Николай Свечин

Паутина

© Свечин Н., 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Опальный

Товарищ министра внутренних дел Золотарев вызвал к себе директора Департамента полиции Белецкого и чиновника особых поручений Лыкова. Подчиненных он встретил насупленно:

– Опять у вас безобразия? Сколько так будет продолжаться?

– Где на этот раз вы их обнаружили? – с легкой иронией уточнил Белецкий.

– Да прямо у вас под носом, в столице. Вот!

И товарищ министра протянул директору лист бумаги. Лыков узнал сводку происшествий по Петербургу, которую градоначальство ежедневно присылало на Фонтанку. Один абзац в ней был отчеркнут синим карандашом. Именно так накладывал резолюции министр внутренних дел тайный советник Макаров.

– Ну-ка… – сыщик отобрал у начальства бумагу и прочитал вслух: – «Отмечено ограбление казенной винной лавки напротив Ириновского вокзала, уже четвертое с начала июня». Что, Департамент полиции должен теперь дознавать погромы винных лавок? Игнатий Михайлович, поясните, пожалуйста.

Лыков третью неделю как восстановился на службе. В начале 1912 года он угодил по ложному обвинению в Литовский тюремный замок. Друзья сумели доказать его невиновность лишь к лету. Ошельмованный сыщик вернул себе дворянство, чин и ордена, а вот прежнее место ему пришлось отвоевывать. Министр всячески препятствовал этому. Макаров взъелся на Лыкова непонятно за что, упек его в кутузку, а потом пытался третировать. В конце концов все наладилось. Статский советник не показывался тайному на глаза, а масштаб его поручений уменьшился. Прошли те времена, когда Алексей Николаевич выполнял высочайшие повеления или приказы председателя правительства. Сейчас высшей для него инстанцией стал бесцветный Золотарев, курирующий вопросы полиции через пень-колоду… Ну и черт с ними, небожителями, решил Лыков. Когда надо, в верхах бывал директор департамента и передавал потом задания для исполнения вниз. Но вот пресечь грабежи казенных винных лавок – это уже чересчур.

Белецкий тоже обиделся – и за свое ведомство, и за подчиненного:

– Да, Игнатий Михайлович, как же так? Градоначальство на что? Мы все же Департамент полиции, а не Охтенский полицейский участок!

Золотарев смутился, но пересилил себя и опять напустил строгость:

– Приказ Александра Александровича[1]: помочь, бросив все другие дела. У вас, Степан Петрович, есть же в подчинении умелые люди, опытные сыщики… Или нет? Вы утверждали, что имеются.

Белецкий фыркнул:

– Самый опытный перед вами, Алексей Николаевич Лыков. Только к лицу ли нам палить по воробьям из полевой гаубицы? Много чести.

– Приказы начальства обсуждать – последнее дело, – нравоучительно парировал товарищ министра. – Потому мы этим заниматься не станем. А пойдем их выполнять. Ясно?

Департаментские повесили головы. Макаров, мелочная душа, вымещал злобу на подчиненных. Но формально он имел право раздавать им любые поручения, даже такие дурацкие. Приходилось мириться.

– Разрешите уточнить, ваше превосходительство, что именно поручено вверенному мне департаменту? – перешел на официальный тон Белецкий.

– Оказать содействие полиции градоначальства в поиске и ликвидации грабителей винных лавок. Казне нанесен значительный ущерб. Три, что ли, тысячи… Филиппов[2] не справляется. Сейчас конец июля, полтора месяца идут погромы, результатов нет. Мы Петербург! Тут муха не должна пролететь без ведома властей. А у них четыре ограбления подряд.

– А что на это сказал Даниил Васильевич? – задал резонный вопрос Лыков. Дело в том, что министр не мог просто так взять и послать Департамент полиции подпереть столичных сыщиков. У тех был свой атаман, градоначальник Драчевский. Даниил Васильевич являлся человеком честолюбивым и не терпел вмешательства посторонних в свои дела.

– Министр ему телефонировал и заручился согласием, – пояснил Золотарев. – Так что… начинайте. Вы свободны.

Полицейские вышли из кабинета и некоторое время молчали. Кругом уши, мало ли что. Лишь когда они оказались в огромном кабинете Белецкого, тот смачно выругался. Потребовав чаю, Степан Петрович не без смущения заявил статскому советнику:

– Деваться некуда, идите на Офицерскую и разберитесь. Четыре нападения за полтора месяца – и впрямь многовато. Чего Филиппов тянет? Вдруг ему действительно нужна ваша помощь?

– Владимиру Гавриловичу? – усмехнулся Лыков. – Кому угодно, только не ему. Он еще нас с вами поучит жуликов ловить.

Директор молча смотрел в стакан. Алексей Николаевич так же молча кивнул и отправился к себе. Из кабинета он связался через телефон с начальником ПСП и начал было ему объяснять, что им надо увидеться. Однако тот перебил собеседника:

– Я уже в курсе. Если есть время, приходите прямо сейчас.

Вскоре два сыщика распивали чаи и перемывали кости министру. Чин градоначальства сообщил департаментскому, как все вышло. Оказалось, что Макаров перехватил Драчевского где-то на улице и попросил «занять хоть чем-нибудь этого бездельника». Лыков-де явился обратно на службу против его воли и теперь сидит сиднем. Получает огромное жалованье, сам ничем не занимается, играет фронду и распускает про шефа грязные сплетни. Драчевский, по словам Владимира Гавриловича, высказал удивление. Он знает Лыкова не первый год, и тот представляется градоначальнику умным, опытным и порядочным. На что министр заявил: вот и забирайте такого порядочного себе, а мне он не нужен… На ходу сановники сочинили повод, а именно грабежи казенных винных лавок. После этого генерал позвонил Филиппову, извинился, что не сумел сдержать министерского напора, и попросил тактично разъяснить все Алексею Николаевичу. Навязчивую просьбу «честного нотариуса»[3] придется выполнить. Если получится у статского советника чем-то помочь ПСП, он, Даниил Васильич, будет признателен. А так… чего обижаться на дурака. Макаровым в Царском Селе недовольны, его рано или поздно турнут с должности, и все наладится.

Лыкову было неприятно слушать, какие гадости говорит о нем собственное начальство. Но что поделаешь? Сыщик служил в столице уже больше тридцати лет. В кругах правоохранителей его репутация стояла высоко. Умные люди знали цену макаровским инсинуациям, знали и их подоплеку. Оставалось терпеть и ждать, пока нотариуса отправят в Госсовет.

– Владимир Гаврилович, что там на самом деле с нападениями? Уже четвертое. Почему вы их не завинтили до сих пор?

– Да вот-вот завинтим. Ребята не простые фартовые, а с политическими запросами. Мы и валандались с непривычки. Пришлось втянуть охранное отделение.

– Грабят винные лавки под видом борьбы за свободу? Анархисты, что ли?

– Они самые, Алексей Николаевич.

И Филиппов рассказал коллеге о ходе дознания.

Первое нападение случилось 3 июня, когда Лыков еще состоял под судом и ждал оправдания. Восемь человек ворвались в лавку на Большой Белозерской улице под вечер, когда сиделец подсчитывал выручку. Дали рукояткой нагана по голове, выхватили кассу и ушли вразвалку. Потерпевший никаких примет вспомнить не смог. Сказал, что ребята вели себя нагло. Орудовали не спеша, без стеснения, захватили с собой дюжину бутылок с красной головкой. Денег взяли триста сорок шесть рублей.

Сыскная сначала не обратила на этот налет особого внимания. Ну, приказали агентуре навострить уши… Однако уже через неделю наглецы отметились вторично. Они разгромили популярную казенку на углу Арсенальной и Минеральной улиц. Половина пролетариев Выборгской стороны покупала там огненную воду. Держателю лавки сунули в бок нож, его помощнику сломали руку. Опять нападавших было восемь, и опять приметы отсутствовали. Выручка составила тысячу с лишним рублей, и градоначальник осерчал. За бандитов взялись всерьез. Сыскные надзиратели прошлись по притонам правого берега Невы. Трясли шпанку как следует, но выяснили лишь одно: громилы были не из фартовых. Прикатили откуда-то со стороны, с местным отребьем не общались. В пивной «Мюнхен» их несколько раз видел осведомитель. Восемь мужиков, развязные. Пили крепко и говорили про народное счастье. Называли себя анархистами-синдикалистами, а рожи такие, что оторопь берет. База у идейных грабителей находилась за городом. В разговорах упоминались деревни Сосновка и Гражданка. Сыщики ринулись туда – и обмишурились. Похоже, ребята были не столь глупы и нарочно дали ложный след. Розыски окончились впустую, а тем временем состоялось третье ограбление. Разбили лавку № 217, что возле Строгановского сада. Стоявший у двери рабочий авиационной мастерской Русско-Балтийского вагонного завода попытался помешать грабителям. Его застрелили в упор. Заодно ранили сидельца с помощником, помощник к утру скончался. Отобрали шестьсот с небольшим рублей денег, снова прихватили водку и ушли в сторону Черной речки.

Два убийства всполошили власти окончательно. Филиппов получил нагоняй и отправился в Петербургское охранное отделение. Начальник ПОО полковник фон Коттен дал ему сведения об анархистах. Оказалось, что таковых в России уже и не осталось! Все, кто не угодил на каторгу, сбежали за границу. И появление восьми боевиков в столице – вещь невозможная. А как же разговоры в пивной «Мюнхен», спросил главный сыщик. Сказано для отвода глаз, ответил главный охранник. Это как с Гражданкой, называется дезинформация. Искать надо в другом месте, а именно в уголовной среде.

Владимир Гаврилович не поверил Михаилу Фридриховичу. И поручил сыскному надзирателю Креневу разузнать все про идейных налетчиков. Кренев, как всегда, оказался на высоте. Он копнул глубоко и чуть ли не составил историю анархизма в России.

Филиппов вынул из стола и протянул Лыкову рапорт подчиненного на семи листах:

– Ознакомьтесь. Я сам зачитался, как Майн Ридом. Помнится, когда мы вытаскивали вас из Литовского замка, меня предупреждал о такой тенденции один из создателей «перекрасочной мастерской» Тольх[4]. Он сказал, что уловил новое веяние: блатные стали объединяться с политическими. И это кончится плохо для империи. Я, признаться, не поверил. И вот доказательства. Анархисты, сволочь – чем они лучше бандитов? Но подводят под это идеологию!

Лыков взял рапорт и стал бегло его читать. Документ и впрямь оказался интересным. И он, и Филиппов, и Кренев были уголовные сыщики и с политическими противниками дел не имели. Но тут сошлись оба фланга, переплелись и объединились. Получилось месиво вполне жутковатое.

Сергей Николаевич Кренев изучил секретные архивы охранки и выяснил историю русского анархизма от Адама и Евы.

Оказалось, что русаки одарили мир двумя теоретиками – Бакуниным и Кропоткиным, но в практике убийств отстали. Повсюду уже резали власть имущих, а одна шестая часть суши спала. Сначала покушения были неудачными: дважды повезло кайзеру Вильгельму Второму и разок итальянскому премьеру Кайроли. Затем в Чикаго одной бомбой погубили сразу шестерых полицейских и восемь вожаков анархизма отправили на виселицу. Террор разгорелся с новой силой к концу столетия. Президент Франции Сади Карно, императрица Австрии Елизавета, первый министр Испании Кановас дель Кастильо, король Италии Умберто Первый, президент Северо-Американских Штатов Мак-Кинли… Самыми страшными для общества оказались безмотивники, готовые казнить всех, кто моет руки перед едой. Наконец зашевелилась и Россия.

Первые кружки появились в стране сравнительно недавно. 29 августа 1904 года в Белостоке состоялся и первый террористический акт анархистов. Нисан Фарбер, вождь организации «Борьба», ударил кинжалом в шею фабриканта Кагана. За то, что тот проявлял неуступчивость к экономическим требованиям своих рабочих. Каган выжил, а сам Фарбер умер спустя два месяца. 6 октября он пытался взорвать полицейский участок в Белостоке, но погиб от своей же бомбы. Однако знамя террора подхватили другие. И началось…

Накануне войны с Японией в стране существовало три устойчивых центра анархизма: Белосток, Одесса и Екатеринослав. Борцы с режимом имели различные оттенки, в которых путались даже специалисты ОКЖ, Отдельного корпуса жандармов. Синдикалисты, анархокоммунисты, махаевцы, хлебовольцы, чернознаменцы, безначальцы, индивидуалисты, вольные общинники… Все они вскоре так или иначе взялись за оружие. С 1905 года по улицам русских городов обильно полилась кровь…

Безмотивники взорвали бомбы в варшавском ресторане «Бристоль» и перед одесской кофейней Либмана. Их «мотивированные» товарищи пошли еще дальше. Они подняли на воздух полицейский участок в поселке Амур-Нижнеднепровское. Убили начальника Брянского отделения Московско-Казанского ЖПУЖД[5]. Уничтожили бомбой часть помещения губернского жандармского управления в Одессе. Там же спустя полгода ограбили на 60 000 отделение Санкт-Петербургского коммерческого банка (в компании с эсерами). В Ростове-на-Дону в частном банке взяли еще больше – 200 000. В Екатеринославе взорвали гостиницу «Франция» и совершили 4 экспроприации (правда, всего на 8321 рубль). На станции Верхнеднепровск Екатерининской железной дороги разгромили почтовое отделение. В Душети Тифлисской губернии напали на казначейство и вынесли аж 250 000. В Бессарабии близ Хотина опять разнесли почту на 80 000. При этом погибло много служивых людей и немало случайных прохожих.

Всего в эти смутные годы анархисты совершили несколько десятков кровавых эксов, часто и охотно пуская в ход оружие.

След, который взял Кренев, появился в 1906 году в Москве. Там боевая группа «Свободная коммуна» совершила двенадцать нападений на рестораны, а также на артельщиков, перевозивших денежные суммы. Прежде чем жандармы разгромили группу, она успела завладеть 55 000 рублей. Большая часть налетчиков отправилась на каторгу, но некоторые уцелели. Отсидевшись где-то, в 1910-м они вновь взялись за старое. Теперь эти люди называли себя «Московской группой анархистов-коммунистов». В ней собралось более сорока боевиков, и охотнее всего они грабили именно казенные винные лавки. Не брезговали и почтово-телеграфными конторами. За полтора года анархокоммунисты совершили десяток эксов в Московской, Костромской и Смоленской губерниях, застрелив при этом семь человек. Вновь их отыскала охранка, но, как и в первый раз, переловила не всех. Восемь самых активных успели исчезнуть из Первопрестольной накануне ликвидации.

Полковник фон Коттен был убежден, что грабители с Выборгской стороны и есть те самые недобитые боевики. Московское охранное отделение сообщило ему сведения, полученные на допросах от схваченных анархистов. Вожаками коммунаров были известные деятели Вильгельм Мишке и Владимир Бармаш. Мишке повесили в ноябре 1906 года. А вот Бармаш сильно заинтересовал Лыкова. Он начинал как эсер и принял участие в знаменитой экспроприации в Московском обществе взаимного кредита, когда было похищено 875 000 рублей. Организовал нападение Владимир Мазурин, которого Алексей Николаевич безуспешно искал после вооруженного восстания. Мазурин командовал боевиками, расстрелявшими начальника Московской сыскной полиции Войлошникова на глазах у его семьи… Лыков очень хотел свести счеты с негодяем, но его опередили. Вовка оказал при аресте сопротивление полиции и тоже закончил на виселице. А Бармаш отделался всего лишь тремя годами тюрьмы и последующей ссылкой. Весной этого года он вернулся в Москву, вскоре был арестован и снова выслан в Восточную Сибирь. По документам МОО[6], головореза изолировали от общества.

Итак, оба главаря экспроприаторов вышли из игры: один на время, второй навсегда. Кто же тогда командовал уцелевшими боевиками? Охранники предполагали, что это был третий руководитель бывшей «Свободной коммуны» Евгений Жукевич-Стоша. Отчисленный студент Московского сельскохозяйственного института, он во многом уступал предыдущим главарям и взял на себя первую роль лишь после их смерти. Согласно показаниям арестованных сообщников, Жукевич-Стоша был хитрым, честолюбивым и не забивал себе особо голову теорией анархизма. Любил красивую жизнь, рестораны и дорогие гостиницы. Носил золотые часы и запонки с бриллиантами, купленные на деньги от эксов. По характеру он напоминал хорошо знакомых Лыкову варшавьяков, полуполитических-полууголовных ребят с револьверами. Такие легко сходятся с фартовыми. Почерк революционных деятелей тоже весьма походил на приемы обычных бандитов: налететь, пострелять, вместе с деньгами реквизировать водку…

Московское охранное помогло питерским коллегам идентифицировать боевиков. Но оно не знало ответа на главный вопрос: где их искать? Четыре грабежа, двое убитых и двое раненых – пора прекратить этот разгул. И тут сработали люди Филиппова. Владимир Гаврилович рассказал Лыкову ход дознания.

Экспроприаторы, как уже заметили сыщики, не слишком сдерживали себя. И сутки назад двое из них оказались замешаны в скандале в трактире «Хижина дяди Тома». Злачное заведение на Выборгском шоссе полюбилось неприхотливой публике. И анархисты подрались по пьяному делу с мастерами завода «Айваз», выпускающего гильзонабивные машины. На буянов составили протокол. Среди зевак случайно оказался сыскной надзиратель, курирующий Лесной участок. Он заметил, что приметы одного из задержанных совпадают с приметами боевика, объявленного в розыск. Высокий мосластый парень, отзывается на кличку Каурый[7]. Кренев в рапорте особо выделил рыжего: по словам свидетелей, именно он застрелил пролетария возле Строгановского сада. Надзиратель проследил за скандалистами и довел их до дома № 12 по Старо-Парголовскому проспекту.

Из участка уже сообщили, что в доме прописана разная публика, в том числе восемь артельщиков из Архангельска. Привезли товар, теперь ждут заказ, чтобы не возвращаться домой с пустыми руками. Ну, попивают; а кто сейчас не пьет? Люди при деньгах, вот и балуются.

Филиппов, дойдя до этого места, хлопнул ладонью по столу и возбужденно сказал:

– Они, псоватые! Те, кого мы ищем.

– Похоже на то, – согласился Алексей Николаевич. – Я знал, что моя помощь вам не понадобится.

– Ежели хотите, можете принять участие в аресте, – предложил Владимир Гаврилович.

Лыков замешкался с ответом. Время, когда он лез в любую заварушку, давно прошло. Но сейчас сыщик оказался в неудобном положении. Собственный министр ославил его в глазах градоначальника. Поручение помочь запоздало: люди Филиппова все уже сделали самостоятельно. Так хоть под занавес ударить пальцем о палец. Будет что указать в отчете. Есть риск словить пулю, но это ему не в новинку… И статский советник беззаботно ответил:

– С большим удовольствием приму. Когда явиться?

– К одиннадцати часам. Можете вашего аргонавта с собой прихватить. Восемь отчаянных – это много; боюсь, нас ждет бой.

Алексей Николаевич откланялся и отправился к себе на Фонтанку. Действительно, как поступить с Азвестопуло? Звать его на опасную операцию или пожалеть? У него жена в положении, ждет второго ребенка. И Лыков решил не подвергать помощника лишней опасности.

В результате вечером ему пришлось пуститься на хитрость. Он послал Сергея в Департамент общих дел министерства, на Фонтанку, 57. Будто бы ему срочно понадобились формуляры начальников сыскных отделений Оренбурга и Астрахани. Белецкий намеревался провести их ревизию, поручение выглядело правдоподобно. Азвестопуло уже ушел, как вдруг вернулся с полдороги. И не один, а с Петровским. Лыков как раз смазывал свой браунинг, и его застали врасплох.

– Так-так… – зловеще произнес коллежский асессор, глядя на шефа, как солдат на вошь. – Вон он до чего докатился… Ну-ну…

Петровский служил чиновником для поручений ПСП и заведовал в ней Летучим отрядом. Именно Леониду Константиновичу поручались самые опасные задержания. Подчиненные ему агенты были опытные и бывалые люди, а их начальник славился своей храбростью. Теперь он заговорил с порога:

– Алексей Николаевич, я Сергея Маноловича уже проинформировал, что собираемся на полчаса позже. Сунулся к вам картотеку посмотреть, а тут очень удачно ваш помощник…

– Действительно, удачно, – согласился Лыков. – Спасибо, и до вечера.

Петровский удалился. Азвестопуло сел напротив шефа и ощерился:

– Не наигрались еще в казаки-разбойники, ваше высокородие? Шестой десяток идет. Пора бы остепениться. Или хотя бы не врать!

Последние слова коллежский асессор произнес с нажимом. Лыков стал оправдываться:

– Сереж, а что я мог сделать? Макаров меня в грош не ставит, ославил в глазах Драчевского. Высосал из пальца дурацкое поручение – помочь Филиппову. Чем я могу ему помочь? Сам рассуди. Они все уже сделали без меня, анархистов нашли, сегодня ночью будут их вязать. Мне предложили явиться к шапочному разбору.

– Это я могу понять, – сварливо ответил Сергей. – А вот…

– Почему тебя не позвал? Так это… мое поручение. Схожу поглядеть и вернусь. Делов-то. Знаешь, сколько туда народу сгонят? Люди Петровского, волкодавы из охранного, наряд полиции во главе с помощником пристава. Ну и я, грешный, буду путаться у них под ногами. Ты там для чего?

– Ага! Вы еще скажите: жена в положении.

– И скажу! Разве не так? Сергей, зачем ты скандализируешь? Обычное задержание, сколько их уже было?

– Так ведь это анархисты, а не карманники с трамвая! – сорвался помощник. – Восемь стволов. По кой шут вы вообще туда лезете? Вам же не поручали их арест! На это имеются чины градоначальства.

Полицейские замолчали – говорить было не о чем. Спустя минуту Азвестопуло полез в стол, вынул свой маузер и тоже начал его смазывать.

Лыков оказался прав: к дому на Старо-Парголовском проспекте явилась целая толпа. Семеро с Офицерской, восемь с Александровского проспекта[8], десяток городовых от Лесного участка, и до кучи два чина Департамента полиции. Алексей Николаевич быстро понял, что провести операцию тихо у них не получится. Под ложечкой сразу заныло. Хоть бы он пришел один, без Сергея! Но тот увязался с ним и сейчас машинально поигрывал маузером, унимал волнение.

Дрейфила, между прочим, вся арестная команда. Лица у людей были напряженные, они нервно переговаривались и приказ оцепить дом выполняли как-то заторможенно, неохотно.

Проспект был окраинный, его застроили двухэтажными коробками непритязательной архитектуры. Двенадцатый дом оказался в три этажа, с мелочной лавкой внизу. Нужные полиции люди проживали наверху, в большой угловой квартире. Руководил арестом Петровский. Он расставил городовых снаружи, а сам со своими людьми вошел в подъезд. Чины охранного отделения во главе с ротмистром Вуичем шли во втором эшелоне. Лыков с Азвестопуло остались у ворот, готовые вмешаться, когда понадобятся. Но тут произошло то, чего статский советник и опасался. Команда наделала шума, анархисты успели приготовиться к обороне. И сверху во двор полетела бомба…

Алексей Николаевич увидел черный предмет, падающий ему чуть не под ноги, но среагировать не успел. В ночной темноте вспышка ослепила его. В глазах сыщика жахнуло, что-то ударило в голову, и он рухнул на землю.

Удар был сильным, но сознания Лыков не потерял. Он лежал оглушенный и пытался понять: живой? мертвый? покалеченный? Тут его стали трясти за плечо. Оказалось, это Азвестопуло. Он что-то кричал, только звуков Алексей Николаевич не слышал. Сергей прижимал руку к щеке, вид у него был ошарашенный.

– Что? – спросил наконец шеф.

– Вы как?

– Не знаю еще.

Коллежский асессор помог шефу сесть. Тот ощупал себя: вроде целый.

– Что у тебя со щекой?

– Обожгло, кажется. Крови нет…

Слух постепенно возвращался, и скоро Лыков разобрал, что в доме идет густая стрельба. Кто-то ревел как зверь, звенело и сыпалось на двор разбитое стекло. Потом прямо из окна третьего этажа выпрыгнул человек. Ловко приземлился на ноги и метнулся к воротам. Там стоял городовой, он вынул шашку и принял угрожающую позу. Неизвестный кинулся к забору. У департаментских не было сил подняться, они лишь молча наблюдали. Вдруг из-за угла появился дворник, он вцепился бандиту в ноги, сдернул его с забора и повалил с криком:

– Врешь, анцибал, не уйдешь!

Борющиеся катались по земле рядом с полицейскими. Те оцепенело продолжали смотреть. Городовой от ворот сунулся было на помощь, но сбоку послышались выстрелы, и он побежал туда. А бандит тем временем начал одолевать дворника. Он вывернулся, подмял его под себя и стал мутузить наотмашь. Тут Лыков не выдержал, изловчился и, не вставая, сильно двинул злодею в ухо кулаком. Противник повалился на бок. Дворник, охая, поднялся. Наклонился, посмотрел на поверженного врага и сказал сыщику:

– Благодарствуйте, вашество. Ай, хорошо угостили – без чувствов лежит-с.

Он подал сыщикам руку и помог укрепиться на ногах. К этому времени стрельба прекратилась, во двор начали выводить задержанных. Петровский стоял у двери и громко считал:

– Первый… второй… третий…

Так он дошел до шести. Лыков спохватился:

– Леонид Константинович, их восемь было. Седьмой вон распластался. А где последний? Пускай в комнатах поищут.

– Обыскали уже, Алексей Николаевич, – ответил начальник Летучего отряда. – Нету больше никого. Семеро попались. Включая того, который распластался. Кто его, дворник? У вас вид уж больно помятый.

– Они сами его-с, – ответил бородач, прилаживая оторвавшуюся бляху. – С душой приложили-с. Уж начал гад меня пригибать. Годы, годы… Разве ж раньше я бы поддался?

Статский советник постепенно приходил в себя. Наконец он оторвал руку помощника от щеки, деловито осмотрел его лицо и констатировал:

– Жить будешь. Обожгло, но не сильно.

Азвестопуло повеселел, а шеф спросил:

– Как же мы с тобой уцелели? Гляди, пятно в сажени от нас.

В самом деле, в свете луны была видна почерневшая от взрыва земля.

– Ты же Серега Сапер. Поясни.

Сергей в бытность свою «демоном»[9] выдавал себя за бомбиста, для чего изучил взрывное дело. Теперь он уверенно заявил:

– Бомба была безоболочная.

– Какая-какая? – хором спросили Лыков, Петровский и подошедший ротмистр Вуич.

– Без оболочки, то есть не дала поражающих элементов, осколков. Поэтому нас контузило, но не убило.

– Повезло, – крякнул жандарм. – Профурсили ребята все элементы.

– Не уверен, – возразил грек. – Анархисты – люди решительные, гвоздей насыпали бы, не пожалели. Или гаек, все едино. А тут вон как. Думаю, тот, кто кинул заряд, не хотел нас убивать. Только напугать, вывести на время из игры.

Алексей Николаевич спохватился:

– Кого не хватает? Главаря?

Он выдернул из шеренги лохматого парня в кубовой рубахе:

– Где Жукевич? Это атаман ваш бомбу в нас кинул?

– Бомба у него была, у Студента, – подтвердил арестованный.

– Наделал грохоту и удрал под шумок, – сообразил Петровский. – Ну ловкач! Своих бросил под наши пули, а сам…

– Кстати о пулях, – спохватился статский советник. – Пока мы валялись…

– Вы о потерях? Их, слава богу, нет. У меня одного чиркнуло по рукаву, и у охранной команды человеку плечо оцарапало. Но ерунда, все целы.

– И анархисты целы, постреляли для вида и сдались, – подхватил Вуич. – Я же говорю: повезло. Никто ни в кого не попал…

Опасное задержание превратилось в фарс. Стороны повоевали немного для очистки совести и, не понеся потерь, заключили перемирие. И лишь два командированных чиновника Департамента полиции, без которых вполне можно было обойтись, получили контузию.

В два часа ночи Лыков и Азвестопуло ввалились в дежурный покой Городской Выборгской больницы, что на Большом Сампсониевском проспекте, и потребовали доктора. Явился заспанный эскулап. Он был, как тогда говорили, «с юго-западным лицом»[10]. Внимательно осмотрев полицейских, доктор выписал Сергею мазь, а его начальнику капли в ухо. Сказал при этом:

– Кажется, вам можно идти в вашу православную церковь и ставить свечки. Угадал?

– Навроде того, – уклонился от прямого ответа коллежский асессор.

– Щека скоро заживет. А вот ухо не запускайте, иначе есть опасность оглохнуть, – обратился доктор к Лыкову. – Хорошо бы вам полежать под наблюдением врача.

– Пишите перевязочное свидетельство. На обоих.

– Вашему молодому коллеге тоже? Э-э… там легкий ожог…

– Пишите. Что, вам бумаги жалко? А ему наградные дадут.

– Понял, – весело ответил врач и накатал два перевязочных свидетельства. У статского советника он констатировал сильную контузию с повреждением барабанной перепонки, а у коллежского асессора – поранение лицевых тканей.

Алексей Николаевич пришел домой и попал на допрос к жене. Она сварливо выясняла, за каким лядом чин пятого класса поперся на задержание. Потом соорудила мужу компресс и обозвала контуженным придурком…

На другой день Лыков, не с самого утра, показался на глаза директору. Белецкий уже знал, что поручение министра оказать содействие градоначальству выполнено. И что два чиновника едва не поплатились за это жизнью.

– Так, говорите, бомба была без-обо-лоч-ная? – по слогам выговорил директор.

– Азвестопуло так сформулировал, ему виднее. Я в свое время посылал его на курсы в школу стрельбы[11].

– Хе-хе… Их там было восемь человек?

– Точно так, Степан Петрович.

– И один сбежал, а именно главарь? Пока вы с Азвестопуло выходили из горизонтального положения…

– Увы. Жукевич-Стоша по кличке Студент кинул заряд прямо нам под ноги. Взрыв был такой, что я простился с белым светом. А оказалось, нужны лишь капли в ухо, все остальное цело. Сергею Маноловичу наружность испортили, но тоже заживет. Судя по всему, главарь не собирался убивать, а хотел только напугать. Что ему вполне удалось…

Белецкий глядел на подчиненного с сочувствием:

– Да, кто бы мог предвидеть. В очередной раз Бог отвел. Вам требуется отпуск для лечения?

– Доктор рекомендовал.

– Даю три дня. Министру я уже доложил, что его поручение вами выполнено с риском для жизни. Опаснейшая банда обезврежена. Одного из злодеев вы схватили лично, несмотря на контузию. Так ведь? Так. Вашему помощнику выпишу наградных двадцать пять рублей. Пусть тоже отдохнет… денек-другой. Ступайте, Алексей Николаевич, жду вас в четверг.

Лыков поблагодарил и удалился. Но домой он не пошел, а направился в сыскную. Там его дружески приветствовали коллеги, спрашивали про ухо и пытались подбодрить. Ответив на вопросы, статский советник отобрал у Кренева бумаги про анархистов и углубился в чтение. Он хотел найти Студента и вернуть должок. Напугал, сволочь, так, что до сих пор ноги будто ватные. Ну, берегись…

Из бумаг охранного отделения и впрямь следовало, что анархистов в России больше нет. Кто же тогда грабил казенные винные лавки в столице? Алексей Николаевич стал делать выписки.

В справке говорилось: после событий 1905–1907 годов главные организации переместились за рубеж. В империи народились новые, которые более походили на шайки уголовных. Лозунги они взяли прежние, а названия сделались совсем уж опереточными. «Кровавая рука», «Лига красного шнура», «Черные вороны», «Мстители» и тому подобные отряды прославились жестокостью и неразборчивостью. Борьба с правительством вылилась исключительно в экспроприации наличности. А новые бойцы спускали добычу в ресторанах.

Все это давало сыщику надежду, что Студент отыщется. Его образ жизни неизбежно сведет анархиста с простыми уголовниками. И тогда агентура даст сигнал. Жукевич-Стоша остался без подельников. Добычу банда успела разделить, и атаман долго на своей доле не протянет. Деньги кончатся, ничего другого, кроме как грабить, Студент не умеет. Надо только подождать.

Алексей Николаевич улучил момент и проскочил к начальнику сыскной. Филиппов принял коллегу сочувственно и тоже спросил про ухо. Чиновник отмахнулся:

– Да все нормально. Легко мы отделались, ну и слава богу.

Владимир Гаврилович порылся в столе и вынул какие-то жестянки:

– Вот, нашли в той квартире. Лежали под кроватью.

Лыков посмотрел и внутренне содрогнулся. Это была оболочка для бомбы. Одна жестянка, меньшая по диаметру, была вставлена в другую. Зазор между ними был заполнен рублеными гвоздями.

– М-да… Не успел или не захотел?

– Стоша? – уточнил главный сыщик. – Поймаем – узнаем. Что-то еще скажут допросы его ребятишек. Вы с какой целью интересуетесь?

– А с целью поймать, – признался Лыков. – Напугал он меня своей хлопушкой. Обидно!

– И зачем вам его ловить? Оставьте это дело Петербургской сыскной полиции.

Алексей Николаевич протестующе поднял ладони:

– Жукевич-Стоша не столько политический злодей, сколько уголовный. Вы сами мне говорили, что эти две силы смыкаются. И когда они сольются, империя может не выдержать.

– Вы надеетесь еще спасти империю? – невесело ухмыльнулся Филиппов.

– А вы полагаете, что уже поздно?

– Нет, еще не поздно. Однако дело сие неблагодарное и небезопасное.

Владимир Гаврилович покосился на дверь и продолжил:

– Насчет Распутина слышали? Вот кого в первую очередь надо выкинуть из столицы. А попробуй выкинь! Сам вылетишь в два счета. Наш, с позволения сказать, самодержец пилит сук, на котором сидит, с удивительной настойчивостью…

Лыков кое-что уже знал про «святого старца» и тоже полагал, что таких людей при Дворе быть не должно. Разговоры подобно этому ходили по Петербургу не первый год. Но от Филиппова он слышал такие слова впервые.

– Неужели Распутин настолько влиятелен?

– Более чем, Алексей Николаевич. Имейте это в виду, не ссорьтесь с мерзавцем.

– Да мне нет до него никакого дела. А ему до меня.

– Вот и хорошо, – обрадовался Владимир Гаврилович. – Теперь насчет смычки политических с уголовными. Процесс начался после тысяча девятьсот пятого года, когда тюрьмы набили и теми, и другими. Стороны присмотрелись друг к другу и обнаружили, что у них могут быть общие интересы. Пока сделки единичны. Но что будет завтра? Слышали про моего однофамильца с «Потемкина»?

Лыков кивнул. Дело московских анархистов, которое охранка открыла прошлой зимой, было настолько необычным, что в Департаменте полиции ему сначала не поверили.

В начале 1911 года осведомитель Московского охранного отделения по кличке Фельдшер был внедрен в группу безмотивников. Эти боевики считались самыми непредсказуемыми. Их извращенные принципы позволяли убить кого угодно, например, за чистый воротничок. Поэтому охранники смотрели за такими революционерами в оба. Фельдшер сообщил, что группа собирается выехать на экс в Кострому. Десять человек с оружием купили билеты в один поезд, но сели в разные вагоны. Полиция решила не доводить дело до крови. Анархистов взяли в Костроме прямо на вокзале. Но главарь, некто Савельев, ушел. И с ним еще парочка боевиков. По счастью, они не поняли причины провала, свалили все на случайность. И вернулись на свои московские явки, где их приняли по первому разряду. Обыски обнаружили анархистскую литературу, револьверы, боеприпасы, но не подрывные заряды. А было известно, что у группы они имелись.

Фельдшер сидел в одной камере с Савельевым и отследил его записку, посланную из тюрьмы сообщникам. В ней было написано: «Надо убраться в квартире и сор выбросить или оставить на удобрение». Письмо ушло в Брянск, где его получил торговец по фамилии Малива. А главарь вскоре покончил с собой.

Тут вдруг стал давать откровенные показания некий Иван Филиппов, один из схваченных безмотивников. Начальник МОО Заварзин, опытный розыскной офицер, сумел выяснить его прошлое. Оказалось, Филиппов был матросом с броненосца «Потемкин». И не просто бузил во время бунта, а лично убил трех офицеров. За это ему полагалась виселица. Желая спасти свою шкуру, негодяй пошел на сделку с жандармами.

Для начала он сообщил, что участвовал в налете на дом вдовы-помещицы в Калужской губернии и удушил пожилую хозяйку, дворника и служанку. В налете участвовали еще двое уголовных и маруха по кличке Танька Курносая. Моряк отдал Таньке свою долю богатой добычи и велел спрятаться в Брянске. Теперь он испугался, что после его ареста сообщники прикончат бабу и завладеют долей. Поэтому Ванька сдал подельников.

Но Заварзин потребовал от бандита-революционера подробностей и о других его подвигах. Филиппов рассказал, как сошел с броненосца в Румынии и пытался сначала прожить там честным трудом. Но заскучал, сел на торговое судно и приплыл аж во Владивосток, подальше от следователей. Во Владивостоке Ванька организовал собственную банду и за полгода прикончил около десятка человек. Полиция вышла на его след, двоих злодеев арестовали, а остальные уехали в европейскую часть России. Деньги и документы были припасены заранее, и негодяям удалось спрятаться. Сам Филиппов поселился в том же Брянске. Там он случайно познакомился с Савельевым, которому пригодился бы опытный головорез. Анархист позвал палача в свой боевой отряд. Началась новая эпопея, в которой уголовник и патологический убийца действовал бок о бок с борцами за народное счастье…

Ближайший сообщник Ваньки по разбоям на Дальнем Востоке тоже приехал в Брянск. Он жил там под фамилией Малива и держал бондарную мастерскую. В город прибыли четыре опытных филера МОО, поселились поблизости и стали наблюдать за бондарем.

Старший из агентов быстро сошелся с Маливой, став его постоянным собутыльником в соседнем трактире. Подельник крепко выпивал, но держался настороже и о прошлом не говорил. Утверждал, что много лет не выезжал из Брянска, торгует бочками, то да се… Однако агент заметил у него на руке татуировку в виде дракона, какие делали моряки, плававшие в китайских водах. А сплевывал Малива тоже по-особенному: далеко в сторону, по-матросски.

