ее одну. Она лежала в постели и размышляла, придет ли к ней Генрих? Отдаленный бой часов возвестил о наступлении полуночи, и она уверилась, что не придет. За ужином король выглядел усталым после целого дня охоты.

Встав с постели, Екатерина надела ночной халат, прокралась вверх по лестнице мимо комнаты, где почивала леди Ратленд, потом поднялась выше, к спальне Джейн, и тихонько постучала в дверь. Джейн, еще не раздевавшаяся, впустила ее и заперлась.

– Я ждала вас. Дверь внизу не закрыта на ключ. Вы хотите, чтобы я доставила сообщение мистеру Калпеперу?

– Да, – шепнула Екатерина. – Скажи ему про дверь, и что он может прийти сюда, ничего не опасаясь.

Джейн оставила ее и на цыпочках спустилась вниз. Вскоре она вернулась.

– Я нашла его у дверей и передала ваше сообщение, но внизу у лестницы стоял стражник.

Екатерина накрыла рот ладонью:

– О нет! Нас поймали? Это король поставил его у задней двери, там, где пойдет Том? Боже мой, нас разоблачили?!

– Успокойтесь! – строго сказала Джейн. – Стражник не видел, как я разговаривала с мистером Калпепером, мы стояли в тени той башни, что слева, и он не выглядел так, будто следит за кем-то. Может, просто ждал момента выкрикнуть час.

– Молюсь, чтобы ты оказалась права! – Екатерину трясло.

– Я отправлю Морриса, пусть последит за дверью, не заходила ли туда стража и не выходил ли кто, – сказала Джейн.

Они сели на кровать и прождали, казалось, много часов. Екатерина беспокоилась, как бы Тома не схватили при входе в Башню королевы, но Джейн заверила ее, что он сметлив и не допустит этого.

– Мистер Калпепер знает, чем рискует, так же как вы, – сказала она, держа Екатерину за руку, пока та пыталась уверить себя, что Генрих не обращался бы с ней сегодня так любовно, если бы подозревал в измене.

Около трех часов Моррис вернулся и сообщил, что стражник давно ушел и никто больше не приближался к двери. Вздохнув с облегчением, Екатерина вернулась в постель. Том не появится так поздно, и это хорошо. Она очень испугалась и решила впредь быть еще осторожнее.

На следующий вечер, убедившись при помощи Джейн в отсутствии опасности, она снова послала за Томом, и они встретились в холодной пыльной комнате на четвертом этаже. Времени у них хватило только на краткий разговор, потому что Том должен был помогать королю при отходе ко сну.

А на следующий день Генрих лег рано. Не желая пользоваться ужасной комнатушкой под самой крышей, Екатерина подумала, не пустить ли Тома в свою спальню? Джейн сказала, что это будет безопасно. Дверь в коридор можно запереть, а сама она покараулит у двери, ведущей на лестницу. И вот Том пришел, крепко обнял Екатерину, она жадно прильнула к его губам поцелуем, его руки блуждали по ее спине и бедрам. Вскоре они уже извивались на постели, наслаждаясь друг другом, насколько осмеливались.

– Я люблю тебя! – крикнула Екатерина в ухо Тому. – Люблю больше всех других мужчин!

Позже, вытерев с покрывала его семя в надежде, что пятна не останется, она стала дразнить Тома:

– Ты так красив, мистер Калпепер, особенно без одежды. Удивительно, что до сих пор никакая прекрасная леди не увела тебя к алтарю.

– Это потому, что мое сердце всегда принадлежало тебе, любовь моя. – Он лениво потянулся. – Хотя мне приходится утешаться с другими, раз уж ты так жестоко отказываешь мне.

– С другими? – Том заставил ее верить, что с того момента, как она вышла за короля, он интересовался одною только Бесс Харвей. – С какими другими?

У него хватило такта изобразить смущение.

– Ну, я флиртовал с леди Герберт.

С камеристкой! Прямо у меня под носом!

– Не знала, что Анна Парр – неверная жена, – надевая халат, холодно проговорила ошарашенная Екатерина. – Что ты называешь флиртом?

Тому явно было неловко.

– Ты спал с ней! Когда?

– Сразу после того, как ты стала женой короля, Кэтрин…

– Удивляюсь, как ты мог говорить, что любил меня, и так скоро лечь в постель с другой! – прошипела она.

Том потянулся вперед и схватил ее руку:

– Но ты вышла замуж прежде, чем я сошелся с ней, а от тебя мне выпадало так мало милостей, что я был вынужден искать утешения у других.

– Если бы я захотела, то могла бы предложить тебе и других распутных девок! Вроде этой потаскухи Доры Брей, которая сделала своим рабом милорда Парра, но тем не менее я уверена, с готовностью примет и тебя! – взвизгнула Екатерина. – Ты, без сомнения, считаешь, что я вроде них, и ценишь соответственно!

– Нет! – запротестовал Том.

– Нет? Раз уж на то пошло, будь я сейчас в девичьей спальне в Ламбете, то позабавилась бы с тобой так, как забавлялась с Фрэнсисом!

– Но ты говорила…

– Если вести речь о честности, мы оба не на высоте.

Он сглотнул:

– Кэтрин, она ничего для меня не значила.

– Но должна была что-то значить!

– Любовь моя, ты говоришь неразумно. – Он попытался обнять ее, но она вырвалась. – Кэтрин, я уважаю тебя, и Анна Герберт ничего для меня не значила. Но мужчины не могут жить на одном хлебе, и ты предпочла мне короля. С тех пор как мы вместе, никого другого у меня не было.

Она позволила себе утешиться этим. Краткая вспышка гнева вскоре прошла, и Екатерина снова легла на кровать к Тому, понимая, что отреагировала не в меру эмоционально. И разумеется, примирение после ссоры только усилило их страсть…

Однажды вечером – они все еще находились в Понтефракте – Екатерина отправила своих фрейлин и дам спать, оставив прислуживать себе одну Джейн Рочфорд. Остальные посмотрели на нее косо, но ничего не сказали. Было не принято, чтобы королеву готовила ко сну всего одна леди, однако такое случалось и раньше. Том ждал, когда его пустят в спальню. Как только стемнело и они убедились, что король не придет – он посещал ложе Екатерины накануне и, вероятно, еще не восстановил силы после любовных трудов, – Джейн спустилась по лестнице, привела Тома и закрыла дверь на засов.

– Горничные еще не легли. Нужно сделать вид, что я все еще при вашей милости, – сказала она и села за стол к ним спиной.

Огорчившись, что не сможет лечь в постель с Томом, а ей так этого хотелось, Екатерина позволила ему обнять себя и поцеловать. Теперь, когда они сблизились, было неловко общаться с Томом при Джейн.

Вдруг раздался тихий стук в дверь. Все втроем в смятении переглянулись, замерев в нерешительности. Стук повторился, на этот раз более настойчивый.

– Туда! – одними губами проговорила Джейн и указала Тому на уборную, где тот мигом скрылся.

Екатерина села за стол, пытаясь собраться, а Джейн открыла дверь. За ней стоял мистер Дейн, один из церемониймейстеров короля.

– Мадам, – поклонившись, бесстрастно произнес он, – его величество прислал меня сообщить, что идет к вам.

Екатерина молилась, чтобы на ее лице не отобразилась паника. Она взглянула на побледневшую Джейн. Они попались! Генрих часто пользовался уборной, вставал по несколько раз за ночь. Как он мог не увидеть Тома?

– Я буду с нетерпением ждать его милость, – ровным, насколько могла, голосом ответила Екатерина, быстро соображая, как быть. Она решила сослаться на недомогание, чтобы охладить пыл Генриха.

Джейн сделала реверанс и скрылась, когда прибыл король.

Екатерина тоже присела в поклоне и, когда выпрямилась, подставила лицо для поцелуя.

– Моя Кэтрин, – сказал король и погладил ее по щеке.

– О, Генрих! – воскликнула она, схватившись за живот. – Я, наверное, съела что-то плохое. Ох, боль ужасная!

Он был сама заботливость.

– Отдохните, дорогая. Я велю, чтобы вам принесли ромашкового настоя. Мне он всегда помогает. А теперь ложитесь, я навещу вас утром. А пока я здесь, прошу извинить меня, я отлучусь на минуточку. – И король направился к уборной.

Охваченная страхом, Екатерина крикнула:

– Нет, Генрих, прошу вас! Там сейчас не убрано.

Через мгновение, на которое у нее замерло сердце, король обернулся:

– Простите меня, дорогая. Я не хотел смущать вас. Я вернусь к себе.

Он поцеловал ее и ушел, у Екатерины кружилась голова от облегчения.

Через несколько секунд вернулась Джейн.

– О, мой Бог! – выдохнула она, приложив руку ко рту. – Я думала, нас раскроют.

– Я уже видела, как меня под арестом везут в Тауэр, – задыхаясь, проговорила Екатерина. – Думаю, король слишком сильно любит меня, чтобы наказать, как Анну Болейн, но он будет обижен и рассердится, а что ждало бы Тома – и подумать страшно.

Джейн подошла к двери уборной и тихо проговорила:

– Мистер Калпепер, вы можете выйти.

Появился Том, посеревший лицом.

– Святая Матерь Божья, я думал, мне конец, – пробормотал он.

– Я тоже! – с трудом дыша, сказала Джейн.

– И мы все ответили бы за это, что бы ни думала ее милость.

– Но король любит меня!

– О, вы так наивны! – Джейн никогда еще не говорила с Екатериной так резко. – Эта любовь мигом обратится в ненависть, как только он узнает, что вы предали его.

Екатерину охватил страх. Она всегда знала, что это опасно – да, и опасность делала приключение более захватывающим, – но она почему-то не допускала мысли, что их поймают. Сегодня они подошли вплотную к разоблачению, и ей вдруг показалось, что их тайну невозможно сохранить. Она с мукой во взгляде посмотрела на Тома и прошептала:

– Может быть, нам лучше покончить с этим сейчас?

– Нет! – Он был тверд. – Я не оставлю тебя. Я готов рискнуть ради тебя всем, ты это знаешь!

– Милый дурачок! – ответила она, тронутая, но не успокоенная. – Мы теперь должны быть еще осмотрительнее. Никому ни слова, ни единого звука, даже на исповеди, ведь король – верховный глава Церкви, и наверняка ему донесут об этом.

– Я буду молчать, любовь моя, – пообещал ей Том.

– Даю вам слово, – заявила Джейн.

У Екатерины и на следующий вечер тряслись поджилки. Она попросила Джейн передать Тому, что лучше пока к ней не приходить. Хорошо, что она так сделала. Ее камеристки, миссис Лаффкин и миссис Фридсвайд, взяли на себя смелость, нарушая ее распоряжение, войти к ней в спальню без стука.

– Что вы о себе возомнили? – крикнула Екатерина. – Я выгоню вас обеих, если вы еще раз войдете без позволения. Отныне вам запрещено прислуживать мне в спальне.

Она понимала: это страх заставил ее отреагировать так бурно. Но после ухода дам, расстроенных и бормочущих извинения, ей захотелось уволить обеих, потому что тогда она могла бы заменить их женщинами по выбору Джейн Рочфорд, которые умеют хранить секреты и на которых можно было бы положиться.

Позже Екатерина размышляла: ей кажется, или придворные дамы и фрейлины подозревают ее в тайной любовной связи? Не придает ли она излишнего значения тому, как они смотрят на нее и следят за ней? Не дай Бог ее разоблачат!

Поведение Фрэнсиса добавляло тревог. Всегда непредсказуемый и ветреный, он оказался беспокойным прибавлением к ее двору. Получив чрезмерную сумму на рейтузы, Фрэнсис теперь просил у нее больше – десять фунтов – без малейшего стеснения.

– Не поскупитесь ради старого друга, – обхаживал ее Дерем. – К тому же я рассчитываю вскоре стать для вас больше чем просто старым другом.

– Нет! – крикнула Екатерина. – Этого никогда не случится. Вы забыли, что я замужем за королем?

– Я-то об этом помню, а вот вы, кажется, забыли.

Она ужаснулась его прямоте:

– Вы не имеете права так шантажировать меня.

Дерем одарил ее своей волчьей улыбкой:

– У меня есть все права. Я ваш настоящий супруг.

Екатерина не посмела обидеть его. Вдруг он заговорит? Этот человек всегда был невоздержан на язык. Что ж, если ей нужно покупать его молчание, пусть так. Она дала ему деньги, сказав, что на этом его требования должны прекратиться. Он только усмехнулся.

Но хуже было то, что Дерем фамильярничал с ней при посторонних; доходило до того, что он называл ее Кэтрин. Она боялась, как бы при том, сколько времени ей приходилось проводить с ним, люди не решили, будто королева отдает ему предпочтение перед другими, или не пришли к каким-нибудь еще более возмутительным умозаключениям.

– Знаете, ваши придворные презирают меня, – сказал ей Фрэнсис на следующий день, после того как она перечислила ему, какие письма необходимо написать.

– Почему вы так думаете, мистер Дерем? – спросила Екатерина.

– Потому что я у вас в фаворе.

– Это не так, вам самому это прекрасно известно. Мне нужен человек, который выполнит работу мистера Хаттофта.

– А я думал, вам приятно мое общество!

Екатерина ужаснулась:

– Вы не оставили мне выбора, кроме как терпеть его. Если бы вы не принудили меня дать вам место, я бы отправила вас паковать вещи!

– Что-то мы немного разгорячились! – посмеиваясь, проговорил Фрэнсис.

– Вам следует научиться вести себя так, как требуется при дворе, мистер Дерем, и соблюдать должную вежливость по отношению к вашей королеве. Тогда вы, вероятно, станете чуть более популярным.

Он схватил ее за запястье:

– Не забывайте, что я знал вас в Ламбете, когда вы были никому не нужны, и знал очень хорошо! – Фрэнсис теперь не смеялся.

– Я пожалуюсь на вас королю! – в гневе крикнула Екатерина и вырвала у него свою руку.

– Нет, вы этого не сделаете, потому что он считает вас целомудренной и придет в ужас, узнав, что это не так.

Слова Дерема внушили ей страх.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду то, что происходило в Ламбете. И что вы ветрены.

– А с чего вы взяли, будто он этого не знает? – с вызовом спросила она.

– Вижу по вашему лицу, Кэтрин. Вы испуганы.

– Вовсе нет! – Она почувствовала, как у нее предательски вспыхнули щеки. – Почему вы так ужасно относитесь ко мне?

Улыбка сошла с его лица.

– Вы забыли, что мы с вами женаты, и ушли от этого, не оглянувшись.

– О, не начинайте снова! – фыркнула Екатерина. – Я не стану этого слушать. Можете идти.

Дерем встал, размашисто поклонился ей и сказал:

– Я этого не забуду. И однажды, когда вы не будете обременены… – Он не закончил фразу и вышел, оставив Екатерину дрожащей от ярости.

Через два дня стало ясно, что его не так легко приструнить. Мистер Джонс, церемониймейстер двора королевы, захотел переговорить со своей госпожой приватно.

– Мадам, – начал тот, явно испытывая неловкость, – нужно что-то сделать с мистером Деремом. Он завел себе привычку оставаться за столом со служащими вашего Совета после того, как остальные встают и уходят, а ему это не положено. Он не входит в ваш Совет и намеренно проявляет неуважение.

Екатерина сердито вздохнула. Будет ли конец нахальству Фрэнсиса?

– Когда я послал к нему спросить, является ли он членом Совета, – продолжил мистер Джонс, – мистер Дерем ответил, что был в совете вашей милости до того, как я познакомился с вами, и будет там, когда вы меня забудете.

Он сказал такое? Екатерина задрожала и с трудом следила за речью мистера Джонса.

– Потом он затеял драку со мной, мадам, в которой, боюсь, я не сумел постоять за себя. У меня не осталось выбора, кроме как искать защиты. Посмотрите на это…

Джонс отогнул рукав и продемонстрировал отвратительный на вид порез, а потом указал на синяк у себя на скуле.

– Он пролил кровь! – в ужасе воскликнула Екатерина и вдруг увидела способ, как избавиться от Фрэнсиса.

Насилие, примененное в непосредственной близости от короля, почиталось за очень серьезный проступок и каралось сурово. Человека, ударившего другого и пролившего кровь в пределах королевского двора, подвергали штрафу, тюремному заключению и отрубали ему правую руку. Живые примеры были наглядно продемонстрированы в этом году, когда сержант-привратник напал на одного из слуг графа Суррея на теннисном корте в Гринвиче. Виновника драки осудили на усекновение правой руки, лишили прав на земли и имущество. Все было готово к исполнению приговора – Екатерина помнила огромную толпу, набившуюся в главный зал, – но привратник, в надежде на милость короля, уговорил кого-то пойти к его величеству и спросить, нельзя ли, чтобы ему отрубили левую руку вместо правой, тогда он смог бы и дальше верно служить королю. Генриха так впечатлило это выражение преданности, что тот милостиво простил драчуна, хотя после этого заявил: исполнять приговоры об ампутации конечностей нужно обязательно.

Екатерина никогда бы не пожелала такой участи Фрэнсису. Но может быть, угрозы подобного наказания хватит, чтобы он собрал свои вещи и сбежал со службы у нее?

– Скажите, мистер Джонс, – обратилась она к церемониймейстеру, – эта драка произошла в пределах двора?

Тот с опаской поглядел на нее. Было ясно без слов: он тоже виновен в кровопролитии.

– Не важно, – сказала Екатерина, вздохнув про себя. – Я поговорю с мистером Деремом, – и мысленно добавила: «Чем бы это ни закончилось».

Он явился на ее вызов, и она приняла его в кабинете, где они работали с корреспонденцией.

– Я только что узнала о происшествии с мистером Джонсом и о том, что вы ему сказали. Следите за своим языком! И не забывайте, что можете остаться без правой руки, если затеете драку и прольете кровь в пределах двора.

Даже это ничуть не обескуражило Дерема. Он стоял и улыбался.

– Ну? – рявкнула она. – Что вы можете сказать в свою защиту?

– Прошу вас, примите мои покорные извинения, – произнес он и поклонился, широко взмахнув рукой.

– О, уйдите! – в раздражении воскликнула Екатерина.

Той ночью Том пришел какой-то подавленный. Он не обнял и не поцеловал Екатерину, а вместо этого сел за стол и окинул ее сердитым взглядом.

– Что случилось, дорогой?

– Почему мистер Дерем оказался при дворе?

Екатерина обмерла. Чего-то подобного она опасалась.

– Миледи попросила найти ему место. Я не могла ей отказать. Это выглядело бы неблагодарностью.

Том сурово взирал на нее:

– Более чем глупо! Он намекает на близкое знакомство с тобой.

О Боже! Не зря она боялась, что Фрэнсис не удержит язык за зубами. Ему неизвестно, что такое благоразумие и осторожность.

– Неужели! – Ее возмущение было вполне искренним. – Он всегда был негодяем.

Том пристально вглядывался в ее лицо:

– Сегодня за ужином кое-кто из моих приятелей, джентльменов из Тайного совета, обмолвился, что Дерем фамильярничает с тобой и не выказывает должного уважения. Очевидно, на это пожаловались твои слуги. Мы сами слышали его речи с другой стороны стола. Он говорил достаточно громко. Что в случае смерти короля, он уверен, ты выйдешь замуж за него. Это правда, Кэтрин?

– Разумеется, нет! Если что-нибудь случится с королем, я выйду замуж за тебя. Поверь, Том, у тебя нет нужды ревновать меня к Фрэнсису. Меня влечет только к тебе. Я не люблю мистера Дерема и никогда не стану поощрять в нем такие мысли.

– Ты должна ясно дать ему это понять, – сказал ей Том, – потому как он живет в опасных иллюзиях. Ему также следует знать, что говорить о смерти короля – измена. Если на него донесут, он просто так не отделается.

Екатерина отчасти понадеялась на это, лишь бы Фрэнсис перестал трепать языком. Но она не пожелала бы ему участи изменника, хотя он и становился серьезной проблемой. Только вчера снова попросил у нее денег, пришлось отправить к нему с кошельком серебра Кэт Тилни и наградить ее за услугу.

– Он дурак, – сказала Екатерина, овладевая собой, – я говорила ему, что он для меня ничто, и по-другому не будет.

– Скажи еще раз! – вспыхнул Том, а потом глубоко вдохнул. – Прости, любовь моя. Мне больно слышать, как бахвалится этот проходимец. Я бы задушил его.

– Забудь о нем, – наставительно сказала она. – Я не хочу, чтобы он вторгался в твои мысли и мешал нам проводить вместе это бесценное время.

Вскоре Екатерина уже снова была в объятиях Тома, и все встало на свои места. Она горячо молилась, чтобы в будущем Фрэнсис держал язык за зубами. Он и правда играл в кости со смертью и мог получить за это суровый урок – и увлечь вслед за собой ее.

Глава 28

1541 ГОД

В начале сентября двор покинул Понтефракт и переехал в старинный замок архиепископа Йоркского Кавуд. Когда они приближались к нему верхом на лошадях, Маргарет Дуглас наклонилась вперед в седле – ее длинные рыжие волосы развевались на ветру – и сказала Екатерине, что здесь арестовали кардинала Уолси. Кавуд оказался печальной старой громадой, и все были рады покинуть его на следующий же день и перебраться в замок Врессле, конфискованный у могущественной семьи Перси, выступившей в поддержку Благодатного паломничества. Там они остались на три ночи, и две из них Генрих провел с Екатериной.

– Пора, пора нам обзавестись сыном! – сказал король, взгромоздился на Екатерину и завозился у нее между ног.

На этот раз она не смела думать о Томе ни во время соитий, ни после, когда Генрих нежно держал ее в объятиях, терся грубой бородой о ее щеку и говорил, как сильно любит свою Кэтрин и какое это благословение – иметь такую прекрасную супругу. Она ненавидела себя за то, что обманывает его.

Дни шли за днями, и она уже потеряла счет местам, где они останавливались. Леконфилд, Халл, снова Леконфилд и обратно в Врессле. Потом направились в Йорк, где состоится долгожданная встреча Генриха с королем шотландцев. До места добрались к середине сентября, давно выбившись из расписания.

– Мы уже должны быть на полпути к Лондону, – сказал Генрих, когда они увидели впереди Йоркский собор, во всем своем великолепии высившийся над городскими стенами. – По крайней мере, раз уж мы так задержались, рабочие, наверное, успели закончить свои дела.

До отъезда в тур по стране король приказал отремонтировать бывший дом аббата в распущенном бенедиктинском монастыре Святой Марии в Йорке, который теперь назывался Кингс-Мэнор – Королевским поместьем.

– Я отправил туда полторы тысячи рабочих, которые трудились день и ночь.

Впереди, около ворот Миклгейт-Бар, через которые короли въезжали во второй по величине город Англии, собралась толпа. Генрих выглядел довольным.

– Вижу, нас ожидает отличный прием. Мне сказали, что добрые люди Йорка, увидев роскошные приготовления к нашему визиту, решили, что это предвещает какой-то грандиозный триумф. Они рассчитывают, что я короную вас в их соборе, Кэтрин. Ничего в этом нет дурного, пусть себе думают или надеются, что вы родите герцога Йоркского.

– Я молюсь об этом каждый день, – сказала она, чувствуя себя виноватой, что до сих пор не забеременела после весеннего выкидыша.

Они оделись в самые великолепные наряды, так же поступили и горожане, которые старались не показать вида, что страшатся визита короля. Встречали королевскую чету не менее торжественно, чем в Линкольне. Генриха и Кэтрин официально приветствовал архиепископ Йоркский в сопровождении трехсот духовных лиц, затем двести мужчин, которые участвовали в восстании против короля и были прощены, подошли выразить покорность своему соверену, встали перед ним на колени и поднесли набитые золотом кошельки. После этого процессия медленным шагом вступила в город.

Королевское поместье выглядело великолепно. Армия работников потрудилась на славу. Екатерина в изумлении смотрела на заново отделанный главный зал, обставленный мебелью и украшенный гобеленами и посудой из Уайтхолла; их доставили специально для того, чтобы произвести впечатление на короля Якова. Кроме того, Генрих велел привезти из Лондона свою самую роскошную одежду, а также новые ливреи для его лучников, пажей и джентльменов. На территории монастыря разбили яркие шатры и павильоны для членов двух придворных свит и огромных запасов продовольствия, свезенного сюда из окрестностей Йорка.

Екатерина сразу поняла, что устроить свидание с Томом здесь будет трудно. Главный дом поместья, хотя и большой, был до отказа наполнен придворными и слугами. Лучшее, что смогла придумать Джейн, – это краткая встреча наверху черной лестницы, во время которой сама она стояла на страже этажом ниже.

Как же приятно побыть наедине с Томом, пусть и совсем недолго.

– У нас мало времени, – прошептала Екатерина, опасливо поглядывая вверх и вниз, – но мне так хотелось увидеть тебя, сердце мое, и сказать, как сильна моя любовь к тебе.

– Я думал, что умру от тоски, – тихо произнес Том, прижимая ее к себе.

У них едва хватило времени обменяться несколькими поцелуями, как явилась Джейн и сказала, что Екатерине нужно идти.

Следующей ночью им удалось урвать часок в спальне Джейн. Екатерина рассказала Тому больше о годах, проведенных в Ламбете.

– Когда я впервые приехала туда молоденькой девушкой, то возненавидела это место. Я так сильно грустила, что то и дело плакала прямо при своих компаньонках.

– Но позже ты стала счастливее?

– Я думала, что да. Но теперь я знаю, что такое настоящее счастье.

– И что же? – Том улыбнулся ей.

Она изобразила, что задумалась.

– Ну есть один джентльмен, который за мной ухаживает. И у меня, кроме него, еще несколько любовников про запас!

Том в недоумении уставился на нее, но тут она рассмеялась, и он, обхватив ее одной рукой, другой шлепнул по заду:

– Злая девчонка!

Она взвизгнула, достаточно громко, чтобы Джейн постучала в дверь и прошипела:

– Тише!

После этого встречаться им не удавалось. Генрих предъявлял права на нее каждую ночь, распаленный идеей зачать герцога Йоркского в Йорке.

Однажды вечером Джейн передала Екатерине красивое колечко.

– Это подарок для вашей милости, от мистера Калпепера, – сказала она. – И оно стоит немало. Он вручил его мне сегодня после обеда, когда вернулся из Шериф-Хаттона, где король охотился.

Екатерина залюбовалась оправленным в золото алым гранатом. Кольцо превосходно село на палец.

На следующий день Том прислал ей фазана к обеду.

– Вашей милости нужно купить ему что-нибудь в ответ, – сказала Джейн.

Что-то в ее тоне вновь навело Екатерину на мысль: уж не влюблена ли она сама в Тома? Это объяснило бы такую чуткую заботу о его интересах.

– Я знаю! – ответила Екатерина. – Пойду и куплю что-нибудь сама. Мы можем, переодевшись, пойти в Йорк и заглянуть в лавки.

Глаза Джейн засверкали.

– Вы думаете, нам удастся сделать это незаметно?

– Доверься мне.

Надев накидки с капюшонами, Екатерина и Джейн тайком выбрались из Кингс-Мэнор и отправились бродить по улицам Йорка. Екатерина уже забыла, каково это – иметь свободу и идти куда захочется. Странно было толкаться среди людей и слышать, как мужчины свистят ей вслед. Знали бы они, кто она!

Две подружки с удовольствием прогулялись по забитым народом улочкам, настолько узким, что верхние этажи фахверковых домов почти сходились у них над головами. Прошли мимо красивых церквей и прекрасной ратуши, поглазели на разные товары в магазинчиках и на рынке.

Рядом с Соборным двором нашли лавку ювелира и присмотрели среди выложенных на витрине вещей пару браслетов.

– Это отличный подарок для Тома, – заметила Екатерина, отсчитывая монеты из кошелька. – Ты отнесешь их Тому? Скажи, это чтобы у него не мерзли руки!

Обе они рассмеялись и пошли обратно, а на подходе к Кингс-Мэнор предусмотрительно надвинули капюшоны на головы.

Екатерина как раз успела снять накидку и мыла руки перед обедом, когда явился Генрих, сильно разгневанный.

– Он не приедет! – прорычал король, грозно топая по комнате.

К счастью, он был так занят своими мыслями, что не спросил, где она была.

Яков не прибыл к намеченному сроку. Раздражение Генриха нарастало несколько дней подряд: время шло, а король шотландцев не появлялся. Теперь король англичан уже был багровым от гнева.

Екатерина взяла его за руку:

– Что случилось?

– Шотландцы напали на Англию! Они сожгли несколько домов и убили по меньшей мере семь человек. И это после того, как мой племянник выражал дружеские чувства ко мне и желал нашей встречи. Если это дружба, тогда я – папа! – Лицо его дышало яростью. – Клянусь Богом, я бы сказал ему пару ласковых, будь он здесь! У людей нынче нет чести. Когда я думаю о том, сколько шуму вызвала новость о его приезде, и обо всех этих приготовлениях… – Генриха трясло от бешенства. – Ну что ж, он узнает, что такое мой гнев. Так обходиться с моей дружбой я не позволю!

