Оксана Царькова

Вырасти себе крылья

На подоконнике стоял цветочный горшок. Белый. А на нëм надпись черными буквами "Вырасти себе крылья".

В горшке была насыпана обычная земля. А в земле ничего. Пусто.

~

– Это тебе, неудачник, – в тот их последний день "вместе", Маринка, со всей дури, бахнула пластиковым горшком о подоконник, – хотела, чтобы мы…, чтобы там, как у людей…

Входная дверь была захлопнута шальной Маринкой с лязгом и стоном.

По стареньким косякам поползли грустные трещины расставания стены со штукатуркой.

Тим даже не обернулся на этот тарарам. Так и остался у окна. Белые снежинки падали в чëрные прогалины Маринкиных следов.

Четырнадцатое февраля в Екатеринбурге выдалось тëплым и слякотным. Бушующая девица топала через двор напролом, разбрызгивая ошмётки серого талого снега на детские качельки-карусельки.

При этом, Маринка, словно мельница, махала руками, и орала на тучи, сыпавшие на неё белое крошево.

Тим взял в руки горшок, и, зачем-то, посмотрел на его дно.

На донышке, как он и ожидал, была наклейка – "Магазин приколов. Хотите вырастить себе крылья? Раз в неделю поливайте обычной водой зачатки крыльев, посаженных в этом горшке. И ждите. Скоро у вас вырастут крылья".

Хмыкнув, и дëрнув плечом, Тим пошаркал на кухню, налил в банку воды и полил землю в горшке.

Он умел ждать. Ждать и верить.

~

-Тимур, мужчина должен иметь терпение, – мама вяжет крючком очередную "шаль на заказ", – а к терпению придëт и умение.

Пятилетний Тим сидит на том же подоконнике, на котором через четверть века он будет в горшке крылья выращивать, и металлическим крючком путает нитяные петельки.

Мамы всегда правы.

Мальчик засыпает на широкой спине тёплого подоконника.

Во сне он летит к морю. Высоко-высоко по небу синему, к морю синему.

Машет руками Тим, и летит, летит…

~

-Мама, я буду лётчиком, и полечу на море, – бормочет сонный Тим, которого мама снимает с подоконника и укладывает на кровать, – и я «улетю» тебя с собой.

~

И через год детство Тима кончилось.

Остался только запах лекарств, и угасающее сознание мамы.

Угасание было долгое, мучительное, непоправимое.

Как блуждание вдвоём по запутанному лабиринту.

Иногда, мама и Тим встречались на светлых прогалинах этого тёмного пути.

Тогда они вдвоём пили чай, хрустели сушками, которые приносила соседка – тётя Люба, и хохотали над маленькими глупостями солнечного дня.

А затем, снова в тëмный туннель.

Где нет ни Тима, ни мамы. А только две тени.

Одна тень – призрачно-голубая мама. Пульсирующая синими венками под прозрачной, сухой плёнкой того, что раньше было еë кожей.

А вторая тень – Тим. Маленький ссутулившийся мальчик. Шаркающий ногами по полу.

Он шаркал не из лени поднимать и переставлять ноги, А только лишь из одного желания – чтобы хоть какой-то звук прорезал эту хрустальную тишину маминого небытия.

~

-Мальчик, а ты кто?

–Мама, я твой сын Тим. Тимур, ну!

–У меня нет сына, мальчик. Иди к себе домой. Иди. Тебя уже потеряли.

~

Тëтя Люба, что жила за их стенкой, почему-то, любила эту тишину.

Она приходила к ним домой, садилась у окна, и целыми днями смотрела во двор.

Иногда, она смотрела за мамой.

Иногда – за Тимом.

~

-Менция, – Тим во сне ругается с чëрной трубой, засасывающей маму, – уходи, оставь мою маму.

–Деменция! Я деменция! – Гудит труба, и засасывает в себя маму, еë память, и синее море и синее небо.

А Тиму остаётся тишина. Тишина и терпение, и ожидание.

Из школы – домой. И в магазин. И домой…

И в аптеку. И домой…

~

И в никакие лётчики Тим не пошёл.

Потому, что надо быть с мамой.