Через неделю филеры проследили, как в трактир к Маливе пришла молодая женщина со вздернутым носом и передала ему узел с вещами. Танька Курносая! Охранники выяснили ее адрес. Затем старший агент «открылся» бондарю, что он беглый солдат, приятель Филиппова, именно тот послал его в Брянск и дал пароль. Малива лишь усмехнулся и ничего не ответил. Дознание застопорилось. Заварзин подождал день-другой и велел взять бондаря, его жену и Таньку.

Тут жандармов ждало разочарование. Обыск в жилищах не дал никаких улик. А задержанные на допросах от всего открещивались. Тайник с бомбами обнаружить не удалось, опасность, что они будут использованы в другом месте, оставалась высокой.

Выручил жандармов полицейский пес по кличке Треф. Любимец газетчиков, он раскрыл немало преступлений. Розыскную собаку высочайшего уровня подготовил околоточный надзиратель московской полиции Дмитриев. Он и приехал в Брянск вместе со своим питомцем. Треф сначала не сумел найти тайник ни в доме бондаря, ни в огороде. Но старший филер вспомнил, что, когда он в последний раз выпивал с Маливой, заметил у того под ногтями землю. Не иначе, бандит что-то рыл. Трефа опять пустили в огород, и он не сразу, но вынюхал закладку. На глубине два аршина охранники обнаружили просмоленный бочонок. А в нем – взрывчатку, волчью картечь для поражающих элементов, капсюли, корпуса бомб. И тот самый узел, который отдала хозяину Танька Курносая. В узле обнаружились двести номеров журнала «Буревестник», органа печати анархистов.

На дне бочонка лежали паспорта на фамилии Купченко и Шестовой. Оказалось, что бондарь на самом деле известный во Владивостоке бандит Петр Купченко. Беглый матрос Тихоокеанского флота убил священника, попал в тюрьму, из которой сбежал и примкнул к банде Филиппова. А его жена, Шестова – не менее знаменитая воровка и скупщица краденого.

Вторично Треф отличился при обыске в доме Курносой. Он смог учуять в подвале под чаном с грязным бельем тайник. А в нем лежали те самые ценности, которые Филиппов взял при налете на дом помещицы.

По итогам брянского дознания по всей России было арестовано тридцать пять анархистов-безмотивников, найдено четыре тайника с бомбами и оружием. Предатель Филиппов, за которым числилось одиннадцать убийств, получил вместо виселицы бессрочную каторгу. Жуткий союз бандитов с революционерами ошарашил полицию, но отнюдь не вождей анархизма. Похоже, страну ждала новая эра, когда возможно все…

Владимир Гаврилович со вздохом раскрыл какой-то журнал и сказал коллеге:

– Тут статья главаря большевистских социал-демократов Ульянова. Старая, правда – от тысяча девятьсот шестого года. Но поражающе откровенная. Называется «Партизанская война». Не читали?

– Нет, – ответил Лыков, и на душе у него заскребли кошки. – Сильно прикладывает этот Ульянов?

– А вот послушайте.

И начальник ПСП зачитал длинную цитату:

– «Интересующее нас явление есть вооруженная борьба. Ведут ее отдельные лица и небольшие группы лиц. Частью они принадлежат к революционным организациям, частью (в некоторых местностях России большей частью) нет… Вооруженная борьба преследует две различные цели, которые необходимо строго отличать одну от другой; именно, борьба эта направлена, во-первых, на убийство отдельных лиц, начальников и подчиненных военно-полицейской службы; во-вторых, на конфискацию денежных средств как у правительства, так и у частных лиц». Чуете, Алексей Николаевич? Ему все равно, у кого отнимать деньги. Продолжаю: «Конфискуемые средства частью идут на партию, частью специально на вооружение и подготовку восстания, частью на содержание лиц, ведущих характеризуемую нами борьбу». Я бы сказал, что последнее встречается у них сплошь и рядом… Далее Ульянов пишет: «Крупные экспроприации (кавказская в двести с лишним тысяч, московская восемьсот семьдесят пять тысяч рублей) шли именно на революционные партии в первую голову. Мелкие идут прежде всего, а иногда и всецело на содержание “экспроприаторов”… Обычная оценка рассматриваемой борьбы сводится к следующему: это анархизм, бланкизм, старый террор, действия оторванных от масс одиночек, деморализующие рабочих, отталкивающие от них широкие круги населения, дезорганизующие движение, вредящие революции. Когда я вижу социал-демократов, горделиво и самодовольно заявляющих: мы не анархисты, не воры, не грабители, мы выше этого, мы отвергаем партизанскую войну, тогда я спрашиваю себя: понимают ли эти люди, что они говорят?» Вот еще фраза: «Утверждают: партизанская война приближает сознательный пролетариат к опустившимся пропойцам, босякам. Это верно». Каково? Но это еще не самое страшное в статье, Алексей Николаевич. Сейчас будет место много хуже: «Считать анормальной или деморализующей гражданскую войну или партизанскую войну, как одну из ее форм, марксист не может. Марксист стоит на почве классовой борьбы, а не социального мира. В известные периоды острых экономических и политических кризисов классовая борьба доразвивается до прямой гражданской войны, то есть вооруженной борьбы между двумя частями народа. В такие периоды марксист должен стоять на точке зрения гражданской войны. Всякое моральное осуждение ее совершенно недопустимо с точки зрения марксизма». Уф…

Филиппов отложил журнал и уставился осоловелым взглядом на собеседника:

– Вы поняли? Гражданская война – это когда одна часть народа убивает другую. И осуждение ее недопустимо. Марксист должен радоваться такому обороту и приближать его! Куда же нас ведут подобные ульяновы? И куда приведут? Тьфу. Страшно даже думать об этом.

Лыков, как мог, успокоил товарища насчет социал-демократов (авось еще не победят) и отправился домой. Контузия давала о себе знать. В ухе стреляло, голова разболелась. Он закапал лекарство, выпил чаю со смородиновым листом и лег вздремнуть.

Алексей Николаевич не показывался на службе до четверга, в рамках дозволенного начальством. Когда он появился на Фонтанке, его тут же вызвали к Белецкому.

Директор снова выглядел сконфуженно. Настолько, что сыщик почувствовал недоброе:

– Опять? Что на этот раз?

– Вам предстоит командировка в Верхнеудинск, – развел руками действительный статский советник.

– Мм… А позвольте узнать, зачем?

– Распоряжение министра. Вот, ознакомьтесь с перепиской и резолюцией его превосходительства.

Лыков взял пачку отношений и отправился в свой кабинет. Там сидел Азвестопуло с перевязанной щекой.

– Разве еще не зажило? – удивился шеф.

– Да это я так… чтобы сочувствовали… А то народ у нас злой: как узнают про наградные, завистью изойдут. До конца недели похожу с тряпочкой. А вы чего такой невеселый?

Алексей Николаевич отмахнулся и разложил бумаги. Это оказалась переписка между МВД и иркутским генерал-губернатором по вопросу учреждения в Верхнеудинске городского управления полиции.

Вопрос этот был Лыкову давно известен. Лет сорок назад, когда главная торговля с Китаем шла через Кяхту, большое значение имел приграничный город Троицкосавск. Но с развитием железнодорожного сообщения он утратил свою роль. Транссибирская магистраль и КВЖД забрали себе почти всю перевозку. Верхне-удинск, через который прошли рельсы, сделался важным складочно-перевалочным местом. Однако в нем не имелось собственного полицейского управления, только уездное. А Троицкосавск по старой памяти имел собственную полицию, хотя нужды в ней уже не было. Иркутские власти давно бомбили Петербург просьбами: в угасающем городке управление закрыть, а его штаты перевести к нуждающимся соседям. Простой, казалось бы, вопрос встретил сильное противодействие в Министерстве финансов. Генерал-губернатор полагал, что перевод штатов следует дополнить усилением содержания полицейских. Забайкалье – старый каторжный район, служба там трудна и опасна. А жалованье чинам правопорядка не повышали уже полвека. Тут бы и поощрить людей… Но премьер-министр Коковцов, оставивший за собой Министерство финансов, был верен себе. Никому ничего не добавлять! Ни армии, ни полиции, ни земству – обойдутся и так.

Кроме того, перекидывание штатов, хоть и между уездами одной губернии, требовало согласия Государственной думы. Здесь иркутяне встретили второе препятствие. Депутаты любили в пику правительству зарубить даже разумные законы. И проект крепко застрял в комиссиях.

Лыкову, да и любому компетентному человеку, было ясно, что вопрос об учреждении Верхнеудинского городского полицейского управления вязкий и трудный. В ближайшее время его было не разрешить. Тем не менее Макаров синим карандашом наложил на последнее отношение Князева[12] резолюцию: «Командировать в Верхнеудинск с.с.[13] Лыкова для подготовки мнения министерства». Вот скотина! Нарочно послал неугодного чиновника к черту на кулички, с заведомо бессмысленным поручением. И ничего не поделаешь…

Азвестопуло заметил гримасы шефа, зашел ему за спину и стал читать бумагу. Потом сказал:

– Возьмите меня с собой! Там на одних прогонах сотни две срубишь.

– Командировка длинная, а у тебя Мария на сносях, – возразил Лыков. – Как ты от нее уедешь?

Но грек уперся. Он любил кататься со своим богатым начальником в командировки. Тот всегда брал на себя содержание помощника, селил его в хороших гостиницах, кормил и поил за свой счет. И коллежский асессор возвращался домой с толстым бумажником. Он ездил по лыковскому бесплатному годовому билету[14], а прогонные целиком забирал себе. Сергей принялся канючить. Пришлось объяснять ему, что никто резолюцию министра подправлять не будет. Велено ехать Лыкову, он и отправится за тридевять земель. А другие останутся в столице.

Два дня ушло у Алексея Николаевича на сборы. Ольга Дмитриевна напекла ему пирожков на первое время, уложила коробку с ушными каплями. До Верхнеудинска больше шести тысяч верст. Никаких пирогов не напасешься, придется питаться в вагоне-ресторане. Эх…

В понедельник, 31 июля, Лыков сел в вагон и отправился на восток.

Глава 2

Вокруг Байкала

Алексей Николаевич сошел на станции Верхнеудинск и осмотрелся. В дороге он провел ровно неделю, и поезд порядком ему надоел. Хотелось размять ноги, ощутить под собой твердую почву. И отведать чего-нибудь помимо битков из курятины, которыми буфетчик экспресса явно злоупотреблял.

6 августа являлось неприсутственным днем по случаю рождения наследника цесаревича, тезки сыщика. Командированный был этому рад. Он хотел денек пожить в городке инкогнито, не представляясь властям. Поручение министра высосано из пальца. Лыков проехал мимо Иркутска сознательно: объясняться с генерал-губернатором Князевым у него не было никакого желания. Ровно поэтому же не поехал сыщик и в Читу, столицу Забайкальской области, уездным городом которой являлся Верхнеудинск. Тамошний губернатор генерал-майор Кияшко всего четыре месяца как в должности. Поди еще принимает дела. Отнимать у него время макаровскими глупостями значило унижаться безо всякой пользы. И столичный гость решил нарушить субординацию. Отбыть номер, собрать за пару дней мнение здешних администраторов и лишь после этого заскочить в Читу. Там поговорить с Кияшко, уже будучи знакомым с вопросом, получить его визу и – домой. За Байкалом на ритуальные расшаркивания смотрят проще, и можно поберечь время и нервы.

Алексей Николаевич поселился в номерах «Пекин» на Лосевской улице, прельстившись тем, что у них имелась собственная баня. Он помылся, побрился, отобедал как следует и еще успел погулять по окрестностям. Верхнеудинск стоял на слиянии Уды и Селенги, во впадине меж невысоких гор. Селенга – крупнейшая из рек, впадающих в Байкал. В казачью Заудинскую слободу командированный не пошел: там нечего смотреть, кроме двух храмов. Он прошвырнулся по более чистой городовой части, осмотрел торговые ряды, Одигитриевский собор, католический костел и лучшие улицы: Большую Николаевскую, Читинскую, Базарную. Сыщик обнаружил в скромном городке даже триумфальную арку. Надпись гласила, что она возведена по случаю проезда через Верхнеудинск в 1891 году цесаревича, нынешнего императора Николая Второго.

Отужинал гость, по совету владельца номеров, в вокзальном буфете. После чего завалился спать, наслаждаясь покоем. Колеса не стучат, постель не трясется на стыках и не храпит сосед – как хорошо…

Утром Лыков надел мундир со старшими орденами и пошел представляться начальнику уезда. Надворный советник Кармазин был удивлен появлением высокого чина из самого Петербурга и поначалу воспринял его визит всерьез. Он разложил на столе выкладки и стал доказывать преимущества переноса к ним штатов из Троицкосавска.

– Вот глядите! Сегодня в Верхнеудинске проживает примерно семнадцать тысяч человек. В моем подчинении всего сорок городовых: восемь старших и тридцать два младших. Околоточных нет. Имеются три надзирателя, которые выполняют роль участковых приставов. Город разделен на три участка, сейчас собираемся завести четвертый. Очень быстро растем, знаете ли…

– Переселенцы? – сообразил командированный.

– Да, их много приехало в последние два-три года. И часть осела здесь, не хочет землю пахать. А тут и без них, знаете ли… Ну, вы уж догадались.

– Забайкальские особенности, – подхватил Лыков. – Все коренные удинцы – потомки либо казаков-первопроходцев, либо ссыльно-каторжных. Вы это хотели сказать?

– Именно так, Алексей Николаевич. Вижу, вы человек осведомленный?

– Бывал в ваших краях прежде, имею некоторые понятия. Тут еще «сахала»[15] заявилась…

Начальник уезда кивнул:

– Все так. Народ буйный, законы соблюдать непривычен. Туземцы – буряты и тунгусы – скрывают от властей свои обычаи и о преступлениях тоже молчат. Работы и средств для пропитания мало, потому воровство и разбой процветают. И что тут сделают сорок городовых? То-то… А в Троицкосавске тишь да благодать – и целый штат бездельников. Отдайте его мне!

– Коковцов – не государственного ума человек, – сердито заявил питерец. – Он объявил себя часовым у денежного ящика и видит свое предназначение в том, чтобы пореже этот ящик открывать. А страна топчется на месте. Скоро война с германцами, у нас не хватает оружия и боезапасов. Полиция получает нищенское жалованье, даже в столицах много незанятых вакансий городовых. Флот едва живой, никак не оправится от Цусимы. Поэтому задача ваша трудная.

– Так ведь без увеличения штатов! – вскричал надворный советник. – Из одного кармана в другой переложить!

– А генерал-губернатор хочет одновременно добавить вам оклады. Тут и есть камень преткновения.

– Как же его перешагнуть? Алексей Николаевич, научите.

– Давайте кумекать…

Лыков вздохнул. Ему не нравилась роль обманщика. Сказать коллеге прямо, что его желание невыполнимо, а командированный приехал за шесть тысяч верст из-за глупого каприза министра? Тоже не годится.

– Надо аргументированно доказать, что криминальная обстановка в уезде и в области в целом требует усиления полиции. Сколько у вас убийств выходит в среднем за год?

– Сейчас их количество несколько уменьшилось, – зашелестел бумагами Кармазин. – В девятьсот пятом начался всплеск, сами помните. Сорок шесть мертвяков в уезде и шестнадцать в самом Верхнеудинске. На следующий год еще хлеще: пятьдесят одно убийство в уезде! Плюс двадцать три в городе, итого семьдесят четыре.

– Ого! У вас почти как в Иркутске. Там даже днем грабят и режут.

– У нас тоже случается, – не без гордости заявил начальник уезда. – Ту волну мы сбили, о прошлом годе тридцать восемь смертельных случаев всего. Но, согласитесь, тоже многовато. А в Троицкосавске семь. Ихний полицмейстер в носу ковыряет, а мы здесь с ног сбиваемся. Отдайте его штат мне!

Лыков несколько ободрился:

– Приложите мне эти цифры в сравнении за последние пять лет. Что у них и что у вас по тяжким преступлениям. Я вставлю их в отчет министру.

– К вечеру будут, – даже привстал надворный советник. – А пока позвольте угостить вас ухой из байкальского осетра.

– Охотно, – тоже поднялся статский.

Они вышли в приемную, где уже толпилось человек двадцать. Начальник уезда зычно объявил:

– Сегодня приема не будет, у меня ревизор из самого Петербурга! Или к помощнику, или завтра.

Просители быстро разошлись, только два купца бесцеремонно увели Кармазина обратно в кабинет и минут пять с ним толковали. Но тот вышел довольный и что-то запихивал в карман.

– Ну, к осетрам!

Надворный советник приказал столоначальнику управления подготовить нужную питерцу справку. А потом отправился с гостем в малоприметный дом на Мокрослободской улице. Оказалось, что там находится лучший в городе бордель Малки Молдовар, в котором для услуг имелись даже японки. Алексей Николаевич, когда понял, куда его заманили, обратился в бегство. Он попросил уездного начальника просто накормить его, а потом дать провожатого, чтобы показал ему Верхнеудинск. Когда еще сюда попадешь… Кармазина отказ не смутил. В результате два полицейских чина вкусно отобедали, несмотря на ранний час. Трактир Голышева на Приютской блеснул хорошей ухой. До Байкала всего сто верст, осетры свежие, водка холодная…

Выйдя после чревоугодия на крыльцо, Лыков увидел высокого мужчину в партикулярном. Он молча вытянулся перед Кармазиным. Тот гостеприимно заявил питерцу:

– Отдаю вам лучшего надзирателя верхнеудинской полиции Борениуса. До вечера он ваш чичерон. К семи часам жду в управлении, бумаги уже будут готовы, ну и отужинаем заодно. Какую кухню больше любите, бурятскую или китайскую?

– Давайте китайскую.

– Уговорились. Честь имею!

Начальник ушел, а надзиратель остался и глядел на Лыкова выжидательно:

– Жду приказаний вашего высокородия. Что желаете посмотреть в нашем городе?

– Мое высокородие зовут Алексей Николаевич. А вас как величать?

– Георгий Васильевич.

– Давайте прогуляемся по набережной, где я еще не был.

– Да там у нас неприглядно: лесные склады да тюремный замок, – смутился надзиратель.

– На реке всегда красиво. А потом кофею попьем. Есть у вас кофейня?

– Даже две!

– Отлично, ведите. И расскажите заодно про криминальную обстановку в городе и уезде.

Они отправились на неспешную прогулку. Борениус оказался на удивление толковым и быстро преодолел застенчивость перед чином пятого класса. То, что он сообщил гостю, было предсказуемо, но полезно.

Надзиратель напомнил, что Верхнеудинск – «ворота в Даурию». Он стоит в удобном месте, на пересечении судоходной Селенги, Сибирской железной дороги и тракта на Кяхту. То есть там, где сходятся главные торговые пути, связывающие европейскую Россию с Китаем и Дальним Востоком. Хоть обороты здешней ярмарки и падают с каждым годом, но они все еще велики. Административным центром Забайкалья является Чита, а здесь центр коммерческий. Однако это палка о двух концах. То же географическое положение бьет по городу в полицейском отношении. На востоке – Нерчинский каторжный район с тысячами арестантов. На западе, по ту сторону Байкала, – ссыльные места. Из Китая лезут контрабандисты. Беглые терроризируют население. Золотые прииски наполнены темным людом. Инородцы – закрытый мир, никогда не скажут начальству правды. В таких условиях служить трудно.

– Помните главный принцип государственной политики на Востоке?

– Главный? – задумался гость. – Пожалуй, такой: смотря по местным условиям.

– Верно! – обрадовался надзиратель. – Из Петербурга управлять бесполезно. У вас там свой аршин, а у нас иной. И вам виднее, как здесь жить. Так что… штаты из Троицкосавска надо бы перевести…

Лыков рассмеялся, но Борениус оставался серьезным:

– Вот вы знаете, к примеру, сколько сейчас в нашем уезде ссыльных?

– Тысячи три? – предположил наугад статский советник.

– Если бы. Почти восемь тысяч! А сколько из них действительно находятся под надзором? Всего полторы.

Алексей Николаевич даже остановился:

– Полторы? А где же остальные?

– А черт их знает. В безвестной отлучке.

– Шесть тысяч пятьсот уголовных находятся у вас в безвестной отлучке?

– Ну, и уголовных, и политических, – поправил питерца забайкалец.

– Куда же вы смотрите? Восемь ссыльных из десяти – в бегах!

– В бегах не все. Основная часть ушла на заработки и к осени вернется. А справку взять у станового им лень. Но ваша правда, много и настоящих беглых. А нас всего сорок человек.

За такими разговорами они дошли до слияния Уды с Селенгой, полюбовались на живописные виды. Притомившийся Лыков запросился в кофейню. Лучшая находилась возле синагоги, и держал ее, конечно, варшавский еврей. За кофе сыщик спросил, пристально глядя на собеседника:

– Георгий Васильевич, что вы недоговариваете?

– В каком смысле?

– Я же вижу, не слепой: что-то вас гложет. И никак не решитесь. Валяйте, говорите, в чем дело.

– Настолько заметно? – смутился надзиратель. – Да, есть трудная для меня просьба. Не знаю, как начать…

– А прямо с сути и начните, – посоветовал Лыков как можно доброжелательнее.

– Хм. Алексей Николаевич, вы от нас в Читу поедете?

– Да. Нужно согласовать предложения начальника уезда с губернатором.

– А потом в Иркутск?

– Точно так. Потребуется виза генерал-губернатора. И уже оттуда – в Петербург.

Борениус чуть не взмолился:

– А нельзя сразу от нас в Иркутск? И чтобы меня взять с собой?

– У вас там дела?

– Эх! – лицо надзирателя перекосилось. – Сроду бы не иметь таких дел. Тесть у меня пропал. Он извозом занимается, вот и уехал в Иркутск лошадей покупать, а еще сбрую и извозчичий приклад. Там все дешевле, опять же лошади лучше. Уехал – и куда-то подевался. Пятый день нет от него известий. Тесть мой – человек трезвого поведения, не шаромыжник. На него не похоже. Завсегда он высылал домой телеграмму: так и так, закончил покупки, встречайте с поезда во столько-то часов. А тут молчок, хотя давно ему полагалось бы вернуться. Там, может, слышали, что за порядки? Кутаисцы, рвань, средь бела дня зарежут. А тесть денег с собой взял восемьсот рублей. Боюсь я, что случилась с ним беда. Жена сама не своя.

– Вы телеграфируйте в их полицейское управление, пусть откроют дознание, – посоветовал Алексей Николаевич.

– Уже сделал. Но что толку? У нас, если самому не толкать, то никто пальцем о палец не ударит. Да еще для незнакомого человека…

– А что вы хотите от меня?

– Помощи. Статский советник из Департамента полиции! Да по одному вашему слову весь город на уши поставят. И я бы при вас… подсобил бы в дознании… А?

Лыков задумался. Надо поддержать, ясное дело. Вся эта командировка бессмысленна от начала до конца. Личная и недостойная месть Макарова. А тут живое дело. В Иркутске исчезнуть приезжему с большими деньгами ничего не стоит.

– Я знал тамошний кадр полицейского управления, – сказал он. – Правда, это было два года назад. Сейчас уже нет Бойчевского на должности полицмейстера, нет и Аулина в качестве начальника сыскного отделения. Люди поменялись. Но вы правы, помочь в розыске я бы мог. Однако как быть с бумагами? Нужны визы из Читы.

Борениус воодушевился:

– А к нам завтра приезжает Измайлов, вице-губернатор Забайкальской области. Утром, к семи часам. Объезд делает. Вот он вам и подпишет.

– Но не возит же он с собой печать областного правления…

– Возит. Ему тут надо закрыть акт ревизии казначейства. А оно с нами вместе сидит: мы на втором этаже, казначейство на первом. Ну все один к одному!

Лыков отодвинул чашку и встал:

– Идемте к начальнику уезда. Буду просить, чтобы помог с подписью вице-губернатора, а потом отпустил вас со мной в Иркутск.

– Вот спасибо! А то на жену сил нет смотреть, как она волнуется…

В результате сутки спустя Лыков с Борениусом уже ехали в Иркутск. Надзиратель получил отпуск на четыре дня по семейным обстоятельствам. Кармазин посочувствовал Георгию Васильевичу, но больше дать не смог. Вот-вот с Тихого океана придут циклоны, в Забайкалье начнется сезон дождей. Контрабандисты форсируются, спешат побольше завезти товара, пока в тайге можно проехать. И у полиции начинаются горячие деньки…

В поезде сыщик расспросил своего спутника о тесте и выяснил важные подробности. Оказалось, что он был не один. Извозопромышленник взял с собой товарища. Тот тоже хотел купить лошадей, а вдвоем ехать сподручнее. В итоге пропали оба.

– Где они остановились?

Борениус развел руками:

– Не знаю.

– Имя продавца не звучало?

– Нет. Там имеется конный рынок…

– А на нем шныряют кутаисцы, – хмуро напомнил Алексей Николаевич. – Им только покажи банкнот, сразу головы лишишься.

Он говорил со знанием дела. Два года назад Лыков провел в Иркутске несколько полных опасностей недель. Он разыскивал «номера для беглых», которые были спрятаны в тайге[16]. В ходе дознания питерец выяснил, что преступным миром города правит Нико – бывший ссыльный из кутаисцев Николай Ононашвили. Осев в Иркутске в конце прошлого века, он создал этническую преступную организацию. Основу ее составляли уголовники, сосланные в Сибирь из Грузии. Их скопилось больше сотни, и они захватили власть в криминальной среде. Полиция была бессильна против бандитов. Русских туда допускали лишь на вторые роли. Ононашвили окружил себя адъютантами из соплеменников, сам преступлений не совершал и был для закона недосягаем. А его абреки слушались только главаря, за измену беспощадно убивали, и доносить на Нико желающих не находилось.

За кутаисцами наблюдали жандармы, хотя формально это было не их дело. Именно из охранного отделения Лыков получил сведения о грабительской организации сибирских кавказцев. Люди Ононашвили скупили лавки, пивные, трактиры и гостиницы по всему городу. В них обитали банды головорезов. Безжалостные, готовые убивать за копейку кавказцы терроризировали «столицу Сибири». Если пропали два купца, привезшие с собой значительные денежные суммы, почти наверняка к этому приложили руку боевики Нико.

Алексей Николаевич кратко рассказал своему спутнику, что творилось в Иркутске два года назад. И подытожил, что с той поры ничего не изменилось. Надо приложить все силы, конечно. Однако следует смотреть правде в глаза: шансов найти извозопромышленников живыми немного. А отыскать их убийц – еще меньше.

Через сутки двое полицейских, питерский и забайкальский, поселились в номерах «Купеческое подворье». Статский советник оставил спутника на полдня, чтобы дооформить бумаги по командировке. Он сразу отправился в Белый дом к генерал-губернатору Князеву. Лыков был знаком с ним, еще когда Леонид Михайлович служил курляндским губернатором. Сейчас дела Князева шли неважно – он был замаран «Ленским расстрелом». Хотя лично тайный советник приказа лить кровь не отдавал, но несчастье случилось на вверенной ему территории. И тень падала на администратора… А тут еще казус: будучи человеком партикулярным (тайный советник в звании егермейстера), Князев занимал должность генерал-губернатора. И стало быть, командовал военными. Странное решение государя…

В Белом доме питерец проторчал до вечера. Князев сначала был занят, потом долго выпытывал у гостя, нет ли у того секретных поручений – все наместники опасаются этого. Лыкову пришлось рассказать историю своих взаимоотношений с министром. Лишь тогда Леонид Михайлович завизировал отчет и отпустил командированного.

Алексей Николаевич явился в лучшую в городе гостиницу «Деко», что на Большой улице, и отобедал. У него уже имелся план действий. За минувшие два года сменился весь руководящий состав в губернии. Не только полицмейстер с начальником сыскного отделения ушли со своих должностей, но и губернатор с вице-губернатором. Стало быть, идти по верхам смысла нет – сыщика там никто не знает. А вот внизу, у земли, легче найти знакомцев. Там люди держатся за должности, и высотные бури их мало задевают. Значит, надо заглянуть в сыскную часть. Кто-то из прежних надзирателей наверняка остался. Они и помогут питерцу по старой памяти.

Выйдя из ресторана, Алексей Николаевич не удержался и прогулялся мимо памятного ему дома на углу Большой и Шестой Солдатской улиц. Здесь раньше жила красивая полька Ядвига Космозерская, с которой у питерца случился короткий и бурный роман. Интересно, здесь ли еще паненка? И есть ли при ней новый ухажер? Сыщик поколебался секунду и решил пройти мимо. Нельзя дважды в одну и ту же реку…

Напротив гостиницы «Централь» Алексей Николаевич поймал извозчика и велел отвезти его на Луговую, в городское полицейское управление. Сыскари сидели на первом этаже и имели отдельный вход. Недолго думая, Лыков открыл дверь с улицы и сразу же увидел знакомое лицо. У окна стоял надзиратель Франчук, с которым два года назад питерец тесно работал. Франчук тоже узнал Лыкова и раскрыл рот от удивления.

Статский советник пальцем поманил надзирателя и сразу же пошел на угол. Через минуту тот его догнал:

– Господин Лыков! Ваше высокоблагородие, как вы здесь оказались?

– Здравствуй, Федор Степанович. Я теперь высокородие.

– Поздравляю. Алексей Николаич, а что с вами приключилось? Я читал в газетах – якобы вас в тюрьму посадили.

– Приговор отменен, я опять на службе, там же, в Департаменте полиции. Здесь в командировке.

– Слава богу! Опять на службе… А уж я переживал. Это… к нам по старой памяти или дело какое есть? И почему меня тайком выманили, а не прошли к начальнику отделения?

– Есть дело, Федор Степанович. Давай выпьем пива и поговорим, а там будет видно.

Сыщики сели в ближайшем заведении, и Лыков начал свой рассказ:

– Я приехал из Верхнеудинска, куда меня послал министр внутренних дел.

– С ревизией?

– Вроде того. А здесь я проездом: поручение выполнил, визу Князева получил и могу возвращаться в Петербург. Но возникло одно неожиданное обстоятельство.

Франчук насторожился:

– По нашей части?

– Именно так. В Верхнеудинске мне помогал тамошний надзиратель уездного полицейского управления Борениус. Толковый, на своем месте. А у него тесть уехал к вам лошадей покупать и пропал.

– Давно пропал?

– Скоро неделя, как нет от него известий. Фамилия – Красовский, извозопромышленник. С ним был товарищ, этому фамилия Угрюмов. Вот оба и сгинули. Имели при себе на двоих полторы тысячи рублей. Смекаешь?

Франчук помотал головой:

– Неделя – это мало. Запили ребята или у баб греются, домой ехать не спешат.

– Красовский так не мог.

Надзиратель задумался:

– Неделю назад… Родственники телеграмму нам давали?

– Да, через четыре дня.

– Он из Забайкальской области, не наш.

– Ну и что? – уперся Лыков. – Если не ваш, то и искать не надо? Телеграмму начальник уезда подписал.

– Да хоть сам губернатор – у нас на такие депеши никто внимания не обращает, своих дел невпроворот.

– Я хочу помочь Борениусу, – с нажимом сказал Лыков.

– Но как? Официального поручения у вас в Иркутске нет.

Алексей Николаевич вынул из кармана империал, поставил на ребро и закрутил волчком:

– Это тебе, чтобы быстрее думал.

Франчук мигом спроворил золотой в карман, и лицо его сразу подобрело:

– Ну, другой разговор. Ежели вы, к примеру, скажете полицмейстеру, что имеете негласное поручение от Белецкого посмотреть работу полиции… Он со страху тут же падет ниц.

– А кто теперь полицмейстером?

– Павел Николаевич Варушкин, коллежский асессор.

– Давно он на должности?

– И года нет.

Алексей Николаевич записал в блокнот и продолжил расспросы:

– А кто теперь вместо Аулина?

– Начальником сыскного отделения сейчас титулярный советник Андреев Михаил Павлович. Но его скоро сменят на Романова.

– Почему? Не тянет воз?

Франчук приосанился:

– Еще как тянет! Смелый, лихой. Под пулями сколько раз бывал и не терялся. В мае лично задержал известного разбойника Каминского. Тот в него лупил в упор из двух револьверов, а наш шел напролом. Дошел и скрутил. А в январе? Другого скуловорота, Чубатова, на Русиновской улице повязал, пока мы у дверей замешкались. Тот весь был оружием обвешан, а глазом моргнуть не успел. Нет, Михаил Павлович – человек что надо.

– Отчего же тогда его меняют?

– Уходить надумал. Почему и куда – молчит. Замену ему нашли, это Романов, сейчас он заведует резервом конных стражников и пеших городовых. Вроде ничего… Но Андреева жалко, он прирожденный сыщик.

– А как у вас тут вообще обстановка? Два года назад была хуже некуда.

У Франчука дернулся подбородок:

– А теперь еще хлеще. В январе месяце мне плечо прострелили, а надзирателю Харитонову – ногу. Беглые каторжники чуть не толпами бродят по улицам. Кавказцы никуда не девались, разве только наглее стали. Одно слово – Иркутск!

Полицейские заказали еще по кружке и принялись обсуждать план дознания. Федор Степанович предложил навести страху на полицмейстера, а вот начальника сыскной привлечь в союзники. Честно рассказать ему суть дела и попросить вести его рьяно, на совесть. Потом это будет отмечено в рапорте министру внутренних дел…

Лыков послушал и согласился. Франчук – рядовой надзиратель, его помощи не хватит. Андреев же по должности – помощник полицмейстера, и к тому же человек опытный…

– Пошли знакомиться с вашим прирожденным!

Вскоре питерец уже пожимал руку главному сыщику города. Тот сразу вызвал у него симпатию: крепкий, спокойный, уверенный в себе.

– Вас Алексей Николаич зовут? Помню, Аулин весьма даже вас хвалил. Дали вы тогда тут всем касторки полную порцию…

– Михаил Павлович, я здесь проездом, но вот нашлось дело. Не могу отбыть, пока его не решу. Вышло вот что…

Лыков рассказал коллеге, почему собирается застрять в городе. Задача командировки выполнена, однако имеется частный интерес. Нужна помощь здешних сыскарей.

Андреев сначала морщился. Своих поручений невпроворот, а тут еще искать извозопромышленников с того берега Байкала. Однако Лыков настаивал. Он бросил на стол полсотни и пообещал «учесть в дальнейшем». Про дальнейшее титулярный слушать не стал – столица далеко, там питерец быстро забудет свои слова. А две «беленьких»[17] – вещь осязаемая и приятная.

В итоге питерец с иркутянином поднялись на второй этаж и вломились в кабинет полицмейстера. Коллежский асессор Варушкин, увидев столичного ревизора, оцепенел. Лыков напустил на себя строгость и рассказал, что имеет два поручения от начальства. Одно касается учреждения в Верхнеудинске городского полицейского управления, и оно уже выполнено. А второе, негласное, – насчет здешних порядков. До МВД дошли слухи, что в Иркутске власти не справляются с напором преступности. Действительный статский советник Белецкий велел Лыкову, воспользовавшись командировкой, заодно обревизовать тамошнюю полицию. Так что давайте знакомиться…

Бедолага стал было ерепениться: а нет ли письменного указания? Но тут в кабинет без стука вошел Пирашков, бессменный помощник всех последних иркутских полицмейстеров. Он обнял Лыкова и трижды расцеловал со словами «наконец-то приехал, чёртушко». Алексей Николаевич привлек его к обсуждению. Пирашков цыкнул на шефа и десять минут рассказывал ему и Андрееву, какой орел питерский гость и как он расчихвостил здешнюю шпанку два года назад.

Дав надворному советнику закончить, статский обозначил свой интерес. Он проверит годность иркутской полиции на конкретном деле. Пропали два извозопромышленника, приехавшие сюда из Верхнеудинска. Случайно один из них оказался родственником тамошнего полицейского надзирателя Борениуса, за которого попросили уездный начальник и вице-губернатор. Лыков обещал помочь, взял надзирателя с собой частным образом и теперь готов посодействовать в дознании. Люди исчезли неделю назад – неужели до сих пор не нашли тел или хотя бы каких следов?

Руководство всполошилось. Два возможных покойника, а полиция ни сном ни духом. Отыскали телеграмму Кармазина, на которую вовремя никто не обратил внимания, и все забегали. Варушкин велел телефонировать в участки и сделать обход постоялых дворов, гостиниц и заодно притонов. Начальник сыскной отправился в адресный стол. А статский советник вернулся в «Купеческое подворье», где томился в неизвестности Георгий Васильевич.

Лыкову нечем было его утешить. Разве что тем, что поиски приняли активный характер, следы пропавших должны наконец отыскаться. К полуночи слова сыщика получили страшное подтверждение…

Сначала Андреев установил, что верхнеудинцы Красовский и Угрюмов отметились в номерах «Витим» на Александровской улице, аккурат во владениях Нико Ононашвили. И будто бы благополучно съехали оттуда шесть дней назад. Коридорному они сказали: лошади есть, купим их, и домой! С тех пор извозопромышленников никто не видел.

А затем на Третьей Иерусалимской улице возле дома № 122 полицейский обход наткнулся на мешки, стоявшие в лужах натекшей крови. Когда их развязали, внутри обнаружили два мужских трупа, разрубленных на части.

Преступление оказалось не только жутким, но и необъяснимо глупым. Убийцы расчленили тела своих жертв, видимо, чтобы легче было от них избавиться. Но потом, вместо того чтобы спрятать мешки, просто оставили их под навесом дома! Где те и простояли четыре последних дня. Жильцы ходили мимо, морщились от трупного запаха, но никто не сообщил в полицию. Преступники словно позабыли о совершенном злодеянии, о том, что надо замести следы… Сумасшедшие, что ли, работали?

Борениус помчался в полицейский морг и опознал тестя. Стало ясно, что пропавшие верхнеудинцы найдены. Оставалось теперь поймать их убийц.