Он кипятился еще некоторое время, а Екатерина издавала разные утешительные звуки. Она не притворялась, будто понимает политику шотландцев; на самом деле ей становилось скучно. Путешествие, которое тянулось уже три месяца, утомило ее. Она готова была вернуться домой. Делать здесь больше решительно нечего.

Наконец – о радость! – они покинули Йорк. Сентябрь близился к концу. Холодало. Они провели неуютную ночь в Холм-он-Сполдинг-Муре – поместье, конфискованном у сэра Роберта Констебля, одного из вожаков Благодатного паломничества, тело которого, закованное в цепи, висело над воротами в Халле. Призрак несчастного сэра Роберта блуждал здесь, и Екатерина радовалась, что рядом с ней в постели лежит могучий Генрих.

Они поехали на восток, в Халл, чтобы король мог составить план оборонительных укреплений: он всегда опасался вторжения французов, и ему нравилось заниматься любыми военными делами. Физическая нагрузка вернула Генриху бодрость духа, и все пять дней, проведенных в поместье Халл, он находился в отпускном настроении, нуждался в близости Кэтрин и каждую ночь проводил с ней. Для свиданий с Томом возможностей не было.

Из Халла огромная, но изрядно утомленная королевская свита двинулась на юг, в Линкольншир, где двор развлекали и потчевали в поместье Торнтон, в Кеттлби-Холле, в Бишоп-Нортон, в Инглби, Ноктоне и Слифорде. К середине октября они вернулись в Колливестон, а через два дня прибыли в замок Фотерингей, который стал владением Екатерины в числе прочих имений, полученных ею после свадьбы. Хотя были предприняты все возможные усилия, чтобы придать старинной крепости обитаемый вид, даже сделать ее комфортной, и королевские покои в этом замке когда-то явно отличались роскошью, здание все равно было пропитано сыростью и выглядело каким-то блеклым.

Екатерина с интересом узнала, что давным-давно здесь родился король Ричард III. В те времена Фотерингей служил одной из главных резиденций королевского дома Йорков, родственников Генриха по материнской линии. Правда, сам Генрих не любил вспоминать об этом и держался весьма невысокого мнения о своем двоюродном дедушке Ричарде, который сгубил своих юных дядьев, принцев, в Тауэре и не останавливался ни перед чем, лишь бы заполучить корону.

Генрих чувствовал себя неуютно и в местной церкви, где были погребены некоторые из его предков Йорков. Кэтрин посчитала уместным посетить ее, потому что являлась патронессой церковной коллегии Фотерингея, но Генрих сказал, что два года назад она перешла к Короне и ей нечего там делать.

Церковь оказалась одним из двух мест, которые не понравились ей в Фотерингее. На второй вечер Джейн договорилась с Томом, чтобы тот ждал там Екатерину, решив, что безопаснее укрытия не найти. Она надела накидку и, глубоко надвинув на голову капюшон, проскользнула мимо стоявших у ворот замка стражников. Они заулюлюкали ей вслед, приняв за девушку-служанку, которая спешит на свидание с каким-нибудь сельским парнем. Екатерина пробежала по залитой лунным светом улице и толкнула тяжелую дверь церкви. Том встретил ее с фонарем в руке, по его лицу было видно: что-то случилось.

– Я получил известие от брата. Моя мать больна. Она составила завещание, но мне не оставила ничего, даже не упомянула меня в нем. – Том с перекошенным от злости лицом начал расхаживать взад-вперед по стылому нефу. – Я надеялся, мои родители наконец поверят, что я не виновен в изнасиловании и убийстве, но, очевидно, этого не произошло. Напрасно я ждал от своей матери хотя бы капли сочувствия.

Екатерина обняла его и ощутила, как напряжено от обиды его тело.

– Хочешь, я напишу ей? Я могу сказать, что сам король не видит на тебе вины.

Том замялся.

– Лучше оставить все как есть, но спасибо за предложение, моя дорогая. Ты так добра.

Она задумалась: почему Том отверг ее помощь? Может, его родные знали нечто такое, чего не знала она? И он боялся, как бы они не просветили ее? Нет, что за предательские мысли! Том ни в чем не виноват, а родные поступают с ним несправедливо, в этом она уверена.

– Стоит попробовать, – заметила Екатерина. – Особенно раз твоя мать больна.

– Нет. Я сам напишу ей, – сказал Том. – Если ничто не поможет, я воспользуюсь твоим предложением.

Он был слишком расстроен для любовных утех, поэтому оба ушли, прикрыв за собою дверь. В деревне было тихо, как на кладбище, но вдруг, только они двинулись к черной громаде замка, где-то позади зазвучало негромкое пение мужских голосов. Том и Екатерина замерли и уставились друг на друга.

– Что это? – прошептала она.

– Похоже на монашеский распев, – сказал Том. – Голос доносится из церкви, но там совершенно темно и еще минуту назад никого не было.

Они немного постояли, прислушиваясь. У Екатерины было такое чувство, будто у нее волосы на голове встают дыбом. Внезапно пение смолкло, но одинокий мужской голос продолжал звучать монотонно, словно читал молитву на латыни.

Екатерина задрожала:

– Вернемся в замок!

– Иди вперед, – велел ей Том. – Я немного обожду и пойду следом за тобой. Нельзя, чтобы нас видели вместе. Спокойной ночи, любовь моя.

Но Екатерины уже не было, она полетела к замку так быстро, будто за ней гналась стая адских псов.

Второе неприятное место в Фотерингее находилось в главном зале, рядом с огромным очагом. Огонь в нем горел постоянно, но когда бы Екатерина ни прошла мимо, ее обдавало холодом, и она испытывала беспричинный страх.

– Вы тоже это чувствуете, – произнес у нее за спиной чей-то голос, когда она, внутренне содрогнувшись, остановилась у очага. Екатерина обернулась и увидела Фрэнсиса; на этот раз он не улыбался. – Здесь случилось что-то нехорошее.

Анна Парр, которая вместе с Дорой Брей находилась в тот момент при Екатерине, холодно взглянула на него и сказала:

– Мы с матерью служили почившей вдовствующей принцессе, которая владела этим замком. Она жаловалась, что дом сырой и неуютный, но никогда не упоминала о том, что здесь свершились какие-то темные дела.

– Это могло произойти в давние времена. Замок очень старый, – возразил Фрэнсис.

– Вот тут, определенно, какое-то холодное место, – сказала Екатерина, держась подальше от Анны. – Если я передвинусь сюда, – она сделала несколько шагов влево, – тут заметно теплее, а ведь я стою дальше от очага.

– И здесь тоже теплее, – сказал Фрэнсис, отойдя немного вправо. – Это может быть предвестием каких-то неприятностей в будущем.

– Перестаньте говорить глупости, мистер Дерем! – с укоризной сказала Анна.

В этот момент в зал вошел Том и весь ощетинился при виде Фрэнсиса, который сердито глянул на него. Екатерина испугалась, как бы они не накинулись друг на друга.

– Мистер Дерем, мне нужно, чтобы вы написали несколько писем, – быстро сказала она. – Жду вас в своем кабинете. Пойдемте, леди. – С этими словами она ушла, притворившись, что не заметила озлобленных выражений на лицах обоих мужчин.

Вскоре двор направился на юг, в Хайэм-Феррерс, где их принимал отец Люси Сомерсет, граф Вустер. После весьма оживленного вечера Екатерина столкнулась на лестнице с Фрэнсисом. От него пахло алкоголем.

– Какая приятная встреча, женушка! – ухмыльнулся он.

– Ш-ш-ш! – шикнула она. – Мои дамы совсем рядом.

Дерем протиснулся мимо нее на узкой винтовой лестнице, обвив рукой за талию, и пробормотал:

– Я все равно получу вас снова.

Екатерина сердито вывернулась, едва не потеряв равновесие, и бросила ему:

– Никогда!

– Это мы посмотрим, – протянул Фрэнсис. – Если кто-нибудь и станет наслаждаться вашими милостями, так это я, имеющий на то все права. – Он звонко чмокнул ее в губы и ушел – простучали по ступеням каблуки.

Возмущение продолжало клокотать в душе Екатерины, когда королевская свита переехала в Уиллингтон, однако, добравшись до замка Эмптхилл и поместья Чениз, где их с Генрихом разместили в величественном новом крыле, она убедила себя, что Фрэнсис просто бахвалится. Он потеряет не меньше, чем она, если выдаст ее. Ему просто нравится играть с ней в кошки-мышки. Негодяй! Что ж, это ничего ему не даст.

Элис Рестволд попросила отпуск, чтобы навестить своего мужа в их загородном имении Ваш.

– Это всего в пяти милях от Чениз, мадам. Я могу съездить туда и вернуться к вечеру.

– Конечно, – согласилась Екатерина.

Элис не уходила.

– Мадам, я тут подумала… Не могли бы вы помочь мне, – с улыбкой проговорила она, – в память о том славном времени, которое мы провели вместе в Ламбете?

Екатерина похолодела.

– Что я могу для тебя сделать?

Элис улыбнулась:

– Я подумала, как было бы мило, если бы я могла появиться дома и выглядеть как знатная леди. Это впечатлило бы моего мужа! Красивый билимент… может быть, какое-нибудь украшение?

Это было открытое вымогательство. Просто возмутительно! И не только потому, что камеристкам не полагалось выглядеть знатными дамами. Однако Екатерина не посмела выказать гнева.

– Посмотрим, что я смогу сделать, – сухо проговорила она.

– Благодарю вас, мадам, – сказала Элис и присела в реверансе.

Екатерина сердито смотрела ей вслед. У нее не было выбора, кроме как выполнить требование этой нахалки. Скрежеща зубами, она заглянула в дорожный сундук и нашла билимент с золотыми накладками, который собиралась пришить на французский капор, и маленькую прямоугольную золотую подвеску. Отдав эти вещи Джейн, Екатерина приказала ей отнести их миссис Рестволд. Слава Богу, хоть Джейн можно доверять: она не станет пользоваться своей осведомленностью для извлечения личных выгод!

Екатерина вошла в личные покои, где дамы и несколько джентльменов оживленно играли в карты. Маргарет Дуглас сидела отдельно от остальных. Екатерина не сразу заметила, что она плачет.

– Что случилось, Маргарет? – негромко спросила она, присаживаясь рядом.

– Моя почтенная матушка умерла, – ответила Маргарет с напряженным от боли лицом. – Мы никогда не были близки, и я не видела ее много лет. Я приехала в Англию юной девушкой – мое детство не назовешь счастливым, потому что родители не ладили, а потом мой отец поссорился с королем Яковом. Я надеялась увидеться в Йорке со своим сводным братом, королем Яковом[25], и спросить его о матери… Не получилось. А теперь уже слишком поздно. Простите меня. Новость обрушилась на меня так внезапно.

– Тут нечего прощать, – обняв Маргарет за плечи, тепло сказала Екатерина.

В комнату вошел ее брат Чарльз. «Наверное, он хочет составить компанию игрокам в карты», – подумала Екатерина. Ему было уже двадцать пять. Широкоплечий красавец, Чарльз привлекал к себе восхищенные взгляды дам при каждом своем появлении. Служба в личных покоях короля шла успешно, и Генрих высоко ценил его, о чем свидетельствовали недавние пожалования – упраздненный приорат и два поместья в Гемпшире.

Однако Чарльз не присоединился к группе картежников за столом. Вместо этого он посмотрел на Маргарет, а та поймала его взгляд, и ее глаза исполнились томления. Очевидно, между ними что-то было и, вероятно, серьезное. Чарльз, видимо, не прислушался к предупреждению сестры. И ничего хорошего из этого выйти не могло, учитывая, кем была Маргарет, а также то, что она один раз уже пострадала из-за катастрофической любовной истории с лордом Томасом Говардом. По совести говоря, Екатерина не могла осуждать их: ее увлечение Томом было, по сути, гораздо хуже, однако она хорошо понимала чувства Чарльза и Маргарет. Но все же нужно высказаться!

– Надеюсь, вы понимаете, что делаете, – тихо произнесла Екатерина.

– Я знаю, что мне не следует, – призналась Маргарет, не отрывая глаз от Чарльза, который так и стоял в дверях, явно не желая подходить к ней при королеве. – Но в этом все мое утешение, – прошептала она.

– Будьте осторожны, молю вас! – наставительно сказала Екатерина, потом встала, поприветствовала Чарльза поцелуем, пробормотала: – Надеюсь, ты не поставишь ее под угрозу, – и ушла.

Каким же облегчением было после четырех месяцев отсутствия увидеть вдалеке на возвышенности толстые башни Виндзорского замка. Они провели там четыре ночи, прежде чем отправиться в Хэмптон-Корт. Приятно вернуться в знакомые места после такой долгой поездки. Но времени на отдых им не дали: испачканный грязью гонец ждал короля со срочным донесением.

– Ваше величество, – пав на колени, сказал он. – Я только что прибыл из Хансдона. Принц Уэльский заболел четырехдневной малярией.

Обычно розовое лицо Генриха побледнело.

– Мой сын болен? Серьезно?

– Жар еще не спал, когда я уезжал, сир.

– Вызовите всех моих врачей! – крикнул Генрих своим лордам и джентльменам. – Они должны сейчас же ехать к нему.

Екатерина прикоснулась к его руке:

– Может, нам тоже поехать?

– Нет, дорогая. Ему нужны доктора.

– Но мальчику всего четыре года. Кто-то близкий должен быть рядом, чтобы поддерживать его дух.

– Я сказал – нет! Ни к чему рисковать, вдруг привезем туда еще какую-нибудь инфекцию. Вспомните, где мы побывали за последнее время. Кто знает, чего мы могли нахвататься из воздуха. Нет. Как бы мне ни хотелось поехать к Эдуарду, я должен поступать осмотрительно. Его безопасность превыше всего. Он – мой единственный наследник!

Король сказал это не в упрек ей, Екатерина знала, но его слова напомнили, как сильно она подводит своего супруга. Должно быть, в ней есть какой-то изъян, потому что с его стороны усилий было предпринято больше чем достаточно.

– Простите меня, Кэтрин, – сказал Генрих, сжав ее руку; он был явно очень расстроен. – Вы должны извинить мои грубые манеры. Страх за Эдуарда сделал меня резким. – Глаза короля наполнились слезами. – Я достаточно осведомлен в медицинских делах, чтобы понимать: это опасная болезнь для ребенка в его возрасте. Дай Бог, чтобы Эдуард справился с ней!

Доктор Чеймберс и доктор Баттс, главные среди личных врачей короля, немедля ускакали в Хансдон. Утешительные слова, сказанные ими при отъезде, не смогли замаскировать страха за принца. Генрих заперся в молельне и принялся упрашивать Всевышнего и торговаться с ним, чтобы Он спас его сына. Король отстоял на коленях много часов, а когда вышел, то едва держался на ногах. Ночь он провел, лежа в объятиях Екатерины и всхлипывая у нее на плече.

Через два дня они вяло ковырялись в еде, когда прибыл другой гонец и подал королю письмо. Генрих торопливо прочел его и издал крик ликования.

– Господь услышал мои молитвы! Принц быстро поправляется!

– Хвала Господу! – выдохнула Екатерина. – О, сир, какое это для вас облегчение!

Генрих вкладывал монеты в руку вестника:

– Возьмите это за ваши труды и за то, что доставили нам такую радостную весть. Пойдите в буфетную и скажите, что я распорядился, чтобы вас накормили на славу. – После ухода гонца Генрих повернулся к Екатерине. – Когда Эдуард совсем поправится, я пошлю его в Эшридж. Воздух там целебный. И сокращу число его слуг. Я не смею рисковать, чтобы он сейчас подхватил еще что-нибудь. А теперь нам нужно это отпраздновать. Сегодня вечером я возьму с собой нескольких джентльменов и приду в ваши покои к вам и вашим дамам. Мы будем веселиться!

И они веселились. Генрих привел с собой Уилла Сомерса, и вскоре все покатывались со смеху от его шуток. У Изабель, Кэт и Мег по щекам текли слезы.

– Что сказал садовник, когда цветок собрался скинуть лепестки? – выкрикивал Сомерс, безжалостно выпаливая одну шутку за другой. – «Ты этого не сделаешь!» А слышали про скрягу, который в завещании все оставил самому себе? – Снова и снова кудахтал он, приплясывая и стуча об пол увешанной бубенцами палкой.

– Хватит! – воскликнул задыхающийся Генрих. – Ты уморишь нас всех, дурак!

– Еще одну, Гарри? – Уилл склонил голову набок и с мольбой поглядел на своего господина.

– Убирайся! – Король махнул рукой. – Иди и принеси мне вина. Пусть от тебя будет хоть какая-то польза.

Снова раздался хохот.

– О, как жаль, – буркнул Уилл и пошел к буфету, на котором стоял кувшин с вином. Но при этом он улыбался. Они с Генрихом были сильно привязаны друг к другу.

Празднование завершилось незадолго до вечерни.

– Я должен поблагодарить Господа за возвращение здоровья принцу, – сказал король, прощаясь с Екатериной. – Потом я, наверное, лягу пораньше. Увидимся утром, дорогая. – Он взял ее лицо в ладони. – Спасибо вам за доброту ко мне в это тяжелое время. Вы сокровище среди женщин, украшение моей старости, я благодарю Господа за то, что Он послал мне такую жену. – Генрих помолчал, глядя ей в глаза. – Вы этого не знаете, Кэтрин, но, пока мы были в дороге, я отдал распоряжение, и завтра, в День Всех Святых, по всей стране отслужат особые благодарственные молебны, мои подданные вознесут хвалы Всевышнему за мое счастье с вами. За вашу добродетель и достойное поведение все королевство отдаст вам дань уважения.

Екатерина была потрясена и устыдилась. Она не заслужила такой великой чести, которой удостоил ее король; она этого не стоила.

– Я хочу только любить вас и служить вам, – сказала она, ощущая разлившееся по щекам тепло и надеясь, что Генрих не заметил, с каким смущением она приняла его великолепный жест.

Над Господом нельзя насмехаться. Расплата за это последует неминуемо, Екатерина была уверена.

Часть пятая

«Сколь гибельно сокровище хрупкой красоты»

Глава 29

1541 ГОД

Екатерина сидела на роскошной королевской скамье рядом с местом Генриха в Королевской капелле Хэмптон-Корта. Был День Всех Святых, и они только что получили Святое причастие. Она сильно растрогалась, слыша, как ее муж, все еще стоявший на коленях перед алтарем, приносил Создателю самые смиренные благодарности за счастливую жизнь, которую вел и надеялся продолжить в будущем. Генрих хотел, чтобы его исповедник, епископ Линкольнский, молился вместе с ним. Тот громко возгласил:

– Всемогущий Господи, мы благодарим Тебя за то, что Ты послал нашему верховному правителю королю такую любящую, верную долгу и добродетельную королеву.

– Аминь! – хором произнесла паства.

Екатерина, закрывшая глаза в молитве, услышала звонкий голос Генриха:

– Я приношу Тебе благодарность, о Господь, что после стольких неурядиц, сопровождавших мои браки, Тебе было угодно даровать мне жену, совершенно подходящую к моим склонностям, как та, что есть у меня теперь.

Собравшиеся в нефе придворные вдруг зааплодировали.

Екатерине хотелось, чтобы пол разверзся и земля поглотила ее. Она отправится в ад, это точно.

Могла ли она бросить Тома? Но она так любила его; он был нужен ей как воздух; его любовь для нее – сама жизнь. Генриха она тоже любила, но по-другому, и в брак с ним вступила не по собственной воле. Господь, знающий тайны людских сердец, поймет это. Но как Он может одобрить нарушение обетов, которые она дала во время венчания?

Тревожа ее совесть, Господь подсказывал ей путь. Екатерина знала, что ей нужно сделать, но она отчетливо понимала и свою неспособность совершить такой шаг. Служба закончилась. Екатерина вместе с Генрихом в сопровождении придворных вернулась в приемный зал, где их ждал пир, и этот момент душевных терзаний прошел. А когда она увидела Тома, который наклонился к королю с золотым кувшином в руке и стал наливать своему господину вино, то осознала, что пропала безвозвратно.

Наутро после Дня Всех Святых Екатерина снова пришла на мессу с Генрихом. Когда они вместе сели на королевскую скамью, она заметила лежавшее на подлокотнике рядом с местом короля запечатанное письмо. Генрих сунул его под дублет, и служба началась. После мессы он любовно попрощался с ней в молельне позади королевской скамьи и пошел принимать каких-то послов. Екатерина вернулась в свои апартаменты обедать.

В три часа пополудни дверь личных покоев королевы распахнулась, и в зал вошли лорд-канцлер Одли и депутация членов Тайного совета, с ними были четверо стражников.

– Екатерина, королева Англии, вы арестованы! – провозгласил лорд-канцлер и показал ей грамоту с подписью короля.

Комната закружилась; в висках застучала кровь. Екатерина была близка к обмороку. И тем не менее не удивилась. Она увидела в ужасе глядевшую на нее Изабель, посеревшее лицо Джейн Рочфорд, поймала на себе понимающие взгляды Мег и Кэт. Они догадались! И выдали ее?

– Леди, вы можете нас оставить, – сказал Одли.

Дамы молча вышли, украдкой поглядывая на свою госпожу, а Екатерина стояла, в отчаянии заламывая руки, и едва могла дышать.

– Взять под охрану апартаменты! – распорядился лорд-канцлер, и стражники заняли места у дверей, скрестив алебарды, чтобы она не могла выйти.

– Вы под домашним арестом и останетесь здесь до дальнейших распоряжений, – продолжил Одли, не встречаясь с ней взглядом, но с таким отвращением, будто она была комком грязи, налипшим на его башмаки.

Екатерина поняла, что он действует так по приказу короля. О великий Боже, что она натворила! Почему была так глупа? Вожделение теперь так мало значило в сравнении со страхом и стыдом: ее любовь к Тому представлялась пустой и греховной, какой и была. Она не могла представить, что чувствует Генрих, особенно если ему открылось происходившее у него за спиной, притом вскоре после того, как он прилюдно благодарил Господа за дарование ему такой добродетельной жены! Каким же дураком она его выставила!

Но многое ли – и что именно – ему известно?

Екатерина посмотрела на советников и дрожащим голосом проговорила:

– Милорды, какова причина моего ареста?

– Мадам, вы обвиняетесь в неблаговидном поведении до брака с королем, – мрачно ответил Одли.

Фрэнсис! Фрэнсис что-то разболтал. Она пригрела на груди змею. Ясно было, что давать ему место при дворе – горькая ошибка, но какой выбор был у нее, запутавшейся в сетях своего прошлого и отданной на милость других людей? О, как же она сглупила, недооценив злонамеренность Дерема!

«Но, – сказала себе Екатерина, – еще не все потеряно». Лорд-канцлер упомянул только о дурном поведении до брака. Речь не шла о Томе. Она могла покрыть себя вечным позором и бесчестьем, но, вступив в близкие отношения с Гарри и Фрэнсисом, не совершила ничего преступного.

Вдруг ее поразила мысль: если это Фрэнсис выдал ее, тогда и его тоже, вероятно, арестовали! Но что ему известно о Томе и знает ли он вообще что-нибудь? О чем он вел речь в тот день, когда сказал, что, она, кажется, забыла о своем браке с королем? Какие сплетни слышал?

Разумеется, Фрэнсис мог все выдумать, с него станется. Но если люди распускали слухи, связывали ли они ее с Томом? От этой мысли Екатерину пробрал могильный холод. Она слышала, что часто во время допросов у людей развязываются языки. Ни для кого не было секретом, сколь ужасные вещи творятся в Тауэре.

– Какое неблаговидное поведение? – спросила она.

– Такое, что до брака вы имели сексуальные отношения с мистером Мэноксом и неким Деремом, который ныне служит при вашем дворе. – На последних словах Одли сделал особый упор, будто намекая, что это само по себе подозрительно.

Неужели они считали, что она решила возобновить свои отношения с Фрэнсисом? О, это обвинение она легко опровергнет!

Все будет хорошо, если опровергать придется только его и если ей поверят. И никто не упомянет о Томе.

Есть такая старая поговорка: чем меньше слов, тем проще поправить дело. Внутреннее чутье подсказывало Екатерине: нужно все отрицать.

– Я всегда была верной женой королю, – заявила она. Если речь шла о том, чтобы целиком отдать свое тело другому мужчине, это было правдой. – Случившееся до брака не имеет к этому отношения.

Лорды стояли молча. Одли откашлялся:

– Мадам, наружные двери ваших покоев будут заперты, но вы можете оставить у себя ключи от всех комнат. – С этими словами он кивнул остальным, и они ушли.

Стражники закрыли двери, и Екатерина осталась одна.

Королева опустилась на пол – оптимизм мигом покинул ее – и завыла от ужаса и раскаяния. Что она наделала? Какая несусветная глупость – позволить своему сердцу и низменным страстям завести себя в такое ужасное положение. Но больше всего пугала неизвестность: какие обвинения против нее могут выдвинуть?

Правда, кое-что страшило еще сильнее: что с ней могут сделать? А если выражаться более точно: что сделает с ней Генрих? На ум пришли ужасные воспоминания о кровавой участи леди Солсбери… мясник-палач… невыразимые муки. И Анна Болейн, стоящая на коленях на соломе и ждущая, когда опустится на ее шею карающий меч… Но они совершили измену. Дурное поведение до брака – это не измена.

О Генрихе Екатерина не смела и подумать. Только позавчера вечером он держал ее в объятиях, публично благодарил за нее Господа, называл сокровищем среди женщин. Забыть такое невозможно. Но сыграет ли это в ее пользу или обратится против? Если вскроются лишь добрачные любовные истории, найдет ли Генрих в себе силы простить ее? Однако совесть грызла бедняжку жестоко; она знала, что вины на ней гораздо больше.

Избавиться от всплывавших в голове образов королевы Анны и леди Солсбери не удавалось. Мысли об их кровавой участи вызывали такой ужас, что начинала кружиться голова. Склонившись вперед, Екатерина обхватила себя руками и завыла. Но никто не слышал этого горестного плача, некому было ее утешить.

Наконец слезная буря утихла, и Екатерина, пошатываясь, встала на ноги. Нужно смотреть на вещи позитивно; нужно быть храброй. Не могут ее осудить на смерть за то, что она сделала до брака, а о случившемся после никто не знает, иначе ее обвинили бы и в этом.

Джейн присутствовала при аресте, однако приходили не за ней. Надо утешаться этим. О ее прошлом Джейн не имела никакого понятия, но, должно быть, дрожала от страха, так как была виновна в подстрекательстве к преступлениям, о которых Совет не знал, и содействии им, к тому же ей лучше других известно, в каком опасном положении оказалась она сама вместе со своей госпожой.

Возвращение дам немного взбодрило Екатерину. Она пока не лишилась ничего, кроме свободы, даже трон под балдахином остался на месте. Генрих не мог считать ее провинившейся слишком серьезно, если оставил ей статус королевы. Однако когда Екатерина попыталась заговорить со своими дамами о случившемся, то наткнулась на стену молчания.

– Нам было велено не обсуждать это с вами, мадам, – сухо проговорила леди Ратленд.

Они относились к ней настороженно. Некоторые явно осуждали. Разумеется, ни одной из них не хотелось, чтобы ее как-то связывали с павшей королевой. Но она еще не пала!

Нарушить приказание Совета рискнула одна только Джейн: она вызвалась сопровождать Екатерину в уборную и, едва успев закрыть дверь, прошептала:

– Нам сказали, что вы арестованы за неблаговидное поведение до брака. Это все?

Екатерина заглянула ей в глаза. В них застыл страх, и неудивительно.

– Да, слава Богу! Ты слышала что-нибудь о Томе?

– Ничего, кроме того, что вчера он отправился на охоту, – ответила Джейн. – Я бы пошла искать его, но нам приказали всем вместе ждать в зале, а там были стражники. Все таращились на нас. Я не посмела разыскивать Тома, вдруг меня бы выследили.

Екатерина пала духом.

– Да, ты не могла рисковать. Будем молиться, что никто не подозревает, как много он для меня значит. – Она дрожала от возбуждения. Нужно было внушить Джейн необходимость держать язык за зубами. – Если это дело не выйдет наружу, нам бояться нечего. Я ни в чем не признаюсь, и ты, если любишь меня, отрицай все и ни в коем случае не выдавай. Предупреждаю, с тобой могут обращаться очень любезно и по-доброму, чтобы заставить говорить, но помни: если признаешься, то погубишь и себя, и других.

– Я ни за что не признаюсь, даже если меня будут разрывать надвое дикими конями, – пообещала Джейн.

– Мы должны благодарить Господа, что тебя еще не допрашивали. Нам нужно утешаться этим, ведь это означает, что о наших отношениях с Томом им ничего не известно. Если тебе станут задавать вопросы, держись естественно. И страшись последствий своих слов!