Смешно. Когда он выбирал – кем ему работать, чтобы были деньги и время быть с мамой…

Из маминой тумбочки выпал клубок с нитками, в который был воткнут старый металлический крючок для вязания. Тот самый – из счастливого подоконничного детства…

~

Уже тринадцать лет Тим работает в СМУ "Высота-Строй" вязальщиком арматуры.

Растёт, строится дом. А с ним вместе растёт Тим. Только он этого не замечает.

Он ходит по арматурной сетке и связывает железные перекрестья проволокой.

Ррраз, продеть, зацепить, свернуть. Ррраз. Металлический крючок в руках Тима снуëт, как челнок в ткацкой машине.

Тим даже не следит за тем, что делает его крючок. Ррраз. Терпение. Ррраз. Ожидание.

~

Угрюмый, сутулый парень шаркает ногами по арматурной сетке. Он не видит и не слышит ничего вокруг. Ни синего неба над ним, ни синего моря шумящего города под его ногами.

На высоте двадцать пятого этажа, по самой кромке, ходит тень, что когда-то была Тимом. И вяжет петли металлическим крючком.

И с работы – домой. И в магазин. И домой…

И в аптеку. И домой… К маме…

~

-Тимур, сынок, – светлых пятен у Тима с мамой было мало, – обещай мне, что ты всегда будешь пристёгиваться.

Прозрачная рука мамы касается новенького страховочного строительного пояса.

Тогда Тим получил его в свой первый рабочий день, и принёс домой. Показать маме, надеясь, что она выпрыгнет, ненадолго, к нему из своего небытия, и увидит, что он уже взрослый.

И она очнулась. И улыбнулась. И даже пила чай с сушками. И они смотрели в окно, и смеялись.

~

В тот день соседская деваха – Танька-Грибок, в очередной раз устроила свару в дворовой песочнице.

Посреди песочницы стоял огромный деревянный навес виде Гриба-Мухомора.

Под ним и была резиденция Таньки.

Там она царила. Дралась, целовалась, пила пивас из необъятных "сисек", подносимых в дар неразборчивой Таньке разными "ухажёрами".

Тима Танька-Грибок беспричинно ненавидела. Наверное, потому что у Тима есть "такая" мама, и он еë любит.

Сама то Танька-Грибок решила, что матери у неё нет. О чëм и заявила ей, когда та вернулась во двор "из отсидки".

Недолгая рукопашная схватка в просанном подгрибочном песке, расставила всë по местам.

Хромающая Танькина мать удалилась из двора навсегда, а Танька-Грибок с подбитым глазом, утешилась в объятьях очередного хахаля.

~

Танька-Грибок ненавидела Тима громко, но не больно.

Она обзывала его, плевала в спину, кидалась в лицо пустыми пластиковыми "сиськами".

Работала Танька всë в том же СМУ, что и Тим. Она была крановщицей. Иногда Тиму прилетало от взбеленившейся девицы металлическими чалками, которые "случайно" мотанулись на стреле крана в сторону зазевавшегося вязальщика, норовя столкнуть его с парапета вниз.

Но Тиму было всë равно. Он накрепко был пристëгнут к страховочному тросу. Как и обещал маме.

~

День тот был ослепительно ярким, солнечным.

Вот на это солнце и вышла мама из своей тени. Она позвала Тима, попросила поставить чай и принести сушек, и свою недовязанную "шаль на заказ".

–Тимур, сынок, лети на море. И «улети» меня с собой. – Прозрачная мама светилась от пронизывающих еë солнечных лучей. – Высоко-высоко по небу синему, к морю синему.

И мамы не стало.

Зато стало ужасно шумно. Как будто, стены маленькой квартиры Тима истончились и исчезли вместе с мамой. И тишина, которую они вместе сдерживали столько долгих лет, лопнула, как мыльный пузырь.

Весь гвалт города, вдруг, ворвался в закрытые окна и двери. Застучал, загремел, застонал, засвистел, залаял.

Скрип табуреток, топот хлопотливых всезнающих о поминках соседок, всхлипывания тëти Любы, бормотание священника, скрежет ложек, звон рюмок, хруст раздаваемых носовых платков.

И трубный вой Таньки-Грибка.

Она забилась в угол кухни, и делала вид, что нарезает хлеб.