Номера «Витим» находились вблизи железнодорожного вокзала, вокруг которого все принадлежало людям Ононашвили. А трупы отыскали на другом конце города, недалеко от Иерусалимского кладбища. Как они там оказались? Сыскное отделение взялось за работу. Уже к утру стало известно, что покупатели лошадей пили чай у Ивана Артюнова. Тот принадлежал все к той же организации сибирских кавказцев, отбыл ссылку, приписался к иркутскому мещанству и держал на Хлебном базаре чаевую с дурной репутацией. Купцов видели в подходящее время, накануне их пропажи. Осведомитель сообщил, что вокруг них увивались кавказские ребята. В одном он узнал Георгия Тетрадзе, очень опасного человека.

Так люди Андреева взяли след. Дальше было уже проще. К обеду Тетрадзе обнаружили в притоне на Вокзальной и арестовали. С ним взяли и русского, Афанасия Грозднова, беглого арестанта. Он сидел под следствием по обвинению в убийстве, но еще весной сбежал из тюремного замка. Оказалось, что негодяй все это время жил в городе и спокойно ходил по кабакам, не особенно прячась…

Полиция неистовствовала: глупое кровавое преступление портило отчетность. Потому сыщики действовали жестко и быстро. При обыске в квартире Грозднова нашли вещи Красовского: белье с метками, паспорт, часы с монограммой. Поняв, что отпираться бессмысленно, бандит дал признательные показания. Да, они с Жоркой облебастрили это дело. Наводчик познакомил их с приезжими на конном базаре. Ребята выдали себя за тертых барышников, привели покупателей в заведение Артюнова и начали переговоры. Верхнеудинцы купились. Место тихое, в центре города, опасаться вроде бы нечего… Им в чай подмешали «травки», опоили и увели в подвал. Там Грозднов с напарником зарезали уснувших, а потом Тетрадзе разрубил трупы топором. Части тел сложили в два мешка и ночью отвезли на Иерусалимскую гору, с тем чтобы под утро кинуть их в Ангару возле Знаменского предместья. Но у Афанасия поблизости жили приятели. Оставив мешки под навесом, убийцы решили сперва выпить по лампадке. И загуляли, позабыв про кровавые улики! Русский ушел в запой и к моменту ареста еще до конца из него не вышел. А грузин, видать, невеликого ума человек, просто не сообразил. Утром он вернулся к своим делам, решив, что о трупах позаботится его сообщник. В результате раскромсанные останки двух человек несколько дней лежали на виду у всей улицы, пока полиция их не обнаружила.

Подробности преступления были столь ужасны, что Андреев вернул Алексею Николаевичу полученные от него пятьдесят рублей, сказав при этом: «Наш грех, долго раскачивались…» Казалось бы, история с пропажей торговых людей на этом завершилась. Борениус повез останки тестя в Верхнеудинск. Лыков дооформлял бумаги. И вдруг под вечер его вызвали в сыскную.

В кабинете титулярный советник смазывал наган и рассовывал по карманам патроны. Алексей Николаевич нахмурился:

– Готовится арест? Кого ловите на этот раз, Михаил Павлович?

– Да попался тут один на глаза… Мы же оставили на квартире Грозднова засаду.

– Хм. А мне ничего не сказали.

– Ну, не сказали. По большей части такие засады ничего не дают, сами знаете. А в этот раз повезло.

– Ну-ка, ну-ка!

Андреев ссыпал патроны в боковой карман и пояснил:

– Есть такой Василий Тимофеев, он же Сизов. По нашим меркам, «иван», авторитетный в преступных кругах человек…

– Это он в тысяча девятьсот шестом году покушался на жизнь начальника Читинской тюрьмы? – сразу вспомнил статский советник.

– Тот самый, – подтвердил главный сыщик. – И в Петербурге о нем знают?

– За подобное покушение полагается виселица, а Тимофееву дали двадцать лет. Почему такое послабление?

– Черт его поймет. Прокурор оплошал, не все сумел доказать. И Василий Гаврилыч – тут его все называют по имени-отчеству – соскочил с висельной приступки. А три недели назад сбежал из Александровской каторжной тюрьмы. Мы думали, он утек к соседям, или в Красноярск, или в Благовещенск. Уж и искать перестали. А вчера он подошел к дверям квартиры Грозднова и долго стоял, высматривал в окна. Что-то «ивану» не понравилось, и он удалился, так и не постучал в дверь.

Лыков сел на край стола и непроизвольно сжал кулаки:

– Ну? Вы его упустили?

– Никак нет. Франчук опытный, он взял неизвестного в проследку и довел до склада торгового дома «Рубанович и Мордухович». Это в Знаменском предместье, на берегу речки Пшеничной. Сторож впустил бандита внутрь, как своего человека. И в тот момент Федор Степанович опознал в нем Тимофеева-Сизова.

– Так-так… Где сейчас Франчук?

– Дежурит на углу Гундеринской и Соловьевской. Наблюдает за воротами. Мы вот собираемся…

– Я еду с вами.

– Алексей Николаевич, я обязан вас предупредить: Василий очень опасен! И возможно, он на складе не один, а там целый притон.

– Тем лучше, сцапаем всех оптом. Браунинг у меня с собой. Я, знаете ли, Михаил Павлович, еще с того приезда зарекся по вашему городу без оружия ходить…

– И правильно делаете, – назидательно ответил начальник сыскной. – В меня за последний год уже четыре раза стреляли. Однако есть вопрос… Франчук рассказывал, что вы будто бы пятаки ломаете. Правда это или нет?

– И пятаки, и гривенники, – ответил удивленный Лыков. – А вам зачем?

– А вот зачем. В Александровском централе отбывает срок самый сильный во всей Нерчинской каторге уголовный, «иван» по фамилии Неизвестный. Так в его бумагах написано, а подлинного имени бандита никто не знает…

– И что? – продолжал недоумевать Лыков.

– Этот Неизвестный командует тюрьмой, он ее некоронованный правитель. Все его боятся, и арестанты, и стражники. Неимоверно силен! И очень жесток. Так вот, Тимофеев-Сизов, которого мы собираемся захватить, однажды на спор схватился с тем богатырем. И вышла у них ничья. Так что… как бы он нам на том складе самим бока не намял. Вот я и думаю…

Алексей Николаевич хмыкнул:

– Я пойду в первых рядах. Посмотрим, насколько ваш геркулес силен. Оставьте его мне, хорошо?

– Охотно оставлю, ваше высокородие! – шутовски вытянулся титулярный советник, а сам прятал глаза…

Сыскные прибыли на Пшеничную уже ночью. Фонарей вокруг не наблюдалось, однако луна и так хорошо подсвечивала. За квартал от склада их поджидал Франчук. Он сказал:

– Там они. Человека три, а то и четыре.

– А сторож где? – спросил начальник отделения.

– Пьяный спит. Ворота он запер, придется кому-то лезть через забор.

– У нас на это есть Журомский, – хихикнул надзиратель Огий-Тышкевич, корпусный мужчина с пивным животом.

Журомский, маленький и юркий, как подросток, послушно кивнул.

– Где полиция? – влез Алексей Николаевич.

– Наряд из Второй части в пути, будет тут с минуты на минуту.

Действительно, подойдя к воротам, сыщики увидели шедших от угла городовых под командой околоточного.

– Ну, ребята, с богом, – сказал Андреев, перекрестился и вынул револьвер. Все дружно последовали его примеру.

Журомский ловко перескочил через забор и отодвинул изнутри засов. Полицейские тихо вошли во двор и рассыпались вокруг склада. Они действовали слаженно, без слов понимая друг друга.

Михаил Павлович ткнул пальцем в Лыкова и Франчука и показал себе за спину: идите за мной! Они выстроились цугом и проникли в сени. Там на ящике храпел сторож, от него разило водкой. Ступая бесшумно, арестная команда медленно продвигалась по темному коридору. Наконец они остановились перед дверью, из-за которой слышались голоса. Кто-то громко и внушительно говорил:

– …а нас девятнадцать душ, мы кого хочешь переголосуем!

– Да ладно тебе, Василий Гаврилович, – возразил ему хриплый тенор. – Мы в Сибири, вона как от Питера далеко. И все наши «иваны» по тюрьмам сидят. Когда еще выйдут… А те, кто возле столиц греются, завсегда по-своему решат, как им выгодно, так и будет.

Интересный разговор, подумал Лыков. Только непонятно, о чем… Но слушать долго ему не дали. Андреев пнул дверь, ворвался в комнату и заорал диким голосом:

– Стоять, полиция! Стрелять буду!

Внутри оказалось четверо, но статский советник, не глядя на остальных, сразу кинулся к главному противнику. Высокого роста, с грубым сероватым лицом, тот в позе вождя стоял под лампой. Не иначе, это был Тимофеев. Вздрогнув сперва от неожиданности, атаман быстро оправился и сам налетел на питерца. Однако не преуспел: Лыков нырнул под огромный кулак, схватил бандита за правую ногу, а левую подсек. Тот с грохотом опрокинулся на спину, а сыщик оседлал его и нанес с маху два сильнейших удара в лицо. После чего не спеша поднялся и одернул пиджак. Он мог уже не торопиться: «иван» потерял сознание.

Алексей Николаевич осмотрелся. Его товарищи тоже зря времени не теряли. Двух вязали, а последнего, успевшего выскочить в другую дверь, заталкивали обратно. Похоже, полный успех: обитатели притона схвачены, потерь среди полицейских нет…

Разгоряченный Андреев выстроил в ряд трех арестованных и мигом их всех опознал:

– Это Ефимка Беззубый, он же Ефим Степанович Рашковский. Серьезная птица, прямо пеликан, не меньше! Так… Вторым у нас Вовка Тридцатипятилетов, тоже головорез первый сорт. Третий… хм… похож, да не совсем… А! Николай Осокин, он же Петр Агеев, осужден на десять лет каторги за разбой. Удачно мы пришли на склад, ваше высокородие. А что с атаманом?

Как раз в этот момент Тимофеева подняли с пола и пытались поставить на ноги. Тот мычал и валился обратно.

– Эк вы его уделали, Алексей Николаевич. Любо-дорого смотреть. А я еще сомневался…

– Похоже, тут был сход головки, – высказал предположение Лыков. – Для обычного притона слишком много чести.

– Да, – сразу согласился главный иркутский сыщик. – Публика калиброванная. И ни одного кавказца, только русские. Что тут было, Беззубый? Что за съезд?

– Водку пили да селедкой закусывали, вот и весь съезд, – ответил Рашковский. – А тут вы…

Сыщики поняли, что быстрых признаний они не добьются. Бандитов увезли на Лесную, а Лыков остался обыскивать помещение. Что-то важное происходило тут до появления полиции. Но что? Четыре авторитетных бандита, все в бегах, один из них «иван». И говорили про тех, кто в столице, что их надо переголосовать.

Обыск дал результаты, но не те, на которые рассчитывал Алексей Николаевич. Были обнаружены ящики с американской подошвенной кожей, украденные с железнодорожных товарных складов. Нашлись также серебряные изделия на сумму около десяти тысяч рублей – явно воровская добыча. Все это питерца не интересовало. Уже с рассветом он явился в городское управление полиции. Там заспанный судебный следователь заканчивал допросы арестованных. Лыков чуял добычу и вытребовал у него распоряжение о выемке почтовой корреспонденции всех четверых. Потом разложил перед собой липовые паспорта бандитов и задумался.

Ребята говорили про Петербург. Тут девятнадцать «иванов», все сидят по тюрьмам, когда еще выйдут… А там, возле столиц, греются другие «иваны», они и решат, как им выгодно… Черт. Что же это значит?

Тут пришел Андреев и протянул Алексею Николаевичу лист бумаги:

– Не пойму, что такое. Но явно важное: у Тимофеева было зашито в подкладке.

Статский советник развернул листок. Сверху было написано: «Единогласно за Мезгиря». И подписи: Неизвестный, Тимофеев Василий, Сашка Чахотошный, Смушкарь, Хурда-Мурда, Толик Вятский, Пика, Кляун, Бызов «и еще десять человек из Зерентуя присоединились устно».

– Та-а-к… – Лыков даже взопрел. – Помните, они говорили про какие-то выборы? Когда мы стояли под дверью.

– Помню, – ответил титулярный советник. – Их девятнадцать, они кого хочешь переголосуют. И здесь девятнадцать подписей. Если считать присоединившихся устно. Что за выборы, Алексей Николаевич?

– Вы упомянули про Неизвестного, что он самый влиятельный в каторге «иван». Вот его закорючка. Остальных я тоже знаю. Пика и Кляун – московские громилы, тянут бессрочную каторгу в Александровском централе. Бызов верховодит Алгачской тюрьмой, Смушкарь и Толик Вятский – Кутомарской, а Чахотошный с Хурдой – Кадаинской. Устно присоединились те, кто держит Зерентуй, там всегда были свои вожди. Чуете?

– Нет.

– Перечисленные люди – «иваны». Они сидят в Нерчинской каторге. Каторга состоит из семи тюрем, в них и обитают наши девятнадцать ребятишек. Кто смог – подписал лично, остальных опросили заочно. Это голосование среди сибирских «иванов». Кого они могут выбирать, да еще в Петербурге? Только одно приходит на ум.

– Не может быть! – ахнул начальник сыскного отделения.

– А что же еще? «Иваны» выбирают себе «ивана ивановича». И вот послали в столицу гонца, сообщить, за кого они отдали свои голоса. Ну дела… Уже много лет, как нет такого. Не любят воротилы подчиняться. И вдруг засуетились. Что-то случилось…

– Алексей Николаевич, а кто такой Мезгирь?

– Мезгирев Петр Лукьянович, атаман Горячего поля.

– А что за Горячее поле?

– Самое страшное место в Петербурге. Болота, потаенные землянки, свои извозчики и организованное оповещение. Там укрываются беглые, а полиция не может их изловить. Интересно, с кем наш Мезгирь конкурирует. Но пленники навряд ли нам что-то скажут.

Лыков не ошибся: арестованные бандиты молчали. Тогда сыщик послал рассыльного городового на почтамт узнать, сохранились ли оттиски[18] телеграмм. У Тимофеева нашли паспорт на имя мещанина Лукина, и Алексей Николаевич предположил, что «иван» мог писать в столицу. Должен же был там его кто-то встретить. Однако рассыльный вернулся с пустыми руками:

– Так что, ваше высокородие, от Лукина никаких депеш послано не было!

Статский советник отпустил парня, а когда тот вышел, спросил Андреева:

– Михаил Павлович, вы ничего в нем не заметили?

– В ком, в рассыльном?

– Да.

Андреев пожал плечами:

– Городовой не хуже других. Фамилия ему Сидоров. Он уже семь месяцев служит. Расторопный. А что?

Лыков вскинулся:

– Вы же начальник сыскного отделения! Откройте глаза. Разве не видите, что он из уголовных?

Андреев уставился на питерца:

– Ну вы фокусник. На них что, написано?

– Конечно, написано. Опытный полицейский чует эту дрянь за версту. Ваш Сидоров не тот, за кого выдает себя. У него явно уголовное прошлое.

– Не может быть, Алексей Николаевич. В полицию когда берут на службу, всю подноготную сверяют. Меня вон два месяца лучами Рентгена просвечивали.

– Ну это вас, кандидата на серьезную должность. А городовых вечно некомплект, берут кого попало. Следует немедля посмотреть бумаги этого Сидорова. Поверьте мне, Михаил Павлович, – он фартовый. У вас в полиции шпион.

Сыщики засуетились и, видимо, насторожили рассыльного. К вечеру оказалось, что он украл из денежного ящика городского полицейского управления 397 рублей 80 копеек. И сбежал. К этому времени уже было установлено, что рассыльный жил по подложному паспорту. Сидорова опознали как ссыльнопоселенца из воров Гаврилу Балибардина.

В управлении поднялся переполох. Случай был из ряда вон: фартовый проник в ряды полиции и семь месяцев получал сведения обо всех секретных операциях. Люди Андреева рассердились не на шутку. Уже через сутки они отыскали Гаврилу в Подгорно-Жилкинском селении. Лыков сам пришел его арестовывать и лично вывернул Гавриле карманы. Он уже знал, что оттиски телеграмм Тимофеева на почте имелись. Но лжегородовой их украл.

Лыкова ждала неудача. Сидоров-Балибардин успел сжечь корреспонденцию. Перед этим он порвал бумаги в мелкие клочья. Лишь один такой клочок отыскался в углу за печкой – его вор не успел пустить на растопку. На обрывке можно было разобрать только пять букв: «…збенн…». Что это за слово?

Лыков и весь состав сыскного отделения долго ломали голову над этой загадкой, но так ничего и не придумали. В словаре отыскалось всего три созвучных прилагательных: особенный, полбенный и согбенный. Однако все они без буквы «з». Избенный? Нет такого слова. Допрос фартового тоже ничего не дал. Тот сознался, что действовал по приказу Николая Ононашвили и получал от него по тридцать рублей в месяц за доклады о планах полиции. Но что было в оттисках, кто являлся адресатом телеграмм – он не смотрел. Порвал и сжег не глядя.

Настало время Алексею Николаевичу уезжать. Командировка и так затянулась на неделю из-за истории с разрубленными на части извозопромышленниками. Никто ведь не поручал статскому советнику дознание, он влез в него по своей воле. Бумаги по Верхнеудинску давно оформлены, все подписи поставлены. Да и надоело ему в Сибири, хотелось уже домой.

Выпив на прощание с Андреевым, питерец сел в скорый поезд и поехал на запад.

Глава 3

По следу

Соседом сыщика по купе оказался видный мужчина, седовласый и уверенный в себе. Когда стали знакомиться, он представился:

– Муравов Анатолий Владимирович, гидрогеолог.

– Как-как? Кто такой гидрогеолог?

– Я занимаюсь питьевой водой, – пояснил попутчик. – Ищу водоносные слои. Вы не представляете, какую дрянь пьют в наших деревнях и даже в крупных городах. А ведь Россия очень богата чистейшей питьевой водой. Только ее нужно сначала найти. Ну а вы чем занимаетесь?

– Так, по коммерческой части, – уклонился от честного ответа сыщик. Он имел привычку скрывать свой род занятий от случайных людей.

Завязался разговор. Сыщику было интересно занятие Муравова: у него в поместье колодцы регулярно засорялись. Да и качество воды оставляло желать лучшего. Два немолодых человека быстро поладили и ехали дальше как добрые соседи. Геолог должен был сойти в Ялуторовске. В Ишиме попутчики вышли проведать буфет. Когда они выпили по коньяку, Лыков, неожиданно для самого себя, признался:

– Я вас обманул, Анатолий Владимирович. Прошу извинить. На самом деле я не купец, а чиновник полиции. Просто у нас не принято об этом рассказывать без особой нужды.

Муравов поморщился:

– Политических ловите?

– Нет, уголовных. Самых опасных, убийц и разбойников. И вот какое дело. Вы умный, много повидали. Вдруг догадаетесь?

Статский советник вынул из кармана клочок бумаги и показал гидрогеологу:

– Вот. Всю голову сломал. Какое слово тут было написано?

Муравов вчитался и задумался:

– «Збенн»… Ну и задачка. Хотя…

И он вдруг объявил:

– Резбенно-иконостасная мастерская!

Сыщик опешил:

– Резбенно-иконостасная? Разве подобные существуют?

– А то как же. У меня сват держит такую в Москве. Их в Первопрестольной даже много.

– А в Петербурге?

– И там есть, не может не быть. Должен же кто-то мастерить иконостасы? Там резчики, столяры, иконописцы…

– Вот это да… Спасибо, Анатолий Владимирович! Вы даже не представляете, как выручили меня своей догадкой. Резбенно-иконостасная… Кто бы мог подумать? Ай да молодец!

В Ялуторовске Муравов сошел, и дальше сыщик ехал с разными попутчиками. Но предположение гидрогеолога давало зацепку. Алексей Николаевич с нетерпением считал часы. Наконец на шестой день пути он сошел на столичный перрон. Быстро заскочил домой, обнял жену и тут же потребовал:

– Ольга, дай мне адрес-календарь, срочно!

– Может, сначала примешь ванну и пообедаешь?

– Сначала календарь.

Оконишникова притащила книгу за прошлый год:

– На, держи. Нового пока нет.

Алексей Николаевич зашелестел страницами и скоро радостно вскрикнул:

– Есть! Целых четыре.

– Чего целых четыре?

– Много будешь знать – скоро состаришься. Все, готовь ванну и прикажи подать на стол. Соскучился я по дому. Послал меня кретин Макаров, куда Макар телят не гонял. Думал унизить статского советника Лыкова глупым поручением. А вышло очень даже интересно!

Ольга Дмитриевна не пыталась выпытать, чего интересного обнаружил ее супруг в Забайкалье. Она уже привыкла, что на его службе сплошные секреты. Приехал здоровый, непораненный, и слава богу.

– Английской горькой налить?

– Налить. Знаешь, есть, оказывается, такая профессия: гидрогеолог. Умные люди ею занимаются, у-у! Кроме того, имеются в русском языке сложные обороты. Вот ты слышала когда-нибудь про резбенно-иконостасные мастерские?

– Леша, повтори еще раз. Какие мастерские? Что за ужасный набор слов? Ты сам его выдумал?

– Самому такое не выдумать. Посмотри в календаре и убедись. Я мог ломать голову целый год и так и остался бы в неведении. Но попался мне толковый попутчик. Эх… Неси горькую настойку, выпьем за гидрогеологию!

Утром, не заходя в департамент, Алексей Николаевич отправился на квартиру к Зуеву. Его бывшего начальника причислили к первому департаменту Сената, и теперь тайный советник блаженствовал. Должность директора Департамента полиции – одна из самых беспокойных. А в Сенате жалованье тоже о-го-го, но делать почти нечего. Синекура! Вот и сейчас Зуев оказался дома, в халате.

– Здорово, Крокодил Петрович! Я тебе омулей копченых привез. Прямо из Байкала!

– Да это же сам Лыков! Бывший арестант и безобразник.

Старые приятели сели. Хозяин спросил:

– По рюмочке? Под омуля.

– Тебе не на службу теперь, а?

– Эх, Леша… Сбылась моя мечта наконец. Хочу – иду туда, не хочу – не иду. Табель никто не ведет, а деньги платят исправно. Это ты богатый, а я нищеброд, мне такое в диковинку. До сих пор никак не привыкну. Боюсь, однажды вызовут и скажут: старый пень, ты еще и бездельник? Ступай вон, жалованья больше не будет…

– Не скажут, потому как все законно, – успокоил статский советник тайного. – Живи и радуйся. Вспомни, как было в пятом году. А в шестом? А в седьмом? Заслужил. Вон и экзема прошла от хорошей жизни.

Зуев во время декабрьского мятежа заболел нервной экземой, которая обезобразила его лицо. Так и ходил на совещания, пугая всех красными пятнами на щеках. И лишь перейдя в Сенат, выехал на лечение в Германию, где избавился от хвори.

Они выпили по рюмке, и Зуев спросил:

– Как ты? Трудно там было?

– В Литовском замке? По-всякому. Чины тюремной стражи в большинстве своем вели себя прилично. Помогали, чем могли. Были и другие, вроде старшего помощника смотрителя и главного вора. Тот снюхался с уголовными, вместе они грабили других арестантов. Я, как узнал, вмешался. Тут все и началось… Три или четыре раза пытались меня убить, пока товарищи не вытащили на волю. Бр-р… До сих пор иногда снится, что я в тюрьме… Просыпаюсь в холодном поту.

– Да. А я ничем тебе не помог. Извини меня, Леша, очень боялся, что выкинут на пенсию вместо синекуры.

– Извинять мне тебя не за что, Нил. Как видишь, я живой и здоровый, только немного попорченный молью. Легко отделался. И ты на теплом месте. Все обошлось наилучшим образом. У тебя усиленный оклад?

– Да, девять тысяч!

Зуев вдруг разом посерьезнел:

– Чего пришел? С Белецким у тебя все в порядке. А Макарова скоро турнут.

– Точно турнут?

– По всем признакам, к осени.

– Это хорошо. Мы с ним не встречаемся, поручения мне передает Золотарев. Но напряжение витает, так сказать, в воздухе, и это мешает службе. А я в Иркутске открыл кое-что интересное. Нужна поддержка начальства, чтобы копать дальше. Но министр помогать не станет, если к осени его заменят… Я продолжу рыть на свой страх и риск. Будет знать Степан Петрович, и больше никто. И вот еще ты.

Сенатор замялся:

– Я-то тебе для чего? Дай помереть спокойно.

– Дело, Нил, уж больно интересное. Похоже, «иваны» готовят в Петербурге сходку. Будут выбирать себе набольшего, «ивана ивановича».

– Вот это да! А сведения точные? Такого же не было с тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года…

– Да. В восемьдесят третьем мы раскассировали Лобова, которого довольно быстро сменил Прохор Левков. Услали в каторгу и его, при моем активном участии. И с тех пор свято место пустовало. Как думаешь, Нил Петрович, с чего это вдруг блатные захотели поставить себе царя? Двадцать пять лет жили без него, и тут на тебе… готовят коронацию. А?

– Не тому человеку ты вопрос задаешь, Алексей Николаевич. Я теперь в Сенате баклуши бью и больше не директор Департамента полиции. И то сказать, в нашем департаменте всегда имелся перекос. Главные усилия, и раньше и теперь, направлены на политический сыск. Уголовный был в загоне. Тебе ли объяснять? Хорошо, что создали Восьмое делопроизводство. Хорошо, что отдали его Лебедеву. И все! Ну, какой-никакой контроль за сыскными отделениями на местах Василий Иванович ведет. Координация там, единая картотека, дактилоскопия… Вот еще служебное собаководство, это уж Лебедев по своей инициативе тянет, любит он собак. Но сыскной кредит, агентура, кадры – все брошено на борьбу с крамолой. Твои любимые уголовнички предоставлены сами себе. Общая полиция с ними не справляется. А сыскная малочисленна, на то жалованье, которое им отвел Коковцов, порядочные специалисты не идут. Вот и распустились ребята. Царя захотели? Ну-ну, пускай. Ты в департаменте дока по уголовным, вот и воспользуйся случаем. Отловишь делегатов прямо на этой сходке – и тузь сукиных детей. В Сибирь их! Вместе с «иван иванычем». Пусть в Нерчинске на нарах царствует.

«Дока» вздохнул:

– Легко сказать, да трудно сделать. Информации ноль, одна лишь ниточка.

И рассказал бывшему шефу о мастерской по изготовлению иконостасов.

– Похоже, это условный адрес для переписки сибирских «иванов» со здешними. По крайней мере, арестованный мной беглый каторжник Тимофеев слал туда телеграммы. А он в местах заключения очень авторитетная фигура. Вишь ты, специально сбежал, чтобы присутствовать на выборах. И голоса с собой вез, совсем как на партийных съездах эсдеков где-нибудь в Швейцарии. Да, прав Филиппов: начались контакты между политическими и уголовными. Пока едва заметные, но если так пойдет и дальше…

Но Зуев отмахнулся:

– Пусть Владимир Гаврилович рассказывает свои сказки другим, а мне не нужно. Масло есть масло, вода есть вода; они никогда не смешаются. Однако, если ты прав и в Петербурге действительно готовятся выборы главного над фартовыми, без Филиппова не обойтись. А Макаров тебе развернуться не даст. Ох, время неудачное… Нужна совместная операция: Департамент полиции, градоначальство, охранное отделение, судейские. Кто их вместе соберет? У Белецкого не хватит силенок. Ждать же, пока Макарова заменят, тоже нельзя – выборы уже состоятся. Да и кого еще поставят вместо него! Говорят, государю понравился Маклаков… Не дай бог такого.

– Маклаков? – статский советник чуть не упал со стула. – Черниговский губернатор?

– Он самый. А что? Сделали же Столыпина министром внутренних дел прямо из губернаторов.

– Так ведь Маклаков не Столыпин!

Алексей Николаевич вскочил и обежал вокруг письменного стола.

– Знаешь, как называют братьев в Москве?

– Напомни, – приказал сенатор.

– Есть три брата Маклаковых, сыновья известного в городе офтальмолога. Младший, Алексей, пошел по стопам отца, его кличка – Окулист. Старший, Василий, присяжный поверенный и депутат Государственной думы – Юрист. А Николай, средний брат, нынешний диктатор Чернигова, имеет кличку Стрекулист. И вполне, говорят, заслуженно.

– Для тебя все равно лучше он, чем Макаров, – опять замахал руками Нил Петрович. – Но как быть сейчас с «иванским» съездом? Белецкому ты обязан доложить. А дальше как?

– Дальше будет видно, – рассудительно ответил Лыков. – Ждать осени я не могу, надо действовать немедля. Собрать в общую операцию нас, охранное отделение и столичную сыскную без санкции министра маловероятно. А он ее не даст, если застрельщиком буду фигурировать я. Надо скрыть мое участие, точнее, поставить статского советника Лыкова в конец шеренги. Один из многих, рядовая роль. А про «иванский» съезд сказать, что поступила агентурная информация. Мы обязаны принять меры, удушить зло в зародыше, иначе получим в столице сильную преступную организацию со своим вождем.

– Пожалуй, – согласился тайный советник. – От меня что нужно? Телефонировать Степе и выказать беспокойство?

– Да, а еще поддержать со стороны ОКЖ. Если понадобится.

Брат Нила Петровича Дмитрий Петрович служил прежде в жандармском корпусе начальником штаба. А до того в Военно-ученом комитете под началом Таубе! Сейчас Зуев-старший в чине генерала от инфантерии командовал 25-м армейским корпусом. Между братьями сохранялись тесные отношения, и генерал часто выручал Нила Петровича советом или справкой.

– Ну, пойду в департамент, – решил Лыков. – Извещу Степу, что у нас под носом готовятся выборы короля преступного мира Санкт-Петербурга. То-то он обрадуется.

– Иди, служака, иди служи. А я еще чайку попью да книжку почитаю, – ехидно ответил сенатор.

– Но…

– Я все понял, если понадобится, перед кем надо слово замолвлю.

На Фонтанке, 16, статский советник первым делом пришел в свой кабинет и спросил Азвестопуло:

– Как, сильно орет?

У Сергея четыре дня назад родилась девочка, которую назвали Дашенькой.

– В сравнении с вашим тезкой она просто тихоня, – бодро ответил коллежский асессор. – А вы как? Вчера еще приехали, даже не телефонировали. И с утра куда-то подевались. Я жду, жду…

– Есть новости из Иркутска. Сейчас расскажу, и будем думать, что дальше делать.

Шеф изложил помощнику сведения о готовящихся в столице выборах. Данных было немного, но догадка гидрогеолога давала надежду на след. Сергей дотошно расспросил Лыкова и резюмировал:

– Серьезные дела надвигаются. А кто сейчас в столице первейшие «иваны»? Из кого будут выбирать?

– Надо обсудить с Филипповым, – ответил статский советник. – Думаю, главным конкурентом Мезгирю будет Сорокоум.

– Это что еще за персонаж?

– О нем никто ничего толком не знает. Очень законспирированная личность. Появился на преступном небосклоне лет десять назад. Кличку получил за то, что умен, действует всегда выверенно, следов не оставляет.

– Что, и в тюрьме не сидел? – удивился Азвестопуло. – Как же он прошел в вожди? Так не бывает. Нельзя сделаться «иваном», не отмотав каторгу со ссылкой. Сами мне говорили.

– Было одно исключение, – вспомнил Алексей Николаевич. – Давно, в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году в Москве. Там королем стал некто Михаил Ильич Мячев. Для этого ему пришлось убить своего предместника, настоящего бандита по кличке Анчутка Беспятый. Причем убрал он его моими руками. Едва тогда Мячев не списал нас с Челубеем, когда мы сделали дело и оказались не нужны…[19] Так вот, новый московский король в тюрьме ни разу не сидел, а выдвинулся умом и хитростью. Правда, через два года его свои же зарезали, но факт налицо.

– Это когда было, – парировал Сергей. – Я еще и не родился. Давайте лучше про Сорокоума. Имя и фамилия, стало быть, полиции неизвестны?

– Нет. Отличительная особенность этого человека – умение зарабатывать. Он тоже бандит, и руки наверняка в крови. Но в последние годы проник в деловую среду. По косвенным признакам, легально он торговый человек, мануфактурщик или кто-то в этом роде. Повторю, сведений достоверных нет, одни обрывки. Трудный противник.

– Может Сорокоум быть владельцем резбенно-иконостасной мастерской?

– Думаю, что вряд ли. Мелковато для него. Или это условный адрес, просто «почтовый ящик». Или там сидит один из выборщиков, рядовой громила.

– А другие? Чай, в Питере не два «ивана», а поболее.

Лыков задумался:

– Я этим народом занимаюсь, сколько служу в полиции. «Иваны» самые опасные, без них не решаются серьезные дела. Искоренить это сословие уже невозможно – оно пустило глубокие корни. И сведений на них никто из шпанки не даст, за такое сразу прикончат. Как проникнуть на их съезд? Скорее всего, никак.

– Вы, барин, фамилии назовите, а мы уж поищем, – осклабился помощник. – Ну? Сколько их на сегодня? В Сибири девятнадцать, а в Петербурге?

– Здесь около дюжины, их перемещения нам точно неизвестны.

– А в Москве?

– Побольше. Кошко[20] насчитывает до двух десятков.

Азвестопуло черкнул в блокноте и продолжил:

– А в центральных губерниях?

– Там их почти нет. Денег в провинции мало, вот они и тянутся к большим городам. В Нижнем появляются два-три человека, но летом, когда ярмарка. Варшавские вожди наших выбирать не приедут, кавказские тоже. Выходит, партию разыграют между собой три силы: каторга, Петербург и Москва. «Рапорт» из Забайкалья вез с собой Василий Тимофеев, да не довез. Теперь они пришлют бумагу повторно, уже, видимо, с секретной арестантской почтой, без делегата.

– Так… У нас есть четыре мастерских в столице и агентурные разработки по местным вожакам. Правильно рассуждаю?

Статский советник одобрил:

– Правильно. Но пока копаешь мелко. Резбенно-иконостасная мастерская – слабая зацепка. Если там лишь получают корреспонденцию и передают ее дальше, мы надолго увязнем. Спугнем съезд, ребята усилят конспирацию… Надо напрячь всю агентуру. И филипповскую, и мою.

Департамент полиции еще при Трусевиче передал свою сеть осведомителей в ПОО и ПСП. Лишь Лыков не подчинился приказу и оставил личную агентуру при себе. В ней насчитывалось около двадцати человек, зато проверенных. С той поры несколько раз начальство делало попытки забрать их, но обычаи были на стороне сыщика. Осведомители – золотой фонд любой секретной службы. Их подлинные имена не должен знать никто, кроме того, кто ведет агентов. И денег Алексей Николаевич из сыскного кредита брал немного, поскольку часто доплачивал агентам из собственных средств. Зато, если требовалось, статский советник поднимал их по тревоге хоть днем, хоть ночью. И часто именно его люди давали результат по осведомлению.

Но пора было идти к начальству. Алексей Николаевич телефонировал Белецкому и попросился на прием. Сказал, что ему требуется не меньше часа, поскольку он привез из Сибири чрезвычайные сведения. Степан Петрович, человек весьма умный, первым делом спросил:

– Без Макарова мы ваши новости осилим? Или…

– Сначала я сообщу все вам, даже Золотарева не надо. А там решите.

– Тогда не раньше десяти. У меня сегодня доклад, а это надолго. Если министр спросит о вас, что сказать?

– Что Лыков вернулся и ночью отрапортует о командировке.

– До встречи!

Белецкий отсоединился, и сыщики опять заговорили об «иванах».

– У Филиппова своя агентура, – начал Сергей. – И возможно, ему уже доложили о съезде.

– Возможно.

– Кроме того, они могут знать что-то насчет Сорокоума. Все-таки тот ходит по земле, а не по небу летает. Значит, оставляет следы.

– Ты предлагаешь увидеться с Владимиром Гавриловичем прямо сейчас? – догадался Лыков. – До встречи с Белецким?

– А что такого? Зато, если у ПСП есть сведения, вы дополните ими свой вечерний доклад.

– Ты прав. Телефонируй в сыскную.

Главный столичный сыщик принял Лыкова с Азвестопуло через два часа. После истории с вызволением Алексея Николаевича из тюрьмы, когда Сергей застрелил обидчика своего шефа[21], Филиппов относился к коллежскому асессору настороженно. Но при этом и с возросшим уважением.

– Какую гадость вы приготовили мне на этот раз? – сразу взял быка за рога Филиппов.

– Владимир Гаврилович, – заговорил Лыков, – сведения мои непроверенные и получены в Иркутске. Я только что оттуда. Однако характер информации таков, что я сначала решил сообщить ее вам и лишь потом Белецкому.

Статский советник еще более сжался, а второй статский продолжил:

– Вам что-нибудь известно о том, что «иваны» решили избрать над собой «ивана ивановича»?

– Этого только не хватало! Где, в Сибири?

– Увы, здесь, в Петербурге.

Филиппов вскинулся:

– Вы сказали, сведения непроверенные. Можете вы ошибаться?

– Значит, ваша агентура ни о чем таком не заявляла? – парировал вопрос Алексей Николаевич.

– Ни звука.

Вдруг Филиппов начал судорожно царапать столешницу:

– Черт. Черт!

– Это вы к чему, Владимир Гаврилович?

– Было какое-то шевеление по весне. Шел слух, что Сорокоум с Мезгирем делят город. Вы ведь знаете обоих?

– Наслышаны, – кивнул с важным видом Азвестопуло.

– Так вот, слух не подтвердился, в преступном мире столицы ничего особенного не происходит. Все как обычно.

– То есть, – уточнил Алексей Николаевич, – войн между бандами нет, и неопознанные трупы штабелями по улицам не валяются?

– Точно так. Более того, Петербург огромен, и денег в нем столько, что хватит места еще на полсотни «иванов» и мазов[22]. Не дай господи, конечно… Потом, Алексей Николаевич, вы же знаете не хуже меня: эти волки не любят подчиняться. Сколько уже лет нет у нас «ивана ивановича»? Более двадцати?

– Да, с тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года.

– И чего это вдруг?

– Я тоже задавался этим вопросом. Ехал из Иркутска шесть суток, время подумать было. Разве вы не замечали, что в последние год-два криминальный мир стал меняться? Повысилась его организованность. Спасибо революции! Блатные научились у политических многому, в том числе сводить воедино людей, как в партию. Их вожди поняли, что в партии заключена большая сила.