– Думаете, я не знаю, что с нами сделают, если разоблачат, и с мистером Калпепером? – резко возразила Джейн. – Вы глупая девчонка, неужели вам не ясно, что я уже живу в страхе? Неужели я подпишу себе смертный приговор?

Екатерина отшатнулась. Никогда еще она не видела свою подругу такой взволнованной. Глаза у Джейн были дикие, руки тряслись. Учитывая обстоятельства, ее грубость была простительной.

– Мы не должны оставаться здесь одни дольше. Тебе и другим женщинам позволено выходить?

– Да, но мы должны объяснять стражникам, по какому делу идем.

– Тогда, прошу тебя, придумай какой-нибудь предлог, чтобы отыскать Тома. Узнай, не арестован ли он.

Это доказало бы, что она вне опасности – пока.

– Я к нему не приближусь! – решительно заявила Джейн.

– Да, конечно. Это мудро.

Странно, но видеть Тома Екатерине не хотелось – только узнать, что он все еще на свободе. Когда позже Джейн подошла к ней и заверила, что да, чувство облегчения длилось несколько часов, а потом Екатерина вновь послала свою наперсницу сходить и проверить, потом еще раз. Сперва Джейн сносила это терпеливо, но нервы и у нее были на пределе.

– Вы просите меня уже в четвертый раз! – огрызнулась она вечером. – Дамы удивятся, что это я все время сопровождаю вас в уборную, и у меня кончаются предлоги для стражников, чтобы оправдать свой очередной выход.

– Но это и в твоих интересах – узнать, на свободе ли Том, – заметила Екатерина.

– Я не уверена, что смогу и дальше терпеть эту неизвестность, – сморщив лицо, сказала Джейн. – Все твержу себе, что это лишь дело времени… – Она потеряла самообладание и всхлипнула. – Не могу отделаться от мыслей о моем муже. Три удара топором… – Голос ее замер. – Меня может ждать такая же ужасная смерть. Господь покарает меня за то, что я дала показания против него.

Екатерина в ужасе смотрела, как Джейн Рочфорд, всегда прекрасно владевшая собой, распадается у нее на глазах, царапает себе шею и разевает рот в беззвучном крике. Ей самой захотелось кричать, потому что слова Джейн снова привели ее в ужас.

– Успокойся! – прошипела Екатерина. – Ты же не хочешь, чтобы кто-нибудь услышал тебя или увидел такой. Это вызовет подозрения.

Джейн молча уставилась на нее круглыми испуганными глазами.

Едва держась на ногах, Екатерина вышла из уборной в спальню. Она оттягивала как могла укладывание в постель, боясь остаться наедине со своими мыслями и страхами, которые принесет ночь, но горничные зевали, и было уже больше часа пополуночи. Лучше бы Джейн не говорила эти ужасные вещи о лорде Рочфорде. Екатерина не могла выбросить ее слова из головы. Но брать их с собой в постель ей хотелось меньше всего.

Она позволила служанкам раздеть себя и уложить под одеяло, но запретила тушить свечи – не желала оставаться в темноте. Хотя, судя по всему, вскоре она могла оказаться в вечном мраке. «Хватит! – приказала себе Екатерина. – Еще не все потеряно. Надо думать о лучшем. Меня не могут наказать за то, что случилось в прошлом», – твердила она про себя весь день. Хотелось бы в это верить.

Лежа в кровати, Екатерина терзалась тревожными мыслями, сон к ней не шел. Что происходит за взятыми под охрану дверями ее покоев? Хуже всего было не иметь представления, что известно Совету и кто начал болтать. Том еще на свободе? Слышал ли он о ее аресте? А Генрих… Он ведь находится под крышей этого дома. Насколько она могла представить, король сейчас тоже, вероятно, лежал в постели в слезах, пытаясь свыкнуться с мыслью, что его обожаемая супруга оказалась не такой, как он думал. Но ей же наказали молчать о своем прошлом! Дядя Норфолк настаивал на этом, и герцогиня тоже. О, как же Екатерине хотелось увидеться с Генрихом и все ему объяснить! Она была уверена, что он поймет.

Постепенно она прониклась решимостью: она с ним встретится! Устроит это как-нибудь. И с этой утешительной мыслью наконец заснула.

На следующее утро Екатерина пробудилась рано, и страх тут же сковал ее кандалами. Воспоминания о событиях вчерашнего дня обрушились на нее падающей стеной, и ей захотелось одного – зарыться с головой под одеяло и не вылезать. Но так нельзя; она должна измыслить какой-нибудь план.

Вечером Екатерина ничего не ела; она была слишком расстроена – от одной мысли о еде тошнило. Однако, видя в зеркале, какой у нее бледный вид, заставила себя позавтракать, потом пощипала щеки, чтобы они приобрели цвет. Если ей удастся увидеться с Генрихом, она должна выглядеть как можно лучше.

Сегодня король пойдет к вечерне, если не изменил своим привычкам. Разумеется, он мог быть слишком поглощен горем или зол, чтобы показываться на публике, но Кэтрин должна воспользоваться шансом.

Дамы удивились, когда Екатерина приказала им одеть ее в платье из темно-желтого дамаста с глубоким вырезом и украшенным драгоценными камнями билиментом. Это был один из нарядов, которые Генрих особенно любил, и мастер Гольбейн писал ее именно в нем. Теперь Екатерина готова была расплакаться, вспоминая те дни, но не стоит задерживаться на этом. Элизабет Сеймур до блеска расчесала ей волосы. И вскоре Екатерина была готова. Оставалось только ждать.

Часы тянулись бесконечно. Екатерина сидела с дамами в своих покоях. Говорили мало. Изабель держала ее за руку с таким видом, будто вот-вот зальется слезами. Екатерина не могла ни слушать музыку, ни играть сама, чтобы не вызывать в памяти воспоминаний о более счастливых днях. Она взялась за вышивку и все испортила. Бо́льшую часть времени она сидела, глядя в пустоту, снова и снова прокручивая в голове все события и пытаясь сообразить, велика ли вероятность, что Совет узнает о ее увлечении Томом.

Небо потемнело. Сумерки в эти ноябрьские дни наступали быстро, и вскоре зажгли свечи.

Время пришло.

– Мне нужен воздух, – сказала Екатерина. – Голова кружится.

– Кто-нибудь, откройте окно, – распорядилась леди Ратленд.

– Нет, я должна выйти в сад, – простонала она, метнулась к главной двери своих апартаментов и забарабанила в дверь.

Ключ повернулся в замке, и дверь открылась. На нее сурово взирал стражник.

– Помогите! – выдохнула Екатерина. – Мне нужен воздух! Я сейчас упаду в обморок. – И она едва не повалилась прямо на него.

– Приведите помощь! – велел стражник своему напарнику и поддержал королеву, чтобы та не упала.

Как только второй стражник убежал за подмогой, Екатерина вывернулась из рук первого и понеслась по галерее в сторону Королевской капеллы. За спиной у нее раздавались тяжелые шаги и крики:

– Вернитесь! Стойте!

К счастью, галерея была пуста. Все собрались на вечерню. Двери в молельни стояли открытыми: Бог как будто помогал ей!

Все складывалось именно так, как она надеялась. В этот момент Генрих вышел из капеллы в сопровождении нескольких джентльменов. Екатерина сразу заметила, как он осунулся.

– Ваша милость! – воскликнула она. – Сир!

Мужчины остановились. Генрих повернул голову в ее сторону, потом отвел взгляд; его лицо было будто высеченным из камня. Тут Екатерину нагнал стражник и схватил сзади. Она вскрикнула.

– Генрих! Выслушайте меня! Я вас умоляю!

Отбиваясь от нападения, Екатерина увидела, что король колеблется. Потом он повернулся к ней спиной и пошел в противоположном направлении, джентльмены последовали за ним.

– Генрих! – завизжала Екатерина. – Генрих, помогите мне!

Подоспел второй охранник, и они на пару потащили ее обратно в апартаменты. Екатерина была как безумная, она визжала и выла от дикого страха, понимая, что Генрих бросил ее и все потеряно. Когда Екатерину наконец водворили в ее покои, она все еще боролась, все еще кричала. Дамы подбежали к ней и отвели в спальню, где уложили на постель. Она не сопротивлялась, но скулила и подвывала, как страдающее от боли животное.

– Он оставил меня! – воскликнула Екатерина, когда наконец обрела членораздельную речь. – Я не хочу умирать!

– Кто говорил хотя бы слово о смерти? – живо спросила леди Ратленд. – Успокойтесь, мадам! Отчаяние только повредит вам.

– Но он ушел! Я звала его, а он ушел. – Она снова и снова переживала в душе этот момент унижения. – Он расправится со мной так же, как с Анной Болейн!

– Это вздор! – резко сказала Джейн, и Екатерина услышала злость в ее голосе. – Вы не сделали ничего дурного, разве что притворялись целомудренной, не будучи таковой.

– Мы не должны обсуждать это, – упрекнула ее леди Ратленд.

– Едва ли мы можем игнорировать ее милость, когда она в таком состоянии! – возразила Джейн. – И я говорю правду.

– Кто знает, какова она – правда? – пробормотала леди Ратленд, отчего Екатерина снова завыла.

– Тише, тише, – проговорила та, на этот раз добрее. – Перестаньте! Вам нужно отдохнуть, мадам.

Изабель тоже попыталась утешить ее:

– Давай, Кэтрин. Соберись. Ты только делаешь себе хуже.

Екатерина не прислушивалась к увещеваниям. Она лежала на постели, стонала и всхлипывала, тело ее содрогалось от спазмов ужаса. Любовь Генриха утрачена, и больше ей рассчитывать не на что; без его покровительства она пропала. Никто ей не поможет.

Следующие два дня она провела, погрязнув в печали и страхе, переходя из одного состояния в другое. Дамы пребывали в отчаянии. Они делали все возможное, чтобы поднять своей госпоже настроение и успокоить, когда она впадала в истерику, но их старания не давали почти никакого результата. Екатерина ничего не ела, не могла уснуть и отказывалась переодеваться. Она лежала без сна, чувствуя себя запутавшейся в сетях ночного кошмара.

В какой-то момент Екатерина услышала голоса и шум во дворе, под окнами своих покоев. Потом все стихло. Угнетенная страхами, она забыла об этом, но позже одна из дам сказала, что дворец стал таким тихим, потому что король отправился в Лондон. Значит, он уехал и оставил ее на произвол судьбы. Это вызвало новый поток слез.

Глава 30

1541 ГОД

На третий день довольно рано утром раздался стук в дверь, и вошла Изабель. С момента ареста сёстры впервые оказались наедине.

– Кэтрин, поднимайся. Нам только что сообщили, что к тебе идет архиепископ Кранмер.

– Архиепископ Кранмер?

Снова забрезжила надежда. Возможно ли, что Генрих обдумывает условия расторжения их брака, а не затевает против нее процесс? Развод или смерть? Может быть, еще не конец всему. Зачем иначе к ней идет Кранмер?

Она встала с постели:

– Ух, от меня воняет!

– Давай сменим белье, – сказала Изабель, расшнуровывая на ней платье. – Эту сорочку нужно замочить.

Вскоре Екатерина была вымыта и одета, распущенные волосы были влажными. Изабель настояла, чтобы платье выбрали скромное – черное, со стоячим воротником, и никаких украшений.

– Ты же не хочешь походить на женщину легкого поведения.

Екатерина взглянула на себя в зеркало. Выглядела она довольно чопорно и была очень бледной.

В десять часов она сидела в своих покоях и пыталась сконцентрироваться на вышивке, когда дверь открылась и за ней показался не один только архиепископ Кранмер, но и лорд-канцлер Одли, ее дядя Сассекс, епископ Гардинер, который не поднимал на нее глаз, и дядя Норфолк, смотревший на свою племянницу так, будто она была недостойна даже презрения. «Какая несправедливость!» – с горечью подумала Екатерина. Он знал о ее прошлом и заставил молчать о нем.

Сердце Екатерины упало. Если они явились с целью запугать ее, чтобы она согласилась на развод, то могут не тратить понапрасну время. Она согласится на все, лишь бы спасти себе жизнь.

Екатерина опасливо поглядывала на лордов. Кранмер никогда не симпатизировал ей. Он был страстным сторонником церковных реформ и – ходили слухи – тайным протестантом, к тому же архиепископ не одобрял ее брак, потому что в результате к власти при дворе пришли католики, и, конечно, обрадуется возможности избавиться от неугодной королевы и оттеснить противников реформистов. А Гардинер и Норфолк явно злились на нее за нанесенную королю обиду; их беспокоило собственное политическое будущее.

Архиепископ казался раздраженным.

– Ну, мадам, дела ваши плохи. Вам, разумеется, известно, что вас обвиняют в предосудительном поведении до брака с королем. – (Екатерина кивнула.) – Что имеет ваша милость сказать на это обвинение?

– Я его отрицаю, – заявила она.

Норфолк посмотрел на нее оценивающим взглядом, в котором Екатерина различила оттенок восхищения. Может, он подумал, что еще не все потеряно. И она правильно поступает, опровергая все нападки.

– Вы отрицаете? – повторил вопрос Одли и сурово сдвинул брови.

– Да. Я знаю, есть злонамеренные люди, которые ищут способы навредить мне и выгадать на этом. Что бы вам ни говорили, все это ложь.

– Но у нас есть данные под присягой показания свидетелей.

– Значит, они нарушили присягу!

– Следите за своими словами, мадам, – предостерег ее Кранмер. – Мы дадим вам время подумать. Я вернусь позже.

Еще один бесконечный, мучительный день. Екатерина провела его, терзаясь мыслями о том, кто мог дать против нее показания. Она была убеждена, что к этому причастен Фрэнсис и, вероятно, кое-кто из ее дам проболтался. Все они были рядом, и Екатерина изучала их лица, одно за другим, разыскивая признаки – скрытность, нежелание встречаться с ней взглядом, – которые выдали бы виновницу. Бесполезно. Большинство были настороже. Только Изабель проявляла к ней доброту. Джейн держалась отстраненно.

К вечеру Кранмер вернулся в сопровождении одного только сэра Джона Дадли, главного конюшего при дворе Екатерины. Этот человек ей никогда не нравился, потому что был холоден и резок в манерах. Но очевидно, Дадли явился сюда лишь для того, чтобы делать заметки, так как сел за стол и положил перед собой принадлежности для письма, ничего не говоря.

При виде Кранмера Екатерина бросилась в слезы, давая волю своим затаенным страхам и подавленным эмоциям. Она не могла остановиться и, подвывая, опустилась на колени на полу. Архиепископ выглядел крайне огорченным.

– Мадам, успокойтесь, прошу вас! – взмолился он, но она была не в силах хоть как-то отреагировать. Кранмер беспомощно огляделся и сказал: – Леди, пожалуйста, помогите! Королева сильно расстроена. Мне еще не приходилось видеть ни одного создания в таком горе, ее страдания вызвали бы жалость в сердце любого человека.

Изабель торопливо подошла к ней:

– Соберитесь, Кэтрин, архиепископ пришел поговорить с вами. У вас, по крайней мере, есть возможность оправдать себя.

Но Екатерина продолжала стенать, не в силах совладать с чувствами.

– Невозможно говорить с ней разумно, когда она в таком состоянии, – сказал Кранмер. – Я опасаюсь за ее рассудок. Пусть она успокоится, а пока я ее оставлю и вернусь позже.

Когда он ушел, Изабель опустилась на колени рядом с сестрой:

– Дитя, ты должна успокоиться, слышишь? Милорд Кентерберийский вернется позднее, и тебе нужно собраться и поговорить с ним. Это очень важно. Кэтрин, ты меня слышишь?

Но Екатерина почти не обращала на нее внимания. Рассудительность покинула ее; она была уверена, что визит Кранмера сулит недоброе, и впала в исступление – в ужасе металась по комнате, пытаясь выбраться наружу. Никакие усилия Изабель и других дам не помогали. Наконец Екатерина сдалась: села на пол, прижала колени к груди, обхватив их руками, и всхлипывала сквозь икоту. В таком состоянии и застал ее вернувшийся после ужина архиепископ Кранмер.

– Дочь моя, – мягко начал он, вставая на колени рядом с ней, – я пришел узнать правду и предложить вам утешение, потому что его величество – самый добросердечный и милостивый правитель. Он обещал вам прощение, если вы признаете свою вину.

Прощение! Генрих обещал простить ее. Он не совсем от нее отказался.

Безумная тревога улеглась. Екатерина подняла заплаканное лицо и вскинула вверх руки:

– О, милорд, я покорнейше благодарю его величество за то, что он оказал мне больше милости и снисхождения, чем я заслуживаю. Я не осмелилась бы просить о таком, не могла даже надеяться.

Теперь она тихо плакала, растроганная добротой Генриха, которая действительно намного, намного превосходила все, чего можно было ожидать в сложившихся обстоятельствах. Потом, заново осознав, что потеряла любовь короля и разрушила собственную жизнь, Екатерина опять заревела, содрогаясь от горя и отчаяния.

Кранмер заговорил бодро:

– А теперь, мадам, прекратите эти глупости! У вас нет никакого повода. Что вас так огорчает? Король обещал вам милосердие. Разве это плохая новость?

– Нет. – Екатерина всхлипнула.

– Послушайте, дитя, я хочу только одного, чтобы вы открыли мне свое сердце. Скажите, почему вы плачете?

Она продолжала сидеть на полу, сжавшись с комок, и пыталась справиться с собой. Кранмер протянул ей руку и помог встать, после чего усадил в кресло перед очагом, а сам сел напротив.

– Ну, – начал он, – почему вы пребываете в таком плачевном состоянии?

– Увы, милорд, зачем только я живу на свете! – воскликнула Екатерина. – Страх смерти никогда не печалил меня больше, чем печалит сейчас воспоминание о доброте, какую проявлял ко мне король, и когда я думаю о том, какого имела благосклонного и любящего супруга, то не могу не горевать. И эта нежданная милость, на какую я не могла и надеяться, будучи столь недостойной, делает мои проступки еще более ужасными, чем они казались мне до сих пор. И чем больше я думаю о величии сострадания, выказанного мне его милостью, тем сильнее скорблю сердцем о том, что так провинилась перед своим повелителем. – И Екатерина снова заплакала.

Напрасно Кранмер пытался ее утешить, она его не слушала. Так продолжалось некоторое время, но потом Екатерина затихла.

– Вот так лучше. – Архиепископ улыбнулся. – А теперь нам нужно просто поговорить.

В этот момент часы пробили шесть, и Екатерина вновь залилась слезами, вспомнив, что каждый вечер в это время мастер Хинидж доставлял ей вести от короля, если тот не мог прийти к ней, и часто – любовные послания. Когда она сказала об этом Кранмеру, тот лишь печально улыбнулся.

Екатерина откинула голову на спинку кресла. Слез у нее больше не осталось, она чувствовала себя нездоровой. Нос был заложен, зажатый в руке платок промок насквозь.

– А теперь готовы ли вы рассказать мне правду, которая кроется за выдвинутыми против вас обвинениями? – спросил архиепископ.

– Да, но кто меня обвинил? – отозвалась она.

– Я не вправе открывать вам это, но с вашей стороны было бы разумно сделать заявление. Сэр Джон запишет ваши слова. Во-первых, тут должна быть преамбула. Сэр Джон, напишите следующее: «Будучи допрошенной милордом Кентерберийским, я, Екатерина, королева Англии, отвечаю честно и по совести, как буду отвечать в день Страшного суда, и по обету, данному при крещении и на причастии в недавний День Всех Святых». Надеюсь, вы понимаете меня, мадам?

– Да, милорд.

– Хорошо. Теперь вы под присягой. Я хочу спросить вас о ваших отношениях с Фрэнсисом Деремом. Вы разделяли с ним ложе до замужества с королем?

Екатерину бросило в жар.

– Да, – едва слышно произнесла она. – Но это было задолго до того, как я познакомилась с его милостью.

Кранмер ничего не сказал.

– Кажется, имела место помолвка между вами и Деремом, которая может сделать недействительным ваш брак с королем.

Значит, это Фрэнсис проболтался! Он уничтожил ее! Однако, казалось, Кранмера больше интересовала эта несчастная помолвка, чем ее сожительство с Фрэнсисом. Может, целью этого расследования было все-таки расторжение брака?

Уже лучше владея собой, Екатерина старательно подбирала слова:

– Я признаю, что мистер Дерем много раз вынуждал меня дать согласие на замужество с ним, но, насколько помню, я ни разу не входила с ним в другие соглашения, кроме тех, о которых упомянула. Он просил у меня обещание выйти за него замуж, но я думала, что это не считается настоящей помолвкой.

– Не считалось бы, если бы за этим не последовало совокупление плоти, – строго проговорил Кранмер. – Но оно последовало вслед за подобным обещанием, верно? Вы поклялись верой и правдой, что не будете иметь другого супруга, кроме Дерема!

– Нет, я уверена, что никогда не давала такой клятвы, – упиралась Екатерина, опасаясь, что признание не сулит ей ничего хорошего.

Кранмер начал раздражаться:

– Вы когда-нибудь говорили Дерему: «Заверяю, что люблю вас всем сердцем»?

– Не помню, чтобы я когда-нибудь произносила такие слова, – ответила она, сознавая, что, вероятно, без них не обошлось.

– Какими памятными вещами и подарками вы обменивались с Деремом?

– Я подарила ему пояс и рукава для рубашки. Их сделала одна леди из Ламбета. Больше я никаких подарков ему не делала, за исключением тех вещей, которые он взял у меня и оставил себе против моей воли. – Екатерина определенно не собиралась упоминать о деньгах, которые вымогал у нее Фрэнсис.

Кранмер покопался в своей кожаной суме и вынул из нее кольцо:

– Это нашли среди вещей Дерема.

Екатерина увидела материнское кольцо с рубином, которое она отдала Фрэнсису, думая, что их любовь продлится вечно.

– Оно не мое, – солгала она, чувствуя укол совести оттого, что предавала свою мать. О Боже, если кольцо у них, значит и Фрэнсис тоже!

– Какие подарки делал вам Дерем, мадам? – спросил Кранмер.

– В основном знаки любви. Он знал одну горбунью в Лондоне, большую искусницу в изготовлении цветов из шелка. Она сделала для меня французский фенхель, и еще он подарил мне шелковую фиалку на Новый год, хотя миледи Норфолк вернула ему цветок. Он купил мне подкладочного шелку на стеганый чепец, и я отдала его одному человеку в доме миледи – кажется, его звали Роуз, – чтобы тот вышил любой узор, который посчитает подходящим.

– Вы просили, чтобы чепец украсили францисканскими узлами?

– Я не просила мистера Роуза украшать чепец францисканскими узлами, что он может подтвердить, если не лишен чести, он сам расшил ими шапочку. – Важно было показать, что ее не особенно интересовал Фрэнсис.

– Но когда Дерем увидел ее, он воскликнул: «Что, женушка, тут францисканские узлы для Фрэнсиса!»? – допытывался Кранмер. – Мне кажется, то, с какой фамильярностью он использовал это слово «женушка», безусловно, указывает на существовавшее между вами соглашение о помолвке.

– Нет, милорд, это всего лишь самонадеянность мистера Дерема, – не сдавалась Екатерина.

– Вы обменивались еще какими-нибудь подарками?

– Нет, насколько я помню, за исключением того, что в начале тура по стране он дал мне десять фунтов золотом. Я приняла это за взятку, так как он хотел получить место при моем дворе.

– Правда ли, что он оставил вам сто фунтов, когда покидал двор в Ламбете?

– Да. Это была бо́льшая часть его сбережений. Он сказал, что, если не вернется, я могу считать эти деньги своими.

Кранмер откинулся на спинку кресла и улыбнулся:

– Это, мадам, доказывает, что отношения были установлены. Дело жены – следить за деньгами мужа.

– Но я сделала это в качестве одолжения, не как жена, уверяю вас, – заявила Екатерина.

Архиепископ повернулся к сэру Джону:

– Прошу вас, принесите сюда показания королевы. Мадам, прочтите, что вы сказали, и подтвердите, все ли записано верно. – Он подал ей документ.

– Да, все верно, – через некоторое время сказала она.

Часы на дворе пробили семь.

– Становится поздно, и вам нужен отдых, мадам, – сказал Кранмер. – Я вернусь завтра, и мы продолжим. Помните, если вы признаетесь в своих проступках, хотя закон лишает вас права на жизнь, король намерен проявить к вам свое самое милостивое снисхождение.

Слова Кранмера настолько потрясли Екатерину – как можно лишить ее права на жизнь? – что она едва слушала архиепископа, который говорил, что ей следует обратиться с письменным прошением к Генриху, сознаться в своих прегрешениях и молить его о пощаде.

У нее отняли право на жизнь… Она не имеет права на жизнь. Екатерина не могла выбросить эти слова из головы. После ухода Кранмера и Дадли она снова залилась слезами. Как же она одинока, как беспомощна и почти ничего не знает о законах!

Часом позже, когда Екатерина, едва держась на ногах, вошла в спальню, все дамы встали и искательно взглянули на нее. Но она не осмелилась поделиться с ними. Им приказали ничего с ней не обсуждать, и Екатерина подумала, что, вероятно, ее служанкам велено шпионить за своей госпожой. Да и в любом случае, что они могут знать о том, как устроены законы?

Хотя Изабель могла что-нибудь знать. Ее супруг, сэр Эдвард Бейнтон, умел судить обо всем, и сама она была хорошо информирована.

– Я собираюсь лечь спать рано, – сказала Екатерина. – Я совсем измотана.

Никто не разговаривал, дамы молча выполняли свои обязанности.

Когда горничные закончили раздевать ее, она попросила Изабель расчесать ей волосы, а потом шепнула на ухо сестре:

– Приходи ко мне, как только сможешь, если любишь меня!

Изабель сделала вид, что ничего не слышала, но позже, когда все стихло, неслышно отодвинула засов и на цыпочках вошла в спальню. Екатерина сразу села в постели и выглянула из-за занавесок.

– Ты пришла! Слава Богу!

– Да, Кэтрин. В чем дело?

– Мне нужно с кем-нибудь поговорить. – Она снова была близка к слезам. – Архиепископ Кранмер сегодня сказал, что я лишена права на жизнь.

– О Боже! – ахнула Изабель. – Неужели они собираются устроить суд над тобой?

– Я не знаю, – покачала головой Екатерина. – Молюсь, чтобы этого не произошло. Милорд Кентерберийский сказал: если я признаю свою вину, король окажет мне снисхождение. По правде говоря, я не знаю, в чем провинилась, разве что не сказала королю, что любила других до знакомства с ним. Так как же меня могут лишить права на жизнь? Больше мне спросить об этом не у кого.

– Честно говоря, я не знаю, – с расстроенным видом произнесла Изабель. – О чем спрашивал архиепископ?

– Все о том, что было до брака. Разве это преступление – не сообщить королю о своем прошлом?

Изабель явно засомневалась.

– Я о таком не слышала.

– Он спрашивал, не была ли я помолвлена с другим до того, как вышла замуж за короля. Неужели за это меня могут лишить жизни?

Изабель замялась.

– Если ты была помолвлена с другим, твой брак с королем объявят недействительным. А если бы ты родила ему ребенка? Встал бы вопрос, кто его родители и насколько он законен. Тогда речь могла бы зайти о том, что ты своим поведением вызвала сомнения в чистоте крови наследников престола, а это измена. Только такое объяснение я способна придумать.

– Проблема в том, что я не знаю, была ли помолвлена.

– Вы с Деремом когда-нибудь давали друг другу взаимное обещание стать супругами? – спросила Изабель.

Екатерина вспомнила, как Фрэнсис заставил ее дать слово, что она выйдет за него замуж, стал называть своей женой, а она звала его мужем.

– Да, но я не думала, что это обязательство.

Изабель вспыхнула:

– И прости меня, но я должна спросить: после этого ты спала с ним?

– Да, – призналась Екатерина.

Изабель покачала головой, как будто в отчаянии:

– Тогда, боюсь, все это очень похоже на настоящую помолвку. Обещание выйти замуж и последующее сожительство налагает такие же обязательства, как брак.

– Значит, выйдя замуж за короля, я могла поставить под сомнение чистоту крови наследников и совершила измену?

– Вероятно, но я не знаток законов.

– Но в этом есть смысл, – сказала Екатерина. – Значит, я и дальше буду все отрицать. Это всего лишь слово Фрэнсиса против моего.

– Я не смею давать тебе советы, – сказала Изабель. – Слишком многое поставлено на кон, и мне вообще не следовало обсуждать это с тобой. Но может быть, лучше сказать правду и отдаться на милость короля. Сошлись на то, что была юна и наивна, не понимала последствий того, что делаешь, и вышла замуж за его милость, не ведая за собой вины.

– Верно! Верно! Это правда.

– Тогда скажи ее. Я уверена, правильно поступить именно так.

– Но, Изабель… – Голос Екатерины замер.