А на самом деле… Танька выла. Выла тем исконным русским плачем-причитанием, что можно услышать только на похоронах да на поминках.

Танька рассстанывала недорезанной булке всю свою непутёвую жизнь, все свои мечты, потери, желания и боль женского бытия.

~

-Тимошечка, – сладенько замурлыкал кто-то прямо в ухо окаменевшему Тиму, – мы учились в школе с тобой, помнишь?!

И уже громче и резче, как сковородкой по лбу: "Заткнись, Танька. Вали отсюда, алкашня!"

И мягкая Маринкина грудь уютно приняла бесчувственное лицо Тима, настойчиво ткнув его носом прямо между двух тёплых полушарий.

~

Прошло всего две недели, как не стало мамы, а шум города, снова, откатился за стены квартиры Тима.

Вместо шума у Тима поселилась Маринка – мягкое рыжее нечто с железобетонным характером.

Как ни старался, но Тим не мог уловить всю Маринку сразу.

Только частями, звуками, запахами.

Она втиснулась в его жизнь. Сначала была мягкая колыхастая Маринкина грудь, затем, жёсткие, будто пластиковые губы, а потом были воркующие речи, жаркая постель.

И бесконечные стальные окрики, относившиеся к бестолковым грузчикам, таскающим Маринкино добро в квартиру Тима.

Маринка готовила невкусно. Особенно чай. Он был отвратительно горьким.

А Влад этот чай нахваливал.

Как в квартире Тима очутился бывший Маринкин муж. Загадка.

Может, его внесли грузчики вместе с бесконечными коробками и мешками?!

Влад сидел всегда у окна, занимая любимое место Тима, и хлебал Маринкин чай.

–Ипотеку брать надо по доверенности, первоначалку я сделаю. А вы, давайте, квартиру эту освобождайте. Вторичка в росте, ставка припала. Снимать будете и0 сэкономите…

Тим смотрел в окно. Сквозь Влада. Солнце упорно отказывалось светить в эту сторону, когда здесь сидел Влад.

А вот Маринка сияла, когда к ним еë бывший муж походил. Или…

Тогда, после похорон, Тим не очень понял путаный Маринкин рассказ про развод который у неё то ли был, то ли будет.

–А квартиру будем брать в том доме, что Тим строит, – ворковала сладенькая Маринка, – трёшку возьмём.

–Мэри, – Влад любил словесные необычности, – мы Тимофэя не спросили – а что он хочет?

–Я Тимур, – буркнул Тим, – и я хочу полететь на море.

~

Ночь после этого у Тима была бурная.

Маринка растеряла все свои округлости и сладости.

И стала горькая и противная. Как еë чай.

–Я тебе, неудачнику, – вопила Маринка, – всю любовь отдаю. Квартиру из срача в рай превратила. А ты летать хочешь. Чмо бескрылое. Такие по небу не летают, а только башкой вниз на землю падают.

Потом Маринка решила показать Тиму, чего он лишится, если не будет сговорчивым.

Но волны Маринкиного экстаза, разбились о тишину.

~

Тишина в ту самую ночь, внезапно, вернулась в квартиру Тима, а эгоистичная Маринка этого не заметила.

Тим теперь постоянно смотрел в окно и кивал головой.

А Маринка смешно шлёпала губами, закатывала глаза, чертила схемы, складывала цифры столбиком, и показывала их Владу и Тиму.

Влад, важный, как… фиг бумажный, раскладывал перед Тимом стопки договоров, тыкал холеным ногтем с безупречным мужским маникюром в мелкий текст, переворачивал страницы, и тоже шлёпал губами.

А Тим кивал головой.

Влад и Маринка были счастливы. Безмерно.

Они созванивались с кем-то по телефонам, согласовывали сделки и назначали встречи.

А Тим кивал головой.

~

-Зачем денежки на съёмную квартиру тратить? Нам экономить надо, ипотека же большая будет, – Маринка, попивая свой гадючий чай, рассказывала очередной гениальный план Тиму, – я к маме уеду, а ты в вагончике на стройке поживёшь. Я уже договорилась. А эту квартиру мы завтра продаëм. Ты доверенность на Влада генеральную сделаешь. Тоже завтра. У нотариуса. Вещи я твои собрала, они там – в рюкзаке в коридорчике. Ты же не против?