– Ну… – пробормотал главный сыщик, напряженно слушая собеседника.

– И не одни политические подсказали сию мысль фартовым. Кое-где так уже давно. Помните, я вам рассказывал о грабительской организации иркутских кавказцев? Во главе с Николаем Соломоновичем Ононашвили, которого вполне уместно было бы назвать сибирским «иваном ивановичем». Похожие порядки существуют в Туркестане и на том же Кавказе. Рано или поздно должно было докатиться и до столиц.

– М-да… – вздохнул Филиппов. – И покойный Тольх, я вам рассказывал, предвещал перемены. Один к одному. Значит, дождались?

– Похоже на это.

И Лыков рассказал, как поймал в Иркутске беглого каторжника Тимофеева с письмом в столицу от сидящих в Нерчинске «иванов». Владимир Гаврилович сразу и безоговорочно поверил:

– Все теперь мне ясно. Вы правы: это, так сказать, бюллетень для голосования. Значит, нерчинские «иваны» за Мезгиря?

– Да, единогласно.

– Вполне объяснимо. Там ребята боевые, налетчики-разбойники, Мезгирь им по духу ближе. Сорокоум, как говорится, человек нового поколения. Он не только головорез, но еще и делец. А сведений о нем сущие крохи. К тому же вопрос, кого выберут здешние делегаты. Им от содействия Сорокоуму пользы больше, наш торговец просто перекупит голоса. А конкурента сдаст нам.

– Вот бы столкнуть их лбами! – воскликнул Азвестопуло. – Пусть и тот, и другой обратятся к сыщикам за помощью. А уж мы не откажем!

Статские советники одобрили речь коллежского асессора, но скептически покачали головами. При стычке между влиятельными преступниками они, бывает, сдают друг друга полиции. Тут уж кто первый успел… Но «иваны» – особая категория. За такие проделки могут и чина лишить. А разжалованный «иван» долго не проживет.

– Однако попытаться надо, – резюмировал Филиппов. – Вот только как передать наше предложение?

– Агентуры у вас возле них нет? – осторожно спросил Лыков.

– Возле – нет. Так, с обочины какие-то слухи подбираем иногда. Вот разве у вас, Алексей Николаевич, найдутся?

Чиновник и бровью не повел, смотрел молча. Не дождавшись ответа, главный сыщик продолжил рассуждать:

– Также установим наблюдение за всеми четырьмя мастерскими. Этими… резбенными. Вдруг да конец найдем?

– Агентуру на фокус все-таки наведите, – предложил Лыков. – Любые сведения о сходке, о месте, времени, составе участников – будут оплачены по высшему разряду. Это я беру на себя.

– А вы наведите свою.

– А я свою.

Статские советники переглянулись, словно заключили соглашение.

Азвестопуло сунулся с неожиданной мыслью:

– А если найдем ту мастерскую, предлагаю отправить туда меня. С письмом, что нашли в подкладке у того беглого, у Тимофеева. Будто бы я его помощник, сам «иван» прихворнул в дороге, передал мне протокол собрания нерчинских вождей, и вот я с ним явился по команде. Скажите, мол, кому дальше маляву передать. А?

– Тут-то тебе сразу глупую голову на рукомойник и положат[23], – сварливо заявил Лыков.

Филиппов поддержал:

– Одной малявы для внедрения недостаточно. Нужна легенда, схожесть по приметам, дополнительные подтверждения. На это уйдут недели, и все равно риск огромный.

– Да я Серега Сапер, личность известная!

– Личность Сапера уже несколько раз засвечена, как фотографическая бумага, – добавил дегтя Алексей Николаевич. – Мы с тобой это давно обсудили, чего возвращаться? Легенда закрыта.

– Но ведь такой случай!

– Для самоубийства случай подходящий, такого потом долго не будет. Раз – и квас. Дурачок! А еще коллежский асессор. Питерские «иваны» кого попало к себе пустят? Накануне выборов? Да тебя семь раз проверят. Серега Сапер засыпал «номера для беглых» в Иркутске, взорвал шайку боевиков в Ростове и ловил изувера Балуцу в Одессе. Мало?

Азвестопуло не сдавался:

– Все это было далеко от Петербурга. Здесь меня никто не знает. Владимир Гаврилович подскажет, на какую малину лучше явиться гонцу из Нерчинска…

Филиппов задумался, но потом покачал головой:

– Нет, не возьму грех на душу. Опасно! Надо как-то по-другому, не рискуя жизнями полицейских чинов.

Лыков чувствовал, что пора заканчивать разговор, и заявил:

– Поздно вечером делаю доклад Степану Петровичу. Сходку надо пресечь. Попрошу объединить усилия Департамента полиции, охранного отделения и вашего. Предупреждаю заранее. Отвертеться не выйдет!

– Мы охотно присоединимся, – ответил начальник ПСП. – А кто возглавит операцию? Вы? Я буду только за.

– Меня Макаров вычеркнет. Я могу быть лишь рядовым представителем от департамента. Поэтому предложу старшим назначить вас.

– А меня вычеркнет Драчевский!

– Ну тогда Лебедева толкнем в начальники, пускай отдувается, – предложил чиновник особых поручений. – Под ним все Восьмое делопроизводство, уголовный сыск – их прямая обязанность.

На том и порешили.

Уже ночью Алексей Николаевич в четвертый раз за день рассказал о своих иркутских открытиях. Белецкий слушал и делал пометки на полях отчета о командировке. Он сразу схватил суть дела и загорелся:

– Молодцом, молодцом! Попробуем их взять теплыми. Лучше сейчас, чем потом, когда эта сволочь организуется и сплотится.

– Нужна совместная работа трех ведомств. Такую может инициировать лишь министр внутренних дел.

– Я доложу ему завтра же. «Ивана ивановича» они решили выбрать в столице… Вот я им покажу выборы! Готовьте встречу здесь, в моем кабинете, на вечер завтрашнего дня.

– Точное время могу указать?

Директор глянул в численник:

– В одиннадцать часов. Раньше никак! Пригласите фон Коттена и Филиппова. От наших кто понадобится?

– Степан Петрович, предлагаю старшим по дознанию назначить Василия Ивановича Лебедева. Это устроит Макарова. А секретарем – Анисимова из Восьмого делопроизводства. Он умный, с аналитическими способностями. Пусть и другие чины делопроизводства примут участие. Они составят костяк. Ну и мы с Азвестопуло их усилим.

– Договорились.

Уже к полуночи статский советник сел у себя под торшер и раскрыл записи. Так… Четыре резбенно-иконостасных мастерских. Одна на Амбарной улице, прямо напротив Лавры, фамилия хозяина Чухонцев. Вторая на Лиговке, Воздвиженская, 8. Владеет почему-то кавказский человек, Никулидзе. Третья – неподалеку, в Семенцах, там два брата Иванова. И четвертая, последняя, аж в Емельяновке, вблизи Путиловского рельсопрокатного завода. Владельца звать Акулов-Рындин. Покумекав, статский советник решил на следующий день начать проверку именно с нее. Место глухое, отдаленное, для темных дел наиболее подходящее.

Он ошибся на сто восемьдесят градусов. Успел съездить лишь в Емельяновку, где, загримировавшись под сельского дьячка, посетил мастерскую Акулова-Рындина. И даже обсудил с ним заказ на подновление иконостаса в селе Нефедьевка Варнавинского уезда. Хозяин сыщику понравился: спокойный, приветливый, цену не задирает… Когда Лыков вернулся в департамент, Азвестопуло протянул ему пачку бумаг:

– Вот. Я тоже зря времени не терял. Тут патенты на Чухонцева и Никулидзе, чуть позже принесут и на братьев Ивановых. Ну и прочий сор: переписка Чухонцева с приставом насчет уборки снега, судебная тяжба Ивановых с собственной матерью…

– С матерью? И эти люди пишут божьи образа?

– Так точно. Имеются фотографические портреты на братов-акробатов и на Чухонцева. Будете смотреть? Вдруг кого узнаете. У вас среди рванья обширные знакомства.

Лыков взял в руки карточки:

– Ты как, шельма, фотопортреты раздобыл?

– Уметь надо! Ну, каково? Мне подозрительны эти два братца. Близнецы, но сволочи будь здоров, по рожам видно. А Чухонцев благообразный.

И сунул ему под нос фото благообразного. Алексей Николаевич бросил взгляд – и обомлел. С карточки на него смотрел… Верлиока. Он же Никифор Ногтев, который был «иваном» и верховодил в Москве еще в 1883 году. Жив, старый громила… Впрочем, когда они встречались тридцать лет назад, Верлиока вызвал у сыщика симпатию. Лыков тогда под своим именем, но играя вольного человека, искал в Первопрестольной двух убийц[24]. Фартовый помогал ему. Присмотревшись к молодому, лет тридцати пяти от роду атаману, молодой титулярный советник Лыков подумал: с таким можно бы и дружить…

Следы Верлиоки позднее затерялись. Московская сыскная устроила после открытий Лыкова погром, но «иван» уцелел. Затем Алексей застрелил местного «короля» по кличке Анчутка Беспятый. Уголовная иерархия в Первопрестольной изменилась, бывшему атаману Лубянки в ней места не нашлось. Никифор не поладил с новым «иваном ивановичем», Мячевым, и вынужден был покинуть город. Следы его изредка мелькали в сводках. Ногтев перебрался в Екатеринбург, сколотил там банду и пошел было в рост. Но попался на грабежах в Ирбите, когда приехал на ярмарку щипать толстосумов. Получил пятнадцать лет каторги, отбыл половину срока и сбежал, через год снова попался в Киеве, опять драпанул и после этого исчез совсем. И вот теперь, спустя столько лет, Верлиока обнаружился вновь. Постаревший, весь какой-то потертый, но живой и при делах.

Глава 4

Совещания, совещания…

Алексей Николаевич так хлопнул ладонью по столешнице, что чуть не проломил ее:

– Ага!!!

Сергей оживился:

– Неужто и впрямь знакомого встретили?

– И еще какого. Вот нахал! Я ищу его на краю города, а он напротив Лавры живет. Ну нахал…

– Так, выходит, Чухонцев и есть тот, кого мы ищем?

– Наверняка. Таких совпадений не бывает. И не Чухонцев он вовсе. Зовут дядьку Никифор Ногтев, кличка Верлиока.

– Никогда про такого не слышал.

– Не слышал потому, что молодой, – обрезал помощника статский советник. – А в свое время он был вентерюшник[25] первый сорт. И притом человек, по уголовным меркам, порядочный. Еще в восемьдесят третьем году в Москве Ногтев уже считался «иваном» и заправлял огромным притоном под названием «Шиповская крепость». Когда я дознавал убийство бывшего министра внутренних дел Макова, то встречался с ним. И знаешь, не без удовольствия. Столько лет прошло, а он жив… Седьмой десяток уже, старик…

– Если ваш приятель уже тогда считался «иваном», значит, и сейчас не последний человек? – предположил Азвестопуло.

– Да уж к гадалке не ходи. Прикрытие Верлиоки – мастерская. Думаю, он участвует в сборе, так сказать, заочных голосов. Участники выборов из отдаленных областей шлют ему бюллетени. Тимофеев должен был привезти голоса лично, и возможно, таковых делегатов ожидается несколько. Значит, Ногтев-Чухонцев обязан их принять, разместить, привести на сходку. Очень интересно.

Вечером в кабинете Белецкого Алексей Николаевич вновь изложил суть дела, для тех, кто был еще не в курсе. А затем сообщил, что отыскал «иванский» «почтовый ящик».

Степан Петрович в ответ тоже сумел удивить подчиненного. Макаров по его докладу приказал создать временную комиссию. Ей поручено найти и разогнать съезд фартовых, арестовать кандидатов на высшую должность и вообще разорить и сжечь дотла… Министр лично телефонировал градоначальнику и выпросил у него Филиппова; столичная сыскная поможет. И еще: старшим комиссии велено назначить его, Лыкова. Вот так.

– Макаров надеется, что я на его поручении сломаю себе шею, – вслух высказался статский советник. Все вокруг знали про его отношения с министром и в душе согласились, но дипломатично промолчали. А Белецкий сразу прикрикнул:

– Не будем честить начальство! Лучше доложите ваш план.

Алексей Николаевич, разумеется, уже подумал над первыми шагами. Поэтому ответил взвешенно:

– Начнем завтра с совещания всех членов комиссии. Фон Коттен пусть даст своих филеров, они лучшие в городе. Поселим двух человек на Амбарной улице, возле резбенно-иконостасной мастерской. В соседнем доме сдаются комнаты внаем. Пусть наблюдают круглосуточно. Это значит только смотреть в окошко! У них же следует установить филерский пункт, чтобы там всегда находились наготове три, а лучше четыре топтуна. Будут водить посетителей для установки личности. Большая часть окажется заказчиками, но могут явиться и те, кто нам нужен. Далее. Смотрим всю корреспонденцию Чухонцева-Ногтева. Причем досконально. Секретные письма наверняка доставляют курьеры. Значит, надо как-то заглянуть в эти конверты. Как – давайте думать.

– Подставить им своих курьеров, – предложил Анисимов.

– Навряд ли выгорит, – возразил его начальник Лебедев. – Там люди опытные, новому лицу ничего важного не отдадут.

– Хотя бы проследить адресатов, уже хорошо, – дополнил Азвестопуло.

Белецкий согласно кивнул и обратился к статскому советнику:

– А что с «иванами»? Сколько их сейчас в городе, возможно ли наблюдение за ними, есть ли агентура? Взять кого в проследку, он и выведет.

– Это все к Филиппову, – ответил сыщик. – Но я вчера с ним встречался и задал похожие вопросы. Владимир Гаврилович ничем меня не обрадовал.

– Вот как? А если градоначальник на него нажмет? По просьбе министра.

– Жми – не жми, а с этим кадром работать очень трудно. Филиппова можно понять. Никто никогда не даст на «ивана» агентурных сведений. Чрезвычайно опасно, пощады не жди. Следить за таким? Для этого надо сначала его установить. А потом водить, день за днем? Это несерьезно, Степан Петрович. Враз заметит. А если сам проглядит, товарищи подскажут. Там уровень конспирации такой, что не снился эсерам с эсдеками. А что касается внутреннего осведомления… Его возможности в уголовной среде весьма ограничены. Барыги, половые в трактирах, проститутки, коридорные в номерах – вот основной контингент Филиппова. И как они встретятся с Мезгирем или Сорокоумом?

– Послушать вас, так дело совсем тухлое, – нахмурился директор.

– Оно трудное, но не безнадежное. Например, могут выручить москвичи. У них «иванов» всех больше, их депутация должна приехать на выборы. Люди у Кошко толковые. Вдруг кого-то и ведут осведомлением?

– Согласен, я телефонирую московскому градоначальнику, попрошу нацелить Аркадия Францевича.

– Затем, надо запросить все крупные картотеки: ГТУ[26], сыскных отделений больших городов, Нерчинского каторжного района, основных централов. Пусть на местах поищут любые материалы на Ногтева. Вдруг он там сидел, бежал, совершил какие-то преступления. Нынче старый головорез проживает в Петербурге, по чужому паспорту. Кличка Верлиока давно не встречалась в наших бумагах. Где он пропадал столько лет? Чем занимался? Нет ли за ним таких злодейств, что тянут на бессрочную каторгу? Собрать данные, тихо взять его на улице, привезти сюда и предложить сделку. Или кандалы пожизненно, а он уже немолод и сгинет в рудниках. Или пусть поможет нам, заслужит смягчение наказания. Это следует поручить Восьмому делопроизводству.

Лебедев с Анисимовым дружно заскрипели перьями.

– Наконец, я ориентирую личную агентуру, – веско закончил статский советник. – Есть кое-какие мысли… Оставлю их покуда при себе, но…

Белецкий вызвал своего секретаря коллежского асессора Прозоровского и велел подготовить приказ по МВД о создании розыскной комиссии под командой Лыкова. Дабы ускорить дознание, статский советник временно наделялся полномочиями вице-директора Департамента полиции. Так его запросы будут иметь больший вес!

Уже за полночь участники комиссии расходились по домам. Анисимов увязался с Алексеем Николаевичем – он жил неподалеку от него, на Большой Ружейной.

– А что если поискать Сорокоума иными способами? – спросил он.

– Какие способы вы имеете в виду, Иван Федорович?

– Судя по косвенной информации, он не столько бандит, сколько коммерсант. Вот в этой среде и начать поиски. Торговый человек, но, что называется, с гнильцой. Такие наперечет.

– Интересная мысль, – согласился сыщик. – Мы знаем лишь, что он при деньгах, что ворочает значительными оборотами. И потому богаче и влиятельнее того же Мезгиря. Мезгирь добывает средства кистенем и ножом. На большой дороге особенно не разбогатеешь – полиция не даст. А его соперник шурует там, куда мы не суемся. Вы, значит, предлагаете сунуться?

– Предлагаю, – подтвердил вольнонаемный. – В торговых делах все, как правило, шито-крыто, капитал огласки не любит. Но есть репутация, ходят всякие разговоры… Поручите Сергею Маноловичу, он левантиец и найдет нужные аргументы.

– Ишь, слово какое выдумали. Развязный грекос он, а не левантиец. Полицейский чиновник, а в душе тот же торговый человек!

– Вот пускай и пройдется по торговым домам и биржам.

Для Лыкова началась полоса бесконечных совещаний. На другой день опять собрались занятые люди обсудить, как им пресечь сходку «иванов». Кроме департаментских, присутствовали Филиппов и фон Коттен. Полковник узнал, что должен выделить чуть не полдюжины филеров в распоряжение сыщиков на неопределенное время. Это ему, конечно же, не понравилось. Петербургское охранное отделение занимается политическим сыском, какое ему дело до бандитов? Однако приказ министра не обойдешь.

– Михаил Фридрихович, не сердитесь, – примирительно сказал Лыков. – Преступники пытаются создать организацию. Это серьезное дело, оно угрожает государственному устройству. Тут можно найти при желании и политическую окраску.

– Везде можно ее найти, – желчно ответил жандарм. – При желании. Только у нас и без ваших головорезов дел невпроворот. Тихие годы закончились, господа. Революционеры опять подняли головы. Видите, сколько забастовок в стране? Это же не просто так, всем дирижируют противоправительственные партии. Надо бороться с ними не покладая рук, а вы мне бандитов подсовываете.

Полицейские покачали головами, а жандарм не унимался:

– Слышали про съезд революционных либералов?

– Нет. Что, очередная говорильня?

– Если бы. Эсеры, кадеты, октябристы, социалисты – все условились сообща валить власть. Объединились, раньше тыкали пальцами, а теперь начнут бить единым кулаком. Тут еще вы с «иванами»…

Кое-как удалось статскому советнику унять полковника и повернуть его в деловое русло. Фон Коттен записал адрес мастерской на Амбарной улице и обещал нынче же устроить поблизости наблюдательный пункт. Один из топтунов будет даже на всякий случай изображать извозчика. После чего полковник надел фуражку, козырнул и удалился.

Филиппов и рад был бы сделать то же самое, но его дело – уголовный сыск. И он взял слово:

– Мы подняли свои картотеки и считаем, что сейчас в Петербурге проживает одиннадцать человек, имеющих «иванский» статус. Место жительства двоих можно установить. Я имею в виду Петра Сильдяшкина по кличке Пузатый и Калистрата Дубоссарова по кличке Бобыль. Пузатый заправляет на Васильевском острове и в порту. Официально за ним новых грехов не числится, однако за прежние жительство в столице ему запрещено. Поэтому он прячется. При желании мы сумеем его найти. Но что это нам даст?

– А Бобыль? – уточнил Азвестопуло. – Это ведь он в прошлом году организовал экспроприацию в казначействе Балтийской железной дороги?

– Да. Кровавый получился экс, убили двух кассиров, похитили сто сорок тысяч рублей.

– То есть за Дубоссаровым-Бобылем числится серьезное преступление? И тем не менее вы знаете, где его искать?

– Скорее, догадываемся. В темных номерах «Висла» на Зверинской появился особенный жилец. При нем всегда два охранника. По приметам – похож на Бобыля.

– Значит, два «ивана» могут быть задержаны, – резюмировал Алексей Николаевич. – Одному есть что предъявить, а второго просто выкинем из города. Верно мы поняли?

– Да. Воздух станет чуточку чище в столице. Но даст ли нам их арест выход на Сорокоума с Мезгирем? Сомневаюсь.

Повисло унылое молчание. Вот почему Макаров поручил именно Лыкову поймать нового «короля» Петербурга. Сделать это трудно, почти невозможно. Зато прижать неугодного чиновника очень даже легко. Вплоть до увольнения за несоответствие.

– А что агентура?

– Будем надеяться, что такое важное событие, как сходка «иванов», кто-то заметит. Пока рано ждать результат, я только-только дал поручение.

Лыков поднял руку с карандашом, привлекая к себе внимание:

– Господа, мы забыли некоторых атаманов, которые тоже находятся в городе. Их ведь на самом деле не одиннадцать, а больше.

– Кого это мы забыли? – обиделся Владимир Гаврилович.

– Тюремных сидельцев. Например, мой приятель по Литовскому замку Тимофей Елуферьев по кличке Господи-Помилуй. И в Домзаке[27] есть подследственный Набатов, он ведь тоже «иван»?

Главный сыщик смутился:

– Да, об этих двоих я не подумал. Вы полагаете, они также примут участие в голосовании?

– В заочном – безусловно. Хоть мы и прикрыли арестантскую почту Келиберды[28], но она очень быстро появится снова. Наверняка уже появилась. Слишком большой на нее спрос в тюрьмах, надзиратели не устоят перед соблазном.

– Вы предлагаете установить контроль за перепиской Елуферьева и Набатова? – догадался Владимир Гаврилович. – И через них выйти на сходку?

– Верно. У вас есть осведомители в ДПЗ?

– Как не быть.

– А у меня в Литовском замке имеются верные люди. Тот же Вали-хан; помните, я вам о нем рассказывал?

– Банщик? Помню. Мы с ним работаем, очень информированный и честный. Если ему вовремя платить…

Лыков покосился на коллегу:

– Я платил Вали-хану из своего кармана и никогда не задерживал. Неужели у вас по-другому? Банщик – слишком ценный освед!

– Ну, был там один случай… Чиновник для поручений Бубнов поздно принес мне на подпись ассигновочный доклад на агентуру. Я отобрал у него Вали-хана и передал Кунцевичу, этот промашек не допускает.

– Искандер Гази остался без награды? – возмутился статский советник. – Вот и ставь вам после этого осведомление…

– Один раз всего, – принялся оправдываться другой статский советник. – И не на месяц, а на неделю. Я велел Бубнову вручить ему из своих.

Их высокородия еще немного попререкались, но потом помирились. Идея Лыкова проследить за арестантами, носящими «иванский» чин, была правильной. Алексей Николаевич взялся лично ориентировать своих бывших агентов в Семибашенном[29]. Филиппов отвечал за Шпалерную[30].

– Владимир Гаврилович, вы когда считали «иванов», не забыли ли моего обидчика Кутасова? Он сбежал из-под следствия и объявлен в циркулярный розыск. Думаю, Никита проживает в столице, здесь легче спрятаться.

– Да, Кутасова мы тоже сосчитали.

– Поквитаться бы с ним… – мечтательно произнес Лыков, глядя в окно.

– Ищем, – лаконично ответил главный питерский сыщик.

Потом заговорил Лебедев. Делопроизводитель напомнил, что в Москве тоже есть арестанты в «иванском» чине. Бутырку сделали централом, и Первопрестольная обзавелась собственными каторжниками. Бежать для участия в сходке они, конечно, не собираются. Но послать бюллетень со своими голосами считай, что обязаны. И можно попробовать проследить, на какой адрес придет малява.

Алексей Николаевич сам уже думал об этих депутатах. Если уж из Нерчинска отправили голоса, конечно, их обязаны прислать и из близ расположенной Бутырки. Другие централы, где сидит преступная верхушка, тоже не останутся в стороне. Однако Москва – главный поставщик «иванов». В Петербурге сыщики сильно прижали уголовных: Вяземскую лавру снесли, «Малинник» закрыли, а зловещий дом Де Роберти в Таировом переулке сделался обычным доходным домом с приличными жильцами. Обитатели уничтоженных клоак расползлись по другим притонам, но всюду их находили полицейские облавы. Остался лишь один очаг, недоступный закону – южная часть Горячего поля, те болота, куда и сейчас еще рискованно было соваться даже крупной полицейской силе. Да и вообще вокруг Скотопригонного двора было неспокойно. Конец Забалканского проспекта, местность вокруг Обводного канала как были, так и оставались язвами города. Лиговка, Ново-Александровская слобода, Ропшинская и Пироговская лавры – давние прибежища фартовых. Полиция там с трудом сдерживала их напор, но пока еще справлялась.

Иначе дело обстояло в Москве. Главная ее язва, Хитровка, никуда не делась. Сокольники, Драчевка, Даниловка весьма неохотно подчинялись властям. Про окрестности нечего и говорить: город был окружен деревнями-притонами, где на каждом постоялом дворе жила своя банда. Начальник МСП Кошко начал беспощадную борьбу с преступностью. Но успел пока лишь уменьшить количество беспаспортных, все больше наводнявших Москву. Их тысячами ловили во время ночных облав и высылали прочь. Однако серьезные злодеи в такие ловушки не попадались. Вот почему голоса московских «иванов» были так весомы! Их в Москве насчитывалось вдвое больше, чем в Петербурге.

– Мы с Сергеем Маноловичем выезжаем в гости к Аркадию Францевичу, – объявил Лыков. – Кошко – человек занятой, на телеграммы наши, боюсь, внимания не обратит. Надо встречаться и нажать на него… Пусть поставит «сахалинский» коридор Бутырки на личный контроль. Там сейчас девять «иванов», все они собрались в одной камере, в восемьдесят первой. Это бутырский Сенат. И переписка камеры весьма нас интересует. Надеюсь, Аркадий Францевич найдет подходы к ней.

Через два дня питерцы провели в кабинете начальника МСП очередное совещание. Лыков отбарабанил свое сообщение, уже заучив его наизусть. В который раз одно и то же… Хозяин выслушал, задал уточняющие вопросы и сказал:

– Теперь я понял всю важность вашего открытия. Странно: если бы не командировка в Забайкалье, вы бы даже не узнали о съезде фартовых. Ведь так?

– Узнал бы позже, как о свершившемся факте, – возразил Алексей Николаевич. – А теперь у нас есть шанс не дать выборам состояться.

Кошко покачал головой:

– Если они решили назначить себе верховного «ивана ивановича», они это сделают. И мы получим факт. Но попытаться надо, согласен.

– Мне лично самым простым кажется перехватить рапорт из Бутырки. Есть там ваши осведомители?

Аркадий Францевич опять помотал головой:

– Бутырский тюремный замок не подчиняется градоначальнику, он губернский. А я служу в градоначальстве.

– Ну и что? Литовский тюремный замок подчиняется непосредственно Главному тюремному управлению. Но это не мешает мне иметь там осведомителей.

– Алексей Николаевич, вы не знаете здешних особенностей. Между губернатором Джунковским и градоначальником Адриановым есть контры. Это создает ряд неудобств. Джунковский демонстративно ни во что не ставит полицию с жандармерией, заигрывает с публикой. Он вообще позер, любит угождать общественному мнению. И мне при таком стечении обстоятельств трудно залезть в его вотчину.

– Хорошо, я залезу сам.

– Да? И как вы намерены это сделать?

– Поговорю с тюремной администрацией. Они ведь имеют доносителей среди арестантов?

– Не могут не иметь, – согласился Кошко. – Но почему смотритель согласится выполнить вашу просьбу? Он никак от вас не зависит.

– Зато он зависит от Хрулева. Я перед приездом сюда навестил начальника Главного тюремного управления. На всякий случай, поскольку допускал, что могут возникнуть трудности. Так вот…

Лыков похлопал себя по карману:

– Здесь письмо Степана Степановича на имя начальника каторжного отделения, с приказом очень постараться. Так что посмотрим, что получится. Кроме того, я привез деньги из сыскного кредита Департамента полиции и могу немедленно оплатить услуги полезного человека.

Аркадий Францевич одобрил:

– Деньги любого разговорят. Умно и предусмотрительно.

– Поэтому, Аркадий Францевич, предлагаю распределить обязанности. Вы ищите выходы на тех «иванов», которые находятся на свободе. Вдруг получится узнать их планы? Поездка в Петербург – важное событие. Отправят туда двух, от силы трех человек, не больше. Назначить делегатов будет нелегко, «иваны» должны собраться на сходку, чтобы определить выборщиков.

– Да, пожалуй… – пробормотал москвич.

– Тут вам и карты в руки. А я займусь Бутырками, теми ребятами, которые лишь заочно могут отдать свои голоса.

– А чем займется ваш даровитый помощник?

– Это он-то даровитый? – усмехнулся Лыков.

– Аркадию Францевичу виднее, – перехватил разговор Азвестопуло. – Если говорит, значит, так и есть. А займусь я поиском следов Сорокоума в Москве.

Главный сыщик подтянулся:

– Он имеет здесь интересы? Тут давайте поподробнее.

– Ну, это пока лишь догадка, – пояснил Сергей. – Мне поручено выявить связи потенциального «ивана ивановича» в торгово-промышленной среде. Информации об этом человеке очень мало. Но утверждают, что он эдакий бандит-предприниматель. Имеет интересы в торговле мануфактурой, а может, и производит ее. Будто бы отсюда его капиталы, которые дают ему преимущество в борьбе с Мезгирем.

– Это вам надо к купцам нашим обратиться, – посоветовал Кошко. – Если только они захотят ответить на ваши вопросы.

– Подскажите, кто захочет, – попросил коллежский асессор.

Москвич задумался:

– Солидный делец может и отказать. Знает, что ему за это ничего не будет. А несолидный вам зачем?

Питерцы молчали. Аркадий Францевич перебрал в уме фамилии и убежденно заявил:

– Надо к Гучкову идти, к Николаю Ивановичу. К городскому голове. Ему не нужно объяснять, в чем польза полиции, он разумный человек.

– Но что городской голова знает о темных дельцах? – усомнился Лыков.

– Николай Иванович – член разных банков и обществ, всех и не счесть. Кроме того, у него есть знаменитый брат Александр Иванович, думский предводитель октябристов. Уж этот точно знает всех темных, поскольку сам таков.

Питерцы хмыкнули. Александр Гучков действительно являл собой фигуру противоречивую. Политик и одновременно предприниматель. А еще бретер, авантюрист и большой друг военных. Он помогал им протаскивать через Думу кредиты на перевооружение армии. Лыков много слышал об этом от генерала Таубе. Виктор Рейнгольдович не раз говорил: «Покуда есть в Думе Гучков, еще можно жить. А как прокатят его, тут и закручинишься».

– Хорошо, – кивнул Алексей Николаевич, – попробуем вывести вашего голову на откровенность. Вот только как? Вы можете ему телефонировать и попросить о встрече?

Кошко смутился:

– Я, видите ли, сыщик. Мелкая для него фигура.

– Я тоже сыщик. В чине статского советника. А Гучков – действительный статский, его превосходительство. Как же нам его привлечь? А, придумал!

– Ну?

Алексей Николаевич обратился к своему помощнику:

– Помнишь фон Мекка? Когда мы дознавали хищения на Московском железнодорожном узле, то сильно сблизились[31].

– Помню, – ответил Азвестопуло. – Он умница. И что с того?

– Николай Гучков – член наблюдательного совета и ревизионной комиссии Общества Московско-Казанской железной дороги. А Николай Карлович – председатель правления Общества. Вот он пускай и протелефонирует.

Такая идея всех устроила. Лыков прямо из кабинета начальника МСП связался с фон Мекком и договорился, что тот немедленно примет двух командированных. Питерцы поехали в правление.

Николай Карлович встретил их весьма приветливо:

– Рад, рад видеть вас снова и в добром здравии. Слышал про ваше несчастье, Алексей Николаевич, и сочувствовал вам. Слава богу, справедливость восторжествовала, приговор отменен, и вы снова на службе.

– Спасибо. Признаюсь, это было неприятно.

– Просто неприятно, и не более? – недоверчиво прищурился фон Мекк. – Вас, исправного служаку, посадили в тюрьму. В два счета. Такой незаслуженный бламаж![32] А государь и не подумал вмешаться.

– У Его Величества и без меня хватает забот. Однако, э-э… ореол его для меня, признаться, поблек. Но это между нами.

Магнат фыркнул:

– А я и раньше вам говорил: нужна настоящая конституционная монархия, а не такая декоративная, как сейчас. С ответственным правительством, с сильной Думой. А может быть, даже и республика.

– Можем мы перейти к делу? – осадил предпринимателя сыщик.

– Можем. Зачем я вам понадобился?

– Мы ищем в Москве следы одного петербургского дельца. Или он торговец, или заводчик, но ясно одно: это темный человек.

– Что значит темный?

Лыков пояснил:

– Значит, что он уголовный. По привычкам, образу жизни, по тому, как ведет дела. Причем уголовный большого калибра, у них это называется «иван». А сейчас сей господин вознамерился залезть еще выше. Фартовая верхушка готовит выборы вождя, «короля» криминального мира. Наш имярек, кто он – мы не знаем, – отличается от своего главного соперника именно наличием коммерческой жилки. Соперник, некто Мезгирь, просто бандит. А нашему злодею кличка Сорокоум…

– Сорокоум? – переспросил Николай Карлович. – Странное прозвище. Он с умом ведет свои темные дела?

– Настолько чисто, что полиция даже имени его до сих пор не знает. Ни примет, ни прошлого, ничего!

– Как же вы надеетесь найти такого невидимку?

– Любой человек оставляет следы. Но сыщикам нужны подсказки. Вы знаете многих в торгово-промышленной среде Первопрестольной. Прошу вас подумать, кто из питерских деловиков вызывает подозрения. Кто похож на образ, какой я вам описал.

– Предприниматель, но способный на все…

– Абсолютно на все, – подтвердил Лыков. – Если встанешь ему поперек дороги, может и убить.

Фон Мекк уставился в стену, как будто на ней были написаны имена подозреваемых.

– О-хо-хо… Ну и вопрос… Да таких в деловом мире пруд пруди.

– Так уж и пруд, – не удержался Азвестопуло. – Неужели русские деловики через одного бандиты и убийцы?

– Ну, чем дальше, тем больше их становится. Конечно, не разбойников, а воров, мошенников, нечистоплотных людей…

– Николай Карлович, мы ищем не мазуриков, которые перевешивают товар. А злодея, которому все нипочем, – поправил Лыков. – Таких не может быть много. Возможно, он вообще единственный в своем роде. Подумайте, прошу вас.

– Подумаю, поговорю с акционерами… Дайте время.

– Охотно дадим, лишь бы вы отнеслись всерьез. А еще нам надо задать тот же вопрос Николаю Ивановичу Гучкову. Он птица серьезная, требуется рекомендация. Лучше, чтобы за нас попросил такой человек, как вы.

Железнодорожный магнат ухмыльнулся:

– Кума, дай воды напиться, а то есть хочется, аж переночевать негде?

– Примерно так, – добродушно согласился статский советник.

Фон Мекк тут же снял отводную трубку эриксона и приказал:

– Соедините меня с городским головой.

Пока ждал, уточнил у гостей:

– Вы хотите подъехать к нему и поговорить?

– Именно так. И чтобы Гучков честно ответил.

– В их роду у каждого рыло в пуху! Людская молва всегда обвиняла деда Ефима Федоровича, что он разбогател на фальшивых деньгах.

– Так на Руси говорят про всех владельцев больших состояний.

Наконец Гучков взял трубку. Фон Мекк заговорил с ним, как с близким приятелем:

– Коля, это я. Тут просьба к тебе со стороны сыскной полиции. Петербургской, не нашей. Что? Да, чиновник особых поручений Департамента полиции статский советник Лыков. Я тебе о нем рассказывал. Честный, умный; побольше бы таких во власти. Он сейчас сидит передо мной. Просит, чтобы ты его принял вместе с помощником, ему фамилия Азвестопуло. И ответил на вопросы. Честно ответил!

Гучков стал что-то говорить. Фон Мекк слушал и кивал. Завершил он разговор так:

– Прими мои уверения в совершенном почтении. Сегодня в семь жду на ужин.

Положил трубку, посмотрел на сыщиков хитрым взглядом и объявил:

– Ихнее превосходительство ждет вас послезавтра в половине третьего. Раньше никак – уезжает на сутки в Можайск. При встрече обещает честный разговор.

Питерцы поднялись. Лыков пожал магнату руку:

– Благодарю, Николай Карлович. Я ваш должник. Но если вам самому вдруг придет в голову какая-то подозрительная фигура, не премините сообщить, хорошо?

– В нашем железнодорожном деле чистеньких нет. Однако, если вдруг обнаружу среди грязненьких убийцу, непременно сообщу.

До встречи с городским головой оставалось много времени. Лыков телефонировал еще одному знакомому, Варенцову, крупному мануфактуристу. И попросил принять своего помощника для важного разговора, сказав при этом:

– Николай Александрович, речь пойдет о человеке опасном и вредном. Прошу вас откровенно ответить на вопросы коллежского асессора Азвестопуло.

Сергей пошел на Ильинку, в правление товарищества Большой Кинешемской мануфактуры, общаться с промышленником. А Лыков отправился на край города, в Бутырку.

Старая тюрьма, помнившая еще Пугачева, встретила сыщика визгом лебедок. Внутри возводили огромный пятиэтажный корпус мастерских, а рядом – женскую больницу. Алексей Николаевич последовательно побеседовал сначала со смотрителем, потом с начальником каторжного отделения и закончил помощником смотрителя – именно он и оказался нужным сыщику человеком. Титулярный советник Дружинин заведовал мастерскими. Письмо Хрулева открыло питерцу все тюремные двери, включая даже «сахалинский» коридор.

Дружинин, умный, спокойный, с университетским значком на лацкане (редкий случай в тюремном ведомстве), сразу понял суть идеи сыщика.

– Как лучше всего перехватить арестантское письмо?

– Смотря от кого.

– От «иванов» восемьдесят первой камеры.

Титулярный советник ответил, не раздумывая:

– Через переплетную мастерскую.