Да, она была юна и наивна, но у нее в голове вдруг мелькнула мысль, как лучше спасти себя и заручиться сочувствием. Это означало, что придется солгать, но Фрэнсис не заботился о последствиях, когда предавал ее.

– Что, Китти? – мягко спросила Изабель.

– Есть кое-что, о чем я никому не говорила, – сказала Екатерина. – О Фрэнсисе… Он принудил меня лечь с ним в постель, я сделала это против своей воли и желания. Он взял меня силой.

Изабель в ужасе уставилась на нее:

– Он тебя изнасиловал?

Екатерина кивнула, а глаза ее наполнились слезами. Она почувствовала, будто это произошло на самом деле.

– Нужно сказать об этом архиепископу Кранмеру, – заявила Изабель. – Я пойду и отыщу Эдварда.

Когда на следующее утро Кранмер вернулся, Екатерина готова была отступиться от своего решения обвинить Фрэнсиса в изнасиловании, но не посмела отказаться от своих слов, боясь осуждения Изабель, к тому же она действительно была убеждена, что это путь к спасению. Ее так ужасала необходимость солгать по такому серьезному поводу, что она рыдала почти так же истерично, как накануне.

– Что это вы? – корил ее Кранмер. – Разве я не говорил вам, что король будет милосерден, если вы признаетесь в своих грехах?

– Да, – всхлипнула Екатерина, думая про себя, как они поступят с Фрэнсисом, если поверят ей. Какое наказание грозило насильникам?

– Ну, мадам, – произнес Кранмер, садясь на стул и подавая сигнал сэру Дадли, чтобы тот все записывал.

Он уставился на Екатерину, давившуюся словами и содрогавшуюся от рыданий.

– Вы утверждаете, что Дерем принудил вас и применил силу?

– Да, – сказала она и шмыгнула носом.

– Вы когда-нибудь называли его мужем?

– Да. – Слезотечение прекратилось.

– И он называл вас женой?

– Да. При дворе миледи Норфолк говорили, что нам нужно пожениться, и некоторые его враги завидовали.

– Мистер Мэнокс, возможно?

– Да. Мы с ним любили друг друга до того, как я узнала мистера Дерема.

– Это были плотские отношения?

– Нет. Я была девушкой, и совсем юной. Он учил меня музыке. Лестью и уговорами он добивался того, чтобы я позволила ему трогать потайные места своего тела, чего я не могла допустить, а ему не следовало требовать.

– Значит, он завидовал Дерему?

– Да, именно поэтому Дерем хотел, чтобы я разрешила ему называть меня женой, и я сама много раз называла его мужем. Он не раз целовал меня, но то же самое делал и с другими девушками в доме. Однажды он поцеловал меня много раз, и видевшие нас сказали, мол, им кажется, ему никогда не нацеловаться со мной. А он ответил: «Кто запретит мне целовать свою жену?» Тогда они сказали: верно, так и случится, что когда-нибудь Дерем меня получит.

Кранмер кивнул. Лицо его ничего не выражало.

– Вы с Деремом точно не давали друг другу взаимного обещания пожениться?

– Нет, не давали.

– Подумайте хорошенько. Двубрачие делает второй брак недействительным. Это не преступление, но прегрешение в духовной сфере, с такими вещами разбирается церковный суд. Только он имеет полномочия выносить решения о законности брака. В данном случае умолчание о заключенной помолвке может быть расценено как сокрытие измены, потому что это подвергает опасности наследование королевского престола. Наказание за это – заключение в тюрьму. Так что подумайте еще раз!

– Мы ничего друг другу не обещали, – заявила Екатерина.

Кранмер поглядел на нее скептически, но оставил эту тему и перешел к другой:

– А теперь сожалею, но мне придется затронуть весьма деликатный вопрос, а именно – плотское познание. Что вы можете сказать о ваших отношениях с Деремом?

Екатерина почувствовала, что заливается краской. Она не готова была вторично обсуждать это и с неприязнью ощущала на себе порицающий взгляд сэра Джона, который чутко внимал каждому ее слову. Глубоко вдохнув, она ответила:

– Признаюсь, что он много раз ложился со мной в постель, иногда в дублете и рейтузах, и два или три раза голым, но не так, что на нем ничего не было, он никогда не снимал, по крайней мере, дублета и, насколько я помню, рейтуз тоже; я говорю «голым», имея в виду, что рейтузы у него были спущены.

– Мне сказали, что в спальне камеристок по ночам устраивали развлечения.

– Да. Много раз Дерем и другие джентльмены приносили вино, клубнику, яблоки и прочие угощения, чтобы устроить пирушку, после того как миледи ложилась спать.

– Он когда-нибудь оставался в спальне, после того как ее запирали на ночь?

– Это абсолютная неправда. – Еще одна ложь.

– Вы когда-нибудь брали тайком ключи у герцогини?

– Нет, я никогда этого не делала и не просила других достать ключ, чтобы впустить Дерема, но двери по многим причинам часто оставались открытыми, иногда всю ночь и даже ранним утром, по моей просьбе и по желаниям других. Случалось, Дерем приходил рано утром и вел себя весьма развратно, но ни разу это не происходило по моему приглашению или с моего согласия.

Кранмер нахмурился:

– Тем не менее у нас есть показания, что миледи Норфолк требовала, чтобы ключи от спальни камеристок на ночь приносили в ее покои, а вы ходили туда и брали их тайком.

Кто мог такое сказать?

– Это неправда, – настаивала на своем Екатерина.

– Что произошло, когда ваши отношения с Деремом завершились?

– Помню, после того как я узнала, что поеду ко двору, он сказал мне, что не задержится в Ламбете, когда меня не будет. А я ответила, что он может поступать, как ему угодно. Больше я ничего не припоминаю.

– Вы говорили ему, что расставание печалит вас так же сильно, как его?

– Нет. Я никогда такого не говорила.

– Вы плакали при прощании и говорили, что он в жизни не сможет упрекнуть вас в том, что вы отказались от него?

– Все это неправда. Любой, кто знал меня тогда, видел, как я радовалась отъезду ко двору.

Кранмер прервал допрос, чтобы послать за элем для них обоих. Они сидели в молчании и ждали, пока принесут питье. Затем, когда Екатерина с благодарностью пригубила свой кубок, архиепископ продолжил:

– Мне известно, что Дерем уехал в Ирландию. Вы сносились с ним после его возвращения?

– Нет. Насколько я помню, он сам отыскал меня и спросил, собираюсь ли я выйти замуж, так как до него докатилась молва об этом, и он ревновал. Я спросила, почему он пристает ко мне с такими вопросами, когда это не его дело и ясно, что моим супругом ему не бывать; и еще что если он слышал такие сплетни, то знает больше меня. – Екатерина намеренно избегала упоминаний о Томе и молилась, чтобы ее не начали расспрашивать подробнее, но Кранмер не стал допытываться.

Теперь она была почти уверена, что ему ничего не известно о ее отношениях с Томом.

– Вы утверждаете, что Дерем изнасиловал вас, но тем не менее дарили ему подарки, называли мужем и были близки с ним какое-то время. Мадам, это не похоже на поступки женщины, которую силой принудили к плотской связи.

Екатерина вновь устыдилась своей лжи.

– Я боялась его, мало ли что он мог сделать. Его буйный нрав был мне известен. Я подлаживалась к нему, чтобы не злить.

– А когда вы разорвали отношения с ним, он не протестовал и не применял насилия?

– Нет. Но к тому моменту наша связь ослабла. После того как герцогиня застала нас вместе, мы почти лишились возможности встречаться наедине.

Кранмер кивнул:

– Думаю, пока это все. Сэр Джон, принесите мне показания. – Он просмотрел написанное, потом передал бумагу Екатерине и спросил: – Вы подпишете?

Она подписала и вернула ему документ.

– Теперь я должен обсудить это с Тайным советом.

Когда Кранмер и Дадли ушли, Екатерина вздохнула с облегчением. Речь действительно шла только о ней и Фрэнсисе. Это не имело никакого отношения к Тому. Она начала верить, что все обойдется. Напомнила себе, что король смилостивился над Маргарет Дуглас и Томасом Говардом и не казнил лорда Лайла. Он может развестись с ней, может разлюбить ее, но, вероятно, избавит от самого страшного наказания. Любой исход будет лучше этого ночного кошмара. После этих нескольких ужасных дней Кэтрин уже почти хотелось снова стать частным лицом. Она с радостью покинет двор и проживет остаток дней в безвестности.

На следующее утро архиепископ вернулся в сопровождении нескольких лордов из Тайного совета.

– Ваша милость, мы здесь для того, чтобы помочь вам составить прошение о помиловании к королю, – сказали они ей.

Новость была утешительная, ведь если советники готовы содействовать ей в этом, значит не имели намерения причинить ей вред.

Под их диктовку Екатерина вывела медленно и с трудом (Кранмер поправлял ошибки в правописании):

Я, самая горестная из всех подданных Вашей милости и гнуснейшая нечестивица в мире, недостойная того, чтобы обратиться к Вашему высочайшему величеству, покорнейше предаюсь Вам и сознаюсь в своих прегрешениях. И хотя я знаю, что у Вашей милости нет причин оказывать мне снисхождение, однако, из свойственного Вам милосердия, которое простиралось и на других, не заслуживающих того людей, я нижайше, стоя на коленях, молю, чтобы частица его упала и на меня, несмотря на то что я меньше всех достойна называться Вашей супругой и подданной. Никакими словами не выразить мою скорбь. Тем не менее я уповаю на то, что из своего природного благодушия Вы учтете мою юность, мою неопытность, мою уязвимость и смиренное признание вины, и потому предаю себя целиком Вашей милости, полагаясь на Вашу жалость и сострадание.

Теперь, когда вся правда без остатка явлена Вашему величеству, я покорнейше молю Вас учесть мягкие уговоры молодого человека, равно как и неведение и податливость молодой женщины. Я так жаждала снискать расположение Вашей милости, была так ослеплена желанием мирской славы, что не подумала, какой большой ошибкой было скрыть от Вашего величества мои прежние грехи, притом что я намеревалась всегда хранить верность и преданность Вашему величеству. Тем не менее сожаление о своих проступках возникало во мне всякий раз, как я видела бесконечную доброту ко мне Вашего величества. Теперь я отдаю справедливый суд о моих поступках, как и свою жизнь и смерть, целиком на волю Вашей милости, как благороднейшего и милосерднейшего человека, в рассуждение Вашей бесконечной доброты, жалости, сочувствия и сострадания, без которых я признаю себя достойной самого сурового наказания.

Екатерина утешалась сознанием того, что советникам прекрасно известно, как лучше всего подступиться к Генриху: униженная мольба – наилучшее средство возбудить в его сердце жалость.

Вскоре после того, как лорды ушли, чтобы отнести ее признание и прошение о помиловании королю, стражники впустили в покои сэра Томаса Сеймура. Екатерине никогда особенно не нравился этот брат королевы Джейн, дядя принца и младший брат пылкого реформиста графа Хартфорда – самодовольный, напыщенный и непредсказуемый. Многие дамы находили его привлекательным, но Екатерина относилась к нему с опаской.

Сегодня в нем не наблюдалось обычной лихой небрежности. Сеймур отвесил поклон и торжественно обратился к Екатерине:

– Ваша милость, я прибыл для того, чтобы составить опись ваших драгоценностей. Где я могу их найти?

– Принесите, пожалуйста, – обратилась Екатерина к леди Ратленд.

Та сходила в спальню и вернулась назад с ларцом.

Глаза Екатерины затуманились слезами, когда сэр Томас открыл его и вывалил бесценное содержимое на стол. Она вспоминала, как Генрих осыпал ее этими дарами наутро после первой брачной ночи, выражая обожание своей юной супруге. С каким наслаждением она носила эти украшения – прекрасные, сверкающие вещицы! Теперь ее больше не обожают, и все это, конечно, у нее заберут.

Составив список, сэр Томас вернул драгоценности в ларец и попросил леди Ратленд унести его.

– Хорошего дня, ваша милость, – сказал Сеймур, снова поклонился и оставил Екатерину недоумевать, почему он не забрал драгоценности с собой. Может, Генрих решал, позволить ли ей оставить у себя хотя бы некоторые из них?

Глава 31

1541 ГОД

В тот день после обеда Джейн вернулась из очередной вылазки ко двору с расстроенным видом.

– Я нигде не могла найти мистера Калпепера, – прошептала она, склонившись у кресла Екатерины, чтобы подобрать с пола пяльцы своей госпожи. – И никто не мог сказать мне, где он.

Екатерина похолодела; по телу побежали мурашки. Этой новости королева боялась. Ее затошнило. Они знали. Они знали! И по лицу Джейн было видно, что она пришла к такому же заключению.

– Не говори ничего, помни! – прошипела Екатерина ей в ухо.

Вышивать она не могла. Все время пропускала стежки. Напряженно ждала стука в дверь, уверенная, что за ней придут с минуты на минуту. Дурное поведение до брака – это одно; неверность после – совершенно другое. Измена. За то же казнили Анну Болейн.

Екатерина всхлипнула. Дамы подняли на нее глаза, но она, приложив огромное усилие, подавила слезы и снова склонилась над шитьем.

Любострастие довело ее до этого. Похоть и падкость на нежности молодых мужчин заставили свернуть с пути добродетели, презреть доводы разума и поддаться незаконной страсти. Но она была так юна, к тому же слишком немногие призывали ее хранить целомудрие и беречь репутацию. Она была плохо подготовлена к тому, чтобы сопротивляться собственной тяге к блуду. Думала только о плотских удовольствиях и никогда о последствиях. Какая слепота! Почему, о, почему она не держалась прямого и узкого пути честной супруги?

О, Том, мы оба были слишком слабы, чтобы устоять перед вожделением!

Снова и снова повторялись в голове у Екатерины одни и те же мысли, не давая ей покоя. Если бы только, если бы… Но теперь уже было поздно жалеть о содеянном. Оставалось только ждать и молиться.

Джейн выглядела такой же измученной и напуганной, какой чувствовала себя Екатерина, без слов понимавшая, что ее подруга думала только о Томе. Никакой возможности узнать, на свободе ли он, не представлялось, и обе они страдали от неизвестности и терзались догадками: арестован Калпепер или нет? И это, осознала Екатерина, было единственной причиной, по которой она продолжала вспоминать о нем. Неужели она так мало его любила? Теперь эта любовь казалась сном.

Утром в спальню ворвалась заплаканная Маргарет Дуглас. Екатерина испугалась.

– Что такое?! – крикнула она и выскочила из постели, опасаясь худшего.

Маргарет снова разразилась потоком слез:

– Чарльзу запретили появляться при дворе. Наша любовь раскрыта. А я должна оставаться здесь, с вами. Мне нельзя покидать эти комнаты.

Остальные дамы столпились за спиной у Маргарет и с участием смотрели на страдалицу. Екатерина обняла ее, они обе залились слезами и всхлипывали одна у другой на плече. Будет ли конец этим злым напастям?

– Что с ним будет?! – вопрошала убитая горем Маргарет.

– Ничего. Он сильный, он справится, – утешала ее Екатерина. – Может быть, ему скоро разрешат вернуться.

– Мне дали понять предельно ясно, что я не должна больше видеться с ним, никогда! – выпалила Маргарет. – Как мне жить без него? О, я так несчастна в любви! Я умру старой девой.

Екатерина отпустила ее:

– Я помолюсь за вас.

Пустые слова! Она не могла молиться даже за себя. Спокойствия хватило ей ненадолго, ее так измучила тревога.

Но бедный Чарльз. Он отлично служил при дворе, достиг больших высот. Дядя Норфолк, должно быть, крайне недоволен им – будто мало ему неприятностей из-за позора племянницы! Екатерина не питала иллюзий. Норфолк и пальцем не пошевелит, чтобы помочь им.

Дни тянулись мучительно медленно. Ничего не происходило. И Екатерина горячо благодарила за это Господа. Новостей тоже не было. Отверг ли король ее прошение? Екатерина убеждала себя, что отсутствие новостей – это хорошая новость.

Она с трудом находила, чем себя занять. Никогда в жизни не вышивала столько часов подряд. Раньше только и делала, что танцевала, но теперь не могла вынести звуков музыки, нервы ее были на пределе, и Екатерина боялась, что, услышав знакомую мелодию, лишится остатков самообладания. Музыка вызывала радость или грусть, навевала воспоминания или окрыляла душу. Екатерина была не в силах справиться ни с одним из этих эмоциональных переживаний. Она теперь просто существовала, пытаясь не думать слишком много. Когда в дверь постучали музыканты, она велела дамам сказать им, что сейчас не время для танцев.

Запертая в своих комнатах, Екатерина думала, что сойдет с ума. Она не имела ни малейшего представления о том, что происходит в мире за пределами ее покоев и продолжается ли расследование. Ее служанки, даже Изабель, не могли или не хотели ничего ей говорить. Но, разумеется, скоро она узнает свою судьбу. Генрих не допустит, чтобы эта ситуация неопределенности затянулась надолго. Екатерина думала, что помутится рассудком от бесконечного ожидания в неизвестности.

В покинутом шумным двором Хэмптон-Корте воцарилась зловещая тишина. Выглядывая в окно, Екатерина видела одних только расставленных на посты стражников. Она не знала даже, остались ли здесь архиепископ Кранмер и другие советники короля. Дамы, которые иногда совершали вылазки в опустевший дворец, говорили, что никого не видели, хотя бы мельком.

«Почему они тянут?» – спрашивала себя Екатерина. Все еще пытаются собрать улики? Или дали показания другие люди? Если бы, ах, если бы только она могла поговорить с Генрихом. Она не сомневалась, что он простил бы ее. Вероятно, они даже могли бы помириться. Но где он сейчас, Генрих? Даже этого Екатерина не знала. И ей по собственному опыту было известно, что любовь иногда умирает довольно внезапно.

В пятницу после обеда, на десятый день с начала заточения, стражники резко открыли двери, и в ее покои вошел сэр Томас Ризли. Екатерина мало знала этого господина, но замечала некую суровость в его манерах. Он не будет так мягок с ней, как Кранмер.

– Ваша милость, я здесь для того, чтобы поговорить с вами об открывшемся деле, связанном с Томасом Калпепером, – начал Ризли.

Этого она больше всего и боялась. Екатерина задрожала и не осмеливалась взглянуть на Джейн, отошедшую вместе с другими дамами в дальний конец зала.

– Что вы имеете в виду, сэр Томас?

– Я имею в виду, мадам, что, оказалось, в своем признании вы не упомянули об отношениях между вами и мистером Калпепером.

Екатерина попыталась унять заколотившееся сердце и сжала руки, чтобы не дрожали.

– Не имею представления, о чем вы говорите. Между мной и мистером Калпепером не было никаких отношений.

Ризли посмотрел на нее тяжелым, долгим взглядом:

– Правда?

– Правда! Я созналась во всех своих прегрешениях. Не знаю, что еще могу к этому добавить.

– Ясно, – ответил сэр Томас. – Я передам ваш ответ Совету.

И, к удивлению Екатерины, он ушел, отвесив ей едва заметный поклон.

Она встала, прошла в спальню и стала ждать. Предчувствия не обманули ее: вскоре к ней явилась Джейн, на лице которой ясно читалась паника.

– Я слышала, как он упомянул мистера Калпепера! – жарко прошептала она.

– Упомянул. – Екатерина передала ей разговор с Ризли. – Но я все отрицала. Сказала, что не имею понятия, о чем он говорит. Если тебя спросят, ты должна ответить то же самое, ради нас обеих.

Джейн заплакала:

– О Боже, им все известно! Теперь это только дело времени.

Екатерина, ужаснувшись, втянула носом воздух. Жуть, но, похоже, так и было. И снова ей пришлось бороться с истерикой.

Позже тем же вечером прибыл архиепископ Кранмер. Екатерина чувствовала сильную слабость и страшилась, как бы он не начал расспрашивать ее о Томе, но оказалось, что тот явился по совершенно другому делу.

– Мадам, королю угодно, чтобы вы переехали в аббатство Сион, где останетесь до дальнейших распоряжений. Вас будут содержать под строгим домашним арестом и позволят вам сохранять статус королевы, но скромно, без балдахина с гербами, как того и заслуживает ваше поведение. Вы отправитесь в понедельник.

Екатерина не знала, смеяться ей или плакать. По крайней мере, ее не забрали в Тауэр, и это было огромным облегчением: значит, ее не считают виновной в серьезном преступлении. Она вспомнила, как они с Генрихом проплывали по реке мимо покинутого аббатства Сион, где затихла всякая жизнь, и каким устрашающим оно выглядело. Но это она переживет. Все лучше, чем оказаться в Тауэре. Екатерина знала, что во времена расцвета Сион славился как оплот добродетели, ему покровительствовали королевские особы. Странно, что ее решили запереть именно там. Казалось, Генрих намеренно выбрал для нее место заточения, больше всего похожее на монастырь.

– Вам будет позволено взять с собой небольшое число слуг, – говорил тем временем Кранмер. – Ваш камергер, лорд Эдвард Бейнтон, будет управлять вашим двором, и вы можете взять четырех камеристок и двух горничных по своему усмотрению, но одной из них должна быть леди Бейнтон. С вами также поедет ваш податель милостыни.

– Я глубоко благодарна его величеству за заботу, – смиренно произнесла Екатерина. – Мне будет приятно иметь при себе свою сестру леди Бейнтон. Могу я также взять с собою леди Рочфорд, миссис Ли и миссис Мьютас?

С доброй и практичной Элизабет Ли она поладит, а Джейн Мьютас была тихой и спокойной. Кэтрин не хотела находиться в окружении дам и камеристок, мужья которых держались реформистских взглядов, так как они могли втайне радоваться ее падению. Она уже заметила перемену в их отношении к себе.

– Это приемлемо. – Кранмер записал имена в небольшую книжечку. – А горничные?

Екатерина сразу отмела Кэт Тилни, Мег Мортон и миссис Лаффкин.

– Миссис Рестволд и миссис Фридсвайд, – предложила она.

– Миссис Рестволд – нет, – отозвался Кранмер.

– Почему?

– Я не могу вам объяснить.

Значит, это Элис начала болтать! Удивительно.

– Хорошо, тогда миссис Лаффкин. – Екатерина не любила ее, но придется смириться. – А что будет с остальными моими слугами?

– Их следует распустить, они тоже должны уехать в понедельник. Некоторые будут переведены на службу к милорду принцу и леди Марии. Леди Магарет Дуглас отправится в дом миледи Норфолк в Кеннингхолле вместе с леди Ричмонд. Фрейлины вернутся к своим родным.

Сердце Екатерины упало. Ее постепенно лишали внешних атрибутов статуса королевы; бо́льшую часть придворных уволят. За этим последует развод, она не сомневалась, – позорный развод и, возможно, длительное заточение в Сионе.

– Могу я взять с собою какие-нибудь личные вещи? – нервно спросила Екатерина.

Кранмер справился со своей книжечкой:

– Его милость распорядился, чтобы вы взяли строгую одежду, не украшенную драгоценными камнями и жемчугом. – (То есть ничего, что могла бы носить королева.) – Вам позволено иметь шесть французских капоров со златотканой каймой, но на них не должно быть ни самоцветов, ни жемчуга. Также вы можете иметь в своем гардеробе шесть пар рукавов, шесть платьев и шесть киртлов из атласного дамаста и бархата, но без драгоценных камней и жемчуга. Вам разрешается забрать с собой ваши личные вещи, такие как принадлежности для шитья и украшения, которые были у вас до брака, но не подаренные королем книги. Они останутся в королевской библиотеке. Продуктами, вином, элем и прочим необходимым в Сионе вас обеспечат. Надеюсь, все понятно, мадам?

– Да, милорд. Я была бы благодарна вам, если бы вы передали эти распоряжения сэру Эдварду Бейнтону.

– Разумеется. А теперь я вынужден покинуть вашу милость. Желаю вам доброй ночи.

И это, понадеялась Екатерина, конец ее переживаниям. Ей позволяли жить и дышать, а долгое заключение в Сионе она как-нибудь вынесет. Есть места и похуже.

Однако это был еще не конец. На следующий день архиепископ вернулся с лорд-канцлером, дядьями Екатерины Норфолком и Сассексом, а также с епископом Гардинером.

– Мы пришли допросить вашу милость касательно Калпепера, – сказал Кранмер, вселяя в Екатерину страх. – Нам известно, что до вашего брака с королем ходили разговоры о том, что вы с ним поженитесь. Вы планировали выйти за него?

Признание, что до брака она была увлечена Томом, наверняка не повредит ей. В конце концов, они тогда не совершили ничего постыдного.

– Он хотел жениться на мне, и я тоже думала об этом, – сказала Екатерина, полагая, что это самый безопасный ответ.

– Как случилось, что вы возобновили любовную связь с ним? – спросил Гардинер.

– Возобновила любовную связь? Я не понимаю, – солгала она.

– Не играйте с нами в игры! – рявкнул Норфолк. – Мы знаем, что вы тайно встречались с ним во время тура по стране.

Нельзя ей упасть в обморок. Все зависело от того, что она сейчас скажет. Екатерина отчаянно пыталась отыскать в голове нужные слова. Вдруг ее осенило: она спасется, если свалит вину на Джейн.

– Это была не любовная связь. Скорее, одолжение леди Рочфорд, – выдала вдруг Екатерина, ненавидя себя за это. – Она много раз просила меня встретиться с мистером Калпепером, повторяла, что он чтит и уважает меня и не хочет ничего иного, кроме как поговорить со мной. Но я чувствовала, что она побуждает меня любить его, хотя складывалось впечатление, будто леди Рочфорд сама в него влюблена, и я не вполне понимала, чего от меня добивается эта женщина. Я говорила ей, чтобы она больше не надоедала мне такими глупыми просьбами, но безо всякого результата. Только когда она убедила меня, что мистер Калпепер желает лишь побеседовать со мной, и готова была поклясться на Библии в том, что его намерения честны, я согласилась на разговор с ним. – Содрогаясь от ужаса, Екатерина осознала, что, вероятно, Джейн теперь придется туго, ведь она, по сути, намекала, что та подстрекала ее к совершению измены. Она молилась про себя, лишь бы ее развязавшийся язык не причинил вреда подруге, но тем не менее сразу ощутила легший на плечи груз вины. Ну почему, почему она не удержала рот на замке или не придумала другого объяснения?

Екатерина надеялась, что лорды как-нибудь отреагируют, тогда она поняла бы, грозит ли Джейн наказание, однако Норфолк и остальные ничем не выдали своих чувств и мыслей.

– И вы говорили с ним?

– Мы говорили в маленькой галерее на верхней площадке лестницы в Линкольне, поздно вечером, часов в десять или одиннадцать.

– Как долго вы общались? – спросил Кранмер.

– Час или больше. В другой раз мы встретились в моей спальне в Понтефракте, леди Рочфорд была рядом, и еще раз – в ее комнате в Йорке. Это все.

Лорды с мрачными лицами смотрели на нее и не подавали никаких признаков, верят они ей или нет.

– Вы оставались наедине с Калпепером? – спросил Сассекс.

– Никогда. Леди Рочфорд всегда была рядом.

– Вы дарили Калпеперу бархатную шапку и кольцо?

– Да. Леди Рочфорд предложила сделать ему подарок в знак благоволения.

– Называли ли вы его когда-нибудь «мой милый дурачок»? – Последние слова Гардинер произнес как ругательства.

– Да, один раз, в шутку.

– И посылали ему браслеты?

– Да, по просьбе леди Рочфорд. Она их выбрала.

– Мы должны спросить вас, – сказал Гардинер, – познали ли вы с Калпепером друг друга плотски?

На это ответить было легко.

– Нет, клянусь! – твердо заявила Кэтрин.

– Он когда-нибудь прикасался к вам?

– Только к руке.

Как легко слетала ложь с ее языка. Но сказать им правду – это верная смерть.

По кивку Кранмера советники встали, загремев стульями, и оставили ее одну.

Екатерина, будто призрак, проплыла в свою спальню и легла. Поверили ли ей лорды? Или вернутся и начнут выпытывать у нее подробности, что было да как?

История еще не закончилась, отнюдь нет. Екатерина надеялась, что сделанное признание избавит ее от дальнейших расспросов, но теперь кто знает, до чего они докопались? Что-то подсказывало ей: Генрих не потерпит во второй раз измены своей королевы, и его любовь быстро превратится в ненависть, если он узнает, что она предала его. От этой мысли она снова впала в истерику, и дамы напрасно пытались успокоить ее. Она завывала и скулила, рыдала и металась на постели как помешанная.

– Я убью себя и избавлю палача от трудов! – крикнула Екатерина, не обращая внимания на вытянувшиеся лица дам. Когда ей принесли ужин, она не стала ни есть, ни пить и, шмыгая носом, проговорила: – Я уморю себя голодом и так избавлюсь от этого позора. Меня все равно убьют, если подозрение в измене будет доказано, так зачем ждать казни и доставлять моим гонителям такое удовольствие?