Тим молчал и смотрел в окно.

Если ты молчишь и киваешь, то это не значит, что ты ничего не понимаешь.

А мужчина, если он настоящий мужчина, должен иметь терпение.

А с терпением придёт и…

~

Танька-Грибок, почему-то, вылезла из своей песочницы, и оседлала лавочку у подъезда, где Тим живёт. Кого-то она поджидала.

~

На следующее утро Тим и не подумал брать рюкзак и выселяться в вагончик. И к нотариусу не пошёл.

Он пошёл на работу. И не мог видеть, как взбесившееся торнадо по имени Маринка, переворачивало всю мебель в поисках документов на квартиру.

Затем, Маринку понесло на стройку к Тиму, и там, еë бесстыжая рыжая морда наткнулась на кулак Таньки-Грибка.

Три раза.

Но Тим этого не видел. Он, привычно связывал крючком арматуру на узком парапете, опоясывающем разверзнутое бетонное чрево строящегося дома.

~

-Это тебе, неудачник, – в тот их последний день "вместе", Маринка, со всей дури, бахнула пластиковым горшком о подоконник, – хотела, чтобы мы…, чтобы там, как у людей…

Маринка была похожа на рыжую панду.

Под обоими глазами растеклись синие полукружья фингалов, а нос был расквашен.

–Гад малахольный, – голос Маринки сорвался на визг,– мы с Владом и без твоей квартиры проживём. А ты… ты сдохнешь здесь, как мамаша твоя больная на голову.

~

Четырнадцатое февраля Танька-Грибок проводила с размахом.

Три полторашки нефильтрованного украшали бортик песочницы.

А через двор, разбрызгивая серую слякотную жижу, к ней пëрла разгневанная Маринка.

–Танька, дрянь, – рыжая бестия, предусмотрительно, не приближалась к песочнице, – я тебе зачем деньги давала? Чтобы ты их пропила? Тебе что было велено сделать? Краном своим этого чудака с верхотуры смахнуть, да и вся недолга. Это ты ему всë разболтала, шалава?!

–Рот закрой, воняет, – голос Таньки-Грибка был ледяным, звонким, – деньги твои поганые я бабулькам в церкви отдала, пусть они за здравие свечек поставят. Укокошить парня моими руками решили с муженьком твоим. Сволочи вы.

Да это я вас вокруг пальца обвела, чтобы вы ни к кому больше со своими глупостями не пошли.

Придумали же… Квартиру у Тима продать, его в вагончик на стройку выселить, да ещё и пустить его "полетать" с верхотуры…

Сознавайся, стерва, твоя это идея?! Чтобы он именно с высоты слетел. Весь двор знает, как он лётчиком с самого детства мечтал быть.

И горшок этот гадкий в магазине приколов ему купила, чтобы унизить его, да побольней.

Я вас душегубов, пока, в полицию не сдала.

Но, если, ещё вы тут объявитесь, видит бог, бить не буду, сразу в тюрягу отправитесь, голубки хитровыдуманные.

И Танька ловко швырнула бутылку с пивом прямо в Маринкин лоб.

~

Тим, который поливал зачатки крыльев в горшке на подоконнике, только и увидел, как Маринка шлёпнулась задницей в грязный талый снег возле песочницы.

~

Солнечный луч заскользил по белому боку цветочного горшка с надписью черными буквами – "Вырасти себе крылья".

Тим улыбался тëплому весеннему деньку, его взгляд упал на горшок.

И на секунду… только на секунду, ему показалось, что он увидел, что в нëм что-то проклюнулось…

Нет. Показалось. Солнечные зайчики проскакали по тëмной земле и убежали на потолок.

~

Весна. Город сияет умытыми окнами домов.

Чирикают воробьи, и первые клейкие новорожденные листочки высовывают свои любопытные клювики из почек на ветках деревьев.

~

На стройке, где работал Тим, тоже царило весеннее безумие.

Легкомысленные гастарбайтеры, почуяв приближение тепла, совсем слетели с катушек.

Им не терпелось, поскорее, закончить монтировать фасады дома, и улететь на родину, туда, где настоящее лето.