– Почему именно через нее?

– Видите ли, ваше высокородие…

– Алексей Николаевич, с вашего позволения.

– …в нашей тюрьме четыре мастерских: сапожная, столярная, портновская и переплетная. Покуда они располагаются в нежилых коридорах старых корпусов. Чтобы их разместить, пришлось даже разбирать стены и расширять коридоры. Сейчас, как вы, наверное, видели, мы возводим специальный корпус. Там смогут трудиться две тысячи арестантов. Например, готовится заказ от почтового ведомства на изготовление миллиона штук крючков, на которые вешают провода. Большие будут деньги! Но это в планах. А переплетная из всех мастерских самая маленькая. В ней всего двадцать три человека, шесть политических и семнадцать уголовных.

Дружинин начал объяснять издалека, но Лыков терпеливо слушал.

– Эти семнадцать – воры и мошенники, но один «иван» среди них есть. Небезызвестный Роман Шуланкин.

– Ромка Зуёк?

– Он самый. Вижу, знаете святцы наизусть?

Статский советник пояснил:

– Это я поймал его в пятом году в Мотовилихе, когда он хотел прибиться к боевикам Лбова.

– Ясно… Так вот, вечники[33] по регламенту к работам в Бутырке не допускаются. Поэтому из девяти «иванов», сидящих в нужной вам камере, в мастерские ходят лишь Зуёк и Хаджи-Дука, у которых по пятнадцать лет. Остальные бездельничают, как и полагается элите.

– Неужели Ромка вкалывает в мастерской?

Дружинин рассмеялся:

– Ну что вы. Никто из семнадцати уголовных не ударяет пальцем о палец. Только политические. А сейчас мы получили очень выгодный заказ от фирмы Машистова на изготовление конфетных коробок. Срываем сроки, того и гляди договор расторгнут. Однако никто не может заставить воров клеить эти коробки. При появлении начальства они нехотя принимаются за работу. Стоит тому выйти – бросают и раскладывают карты. Шесть несчастных социал-демократов трудятся за всех…

– Господин Дружинин, почему же именно переплетная мастерская кажется вам самой удобной для передачи секретной почты? Чем плох Хаджи-Дука?

– Он туземец, и остальные «иваны» смотрят на него сверху вниз. Ромка же равный среди равных. И потом, Дука приписан к столярной мастерской. Как оттуда передать письмо на волю? Выдолбить тайник в ножке табурета? Долго. А тут коробки, три тысячи штук в день. У каждой есть второе дно. Сунул туда маляву – никто и не узнает. Невозможно проверить три тысячи готовых коробок!

Лыков расстроился:

– Если это так просто, есть риск, что нужное мне письмо уже давно отправили на волю.

– А когда оно по времени должно улететь?

– Со дня на день.

– Мы фабрикуем коробки для Машистова с субботы. До них клеили почтовые конверты.

– А что значит второе дно? – вдруг вспомнил Лыков. – Зачем оно в кондитерской коробке?

– Там на картонное донце кладется вощеная бумажка. А чтобы она не ерзала, ее приклеивают.

– Но, если бумажка прозрачная, можно увидеть, что под ней лежит письмо.

Дружинин разочаровал сыщика:

– Нет, не прозрачная. Чтобы убедиться, что там нет послания, нужно отрывать вощеную бумагу. Тогда, скорее всего, пострадает и сама коробка.

Сыщик продолжил расспросы:

– Кто принимает готовый товар?

– В тюремной конторе есть специальный счетовод. Внутрь коробок он, конечно, не заглядывает, только пересчитывает. Потом отгружает заказчику, оформляет накладные и прочее.

– А получатель?

Титулярный советник пожал плечами:

– Откуда мне знать? Скорее всего, пуляет их на кондитерские фабрики.

– Четыре дня по три тысячи коробок, получается двенадцать тысяч штук. Как «иваны» узнают, в которой из них спрятано письмо? Такую коробку должны как-то пометить.

– Наверняка, – согласился помощник смотрителя.

– Уже четыре дня! – Алексей Николаевич вскочил. – У меня к вам просьба. Я сейчас наведаюсь к заказчику и обшарю картонки…

– Такая прорва товара, как вы себе это представляете?

– Возьму у Кошко людей, всех засажу за поиски.

– И испортите готовые изделия? – ужаснулся тюремщик. – Я же говорю: вощенку просто так не оторвешь.

– Там видно будет. Возможно, сумеем разглядеть на просвет, имеется ли вложение между слоями. Тогда ваши коробки уцелеют. Если же нет – чтобы исполнить приказ министра внутренних дел, потребуется взломать ваши изделия. А вы, начиная с этого дня, попробуйте сами перехватить секретное письмо. Но так, чтобы «иванская» камера об этом не узнала.

Дружинин не обрадовался просьбе. Она больше напоминала поручение. Однако в кармане у сыщика лежала бумага за подписью Хрулева. Начальник ГТУ обязывал всех чинов ведомства оказывать статскому советнику Лыкову полное содействие. Деваться помощнику смотрителя было некуда. Питерец попытался ублажить его:

– Если перехватите, выхлопочу вам награду.

– Все вы обещаете… – вздохнул Дружинин и ушел. А сыщик отправился в восьмой коридор каторжного отделения, потолковать со старшим надзирателем Комиссаровым.

Старший сидел у себя в комнатке и что-то писал. Увидев гостя, вскочил и вытянулся во фрунт:

– Здравия желаю, ваше высокородие! Рад видеть вас в прежнем чине!

– Слышал уже?

– Так точно. Переживал за вас…

– Спасибо, Аким Петрович. Да, я вернулся на службу. Полгода выброшено из жизни, несколько раз меня чуть не зарезали в Литовском замке… Однако обошлось. Мне нужен твой совет.

Комиссаров прикрыл дверь и вытянулся еще сильнее:

– Слушаюсь.

Лыков знал цену этому человеку. Высокий, сильный, совершенно безжалостный, он был грозой кобылки[34]. Мог круто обойтись и с «иваном», но старался без необходимости не дразнить фартовую верхушку. Кличка у него была – Столыпин. Вместе с помощником Храповым Комиссаров держал в кулаке все каторжное отделение. Он отправил в больницу многих протестантов[35], а кое-кого и на кладбище. И сейчас именно этот человек мог помочь сыщику.

– Со дня на день обитатели восемьдесят первой камеры должны переправить на волю секретную депешу. Как мне ее перехватить? И так, чтобы это осталось в тайне.

Старший надзиратель наморщил лоб:

– Там народ серьезный, почти все вечники.

– Были бы карманники, я бы сам справился.

– Ваше высокородие, мне известны два способа, как выносят они письма. Первый – это через надзирателей, моих, значит, подчиненных. Самый продажный из них будет Терешкин. Второй способ – когда почтальонами выступают вольнонаемные рабочие. Видели, наверное, какая стройка во дворе? Там полсотни одних только каменщиков. За рублевину что хошь вынесут, их же никто не обыскивает на выходе. На входе лишь глядят, да и то после того, как они всю тюрьму водкой споили… Корзинами протаскивали под видом инструмента! И помешать стачке очень трудно, поскольку каторжные бок о бок с ними стены кладут. Сунет в карман – как уследишь?

– Аким Петрович, а есть будто бы и третий способ.

– Это какой же, ваше высокородие?

– Да в переплетной мастерской. Они клеят картонки для кондитерской фабрики. Спрятать внутри маляву и отослать заказчику.

Комиссаров озадаченно почесал нос:

– Эх-ма… Не подумал. А ведь и взаправду могут. Только как потом ту депешу на воле сыскать и в нужные руки передать? Тех коробок мильон. Мои-то способы испытанные и потому надежные.

– Знаешь что, Столыпин. Давай чаю попьем и покалякаем. Может, еще что важное вспомнишь.

Старший надзиратель зашел в сборную[36], велел принести чаю и, вернувшись, спросил у гостя:

– Не желаете, пока заваривают, в камеру ихнюю сходить?

– В «иванскую»? А зачем?

– Ну… поглядеть, что там за народ.

– Там у тебя кто? Знаю лишь про Зуйка и Хаджи-Дуку.

Комиссаров стал загибать пальцы:

– Другие – это Приговоренный, Мазепа, Бершов, Васька Полундра, и еще три поляка из Варшавы присланы. Всех «иванов», с панами, мы считаем в девять человек. Остальные два десятка – ихние поддувалы[37], заместо лакеев прислуживают. Рядовых блатных нет, их туда не пускают, таятся.

– Тридцать человек в камере? – заинтересовался статский советник. – А в других как?

– В тех по восемьдесят. В тесноте и в обиде!

– Сколько всего у тебя в отделении?

– С утра было девятьсот сорок три.

– А что за паны? Я их знаю? Точно они из «иванства»?

– Самый главный у них этот… Жджарский. Налетчик из Варшавы, на нем семь убийств. Еще Рава и Пронашко. Все трое бессрочные.

– У них свои поддувалы в камере или русских используют?

– Свои, пятеро.

Лыков отхлебнул чай, глянул старшему в глаза и спросил:

– Осведомитель в «иванской» камере у тебя есть?

Тот замялся.

– Ну? Не темни. У меня приказ министра.

Комиссаров нехотя признался:

– Есть один, Прохор Чефранов. Однако он не все говорит, а только что ему выгодно.

– Сделаю так, чтобы остался доволен, – похлопал себя по карману сыщик. – Давай его сюда. Придумай какой-нибудь повод и вызови.

Старший сообразил быстро:

– Жалоба на него была из заборной лавки. Украл, шильник, полфунта рафинада. Сей секунд!

Пока старший надзиратель ходил за арестантом, Алексей Николаевич думал. Задачка трудная. У обитателей камеры несколько способов послать депешу. Все перекрыть невозможно. Не остановишь же стройку и не выгонишь со двора вольнонаемных каменщиков. Если начать их обыскивать не только на входе, но и на выходе? Бумажку можно спрятать в сапог или за подкладку – поди сыщи… Пока что версия с картонками самая правдоподобная. Но уже отослано заказчику двенадцать тысяч этих картонок. Как адресат на воле отыщет среди них ту, в которой спрятано письмо? «Иваны» и впрямь должны были ее пометить. Поехать сейчас в контору Машистова и поискать знак? Возможно, она необычного цвета или немного другого размера.

Тут размышления Лыкова прервал старший надзиратель. Он завел в комнату рослого малого с угреватым лицом и бегающими слезящимися глазами.

– Вот, ваше высокородие, этот Чефранов и есть.

– За что сидишь? – обратился к арестанту сыщик.

– Разбой, – лаконично ответил тот, разглядывая начальство.

– Шесть дали?

– Шесть с половиной.

– Сколько осталось?

– Четыре года.

Сыщик и каторжник какое-то время смотрели друг другу в глаза, словно каждый хотел составить правильное мнение о собеседнике. Лыков понял, что Прохор – человек хитрый. Не то что себе на уме, а именно хитрый и умный. И с ним придется договариваться по-настоящему.

– Я статский советник Лыков из Департамента полиции…

– Слыхал про вас, – перебил сыщика арестант.

– Где и от кого?

– Да в камере, а от кого, не помню, – уклончиво ответил собеседник. – Там скучно, вот и болтают все с утра до ночи. Про ваше высокородие заходил разговор. Что вы будто бы в тюрьму угодили. «Иваны» обрадовались. А потом вдруг вас обратно выпустили, приговор отменили, и вы опять сыщик.

– Верно, так и было.

– Еще говорили, что вы самых, так сказать, кровожадных иной раз казните. Собственной волей, без суда.

– И такое было.

Чефранов сразу подобрался. До этого он стоял несколько развязно, позванивал ножными кандалами. А тут вытянулся по-военному:

– Слушаю, ваше высокородие.

– Ваша камера должна передать на волю письмо. В Петербурге фартовые готовят выборы «ивана ивановича». Слыхал про это?

– Так точно.

Лыков тоже посерьезнел:

– Что именно слыхал, доложи.

– Спор идет между Мезгирем и Сорокоумом, кому править. Еще Сашка Антихрист… как это?

– Баллотировался? – сообразил Лыков.

– Вот! Но его поймали, сейчас следствие назначено, и он, стало быть, вышел из кандидатов.

Статский советник впервые услышал, что гайменник Ухов по кличке Сашка Антихрист тоже претендовал на роль главного вождя. Получалось, что Прохор – человек информированный.

– В вашей камере голосование уже было?

– Так точно, ваше высокородие. Поляки, знамо дело, не участвовали, а наши того… Постановили.

– И кого выбрали?

– Мезгиря, единогласно.

Лыков обратился к Комиссарову:

– Нерчинская каторга тоже за Мезгиря. Похоже, он соберет голоса всех «иванов», которые сидят сейчас за решеткой. И часть голосов тех, кто на свободе, особенно кто кормится с Горячего поля.

Старший надзиратель кивнул: принял к сведению. Он давно состоял в должности, и выборы фартового атамана входили в круг его служебных интересов.

Алексей Николаевич подступил к самому главному:

– Давно ли прошло голосование? Бюллетень наружу уже передали?

Разбойник поскреб немытую голову:

– Точно сказать не могу… Разговор был неделю назад. Потом, вижу, маляву сочиняют. А что дальше – черт его матери разберет… Я же не «иван», мое дело маленькое.

– Узнать можешь? Плачу двадцать пять.

– Смотря что вы хотите получить, – возразил Прохор. – Как ушло письмо, если уже ушло, мне никто не скажет. Я могу разуть глаза, что-то заметить, сложить одно с другим и угадать. А могу и не угадать. Потом, вам же не только это надо. Вы хотите проследить, куда отправят маляву. Так ведь?

– Так.

– А это уж и вовсе мне не по чину. Сколько денег ни посулите, а выше головы не прыгнешь.

– Но…

– Стану интерес проявлять – лишь в подозрение попаду. И не уговаривайте, ваше высокородие: жизнь дороже.

Алексей Николаевич отхлебывал чай и думал. Голосование прошло неделю назад. Этого в камере не скроешь, «иваны» обсуждали выбор в открытую, при поддувалах. Так же при всех оформили бюллетень. А дальше уже секрет. В камере, по словам Комиссарова, случайных людей нет, атаманы их оттерли. Из поддувал любой может вынести бумагу и сунуть украдкой надзирателю или вольнонаемному рабочему. Или спрятать во второе дно конфетной коробки, если трудится в переплетной мастерской.

– Так, – поднялся Лыков. – Вот, держи. Это тебе «синенькая» за рассказ.

Арестант схватил пятерку и упрятал в карман.

– Дальше вот что. Глаза надо разуть. Понял?

– Так точно.

– Если узнаешь важное, немедля сообщи Акиму Петровичу. Кто передал, кому, как дальше пойдет депеша – мне все интересно. Условия я уже сказал: четвертной билет. Если же удастся обнаружить адресата, тогда с меня еще пятьдесят рублей. Семьдесят пять выйдет на итог! Постарайся.

Чефранов кивнул, но всем видом показывал, что удача маловероятна.

– Еще вопрос к тебе. Зуёк ходит в переплетную мастерскую. Он может передать маляву, если, к примеру, спрячет ее в конфетной коробке?

Осведомитель опять зачесал в голове:

– Про такое разговору не было. Хотя почему нет? Там политические работают, а наши только в карты режутся. Но спрятать так, чтобы надзиратели не увидели – легко. Политические не скажут, у них с этим строго.

– Ясно. Ступай.

Как только каторжный ушел, статский советник сказал Комиссарову:

– Он очень хитрый. Слишком хитрый.

– И что с того?

– А то, Аким Петрович. Расскажет все «иванам», они накатают поддельную бумагу и почтальона придумают с липовым адресом. Заберут мои деньги, пустят по ложному следу, да еще и посмеются над дураком.

– Запросто, – вздохнул старший. – Вы не москвич, приехали и уехали. Мстить из Петербурга будет затруднительно. Это если вдруг узнаете, что Прошка вас обманул. А можете и не узнать. Если доносить всерьез, он сильно рискует. А если открыться атаманам, рисков никаких. Деньги огребет опять же, черт люстриновый. Запросто…

Что делать? Голосование было неделю назад. Сыщик решился. Он отправился в контору Машистова, предъявил полицейский билет и приказал выдать ему все конфетные коробки, что были получены из Бутырской тюрьмы. Расписался в их получении и повез добычу в Малый Гнездниковский переулок. Выпросил у Кошко трех надзирателей и заставил их осмотреть товар. Гора разноцветных картонок заполнила целую комнату. Сыскные с Лыковым во главе изучили их и не обнаружили условного знака. Все коробки оказались одинаковые, с яркими цветами на крышках. И вощеная бумага была так плотно приклеена к донцу, что не оторвать.

– Ломай их! – приказал статский советник и первый подал пример.

Закипела работа. Надзиратели откладывали крышки, а сами коробки рвали пополам. Вскоре куча обрывков накрыла пол. Вчетвером дело спорилось, да еще Лыков велел принести чаю с баранками для перекуров. На такую уловку подтянулись все свободные надзиратели. Питерец обещал тому, кто найдет рапорт, червонец. К вечеру явился Азвестопуло и присоединился к москвичам.

Поиски письма продолжались почти сутки. И не дали ничего, кроме кучи разодранной бумаги. Усталый и разочарованный, Алексей Николаевич пошел к Кошко. Тот посмеялся:

– Я слышал, вы объявили войну картонажной продукции?

– Не всей, а лишь той, где нарисованы цветочки.

– И как результат?

Статский советник развел руками:

– Погублено готовых изделий на тысячу восемьсот рублей. Надо восполнить потери Машистову. Платить из своих неохота, я же старался по служебной надобности. Но объяснить ситуацию Макарову вряд ли получится. Вот напасть!

Кошко покачал головой:

– Я могу списать рублей двести на агентурные расходы. Но не больше.

– Ну, я тоже сотню-другую спишу. А остальные? Все Дружинин со своей догадкой! А я, старый дурак, купился.

Лыков испил чашу унижения до конца. Он лично отвез уцелевшие крышки в контору общества и сдал кладовщику. Тот пришел в ужас:

– Мы готовим конфеты для Нижегородской ярмарки, она вот-вот кончится, времени в обрез. А вы вон что! Как выполнить заказ? Нам грозит неустойка! Пойдемте к хозяину, пусть он решает.

Но беседа с Машистовым получилась короткой. Сыщик выгнал крикливого конторщика из кабинета, показал хозяину свой билет и приказ министра внутренних дел. После чего сказал строго:

– Проводилась операция по поиску секретной корреспонденции. Вот деньги в качестве компенсации, давайте расписку. И чтобы никому ни слова!

Уже ночью в номере гостиницы «Метрополь» Лыков заслушал доклад помощника.

– Варенцов оказался человек серьезный, – начал Азвестопуло. – Вопрос он понял сразу. Больше того, мне показалось, что он сразу знал и ответ.

– Вот как? Значит, есть такой разбойник среди мануфактуристов? Вряд ли их несколько, должен быть один. Тот, кто нам нужен.

– Варенцов рассказал занятную историю. Год назад, сообщил он, в контору Кинешемской мануфактуры пришел доверенный. По фамилии Махотин.

– От кого доверенный? – ухватился статский советник.

– От торгового дома «Продаткань», из Петербурга.

– Что это за лавочка? Никогда про нее не слышал.

Сергей хихикнул:

– Лесом они не торгуют, а вы только про такие предприятия и знаете… Так вот. Махотин пришел не с пустыми руками, а с рекомендательным письмом от банковской конторы «Ахенбах и Колли-младший». Есть такая у нас в Петербурге, а еще эти капиталисты владеют торговым домом. Занимаются ситцами, миткалем, кумачом и прочей лабудой. Поставляют товар в Среднюю Азию, в том числе в Афганистан и Персию.

Алексей Николаевич занес названия в блокнот. Коллежский асессор продолжил:

– Махотин с виду сильно отличался от обычных доверенных. Хлопец саженного роста, шрам на скуле, вид… пугающий. Кулаки как арбузы. А лоб такой, что на нем только гвозди гнуть. Словом, типичный разбойник с большой дороги.

– Но с рекомендательными письмами…

– Именно!

– Чем он запомнился Николаю Александровичу, кроме пугающего вида?

Сергей с готовностью сообщил:

– Предложением своим запомнился. Махотин сказал, что может обеспечить безопасность поставок кинешемского товара в Персию. Там-де неспокойно, лихие люди громят караваны, страна дикая и власти никакой. Нужна серьезная охрана. И компания «Продаткань» готова такую предоставить. Настолько надежную, что ни один абрек не покусится.

– Ого! Петербургский доверенный гарантирует безопасность поставок в Персию. Нешуточное дело. Вроде бы наши купцы торгуют с теми ребятами и обходятся без «Продаткани». И что ответил на это Варенцов?

– А примерно это и ответил. Мы поставляем туда товар, все более-менее отлажено, нам никто не нужен. Добавил еще, что они оказывают материальную помощь нашим санитарным отрядам на афганской границе. И те взамен отвечают за безопасность поставки. Слыхали про отряды?

Лыков, конечно, слышал. МВД много лет получало из Минфина сверхсметные кредиты на содержание специальных отрядов, стоящих на границе Персии с Афганистаном. Якобы эти силы служили санитарно-эпидемиологическим кордоном, не допускавшим проникновения чумы в дружественную нам Персию. На самом деле отряды состояли из военных: кавалеристы, пограничная стража и разведчики. Врачей там как раз почти и не было… «Санитары» занимались борьбой с шайками пуштунов, пресекали контрабанду и – охраняли русские торговые интересы.

– Значит, Варенцов отказал столичному гостю?

– Точно так, – подтвердил Азвестопуло.

– И какое было продолжение?

– Никакого. Разбойник с доверенностью развернулся и ушел. И больше не появлялся.

– Он не пытался угрожать, запугивать?

– Нет. Просто удалился.

Сыщики обсудили полученные сведения. Есть фамилия загадочного коммерсанта, который обещал обеспечить сохранность товаров на беспокойном Востоке. Есть банковская контора, которая выдала ему рекомендательное письмо. И все. Вроде бы негусто, но возможно, тут кончик ниточки. Если осторожно за нее потянуть… Порешили на том, что посвятят в эту историю Кошко и попросят его навести подробные справки о господине Махотине. И еще следует расспросить о нем Гучкова. До встречи с городским головой оставалось полдня.

Затем статский советник рассказал помощнику о своей незадаче. Письмо от бутырских «иванов» существует, но как его перехватить? Способов переслать бумагу на волю не счесть. Или нечистоплотный надзиратель, или вольный каменщик вот-вот доставят ее по назначению. Либо это сделает рабочий ассенизационного обоза. Обоз ежедневно выезжает за пределы тюрьмы. Работают там каторжники из отряда исправляющихся, с которых цепи уже сняты. Что стоит им, подкупив конвой, завезти депешу в «почтовый ящик»? А еще есть адвокаты, которые общаются с клиентами без надзора. Каторжники постоянно пишут жалобы, вызывают присяжных поверенных для пересмотра дела… Где гарантия, что такой поверенный за мзду не возьмется доставить бюллетень? Голова идет кругом. Видимо, перехватить бумагу не удастся. Только время зря потеряли и тысячу восемьсот рублей в придачу.

Азвестопуло даже не скрывал злорадства. Так, мол, тебе и надо, миллионщику. Богатство шефа всегда вызывало у него нездоровую зависть. Но он превозмог себя и сказал:

– Попросите Белецкого списать хотя бы часть из негласного фонда. Чай, там на всех хватит.

Департамент полиции имел огромный секретный фонд. Ежегодно туда направлялось втайне от Государственной думы пять миллионов рублей «на известные Его Величеству надобности». На эти деньги содержалась зарубежная агентура департамента, обеспечивалась безопасность государя во время его поездок, субсидировались охранные отделения и дворцовая полиция. Кроме того, много уходило на оплату чинов самого департамента. Его штаты давно устарели, приходилось принимать на службу людей сверх комплекта. Реальные расходы на их содержание превышали официальную смету в три раза! Вряд ли Белецкий откроет мошну в ответ на причитания Лыкова. У него нахлебников полно. Но попробовать стоит…

Московский городской голова Гучков принял питерских сыщиков в своем думском кабинете. В том самом, где почти двадцать лет назад был смертельно ранен сумасшедшим его предшественник Алексеев.

Стройный, худощавый, с интеллигентным умным лицом, Гучков начал беседу с вопроса:

– Скажите, господин Лыков, не о вас ли мне рассказывал генерал Таубе?

– Виктор Рейнгольдович – мой старый друг. Но мне он о вас ничего не говорил, только о вашем брате Александре Ивановиче.

Гучков кивнул:

– Таубе весьма хвалил сыщика Лыкова. А генерал – достойнейший человек, просто так хвалить не будет.

– Что достойнейший – соглашусь.

– Итак, для чего вы просили о встрече?

Лыков деликатно откашлялся и начал:

– Мы разыскиваем в Москве следы необычного субъекта. С виду он предприниматель. Не в смысле внешности, а по роду занятий. Но предпринимательство для него лишь одна из личин. На самом деле он тот, кого в уголовных кругах называют «иван». Слышали такой термин?

– Главарь, атаман шайки, верно?

– Не совсем так, Николай Иванович, – поправил хозяина гость. – Атаманов много, у каждой дрянной команды такой имеется. «Иван» командует целой отраслью преступного мира, под ним ходят десятки фартовых. Угодив в тюрьму, такой вожак управляет ею как бы по праву. Авторитет у них огромный, власть реальная, а люди они злые и опасные.

Гучков подумал, кивнул и молча ждал продолжения. Лыков перешел к делу:

– Человек, следы которого мы ищем, необычный бандит. По нашим сведениям, он занимается коммерцией, богат, входит в руководящие органы всяких правлений и дирекций. А при этом главарь преступного мира Петербурга.

– Хм. Как его имя?

– Если бы мы это знали! – влез в разговор Азвестопуло. – Но нам известна лишь его кличка: Сорокоум.

Городской голова удивился:

– Чего же вы хотите от меня? Я москвич, муниципальный чиновник. С бизнесом имею дело не каждый день. А тут предприниматель из столицы. И как его кличут, вам самим невдомек.

Он спохватился:

– Слово «бизнес» надо переводить?

– Нет, нам оно известно, – успокоил собеседника статский советник. – А хотим мы от вас сведений. Или хотя бы догадок. Нет ли среди ваших деловых знакомых такого вот подозрительного человека? Мир торговопромышленников для полиции почти закрыт. А вы там свой.

– Капиталист и при этом атаман бандитов… Задали вы задачку. Многие деловые люди могут нарушить закон, если им это будет выгодно и останется безнаказанным. Про род Гучковых, сами знаете, чего только не болтают.

– Николай Иванович, нам нужна не болтовня, а факты. Вот послушайте, что нам рассказал вчера Варенцов…

И сыщик изложил хозяину сведения, полученные от мануфактуриста. Гучков выслушал с большим интересом и констатировал:

– Теперь мне стало понятнее. Но ведь Махотин не тот, кого вы ищете? Не Сорокоум?

– Нет, конечно. Однако вполне возможно, что его представитель, доверенное лицо. И его послали к вам в Москву налаживать деловые связи. Встречались вам подобные типы?

Гучков задумался, и надолго. Встал, походил по кабинету, крутя тонкий ус. Поглазел в окно на Воскресенскую площадь. Питерцы терпеливо ждали. Наконец хозяин заговорил:

– Прямо того, кто вам нужен, я не назову. Потому как привык котировать факты на основании доказательств. Но могу дать подсказку. У вас в Петербурге есть первой гильдии купец Игнатий Порфирьевич Манус. Он не только банкир, биржевик, но и… хватается за все. Крупнейший пайщик Товарищества Петербургского вагоностроительного завода. Имеет интересы в золотопромышленности, нефтедобыче, страховом и транспортном деле. Очень богат и крайне нечистоплотен. Дружит с Распутиным! Манус, вообще-то, его кошелек… Так вот. В окружении Игнатия Порфирьевича имеются не просто жулики, а настоящие уголовные преступники. Думаю, вам надо искать вашего Сорокоума среди них. Только будьте осторожны: Манус и его артель опасны. Даже для статских советников из Департамента полиции.

– А…

– Со своей стороны обещаю смотреть в оба, – перебил Лыкова городской голова. – И если замечу вдруг нужное вам лицо, сразу сообщу. Через брата Александра, он постоянно в Петербурге, в отличие от меня.

Сыщики встали и откланялись. Когда они вышли на панель, Алексей Николаевич с досадой произнес:

– Я сам мог бы догадаться про Мануса. Для это не нужно было ехать в Москву.

– Что это за гусь? – поинтересовался Сергей. – Даже не слыхал про него.

– Такой гусь, что кого хочешь заклюет. Им очень интересуется контрразведка.

– Банкиром? Военные?

– Точно так. Игнатий Порфирьевич считается в их кругах эдаким экономическим резидентом Германии. Подозрительный тип. Хотя, конечно, правды ради следует сказать, что наша контрразведочная служба не дружит с головой. Шпионы видятся им повсюду. И очень трудно понять, где их опасения справедливы, а где просто маниакальный психоз.

– А брат нашего собеседника? – не унимался Азвестопуло. – Про него тоже разное говорят.

– Имеют основания, – возразил статский советник. – Александр Иванович Гучков – личность весьма и весьма необычная. У него с головой тоже, видимо, не все в порядке. Лезет и лезет в передряги, словно испытывает судьбу. Служил офицером охраны на строительстве КВЖД, цеплялся с хунхузами. Воевал с англичанами на стороне буров, получил тяжелое ранение и чуть не помер в полевом госпитале. Англичане же его и выходили, спасли ногу от ампутации, но с тех пор наш забияка сильно хромает. Второй раз он попал в плен уже к японцам, в минувшую войну. Остался в госпитале с ранеными, отказался эвакуироваться. Ну, тут достойный поступок… Помог медицинскому персоналу, возможно, спас жизни увечных солдатиков. Смелый, наглый, решительный. Ходил в Пекинский поход, ездил в Тибет, в армянскую Турцию, в Македонию во время восстания. Во время Первой балканской войны опять воевал, теперь уже с турками в рядах сербской армии. Бретер, у него на счету то ли три, то ли четыре дуэли.

– Гучков был председателем Третьей думы, – напомнил Сергей. – Значит, он не только драчун, но и политик.

– Для настоящего политика у него слишком вздорный характер, – возразил шеф. – Из председателей думы он ушел, поссорился со Столыпиным и хлопнул дверью. Барон Витька, кстати, об этом сильно горюет. Гучков наладил отношения с военными, очень деловые и доверительные. Александр Иваныч – председатель думской комиссии по государственной обороне. Через него идут все расходы на армию и флот. И он сблизился с военными на этой почве. Совещания проходили у него на квартире, при закрытых дверях, поскольку данные, которые там обсуждались, относятся к высшим государственным секретам. И после таких бесед, где стороны находили компромисс, бюджетные расходы на армию шли без сучка без задоринки. Военные очень уважают Гучкова и считают его своим ангелом-хранителем.

– А вы говорите – не политик! – поддел шефа помощник.

– Он старается, конечно, но характер не дает. Если ты политик настоящий, то характер должен спрятать в карман. А у Гучкова не выходит. Со Столыпиным поругался, и то сотрудничество правительства и Думы, которое было продуктивным и полезным для страны, спустил в трубу. Потом рассорился с царем, теперь они страшные враги. Как тут влиять на политику, если ты со всеми в контрах?

– Но его партия…

– Партия «Союз семнадцатого октября» называет себя центристской, – напомнил Лыков. – И в нынешней Думе она заправляет, октябристов чуть не треть. Но разлад с властями усиливается. С Коковцовым у Гучкова тоже не клеится. Осенью новые выборы, весь состав Думы может перемениться. И кто тогда будет Гучков, а? Так, как сейчас, вряд ли останется. Макаров с Харузиным «топят» кандидатов Александра Иваныча как злейших врагов престола. Нельзя в России быть влиятельным политиком и при этом личным врагом государя. Ты это понимаешь?

– А может, тем хуже для государя? – тихо сказал Азвестопуло и на всякий случай оглянулся.

Алексей Николаевич задумался, что ответить. Мысль была не новая, но для него пока что слишком радикальная. А вдруг так и есть? Государь явно не тянул воз. Жил старыми идеями, унаследованными от отца, большого любителя закручивать гайки. До того все завинтил, что в девятьсот пятом году котел чуть не взорвался. Объявили Думу; вроде бы наступила конституционная монархия. Но царь Думы не хотел. У него осталось чувство, что его вынудили уступить этой поганой общественности, когда все рушилось и всероссийская забастовка парализовала жизнь страны. А теперь ситуация выправилась, и хорошо бы обратно завинтить. Как папаша завещал…

– Поживем – увидим, – закрыл опасную тему статский советник. – Давай думать про наши дела. Как дальше поступим?

– А вы про что конкретно? – осведомился на всякий случай грек.

– Да про тысячу восемьсот рублей! Неужто из кармана придется заплатить? Ведь в интересах службы. Для пользы дела.

– Про свои деньги вы сами и думайте, – осадил начальника подчиненный. – А наши дела хуже некуда. Письмо не перехватили, представителя Сорокоума в Москве не нашли. Голосование, похоже, состоялось. Может, и выборы «ивана ивановича» тоже. Мы топчемся на месте, не знаем ни черта, а тут еще вы со своими копейками. Постеснялись бы…

Азвестопуло явно издевался над шефом. Мелкий завистник… Но по сути он был прав: командировка в Москву ничего не дала. Конец упущен, ниточка никуда не ведет. А выборы и впрямь уже могли состояться. Теперь у преступной «головки» есть верховный вождь. Кто он?

Глава 5

Осведомление

Питерцы спешно свернули все дела в Первопрестольной. Кошко обещал наблюдать за криминальной обстановкой. Вдруг да проскочит информация про выборы? Гучков тоже обещал, и старший надзиратель Комиссаров, и помощник смотрителя Дружинин. Даже разбойник Чефранов божился, что этого дела так не оставит. И тем не менее Лыков уезжал домой с похудевшим бумажником и неприятным осадком на душе. Пора подключать личную агентуру. Других надежд уже не оставалось.

Сразу по прибытии Алексей Николаевич пошел к директору и доложил о результатах поездки. Завершил рапорт просьбой компенсировать понесенные расходы, поскольку сами понимаете… А у вас в несгораемом шкафу лежит волшебный конверт…[38] Надо бы вписать в ведомость на сыскной кредит лишнюю тысячу рублей. Но Белецкий заартачился:

– Алексей Николаевич! Вы же опытный человек. И тут вдруг такое… недомыслие. Зачем вам понадобилось письмо? Ведь его содержание вы уже знали: «иваны» проголосовали за Мезгиря. И в чем тогда смысл гоняться за бумагой?

– Как это в чем? – растерялся сыщик. – Мы надеялись проследить, кто придет забрать депешу. И выйти на их московский «почтовый ящик». А затем шаг за шагом довести курьера до столицы.

– Ну и что? Курьер привел бы вас в ту же резбенно-иконостасную мастерскую. И то сказать: невозможно отследить всю цепочку передачи бумаги. Идея была заведомо бессмысленной. А теперь вы требуете с меня денег за собственную ошибку. Идите и работайте по делу дальше. Жду ваших предложений.

Лыков вышел обиженный на весь белый свет. Проявил служебное рвение, и вот результат. Может, следует умерить пыл? Если его так ценят. Плюнуть на рост преступности, перебирать на столе бумажки и злопыхать в чайной комнате… Но, вернувшись в свой кабинет с видом на внутреннюю тюрьму департамента, сыщик взял себя в руки. И начал действовать.

Первым делом он назначил встречу своему человеку в финансовых кругах Петербурга. Его заагентурил еще Благово в 1885 году. Тогда молодой канцелярист казначейства Карл Шнауберг совершил уголовное преступление. Он подделал ассигновку на две тысячи рублей и при участии сообщника получил по ней деньги. Средства были похищены со счета Военного министерства, и потому искать вора пришлось Департаменту полиции. Об этом попросил сам министр Ванновский, а ему, как приятелю государя, Плеве отказать не посмел. В результате Благово и Лыков четыре дня не ели и не спали, но злоумышленников раскрыли. Шнауберг быстро раскаялся, сдал всю похищенную сумму, и сыщики пожалели мальчишку. Им нужен был человек на вырост, который стал бы их глазами и ушами в финансовой среде. Павел Афанасьевич поговорил с директором, Плеве дал согласие, и дело замяли. Сообщника, пьяницу из отставных писарей, выгнали из столицы, а канцелярист остался незамаранным.

Сейчас Карл Владимирович Шнауберг, отставной коллежский советник, служил в конторе Русского для внешней торговли банка на высокой должности секретаря Учетного комитета. За минувшие двадцать семь лет он не единожды выручал тех, кто спас его от тюрьмы и позора. Равно как и Лыков дважды помогал агенту в делах интимного свойства. Например, в последний раз он отвадил социалиста, пытавшегося задурить голову дочери банкира революционными идеями. Вера Шнауберг увлеклась молодым человеком с длинными волосами и крамольными речами; дело шло к грехопадению с последующей помолвкой. Родители в отчаянии обратились к сыщику: спаси дуру! Алексей Николаевич не растерялся. Он через Филиппова подставил волосатому радикалу толерантку – проститутку-одиночку, не состоящую на учете и принимающую клиентов на секретной квартире. Полиция явилась в самый разгар действа, составила протокол. Помощник пристава ловко спровоцировал парня на скандальную реплику политического характера. Молодчиком занялось охранное отделение, вскрылись его связи с эсеровскими агитаторами. В результате крамольник вернулся к родителям в Ардатов, под надзор полиции, а барышня изучила протокол и узнала про толерантку…

Когда директором Департамента полиции стал Трусевич, он передал всю секретную агентуру в охранные отделения. В департаменте не осталось ни одного осведомителя, кроме «списка Благово», давно уже ставшего к тому времени «списком Лыкова». Алексей Николаевич ежегодно получал из сыскного кредита пять тысяч рублей, за ним была закреплена явочная квартира в Болотном переулке. Туда и вызвал статский советник осведа по телефону.