Позже, когда буря эмоций стихла, Екатерина приподнялась, опершись на локоть. Сидевшая рядом на стуле Изабель задремала. Сколько же беспокойства ей пришлось вынести, да и другим дамам тоже! Екатерине стало стыдно за себя. Она теперь была гораздо спокойнее, но страх преследовал ее неотступно, окутал мрачным облаком. Казалось, она видит и делает все в последний раз, потому что у нее нет будущего. Казалось, ничто и никогда больше не доставит ей удовольствия. Но ужаснее всего было представлять, что с ней могут сделать. Выбросить из головы образ залитой кровью плахи не удавалось, так же как избавиться от постоянно всплывавшей перед глазами картины: она стоит на коленях и ждет, когда на нее обрушится последний удар. Будет ли ей больно? Претерпит ли она муки, как леди Солсбери? Или все произойдет в мгновение ока и она ничего не успеет почувствовать? Так или иначе – все равно, только мысли о том, как тебе отрубают голову, сами по себе ужасны.

«Хватит!» – резко оборвала их Екатерина, вспоминая, что ей предстоит отправиться в Сион, а не в Тауэр. Если ее ждет только тюремное заключение, она будет счастлива и терпеливо перенесет его. По крайней мере, рядом будет Изабель.

Нужно поесть! Екатерина села и свесила ноги с края кровати. Изабель очнулась от дремоты:

– Кэтрин, ты не спишь! Тебе лучше?

– Да, я хотела попросить, чтобы мне принесли чего-нибудь поесть.

Изабель встала, протирая глаза:

– Я распоряжусь. Чего тебе хочется?

– Холодного мяса с хлебом и немного эля.

Еду быстро принесли и поставили перед Екатериной.

– Где мой нож?

– Я нарежу для тебя мясо, – сказала Изабель. – Твои ножи спрятали под замок. Ты угрожала, что убьешь себя.

– Это я не всерьез! – заверила ее Екатерина, но Изабель не уступила.

– Я знаю, ты не можешь говорить об этом, – сказала Екатерина за едой, – но известно ли тебе, что происходит? Есть ли что-нибудь такое, о чем мне нужно знать? Я впадаю в отчаяние оттого, что меня держат во мраке.

Изабель покачала головой:

– Мне ничего не известно.

Она лгала. Екатерина это видела. Изабель наверняка скрывала от нее что-то ужасное. Да она, вероятно, знала даже, суждено ей жить или умереть!

– Ты уверена? – допытывалась она.

– Дорогая, я не в курсе дел Совета, и Эдвард ничего мне не сообщает. Он говорит, так лучше. Но, уверяю, я не слышала и намека на то, что твоя жизнь в опасности.

Это, по крайней мере, кое-что.

– Ты ведь скажешь мне, правда?

Изабель кивнула и взяла ее за руку:

– Сомневаюсь, что сумею промолчать.

В воскресенье, когда Екатерина и ее дамы готовились к отъезду из Хэмптон-Корта, объявили о прибытии сэра Томаса Ризли. Он поклонился, затем велел всем дамам и джентльменам проследовать за ним в Главный сторожевой покой. Екатерина смотрела им вслед и думала: увидит ли она их когда-нибудь еще?

Они отсутствовали недолго. Вернувшись, многие возобновили сборы. Екатерина переглянулась с Джейн Рочфорд, и та прошла за ней в молельню.

– Что он сказал?

– Все в порядке, – ответила Джейн. – Он объявил о проступках, которые вы совершили до брака с королем, используя ваше тело неподобающим образом с известными персонами, потом распустил весь ваш двор, за исключением тех, кто поедет с вами в Сион, и приказал уволенным отправляться по домам.

Екатерина знала, что это случится, но все равно расстроилась, однако собралась с духом и приняла одного за другим всех, кто был отставлен от службы и явился проститься с ней и поцеловать руку. Некоторые пожелали ей удачи; другие явно испытывали облегчение, что уезжают. Она и сама была рада покинуть эти роскошные покои, которые теперь вызывали у нее одну лишь печаль.

Вскоре при ней остались только шесть избранных женщин. Екатерина наблюдала, как они отбирают и складывают в дорожные сундуки одежду, которую ей теперь полагалось носить. Великолепные придворные платья и украшенные драгоценными камнями капоры придется оставить здесь, что вызывало жгучую досаду. Но самым ужасным был момент, когда сэр Томас Сеймур пришел забирать ее драгоценности. Екатерина невольно вспомнила, как Генрих высыпал их ей на колени. Как же она хотела увидеть его еще хотя бы один раз, пусть даже только для того, чтобы сказать, как она виновата, как глубоко сожалеет о нанесенной ему обиде и своем бесчестии! Она бы все отдала за возможность повернуть время вспять. И тогда вела бы себя совершенно иначе!

Глава 32

1541 ГОД

Ранним утром в понедельник Екатерина со своей маленькой свитой под стражей покинула Хэмптон-Корт и отправилась в аббатство Сион. Ее отъезд совершился едва ли не тайно: одетую в простое черное платье и накидку Екатерину провели по личной галерее королевы на пристань, где она взошла на закрытую барку. Шторки на окнах в каюте были задвинуты. Поездка длиной восемь миль показалась ей бесконечной, ни у кого не было охоты разговаривать, и Екатерина всю дорогу переживала: каким-то окажется новое жилище? Не заточат ли ее в одну из монашеских келий?

Барка причаливала. Екатерина слышала отдаваемые гребцам команды: дверь каюты была открыта.

– Пора высаживаться, мадам, – не глядя на нее, буркнул капитан.

Первым, что бросилось в глаза Екатерине, когда она ступила на причал, была монастырская церковь – огромная, как кафедральный собор, она величественно возвышалась над окрестным сельским пейзажем. Оглянувшись в ожидании своих дам, Екатерина увидела на другом берегу реки дворец Ричмонд и подумала: не там ли сейчас живет леди Клевская? Как же она завидовала Анне, которой несказанно повезло избавиться от брака с королем не только без ущерба для себя, но получив в придачу щедрое содержание!

Они двинулись к церкви и окружавшим ее монастырским зданиям; стражники шли по бокам от Екатерины.

– Аббатство принадлежало бригитткам, – сказал сэр Эдвард Бейнтон, чтобы завязать разговор. – Его основал король Генрих Пятый и назвал в честь горы Сион на Святой земле. Бригиттки брали к себе монахинь отовсюду, но орден был строго замкнутый.

«Как буду я», – подумала Екатерина, испытывая ужас. Теперь она понимала, почему Генрих послал ее сюда.

– Сион был очень богатым монастырем, – продолжил сэр Эдвард, – владел всеми окрестными землями. Сады занимают тут много акров.

– Мне позволят гулять там? – спросила она.

Камергер нахмурился:

– Особых указаний на этот счет не было, но я спрошу.

Они прошли через гейтхаус, пересекли пустынный наружный двор, потом сквозь арку вступили во внутренний, обведенный крытой галереей с кельями, где в прежние времена обитали монахини; этот двор примыкал к церковному зданию.

– Церковь закрыта, так же как дом собраний, – пояснил сэр Эдвард. – Вон то сооружение – это библиотека, очень знаменитая в свое время. Сейчас она, конечно, пустая. Книги вывезли.

Все вокруг несло на себе печать заброшенности. Кладбище, где хоронили монахинь, было усыпано хрусткой опавшей листвой.

– Вот ваши апартаменты, – объявил сэр Эдвард, вынул связку ключей и отпер одну из дверей, располагавшихся в стене под крытой галереей внутреннего монастырского двора.

На лежавших по бокам от нее вровень с землей каменных плитах Екатерина заметила высеченные кресты и решила, что это, наверное, могильные камни. Ее передернуло. Она предпочла бы не иметь столько скорбного напоминания о том, что люди смертны, прямо под окнами своего жилища.

Стражники пропустили всех вперед, потом заперли дверь и заняли посты снаружи.

«Апартаменты» состояли всего из четырех комнат, пол был выложен разноцветными плитками: зелеными, черными, коричневыми, желтыми и голубыми. Каменные стены столовой завешены протертыми до дыр гобеленами, из мебели – грубый деревянный стол, лавки и буфет. Следующее помещение явно должно было служить личным покоем и приемным залом Екатерины. С одной стороны этой комнаты стояло обтянутое тканью кресло, но без балдахина, – так распорядился король, – с другой – еще один обеденный стол. Сэр Эдвард пояснил, что она должна принимать пищу отдельно от него и других своих слуг. Дальше располагалась спальня, где имелись старая дубовая кровать и соломенные тюфяки для дам. Вторая дверь из столовой вела в спальню Эдварда и Изабель.

– Ваш податель милостыни, епископ Рочестерский, будет приезжать по вашему требованию, – продолжил инструктаж сэр Эдвард. – Я обязан поставить вас в известность, что количество ваших слуг может быть увеличено или сокращено по усмотрению Совета. Мы будем служить вам, пока нам не сообщат, какие распоряжения соблаговолит отдать его величество в дальнейшем.

«Значит, длительное заключение – дело решенное», – в отчаянии осознала Екатерина и вернулась в свой личный покой, он же приемный зал, чтобы проследить за разбором вещей. Но, по крайней мере, ей повезло больше, чем Анне Болейн. Она не в Тауэре – пока. Еще оставалась надежда. Неужели такого наказания недостаточно? Отправлена в это ужасное место, будет жить в тесноте, лишена всех знаков королевского достоинства и осуждена на унылое одиночество в заключении, где не предвидится никаких развлечений.

Екатерина села на постель и попыталась сдержать слезы. Что она будет здесь делать?

Джейн всхлипывала.

– Подумать только, до чего я докатилась! – сквозь слезы проговорила она; все посмотрели на нее. – И я ни в чем не виновата! Родилась в хорошей семье, но росла при дворе без надзора и была предоставлена собственным страстям и грязному вожделению!

Екатерина подошла и положила руки ей на плечи:

– Что ты имеешь в виду?

– Я могла бы завлечь любого, – хлюпая носом, продолжила Джейн. – К стыду моему, любовников у меня хватало. Но пришлось выйти за Джорджа Болейна. Сказать, что мы не были счастливы, – значит ничего не сказать. Когда Джордж обесчестил меня, я стала искать утешения с другими. Мне дела не было до добродетели; я Бога не боялась. А когда моя красота начала меркнуть, озлобилась. Это я, я обвинила Джорджа и Анну в инцесте! Я отправила их на эшафот! – Джейн впадала в истерику. Забыв о собственных бедах, Кэтрин в тревоге переглядывалась с Изабель, Элизабет Ли и миссис Мьютас. Потом Джейн расхохоталась. – И я сделала это, чтобы избавиться от него! – сквозь надрывный гогот прокричала она. – У меня не было оснований говорить такое.

Екатерина застыла на месте. Неужели Джейн сходит с ума? Если она совсем потеряла голову и во всеуслышание признается в клевете на мужа, в позорном желании из мести отправить его вместе с сестрой на лютую смерть, что еще она может сболтнуть? Вот ужас-то! Мало того, что ей придется жить в этом жутком месте, да к тому же под такой угрозой!

– Думаю, мы все немного издергались, моя дорогая, – бодрым голосом проговорила Изабель, обращаясь к Джейн. – Давайте прекратим этот дикий разговор. Вы подите лягте, а мы тут пока разложим все по местам.

Джейн послушно ушла, тихонько похныкивая, и уснула, едва успев лечь в постель.

– Леди Рочфорд уже много ночей не спит, – поделилась Элизабет. – Я слышала, как она расхаживает по комнате взад-вперед.

– Она принимает все слишком близко к сердцу, – сказала Изабель.

«Если бы они только знали», – подумала Екатерина.

Лежа на бугристом матрасе в незнакомой комнате, она не могла заснуть. Слава Богу, дамы были на ее стороне! А вдруг Джейн ляпнет что-нибудь при Эдварде? Он по долгу службы доложит об этом, и что тогда?

О, какая это будет злая ирония, если Джейн в конце концов выдаст их всех, после того как они столько времени успешно избегали разоблачения.

Екатерине хотелось знать, что случилось с Томом. Она была рада, что рассказала ему о своих любовных историях с Фрэнсисом и Гарри. Вероятно, теперь о ней идет дурная слава как о порочной женщине, но тогда Том все понял. Он простил ей грехи бездумной юности. А что это было, как не легкомыслие! Она не заслужила такого позора!

Лишь бы Том уничтожил ее письма, мысленно молилась Екатерина. Пусть их было всего несколько. Напрасно пыталась она вспомнить, о чем в них писала. Одно заканчивалось словами: «Навеки ваша, Екатерина». Этого она не забыла. Если кто-нибудь обнаружит ее послания, вот будет кошмар! Но Том наверняка проявил благоразумие и избавился от них.

Остались ли у нее друзья? Сомнительно. Люди поспешат откреститься от падшей королевы, и прежде других – Фрэнсис и Гарри. Герцогиня и герцог отвернутся от нее. Никто не подаст голоса в ее защиту. Да и кто осмелится? Может, и к лучшему, что она вдали от всего этого, здесь, в Сионе.

Уже светало, когда беспокойные мысли перестали ее терзать, и она уснула. А потом пришла Изабель – разбудила ее и помогла одеться. Обшарпанная комната, убогое платье. Беспросветная серость во всем.

Сэр Эдвард вошел в спальню Екатерины, когда та сидела за столом, уставившись в пространство пустым взглядом, и думала, чем себя занять. Он бросил взгляд на дам, которые сидели кружком по другую сторону стола и шили, потом откашлялся и сказал:

– Леди Рочфорд, вас вызывают в Уайтхолл. Совет желает провести допрос.

Екатерина обмерла. Она не смела взглянуть на Джейн, но услышала ее смех – смех, который быстро перешел в неконтролируемый истерический хохот. С помощью стражников Эдвард вытащил ее из комнаты. Не вставая с мест, остальные женщины глядели в окно и видели, как она билась в цепких мужских руках. А потом смех затих, и Джейн скрылась из виду.

Потрясенные дамы застыли в молчании. Если бы Екатерина в тот момент не сидела в кресле, то наверняка рухнула бы на пол. Эмоциональный взрыв Джейн был равносилен признанию вины. Это конец. Надежды больше нет.

Джейн не возвращалась. Никто не знал, что с ней, по крайней мере, так говорили Екатерине. Она всячески старалась выпытать новости у Изабель, но та упрямо твердила, что ничего не знает. Екатерина подозревала худшее: что Джейн все рассказала и теперь сидит в Тауэре. Скоро придут и за ней, можно ли в этом сомневаться?

Дни проходили в мучительном напряжении. Что с Томом? Его тоже взяли? Екатерина думала, что лишится рассудка от неизвестности. При каждом стуке в дверь, каждом звуке шагов она впадала в панику. Но обычно это был всего лишь местный пекарь, принесший свежий хлеб.

На третьей неделе ноября к ней пришел сэр Эдвард; лицо его было мрачно.

– Мадам, мне велено сообщить вам, что было сделано официальное объявление: так как вы не соблюли свою честь, против вас заведено судебное дело, и отныне вас запрещено называть королевой.

– Судебное дело?! – в ужасе вскричала она. – Меня вызовут в суд?

– Я не знаю, – сказал сэр Эдвард. – Больше я никаких распоряжений не получал.

Екатерина жалобно заплакала. Настанет ли конец этой томительной неопределенности? Если бы она знала, что ее ждет, то могла бы подготовиться. Но будущее представлялось ей пугающей пустотой. Надежда умирала, Кэтрин поглощал страх. Смилостивится ли над ней Генрих? Только за эту мысль она еще цеплялась.

Наступил декабрь, хмурый и промозглый, а Екатерина все продолжала томиться во мраке неведения, кутаясь в шаль и зябко ежась у едва теплившегося огня. В таком виде и застал ее архиепископ Кранмер. Сэр Эдвард резко распахнул перед ним дверь, и Екатерина вскочила на ноги. Наверняка он привез какие-то новости – наконец-то, но что за новости? Она задрожала всем телом.

– Ни к чему так пугаться, мадам, – успокоил ее Кранмер. – Я здесь всего лишь для того, чтобы задать вам несколько вопросов.

– Конечно, милорд, – не сказала, скорее, прокаркала Екатерина. – Прошу вас, садитесь.

– Начнем? – (Она кивнула.) – Вы когда-нибудь посылали за миледи Норфолк, чтобы она явилась ко двору и привезла с собой Дерема?

Екатерина удивилась, что ее спрашивают о Фрэнсисе. Она ожидала вопросов о Томе и ответила:

– Нет.

– Вдовствующая герцогиня нашла несколько писем в сундуке Дерема в Ламбете. Вы знаете, что в них?

Опять Фрэнсис.

– Нет. Мы не обменивались письмами.

– Вы в то время знали, что миледи подозревает о вашем недостойном поведении с Деремом?

К чему он клонит?

– Думаю, да, она о нас знала.

– Она хоть раз заставала вас с Деремом в объятиях друг друга? В момент поцелуя?

– Да, и поколотила нас за это. – Екатерине начинало приходить на ум, что герцогиня попала под суд за то, что утаила от короля правду о своей внучке.

– Знала ли герцогиня, что вы устраивали пирушки с юными джентльменами в девичьей спальне?

– Я так не думаю.

– Она никогда не отчитывала вас за это?

– Нет. Повторяю, я сомневаюсь, что она знала об этом.

– Она еще хотя бы раз становилась свидетельницей ваших с Деремом фамильярностей?

– Она знала о нашей близости. И бывало, отпускала шутки по этому поводу.

– Значит, нельзя сказать, чтобы она не одобряла ваши отношения?

– Нет.

– Она когда-нибудь ругала вас или наказывала за легкомысленное поведение с Мэноксом?

– Да. Она один раз застала нас вместе.

Кранмер вздохнул:

– Она знала о том, как далеко зашли ваши распутные отношения с Деремом?

– Нет, полагаю, что нет.

– Когда король впервые обратил на вас внимание, она снабдила вас новой одеждой?

– Она дала ее мне, когда я отправилась ко двору.

Кранмер прищурился:

– Но дополнила ли она ваш гардероб, когда король проявил к вам интерес?

– Да.

– И это было сделано, чтобы соблазнить короля и вызвать в нем любовь к вам?

– Да. – Екатерине было противно признаваться, ведь ее слова наверняка передадут Генриху, а он решит, что ею двигали исключительно корыстные мотивы, и это причинит ему новую боль.

– Когда герцогиня узнала об интересе к вам короля, какие советы она дала вам?

– Сказала, чтобы я была любезной, сговорчивой и добродетельной.

– Кто-нибудь еще при дворе герцогини был свидетелем вашей близости с Деремом?

Екатерина зарделась, вспоминая, что вытворяла с Фрэнсисом на глазах у посторонних.

– Некоторые женщины из спальни камеристок знали.

К счастью, архиепископ больше не расспрашивал ее об этом.

Справившись с одной из своих бумаг, он поднял взгляд:

– Вам известно, что Дерем обращался к герцогине с просьбой пристроить его на службу к вам?

– Думаю, так и было.

– Она просила вас принять его?

– Да, просила.

– Герцогиня знала о помолвке между вами?

– Никакой помолвки не было! – вспыхнула Екатерина.

Кранмер ничего не сказал. Он убрал свои бумаги в сумку, встал и слегка поклонился со словами:

– Благодарю вас, мадам. Желаю вам доброго дня.

Екатерина была изумлена. Столько вопросов, и ни единого упоминания о Томе! Надежда воспарила в ней. Она не может умереть из-за того, что случилось до брака, верно?

Когда архиепископ проходил мимо, Екатерина схватила его за руку:

– Что со мной будет? Молю вас, скажите!

Он взглянул на нее с каким-то загадочным выражением на лице:

– Увы, мадам, я не могу. Это должен решить король.

Она отпустила его руку, чувствуя пустоту в душе. Значит, бесконечное ожидание продолжится… По крайней мере, теперь у нее была надежда, за которую можно цепляться. Но если речь шла только о случившемся до брака, почему Джейн забрали на допрос и она не вернулась? Может, ей задавали вопросы только о том, какие отношения были у ее госпожи с Томом Калпепером до замужества с королем?

Рождество прошло уныло. Они украсили свое жилище несколькими еловыми ветвями, добытыми в одичавших садах Сиона. Сэр Эдвард позволил Екатерине сходить за ними вместе с дамами, хотя приказал стражникам зорко следить за ней. Приятно было оказаться на свежем морозном воздухе, и Екатерина растянула поиски веток до наступления ранних зимних сумерек.

К ужину на стол подали гуся, после они сидели у очага и пытались веселиться, но Екатерина не могла развеяться и понимала, что остальные тоже не забывают о печальных обстоятельствах их заключения в Сионе. В какой-то момент ей пришло в голову, что в следующее Рождество ее, вероятно, здесь уже не будет, и отделаться от этой ужасной мысли никак не получалось. Не покидали Екатерину и воспоминания о невинной радости, которую приносило с собой Рождество в детстве, и о роскошном праздновании Йолетид при дворе, где она была в центре всех торжеств. Год назад она еще не завела любовной интриги с Томом, не предала доверие короля. Как же ей хотелось повернуть время вспять! Когда миновала Двенадцатая ночь и жизнь вернулась к печальной рутине будних дней, Екатерина лишь обрадовалась.

Глава 33

1542 ГОД

Однажды январским утром, выйдя из спальни, Екатерина услышала доносившиеся из-за приоткрытой двери голоса.

– Что он сказал? – Это говорила Изабель.

– Сказал, что его милость намерен осудить королеву и леди Рочфорд на пожизненное заключение, – ответил Эдвард.

Потом дверь затворили.

Сердце Екатерины на мгновение замерло. Весть была дурная, и упоминание о Джейн прозвучало зловеще, но она готовилась услышать кое-что похуже. Заключение она вынесет, лишь бы ей сохранили жизнь, а потом Генрих может смягчиться. Екатерина не винила его за то, что он сурово обходится с ней. Она это заслужила, Господь знает. Но, ох, как же ей хотелось жить, даже если это означало, что она будет заточена в Сионе и никогда больше не обретет свободы, не познает любви и радости материнства!

Слова Эдварда, казалось, получили подтверждение. В середине января Екатерина отправилась на свою ежедневную прогулку по монастырю – ей теперь это позволяли – и обнаружила, что ее стерегут пуще прежнего. Было ли это добрым знаком начала долгого заточения?

В конце января Кранмер явился снова, на этот раз в сопровождении герцога Саффолка, графа Саутгемптона и епископа Вестминстерского. По их лицам Екатерина сразу поняла, что они пришли сообщить ей неприятные известия, и ноги у нее подкосились. Упав в кресло, она со стучащим сердцем ждала объявления своей судьбы и трепетала от страха, как пойманное в ловушку животное.

Кранмер откашлялся:

– Мадам, его величество поручил парламенту разобраться в ваших проступках. В результате против вас и еще некоторых персон был составлен билль о лишении гражданских прав и состояния.

Екатерина вновь ощутила пугающую близость к обмороку. Дело шло своим чередом, как положено по закону, и закончится для нее заключением в тюрьму до конца дней?

Заговорил Саффолк:

– Парламент будет обсуждать и оценивать ваши проступки, что избавит вас и его величество от постыдного разбирательства дела в открытом суде. Билль пройдет три слушания и по окончании третьего станет законом как акт парламента. Вы понимаете?

– Да, – кивнула Екатерина.

– Мы здесь, – продолжил Кранмер, – потому что в наших общих интересах не спешить с принятием билля о лишении прав, он пока прошел только одно чтение. Вы не частное лицо низкого ранга, но личность известная, и ваше дело следует разбирать таким образом, чтобы не осталось места для подозрений в наличии некой тайной распри между вами и королем. Его величество не хочет, чтобы люди говорили, будто у вас не было возможности оправдаться. Вот мы и пришли отчасти для того, чтобы успокоить ваши женские страхи, но главное – дать совет: если вам есть что сказать в свою защиту, сделайте это. Ваш любящий супруг примет ваши объяснения, если они будут убедительными.

При этих словах Екатерина просияла. Казалось, Генрих бросает ей спасательный трос. Может быть, он пожалел о своей суровости и надеялся, что она даст ему основания простить ее.

– Мадам, мы призываем вас заявить нам сейчас обо всем, что, по вашему мнению, может послужить на пользу вашему делу, – сказал епископ Винчестерский.

– Прежде всего, – вмешался Кранмер, не дав ей времени собраться с мыслями, – мы должны зачитать вам билль о лишении гражданских прав, чтобы вы знали, в каких преступлениях вас обвиняют. Вы готовы выслушать его?

В тоне его голоса Екатерина уловила предупреждение: ей не понравится то, что она услышит. Но что делать. Она кивнула, выпрямила спину и ухватилась руками за подлокотники кресла.

Кранмер развернул свиток:

– Билль утверждает, что вы, Екатерина Говард, до брака с королем не вели чистую и беспорочную жизнь, а факт приема вами к себе на службу Фрэнсиса Дерема, человека, с которым вы предавались распутству в то время, и горничной Кэтрин Тилни, женщины, которая была свидетельницей вашего бесстыдного поведения, доказывает ваше желание вернуться к старой порочной жизни.

– Но я не…

Кранмер поднял руку:

– Позвольте мне закончить, мадам. Вы также вместе с леди Рочфорд замыслили достичь своих злостных и омерзительных целей с покойным Томасом Калпепером, джентльменом из личных покоев короля…

Покойным? Что с ним случилось? Ее охватила паника. Неужели Джейн созналась? Или Том выдал их всех?

– …и вы встретились с Калпепером в укромном месте в одиннадцать часов вечера и оставались там до трех часов утра в присутствии одной только сводни леди Рочфорд. За эти измены Калпепер и Дерем были осуждены и казнены.

– Нет! – вскрикнула Екатерина. – Нет!

Ей и в страшном сне не снились такие ужасы.

– Их казнили в декабре, мадам, – сказал Саутгемптон, пристально вглядываясь в нее. – Вы любили их, это ясно.

Екатерина онемела. Она раскачивалась из стороны в сторону, потрясенная жуткой новостью и напуганная до ужаса. Том мертв. И Фрэнсис. Она поймала на себе сочувственный взгляд Изабель. Она не была шокирована. Она все знала.

– Как они умерли? – прошептала Екатерина, боясь услышать ответ.

– Как изменники, мадам, – холодно ответил ей Саутгемптон, – хотя король проявил снисхождение и заменил Калпеперу казнь на усекновение головы.

Это было ужасно, но представить, через какие страдания прошел Фрэнсис, Екатерина просто не могла.

– Дерем ни в чем не виноват, – сквозь слезы проговорила она. – Он был моим любовником только до брака…

– И намеревался стать им после, – перебил ее Саффолк. – Он сам так говорил. По закону умысел на измену равносилен ее совершению.

С этим не поспоришь. Фрэнсис четко заявил ей о своих намерениях. И посмотрите, куда это его привело.

– Вы, мадам, и леди Рочфорд теперь находитесь под судом, – продолжил Кранмер, не обращая внимания на всхлипы Екатерины, – а вдовствующая герцогиня Норфолк и графиня Бриджуотер за сокрытие ваших измен обвиняются в недонесении о совершении предательства. Таким же образом лорду и леди Уильям Говард, Эдварду Уолдгрейву, Кэтрин Тилни, Элис Рестволд, Джоан Балмер, Роберту Дэмпорту, Малин Тилни, Маргарет Беннет и Уильяму Эшби предъявлены обвинения в недонесении о преступлении. Все они будут лишены имущества в пользу короля и остаток дней проведут в тюрьме.

Екатерина сидела, разинув рот, пока до нее постепенно доходила неизмеримая глубина собственной глупости. Она понятия не имела о том, что творилось вокруг. Ей было никак не осознать случившегося. Все эти недели ее заключения в Сионе Совет занимался сбором свидетельств и выдвигал обвинения против тех, кто был связан с ней и знал о ее дурном поведении. Эти вопросы о вдовствующей герцогине должны были подсказать ей, что происходит.

– Господа лорды, что значит недонесение об измене?

– Это означает сокрытие акта измены, – пояснил Кранмер. – Теперь, мадам, билль о лишении гражданских прав и состояния должен пройти второе и третье чтение. Вам сообщат результат. Мы оставим вас подумать, хотите ли вы сделать заявление. Желаем вам доброго дня.

Как только дверь за советниками закрылась, Изабель подошла к Екатерине и обняла ее:

– О, сестра моя, моя бедная сестра! Как ужасно услышать такое. Если бы я знала, как они обрушат на тебя эти новости, то ослушалась бы приказа короля ничего не говорить тебе о судебных делах, которые вели против тебя и остальных. Ты когда-нибудь сможешь простить мое молчание?

Екатерина крепко прижалась к ней:

– Конечно. Ты ни в чем не виновата. Это все моя вина. Ты проявила такую доброту ко мне, и я очень тебе благодарна. Но, Господи, я не могу поверить, что Том мертв! И Фрэнсис. Ты знаешь, как они приняли смерть?