~

Золотозубые рационализаторы придумали, что если множество упаковок облицовочного кирпича, совершенно неподъемного, положить на самую верхотуру строительных лесов, то работа пойдёт быстрее.

Не надо терять время на спуски, подъёмы, как велят им трусливые шайтаны-прорабы, которые вечно боятся, что леса не выдержат чрезмерной нагрузки… Тьфу на них. Тьфу на них три раза. Домой уж шибко хочется.

~

Тим был на крыше дома когда услышал…

Стон усталого металла.

Когда металл устаёт держать непомерный груз и начинает ломаться – он стонет.

Как умирающий зверь. Очень большой умирающий зверь.

Строительные леса, прикреплённые к дому, начали сминаться, сгибая трубчатые колени, срывая крепежи, роняя перекладины. Скручиваясь, сжимаясь, они стремительно понесли к земле всë, что было на них.

~

Тим рванул к краю крыши. И смог увидеть только…

Два безумных глаза на мертвенно-белом лице падающего в никуда человека.

И Тим полетел.

Он шагнул вниз, ревущее море беды.

Он летел без крыльев. Он летел.

Он успел. Схватил маленького тщедушного парня, но страховочный трос, что был на поясе Тима, кончился.

И их обоих рвануло вверх и куда-то вбок.

Сломанные рëбра Тима глухо хрястнули под широким ремнём.

Жаркая боль, мгновенно окатила его, и потребовала расцепить руки, сбросить непосильную ношу, разрывающую своим весом тело Тима пополам.

Летуна и его груз ударило о стену дома, и отбросило…

Отбросило на чалки. Четыре спасительных петли, спущенных со стрелы Танькиного крана больно ударили обоих.

Тим уже был без сознания, но гастарбайтер, чудом, ухватился за тросы, и успел зацепить на них Тима.

~

Дальше не интересно.

Больничная койка, бесконечные благодарности многочисленной Таджикской диаспоры.

Бесчисленные рассказы спасённого о том, как: "Светящийся сольнцем Ангель с небес, расправив лючезарний крылья, слетель к нему, и спасаль, обнималь, и уносиль с собой"

И чем больше было слушателей, тем больше и больше, по рассказам несчастного, становились крылья Тима. Прямо на пол неба раскинул он их, чтобы спасти падающего Мунира из лап смерти.

~

-Аааа, выросли, крылья выросли, – девичий визг разбился звоном об оконное стекло, – я верила, я знала так и будет…

Тим ошалело раскрыл глаза. Первый день дома, после больницы. Поспать не дают.

–Я же приходила, поливала, поливала… Окна вымыла, чтобы света было много-много. А все думали, что я чокнутая.

Тим подошёл к подоконнику.

В белом горшке с надписью "Вырасти себе крылья" трепетали, подставляя весеннему ветерку трогательные зелëные ладошки, два листочка.

Они были резные, стремительные, словно два распахнутых крыла.

–Спасибо, …любимая, – Тим слегка запнулся, произнося заветные слова, – спасибо за мои крылья.

Он обнял девушку и очень долго, долго, долго целовал еë тëплые, чуть солëные от слëз, губы.

–Ой! Нам же на море лететь завтра! Росточки завянут тут без нас.

Тим, лихорадочно начал выдумывать, куда бы пристроить свои чудесные новорождённые крылья…

–А можно, я отнесу их маме, чтобы ей не было одиноко…

–Маме?! – Не веря своим ушам, глупо повторил Тим. – Ты… ты…

–Да! К моей маме, – Таня разревелась и уткнулась носом в грудь Тима, – у меня теперь есть мама, ты любимый, и наши крылья.

–И я «улетю» тебя по небу синему, к морю синему…

Тим распахнул руки, и…

~~~

Откройся чудесам, будь счастлив навсегда.

И чудо будет вечно в тебя верить…

Забудь невзгоды, нездоровье и года,

Открой все окна, отопри все двери!

И станет мир иным, когда иной ты сам.

Распахнуты глаза, и сердце нараспашку.

Ты счастлив навсегда, ты веришь в чудеса…

И два крыла взорвут смирения рубашку…

~~~

Царькова Оксана 2021 год

Content

Оксана Царькова
Вырасти себе крылья