Давние знакомые встретились по-приятельски. Сыщик старался налаживать со своей агентурой дружеские отношения, помогал в житейских проблемах, и это всегда окупалось сторицей. Вот и сейчас он сперва расспросил финансиста про дочку – та собиралась замуж за приват-доцента университета (все лучше, чем нестриженый социалист!). Затем рассказал о внуке Ванечке, туркестанском уроженце. Сын Николай уже два месяца как служил в Персии. А внук с невесткой жили в соседнем с сыщиком подъезде, в доме на Каменноостровском бульваре. Поэтому Алексей Николаевич видел потомка почти каждый день.

Покалякав о том о сем, собеседники выпили чаю, и финансист вперил в полицейского вопросительный взгляд. Тот заговорил о деле:

– Я, Карл Владимирович, не случайно ввернул про Персию. Тут вот какая связь. Мы ищем человека, который по сути своей уголовный преступник крупного масштаба. И одновременно мануфактурист, торгует со Средней Азией. В частности, с Персией и Афганистаном. В больших оборотах. Есть подходящий под эти приметы человек в столичном деловом мире?

– В Москве такой есть, – сразу ответил Шнауберг.

Статский советник поморщился:

– Тот, кто меня интересует, – питерский.

– Хм… Точно он отсюда?

– Точно.

– Мошенник? Махинации с клиентскими суммами? Умышленное банкротство?

– Если бы, Карл Владимирович. Он атаман шайки громил. Разбойничий вожак. Кличка – Сорокоум. Дана за то, что действует всегда умно и последовательно, не допускает ошибок. Полиции ничего больше неизвестно. Как найти такого? Лишь по косвенным признакам. Например, торговля с персиянцами.

– Мануфактурист… – потер лоб отставной коллежский советник. – Они, почитай, все в Москве.

– Расскажите мне о персиянцах. Чем с ними торгуют наши промышленники?

– Да много чем. Железными изделиями, резиновыми, обувью, эмалью, сахаром…

– Сахаром? – обрадовался сыщик. – Мне есть кого спросить про сахар. Бродского, к примеру.

– Там сейчас падение продаж, – огорчил его финансист. – Когда в тысяча девятьсот втором году Россия не подписала Брюссельскую сахарную конвенцию, международные рынки для нас закрыли…

– Это отчего же? – обиделся за русских Лыков.

– Да за наш демпинг. Внутренние цены правительство держало высокими, через нормировку – слышали, наверное, такой термин? А внешние искусственно за счет этого занижало. Немцам с французами надоело терпеть, и нас на пять лет отлучили от европейского рынка. Тогда-то и наступил расцвет поставок сахара в Персию, поскольку она тоже не подписала конвенцию. Но в седьмом году мы опомнились, стали играть по правилам, и обороты резко упали. Мы по-прежнему поставляем туда много сахара, однако монополия кончилась.

Лыков тем не менее вписал эти сведения в блокнот. А Шнауберг продолжил:

– Но больше всего мы отпускаем им текстиля. И тут есть для вас кое-что интересное. Сказать по правде, ведем мы себя по отношению к южному соседу безобразно. Пользуем как хотим. Заставляем шаха искусственно повышать пошлины на чужие ввозные товары и понижать на русские. Получая тем самым нечестное конкурентное преимущество. Пословица даже такая есть: курица не птица, Персия не заграница. В том смысле, что русская колония. Но малина кончается. В стране уже несколько лет идет война между шахом и сторонниками конституции. Общество расколото, а тут еще кочевые племена возмутились. Они, знаете ли, сделали грабежи на дорогах своим промыслом. Ну, разбили два-три русских каравана. И наши тут как тут ввели войска, будто бы для защиты торговых интересов. А на самом деле…

– Для чего? – насторожился сыщик. – У меня там сын, он военный…

– На самом деле, Алексей Николаевич, чтобы пользовать чужую страну дальше без помех. Ослабление Персии до определенного предела нам выгодно. Слабой страной легче помыкать. Поэтому Россия не противилась деградации шахской власти, но полки и батареи держала наготове. И сейчас там идет необъявленная война.

– Карл Владимирович, ну к черту эту политику. Вернитесь к торговле.

– Слушаюсь. Значит, насчет торговли. Раньше русские купцы везли товары в Персию на свой страх и риск, и выходило так себе. Для торговцев немагометанского исповедания налоги там больше, чем для единоверцев. Получалось неравенство. Потом, армяне всегда лезли в посредники, они ведь повсюду укоренились и люди ловкие. Так что русаку приходилось трудно. Поэтому в тысяча восемьсот девяносто четвертом году Московский международный торговый банк – а это наш главный конкурент в Азии – учредил особую контору. Она называется Товарищество для торговли и промышленности в Персии и Средней Азии. Внесли туда серьезный уставный капитал – миллион рублей. Стали продвигать материи. В пику им Товарищество ситценабивной мануфактуры «Эмиль Циндель» завязало отношения с Учетно-ссудным банком Персии и открыло в Тегеране огромный склад для своей продукции. Следом подтянулись Прохоровы, выстроившие собственный склад в Ширазе, и Морозовы, севшие в Исфахане. Все было неплохо, покуда банк не вошел во вкус собственных операций. И не оттер фабрикантов. Тогда четыре года назад Циндель задумал организовать на паях текстильную экспортную компанию. И предложил поучаствовать в ней крупнейшим московским и иваново-вознесенским мануфактуристам. Мысль понравилась, и тузы создали РЭТ – Российское экспортное товарищество. Учредителями выступили тот же Циндель, а кроме него Рябушинские, Коновалов, Коншин, Кноп, акционеры Богородско-Глуховской мануфактуры. Словом, весь цвет.

– Я слышал, у них дело не заладилось, – уточнил Алексей Николаевич. – На Балканах уж точно.

– Там да, там они прошляпили, – подтвердил Шнауберг. – После Боснийского кризиса девятьсот восьмого года, когда турки обиделись на Австрию и Грецию, они объявили их товарам бойкот. И тут наши экспортеры получили шанс занять нишу. Мог бы выйти прорыв! Но русаки опять зазевались, европейцы как более организованные мигом наполнили своими тканями образовавшуюся пустоту. И все… Но в Персии иначе. Там РЭТ действует вполне успешно. Более того, наши по итогам прошлого года обогнали англичан! Общая стоимость русских тканей, поставленных туда, составила восемнадцать целых восемь десятых миллиона рублей. А британцы привезли только на четырнадцать с хвостиком. Успех, большой успех.

Лыков записал цифры и уточнил:

– Вы говорите, что учредители РЭТ – москвичи и иваново-вознесенцы. А я ищу питерца. Таких среди экспортеров вовсе нет?

– Один есть, – обрадовал сыщика финансист. – А именно – Товарищество Шлиссельбургской ситценабивной мануфактуры.

У Алексея Николаевича возникло ощущение, что во тьме наконец забрезжил свет…

– Можно подробнее об этом исключении? – попросил он.

– А что подробнее? Вас ведь интересуют главные владельцы и руководство?

– Разумеется.

Собеседник обескуражил сыщика:

– Вопрос не ко мне. Товарищество паевое, всех паев тысяча двести. Как они распределены, знают только в дирекции и еще в Министерстве торговли и промышленности. Вот недавно в состав пайщиков вошли североамериканцы. Они очень щепетильны в выборе партнеров, и вишь ты, доверились шлиссельбуржцам. Значит, там полный ажур.

– И все-таки, Карл Владимирович. Вы кредитуете РЭТ?

– В значительных объемах.

– А ситценабивную фабрику?

– Только два-три онкольных кредита на небольшие суммы.

Секретарь Учетного комитета понял ход мыслей сыщика и возмутился:

– Ну нет же, Алексей Николаевич! Мануфактура существует полтора столетия. Одна из крупнейших и старейших в стране. Большинство ее пайщиков – иностранцы. Главный директор Джеллибранд – британский подданный. И вы всерьез полагаете, что к управлению такой махиной может приблизиться уголовный элемент?

– В это трудно поверить, тем более простому обывателю. Но вы опытный делец. Оглянитесь вокруг – разве нет таких случаев?

– Ну, в Одессе, в Ростове – могу согласиться. Да в той же Москве. Но у нас в столице?

– И все же я, сыщик, вполне такое допускаю. Поэтому прошу вас собрать сведения о фабрике. А еще лучше об экспортном товариществе. Ведь именно оно торгует с Персией? И попробовать найти связь между этими фирмами. Если есть человек, входящий в руководство РЭТ от ситценабивной мануфактуры, – это очень интересно.

– Такой человек есть, – огорошил Лыкова финансист. – Его зовут Киамутдин Хабибуллович Халитов. Он директор по сопровождению экспортных операций. И одновременно доверенный Шлиссельбурга.

– Магометанин? Ну, вполне объяснимо, ему легче наладить отношения с единоверцами. Но что такое сопровождение операций?

– Это обеспечение их безопасности, – не моргнув глазом, пояснил Шнауберг. – Включая безопасность физическую, как товаров, так и людей.

– Карл Владимирович, что же вы раньше молчали? Обеспечение безопасности на Востоке – тонкая материя. Преимущественно ее могут гарантировать разбойники. Или военные. Ваш Киамутдин из каких будет?

Немец пожал плечами:

– Точно не скажу. Вроде бы он родом с Кавказа, имеет там связи по обе стороны границы.

– А человека по фамилии Махотин вы не знаете?

– Это один из его помощников. Видел я его один раз, мельком.

– Правду говорят, что он похож на головореза?

– Правду, Алексей Николаевич. Но он мелкая сошка. Знаете, эта торговля с Востоком… Там требуются люди особого сорта. Или он тебя, или ты его! Поэтому громилы вроде Махотина в цене. Говорят, у него там банда из курдских разбойников чуть не в двести сабель. Вот они и занимаются сопровождением экспортных операций.

Лыков заглянул в блокнот:

– Карл Владимирович, еще вопрос. В Москве Махотин представлялся доверенным фирмы «Продаткань». И тоже говорил про сохранность товаров, будто бы его лавочка может ее гарантировать.

– «Продаткань»? – переспросил осведомитель. – Впервые слышу. Что-то новое?

– Год назад уже была.

– Дозвольте, я наведу справку. Не является ли она пайщиком Шлиссельбургской ситценабивной мануфактуры?

Сыщик пожал плечами:

– Шут его знает. Вы деловой человек, вам и карты в руки.

Пришла очередь немца делать пометки в блокноте.

– Ну, – поднялся Лыков, – пора расходиться. Прошу вас ускорить наведение справок.

Он давно уже не платил агенту наградные, у них была система взаимной помощи. Но на этот раз Алексей Николаевич сказал:

– Прошу вас черкнуть расписку на сумму двести рублей, будто бы вы их от меня получили.

– Зачем? – насторожился немец.

– Да я тут порвал сгоряча картонки, заплатил из своих. А начальство не желает компенсировать.

Статский советник в общих чертах рассказал, что случилось в Москве с продукцией бутырских арестантов. Шнауберг посмеялся и дал нужную расписку. Уточнил только:

– А ко мне не придут от ваших и не спросят?

– Нет.

– А почему у меня кличка Студент?

– Ее двадцать семь лет назад придумал Благово. Для конспирации.

Закончив с одним осведом, Алексей Николаевич вызвал на встречу другого. Это был человек уже из уголовного мира. Звали его Захар Нестерович Суровиков. В молодые годы он слыл знатным забирохой, прошел шестилетнюю каторгу, бежал с поселения и укрылся в столице под чужим именем. В преступной среде имел зловещую кличку Адамова Голова. То ли за раннюю лысину, то ли за жестокость… Лыков случайно обнаружил его в тысяча восемьсот девяносто восьмом году, когда дознавал убийство ювелира Дель Прете. Суровиков перепрятывал похищенное золото и должен был снова отправиться на каторгу как соучастник. Он дал полное признательное показание и помог сыщикам. Алексей Николаевич не стал открывать следователю настоящее имя кувыркалы[39], пожалел настрадавшегося человека. Тот прошел по суду не как рецидивист, а как впервые попавшийся, и получил вместо каторги арестантские роты. Отбыл срок, через четыре года запрета вернулся в Петербург. И сам пришел к Лыкову и предложил себя в качестве осведа. Уже немолодой, наевшийся тюрем, Захар Нестерович вел тихую с виду жизнь владельца мелочной лавки на Лиговке. В задние комнаты по пятницам он пускал местных громил, которые резались в трынку. Получал за это десять процентов с банка, а еще подслушивал разговоры игроков. Его не опасались и болтали обо всем откровенно. Иногда Лыков получал от него ценные наводки.

Суровиков явился на квартиру в темноте, тщательно проверяясь. Лиговские ребята с лягачами[40] шутить не станут… Первое, что он сказал, – это попросил освободить его от приставаний околоточного.

– Совсем замучил меня серый барин[41]. Вымогает, сволочь, диканку в месяц!

– Десять рублей? – возмутился Лыков. – Это за что ему такие деньжищи?

– Говорит, будто я краденое скупаю и он на меня донесет. В этом случае, как прежде судимого, обязательно-де выкинут из столицы. А я всего-то даю в картишки перекинуться ребятам, вот и все мое преступление…

– Как фамилия пентюха?

– Севастьян Артекула его зовут. Лютый, весь участок от него стонет.

Алексей Николаевич постоянно слышал такие жалобы и, когда мог, выручал осведов. С полицией выгодно дружить, пусть зарубят на носу… И он предложил:

– Я поговорю с Драчевским, и Артекулу твоего задвинут куда подальше. С новым околоточным уж постарайся выстроить отношения.

Суровиков воздел руки:

– Разве я не понимаю? Треку ему платил, потом петуха[42] – это еще по-божески. Но жадность человечья границ не ведает. Уберете, значит?

– Днями заменят его, потерпи еще чуток.

– Вот спасибо, ваше высокородие. А я уж расшибусь, вы меня знаете…

– Как раз имеется повод тебе расшибиться, Захар, – начал разговор сыщик. – Денег можешь заработать, если повезет. Только дело трудное.

Бывший забироха навострил уши.

– «Иваны» задумали выборы своего главного вождя. «Ивана ивановича». Слыхал про такое?

– Ну… говорили давеча ребята.

– Кто именно?

Суровиков отогнул палец, а следом другой:

– Сперва Галахов, маз из Свечного. Лука Бедовый стал было с ним спорить, а на него налетел Тимоха Ряхин и подтвердил. Что, мол, точно знает, выборы намечаются. Будто по всей России с «иванов» собирают голоса.

– Тимоха не соврал. Я сам перехватил один такой бюллетень в Иркутске. Вожаки Нерчинской каторги уже проголосовали и послали делегата на сходку. И в Бутырке, в каторжном отделении, тоже определились. Знаешь, между кем выбирают?

Освед кивнул, но промолчал. Лыков решил его проверить:

– Будто бы сначала было трое, а потом один соскочил. Так?

– Не совсем так, ваше высокородие. Сашка Антихрист рассматривался и Мезгирь. Двое их было. А ваши Сашку укатали. И тогда, чтобы вернуть выборы, двинули Сорокоума.

– Верно, – подтвердил сыщик. – Сорокоум сейчас в силе. Теперь сыпь все, что про него знаешь.

– Все про него знают другие какие люди. Не мой калибр, Алексей Николаич. Я кто? Держатель банка для мелких злецов. Вы меня слишком высоко цените.

– А ты, Захар Нестерович, не прибедняйся. Я тебя веду не первый год, ты всегда как тот крестьянин.

– Какой еще крестьянин? – не понял Суровиков.

– Знаешь ведь, что мужики искони хитрят. Никогда правды не скажут. Плохой у него урожай – он жалуется, хороший – опять скулит. Так и ты.

Держатель мелочной лавки ухмыльнулся:

– Привычка, ваше высокородие.

– На этот раз мне не до шуток, – отрезал сыщик. – Извернись. Очень надо.

– А меня за это потом в ножи возьмут, – серьезно ответил агент. – Сами понимаете, на что толкаете.

– Против разумной осторожности я ничего не имею. Но ты вообще хочешь увильнуть.

– Хочу, – сознался Суровиков. – Потому что намерен еще покоптить небо, сколь получится.

Алексей Николаевич понял, что давлением он ничего не добьется. Впервые за все время их общения агент отказался работать по заданию.

Оба до поры до времени умалчивали об одном важном обстоятельстве. Каждый ждал, что первым об этом заговорит другой. Дело в том, что для Лыкова иметь осведомителя, который подслушивает карточные разговоры налетчиков, было, что называется, не по чину. Слишком мелко. Это уровень сыскного надзирателя ПСП. А тут статский советник из Департамента полиции. Но Суровиков был особенный агент. В свое время он помог разоблачить бомбиста Ган-Гановского. Тот готовил нападение на Фонтанку, 16.

Здание Департамента полиции и соседний с ним угловой дом № 9 по Пантелеймоновской улице являлись самыми охраняемыми в столице после Зимнего дворца. Ведь за стеной с департаментом размещалась квартира министра внутренних дел. А это излюбленная мишень террористов. Охранная команда ПОО стерегла всю прилегающую местность. По обеим берегам Фонтанки от Летнего сада до цирка Чинизелли и от Соляного городка до Симеоновского моста ходили топтуны. В ключевых местах установили стационарные посты наблюдательных агентов. Тот же порядок завели на Пантелеймоновской от угла и до пятнадцатого дома. Разносчики, газетчики, посыльные, извозчики, лавочники постоянно проверялись полицией. Посты охраны знали их в лицо. Незнакомец не мог появиться здесь, например, с лотком спичек, без досмотра. В девятом доме и обитатели были не простые: в нем помещалась служебная квартира начальника Особого отдела департамента, а также ряд казенных квартир чиновников (в одной из них поселилось семейство Азвестопуло). Жители домов охраняемого района обязаны были сообщать в ПОО о своих гостях, с указанием их адреса и цели визита. Дворники все до единого состояли на связи с охранкой, внимательно наблюдая за жильцами.

Но в деле безопасности министра нашлась одна лазейка. В соседнем с его квартирой подъезде располагалась почтово-телеграфная контора № 35, обслуживавшая не только правительственные учреждения, но и обывателей. Ган-Гановский устроился туда телеграфистом и приучил охрану к тому, что каждый день приходил на службу со свертком в руках. Его несколько раз останавливали, обыскивали и обнаруживали в узелке булку с колбасой – нехитрый обед. Наконец топтунам это надоело, и почтовика досматривать перестали. И он явился с метательным снарядом.

Представительский подъезд в народе называли «золоченый саркофаг Сипягина». Именно при нем архитектор МВД Марфельд заново отделал апартаменты министра, украсив их необыкновенно роскошно. Особенно выделялась мраморная лестница с золочеными торшерами, букраниями[43] и гирляндами. Лепной плафон с ложным куполом в зеркальной гостиной, пилястры и барельефы стен, кованая решетка лестницы – все было столь же обильно вызолочено. Лыков не раз посещал квартиру при министрах Горемыкине, Сипягине и Плеве. На момент покушения ее занимал Петр Николаевич Дурново. Он-то и был намечен в жертвы.

Ган-Гановский имел высокие шансы на успех. Министерская квартира частью находилась на первом этаже, и два ее окна выходили на Фонтанку. Бомбу можно было зашвырнуть туда запросто. Поляк являлся террористом-одиночкой, не принадлежал ни к одной партии – такого чрезвычайно трудно обнаружить. Но, по удивительному стечению обстоятельств, из бесчисленного множества съемных комнат в столице он выбрал именно комнату у Суровикова. И быстро выдал себя хозяину подозрительными манерами. Квартирант ни с кем не общался, читал книги по химии, истово молился и что-то собирал по ночам. Однажды, когда он ушел на службу, Захар Нестерович проник к нему и обыскал комнату. И обнаружил в шкафу наполовину снаряженную бомбу. Наплевав на все правила конспирации, агент телефонировал Лыкову и вызвал его к себе. Так подготовка к покушению открылась. Ган-Гановского взяли под самыми окнами апартаментов, со снарядом в руках, в котором Азвестопуло заранее поменял кислотный взрыватель на муляж. Дурново в очередной раз уцелел.

Суровиков получил от правительства крупную денежную награду, но выставил условие: имя его нигде не будет фигурировать и никто не станет его агентурить, кроме Лыкова. Имея такие крупные заслуги, он мог теперь позволить себе что угодно. В том числе не выполнить просьбу сыщика. При этом какой-то паршивый околоточный портил ему жизнь, поскольку сотрудничество с полицией оставалось засекреченным…

Алексей Николаевич заговорил спокойно и взвешенно:

– Я понимаю, тебе никто не имеет права приказать. Да и то: никого нельзя заставить сунуть голову в пасть льву. Но… уж очень важное задание. Понимаешь? Фартовые организуются. Выбирают себе вожака. С чего бы это вдруг? Двадцать с лишним лет обходились без него. Сильно мне это не нравится, и моему начальству тоже. Ты можешь хотя бы попробовать? Осторожно, едва-едва. Любая мелочь интересна. Если почувствуешь, что любопытство твое опасно, сдай назад. Ну? Денег проси сколько хочешь, я наверху объясню.

Адамова Голова менжевался. Вздохнул, подтвердил:

– Да, фартовые наглеют. Мы в их возрасте такими не были. И власти того… слабину дают. Во Втором участке Александро-Невской части порезали старшего городового. И не могут сыскать, кто. Хотя знают, что это шайка Васьки Коломойцева. Боятся его, что ли? Нет, при мне было иначе. Попробовал бы кто Митрича пальцем тронуть. Помните Митрича?

– Который стоял на Ямском рынке? – сообразил Лыков. – Его фамилия – Двоеносов. Серьезный был мужчина. Он теперь на пенсии, в деревню уехал.

– Вот. Разве ж дозволил бы он себя порезать? А товарищи его – они бы весь участок взгрели. О времена, о нравы… Мельчает народ.

– Философ, что скажешь? Берешься или как?

Агент заговорил вполголоса, колупая пальцем щербину в чайном блюдце:

– Сорокоум – личность особая. Говорят, что он с большими тузами за одним столом сидит. С мануфактуристами да банкирами. Не просто «иван», а… Генеральный штаб. Умный.

– Ну-ну… Еще что говорят? – поддакнул Алексей Николаевич.

– Какой-то крупной фабрикой он владеет. По наружности капиталист, никто и не догадается, что он один из нас.

– Случайно не Шлиссельбургской ситценабивной?

– Может, и ей. Не знаю.

Тогда сыщик спросил:

– Ты помнишь по каторге Верлиоку?

– Верлиоку? Никифора Ногтева?

– Да.

Суровиков оживился:

– Грубой[44] парень. Мы с ним в Акатуе вместе бедовали. Среди других «иванов» он был самым справедливым.

– Что с ним стало, ведаешь?

– Нет. Я ушел с каторги на поселение, а ему еще оставалось о-го-го. Может, он уже и не живой, Верлиока-то. Прикопали на сопке, как многих и многих…

– Живой, – обрадовал осведа Лыков. – И обитает неподалеку от тебя, на Амбарной улице.

– Это где такая?

– В конце Невского проспекта, напротив Лавры.

– Живой, значит, Никифор Ильич? Ай молодца!

Адамова Голова окончательно раздухарился. Видимо, он, как и сыщик, относился к «ивану» с симпатией.

– Вот что, Захар. Предлагаю обдумать такой план. Верлиока теперь прозывается Чухонцевым и содержит резбенно-иконостасную мастерскую…

– Церквы украшает? – хлопнул себя по ляжкам бывший налетчик. – Перевертыш, черт чемоданный. Ловко!

– Что если тебе как бы невзначай ту мастерскую навестить? Придумай повод, чтобы было правдоподобно. Узнаете вы друг друга и разговоритесь. А?

– Ваше высокородие, а почему именно туда я должен заглянуть?

Сыщик пояснил:

– Мастерская Чухонцева – это тот адрес, куда нерчинские «иваны» прислали бюллетень с голосами. Значит, твой приятель вхож в нужный нам круг. Он, скорее всего, один из организаторов этих выборов. Распорядитель или вроде того. Человек авторитетный, немолодой, обратник[45]. И характер у Никифора крепкий. Я ведь с ним тоже знаком и тоже уважаю, как и ты.

– Вы? С Верлиокой? Там познакомились, в рудниках?

– Нет, в Москве, в восемьдесят третьем году. Я тогда был «демоном», он помогал мне искать двух мерзавцев. Верлиока сбежал из Акатуя через четыре месяца после того, как ты вышел на поселение. А нашелся на днях, окна в окна с Троицким собором Александро-Невской лавры.

Сыщик и агент посмеялись над находчивостью беглого каторжника и быстро договорились. Мысль возобновить знакомство со старым приятелем понравилась Адамовой Голове. Притом он ничего особенного не обещал, да и не мог обещать. Вдруг Верлиока не захочет разговаривать? Или они покалякают про то да се, да разойдутся… Но оставались шансы, что отношения между двумя бывшими сокамерниками наладятся. И потом, когда-нибудь, это даст результат.

В завершение беседы сыщик взял с агента расписку аж на триста рублей, хотя выдал на руки всего пятьдесят. Пришлось снова рассказывать про войну с картонажными изделиями…

Простившись с осведом, статский советник, несмотря на поздний час, отправился на Александровский проспект, в охранное отделение.

Полковник фон Коттен, как и все его предшественники, нес службу с утра до ночи. В Петербурге иначе нельзя. Михаил Фридрихович принял важного посетителя быстро. Тот попросил ознакомить его с результатами наружного наблюдения за мастерской на Амбарной улице. Начальник отделения был готов к разговору, вынул из стола журнал с донесениями филеров и начал:

– За неделю, что вас не было, мы отследили девятнадцать человек. Из них лишь двое представляют интерес…

– А остальные? – перебил полковника статский советник.

– Рядовые покупатели, мы их проверили. Чухонцев… точнее, лже-Чухонцев наружно ведет жизнь купца средней руки. К нему ходят люди, дают заказы, он их выполняет. В мастерской трудятся двенадцать человек, которых надо кормить. Сейчас лавочка исполняет три заказа, один из которых крупный, на двенадцать тысяч рублей. Подновляют барочные иконостасы Свято-Исидоровской эстонской церкви.

– Она же новая, – высказал недоумение Лыков. – Ей пяти лет еще нет, и уже требуется подновить?

Церковь на Екатерининском канале в 1907 году выстроило эстонское Братство во имя священномученика Исидора Юрьевского. Пятистолпный храм имел три придела в верхней церкви и еще нижнюю церковь Николая Чудотворца. Завели его специально для православных эстонцев. Сам священномученик был убит в 1472 году в городе Юрьев за отказ принять католичество. Учитывая национальный характер храма, в нем приняли участие Иоанн Кронштадтский и государь Николай Александрович.

– Зимой наверху вспыхнул пожар, пострадали иконостасы двух боковых приделов, Серафима Саровского и Петра и Павла, – пояснил жандарм. – Работа там тонкая, стиль барокко не все умеют воссоздать. Чухонцев подрядился, дал низкую цену.

– Ладно, давайте про тех двоих.

Полковник раскрыл журнал:

– Одного мои орлы сумели установить. Большая удача, Алексей Николаевич! Под наблюдение попал Абрам Мордовкин по кличке Горелый. Знаете такого?

– А то как же. «Иван», бежавший еще с Сахалина в девятьсот втором году. Он ведь москвич! Промышляет в Котлах и Андроновке.

– Точно так, статский советник Кошко дал те же сведения.

Фон Коттен до назначения на должность начальника ПОО два года командовал Московским охранным отделением. И реалии Первопрестольной знал хорошо.

– Что же он делает у нас, как думаете? – спросил жандарм. Сыщик ответил безапелляционно:

– Горелый прибыл сюда как делегат. На выборы «ивана ивановича». Вот послушайте, что мне удалось узнать в Москве.

И он рассказал полковнику о письме из Бутырского каторжного отделения, которое он не сумел перехватить. Но хотя бы разузнал содержание.

– Итого, – резюмировал статский советник, – пленные «иваны» отдали свои голоса Мезгирю, а вольные – неизвестно кому. Ну, нам неизвестно, а ребята о своем выборе сообщили. И прислали полномочного делегата.

– Весьма правдоподобно, – согласился фон Коттен.

– Вы проследили местожительство гостя?

– Номера «Якорь» на Опочининой улице.

– В Галерной гавани? Там неотступное филирование невозможно. Кто за ним приглядывает?

– В номерах поселился мой человек. Однако, Алексей Николаевич…

В голосе полковника появились просительные нотки:

– Нельзя ли ускорить? Четырех наблюдательных агентов отвлек на ваше задание. Своих дел выше шпиля Адмиралтейства, а еще чужие решай…

– Михаил Фридрихович, делаю что могу. Сами знаете мое положение. Не справлюсь – Макаров съест живьем. Уж потерпите.

Начальник охранного отделения посочувствовал:

– Да, вот и служи им после этого… А если арестовать Мордовкина? Он же в циркулярном розыске много лет. Нажмем, вдруг признается?

– «Иван»? Не таких они кровей. Там отбор хлеще, чем в Пажеский корпус. Кого попало не берут.

– Значит, продолжать наблюдение? – вздохнул полковник.

– Пока да. Если Горелый торчит в столице, значит, выборы еще не состоялись. Битва будет жаркой: сидящие вожаки за Мезгиря, а вольные, я подозреваю, отдадут голоса его сопернику. Он перспективнее, за ним деньги и новые сферы деятельности. Мы, можно сказать, наблюдаем схватку между вчерашним днем преступного мира и завтрашним.

– Э-хе-хе… Без ножа режете…

– Михаил Фридрихович, бросьте вы жалиться. Давайте про второго.

– Второго мы упустили, – признался жандарм.

– То есть как? – нахмурил седые брови Лыков.

– Как обычно упускают? Так и мы. Ловкий оказался. Из резбенно-иконостасной мастерской направился сразу в лавру. И пропал. Вспомните, какая там обстановка, и поймете. Тьма народу, множество входов и выходов, кусты кругом… Парень в тех кустах и растворился.

– Приметы хотя бы зачитайте, – потребовал Алексей Николаевич. Фон Коттен вручил ему журнал наблюдений. Лыков стал переписывать в блокнот:

– Рост два аршина десять вершков[46], волосы русые, спина прямая, ходит слегка наклоняясь вперед… Черный сюртук с черным же бархатным воротом, фуражка прусского фасона, малестиновые брюки, сапоги с гамбургскими передами[47]. Борода с проседью, брови вроде бы сросшиеся… Что значит «вроде бы»? Издали наблюдали?

– Вблизи побоялись, – стал защищать своих филеров полковник. – Человек неизвестного звания, провел внутри почти час. Как вышел, сразу стал проверяться. Глазами зыркал во все стороны, опытный, и в зеркальные витрины смотрелся. Надеялись потом поближе подойти, но потом не наступило. Шасть в лавру и был таков.

Статский советник убрал блокнот, встал, протянул полковнику руку:

– Спасибо и на этом. Наблюдение не снимать, новости телефонировать немедленно. Скоро все кончится, потерпите еще малость.

Наговорившись за день всласть, Лыков отправился домой. Ольга Владимировна уже легла, не дождалась супруга. Он чистил зубы, когда раздалось треньканье телефонного аппарата. Сыщик взял трубку и услышал голос Азвестопуло:

– Шеф! Не спите?

– Говори.

– Пришел юз[48] из Москвы на ваше имя. Начальник каторжного отделения Бутырок сообщает, что арестант исправительного отделения Чефранов удавился в уборной.

– Сам удавился или ему помогли?

– В телеграмме сказано, что сам.

– Ну конечно, – выругался статский советник, – зачем администрации вписывать в отчет убийство. А в действительности он рискнул, сделал то, о чем я его просил. Сделал неосторожно, вызвал подозрение, и от него избавились. Эх…

– Это еще не все, – продолжил на том конце провода Сергей. – Вы утром приказали мне отыскать в адресном столе Махотина. Того доверенного, у которого на лбу только гвозди гнуть.

– Ну?

– Махотин Самсон Кириллович, служащий Шлиссельбургской ситценабивной фабрики, проживал по адресу Седьмая Рождественская улица, дом два. Съехал оттуда вчера, забрав вещи. Хозяину сказал, что командирован от фабрики в Персию, когда вернется, сам не знает. Квартиру сдал.

– Так, – буркнул шеф, – все понятно.

– А что понятно?

– Сорокоум не зря получил свою кличку. Чефранов убит, Махотин скрылся. И неизвестного, что провел больше часа в мастерской, люди фон Коттена упустили. Приходи ко мне завтра в восемь, будем думу думать.

– Алексей Николаевич, – взмолился Азвестопуло, – завтра воскресенье. Я обещал Машке погулять с ней и с детьми.

– Где будете фланировать?

– В Александровском парке.

Тут из спальни высунулась Ольга в халате и сказала громким шепотом:

– К нам завтра утром придут все три внука. Так что оставь Сережу в покое.

Лыков поперхнулся и отчеканил в трубку:

– До понедельника, лодырь!

Глава 6

Случай в Александровском парке

Утром воскресенья Алексей Николаевич вместо того, чтобы принимать внуков, телефонировал Таубе и напросился в гости. Придя в домик на Галерной, куда генерал переехал всего год назад, он сразу увел хозяина в кабинет. Тот понял, что у друга к нему серьезный разговор. Так и оказалось.

Алексей Николаевич начал с рассказа о своей поездке в Верхнеудинск. Министр послал строптивого подчиненного на тот берег Байкала из банальной вредности. Но в результате полиция сделала важное открытие: преступный мир выбирает себе если не государя, то премьер-министра. Выборы назначены здесь, в Петербурге. Возможно, они уже состоялись. Хотя больше шансов, что пока фартовые не определились и еще можно успеть их опередить. Кандидатов всего два, и оба законспирированы.

– Ты хочешь накрыть сходку в самый момент выборов? – спросил генерал-майор.

– В идеале да, но это практически невозможно.

– А что возможно?

– Хотя бы узнать, кого назначили вождем, и прищемить ему хвост.

Таубе возразил:

– На каком основании? Насколько я понимаю в твоих сыщицких делах, вожди уголовных сами не убивают и не грабят. За это берутся люди помельче. Вот ты узнал, что имярек выбран в «иваны ивановичи». А он чище снега с альпийских вершин. За что ты его арестуешь?

– Была бы шея, а хомут найдется, – заявил статский советник. – Или он живет под чужим именем, или в бегах, или нарушил запрет на проживание в столицах… Зацепить подлеца, взять в оборот, выгнать из Петербурга, разрушить его организацию.

– Ты только что сказал, что один из кандидатов – Мезгирь. И вы много лет ловите его, но поймать не можете. И как ты возьмешь такого в оборот?

– Ну…

– Второго, Сорокоума, вы даже по имени не знаете. А его как возьмешь?

– Что ты предлагаешь? – рассердился Лыков. – Оставить как есть? Не ловить их?

– Установить личности и окружить внутренним наблюдением. Затем осведомители подыщут улики. А хватать сейчас, чтобы потом искать, что предъявить… Судебный следователь откажется выписывать постановление об аресте.

– Мезгирь командует головорезами Горячего поля, он беглый в розыске. Тут и искать нечего, можно просто вернуть его обратно на каторгу.

– А второй?

Сыщик сбился:

– С Сорокоумом сложнее, ты прав. Однако, если мы установим его самоличность, за ним могут оказаться лихие дела. Знаешь, человек просто так не становится «иваном». Для этого он должен совершить много зла. Как тот же Никита Кутасов, который чуть не зарезал меня в Литовском замке. На человеке кровь десяти тюремных надзирателей! Это не считая других жертв его разбоев.

Виктор Рейнгольдович покачал головой:

– Я не сыщик, а разведчик. Как разведчик, не стал бы спешить с арестами, а сначала понаблюдал. А потом выдернул бы весь сорняк с корнем.

– С нелегальной шпионской организацией это разумный подход. Резидент, его помощники, агентура, связники… С уголовными по-другому. Они грабят и убивают людей. Чего тянуть? Прихлопнуть, и весь разговор. Поэтому…

Лыков наставил на товарища указательный палец:

– Мне нужна помощь Николки, и ты мне ее обеспечь!

– Николай сейчас в Персии. Чем он оттуда может тебе помочь?

– Витя, я же тебе рассказал про деловые интересы Сорокоума на Востоке. Следы ведут туда. Пусть поручик Лыков-Нефедьев присмотрится к тамошним торговым операциям. За рубежом наших мало, они все на виду, водку пьют, общаются. Разговоры ведут, конкурентов подсиживают. Среди купцов есть такие, что используют уголовные приемы. Это и будут люди «ивана». А может, и он сам туда время от времени наведывается. Есть шанс узнать имя, понимаешь? Дайте мне имя, остальное я сделаю сам. Но здесь, изнутри, мне удалось раздобыть только кличку. Нет даже примет. А там, в Тегеране, Сорокоум ходит с русским заграничным паспортом.

Таубе задумался:

– Не знаю, не уверен… Приказать Николаю я не могу, у него собственное начальство есть. И свой круг обязанностей. Ты хочешь, чтобы военный человек, офицер разведки, ради тебя поиграл в сыщика. В свободное от службы время…

– Хочу, – подтвердил Алексей Николаевич. – Если уж так совпало, что Николка оказался там, пусть поможет. Я ведь не личную задачу прошу решить.

– Да ты хоть представляешь, чем сейчас твой сын там промышляет? – с раздражением спросил барон. – До тебя ли ему? Он по уши погряз в опасных и важных делах Персидской секретной экспедиции![49] Самого Исмаил-хаджи только что поймал! Русского разбойника, беглого каторжника и атамана тавризских абреков.

Лыков догадывался, что Николай занимается вещами, которые в любой момент могут стоить ему жизни. И тут более осведомленный приятель произнес это вслух… Он с трудом отогнал тревогу и продолжил:

– А я настаиваю на своей правоте. Персия далеко, а Россия – вот она. И здесь готовятся серьезные дела. Следует бить на опережение. Для безопасности общества требуется разогнать уголовных вождей. Не дать им объединиться, чтобы притеснять обывателей с удвоенной силой. Так что, твое превосходительство, обеспечь мне связь с сыном. Доведи до него мою просьбу телеграммой. Сообщи в ней то немногое, что мы знаем о потенциальном «иване ивановиче». В том числе фамилии Халилова и Махотина. Про Русское экспортное товарищество упомяни. А также про догадку, что Сорокоум, возможно, входит в число пайщиков Шлиссельбургской ситценабивной фабрики.