– Эдвард был там, – открылась ей Изабель. – Помнишь тот день, когда он сказал, что должен ехать ко двору?

– Но это было много недель назад!

Столько времени прошло, а она ничего не знала.

– Он считал, что должен там побывать, – вспоминала Изабель. – Дерема и Калпепера привезли на телеге из Тауэра на Тайберн. Калпепер попросил людей молиться за него, потом встал на колени, и ему отрубили голову, очень чисто. А потом… Дерем принял более жестокую смерть. Ты знаешь, что делают с предателями.

Екатерина знала. Она представила, как Фрэнсиса придушивают, потом приводят в чувство только для того, чтобы выпотрошить. Он наверняка перенес невообразимые муки, прежде чем блаженное забытье накрыло его. Ей стало тошно от этих мыслей.

– Есть ли еще что-нибудь, чего я не знаю? – спросила Екатерина, искательно вглядываясь в лицо Изабель.

– Нет, клянусь честью! – заявила та. – Мы все ждем решения парламента.

– Большинство осудили на заключение в тюрьму, – сказала Кэтрин. – Значит, и у меня пока еще есть надежда.

Она вздрогнула, поняв, что, вероятно, обманывает себя: в глазах Совета, короля и парламента она была так же, если не больше, виновна, как и казненные из-за нее мужчины. Осознав это, Екатерина замолчала и пошатнулась.

– Кэтрин? – окликнула ее Изабель, беря за руку. – Что с тобой?

– Они поступят со мной так же, как с Томом и Фрэнсисом, ведь мое преступление страшнее, – прошептала она. – Меня осудят на смерть, и я это заслужила. Я не буду делать никаких заявлений и о милости просить не стану, только о том, чтобы казнь прошла втайне, а не на глазах у толпы.

Изабель ужаснулась:

– Ты слишком забегаешь вперед. Парламент еще не объявил своего решения. При дворе Эдварду сказали, что король намерен заточить тебя в тюрьму пожизненно. Ты должна надеяться. Обещай мне! Не мучай себя ужасными мыслями.

– В моем положении я мало о чем другом могу думать.

Она не опустится и не потеряет контроля над собой. Больше никаких истерик. Если ей суждено прожить еще несколько дней или недель, нужно этому радоваться. Нельзя забывать, что она дочь Говардов и должна вести себя соответственно. Ее кузина Анна встретила смерть храбро, и ей нужно поступить так же. Кроме того, ей, может, и не грозит смерть. Прошу тебя, Господи, пусть Генрих смилостивится!

Екатерина приняла веселый вид, стала надевать лучшие платья и капоры, следила за своей внешностью. Взгляд в зеркало показал ей, что она мила, как всегда, хотя и набрала вес за недели вынужденного бездействия. Екатерина пыталась вернуть себе величавость манер и вела себя так, будто царит во дворце, а не в этих жалких комнатах в разоренном аббатстве. Дамы потакали ей. Они как будто догадывались, что таким образом Екатерина борется со страхом.

Миновала первая неделя февраля, а новостей все не было. Екатерина думала, что сойдет с ума от тревоги. Трудно было сохранять самообладание, когда сама жизнь ее зависла над краем бездны.

Заслышав шаги на крытой галерее двора, она подавила крик и задержала дыхание, ожидая, о ком ей доложат. Это был сэр Джон Гейдж, ревизор королевского двора, мужчина лет за пятьдесят, проявлявший изысканную вежливость в общении с ней, когда она была королевой. При виде этого человека сердце Екатерины затрепетало от страха, поскольку, помимо прочего, он являлся констеблем Тауэра.

Гейдж поклонился:

– Мадам, я здесь для того, чтобы распустить ваш двор. Ваши слуги будут уволены, но вы можете оставить при себе леди Бейнтон.

– Я должна отправиться в Тауэр?! – воскликнула Екатерина, сжимаясь от ужаса.

– Нет, мадам. Мне дали понять, что окончательное решение относительно вашего будущего еще не принято, но дело прояснится через два или три дня, тогда станет известна ваша дальнейшая участь.

Все это не предвещало ничего хорошего. Размышляя о том, что увольнение ее немногочисленных слуг – недобрый знак, Екатерина наблюдала, как те собирают свои вещи, а Изабель любовно прощается с Эдвардом. Екатерина была вынуждена отвернуться, так ее сильно расстраивало лицезрение их взаимной любви и сознание того, что у них есть будущее. Но все же если бы Генрих собирался казнить ее, то отправил бы в Тауэр уже сегодня. Честно говоря, она не знала, что и думать, и понимала, что панцирь храбрости, который она на себя нацепила, с каждым часом истончается. Она больше не могла терпеть неизвестность.

В четверг, девятого февраля, стоял жгучий мороз. Закутавшись в накидки, Екатерина и Изабель сидели у очага и играли в карты. Екатерина все время проигрывала, потому что не могла сконцентрироваться. В комнате висело ощутимое напряжение.

Снова шаги! Потом стук в дверь. Они услышали, как стражники открыли ее, затем – мужские голоса. Один принадлежал Кранмеру.

Он вошел в сопровождении нескольких тайных советников и других мужчин, которых представил как членов парламента. Екатерина едва могла вдохнуть. Через несколько мгновений она узнает свою судьбу.

– Мадам, билль о лишении гражданских прав получил одобрение короля и стал законом. Вы и леди Рочфорд за государственную измену лишены гражданских и имущественных прав обеими палатами парламента и осуждены на смерть и конфискацию имущества.

Смерть! Худшее, что могло выпасть на ее долю. Неужели это случилось? Невероятно! Если бы Екатерина не сидела, то рухнула бы на пол. Это была расплата, Божья кара за ее прегрешения.

Изабель, безудержно рыдая, вслепую протянула руку к сестре, но у Екатерины не хватило сил взять ее. Она принудила себя слушать архиепископа, хотя какое значение имели теперь остальные его слова?

– Его величество, – говорил Кранмер, – желает действовать в вашем случае со всей умеренностью и по справедливости, а потому прислал нас к вам с предложением, если вы хотите, выступить в свою защиту в парламенте.

Что это даст? Парламент уже осудил ее, и ей нечего было сказать в свое оправдание. Однако Екатерина не единожды обдумывала, что скажет, если этот страшный день все-таки наступит. Она была готова, а потому начала:

– Господа лорды… – и осеклась. – Я благодарю его величество, но не воспользуюсь милостивым предложением защищать себя в парламенте. Я полностью отдаюсь на его волю, потому как согласна, что заслужила смерть. Я признаю величайшее преступление, в котором виновна перед всемогущим Господом, моим добрым повелителем и всем народом Англии. Молю вас, милорды, упросите его величество не вменять в вину мои преступления моим родным, пусть он проявит свою беспредельную милость и благоволение к моим братьям, чтобы они не пострадали из-за прегрешений своей сестры.

– Мы передадим вашу просьбу его величеству, – заверил ее Кранмер. – Что-нибудь еще?

Екатерине потребовалось мгновение, чтобы собраться с мыслями.

– Я хочу лишь достойно принять смерть и оставить хорошее мнение о себе в сердцах людей. Прошу только об одном: пусть моя казнь пройдет в частном порядке, не на глазах у толпы.

Кранмер кивнул:

– Думаю, мадам, мы можем с уверенностью обещать вам это.

– И могу ли я просить у его величества дозволения оставить кое-что из своей одежды тем девушкам, которые служили мне с момента моего замужества, так как у меня теперь нет более ничего, чем я могла бы воздать им по заслугам.

– Мы передадим вашу просьбу.

Екатерина замялась.

– Вам известно, на какой день назначена казнь?

– Нет, мадам. Мы сообщим о ваших желаниях королю, и он решит, что с вами будет.

– Меня не отправят в Тауэр? – запинаясь, спросила она.

– Нам таких распоряжений не давали, – заверил ее Кранмер. – Теперь мы должны покинуть вас, чтобы воспользоваться приливом. Да благословит вас Господь, дитя мое! – И он осенил ее крестом.

Екатерина едва не разрыдалась, ведь до сих пор архиепископ ни разу так не делал.

После ухода лордов Екатерина встала на колени у постели и попыталась молиться. Она сознавала, что должна проститься с миром и со всем, что составляло ее жизнь. Надежды почти не осталось, нужно было вверить себя в руки Господа и готовиться к смерти, хотя, как приняться за это, она не представляла. Изабель преклонила колени рядом с ней, обхватила руками голову и посылала судорожные мольбы к Всевышнему о спасении своей сестры.

– Она так молода! Так молода… – сквозь слезы твердила Изабель.

Последние недели прошли в такой тревоге, что о дне рождения Екатерины никто не вспомнил, даже она сама. Ей исполнился двадцать один год. Слишком рано умирать.

Днем в пятницу Изабель вышла на улицу, чтобы собрать хвороста для очага. Оставленный им запас дров оказался совершенно недостаточным. Вернулась она очень быстро – торопливо прошла по крытой галерее, кутаясь в накидку, и через несколько мгновений влетела в комнату:

– Мадам, к причалу только что подошла барка с герцогом Саффолком и графами Саутгемптоном и Сассексом. Они сейчас будут здесь. – Женщины переглянулись; обе понимали, что это означает, а потом Изабель обняла Екатерину и крепко прижала к себе. – Моя дорогая девочка, крепись!

Екатерине ничего не хотелось больше, чем навсегда остаться в утешительных объятиях сестры, но она выпуталась из них, как только посетители вошли в комнату.

– Мадам, – отрывисто проговорил Саффолк, который явно предпочел бы находиться сейчас где-нибудь не здесь, – мы прибыли с приказанием перевезти вас в лондонский Тауэр.

У Екатерины едва не подломились колени, но ей удалось устоять и сохранить достоинство. Однако говорить она не могла.

– Соберите вещи, – велел он Изабель.

Они стояли молча и ждали. Екатерине хотелось кричать, но она напомнила себе: даже когда все надежды утрачены, дочь Говардов не должна терять контроль над собой.

Изабель вернулась, трясущимися руками надела на сестру накидку и подала ей перчатки. В сопровождении шедших по бокам стражников лорды провели Екатерину по крытой галерее, пересекли внутренний двор и вышли за ворота Сиона. Моросил дождь. Они направились к причалу, где ждали барки. На первой было четверо моряков, а на двух других, пришвартованных за ней, находились ливрейные слуги и вооруженная стража. Увидев все это, Екатерина остановилась, понимая, куда будет отправлена и что ждет ее там. Это реальность. Все происходит на самом деле. Она умрет. Генрих и правда решил казнить ее! До сих пор она только наполовину верила в это, опрометчиво рассчитывала, что он проявит милосердие.

Спокойствие покинуло ее. Говард она или нет, а Екатерина замотала головой:

– Нет. Нет, я не пойду!

– Мадам, это приказ короля, – попытался образумить ее Саффолк. – Мы все должны слушаться его.

– Нет! Меня там убьют! Я не пойду! – И, развернувшись, она кинулась бежать обратно к аббатству. Разумеется, стражники догнали ее и схватили, а она силилась вырваться и визжала: – Отпустите меня! Отпустите!

Сассекс в отчаянии покачал головой:

– Мадам, это вам не поможет. Вы должны ехать с нами.

– Нет! – взвыла она, обезумев от страха, и рухнула на колени в траву, но стражники подняли ее.

– Давайте, госпожа, без глупостей! – грубо сказал один.

– Позвольте мне поговорить с ней, – попросила Изабель.

– Идите на барку! – рявкнул Саффолк.

– Нет! – снова взвизгнула Екатерина, тогда лорды сами грубо схватили ее и заволокли, ревущую и упирающуюся, на первую лодку.

Екатерина попыталась соскочить на берег, суденышко опасно закачалось на воде, а беглянке преградили путь, затащили в каюту и толкнули на скамью с мягким сиденьем. Там уже сидели три дамы – леди Дадли, леди Денни и леди Ризли – женщины, которых Екатерина не взяла служить ей в Сионе и предпочла бы не видеть рядом с собой в этот момент. Все трое глядели на нее с ужасом и некой долей сочувствия, но она была слишком расстроена и не заговорила с ними.

– Оставайтесь здесь! – скомандовал Саутгемптон, наклонился и задвинул шторки на окне. – Леди Бейнтон, проследите, чтобы она никуда не делась, пока мы не доберемся до Тауэра. И не открывайте занавески. Мы будем на барках сзади.

Выставив стражу у дверей каюты, советники удалились. Екатерина стенала от горя и страха, черное бархатное платье промокло. Изабель обняла ее одной рукой и крепко держала.

Матросы вывели барку на середину реки и направили к Лондону. Екатерина безжизненно откинулась на спинку скамьи и сквозь щель в занавесках жадно глядела на проплывавшие мимо хорошо знакомые пейзажи и здания, понимая, что видит их в последний раз. Ей никак не удавалось осознать весь ужас своего положения. Не так давно она наслаждалась поездкой с Генрихом по тому же самому отрезку Темзы. Вспоминать об этом было просто невыносимо. Когда они плавно двигались мимо Ламбета и дома герцогини, где прошла ее беспечная юность и были совершены величайшие глупости, Екатерине пришлось отвести взгляд от окна.

Когда они достигли Лондона, от качки и бушевавшей в душе тревоги Екатерину затошнило. Она боялась, что ее вырвет.

– Мне нужно подышать воздухом, – схватившись за занавеску, выдохнула она.

– Нет, мадам! – крикнула леди Дадли.

– Мне нужен воздух или меня вырвет! – не отступалась Екатерина и, отодвинув шторку, высунулась из окна наружу.

Они проходили под Лондонским мостом, на южном берегу виднелась его башня. Екатерина пригляделась и от ужаса уже не могла оторвать взгляда от того места, потому что там были выставлены на длинных шестах две головы. Они почернели и подгнили, но она их сразу узнала: Том и Фрэнсис.

Екатерина отчаянно зарыдала, и ничто не могло ее успокоить. От представшего глазам зрелища мороз пробрал ее до самых костей, и она с новой силой осознала, как ужасна участь тех, кто наносит обиды королю.

– Моя голова тоже будет там! – заголосила она.

– Нет, никогда, – утешала ее Изабель. – Голову королевы Анны не выставляли напоказ.

Но это было слабым утешением.

Глава 34

1542 ГОД

Уже почти стемнело, когда они прибыли в Тауэр. Взобрались вверх по ступеням, которые вели к воротам в башне Байворд. Саутгемптон и Саффолк шли впереди, за ними тащилась Екатерина, едва способная подниматься наверх. Там ее ждал сэр Джон Гейдж. Он низко поклонился и приветствовал с такими церемониями, словно она все еще была королевой.

– Я провожу вас в ваши комнаты, мадам, – сказал он и повел ее вместе с лордами и леди через наружный оборонительный пояс Тауэра к арочному проходу внизу башни, которая, по словам сэра Джона, называлась Садовой, так как стояла рядом с садом. В конце прохода они свернули налево, и Кэтрин увидела перед собой совсем новый фахверковый дом. – Здесь живу я сам, мадам, – сообщил ей сэр Джон. – Вы разместитесь тут же. Сожалею, что не могу поселить вас в апартаментах королевы вон в том дворце, потому что они заняты узниками, осужденными на пожизненное заключение.

«И все из-за меня», – мрачно подумала Екатерина. Потом ее поразила новая, холодящая кровь мысль: она не задержится в Тауэре надолго, раз ее появление здесь не послужило предлогом для того, чтобы выселить других узников. И она снова задрожала, нервно оглядывая лужайку справа от себя – нет ли эшафота? – но там было пусто. «Когда же это случится? – подумала Екатерина. – Когда?»

Двое стражников, стоявшие у входа, открыли дверь в дом констебля, и сэр Джон лично провел Екатерину вверх по лестнице в небольшую комнату, обставленную скупо: кровать, сундук и стул, – но приукрашенную занавесками и ковриками. Вдоль коридора располагались комнаты для дам, а в ее покое имелся, помимо мебели, соломенный тюфяк. Одна из женщин должна все время находиться при ней, пояснил сэр Джон. Неотлучные стражники уже заняли свои места за дверями.

– Я распоряжусь, чтобы вам принесли ужин, – сказал ей сэр Джон.

– Я не могу есть, – отозвалась Екатерина; ее все еще тошнило.

– Попробуйте, мадам, – посоветовал он. – Я в любом случае пришлю его.

Изабель принялась раскладывать немногочисленные вещи своей сестры, а Екатерина села на кровать, будто остекленевшая, и чувствовала себя так, словно в любой момент может рассыпаться на куски. Пришел слуга с подносом – принес жареное мясо, тарелку с горохом, кусок пирога с голубятиной и кружку эля, но она едва притронулась к еде. Какая ей теперь от нее польза?

Вскоре после ужина явился исповедник короля, доктор Лонгленд, епископ Линкольнский.

– Дитя мое, – мягко начал он с той спокойной уверенностью, которой снискал себе такое благоволение Генриха, – я пришел выслушать вашу исповедь и предложить вам духовное утешение.

В душе Екатерины затеплилась надежда: может быть, если она сейчас расскажет всю правду и смиренно признается в своих прегрешениях, Генрих смягчится и отсрочит исполнение смертного приговора.

– Для меня будет утешением снять груз с совести, – сказала она. – Мне трудно было молиться в последние два дня. Страх мешал… Я перестала видеть нашего Господа.

– Это вполне понятно, – сказал доктор Лонгленд, надевая епитрахиль. – Но Господь с нами всегда. Он не забыл о вас. Он и теперь с вами. Он вас не оставит, но возвысит ваш дух, когда вы пребываете в унынии.

При этих словах священника Екатерина заплакала, но его тихая убежденность задела в ней какие-то чуткие струны души. Привитая с детства вера была сильна в ней, и Екатерина почувствовала, что теперь, в момент крайней нужды, она может оказаться для нее прочной опорой.

Осушив слезы, Екатерина встала на колени:

– Я признаюсь, что плохо поступала в прежней жизни, до того, как король женился на мне, но я продолжаю твердо отрицать, что совершила супружескую измену. Преподобный отец, именем Господа, Его святых ангелов и спасением души клянусь, что я не виновна в тех деяниях, за которые мне вынесли приговор! Я не оскверняла ложа своего супруга! – Это была правда: она ни разу не позволила Тому овладеть собой так, как муж владеет женой. – А что касается ошибок и глупостей, совершенных в юности, я не ищу прощения за них. Господь будет мне судьей, в своем милосердии Он простит меня, о чем я прошу вас молить вместе со мной Его Сына, моего Спасителя Христа.

Епископ возложил руку ей на голову и даровал отпущение грехов. Потом они вместе стояли на коленях в молитве, и Екатерина вновь залилась слезами, вспомнив, что ждало ее впереди.

– Держитесь крепко своей решимости, дитя мое, – сказал епископ. – На вас теперь лежит благословение, вы во всеоружии и можете противостоять любым духовным опасностям. Помните, вы не одна. – Он говорил так убежденно и твердо, что Екатерина слегка утешилась.

Когда епископ собрался уходить, она потянула его за рукав и сказала:

– Я разрешаю вам передать сказанное мной на исповеди его величеству. Пусть он знает, что я не предавала его, как он думает.

Епископ кивнул, осенил ее крестом и ушел.

«Я не одна. Я не одна», – твердила себе Екатерина, чтобы обрести спокойствие.

Уснуть было трудно: мешали неотступный страх, странная обстановка и неспособность забыть, что она в Тауэре и осуждена на смерть. Завтра в любой момент за ней могут прийти…

Утром, когда явился сэр Джон Гейдж пожелать ей доброго дня и спросить, как она спала, Екатерина подскочила от страха. Это ожидание, эта неизвестность были ужасны.

Екатерина больше не могла сдерживаться.

– Сэр Джон, когда это случится? – выпалила она.

– Мадам, я пока не получил никаких инструкций. Будьте уверены, вам отпустят время, чтобы подготовиться.

Время – это теперь самое ценное, и оно истекало. Будет ли она когда-нибудь готова? Нет! Екатерина хотела жить. Хотела ощутить на щеках солнечный свет еще одного лета, дуновение апрельского ветерка и даже хлесткие удары мартовских ветров. Еще месяц, еще неделя, еще хотя бы один день был бы для нее чудесным даром. Но, может быть, ей остались считаные часы.

Она легла и зарыдала, давая волю страху и тоске. Изабель и другие дамы поспешили к ее постели.

– Я не хочу умирать! – крикнула она. – Я не делала того, в чем меня обвинили!

– Кэтрин, перестань терзать себя! – воскликнула Изабель. – Соберись с духом, будь храброй.

Но она не чувствовала в себе ни капли храбрости. Слабое утешение предыдущего вечера улетучилось, остался только ужас. Если она закричит достаточно громко, кто-нибудь наверняка придет ей на помощь! И Екатерина принялась голосить как помешанная, едва слыша топот чьих-то бегущих ног.

– Что случилось? – Это был голос сэра Джона. Он звучал встревоженно.

– Она очень расстроена, – сказала Изабель.

– А кто бы не был? – пробормотал сэр Джон.

– Вы можете сообщить Совету о ее состоянии?

– Могу, – неохотно ответил Гейдж. – Король не захочет, чтобы она устраивала спектакль, когда… – Голос его смолк.

Екатерина завыла громче.

– Ей нужно время, чтобы собраться, – настаивала Изабель.

– Именно. Так будет легче для всех. Я все еще жду приказаний, но пошлю сообщение в Совет, попрошу об отсрочке на три или четыре дня, чтобы у нее было время свыкнуться с приговором и примириться со своей совестью.

Сказав так, сэр Джон ушел, и Екатерина немного оживилась. Может быть, узнав, как она страдает, Генрих сжалится над ней?

Уцепившись за эту надежду, Екатерина прекратила выть и лежала тихо. Изабель сидела рядом и держала ее за руку. Унять мятущиеся мысли не удавалось. Как она дошла до этого? Как беззаботная девушка превратилась в рыдающую женщину, одетую в черное и ждущую безвременной кончины? Судьба так жестока, так изменчива и капризна! Колесо ее вращается слишком быстро. Судьба сделала ее королевой, когда она находилась в поре цветущей юности и красоты. Екатерина помнила слова Генриха, который сказал однажды, что она создана природой, чтобы сиять наравне со звездами. О, он был добр к ней! Он так любил ее! Почему она не удовлетворилась этим? Она упивалась радостью и купалась в удовольствиях, обеспеченная всем, что был способен дать ей король, любивший ее так сильно, гораздо сильнее, чем всех остальных. Это было благословение, а она не понимала.

Что хорошего в красоте без Божьей милости? Это хрупкий дар, лишь подпитывающий похоть; и похоть овладела ею. Какая польза в самой неотразимой красоте, если она ведет к таким несчастьям?

Но это случилось, когда она цвела нежной юностью, была слишком податливой, чтобы устоять перед тягой к блуду, слишком падкой на плотские удовольствия. Какими же слепцами бывают молодые! Екатерина не догадывалась об опасностях, которые таит в себе купидонов огонь. И теперь дорого заплатит за свои бесстыдные развлечения. Ее не ждут пышные похороны с процессией облаченных в черное плакальщиков. Оставалось надеяться, что хотя бы несколько милосердных людей всплакнут о ней, помянут добрым словом и помолятся о том, чтобы ее душа удостоилась лучшей доли, чем бренное тело.

Бо́льшую часть субботы и воскресенья Екатерина провела в молитве.

«Я не одна. Я не останусь одна», – снова и снова повторяла она эти утешительные слова.

В доме все время хлопали двери, кто-то приходил и уходил. Екатерина понимала, что сэр Джон очень занят. Когда он в очередной раз заглянул проведать ее, что делал трижды в день, то имел весьма обеспокоенный вид.

Из комнаты Екатерины была видна лужайка Тауэр-Грин, откуда весь день доносился стук молотков. Она знала, что там строят, и не могла заставить себя посмотреть в окно с ажурной решеткой. Не хотелось раньше времени увидеть эшафот.

Вечерело. Вошедший в комнату сэр Джон не успел еще и рта раскрыть, а Екатерина уже догадалась, что услышит.

– Мадам, вы должны собраться с духом и приготовиться к смерти, вас обезглавят завтра в девять утра.

У Екатерины не было слов, чтобы ответить. Она лишь молча склонила голову, и ее охватило какое-то странное спокойствие. Теперь, зная самое худшее, она могла стойко принять неизбежное.

– Доктор Маллет, ваш исповедник, придет сюда позже сегодня вечером, чтобы вы могли облегчить свою совесть. Он совершит над вами последние обряды. – Сэр Джон откашлялся, ему явно было трудно говорить. – Мне приказали сообщить вам, что вы примете смерть под топором.

Ее ждал не меч, в отличие от кузины Анны. Екатерина вспомнила девиз Говардов: «Sola virtus invictus» – «Только храбрость непобедима». Отвага, казалось покинувшая ее, теперь вновь пришла ей на подмогу. Она примет смерть храбро, дабы не посрамить честь семьи. Екатерина больше не даст родным поводов стыдиться ее. Последние оставшиеся ей часы она проведет без истерик, чтобы люди сказали, что она умерла, не дрогнув. Смерть наступит быстро: какой-то миг – и все будет кончено.

Сэр Джон нервно поглядывал на нее, без сомнения ожидая нового взрыва. Однако Екатерина приосанилась как королева, она ведь была ею еще совсем недавно.

– Я предаю себя справедливому суду короля, – сказала Екатерина, понимая, что отсрочки не будет, должно быть, она слишком сильно обидела Генриха, раз он не проявил к ней милосердия. – У меня есть одна просьба. Я хочу, чтобы мне сюда принесли колоду, и я могла бы потренироваться, как класть на нее голову.

Сэр Джон немало удивился, но согласно кивнул:

– Это будет исполнено.

Колоду принесли: низкий, тяжелый кусок бревна с выдолбленной в нем полукруглой выемкой для подбородка. Дерево было гладкое, без бороздок или засечек. Специально для нее сделали? Екатерина встала на колени в присутствии Изабель, которая в ужасе наблюдала за ней, и склонилась над колодой. Нагибаться пришлось низко. Но ничего, ей недолго стоять в этом неудобном положении. Она несколько раз попробовала грациозно преклонить колени и нагнуться вперед, пока не обрела уверенности, что будет выглядеть пристойно.

– Хватит, прошу тебя! – взмолилась Изабель, сильно расстроенная этими экзерсисами.

– Я вдруг поняла, что это лучшее средство от страха, – ответила Екатерина.

Колоду унесли, и сестры сели, взявшись за руки, и сидели так до прихода доктора Маллета.

Екатерина сама удивилась, но той ночью она спала. Изабель легла с ней и все время держала ее в своих объятиях. Проснулась Екатерина затемно. Часы только что пробили шесть. Скоро начнет светать. Она в последний раз увидит дневной свет, прежде чем все закончится. Осталось три часа.

Было холодно. Изабель, вылезшая кое-как из постели, накинула халат и стала разводить огонь.

– Ночью подморозило, – сказала она и трясущимися руками стала помогать Екатерине облачаться в черное бархатное платье с теплым серым киртлом. Потом заплела ее длинные волосы и свернула косы на затылке, накрыла их платом, поверх которого надела французский капор. Екатерина стояла, ни на что не обращая внимания, сосредоточенная на своих молитвах. Я не одна!

Принесли мясо, хлеб и эль, но кто станет есть в такой ситуации? Изабель то и дело поглядывала в окно, а Екатерина не смотрела туда вовсе. Они ждали… «Конечно, – думала Екатерина, – нужно использовать эти последние, бесценные минуты наилучшим образом». Но ей ничего не хотелось делать. Она как будто оставила в прошлом все мирские дела. Через час, или меньше, она будет на Небесах, и земные заботы потеряют для нее всякое значение.

– Я хочу поблагодарить тебя за твою доброту.

Изабель силилась побороть слезы:

– Хорошо, что я могла сделать для тебя хотя бы это…

– Ты передашь нашим сестрам, что я люблю их? И Чарльзу, Генри и Джорджу?

– Передам, я обещаю.

– Скажи им, я сожалею от всего сердца, что подвела семью.

Дверь открылась. Екатерина вздрогнула. На пороге стоял сэр Джон с двумя стражниками по бокам. Те держали в руках алебарды.

– Пора, мадам. Уже почти девять. – Он вложил ей в руку кошелек с монетами. – Это плата палачу, вы должны отдать ему деньги.

Изабель обхватила Екатерину руками, и они наскоро обнялись напоследок.

Господь дал Екатерине силы выйти из Лейтенантского дома. Сэр Джон предложил ей руку, и она оперлась на нее. Так они пересекли Тауэр-Грин в сопровождении отряда йоменов стражи. Впереди них, рядом с арсеналом, собралась толпа людей. Приблизившись к ней, Екатерина узнала многих членов королевского Совета, хотя, поискав глазами дядю Норфолка и герцога Саффолка, не нашла их. Ее кузен Суррей был там, но не встретился с ней взглядом.