– Слушаюсь, твое высокородие, – нехотя согласился барон. – Ну, идем чай пить, у Лидии к тебе имеются вопросы.

– Сначала пусти меня к эриксону.

Алексей Николаевич телефонировал дежурному чиновнику Департамента полиции и приказал ему выяснить, получал ли Самсон Кириллович Махотин в градоначальстве заграничный паспорт. Потом выпил чаю с супругами Таубе и отправился в Александровский парк.

По случаю воскресенья парк наводнила гуляющая публика. По нему невозможно было пройти. Детей с воздушными шарами вели в зверинец, повсюду сновали разносчики снеди, принаряженные девки выбирали себе кавалеров, парни в кубовых рубахах распивали пиво… Где здесь найти коллежского асессора Азвестопуло с женой и двумя малявками?

Лыков потолкался у зоологического сада и пошел в сторону Народного дома. Перед ним вытянулись в ряд деревянные киоски, в которых продавали пироги, калоши, платки и тому подобный товар. Вдруг Сергей покупает там леденцы своему старшему? Маневр оказался удачный, но результат вышел совершенно неожиданный. Алексей Николаевич сначала услышал голос помощника и лишь секунду спустя узнал его. Загримированный Азвестопуло стоял перед одним из киосков и зазывал публику:

– А вот копорский чай, дешево и вкусно! А еще свечи и конфекты ручной фабрикации. Налетай, не скупись, разбирай, не ленись! Всемеро дешевле китайского и нисколько не хужее. Что русскому здорово, то немцу капут!

На прилавке были разложены пакеты с чаем и висела табличка с надписью «Чайный дом Полины Ерошенко». Полина, сестра Марии Азвестопуло, год назад вышла замуж за присяжного поверенного. Сергей говорил, что свояченица пробует развивать собственное дело вместе с матерью. А именно наладить продажу травяных сборов на основе иван-чая, с различными добавками, а также сластей. Однако вид коллежского асессора с наклеенной бородой, одетого под мелкого торговца, поразил Лыкова. Это был уже перебор!

Он подошел к негоцианту сбоку и сказал вполголоса:

– Как торговлишка, мил человек?

– Ой!

– Вот тебе и «ой», пройдоха. Ну-ка живо марш отсюда. Непотребство это: находясь на коронной службе, заниматься раздробительной торговлей.

– Не могу, – растерянно ответил Азвестопуло. – Поля отошла на час. Как же я товар брошу? Вернется она, я сразу и уйду. А, шеф? Не сердитесь, так вышло.

– Что за детский лепет? – свирепо спросил Лыков. – «Так вышло»! Мундира хочешь лишиться? А если кто тебя увидит из начальства?

Грек осклабился:

– Увидят, да не узнают. Недавно прошел полицмейстер Первого отдела[50] действительный статский советник Значковский. Известен своей строгостью, между прочим. И купил у меня два набора: с клевером и малиной. Вот так! А Полина старается, как ей не помочь?

– У нее муж есть!

– Есть, да что толку? – Сергей не оставлял попыток убедить шефа. – Петрухе сюда нельзя. Присяжный поверенный, публичная персона – как такому встать за прилавок?

– А чиновнику особых поручений Департамента полиции, стало быть, можно?

– Петр и гримироваться-то не умеет! А я под вашим руководством и жуликов поймаю, и чайные обороты запущу.

Неизвестно, сколько бы еще продолжалась эта перепалка и чем бы она закончилась. Алексей Николаевич был склонен выгнать помощника из парка вместе с товаром. Вдруг он увидел, как вдоль рядов идет человек. В черном пиджаке с бархатным воротом, фуражке прусского фасона, малестиновых штанах и сапогах с гамбургскими передами… А еще через секунду он узнал в лицо Никиту Кутасова.

В последний момент сыщик успел склониться над прилавком, будто разглядывая пакетики с чаями. Уголовный прошел мимо. Дав бандиту удалиться, Алексей Николаевич шепотом приказал Сергею:

– Иди за ним и проследи. Будь осторожен – это Кутасов.

– Тот самый? – глаза Азвестопуло сузились в щелки.

– Да. Ты при оружии? Нет? И я тоже. Тогда близко не подходи. Ступай!

Статский советник остался возле киоска, а коллежский асессор шмыгнул вдоль рядов. Он взял дистанцию в десять саженей от объекта слежки и начал филировать.

У Лыкова учащенно забилось сердце. Позвать свистком городового и арестовать «ивана»? Но, как назло, вокруг не было ни одного полицейского. Потом, у Никиты наверняка при себе револьвер. Он не постесняется стрелять в толпе и может зацепить случайных прохожих. А в парке много детей. Идти следом Алексей Николаевич тоже опасался. Рано или поздно негодяй узнает сыщика. Сергея же он никогда не видел, и тот подходяще одет, сойдет за обывателя. Оставалось стоять и ждать, надеясь на опытность и удачливость Азвестопуло.

Неожиданно к Лыкову подошли два мужика средних лет, явно с недобрыми намерениями. Что за дергачи? Один, повыше и пострахолюднее, сказал:

– С чего ты решил, дядя, что здеся можно без нашего разрешения торговать?

– А ты что, весь парк в кортому взял[51]? – огрызнулся сыщик. – Иди, покуда цел.

Ему не хотелось привлекать к себе внимания. Никита ушел недалеко, вдруг оглянется на скандал. Но и товар «Чайного дома Полины Ерошенко» тоже нельзя бросать, иначе потом придется компенсировать из своего кармана. А там и без того дыра после московских приключений.

Второй дергач, низкорослый, но с широченными плечами, поджал Лыкова с другого бока. Он вынул из кармана нож – наполовину, только чтобы пугануть, и убрал обратно.

– Ну, видал? Язык тебе подрезать, халамиднику?

– Ты дело говори, – старался быть спокойным статский советник. – Чего надо? А то сразу ножи казать…

– А то надо, что торговля в Александровском парке стоит полтора рубля в день. Иначе товар тебе подпортим, вместе с физией. Понял теперь?

– Что это за налог? – возмутился «чаеторговец». – И будет теперь каждая дрянь свои законы вводить? Я городового позову.

На этих словах высокий смел на землю несколько пакетов и наступил на них сапогом. А плечистый приставил к боку Лыкова нож.

– Тебе, дураку, жизнь дороже полутора рублей?

Алексей Николаевич увидел, что Кутасов скрылся за углом Народного дома, и Сергей следом. Теперь можно было и проучить наглецов. Но он вдруг передумал. Сделав серьезное лицо, сыщик сказал вымогателям:

– Сами вы дураки. Хоть знаете, на кого налетели? Кто мне товарищ, знаете?

– Неужто сам участковый пристав? – глумливо спросил плечистый.

– Бери выше: Сорокоум!

Оба фартовых сразу отступили на шаг. Высокий спросил у напарника:

– Как думаешь, Пашка, врет?

– Тебе, Васька, лучше знать, ты Сорокоума видал, а я нет.

– Ага! – вцепился сильной рукой в Ваську Лыков. – Тогда опиши его наружность. Как он выглядит? А то, может, все ты наврал приятелю, карманному обирателю. Вот я тебя сейчас и проверю.

Долговязый смутился:

– Дык… раз только, и в сумерках было. Ростом как я, лицо чистое, вид… властный вид, вот какой. Сразу хочется шапку снять. Кулаки еще помню, маленькие, будто у бабы.

– А глаза какого цвета? Или в темноте не разглядел?

– Вроде тово… карие, кажись. Ты сам-то ответь: если Сорокоум тебе кунак, почему нашему мазу про тебя ничего не сказали? Может, ты нам врешь внаглую? Тогда берегись. Сейчас до маза дойдем, ему споешь свою частушку.

Алексей Николаевич понимал, что дергачи насчет него в недоумении. Кто такой? На вид ясно, что не из бар, скорее, из купеческого сословия. Одет добротно, ухоженный, сытый. А главное, очень уверен в себе. Ему нож к боку приставили, а он хоть бы хны.

– А кто у вас набольший? – взял на себя инициативу сыщик. – Валька Сенатор?

Лыков по памяти назвал атамана шайки налетчиков с Большой Пушкарской. Свою кличку тот получил за сенаторские бакенбарды, которыми очень гордился.

Забирохи переглянулись, и Пашка спросил недоверчиво:

– Ты и нашего маза знаешь? Откуда?

– От верблюда. Мы с ним в Семибашенном вместях куковали. В девятьсот третьем. Так что, ребята, не я вам, а вы мне платить обязаны, поскольку вас я вижу в первый раз, и на красных фартовых[52] вы не похожи.

– Ладно, – хлопнул сыщика по плечу Васька, – торгуй спокойно. Привет Сенатору от кого передать? А то он неподалеку, в «Днепре» сидит. Пошли?

– А как я товар оставлю? Мой племяш побежал нужду справить. Вернется, тогда другое дело. Да и не уверен я, что Валентин Платоныч мне сильно обрадуется. Палец у него на левой руке сломанный – знаете, отчего? Я ему и сломал.

– Да ты что? – ахнули ребята. – Расскажи.

– А нечего в карты жульничать.

– Валентин Платоныч скуржавый рубль сгибает, – обиделся за атамана Пашка. – Врешь ты все. Слабо тебе Сенатора учить.

– Да? А двугривенный не гнет? – поддел дергача сыщик.

– Двугривенный согнуть нельзя, он маленький, ухватиться не за что. Такой силы ни у кого из людей нету.

– Смотри сюда, мелюзга, – сказал Лыков. Он вынул из кармана двадцать копеек и без особых усилий сложил монету пирожком. – На, держи на память.

Но Пашка брать монету постеснялся. Со словами извинений дергачи подняли с земли сброшенный товар и разложили обратно на прилавке. Алексей Николаич принял это как должное. Окончательно он добил мазуриков, сказав вполголоса:

– Моего кунака вот-вот двинут в «иван иванычи». Так что не балуй!

Ребята быстро ушли, почти убежали. Не иначе, в трактир «Днепр», доложить мазу о встрече с его якобы сокамерником. То-то Сенатор удивится.

Но перевести дух Алексей Николаевич не успел. С противоположной стороны вдруг вынырнул Кутасов. Он держал правую руку в кармане и шел прямо на сыщика. Тот отшатнулся, но «иван» налетел турманом. Выхватил нож и нанес Лыкову сильный и точный удар. Тот успел лишь в последний момент ударить бандита сверху по запястью. Лезвие нырнуло вниз и вонзилось статскому советнику в бок по самую рукоятку.

– Получи, паскуда!

Алексей Николаевич остолбенел, ноги его подогнулись, и он едва не упал. Но оправился и сделал то, что было необходимо: схватил и удержал кисть Никиты с зажатым в ней ножом. Бандит оскалился, стал вырывать руку, но у него не получалось. Лыков по опыту знал, что, если сейчас дать врагу извлечь финку, тот нанесет еще два-три удара и добьет раненого. Изо всех сил он вцепился в кисть врага и давил, давил… Наконец Кутасов закричал от боли и разжал пальцы. И тогда без замаха сыщик ударил его правым кулаком в висок:

– Сдохни!

В глазах у Лыкова шли красные круги, ноги подрагивали. Он понимал, что вот-вот потеряет сознание и тогда истечет кровью. Клинок торчал между ребер и закрывал рану заместо тампона. Лишь одна тонкая струйка стекала по пальцам. Черт, думал сыщик… Вот оно и случилось… Много лет ему везло: пули обходили стороной, бомбы миловали. И вдруг какая-то тварь…

Тут из толпы выскочил Азвестопуло. Охнул, увидев лицо шефа, достал свисток и стал наяривать. Одновременно он взял Лыкова под руки и усадил на ближайшую скамейку.

– Кутасов обманул меня, как ребенка провел. И вернулся сюда. Значит, тоже вас узнал, да не подал виду…

Статский советник с трудом понимал, что ему говорят. Он остановил Сергея жестом и прошептал:

– Ближайшая больница, кажется, Святой Марии Магдалины, это за Тучковым мостом…

Прибежал городовой. Азвестопуло приказал ему:

– Извозчика сюда бегом, полицейского офицера ранили!

– Слушаюсь!

Вокруг них уже собралась толпа. Сергей хотел осторожно извлечь нож из бока шефа, но Лыков не позволил:

– В больнице вынут, а то я кровью захлебнусь… Где же извозчик?..

Он еще чувствовал, как его пристраивают в ландо. Но, когда лошадь дернула, Лыков провалился в темноту.

Глава 7

Снова на ногах

Алексей Николаевич лечился в больнице три с лишним месяца. Из окна палаты он наблюдал, как Петербургом овладевала сначала осень, а потом и зима. Лишь в начале декабря статский советник приковылял в департамент, не без труда поднялся на второй этаж и уселся в чайной комнате. В боку все еще покалывало, и ходить без палки сыщик пока не мог. Но в целом понимал, что легко отделался. Учитывая обстоятельства случившегося, начальство не вменило ему в вину убийство преступника. Никита Кутасов, гроза тюремных надзирателей и один из самых кровавых «иванов», отведал лыковского кулака и отдал богу душу…

Последние две недели отпуска по болезни Алексей Николаевич провел дома. Азвестопуло приходил каждый день и посвящал шефа в департаментские новости. Они были любопытны. Александр Александрович Макаров, гонитель и недруг Лыкова, пребывал на министерской должности последние дни. Государь уже открыто искал ему замену. За год с небольшим, что сидел на Фонтанке, ничем особым тайный советник не блеснул. Полицейская реформа забуксовала, революционные настроения нарастали. Окончательно уничтожила репутацию неудачника история с Ленской стачкой. Когда 4 апреля на золотых приисках расстреляли забастовщиков, Макаров лечился в Крыму. Его обязанности исполнял ленивый и безразличный ко всему Золотарев. Не доведя курс лечения до конца, Макаров приехал в Петербург и уже 11 апреля сделал в Думе доклад о ленских событиях. Именно тогда он сказал глупую и неудачную фразу: «Так было, и так будет!» Оппозиция не могла простить ему этой выходки.

Теперь в Таврическом дворце заседала новая, Четвертая Государственная дума. Депутаты собрались на заседание 1 ноября и пока делили портфели. Но министра внутренних дел, который запугивал, вместо того чтобы каяться, привечать не собирались. Государь почувствовал это и решил уступить общественному мнению. Макаров ему надоел, да и государыня сановника недолюбливала. Алексею Николаевичу оставалось лишь дождаться смены начальства. Пока же его вполне устраивали отношения с Белецким, с которым они в последнее время перешли на «ты».

Лыков залечил пробитое легкое и даже отказался ехать на кавказские воды. Ему хотелось быстрее вернуться к своим обязанностям. Вот ведь год выдался, тысяча девятьсот двенадцатый! До июня сыщик сидел в тюрьме, с сентября по декабрь лежал в больнице. Службы выпало два месяца. У чиновника особых поручений внутри все бурлило и клокотало. Распустились без него разбойники с убийцами, страх потеряли. Пора поставить их на место.

Выборы в столице «ивана ивановича» давно прошли. Полиция их прошляпила и сумела арестовать всего двух выборщиков. На каторгу поехали московский делегат Мордовкин по кличке Горелый и питерец Дубоссаров по кличке Бобыль. Другие благополучно ускользнули. По агентурной информации, вождем с небольшим перевесом стал Сорокоум. Теперь он подминал под себя оппозицию. Мезгирь не смирился с поражением и готовил реванш. Однако полиция взялась наконец за укромные уголки Горячего поля. Филиппов получил откуда-то сведения, где именно поставил свои землянки атаман. Уж не от конкурента ли пришла весточка на Офицерскую? Сильная облава налетела на тайный лагерь гайменников. Но ударила вскользь, не задев верхушку. Сам Мезгирь с пятью другими «иванами» ушел тайными тропами в сторону Купчина. Пересидел опасность в Шушарах, а потом исчез надолго. Лишь недавно стало известно, что авторитетный бандит объявился в Сестрорецке. Он убил в Тарховке артельщика Приморской железной дороги, взяв восемьдесят тысяч наличными и доходными бумагами. Сбил полицию со следа и опять исчез. Оставалось ждать, как далеко зайдет наметившаяся было война двух вождей. Мезгирь десять лет грабил столицу, и сыщики ничего не могли с ним поделать. На его стороне было много старых матерых «иванов». Но большинство из них сидели в тюрьмах, их влияние на воле слабело. Молодые и сильные стояли за Сорокоума, поскольку он расширительно толковал прежние «иванские» законы. Если есть голова на плечах, не одним кистенем можно зарабатывать на жизнь. Новый вождь предлагал сращивание фартовых с капиталом, участие в больших прибылях. Уголовные стали получать заказы на силовое прикрытие торговых операций, разгон забастовщиков, устранение конкурентов. Раньше этого не было. Самые умные из полицейских, такие как Филиппов, смотрели на свежие веяния с тревогой. Дело ведь было не в разбойниках. Буржуазия подбиралась к власти и использовала в борьбе любые средства. Капитал нанимал политиков, готовых раскачивать лодку. А те в свою очередь присматривались к фартовым – нет ли среди них подходящих людей? Когда начнут резать на улицах, спрос на привычных к ножу вырастет. Такие как Сорокоум становились уже государственной проблемой.

Лыков злился, но сделать ничего не мог. Шпиц-команда[53], созданная по приказу министра, давно была распущена. После ранения Алексея Николаевича у всех остальных нашлись дела поважнее. А у Макарова тем более. Сам статский советник привыкал к прежней жизни, без докторов и пилюль. Наверху готовились к смене коноводов, им было не до «иванства».

Молчал и поручик Лыков-Нефедьев. Он получил телеграмму от Таубе, вроде бы начал работать над вопросом. Но важных сведений до сих пор не раздобыл. Компания «Продаткань» была в Персии никому не известна. Коммерсант Халитов, директор РЭТ по сопровождению экспортных поставок, приезжал и вел дела. Но репутация у него была приличной. Киамутдин Хабибуллович продавал мануфактуру, как многие другие. Разве что был удачливее остальных; ему, как мусульманину, персидские партнеры больше доверяли. Про Махотина, доверенного с внешностью разбойника, никто не слышал…

Алексей Николаевич понял, что ему придется ждать какого-нибудь происшествия. «Иваны» опять натворят дел, новому министру это будет в диковинку, и он даст команду изловить мерзавцев. Тут и вспомнят про Лыкова. Пока же он должен набираться сил и копить информацию. Сыщик надеялся на своего агента по кличке Адамова Голова. За три месяца тот наверняка успел повидаться с Верлиокой. Возможно, у Захара Нестеровича уже есть новости для статского советника…

Сыщик вызвал осведа на явку и сразу взял в оборот:

– Ну, что произошло за то время, пока я лечился? Удалось тебе повидаться со старым дружком?

Суровиков пристально глядел на Лыкова, словно размышлял: что сказать, а что утаить? Потом улыбнулся:

– Эх, Алексей Николаич! Я ведь с вами уже простился. Как узнал, что вам легкое продырявили, что кровью истекли, не доехали до больницы – даже расстроился. Свечку поставил в храме за упокой, ей-бо! Уж извините. Потом бегал, другую втыкал, за здравие.

– Спасибо. Твоими молитвами я, может быть, и спасся?

– Это навряд ли, – вздохнул освед. – Таким, как я, путь к Вседержителю заказан. Грехов больно много. У вас, кто знает, может, и есть к Нему прямой провод.

– Тоже навряд ли. Но хватит о пустяках, Захар Нестерович. Ответь на вопрос.

Лавочник приосанился:

– А вот встретился я с ним!

– Уже неплохо. Расскажи, да с подробностями.

И Суровиков начал излагать.

Он пришел в резбенно-иконостасную мастерскую на Амбарной улице в конце сентября. Когда стало ясно, что сыщик выжил и вернется на службу. Отставной разбойник назвался старостой сельского храма из Копорского уезда и захотел повидать хозяина. Приказчик отвел его в дальние комнаты. Там Верлиока, постаревший и пополневший, сперва не узнал гостя.

– Желаете иконостас обновить? – спросил он, щурясь.

– Да неплохо бы…

– Вы, уважаемый, пришли по адресу. Лучше нас никто не сделает. Итак, об каких улучшениях будет речь? И какою суммой вы располагаете? Мы можем и в рассрочку.

Суровиков дождался, когда приказчик выйдет, и сказал:

– Здорово, Никифор Ильич. Не узнал?

Хозяин дернулся, как от удара током, но быстро взял себя в руки:

– Вы про кого говорите? Тут таких нет.

Всмотрелся в гостя и ахнул:

– Фу-ты ну-ты! Адамова Голова! Откуда ты взялся?

Разбойники обнялись и какое-то время похлопывали друг друга по плечу. Оба были рады встрече.

– Постарел, братец, постарел…

– А ты так ничего, бодрый.

– Эх, годы, годы…

Чухонцев-Ногтев приказал подать водки и закуски. Старые приятели просидели целый час, обмениваясь новостями и делясь воспоминаниями. Суровиков рассказал про свою лавку в Лиговке, которая содержала одинокого человека. Закончил тем, что живет тихо, но по старой привычке балуется с краденым. Если это не слишком опасно.

Верлиока больше спрашивал, нежели рассказывал о себе. Он долго приглядывался к Адамовой Голове, прикидывал. И наконец предложил стать его глазами и ушами на Лиговке.

– Твоими? А ты сам-то кто теперь? – жестко спросил лавочник. – Неужто живешь с иконостасов?

Тогда только Никифор сознался, что состоит при серьезном человеке по кличке Сорокоум. И нуждается в помощниках, поскольку «дел много, а людей надежных мало». Еще он добавил: если хочешь, входи в наши операции, деньги рекой потекут.

– А что за операции? Уж не те ли, которых я сторонюсь?

– Да, я предлагаю укрывательство и сбыт краденого, – не стал темнить собеседник. – Но краденое не из домов или там после разбоя на большой дороге. Есть мануфактура, фабричная, много. Прямо со станка. Документы липовые или их вообще нету. Хозяин мой пайщиком состоит, в нескольких обществах сразу. И часть товара, значит, проводит мимо заводской кассы. Качество хорошее! Моя задача – раскидать. В Москву отгружаем, в Нижний на ярмарку, в Ирбит идет. И за рубеж: Румыния, Персия, балканские государства. Ну, там-то мы сами… А здесь, в Петербурге, руки не доходят. Нужно делить товар между лавками, вести учет, надзирать, собирать деньги, сопровождать товарный кредит… Я не справляюсь, а поручить некому. И тут ты появился. Соглашайся, брат! Заживешь гоголем, хоть и на старости лет. Все лучше, чем твое прежнее занятие – темечки кистенем крушить.

Суровиков понимал, что статский советник не одобрит активного участия агента в преступных деяниях. А вот сбыт краденого куда ни шло. И согласился. К декабрю лавочник уже вел комиссионные операции на тридцать тысяч рублей в месяц. Он поставлял материи в четырнадцать лавок в Александро-Невской, Рождественской и Московской частях. Русское купечество никогда не отказывалось купить заведомо краденное, если цены были вдвое меньше отпускных… А тут еще мануфактура шла на условиях кредита, деньги можно было отдавать через сорок пять дней. И желающие нашлись.

Присмотревшись к старому знакомому, Никифор предложил ему еще дело. Одних новостей про Лиговку ему теперь было мало. Он хотел не просто знать, как живут тамошние заправилы – Верлиока, явно по поручению начальника, собирался поменять власть в криминальном районе.

Лиговские бандиты давно славились в столице как самые многочисленные. Сейчас высшую марку держала шайка Осипа Пасхалова по кличке Неточай. Беглый из Зерентуйской каторжной тюрьмы, Осип прижился в доходном доме министра Двора барона Фредерикса. Сей сановный господин, которого многие считали образцом порядочности, выстроил на Лиговском проспекте огромное здание и завел в нем весьма упрощенный паспортный контроль. Настолько упрощенный, что все четыре этажа быстро заселили фартовые. Полиция не смела тревожить почтенного человека, который видится с государем по семь раз на дню. И дом жил весело и лихо, терроризируя округу. Банда Неточая занимала половину этажа и насчитывала более сорока штыков. Летом Осипа возвели в «иванское» достоинство, он участвовал в выборах и отдал свой голос Мезгирю. Сорокоум затаил обиду. Он готовил переворот на Лиговке и нуждался в секретной агентуре. Так Захар Нестерович сделался слугой двух господ.

Все это освед изложил сыщику в обстоятельной беседе. Алексей Николаевич стал задавать уточняющие вопросы:

– Встречался ли ты с атаманом?

– Нет, и даже не предвидится, потому как Верлиока меня до больших секретов не допускает.

– Жаль, жаль… А откуда берешь товар? Какие фабрики вы обжуливаете?

– Перво-наперво Шлиссельбургскую ситценабивную, – обрадовал Лыкова агент.

– Хорошее дело. А еще кого?

– Дык… устанешь пальцы загибать, ваше высокородие. Почитай, все крупно-значимые. Товарищество «Торнтон», Александровская и Новая бумагопрядильные мануфактуры, а еще Российская, Невская и Никольская… Кто еще? Северная ткацкая, Сампсониевская, общество Воронина-Лютша-Чешера… Можно сказать, что Сорокоум создал «ночной торговый дом», куда привозят выкраденные со всех здешних фабрик товары. Я реализую только малую их толику, и то тридцать тысяч оборота. А у других? Чай, не меньше. Наш «иван иваныч» должен быть миллионщик!

– Потому он и победил на выборах, – кивнул Лыков. – Купит с такими капиталами всю полицию, сукин сын.

Они помолчали. Суровиков догадывался, что ему сейчас дадут задание посложнее, а именно – вызнать насчет главаря. И показывал всем своим видом, что такой риск ему не по нутру. Старый освед знал: Алексей Николаевич никогда не поручал агентам непосильные или слишком опасные задания. Поэтому они и работали на него годами. Если людей не беречь, они в конце концов разбегутся…

Статский советник пристально смотрел на бывшего разбойника:

– Ну? Все?

– Алексей Николаич, ей-ей не смогу. Честное слово.

– Боишься, понимаю. Давай так: подскажи мне хоть что-то. И вообще, присмотрись к этим людям. Вот, например, кисти у Сорокоума маленькие, как у женщины. Хотя ростом он повыше меня.

– Откуда вы знаете?

– Сообщил один дергач. Правда, он видел атамана мельком и в сумерках. Но, похоже, не врал.

– Так-так… Маленькие кисти, – повторил для себя Суровиков. – Еще чего?

– Вид властный. Как сказал парень – сразу хочется шапку снять.

– Такого я у Верлиоки не видал. Точно не было, я бы запомнил. Да и навряд ли «иван иваныч» ходит к Никифору. Скорее, тот навещает начальство с докладом.

Лыков нахмурился:

– Наружное наблюдение за лавкой было, именно оно открыло Кутасова…

– Кого?

– Ну, того негодяя, что пырнул меня ножом. Его тоже недавно возвели в «иванское» сословие, да вишь, не удалось Никитке долго проходить в аристократах. Так вот. После моего ранения наблюдение сняли. Надо его восстановить. Но и ты мог бы пригодиться.

– Смотря чем, – тоже свел брови агент. – У них разговор короткий.

– Давай рассказывай все, что приметил. Как живет Верлиока, кто у него в приказчиках, куда он отлучается и когда. Мелочи, по которым можно догадаться о круге общения. Образ жизни его опиши. Любая деталь может сгодиться. Ты часто к нему наведываешься? Как вы договариваетесь о встрече?

Суровиков начал вспоминать:

– Курьера я обычно посылаю. Если вопрос возник, закупорка или деньги накопились и нужно их отдать.

– Сам Верлиока к тебе приезжает?

– Один только раз был, поглядеть захотел, как я живу. А так он это… конспирируется. Все же Лиговка, а они там переворот готовят.

– Насчет переворота что ты думаешь? – уточнил сыщик. – Завалить хотят Неточая? А кого на его место?

– Про то мне не говорят. Никифор Ильич лишнего не скажет, он тертый. А я сам спрашивать опасаюсь. Придет время – сообщат. Если сочтут нужным. А скорее, узнаю из газеты.

– Однако, Захар Нестерович, ты ведь тоже тертый. Какие мысли в голову приходят?

Освед хмыкнул:

– Что толку от моих мыслей? Я простой лавочник.

– У тебя по пятницам собираются мазы со всей Лиговки, – напомнил статский советник. – Есть среди них люди Неточая?

– Сам Осип ко мне не ходит, не его калибр. Есаул евойный, Славка Челогузов, иногда заглядывает.

– Вячеслав Челогузов по кличке Кастет? Ему запрещено проживание в Петербурге.

– У Фредерикса паспортного контроля не бывает.

Статский советник принялся срамословить, потом унялся.

– Расскажи про этот твой клуб, – попросил он. – Сколько человек к тебе ходит? Что за публика?

– Ну, комнаты у меня небольшие, прислуга – одна кухарка. Но стряпает хорошо, и народ неприхотливый, жрут да нахваливают. Так что сходится обычным порядком восемь человек.

– Какого ранга?

– Мазы и родские[54], ниже не бывает, я не пускаю.

– Восемь игроков… – записал в блокнот Алексей Николаевич. – Это главные на Лиговке шайки?

– Можно сказать и так. Лавка моя напротив Ямского рынка, очень удобное положение. Ну и сам я, так сказать, проверенный. Адамова Голова! Деньжата водятся, скупаю потихоньку слам[55]; полезная фигура.

Тут освед испугался:

– Ваше высокородие, иначе там нельзя! Понимаю, что закон нарушаю и все такое… Могут и за курдюк взять – такие времена. Вы уж того… в случае чего…

Лыков отмахнулся:

– Ты мой агент, маклакствуешь для прикрытия, не бойся никакого преследования. Околоточного того перевели? Который с тебя взятку вымогал. Я забыл спросить.

– Артекулу? Давно убрали, еще в сентябре. Спасибо! Теперь у нас Плешаков, он порядочный. Лишнего не требует.

– Продолжай. Кто эти игроки? Ты в тот раз назвал мне несколько фамилий, – Лыков справился в блокноте: – Лука Бедовый, Тимоха Ряхин и еще какой-то Галахов из Свечного переулка.

– Они и есть, – подтвердил лавочник. – Плюсом еще Челогузов, самый из них авторитетный, потому как есаул у Неточая, второй на Лиговке человек. И четверо мазов с округи. Которые стригут бан[56], Семенцы, Разъезжую да Боровую улицы.

– То есть у тебя плебеев нет, одни патриции в картишки дуются? – съязвил Алексей Николаевич. – И ты человек, допущенный к тайнам. Вот и разведай мне, что за переворот готовит у вас новоиспеченный «иван иванович».

– Сдается мне, что хотят поменять Неточая на Челогузова, – неуверенно сказал лавочник.

– Кастет станет хозяином в ваших краях? Он ведь тоже «иван»?

– Давно. Вячеслав умный, поумнее даже своего атамана. Он сам мне говорил, что на выборах голоснул за того же, кому отдал свой голос Неточай. То есть за конкурента Сорокоума, за Мезгирева Петра Лукьяныча. А в душе-то…

– Ну?

– В душе Вячеслав скорее ближе к Сорокоуму будет. Он молодой, еще тридцати пяти нет, коростой покрыться не успел, как иные. И…

Лыков удивился:

– Есаул сам тебе это сказал? Что он наружно принял сторону атамана, а по совести отдал бы голос другому?

– Ну, не то чтобы сказал. А намекнул. Он меня выделяет, видит, что я не как другие барыги. Иной раз советуется. Словом, отношения у нас приятельские, можно сказать.

– И? – стал догадываться сыщик.

– Так точно. Передал я этот разговор Верлиоке. И тот попросил меня устроить встречу. В Сангальском саду они покалякали, я на стреме стоял. Кажись, договорились.

– Получается, Кастет перебегает на сторону «ивана ивановича», они кладут Неточаю голову на рукомойник, а его место занимает бывший есаул?

– Смекаю так.

Алексей Николаевич остался доволен полученными сведениями. Хозяином Лиговки станет другой человек. Ему в этом карьерном скачке поможет лыковский осведомитель. Тем самым он повысит и свои фонды. И сделается еще более полезным. Так со временем Адамова Голова может добраться и до самого верха…

Пора было заканчивать конспиративную встречу. Сыщик решил поберечь агента и не поручать ему рискованных заданий. Постепенно, шаг за шагом, он даст больше.

– Держи меня в курсе дела, – велел на прощание статский советник.

– А мои торговые операции? – опять разволновался Суровиков. – Точно меня за них в дядин дом[57] не укатают?

– Нет, веди по-прежнему. Это путь к «ивану ивановичу». Когда-нибудь тебя приблизят, вот уж тогда не растеряйся.

– А что? – насторожился лавочник.

– Сам понимаешь, что. Мне бы личность его установить. По какому паспорту живет. Дальше я уж разберусь.

Освед лишь вздохнул.

Из явочной квартиры статский советник сразу поехал в охранку. Полковник фон Коттен долго жал ему руку, и видимо, искренне.

– Рад, рад, Алексей Николаевич. В который раз вас угораздило? Правда, что вы тогда государю не смогли ответить, когда он о ранениях спросил, со счету сбились?

– Правда, Михаил Фридрихович. Однако это обстоятельство не уберегло меня от Литовского замка.

Жандарм сразу скис:

– А кого убережет? Придет время, и меня спишут, если так карта ляжет…

После этого беседа перешла в деловое русло. Статский советник сообщил полковнику, что резбенно-иконостасная мастерская на Амбарной улице действительно является «иванским» штабом, и поэтому наблюдение за ней нужно срочно восстановить. Он, Лыков, выздоровел и вернулся к служебным обязанностям. За это время уголовный мир выбрал себе премьера, и пора эту птицу раскассировать…

Фон Коттен умел читать между строк и тут же спросил:

– Распоряжения министра на восстановление филерского наблюдения не будет?

– Не будет, Михаил Фридрихович. Макарову сейчас не до этого.

– Тогда пускай Степан Петрович бросит мне бумажку. Этого достаточно.

– Спасибо, Белецкий не откажет. Теперь что мне нужно… Хозяин мастерской по фамилии Чухонцев – на самом деле старый уголовный, Никифор Ногтев по кличке Верлиока. Я его знаю с тысяча восемьсот восемьдесят третьего года, и он тогда уже был «иваном».

Полковник кивнул:

– Помню, вы говорили.

– А вот чего я не говорил, поскольку тогда сам этого не знал: Верлиока находится на прямой связи с «иваном ивановичем», он из его ближайших помощников. И в таковом качестве должен с ним время от времени встречаться. Лично, без посредников. Чуете, куда клоню?

– Проследить за его выходами в город?

– Точно так, Михаил Фридрихович. И здесь без ваших топтунов не обойтись. Верните их, пожалуйста, на прежнее место. Так же, как было: с экипажем наготове.

– Будет сделано… Как только вы дадите мне распоряжение Белецкого.

– К вечеру ляжет вам на стол!

Они оговорили важные детали, и Лыков покинул охранку. На улице шел снег, пришлось нанимать извозчика. После трех месяцев, проведенных на больничной койке, Алексей Николаевич полюбил ходить пешком. Но в этот раз не вышло.

Он приехал на Фонтанку и сразу направился к директору департамента. Белецкий был озабочен, куда-то собирался ехать и попросил:

– А нельзя через час?

– Можно.

Действительный статский бегом поскакал по лестнице, а просто статский уселся в чайной комнате и заказал служителю чайник «дзянь хун цзинь хао». Вскоре там его нашел Азвестопуло:

– Вот где они бездельничают. А барон Таубе с ног сбился, разыскивая…

– Что нужно этому надменному потомку старинного разбойничьего рода?

– Желают повидаться.

Лыков отодвинул стакан в бисерном подстаканнике – память о Благово.

– Прямо-таки повидаться, а не телефонировать?

– Яволь!

Может, есть новости от Николки, подумал сыщик. Три месяца ни слуху ни духу, пора бы уже что-то и накопать.

– Где ихнее превосходительство сейчас ошивается?

– Велел искать его в Генштабе.

С тех пор как началась Балканская война, барон Таубе почти переселился в здание на Дворцовой площади. Завязывался тугой узел, в воздухе пахло большой заварушкой. Начнут с Турции, а кончат всей Европой? Россия уже получила по носу от Австро-Венгрии во время Боснийского кризиса 1908 года. Австрияки слопали Боснию и Герцеговину, и с этим ничего нельзя было поделать. Так называемая общественность восприняла ту историю как небывалое унижение России, второй раз правительству подобное не простят. Значит, держи ухо востро…

Из приемной директора Лыков телефонировал в Генеральный штаб. Его соединили с генерал-майором, который попросил друга срочно подъехать. Разговор-де на пять минут, но важный.

– Новости от Николая? – оживился сыщик. – Насчет того, о чем я его просил?

– От поручика Лыкова-Нефедьева пока ничего нет, – разочаровал его Таубе. – Тут другой вопрос, не по телефону.

– Еду.

Вскоре два приятеля сидели в курительной комнате и говорили вполголоса, соблюдая конспирацию. Барон сказал:

– Я прошу тебя повидаться с Александром Ивановичем Гучковым.

– Для чего?

– Он просит, я не могу ему отказать. Гучкову нужна консультация по уголовным порядкам в стране.

– Даже так? – удивился сыщик. – Мануфактуристу стали интересны фартовые?

– Гучковы давно уже не мануфактуристы, они ликвидировали свой торговый дом и перевели все в деньги. Теперь это инвесторы – слышал такое слово?

Лыков задумался, потом тряхнул головой:

– А почему ты не можешь ему отказать?

– Я же тебе говорил. В Третьей думе мы с ним плотно сотрудничали. Он был председателем комиссии по государственной обороне. После разбора в комиссии все заявки Военного министерства по предметам боевого могущества проходили в Думе без сучка без задоринки. И без секвестров!

Алексей Николаевич напомнил другу:

– Но ведь Гучкова прокатили на выборах. В Четвертой думе его нет.

– Прокатили, – согласился барон со вздохом. – А знаешь, как они это сделали?

– Выборами занимался Харузин. Денег, говорят, прорву потратили, чтобы дать нужный результат.