Толпа расступилась, чтобы очистить путь к эшафоту. Он был высотой в три или четыре фута и обтянут черной материей. Приблизившись к нему, Екатерина увидела стоящую на соломе колоду и палача в маске и переднике. Оказавшись перед ступеньками, она задрожала так сильно, что едва удержалась на ногах.

Сэр Джон предупредил ее накануне, что по обычаю она должна произнести речь, но не отзываться в ней плохо о короле и не подвергать сомнению справедливость его решения. Стоя на эшафоте, Екатерина окинула взглядом собравшихся внизу людей – все они выжидательно смотрели на нее – и онемела. Она испугалась, что забыла все приготовленные слова. Сердце у нее дико колотилось, и голова кружилась от страха, но она должна расстаться с жизнью достойно.

Я не одна!

Вдруг она обрела голос, хотя он звучал слабо и сипло.

– Я умираю, имея веру в кровь Христову, – начала Екатерина. – Я хочу, чтобы весь христианский люд считал мое наказание заслуженной и справедливой карой за прегрешения против Господа, совершенные гнусно, с юности, в нарушение всех Его заповедей и ставшие великим оскорблением его королевского величества. И посему, будучи справедливо осужденной парламентом по законам королевства на смерть, я прошу вас, добрые люди, извлечь пользу из моего примера, исправить ваши нечестивые жизни и с радостью слушаться во всем короля, о благоденствии которого я искренне молюсь и прошу вас всех делать то же. А теперь я предаю свою душу Господу и призываю Его проявить ко мне милость.

Момент настал. Она повернулась к палачу и отдала ему кошелек с деньгами. Тот удивил ее, встав на колени и попросив у нее прощения за то, что он должен сделать.

– Я вас прощаю, – прошептала Екатерина. – Прошу, сделайте все побыстрее.

Подошла Изабель, сняла с нее платье и капор, оставив стоять дрожащей от холода в киртле и платке. Потом завязала ей глаза, и Екатерина запаниковала, поняв, что больше не увидит белого света. Все инстинкты побуждали ее броситься бежать, но она знала, что это ни к чему не приведет. Спасения для нее не было.

Она встала на колени перед колодой и, сжавшись всем телом, приготовилась к удару.

– Господи, смилуйся над моей душой, – вслух взмолилась она. – Люди добрые, прошу, молитесь за меня! Боже, помилосердствуй…

От автора

22 декабря 1541 года, когда Екатерина томилась в аббатстве Сион, лорд Уильям Говард, его жена Маргарет Гэмидж, Кэтрин Тилни, Элис Рестволд, Джоан Балмер, Энн Говард (жена брата Кэтрин Генри), Роберт Дэмпорт, Малин Тилни, Маргарет Беннет, Эдвард Уолдгрейв и Уильям Эшби были признаны виновными в недонесении об измене и осуждены на пожизненное заключение и изъятие всего имущества в пользу Короны. Леди Рочфорд приговор вынесли одновременно с Екатериной и казнили в тот же день. Агнес Тилни, вдовствующая герцогиня Норфолк и ее дочь, графиня Бриджуотер, осуждены за недонесение об измене и приговорены к пожизненному заключению с конфискацией всей собственности. Акт о лишении гражданских прав и состояния, изданный в отношении всех четырех женщин, включал в себя одну примечательную статью, которая устанавливала, что впредь для любой особы женского пола будет считаться изменой утаивание от короля факта своей нецеломудренной жизни до замужества с ним.

Леди Уильям Говард и восемь других осужденных, в основном женщины, получили прощение в последний день февраля 1542 года, однако лорда Уильяма Говарда и вдовствующую герцогиню Норфолк продержали в тюрьме дольше. Герцогиня была помилована 5 мая, а лорда Уильяма отпустили на волю в конце августа.

Я глубоко признательна восхитительной редакторской команде из британского издательства «Headline» и американского «Ballentine» за поддержку и творческий вклад в эту книгу, а также моим ответственным редакторам Мэри Эванс и Сюзанне Портер. Флора Рис, как всегда, великолепно справилась с литературной редактурой; работать с ней было сплошным удовольствием. Огромная благодарность также Фрэнсис Эдвардс, моему милому редактору, Кейтлин Рейнор за отличную, сделанную не без юмора рекламу, Джо Лиддьярду за блестящую разработку рыночной стратегии, Сиобан Хупер за прекрасный дизайн обложки, Беки Бейдер, Франсес Дойл и Крису Кейт-Райту за фантастическую поддержку продаж, Ханне Кавз за аудио, с признательностью вспоминаю о помощи Кэти Санлей и Эмили Пейшенс. В «Ballentine» я должна поблагодарить Эмили Хартли, Мелани Денардо, Ким Хови и остальную энергичную команду.

Джулиан Александер, мой литературный агент, как обычно, оказывал неоценимую поддержку во время написания этой книги, и я тепло благодарю его.

Любовь и признательность, как всегда, моей опоре в трудные времена, мужу Ранкину.

Многочисленные источники, современные эпохе Тюдоров, легли в основу этого романа, или, скорее, переработанной и расширенной биографии, исходная версия которой была опубликована в моей книге «The Six Wives of Henry VIII», выпущенной в 1991 году. Я в особом долгу перед доктором Николь Таллис за то, что она прислала мне копию своей неопубликованной диссертации «All the Queen’s Jewels, 1445–1548». Хотя этот роман базируется по большей части на подлинных документах эпохи, я бы хотела отметить ценность работ биографов Екатерины Говард: Лейси Болдуин Смит, Жозефины Уилкинсон, Дэвида Лоудса, Гарет Расселл и Джоанны Денни. Веб-сайт Мэрилин Робертс «Trouble in Paradise» (www.queens-haven.co.uk) тоже оказался весьма полезным.

Названия частей книги взяты из стихотворения о Екатерине Говард Джорджа Кавендиша в его книге «Метрические видения», написанной в 1550-е и включающей в себя серию трагических поэм о кровавых судьбах тех, кто погиб на эшафоте при Генрихе VIII.

Екатерина Говард родилась либо в Ламбете, либо в Леди-Холле в Эссексе. Как мировой судья Суррея, ее отец, лорд Эдмунд Говард, имел дом на Черч-стрит, теперь это часть дороги Ламбетского моста в Ламбете. Это был один из двух домов, полученных им от отца, вероятно, по случаю женитьбы. Второй располагался в Эппинг-Форест. В 1538 году, отчаянно нуждаясь в деньгах, Эдмунд произвел отчуждение в пользу своего брата, герцога Норфолка, усадьбы – дома с надворными постройками и участком земли – под названием Леди-Холл в принадлежавшем Говардам поместье Мортон в Эссексе, которое переходило из поколения в поколение в семье со времен первого герцога Норфолка. Позднее усадьба Леди-Холл была поделена на нижнюю – Незер-Холл и верхнюю – Овер-Холл. В 1708 году Леди-Холл был усадебным домом Овер-Холла, и его также назвали Овер-Холлом, или Аппер-Холлом, под этим именем дом известен и в наши дни. В 1818 году его описывали как стоящий посреди поля неподалеку от приходской церкви Мортона. Ныне известный нам дом представляет собой Т-образное в плане фахверковое здание под черепичной крышей, расположенное на месте дома лорда Эдмунда. Едва ли к Леди-Холлу относился большой земельный участок, поскольку в 1532 году лорд Эдмунд говорил Томасу Кромвелю: «У меня нет земли».

Дата рождения Екатерины – вопрос дискуссионный. Все современные исследователи согласны в том, что она была очень молода, когда вышла замуж за короля в 1540 году. Екатерина точно родилась раньше апреля 1527 года, когда в письме к кардиналу Уолси ее отец утверждает, что у него десять детей, «моих и моей жены». Так как дата женитьбы лорда Эдмунда не установлена, невозможно определить и дату появления на свет его старшего сына Чарльза, но Чарльз и его братья Генри и Джордж родились раньше 12 июня 1524 года, когда они упомянуты в завещании Джона Ли, отчима их матери. О Екатерине и ее сестре Мэри там нет ни слова, хотя Екатерина упомянута в последней воле жены Джона Ли Изабеллы, составленной 11 апреля 1527 года, Мэри к тому моменту, вероятно, еще не родилась. Некоторые авторы из упомянутых завещаний делают вывод, что в 1524 году Екатерина еще не появилась на свет, а произошло это в 1525-м или около того.

В июле 1540 года Ричард Ниллс, лондонский торговец, описывал Екатерину как «совсем маленькую девочку», слова эти отдельные исследователи полагают относящимися столько же к возрасту, сколько и к миниатюрности ребенка. «Испанская хроника» (см. ниже) называет Екатерину «просто ребенком» и «совсем юной». Французский посол, Шарль де Марильяк, знавший Екатерину лично, утверждал в 1541 году, что ее отношения с родственником, Фрэнсисом Деремом, начались, когда ей было тринадцать, и продолжались до восемнадцати лет. Они завершились в январе или феврале 1539-го, и это относит время ее рождения к 1520–1521 годам, в чем сходятся многие историки. Если это верно, то отсутствие упоминания о ней в завещании Джона Ли 1524 года можно объяснить тем, что она была девочкой. Судя по словам Марильяка, в 1533–1534 годах Екатерине было тринадцать, однако ее связь с учителем музыки Генри Мэноксом не могла начаться раньше 1536 года, когда она поступила на службу к герцогине Норфолк. Следовательно, Марильяк в этом отношении ошибался. Тем не менее его утверждение о том, что Екатерине было восемнадцать в начале 1539 года, когда оборвалась ее любовная связь с Деремом, вероятно, имеет под собой больше оснований.

Дата рождения 1520–1521 годы соотносится с возрастом, указанным на портрете безымянной молодой женщины «на двадцать первом году жизни» (согласно латинской надписи), который создан примерно в 1535–1540 годах. Изображенная похожа на юную леди, которая появляется на двух миниатюрах Гольбейна (из Королевской коллекции и коллекции герцога Баклю), и на довольно прочных основаниях может быть идентифицирована как Екатерина. Лиф платья из золотой парчи, дорогие украшения и меховые рукава показывают, что это была женщина высокого ранга, к тому же на ней – брошь и ожерелье, которые можно видеть на портретах Джейн Сеймур и Екатерины Парр и которые явно входили в число украшений, переходивших от одной супруги короля к другой. Более того, ее капор с золотым билиментом можно соотнести с предметом, упоминаемым в списке драгоценностей Екатерины.

Подлинный портрет неизвестной женщины Гольбейна висит в Музее искусств Толидо в штате Огайо, его копии имеются в Национальной портретной галерее, в одной частной коллекции и в замке Хивер. Во всех случаях богатый наряд и украшения говорят о высоком статусе дамы. Дизайн броши на ее груди с изображением Лота и его семьи, выводимых из Содома ангелом, придуман Гольбейном, сохранились выполненные им подлинные эскизы этой вещи. На поясном украшении можно различить Бога Отца с ангелами по бокам. Этот предмет предварительно идентифицирован с вещью, упомянутой в описи имущества Екатерины Говард, а рукава – с предметами из инвентарного списка, сделанного в 1542 году во дворце Уайтхолл, хотя последние могли принадлежать королю или кому-нибудь еще, не обязательно Екатерине, а описания украшений не полностью соответствуют тому, что изображено на картине.

Портреты из Толедо и Национальной портретной галереи когда-то принадлежали семье Кромвеля, так что изображенная, вероятно, была членом этого семейства. Самый подходящий кандидат на эту роль – Элизабет Сеймур, сестра королевы Джейн Сеймур, вышедшая замуж за сына Томаса Кромвеля Грегори в августе 1537 года. Обеспечив своему сыну столь выгодный брак, Томас Кромвель вполне мог по такому случаю заказать у Гольбейна и портрет, и украшение; той же причиной можно объяснить и существование нескольких копий этого изображения. Дата рождения Элизабет Сеймур не зафиксирована, но эта женщина была моложе своей сестры Джейн, родившейся около 1508 года; если это портрет Элизабет, значит она появилась на свет приблизительно в 1517 году.

Если не принимать в расчет этот портрет при определении даты рождения Екатерины, тогда мы должны обратиться к иным свидетельствам, лучшее из которых, вероятно, утверждение Марильяка, что в начале 1539-го ей было восемнадцать. Это позволяет предполагать датой ее появления на свет 1520 или 1521 год, а значит, Екатерине было девятнадцать, когда Генрих женился на ней, и двадцать один на момент смерти.

Я довольно хорошо знаю Ламбет. Меня крестили в церкви Святой Марии рядом с Ламбетским дворцом, и в детстве мы жили с родителями в доме Святого Фомы, ныне разрушенном, рядом с Вестминстерским мостом, напротив Каунти-Холла. Каждый день я переходила Ламбетский мост по пути в школу на Хорсферри-роуд. Мне было легко представить себе жизнь Екатерины в Ламбете.

В романе Екатерина называет вдовствующую герцогиню Норфолк «grandam». Это слово происходит от французского «grande dame» и является архаической формой слова «бабушка», но также означает женщину-предка или старую женщину, так что оно показалось мне подходящим для обращения к неродной бабке.

После того как учитель музыки Генри Мэнокс был с позором изгнан из дома вдовствующей герцогини, о нем сказано, что он стал наставником детей лорда Беймента, жившего неподалеку в Ламбете. Однако в списке пэров того времени не упоминаются ни лорд Беймент, ни даже лорд Бомон.

Бетричси – это устаревшее написание Беттерси.

Подробности отношений Екатерины с Генри Мэноксом, Фрэнсисом Деремом и Томасом Калпепером взяты из показаний свидетелей, собранных к моменту ее низложения. Я выстроила из этих сведений хронологически последовательную нить повествования, что позволило мне связно изложить события, описываемые в соответствующих частях книги. Язык эпохи Тюдоров я осовременила в тех случаях, когда он слишком резко отличается от используемого в наши дни. Кроме беллетризации исторических источников, я почти ничего не добавляла от себя.

Марильяк утверждал в 1541 году, что отношения Екатерины с Фрэнсисом Деремом длились пять лет, но, вероятно, он имел на этот счет неправильные сведения. Сама Екатерина заявляла, что их связь длилась от трех до четырех месяцев, примерно с октября 1538-го до января 1539 года. Но все же она лгала в других своих показаниях (к примеру, о ключах герцогини) и, без сомнения, считала благоразумным преуменьшить длительность и серьезность этой любовной связи. Ее слова о том, что она провела с Деремом больше ста ночей, предполагают более долгие отношения, как и упоминание о клубнике, которую тот приносил; это явно не соответствует сезону, когда, по ее словам, происходили их свидания.

Долгое время историки, пишущие о Екатерине Говард, полагались во многом на цветистые описания ее жизни из анонимной «Хроники короля Генриха VIII», или «Испанской хроники», под каковым названием это сочинение обычно фигурирует. Оно охватывает период с 1537 по 1549 год, и бо́льшая его часть написана до 1550-го. Известно, что автор этого сочинения был приятелем императорского посла Юстаса Шапюи, но не слишком близким. Судя по содержащимся в хронике сведениям, он жил при церкви Святой Екатерины около Тауэра. Его труд полон вопиющих неточностей; в нем почти нет дат, и хронология событий нарушена до такой степени, что Екатерина Говард названа там четвертой женой Генриха VIII, а Анна Клевская – пятой. Однако автор хроники лично был свидетелем некоторых событий, что делает его книгу ценной, хотя очевидно, что бо́льшая ее часть основана на недостоверных слухах и сплетнях.

Испанский хроникер излагает сфальсифицированную историю о любовной связи Екатерины с Калпепером, преувеличивает значение некоторых событий и безнадежно искажает факты. Именно он стал источником, по которому цитируется речь, якобы произнесенная Екатериной с эшафота, где она заявляет: «Я умираю королевой, но предпочла бы умереть женой Калпепера». Однако это резко противоречит свидетельствам тех, кто присутствовал на казни. Творчески переосмыслив, я использовала один или два отрывка из «Испанской хроники», но в остальном избегала обращений к ней как к надежному источнику.

Существует достоверное свидетельство того, что Екатерина и Калпепер были влюблены друг в друга до того, как Генрих VIII решил взять ее в жены. Мольба Калпепера к Екатерине о том, чтобы она сообщила Генриху об их намерении пожениться, взята из «Испанской хроники». Его болезнь после брака задокументирована в более надежных источниках.

Кажется, Калпепер действительно совершил изнасилование и убийство. 10 мая 1542 года, когда о позорном поведении Калпепера уже стало широко известно, Ричард Хиллс, лондонский торговец, державшийся радикальных религиозных взглядов и убежавший ради безопасности за границу, в Страсбург, выражал возмущение в письме к немецкому реформатору Генри Буллингеру, что «одним из тех, кого сперва повесили, а после обезглавили и четвертовали за прелюбодеяние с королевой, был некто из числа камергеров короля, и два года назад, или даже меньше, он изнасиловал жену смотрителя парка в лесной глуши, тогда как, жутко пересказывать это, трое или четверо его самых распутных слуг держали ее. Это злодеяние, несмотря ни на что, король простил ему, после того как жители деревни схватили его за это преступление, а также за убийство, совершенное им в попытке сопротивляться, когда они приступили к нему, пытаясь задержать».

Мы не знаем, где произошли эти события, так как не имеем никаких иных подтверждающих свидетельств, но, вероятно, их можно датировать 1539 или 1540 годом. Имя виновного в письме не названо, и предполагалось, что преступником был брат и тезка Калпепера, служивший у Томаса Кромвеля, однако Хиллс ясно говорит, что это был слуга короля, казненный за прелюбодеяние с Екатериной Говард. Он ошибся в деталях: Калпепер не был повешен, выпотрошен и четвертован, его только обезглавили, и он не был камергером короля, но служил джентльменом в личных покоях. Однако жившему за границей Хиллсу простительно путаться в должностях и подробностях казни. Таким образом, человек, виновный в изнасиловании, – это почти наверняка Калпепер. Примечателен и тот факт, что отец и мать оба исключили его из своих завещаний, составленных после вероятной даты совершения преступлений. Вызвано ли лишение наследства тем, что родители ужаснулись, узнав о содеянном сыном? Или они считали, что благодаря щедрости короля их отпрыск и без того хорошо обеспечен?

Правительство Генриха VIII негативно относилось к изнасилованиям и убийствам. В 1540 году был издан акт, лишающий виновных в таких преступлениях права искать убежище. Убийцы и насильники обычно исключались из общего королевского помилования, даруемого Генрихом, кроме одного случая в 1540 году, когда изнасилование не вошло в список исключений. Возможно, Калпепер получил прощение наравне с прочими помилованными, несмотря на то что убийство в числе исключений оставалось. В его случае убийство могло быть рассмотрено как непреднамеренное; после 1533 года суды имели возможность оправдать любого, кто лишил жизни человека, пытавшегося убить или ограбить его самого.

Практика монарших помилований отдельных лиц во времена Тюдоров получила более широкое распространение; такие прощения, случалось, даровались и виновным в изнасиловании и убийстве. Если Генрих простил Калпепера, постельничего, которого очень любил, очевидно, он был согласен держать у себя на службе насильника и убийцу, имевшего возможность часто общаться с королевой. Вероятно, как написано в романе, Калпепер убедил Генриха, что его действия представили в неверном свете.

Учитывая, что Калпепер приобрел такую печальную известность, удивительно, почему ни один другой исторический источник не упоминает об этом прощении за изнасилование и убийство. Если Хиллс слышал об этом, другие тоже должны были, и можно было бы ожидать, что упоминания обнаружатся в отчетах послов. Вероятно, Хиллс передавал слухи, преувеличенные молвой, и преступление не было таким серьезным, как он описал.

Почти нет сомнений в том, что Дерем заключил предварительное соглашение о браке с Екатериной, хотя сцена, во время которой он заставляет ее дать обещание, вымышлена. Помолвка расценивалась как обещание вступить в брак и считалась столь же обязывающей, как само бракосочетание; ее мог расторгнуть только церковный суд. Дерем утверждал, что он просил у Екатерины разрешения называть ее женой и она согласилась, пообещав называть его мужем, после чего у них вошло в привычку обращаться друг к другу таким образом, не стесняясь свидетелей. Этого, наряду с фактом интимных отношений между ними, было достаточно, чтобы считать их брачный союз вполне свершившимся.

В момент своего падения Екатерина была слишком наивна, чтобы сознавать: признанием в заключении помолвки она могла бы спасти себе жизнь. Раз она не могла считаться законной женой короля, то и в измене ее нельзя было обвинить, только в двоемужестве, при котором второй брак становится несостоятельным. Двоеженство и двоемужество расценивались прегрешениями духовными, и ими занимались церковные суды, имевшие право объявлять браки недействительными; до 1604 года такие этические проступки не считались преступлением. На это можно возразить, что сокрытие заключенной ранее помолвки, в случае Екатерины Говард, являлось недонесением об измене, так как ставило в опасность чистоту крови наследников короля, но наказанием за это было только заключение в тюрьму. Составленный из реформистов Совет понимал это и после первичного допроса, проведенного Кранмером, намеренно старался не дать Екатерине шанса признаться в заключении помолвки.

О звуках призрачного пения в исторической церкви Фотерингея упоминается в нескольких источниках. Странные ощущения Екатерины перед очагом в главном зале замка Фотерингей и правда удивительны, потому что через сорок шесть лет после описываемых событий Мария, королева шотландцев, будет обезглавлена на эшафоте на этом самом месте.

Нет исторических оснований для язвительных рассказов о том, как Екатерина убегала от стражников. Однако давно сложилась легенда, согласно которой она в растрепанной белой одежде, обезумев от страха, бежала, чтобы перехватить короля и склониться перед ним в мольбе о пощаде, когда он посещал мессу в Королевской капелле, но была поймана прямо у королевской скамьи и под крики и вопли уведена в свои покои. Ее не обретший умиротворения дух якобы заново разыгрывал эту сцену в так называемой Галерее призраков в Хэмптон-Корте, откуда открывается доступ в молельни и к королевской скамье. Галерея находится рядом с новыми покоями королевы, созданными для Анны Болейн и заново отделанными для Джейн Сеймур; их занимала и Екатерина, там же ее держали под арестом. Недавнее исследование предполагает, что история о призраке была выдумана неким насельником этих почетных апартаментов, желавшим иметь предлог для того, чтобы сменить сие обиталище на лучшее.

Перед казнью Екатерину почти наверняка содержали в Лейтенантском доме Тауэра. В связи с ее делом за предшествовавшие недели было арестовано так много людей, что констебль сообщал Совету: «…в Тауэре нет такого количества комнат, чтобы разместить их всех по отдельности, если не занимать покои короля и королевы». Он просил, чтобы «король прислал сюда свой набор ключей, либо позволил сменить замки, либо распорядился, можно ли перевести самых важных персон в Тауэр, а остальных – в другие места заключения, пока для них не подготовят комнаты». Совет постановил, что «следует использовать покои короля и королевы. Король не помнит, чтобы у него были запасные ключи, и согласен на смену замков».

Даже с занятием королевских апартаментов не всех узников удалось разместить в Тауэре, и некоторых пришлось отправить в другие лондонские тюрьмы. Следовательно, Екатерину не могли поселить в старых покоях королевы в королевском дворце, так как они были заняты, к тому же ее не собирались держать в Тауэре долго, чем можно было бы оправдать выселение тех, кто уже был поселен в эти комнаты. Сэр Джон Гейдж распорядился «принять королеву в его жилище», фахверковом Лейтенантском доме, заново перестроенном в 1540 году. В одном источнике говорится, что ей отвели небольшую комнату с портьерами и ковриками, скудно обставленную.

В процессе написания книги я не могла использовать бо́льшую часть сведений из проведенного мной обширного исследования о падении Екатерины Говард, потому что ее старательно держали в неведении относительно того, как продвигается расследование. Мне приходилось решать, что ей могли сообщить или что удавалось узнать самой. Однако я пустила в дело подробные материалы из показаний свидетелей и обвиненных вместе с Екатериной, чтобы составить описание предыдущих лет ее жизни. В романе Екатерина так и не узнала, кто первым донес на нее. В действительности это был Джон Ласселлс, который осенью 1541 года, после того как его сестра Мэри рассказала ему об аморальной жизни, которую ведет Екатерина, явился с доносом к архиепископу Кранмеру.

Многие полагали, что Фрэнсис Дерем незаслуженно принял смерть, уготованную изменникам, лишь за то, что спал с Екатериной до того, как она вышла за короля. Это неправильное понимание ситуации. Совет был убежден, что он стремился попасть на службу ко двору Екатерины, когда та была королевой, «с дурными намерениями. Он имел предательские замыслы и предпринимал шаги к тому, чтобы задержаться на службе у королевы, дабы продолжить их нечестивые занятия». Такое намерение являло собой измену. Согласно Акту об измене 1534 года, всякий, кто «злоумышленно хочет, проявляет волю или желание на словах, письменно или хитрой уловкой вообразить себе, выдумать, составить план или попытаться на деле причинить любой телесный вред персоне его величества короля, королеве или прямым наследникам», виновен в измене. Слово «злоумышленно» подразумевает дурные намерения, и оно неоднократно повторяется в документе.

Тот же акт привел на эшафот и Калпепера. Хотя он заявлял, что они с Екатериной «не заходили дальше слов», – и ее свидетельство подтверждало это, – однако роковым образом «признался в намерении сделать это». Мэнокс избег наказания, так как женился и не проявлял дальнейшего интереса к Екатерине.

Мы не знаем точно, имел ли Генрих изначально намерение заточить Екатерину в тюрьму до конца дней. В январе 1542 года итальянский дипломат Джованни Станкини докладывал из французского Фонтенбло кардиналу Фарнезе, что «король собирается осудить королеву и ее тетку, помогавшую ей, на пожизненное заключение». Нам не известно, каким образом получил Станкини эту информацию или какие события, если таковые имели место, повлияли на перемену намерений короля в отношении судьбы королевы.

Тема, которую я была не способна развить в романе, так как все события в нем описываются исключительно с точки зрения Екатерины, – это вероятность того, что Генрих VIII не желал ее смерти. Он так сильно любил ее, так глубоко печалился, что мог заколебаться или дрогнуть перед мыслью о ее казни. Генрих обходился с ней мягко: пока велось расследование, отправил не в Тауэр, а в закрытый монастырь Сион; лишил ее статуса королевы не сразу, а только после того, как всплыла на свет история с Калпепером. Говорили, что король «вынес удар с большим терпением и состраданием и проявил больше снисхождения и доброты, чем многие от него ожидали, – был гораздо мягче, чем желали родные (Екатерины)». Необыкновенно милостиво обошелся король и с Калпепером, заменив ему род казни. Такой привилегии обычно удостаивались только пэры королевства. Он оставил у себя шесть украшений, которые носила Екатерина, вероятно самых любимых ею.

Однако реформисты-радикалы, доминировавшие в Совете и одним ударом повергшие Говардов, не собирались входить в сговор ради их возвращения в силу. Под предлогом избавления Генриха от душевных страданий, они с жаром, неусыпным тщанием и продуманной решимостью взялись за расследование с целью отыскать следы супружеской измены. Совет производил собственное разбирательство, а король по необходимости санкционировал дальнейшие действия. Выразив возмущение поступками Екатерины в Совете, а потом расплакавшись, Генрих устранился от следствия и уединился ото всех, «не имея другого общества, кроме музыкантов и развлекавших его менестрелей». Погрузившись в печаль, он отказывался заниматься делами, что развязало руки его советникам. Он не отдал приказа, чтобы дело Екатерины слушали в суде, но поручил это парламенту.

В обращенной к парламенту речи лорд-канцлер Одли «преувеличил проступки королевы до наивысшей степени», то же сделали и все прочие, причастные к расследованию. Настоятельное желание советников не упоминать публично о помолвке Екатерины с Деремом, «что могло бы послужить ей в защиту», показывает, с какой решимостью стремилась реформистская фракция погубить королеву. Аннулирования брака было недостаточно, поскольку оставалась опасность, что злость и горе Генриха со временем утихнут и он будет готов простить свою горячо любимую бывшую супругу.

В парламенте лорд-канцлер выразил беспокойство Генриха, что Екатерина «не имела возможности оправдаться». После того как ее осудили, «король, желая вести дело более гуманно и в большем соответствии с формальной стороной закона, послал к ней некоторых советников и прочих из упомянутого парламента с предложением явиться в палату парламента и выступить в свою защиту», что было необычно в процессах о лишении гражданских прав и состояния. «Это было бы наиболее приемлемо для ее любящего супруга, если бы королева могла обелить себя таким образом». Очевидно, лорды имели в виду надежды короля на то, что она это сделает.

Джованни Станкини слышал, что Генрих «собирается осудить королеву на пожизненное заключение». Имперский посол Юстас Шапюи рассуждал: «Вероятно, если король не имеет намерения жениться вновь, он может проявить к ней милость, или, если обнаружит, что имеет возможность развестись под предлогом супружеской измены, то возьмет себе другую». Недостоверная «Испанская хроника» (вероятно, в данном случае не такая уж недостоверная) сообщает: «Король хотел было спасти королеву и обезглавить Калпепера, но Совет сказал ему: да будет известно вашему величеству – она заслуживает смерти, потому что предала вас в мыслях, и если бы имела возможность, то предала бы и на деле». И тогда король решил, что их обоих следует казнить.

В момент падения Екатерины Генрих и слышать не хотел о том, чтобы взять себе другую супругу, вероятно, он не мог смириться с потерей Екатерины. Маловероятно, чтобы в его возрасте и при таком состоянии здоровья Генрих мог вновь обрести такую любовь, какой наслаждался с ней. Впереди его ждали лишь прогрессирующие болезни, старость и смерть. Вполне понятны опасения советников, что король может смягчиться и взять назад греховодницу-жену.

Обращенное к Генриху прошение «не досаждать себе преступлениями королевы» и дать согласие на Билль о лишении гражданских прав и состояния жалованной грамотой с большой королевской печатью, чтобы лорд-канцлер мог вести дело от имени короля, показывает решимость советников сделать так, чтобы их повелитель имел как можно меньше шансов смягчиться, и королева умерла, «особенно потому, что король не мог снова жениться, пока она жива». Лорды уже начали настойчиво просить его о новом браке, без сомнения рассчитывая, что он выберет невесту из среды реформистов, что он и сделал в 1543 году, когда женился в шестой раз – на Екатерине Парр.

Лорды добились своего. Екатерина Говард умерла, а король и пальцем не пошевелил для ее спасения.

Мысли Екатерины о своих прегрешениях и своей юности, а также о Джейн Рочфорд основаны на строках из «Метрических видений» Джорджа Кавендиша. Кавендиш был церемониймейстером у кардинала Уолси и, очевидно, имел прочные связи при дворе, будучи лично знаком с некоторыми из тех, кто описан в его поэмах. Уместно закончить послесловие к книге его эпитафией на смерть Екатерины Говард.

Я – доказательство, никто не возразит,

Краса и страсть суть добродетели враги.

Меня до порчи эти двое довели

И к неблагой кончине дали повод.

Была я королева, стала обезглавленная Говард.

И все ж, пусть сбилась я с пути, молитесь Богу

О лучшей доле для моей души, чем телу выпала до сроку.

Действующие лица

В порядке появления или первого упоминания. Курсивом выделены имена вымышленных персонажей.

Кэтрин (Екатерина) Говард, дочь лорда Эдмунда Говарда и Джойс Калпепер.

Джойс Калпепер, мать Кэтрин, дочь сэра Ричарда Калпепера и его жены Изабель Уорсли.

Лорд Эдмунд Говард, отец Кэтрин, сын Томаса Говарда, 2-го герцога Норфолка от его первой жены Элизабет Тилни.

Изабель Ли, сводная сестра Кэтрин, дочь Джойс Калпепер и ее первого мужа Ральфа Ли; придворная дама Анны Клевской и Кэтрин Говард.

Мэри Говард, младшая сестра Кэтрин.

Чарльз Говард, первый из старших братьев Кэтрин.

Генри Говард, второй старший брат Кэтрин.

Джордж Говард, третий старший брат Кэтрин.

Няня Кэтрин в Леди-Холле.

Маргарет Коттон, сестра Джойс (Джокасты) Калпепер и тетя Кэтрин Говард.

Томас Говард, 3-й герцог Норфолк, старший брат лорда Эдмунда Говарда и дядя Кэтрин.

Уильям Коттон, муж Маргарет Калпепер и дядя Кэтрин.

Томас, Джон, Джоан и Анна Коттон, кузены и кузины Кэтрин.

Сэр Ричард Калпепер, отец Джойс Калпепер и дед Кэтрин.

Эдуард I, король Англии (1239–1307).

Томас Калпепер, джентльмен из личных покоев Генриха VIII, дальний родственник Кэтрин.

Генрих VIII, король Англии.

Дороти Тройе, вторая жена лорда Эдмунда Говарда и мачеха Кэтрин.

Мария Тюдор, сестра Генриха VIII и жена короля Людовика XIII Французского.

Екатерина Арагонская, королева Англии, первая жена Генриха VIII.

Анна Болейн, фрейлина Екатерины Арагонской, позже королева Англии и вторая жена Генриха VIII.

Принцесса Мария (позже леди Мария), дочь Генриха VIII и Екатерины Арагонской.

Кардинал Томас Уолси, главный министр Генриха VIII.

Священник из Оксон-Хоата.

Маргарет Манди, третья жена лорда Эдмунда Говарда и мачеха Кэтрин; позже придворная дама Кэтрин Говард.

Маргарет Ли, леди Арундел, сводная сестра Кэтрин; придворная дама Анны Клевской и Кэтрин Говард.

Джойс Ли, сводная сестра Кэтрин.

Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский.

Сэр Эдвард Бейнтон, придворный, позже камергер королевы Анны Клевской и муж Изабель Ли.

Томас Арундел, придворный, муж Маргарет Ли.

Томас Кромвель, последний главный секретарь Генриха VIII, главный министр и граф Эссекс.

Агнес Тилни, вдовствующая герцогиня Норфолк, вторая жена и вдова Томаса Говарда, 2-го герцога Норфолка, неродная бабка Кэтрин.

Анна Йоркская, дочь короля Эдуарда IV и первой жены Томаса Говарда, 3-го герцога Норфолка.

Элизабет Стаффорд, вторая жена Томаса Говарда, 3-го герцога Норфолка.

Лорд Уильям Говард, сын Томаса Говарда, 2-го герцога Норфолка и Агнес Тилни.

Ричард III, король Англии (1452–1485).

Генрих VII, король Англии (1457–1509).

Джон Скелтон, поэт-лауреат.

Генри Говард, граф Суррей, сын и наследник Томаса Говарда, 3-го герцога Норфолка.

Мэри Говард, дочь Томаса Говарда, 3-го герцога Норфолка и вдова Генри Фицроя, герцога Ричмонда, побочного сына Генриха VIII; придворная дама Анны Клевской и Кэтрин Говард.

Бесс Холланд, любовница Томаса Говарда, 3-го герцога Норфолка.

Матушка Эммет, наставница девушек при дворе вдовствующей герцогини Норфолк.

Малин Чамбр, жена сэра Филипа Тилни, живущая при дворе вдовствующей герцогини.

Джоан Экворт, миссис Балмер, одна из камеристок вдовствующей герцогини.

Сэр Филип Тилни, родственник вдовствующей герцогини, позднее церемониймейстер личных покоев Генриха VIII.

Дороти Бервик, одна из камеристок вдовствующей герцогини.

Дороти (Дотти) Баскервиль, одна из камеристок вдовствующей герцогини.

Кэтрин (Кэт) Тилни, племянница вдовствующей герцогини; позже одна из камеристок Кэтрин Говард.

Мастер Чембер, наставник Кэтрин.

Учитель танцев Кэтрин.

Мартин Лютер, основатель протестантской религии.

Маргарет Беннет, одна из камеристок вдовствующей герцогини.

Маргарет (Мег) Мортон, одна из камеристок вдовствующей герцогини; позже одна из горничных Кэтрин Говард.

Марджери, одна из горничных вдовствующей герцогини.

Элис Уилкс, одна из камеристок вдовствующей герцогини, позже жена Энтони Рестволда; затем одна из горничных Кэтрин.

Эдвард Уолдгрейв, один из джентльменов вдовствующей герцогини.

Роберт Дэмпорт, один из джентльменов вдовствующей герцогини.

Уильям Эшби, один из джентльменов вдовствующей герцогини.

Ричард Фейвер, грум из покоев вдовствующей герцогини.

Джон Беннет, джентльмен и грум из покоев вдовствующей герцогини.

Эндрю Монсей, церемониймейстер вдовствующей герцогини.

Мэри Ласселлс, одна из камеристок вдовствующей герцогини; позже жена Джона Холла.

Агнес Говард, малолетняя дочь лорда Уильяма Говарда.

Дороти (Долли) Доуби, одна из камеристок вдовствующей герцогини.

Мистер Данн, хранитель винного погреба вдовствующей герцогини.

Принцесса Елизавета (позже леди Елизавета), дочь Генриха VIII и Анны Болейн.

Жанна д’Арк, французская девушка-крестьянка, народная героиня (ум. 1431).

Привратник в доме вдовствующей герцогини.

Миссис Изабель (Иззи), одна из горничных вдовствующей герцогини.

Джейн Сеймур, королева Англии, третья жена Генриха VIII.

Генри (Гарри) Мэнокс, учитель музыки Кэтрин.

Мистер Барнс, учитель пения Кэтрин.

Лорд Томас Говард, младший сын Томаса Говарда, 2-го герцога Норфолка и Агнес Тилни.

Леди Маргарет Дуглас, племянница Генриха VIII, дочь его сестры Маргариты Тюдор, королевы шотландцев, от ее второго мужа, Арчибальда Дугласа, графа Ангуса.

Эдуард, принц Уэльский, сын Генриха VIII и Джейн Сеймур.

Дороти Говард, графиня Дерби, дочь Томаса Говарда, 2-го герцога Норфолка, и Агнес Тилни.

Анна Говард, графиня Оксфорд, дочь Томаса Говарда, 2-го герцога Норфолка и Агнес Тилни.

Кэтрин Говард, графиня Бриджуотер, дочь Томаса Говарда, 2-го герцога Норфолка, и Агнес Тилни.

Элизабет Говард, графиня Уилтшир, мать Анны Болейн.

Маргарет Гэмидж, леди Уильям Говард, жена лорда Уильяма Говарда, придворная дама Анны Клевской и Кэтрин Говард.

Томас Болейн, граф Уилтшир, отец Анны Болейн.

Артур Плантагенет, виконт Лайл, лорд – представитель короля в Кале, дядя Генриха VIII.

Генри Бейнтон, сын сэра Эдварда Бейнтона и Изабель Ли.

Кардинал Реджинальд Поул, кузен Генриха VIII.

Маргарет Поул, графиня Солсбери, кузина Генриха VIII и мать кардинала Реджинальда Поула.

Папа Павел III.

Отец Генри Мэнокса (имя которого неизвестно).

Лорд Беймент, сосед вдовствующей герцогини в Ламбете.

Фрэнсис Дерем, церемониймейстер и кузен вдовствующей герцогини.

Маргарет Тилни, бабушка Фрэнсиса Дерема.

Джон Дерем, отец Фрэнсиса Дерема.

Сэр Томас Дерем, старший брат Фрэнсиса Дерема.

Мастерица по шелку из Лондона.

Портниха из Ламбета.

Мистер Роуз, вышивальщик вдовствующей герцогини.

Элизабет Сомерсет, леди Бреретон.

Уильям Балмер, муж Джоан Балмер (Экворт).

Мистер Гастингс, загадочный джентльмен.

Миссис Мэнокс, жена Гарри Мэнокса.

Анна Клевская, королева Англии, четвертая жена Генриха VIII.

Мэри Норрис, дочь сэра Генри Норриса и кузина Кэтрин, фрейлина Анны Клевской.

Кэтрин Кэри, дочь Генриха VIII и Мэри Болейн, племянница Анны Болейн и кузина Кэтрин Говард, фрейлина Анны Клевской.

Сэр Томас Меннерс, граф Ратленд, камергер двора Анны Клевской.

Портной вдовствующей герцогини.

Галантерейщик вдовствующей герцогини.

Ювелир вдовствующей герцогини.

Сэр Томас Хинидж, хранитель королевского стула и главный джентльмен из личных покоев Генриха VIII.

Миссис Стонор, наставница девушек при дворе Анны Клевской.

Анна Бассет, фрейлина Анны Клевской и Кэтрин Говард.

Дороти (Дора) Брей, фрейлина Анны Клевской.

Кэтрин Бассет, сестра Анны Бассет.

Хонора Гренвилл, леди Лайл, жена Артура Плантагенета, виконта Лайла, мать Анны и Кэтрин Бассет.

Леди Люси Сомерсет, дочь Генри Сомерсета, 2-го графа Вустера, фрейлина Анны Клевской и Кэтрин Говард.

Маргарет Бофорт, графиня Ричмонд и Дерби, бабушка Генриха VIII.

Урсула Стоуртон, фрейлина Анны Клевской.

Маргарет Гарниш, фрейлина Анны Клевской.

Маргарет Коуплдайк, фрейлина Анны Клевской.

Дамаскин Страдлинг, фрейлина Анны Клевской.

Миссис Фридсвайд, одна из горничных Анны Клевской; позже одна из горничных Кэтрин Говард.

Миссис Лаффкин, одна из горничных Анны Клевской; позже одна из горничных Кэтрин Говард.

Кэтрин Уиллоуби, герцогиня Саффолк, придворная дама Анны Клевской и Кэтрин Говард.

Мэри Арундел, графиня Сассекс, придворная дама Анны Клевской и Кэтрин Говард.

Элеонор Пастон, графиня Ратленд, придворная дама Анны Клевской и Кэтрин Говард.

Элизабет Блаунт, леди Клинтон, бывшая любовница Генриха VIII, придворная дама Анны Клевской.

Генри Фицрой, герцог Ричмонд, внебрачный сын Генриха VIII.

Джейн Паркер, леди Рочфорд, вдова Джорджа Болейна, виконта Рочфорда, придворная дама Анны Клевской и Кэтрин Говард.

Джордж Болейн, виконт Рочфорд, брат Анны Болейн.

Элизабет Сеймур, сестра Джейн Сеймур и жена сына Томаса Кромвеля Грегори; придворная дама Анны Клевской.

Ганс Гольбейн, придворный художник Генриха VIII.

Элис Гейдж, леди Браун.

Сюзанна Гилман, фламандская художница, главная камеристка Анны Клевской.

Матушка Лёве, наставница девушек при дворе Анны Клевской.

Фрэнсис Брэндон, маркиза Дорсет, дочь Чарльза Брэндона, герцога Саффолка и сестры Генриха VIII Марии Тюдор.

Сэр Уильям Холлс, лорд-мэр Лондона.

Уилл Сомерс, шут Генриха VIII.

Томас Пастон, джентльмен из личных покоев Генриха VIII.

Жена смотрителя парка.

Стивен Гардинер, епископ Винчестерский.

Сэр Джон Дадли.

Бассано из Венеции, музыканты Анны Клевской.

Фрэнсис, сын Антуана, герцога Лоррейнского.

Шарль де Марильяк, французский посол при дворе Генриха VIII.

Сэр Джордж Сифорд, друг вдовствующей герцогини.

Джон, лорд Расселл, тайный советник и член парламента.

Сэр Энтони Уингфилд, вице-камергер двора Генриха VIII.

Эдмунд Боннер, епископ Лондонский, священник Генриха VIII.

Сэр Томас Мор, бывший лорд-канцлер Англии.

Джон Фишер, епископ Рочестерский.

Сэр Александр Калпепер, отец Томаса Калпепера.

Роберт Барнс, лютеранин-еретик.

Бесс Харвей, фрейлина Кэтрин Говард.

Элизабет Фицджеральд, фрейлина Кэтрин Говард.

Джейн Чейни, леди Ризли, племянница епископа Гардинера, придворная дама Кэтрин Говард.

Миссис Джосслин, портниха Кэтрин.

Роберт Рэдклифф, граф Сассекс, дядя Кэтрин.

Франсес де Вер, жена Генри Говарда, графа Суррея.

Энн, жена Генри Говарда, невестка Кэтрин.

Эдмунд Траффорд, муж сестры Кэтрин Мэри.

Томас Чосер, сын поэта Джеффри Чосера.

Алиса Чосер, герцогиня Саффолк, дочь Томаса Чосера.

Эдмунд де ла Поль, герцог Саффолк, приговоренный к смертной казни изменник.

Священник из Виндзора.

Эдуард IV, король Англии (1442–1483), дед Генриха VIII.

Елизавета Вудвилл, супруга Эдуарда IV, бабка Генриха VIII.

Мод Грин, леди Парр, мать Анны Парр.

Томас, жонглер Генриха VIII.

Сэр Уильям Баттс, врач Генриха VIII.

Ричард Джонс, директор школы Святого Павла в Лондоне.

Уильям Фицуильям, граф Саутгемптон, лорд – хранитель личной печати.

Сэр Энтони Браун, главный конюший.

Сэр Энтони Кингстон, тайный советник.

Юстас Шапюи, императорский посол при дворе Генриха VIII.

Смотритель королевских соколов.

Две фрейлины леди Марии.

Анна Стэнхоуп, графиня Хартфорд, жена Эдварда Сеймура, графа Хартфорда, брата королевы Джейн Сеймур.

Томас, лорд Одли, лорд-канцлер Англии.

Уильям, лорд Сэндис, капитан Гина.

Джон Лонгленд, епископ Линкольнский, исповедник Генриха VIII.

Мастер Скатт, портной Кэтрин.

Сэр Томас Уайетт, поэт и дипломат.

Сэр Джон Уоллоп, дипломат.

Сэр Уильям Рочел, лорд-мэр Лондона.

Бесс Даррелл, любовница сэра Томаса Уайетта.

Элизабет Брук, жена сэра Томаса Уайетта.

Элизабет Дарси, жена Джона Ли; невестка Кэтрин и одна из ее камеристок.

Генри Уэбб, церемониймейстер Кэтрин.

Мистер Моррис, паж Кэтрин.

Кэтрин Эстли, няня леди Елизаветы.

Яков V, король шотландцев (1512–1542), сын Маргариты Тюдор и племянник Генриха VIII.

Роберт Холгейт, епископ Лландаффа, лорд-президент Севера.

Сэр Джон Гейдж, констебль лондонского Тауэра и ревизор двора Генриха VIII.

Сэр Роберт Тирвитт, главный шериф Линкольна.

Джон Тейлор, декан (настоятель главного собора) Линкольна.

Джон, лорд Гастингс.

Ричард Пейт, архидьякон Линкольна.

Мировой судья Линкольна.

Винсент Грантэм, мэр Линкольна.

Екатерина Суинфорд, возлюбленная, затем жена Джона Гонта, герцога Ланкастера, мать Бофортов и предок Генриха VIII.

Эдвард Стэнли, 3-й герцог Дерби.

Томас, лорд Бург.

Агнес Тирвитт, леди Бург.

Джон Хаттофт, секретарь Кэтрин.

Мастер Коутс из Ламбета, галантерейщик.

Ричард II, король Англии (1367–1400).

Уильям, лорд Парр, брат Анны Парр.

Мистер Дейн, один из церемониймейстеров Генриха VIII.

Мистер Джонс, церемониймейстер Кэтрин Говард.

Эдмунд Нивет, сержант-привратник.

Эдвард Ли, архиепископ Йоркский.

Сэр Роберт Констебл, один из вождей Благодатного паломничества.

Эдуард V, король Англии (1470–1483?), и Ричард, герцог Йоркский, сыновья Эдуарда IV, «Принцы в Тауэре».

Доктор Джон Чеймберс, врач Генриха VIII.

Сэр Томас Сеймур, брат Джейн Сеймур.

Сэр Томас Ризли, главный секретарь Генриха VIII.

Джейн Эстли (или Эшли), миссис Мьютас, придворная дама Кэтрин Говард.

Капитан барки.

Генрих V, король Англии (1386–1422).

Николас Хит, епископ Рочестерский, податель милостыни Кэтрин Говард.

Томас Тирлби, епископ Вестминстерский.

Джейн Гилфорд, леди Дадли, жена сэра Джона Дадли.

Джоан Чепернаун, леди Денни.

Доктор Маллет, исповедник Кэтрин.

Палач.

Хронология событий

1491 год – Рождение Генриха VIII.

1509 год – Восшествие на престол Генриха VIII.

Брак и коронация Генриха VIII и Екатерины Арагонской.

1510/15 годы – Брак лорда Эдмунда Говарда и Джойс Калпепер, родителей Екатерины.

1513 год – Битва при Флоддене.

1516 год – Рождение принцессы Марии, дочери Генриха VIII и Екатерины Арагонской.

1520/21 годы – Вероятная дата рождения Екатерины Говард.

1524 год – Смерть деда Екатерины, Томаса Говарда, 2-го герцога Норфолка.

1528 год – Смерть Джойс Калпепер.

1528? год Брак лорда Эдмунда Говарда и Дороти Тройе.

1530 год – Смерть Дороти Тройе.

Брак Маргарет Ли и Томаса Арундела.

1531 год – Лорд Эдмунд Говард назначен ревизором Кале. Екатерина Говард отправлена жить в дом своей неродной бабки Агнес Тилни, вдовствующей герцогини Норфолк.

1533 год – Брак Генриха VIII и Анны Болейн (январь).

Рождение принцессы Елизаветы, дочери Генриха VIII и Анны Болейн.

1534 год – Парламент издает Акт о главенстве короля над Церковью, благодаря чему Генрих VIII становится верховным главой Церкви Англии, и Акт о престолонаследии, которым дети королевы Анны объявляются законными наследниками короля.

1536 год – Смерть Екатерины Арагонской.

Казнь Анны Болейн.

Брак Генриха VIII с Джейн Сеймур.

Парламент издает новый Акт о престолонаследии, передавая право наследования детям Джейн Сеймур и короля.

1537 год – Рождение принца Эдуарда, сына Генриха VIII и Джейн Сеймур.

Смерть Джейн Сеймур (24 октября).

1537/38 год – Любовная связь Екатерины Говард с Генри Мэноксом.

1538 год – Генрих VIII отлучен от Церкви папой (декабрь).

1538/39 год – Любовная связь Екатерины Говард с Фрэнсисом Деремом.

1539 год – Генрих VIII начинает переговоры о браке с Анной Клевской (январь).

Генрих VIII подписывает брачный договор (4 октября).

Екатерина Говард назначена фрейлиной к Анне Клевской.

Анна прибывает на корабле в Англию (27 декабря).

1540 год – Официальный прием Анны Клевской на Блэкхите (3 января).

Брак Генриха VIII и Анны Клевской (6 января).

Томас Калпепер начинает ухаживать за Екатериной Говард (весна).

Генрих VIII начинает ухаживать за Екатериной Говард (апрель).

Тайный совет берется за поиски оснований для расторжения брака короля (май).

Арест Томаса Кромвеля (10 июня).

Парламент приступает к обсуждению законности брака Анны (6 июля).

Брак Анны официально аннулирован актом парламента (12 июля).

Казнь Кромвеля (28 июля).

Брак Генриха VIII и Екатерины Говард (28 июля).

Екатерина Говард провозглашена королевой (8 августа).

Первое появление слухов о намерении короля взять обратно Анну (октябрь).

Генрих VIII и Екатерина Говард совершают тур по стране (август – октябрь).

1541 год – Анна Клевская посещает Генриха VIII и Екатерину Говард в Хэмптон-Корте.

Томас Калпепер возобновляет ухаживания за Екатериной Говард (весна).

Официальный въезд Екатерины Говард в Лондон (19 марта).

Екатерина Говард думает, что беременна (март–апрель).

Казнь Маргарет Поул, графини Солсбери (27 мая).

Генрих VIII и Екатерина Говард отправляются объезжать северные графства (30 июня).

Генрих VIII и Екатерина Говард прибывают в Линкольн (9 августа).

Екатерина Говард назначает Фрэнсиса Дерема церемониймейстером своих покоев (27 августа).

Генрих VIII и Екатерина Говард прибывают в Йорк (18 сентября).

Генрих VIII и Екатерина Говард возвращаются в Виндзор (26 октября).

Екатерина Говард помещена под домашний арест в Хэмптон-Корте (2 ноября).

Арест Фрэнсиса Дерема (раньше 6 ноября).

Двор Екатерины Говард распущен (13 ноября).

Екатерина Говард отправлена в аббатство Сион (14 ноября).

Томас Калпепер заключен в Тауэр (около 14 ноября).

Леди Рочфорд заключена в Тауэр (к 19 ноября).

Дерем и Калпепер предстали перед судом в Ратуше и приговорены к смерти (1 декабря).

Дерем и Калпепер казнены на Тайберне (10 декабря).

Несколько человек, замешанных в преступлениях Екатерины Говард, приговорены к тюремному заключению за недонесение об измене (22 декабря).

1542 год – В парламенте составлен Билль о лишении гражданских прав и состояния против Екатерины Говард (21 января).

Получено королевское одобрение Акта о лишении гражданских прав и состояния, осуждающего на смерть Екатерину Говард и Джейн Рочфорд (9 февраля).

Казнь Екатерины Говард и леди Рочфорд (13 февраля).

Примечания

1

Джордж Кавендиш (1497 – ок. 1562) – английский писатель, автор наиболее полной и достоверной биографии кардинала Томаса Уолси. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Шаффлборд – игра на размеченном столе или корте, с использованием киев и шайб, если проводится на корте, или шайб, которые толкаются рукой, если проводится на столе.

3

Видимо, Изабель произнесла поговорку «У маленьких кувшинов большие уши», которую используют в смысле «дети любят подслушивать» или «у детей всегда ушки на макушке».

4

Сержант при оружии – приближенный к монарху или знатному рыцарю слуга, который охранял своего господина во время появления на людях или на поле брани, а также выполнял различные административные функции, связанные с применением силы (сбор налогов и податей, арест преступников), и церемониальные (нес жезл перед королем в ходе торжественных процессий).

5

Звездная палата – чрезвычайный суд, созданный Генрихом VII в 1488 г.

6

Злой Майский день – восстание в 1517 г. лондонских ремесленников против иностранцев, живущих в Лондоне.

7

Конный паром назван так не потому, что работал на конной тяге, а потому, что был достаточно велик, чтобы на нем уместилась конная повозка.

8

Поэт-лауреат – звание придворного поэта.

9

Мистресс – в данном случае: почтительное именование знатной женщины, эквивалентное употреблению при имени уважаемого мужчины слов «мистер» или «мастер».

10

Шалмей – духовой музыкальный инструмент типа гобоя, известен в Европе с XII в.

11

Партлет – очень короткая безрукавка с воротником или без, которую надевали на платья с низким вырезом или дублеты, чтобы прикрыть шею, верхнюю часть груди и плечи, или дополняли ею костюм в декоративных целях.

12

Английское слово «deer» (олень) созвучно с первой частью фамилии Дерем (Dereham).

13

Прощай, моя любовь (фр.).

14

Идиоматическое выражение, намекающее на рождение вне брака.

15

Гейбл – женский головной убор, популярный в Англии в первой трети XVI в.; капор или чепец, который имел в основе формы два крыла, как крыша дома, и обрамлял лицо наподобие фронтона.

16

Йолетиды, или Йоль, – языческий праздник зимнего солнцестояния у народов Северной Европы, с принятием христианства смешался с Рождеством.

17

Отец (нем.).

18

В Средние века, когда соль стоила очень дорого, солонку ставили в середине стола; ближе к человеку, сидевшему во главе стола, или «выше солонки», размещались важные гости, за солонкой – менее значительные; отсюда возник английский фразеологизм «below the salt» – «ниже солонки»: так говорят о человеке, не имеющем веса в обществе.

19

Благодатное паломничество – крупное народное восстание в Северной Англии, произошедшее в 1536 г. и вызванное разрывом Генриха VIII с Римско-католической церковью, закрытием монастырей и секуляризацией монастырских владений.

20

Помандер – распространенный в Европе в Средние века и раннее Новое время аксессуар, обычно в виде ажурного шарика из золота или серебра, внутрь которого вкладывались ароматические вещества; помандеры носили как украшения, а также с целью перебить неприятные телесные запахи и в качестве средства защиты от болезней.

21

Билимент – декоративная деталь женского туалета, особенно головного убора; кайма для отделки из кружева, жемчуга или с нашитыми золотыми украшениями, драгоценными камнями.

22

Беременна (фр.).

23

Базы – деталь мужского костюма конца XV – начала XVI в., юбка в складку длиной до колена, позднее (в XVII в.) эволюционировала в складчатые бриджи на толстой подкладке.

24

В XVI в. Линкольн славился изготовлением шерстяных тканей, которые окрашивали с помощью растительных красителей в синий и зеленый цвета; оттенок зеленого цвета был настолько характерным, что его стали называть линкольнским зеленым, отличая от кендалского зеленого и ковентрийского синего.

25

Упоминаемые Маргарет два короля Якова – это Яков IV (1488–1513), король шотландцев, первый муж матери Маргарет Дуглас Маргариты Тюдор, сестры Генриха VIII, и ее же сводный брат Яков V (1513–1542), сын Якова IV и Маргариты Тюдор.

Content

Элисон Уэйр
Порочная королева. Роман о Екатерине Говард

Часть первая «В расцвете юной свежести и чистоты»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая «Так сильно любимая, много, много больше остальных»

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть третья «Быть королевой мне назначено судьбой»

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть четвертая «Презревшая узы приличий и целомудрие»

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть пятая «Сколь гибельно сокровище хрупкой красоты»

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

От автора

Действующие лица

Хронология событий

Примечания