Все лето шли выборы в новую Думу. Власть предприняла невиданные усилия, чтобы провести туда нужных людей и не пустить вредных. Пресса писала о фальсификациях, подлогах, подкупе выборщиков и прочих безобразиях. Но общественность оказалась бессильна. Товарищ министра внутренних дел Харузин истратил огромные казенные средства, но добился своего. «Союз семнадцатого октября», партия Гучкова, в предыдущей Думе являлся главной силой. Но Александр Иванович поссорился с государем и стал неугоден. Была дана команда максимально ослабить октябристов. А лично их вождя «утопить». В результате в новой Думе гучковцы перестали быть решающей фракцией. Теперь правительству будет легче договариваться с разрозненными группами. Однако исчезла и конструктивная платформа, смычка с которой помогала провести нужные власти законы. Поле для компромисса, который так хорошо умел находить Гучков, резко сузилось.

Таубе пояснил другу:

– Когда шли выборы в Москве, случилось невероятное. Против Александра Ивановича объединились даже заклятые враги! Власть в лице генерал-губернатора, получившая приказ и деньги от Харузина. Кадеты, завидующие влиянию октябристов. Леваки с эсеровскими корнями. Социал-демократы. Вместе они не пустили Гучкова в Думу. Это самоедство. «Союз семнадцатого октября» набран не из святых, это верно. Однако он стоял на центристских позициях, не признавая крайностей. Я, Леш, терпеть не могу нашего лукавого монарха и его бесхребетных министров…

Лыков удивился: он еще не слышал от старого товарища таких резких заявлений.

– …но и радикалов с топорами нам не дай бог! Я за центр, за взвешенный подход. Поэтому и поддерживал октябристов и их вожака. Александр Иванович – монархист, но при этом он за реформы. Что в этом плохого? Самостоятельность его не нравится? Надо уметь терпеть, если хочешь договориться. Но царь ни с кем не собирается договариваться. Он спит и видит, как бы ликвидировать Думу, которая откусила у него часть властных полномочий. Упорно именует себя самодержцем, а подпевалы дуют в уши, что так и есть. Черт, когда же у них откроются глаза? И чтобы убрать неугодного, пусть даже он монархист, но уж слишком самостоятельный… Так вот, они объединились – с кем? Со своими настоящими врагами! С Милюковым, который тянет страну к буржуазной республике. С социал-демократами, которые мечтают о диктатуре пролетариата. Идиоты? Идиоты… Когда спохватятся, будет поздно. Поэтому я стану и дальше помогать Гучкову и его однопартийцам. Они сейчас выглядят самыми разумными на нашем политическом бивуаке.

– Вить, а что плохого в буржуазной республике? – огорошил генерал-майора статский советник. – Может, это именно то, что нужно России?

– В будущем – возможно. Однако столь резкие переходы очень опасны. У нас парламентской форме правления неполных шесть лет. Нет еще привычки к демократии, нет правильного устройства политической жизни. Надо двигаться туда постепенно, шаг за шагом. На это уйдут десятилетия. Сначала следует узаконить конституционную монархию. Отшлифовать избирательное законодательство, чтобы всякие там харузины не могли врать и ловчить. Добиться ответственного правительства, которое будет зависеть от избирателей больше, чем от монарха…

– Жаль только – жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе, – со злостью процитировал Некрасова Алексей Николаевич. – Что за басенки ты мне тут рассказываешь? Разве они отдадут власть? Вон как зубами держатся. А я – один из тех, кто им в этом помогает. Полицейский чиновник в пятом классе. Тьфу!

Теперь пришел черед удивляться Таубе:

– Что ты этим хочешь сказать?

– Да я уже сказал. Ладно, давай отложим этот разговор. Ты просишь, чтобы я познакомился с Гучковым и ответил на его вопросы?

– Да. Очень прошу.

– Хорошо, пусть назначает время и место. Где-нибудь в кофейне – сразу в ресторан с ним я идти не хочу.

Виктор Рейнгольдович жестом остановил его:

– Зачем ресторан? Гучков переехал из Москвы в Петербург, чтобы быть ближе к месту принятия решений. Он зовет тебя в свой особняк – это на Фурштатской.

Лыков осерчал:

– Еще чего! Так только подчиненных вызывают. Он о себе много возомнил?

– Зря обижаешься. У него дома нет чужих ушей, в отличие от кофеен. Или позови его в ответ к себе на квартиру.

– С какой стати? Я туда кого попало не пускаю, только отдельных баронов…

Таубе добавил просительных ноток в голосе:

– Александр Иванович сильно хромает, это после британской пули. Ему тяжело ходить.

– Извозчик куда надо довезет, – опять блеснул начитанностью статский советник. – Скажи лучше, почему ты так хлопочешь за этого толстосума? Ну, центрист. Поссорился с камарильей. Мало ли таких?

Барон взвился:

– Лешка, не говори глупостей! В России таких как раз мало. А то сам не знаешь? Я имел возможность присмотреться к толстосуму. Он человек штучный. Особенный. Знаешь, какое у него прозвище в семье? Шалый! Оттого что живой. Подобным людям можно и нужно помогать. Когда я вывозил их из Тибета…

– Постой-постой, – прервал разведчика сыщик, – что еще за история?

– Да она не попала в прессу, хотя Александр Иваныч очень любит распускать про себя небылицы.

– А ты его хвалишь.

– Ну и что? Он политик, политикам необходимо мифотворчество. А дело было так. В тысяча восемьсот девяносто девятом году наш забияка нанялся офицером охраны на КВЖД. И очень скоро вылетел оттуда со скандалом за то, что ударил инженера. Тот не хотел с ним драться на дуэли и получил по физии… После отставки бретер решил проветрить буйную голову… где бы ты думал? В Тибете. Да еще прихватил своего брата Федора. Захотелось дурням покалякать с далай-ламой. А тогда за такие беседы…

– …убивали, – вставил Лыков, знавший об этом от сына Николки.

– Именно. Мне пришлось приложить много усилий, чтобы вытащить наших купчишек с Крыши мира живыми. Короче говоря, мы втроем проехали верхами две тысячи верст по горам. Несколько раз едва не погибли… Видишь, я спас тогда будущего председателя Государственной думы!

– Который два раза сбегал с высокой должности, – поддел генерала сыщик.

Действительно, неугомонный Гучков сначала стрелялся с графом Уваровым, за что получил четыре месяца тюрьмы. Чтобы отбыть срок, он сложил с себя временно полномочия председателя Думы. Царь уменьшил наказание до двух недель, но не успел бретер снова сесть в кресло, как поссорился со Столыпиным. Из-за разницы во взглядах на то, как надо правильно проводить законы[58]. И опять ушел в рядовые депутаты в знак протеста.

– Помнишь, отчего у Александра Ивановича произошел разлад с государем? – сощурился барон. – Ведь были друзья неразлейвода… Но Гучков сказал правду – и поплатился.

Это была известная история. Незадолго до закрытия Третьей думы лидер октябристов выступил с трибуны с речью про «темные силы», имея в виду Распутина и его окружение. Он заявил: «Вы все знаете, какую тяжелую драму переживает Россия: с болью в сердце, с ужасом следим мы за всеми ее перипетиями, а в центре этой драмы загадочная трагикомическая фигура – точно выходец с того света или пережиток темноты веков… Быть может, изувер-сектант, творящий свое темное дело; быть может, проходимец-плут, обделывающий свои темные делишки… Антрепренеры старца!.. Это они суфлируют ему то, что он шепчет дальше. Это целое коммерческое предприятие, умело и тонко ведущее свою игру… Церковь в опасности и в опасности государство. Ведь никакая революционная и антицерковная пропаганда не могла бы сделать того, что достигается событиями последних дней». Так еще никто не осмеливался говорить про клику, опутавшую царское семейство. Царица была в ярости и сказала, что Гучкова мало повесить! После этого лидер октябристов стал личным врагом Николая Второго, со всеми вытекающими последствиями. Он озлился на слепоту и упрямство самодержца и перестал сотрудничать с ним. Прежний союз Думы и правительства, давший так много полезного при Столыпине, был разорван. Чтобы угодить царю, многие министры демонстративно перестали считаться с народным представительством.

– Ладно, было и прошло, – констатировал Алексей Николаевич. – Теперь твой любимец просто частное лицо, он никому не нужен. Надоел со своими капризами, бессчетными дуэлями, газетными скандалами. И вдруг ему понадобилась консультация уголовного сыщика. С чего это?

Таубе скупо улыбнулся:

– Рано ты ставишь крест на Александре Ивановиче. Он себя еще покажет. Прошу тебя: поговори с ним. Приди на Фурштатскую, смири гордыню. Человек еле ходит!

– Да? А чего это такой инвалид опять отправился на войну? Не навоевался в Трансваале?

Газеты писали, что Гучков только что вернулся с Балкан, где воевал против турок в составе сначала болгарской, а потом сербской армии. Подробности боевых подвигов экс-председателя Третьей думы не приводились. Лыков подозревал, что герой потолкался в тылах, а потом вернулся домой пожинать лавры.

– На нейтральной территории готов встретиться? – пошел на компромисс барон.

– Смотря где.

– У меня дома.

Лыкову стало совестно. Друг просит об одолжении, причем настойчиво. Значит, это для него важно. Надо пойти навстречу.

– Хорошо, у тебя дома согласен. Только коньяк я принесу свой, а то ты нищеброд, угощаешь гостей всякой дрянью.

Виктор Рейнгольдович парировал:

– Сам нищеброд. По сравнению с Шалым. Поэтому коньяк с него.

– Тогда тем более согласен. Ну? Давай завтра?

Таубе взялся за трубку телефона, но Лыков остановил его:

– Ты в курсе, что охранное отделение наблюдает за ним?

– Ходят разговоры.

– Наблюдает, – убедительно заявил статский советник. – Тебе точно не навредит, если филеры донесут по команде, что Гучков приехал к тебе домой и просидел несколько часов?

– Мне – нет, – пожал плечами барон. – Я давно с ним общаюсь, еще по военному бюджету. А тебе не навредит? Александр Иванович наступил на мозоль самому Николаю Александровичу.

Таубе имел в виду личный конфликт Гучкова с государем.

– Да пошел он к черту! – сорвался Лыков, не уточнив, кого он имеет в виду. Но, подумав, сказал: – Я приеду к тебе загодя и уеду позже. Встречу давай сохраним в секрете.

– Договорились.

Глава 8

Первая встреча с Гучковым: «иванство»

Лидер парии октябристов оказался мало похож на своего старшего брата. Николай Иванович был сухощавый, стройный, с интеллигентным лицом. Александр выглядел плотным, задиристым. Лишь очки придавали ему солидный купеческий вид.

– Рад познакомиться с вами, – радушно приветствовал он Лыкова, крепко пожимая ему руку. – Спасибо, что сыскали время.

– Я же сыщик, – неуклюже пошутил Алексей Николаевич.

– Хе-хе. Разговор как раз и пойдет о ваших… как сказать? – подопечных.

Трое мужчин сели за визитный столик, разлили по фамильным серебряным рюмкам с баронским гербом ароматный французский коньяк. Выпили, дружно покивали: мол, годится. Тут же политик стер с лица фальшивое добродушие. Он откинулся на спинку кресла, уставился на Лыкова сквозь линзы очков и попросил:

– Расскажите мне про «иванство».

– «Иванство»? – переспросил тот. – В смысле, про институт уголовных атаманов?

– Да.

– А что именно вас интересует?

– Все. Начиная с истории. Так ли они сильны, как о них рассказывает молва? Как устроена иерархия? Каким образом уголовные делаются «иванами»? Что входит в их права и обязанности? Сколько их в государстве? Есть ли самый главный? Может ли полиция им что-то противопоставить? Насколько эти вожди свободны в выборе средств?

Алексей Николаевич почувствовал в словах октябриста подвох. Человек руководил Государственной думой, а интересуется количеством и обычаями разбойничьих главарей. С чего бы это? Но деваться было некуда, и он стал отвечать.

– Начнем с того, что вы впали в распространенную ошибку. В слове «иваны» ударение надо ставить на последнем слоге, на букву «ы».

– Буду знать. А когда эти ребята вообще появились на Руси?

– В середине шестидесятых годов, – пояснил сыщик. – Прежде такого начальственного сословия не имелось. Дорошевич в своей книге «Каторга» утверждает, что родиной «иванов» является Кара, и появились они впервые при известном своей жестокостью начальнике Карийских золотых приисков Разгильдееве. Будто бы тогда нашлись отчаянные арестанты, которые смели спорить с тюремной администрацией, отстаивая права шпанки. Расплачивались они своими боками и потому пользовались уважением товарищей. Это не совсем так. Дорошевич как дилетант смешал в одну кучу разные элементы.

Тюрьму и каторгу в те далекие времена наполняли две основных категории людей: профессиональные преступники и бродяги. Все они были одной масти, черной, и подчиняться кому-то из своих не собирались. Случайных сидельцев насчитывалось относительно мало. Бродяги с фартовыми враждовали, между ними шла жестокая война за влияние на шпанку. Шпанка, она же кобылка, – это серая арестантская масса, которую принято стричь. Так вот, сначала «зеленые ноги» брали верх, их было больше количественно. Если откроете книгу Мельшина-Якубовича «В мире отверженных», то прочитаете там отзыв народника об этой публике. Цитирую по памяти: «Бродяги являются сущим наказанием каторжной партии. Это люди испорченные, не имеющие за душой ни чести, ни совести. Бродяги – царьки в арестантском мире, они вертят артелью, как хотят, потому что действуют дружно, и занимают все хлебные, доходные места». Орудуя таким образом, пустынники (это другое название бродяг) вызывали к себе одну только ненависть. Но, в отличие от фартовых, у них была своя идеология, свой кодекс чести, на чем они и спекулировали в арестантской среде. Бродяги заявляли, что они единственные защитники бесправных и смело вступают в спор с тюремной администрацией. Если что-то не по правилам, шпанку грабит смотритель и тузит без нужды надзиратель – бродяга подает голос протеста. Его за это, естественно, порют. Кладут на козлы и дают сколько положено плетей. Но протест в некоторых случаях действует, он услышан, страже тоже не хочется скандала и огласки. Ведь может дойти до прокурорского надзора. И репрессии немного ослабевают. Пустынники тут же обращают случившееся в свою пользу. Вот видите, мы за вас заступились! Теперь работайте за нас урок, и на кухне мы станем хозяева… Именно эту особенность отметил Дорошевич, но ошибочно приписал ее «иванам».

Так длилось много лет, и уголовные – настоящие, профессионалисты – потихоньку начали брать верх. Уровень преступности в стране постоянно растет. А с тех пор как отменили крепостное право, темпы роста сделались колоссальными. Мы гибнем, и лишь слепой этого не замечает…

– Да, дело швах, – буркнул Гучков. – А будет еще хуже.

Лыков согласно кивнул и продолжил:

– К концу века фартовые загнали бродяг под нары и стали править тюрьмой единолично. Их вожди, «иваны», избрали для власти другую идеологию. Они дерзко, по-настоящему смело вели себя со смотрителями. Некоторые из тюремщиков были убиты, многих серьезно порезали, и в результате «иваны» заставили администрацию с собой считаться. Проще говоря, ее запугали… Ведь ссориться с такими людьми опасно. У них под рукой арестанты, которых можно, к примеру, обыграть жульнически в карты. А при невозможности отдать долг несчастного заставят броситься с ножом на неугодного надзирателя. Его за это, конечно, потом казнят, а организаторы останутся в стороне. Страже наука – бойся! В результате «иваны» теперь просто хозяева в местах заключения. Они окончательно добили конкурентов после отмены уголовной ссылки в Сибирь. За бродяжничество раньше давали каторгу, а теперь сажают в исправительные арестантские отделения на четыре года. И каторга после этого полностью перешла под контроль фартовых.

– А почему они назвались «иванами»? – поинтересовался Шалый.

– Так повелось издавна. Человек, который существует преступлениями, попадается полиции не единожды. И при следующем аресте мы первым делом стараемся выяснить, сидел ли этот гусь прежде. Если сидел, то наказание он получает по верхнему пределу как рецидивист. Поэтому преступник старается скрыть свои прежние грехи. Он называется вымышленным именем Иван, как самым распространенным, или объявляет себя не помнящим родства. В анкете до сих пор так и пишут: Иван Неизвестный, Иван Непомнящий, Иван Безродный и тому подобное. Хитрецов такого рода и сейчас в русских тюрьмах тысячи. Они-то и дали прозвище всему типу профессионалистов: «иваны́». Еще учтите, что раньше не существовало дактилоскопии и бертильонажа, фотография была дорогой, и установить имя преступника являлось трудной задачей. Скрыв свою подлинную личность, рецидивист получал относительно малый срок, садился в тюрьму и примыкал к себе подобным. Рыбак рыбака видит издалека!

– А в чем суть их идеологии? Вы уже не первый раз упоминаете ее.

– Она нехитрая. Фартовые – единственные, кто заслуживает уважения, – пояснил сыщик. – Фартового нельзя без повода обидеть, избить или тем более убить. Он защищен своим статусом. А мы с вами, обычные люди, – вообще никто. И с нами можно делать что угодно, хоть в тюрьме, хоть на воле. Понимаете? Все, что угодно! Детей резать – запросто. Старикам кувалдой головы размозжить – подвиг. За это ничего, кроме уважения зверья, не будет. Вот так, Александр Иванович…

Гучков лишь рукой махнул:

– Продолжайте. Значит, атаманы преступного мира ставят себя выше всех, они элита? Которой все дозволено.

– Именно так. И под их диктовку в тюрьмах творятся страшные вещи. Там ведь строгая табель о рангах, и каждый живет в соответствии с ней. На самом верху стоят «иваны». Их мало, считаные единицы в каждой колымажне. Люди они калиброванные, серьезные, по мелочам не суетятся. Очень спокойные. Живут всегда в одной камере, сплоченно, и представляют грозную силу именно из-за своей сплоченности. Процитирую уже упоминавшегося Дорошевича, его книгу «Каторга», в которой он описывает Сахалин. Журналист пишет: «Иваны – это зло, это язва, это бич нашей каторги, ее деспоты, ее тираны». Справедливые слова… Затем, возле них трутся прилипалы. Их называют по-разному: глоты, поддувалы, храпы, причандалы, но суть одна. Это войско атаманов, рядовые негодяи, которые за крошки с барского стола готовы мурзовать своих товарищей по несчастью, рядовых арестантов. Дальше идет шпанка, простая масса. И в самом низу находятся люди, попавшие в тюрьму случайно. Их называют «от сохи на время», и это самая угнетаемая и гонимая часть сидельцев.

– Говорят, есть еще какие-то брусы. Кто это?

Лыков усмехнулся:

– Я сам в восемьдесят третьем году, когда «демоном» прошел всю дорогу от Питера до Нерчинска, выдавал себя за бруса.

– Вы были на этапе? – оживился Гучков. – Видели каторгу изнутри?

– Был и видел. «Демон» – агент полиции, внедренный в преступную среду. Сегодня таких уже нет, последним был мой помощник коллежский асессор Азвестопуло. Да и тогда, тридцать пять лет назад, нас считали по пальцам одной руки. Слишком опасно! Так вот, брус – случайный арестант. Такие бывают двух видов. Есть те, кому понравилось быть преступником. И они выйдут из заключения окончательно испорченными и развращенными. Конечно, у них путь один – в фартовые. На жаргоне они зовутся легавые брусы. А есть такие, кто сел за решетку и ужаснулся. Совершил грех, чаще всего по пьянству да по глупости, но душа его не злодейская. Обычный человек, крестьянин или ремесленник. Ему стыдно за свое падение и гадко в тюрьме, он мечтает выйти на волю и больше никогда туда не попадать. Их зовут шпановые брусы, они же «от сохи на время».

– Плебеев в тюрьме принято обирать?

– Стричь шерсть вместе со шкурой, – желчно прокомментировал статский советник. – Возьмем, к примеру, каторжную тюрьму в Горном Зерентуе. Это огромный централ, там расположена администрация Нерчинского каторжного района, тюремное начальство. И там же больше всего процветали «иванские» порядки. Все камеры были переполнены, а в одной сидело только двенадцать человек – исключительно верхушка. Коровин, Проживной, братья Рогачевы, Манулько, Гришка Хрипатый, Бояров, Канарейка, Омельченко… От любого из этих имен знающего человека бросает в дрожь. А тут сразу дюжина. Главным был Степан Цвиленев по прозвищу Большой Сохатый. Эта кличка распространена в Сибири, я знал троих таких; Степка из всех был самый страшный. Совершенный злодей, беспримесный. Он заправлял и камерой, и всем централом. «Иваны» захватили кухню и жрали лучшее, оставляя другим объедки. Отнимали у людей выписку, то есть те продукты, которые арестанты покупали в тюремной лавке на деньги, заработанные каторжным трудом. Устроили суд, который судил рядовых сидельцев по доносам поддувал. Издевались всячески, били, глумились, доводили до того, что их жертвы сами лезли в петлю… Это длилось много лет.

– А почему начальство не замечало безобразий? – спросил собеседник.

– Ему выгодно, когда в тюрьме порядок. «Иваны» и обеспечивали этот порядок… как на кладбище.

Лыков отхлебнул коньяка, сморщился и продолжил:

– Так по всем колымажням, не только в Зерентуе. Там, кстати, «иванство» кончилось самым позорным для атаманов образом.

– Ну-ка?

– Надо вам знать, Александр Иваныч, что самой большой ненавистью блатных в каторге почему-то пользуются масалки, то есть арестанты из бывших солдат. Их просто забивают до смерти. Без всякой вины, лишь за то, что на воле они носили погоны. Так вот, в Зерентуйской тюрьме процветало то же самое. Заворачивали кирпич в тряпку и… Или вешали на решетке. Будто бы он сам. Но тут началось, как выразился царь-батюшка, «преступное лихолетье», девятьсот пятый год. Волнения затронули и армию, и в Сибирь толпой повалили стодесятники…

– Это осужденные по сто десятой статье Воинского устава о наказаниях, – пояснил Таубе.

– Соотношение сил стало стремительно меняться в пользу масалок, – продолжил сыщик. – А тут еще Большой Сохатый окончательно помешался от вседозволенности. И убил караульного солдата.

– Арестант – караульного? – ахнул Гучков. – Это уж ни в какие ворота не лезет. Повесили?

– Если бы, – еще более ошарашил его Лыков. – Начальство так боялось Степку, что готово был спустить ему с рук. Мол, знать не знаем, кто это сделал. Но караульные возмутились, ввалились в камеру толпой и закололи негодяя штыками. Устроили самосуд. А следом пришла партия стодесятников и устроила ослабленным «иванам» баню с вениками. Их гоняли по всей тюрьме и били смертным боем; новеньким помогали бывалые сидельцы, кто от них натерпелся.

– В каком году это было?

– В тысяча девятьсот седьмом.

– Там и сейчас так – нету «иванства»?

– Увы, Александр Иванович, через пять лет все вернулось. Масалки отбыли срок и вышли на поселение. Фартовые тут же установили прежние порядки.

Гучков разлил коньяк по рюмкам, опрокинул свою и продолжил расспросы:

– Вы говорите, Алексей Николаевич, что власть «иванов» установлена во всех местах заключения?

– Да. Тюрьма им дом родной, там они правящее сословие.

– А на воле?

– Здесь тоже они правят бал. Настоящий «иван» творит зло с утра до вечера, что в тюрьме, что на свободе. Таково его, сволочи, призвание… Атаманы банд, крупные головорезы – кандидаты в «иванство», кадровый запас.

– А сколько их всего в России? – задал ожидаемый вопрос Шалый.

Лыков начал обстоятельно:

– Мы промеж себя обсуждали эту тему.

– Кто – мы?

– Главные специалисты в части уголовного сыска. Самый авторитетный – Василий Иванович Лебедев, руководитель Восьмого делопроизводства Департамента полиции. Далее идут начальник питерской сыскной полиции Филиппов и московской – Кошко. Ну и я, ваш скромный слуга.

Гучков повернулся к генералу:

– А Виктор Рейнгольдович говорил мне, что самый авторитетный – это вы!

Таубе хмыкнул:

– Так и есть, конечно. Алексей Николаевич просто скромничает. Напомню, что в сыске Лыков с тысяча восемьсот семьдесят девятого года. Дольше, чем любой из тех, кого он назвал. Он ученик Павла Афанасьевича Благово, который и придумал много лет назад всероссийский сыск, называемый теперь Восьмым делопроизводством. Саму эту структуру Лыков и должен был возглавить, да вмешались царь с царицей, перед которыми Алексей Николаевич провинился – не нашел икону Казанской Божией Матери.

Статский советник недовольно перебил генерала:

– Витя, слишком много слов, и все не о том. Давайте вернемся в русло. Итак, вы спросили, сколько сейчас в государстве «иванов». Точный подсчет невозможен, ведь статистику никто не ведет. Но ребята калиброванные, таких много не бывает. В целом мы считаем, что их меньше ста. Семь-восемь десятков. Из них половина сидит, а другая половина хищничает на воле. Примерно так. Парни то и дело меняются местами: один убежит, второго мы хватаем и сажаем на освободившуюся нару.

– А как люди получают «иванский» статус?

– Жесткого регламента не существует, это же не церемониальная часть Министерства Двора. Но принято, чтобы не менее трех «иванов» утвердили такое решение и признали новичка равным себе. Когда они постановили, свежеиспеченный злодей может называть себя «иваном» смело. Рапорты о нем разойдутся по главным централам. Вы даже не представляете, как у арестантов налажена почта. Быстрее государственной весточки идут! В четырех стенах делать нечего, от этого заключенные становятся болезненно любопытны. И тюремная стража за деньги удовлетворяет их любопытство. Опять же, этапы, пересылки, уголовный люд катается туда-сюда: доследование, перевод в другую цинтовку, открытие новых обстоятельств… Многие от скуки провоцируют следователей, придумывают себе вымышленные преступления, лишь бы съездить взад-вперед. Вся эта путешествующая публика одновременно доставляет слухи и новости. Поэтому про очередного возведенного в достоинство кобылка узнает очень быстро.

Гучков поморгал, обдумывая услышанное, и продолжил:

– Что нужно сделать, чтобы получить статус «ивана»? Убить много людей? Совершить какое-нибудь необыкновенно дерзкое преступление? Украсть большую сумму?

– По-разному бывает, – ответил Алексей Николаевич. – Не все они кровавые убийцы, есть и крупные, удачливые воры. Если кто зарезал сдуру пятерых и взял в добычу только тряпки, такого никогда не возведут в атаманы. Лишь посмеются. Там уважают серьезный куш. Но если, чтобы его получить, ты казнил сто человек – вот это получит одобрение. Потому как жизнь обывателя ничего не стоит. Мы с вами сор под ногами блатных.

– Не совсем понял, – захотел уточнить Гучков. – Даже если я убил сто человек, меня оценят по размеру добычи, что я взял при этом? Верно?

– Да. Все «иваны» деловики, в том или ином смысле. Они должны быть при деньгах, чтобы содержать свою банду, греть притоны, подкупать околоточного с приставом. Деньги даются смелым и удачливым. И – прирожденным вожакам. Это и есть настоящий «иван». А то еще бывает другой сорт, они называются «иваны с волгой». Это мелкие злодеи, выдающие себя за крупных. Пыжатся, надувают щеки, но тюрьму не обманешь, там всех видно насквозь. Так вот, повторю: ценится не пролитая кровь, не количество убитых. А что у человека выходит на итог с его преступной деятельности. Как хороший помещик и плохой. У хорошего урожаи, обороты, кредит в банке, обстановка в доме, его уважают в обществе. А у плохого земля такая же, сеялки-веялки те же, что у соседа. А дела не идут. Просто они разные. И неумеха выше маза, то есть атамана обычной шайки, не поднимется. Таланта нет у него.

– Стало быть, для «иванства» тоже нужен талант… – словно бы про себя проговорил бывший председатель Государственной думы.

– Везде нужен талант, – напомнил сыщик. – У вас, у политиков, разве иначе?

– В политике – да. Это ясно, как разрешенный ребус. Но чтобы у головорезов то же самое… Для меня, признаться, подобное соображение внове. Но все-таки, на каждом «иване» есть кровь, верно? Без этого на самый верх не выбраться?

Лыков возразил:

– Имеются, как я только что сказал, авторитетные преступники из числа взломщиков касс и счастливцев, то есть мошенников. Они без мокрых дел умеют добыть сотни тысяч. И значит, стоят на самом верху. Но большинство «иванов» – разбойники, те, кто портняжит с дубовой иглой. И у многих счет загубленным жизням идет на десятки.

Гучков поежился:

– Десятки… Как же полиция спускает такое?

– А что мы можем поделать, если свидетелей нет? Они или убиты, или запуганы и молчат. Рано или поздно стервецы попадают в клетку. Но до этого успевают пролить кровь ведрами. У Коломбата, что сидит сейчас в Лукьяновской тюрьме, только доказанных жертв пятнадцать. А у Болдырева, который сдох в прошлом году в Царицынском домзаке, не дождавшись суда, – пятьдесят семь!

Политик только охнул. Помолчал немного и стал уточнять:

– Атаманы в большинстве своем русские?

– Издавна повелось, что поляки и кавказцы не сходятся с великороссами и не признают их «иванства». На этой почве раньше были стычки, но в последнее время затихли. Фартовые решили национальный вопрос! В отличие от вас, политиков. Среди тюремной аристократии есть разные народности. Кляун – мордвин, Учигас – бессарабец, Коломбат – малоросс. Рига и Лифляндская губерния дали несколько отчаянных голов, не германцев, а именно латышей. В Одессе появились «иваны» даже из евреев. Но в массе своей, вы правы, преобладают русаки.

– Жестокие, умные, властные, – перечислил Гучков. – А сила тоже нужна?

– Если при мозгах и фарте есть еще и сила, такой быстро выбьется наверх, – подтвердил сыщик. – Взять хотя бы Тувыкина по прозвищу Иван Грозный. Он бежал с каторги и, когда шел тайгой, встретился с медведем. У бандита с собой был лишь топор. А медведь оказался голодным и решил отобедать каторжником. Так Иван Грозный его зарубил!

– Медведя топором? Разве такое возможно?

– Я бы не сумел, – признался Лыков. – По мне, это выше человеческих сил. А он смог. Потом всю дорогу питался медвежатиной. Зверь его помял, руку сломал, шкуру сильно ободрал, но каторжник победил. Конечно, арестантская масса его с тех пор боготворит… Или взять Неизвестного. Это самый могучий арестант во всем Нерчинском каторжном районе. Тройку лошадей на бегу останавливает. А при нем есть есаул по фамилии Кайдалов, тот быка убивает голыми руками. Раз в ухо – и готов… Разумеется, оба занимают в табели о рангах верхние строки. И еще есть силачи. Иван Кузнецов по кличке Чугун ломает подковы, словно пряники…

Тут вдруг вступил в разговор генерал Таубе:

– Алексей, в чем все же другая, нефизическая, сила «иванов»? Почему власть не может с ними справиться?

– Да она и не пытается. В тюрьмах эти ребята полезны администрации, поскольку держат арестантскую массу в повиновении. И тут есть опасность попасть от них в зависимость. Управляющие тюрьмой авторитеты могут причинить смотрителю большие неприятности. Пойдут бунт за бунтом, журналисты опубликуют страшную правду (на основе писем арестантов), побеги участятся. А еще повсеместно смотрители воруют, обжуливают своих подопечных, недоплачивают им заработанные деньги и прочее. Сведения об этих проделках могут попасть или в надзор, или в ту же прессу, или прямо в Главное тюремное управление. И смотритель с надзирателями сами могут угодить по ту сторону решетки. Поэтому стража с «иванами» старается не враждовать, а договариваться. К обоюдной выгоде, которая достигается за счет ограбления той же рядовой бесправной массы.

Лыков подумал и добавил:

– Еще их сила в жестокости. «Иван» особенно охотно обещает наказание: избить, ограбить, а то и сложить, то есть убить. Это у них называется «дать варнацкое слово». И вожак всегда выполняет обещание. Его влияние держится на страхе, который он внушает. Если обещать и не сделать, бояться тебя перестанут. Тогда потеряешь власть, и обиженные сразу сведут с тобой счеты. Но «иваны» хорошо это знают и не останавливаются ни перед чем. Кроме того, они все заодно, действуют слаженно. Если кто-то обидел одного из них и успел перебраться в другую тюрьму, очень быстро туда доставят весточку. И тамошние заправилы обязаны отомстить за коллегу, которого они даже в глаза не видели.

– Варнацкое слово, – повторил промышленник. – А кто такой варнак? Откуда взялся сам термин?

– В начале прошлого века ссылаемым на каторгу выжигали на лице буквы: «в», «р», «н» и «к». То есть вор, разбойник, наказан кнутом. Чтобы потом всегда можно было отличить такого в толпе. Вот из этих литер и сложилось слово варнак.

– Ага… – потер ладони Гучков. – Значит, говорите, взаимовыручка у них огромная? И все они так или иначе друг друга знают, наслышаны, имеют общих знакомых?

– Именно.

– А корреспонденция между ними ходит быстро и без перебоев?

– Лучше, чем в нашей с вами жизни.

– Алексей Николаевич, вы описали мне особое племя. Жестокие, умные, предприимчивые. Прирожденные вожди. А есть над ними главный? Кому могут подчиниться столь неординарные люди?

Лыков покосился на барона: ты ему напел? Тот сделал вид, что не понял, и отвел глаза. Понятно…

– Видите ли, господин политик. Прежде существовал очень редкий титул – «иван иванович». Главный среди равных, король криминального мира. Но последние двадцать пять лет такого короля наша преступность не знала. Как вдруг… видимо, в конце лета… состоялись выборы предводителя. И сейчас такой человек имеется.

– Кто он?

Статский советник лишь пожал плечами:

– А черт его знает!

– Неужели совсем ничего о нем не известно?

– Александр Иванович, поймите правильно. Там конспирация похлеще, чем в Боевой организации эсеров. И туда вон Азеф пролез. А попробовал бы он пролезть к бандитским атаманам!

– И все-таки, – настаивал Гучков. – Вы явно недоговариваете.

– Мы знаем лишь его кличку: Сорокоум. И самые общие приметы: рост выше среднего, властные манеры, волосы темно-русые, кисти рук непропорционально малы. Больше ничего.

Октябрист и сыщик некоторое время молча смотрели друг на друга. И последний счел нужным добавить:

– Сорокоум, по всем догадкам, вхож в деловой мир. Наружно принадлежит к торгово-промышленному сословию. Возможно, входит в число пайщиков Шлиссельбургской ситценабивной фабрики. Возможно, активно торгует с Азией. В частности, с Персией и Афганистаном.

– Принадлежит к торгово-промышленному сословию… – опять, будто про себя, повторил Гучков. – Прямо как я! Он мне что, коллега? «Иван иванович» – и мануфактурист?

– А почему нет? – заявил Таубе. – Вожаки там умные. Им надо кормить свиту. Не только ножом и револьвером можно зарабатывать деньги. Если, конечно, ты умен…

– Наш как раз такой, – подхватил Лыков. – Александр Иванович, теперь моя очередь спрашивать: среди ваших деловых знакомцев есть подобный тип? Хваткий, ловкий и… опасный. От такого человека должна исходить угроза.

Гучков задумался или только сделал вид. Вскоре он ответил:

– Нет, с ходу не скажу. С вашего позволения поспрашиваю братьев, ну и окружение свое: банкиров, биржевиков…

На этих словах, словно подводя итог разговору, октябрист разлил по рюмкам остатки коньяка, чокнулся с собеседниками и вдруг попросил:

– Алексей Николаевич, устройте мне встречу с Сорокоумом.

Сыщик даже растерялся:

– Вы меня, видимо, не поняли. Я не знаю, кто он.

– Пускай. Но вы давно в своем ремесле, можете придумать хитрый ход. Найти посредников и передать через них «ивану ивановичу»: Гучков ищет встречи.

– А…

– Зачем мне это нужно? Есть причины. Потом расскажу, с вашего позволения. А просьбу свою повторяю.

Лыков потер переносицу. Гучков ищет встречи. Вбросить эту информацию через Верлиоку? И проследив за толстосумом, выйти на атамана? А почему нет?

– Хорошо, Александр Иванович, я попробую. Но вы мне потом расскажете про…

– Ничего я вам не расскажу, – резко оборвал сыщика октябрист. – Иначе встреча не состоится. Ведь ее непременным условием должна быть полная секретность. Зачем Сорокоуму видеться со мной, если следом придете вы? А мне очень нужно познакомиться с этим человеком.

Тут барон неожиданно принял сторону гостя:

– Алексей, я присоединяюсь к просьбе господина Гучкова. Помоги ему просто так… Пожалуйста.

– Хорошо, попробую, – Лыков встал. – Честь имею!

И тут же сел обратно:

– Господа, погодите. Мы все знаем, что Петербургское охранное отделение филирует Александра Ивановича. Ну и как я устрою встречу? Это значит привести топтунов к главному злодею.

Бывший председатель Думы улыбнулся:

– Все будет хорошо. Наблюдение за мной скоро снимут.

Сыщик и генерал переглянулись. Таубе спросил:

– Мы чего-то не знаем? Нужно ждать новостей?

– Да. Вопрос о замене Макарова на Маклакова уже решен.

– Ну, это нам известно, – хмыкнул Алексей Николаевич. – Наблюдение-то отчего снимут? Маклаков с народными избранниками нянчиться не станет. Оставит слежку как есть.

– Он лично нянчиться не захочет, – согласился октябрист. – А вот его товарищ, которому поручат заведовать полицией, тот другое дело.

– И кто будет этот добрый человек? – закусил удила сыщик. Черт бы с ним, с министром, вон Макарова он не видал ни разу с тех пор, как вернулся на службу. А товарищ министра, курирующий полицию, – фигура для Лыкова очень важная.

– Им будет Владимир Федорович Джунковский.

Таубе с Лыковым одновременно скривились, словно хлебнули касторки.

– Что сей джентльмен понимает в сыске? – поразился статский советник.

– Ничего, – хладнокровно ответил Гучков.

– И?

– И будет тем не менее назначен.

– Но почему?

– Потому что так хочет Маклаков. Они приятели.

Алексей Николаевич начал горячиться, хотя это было бессмысленно:

– Стало быть, если я с кем-то в дружбе, то отсутствие деловых качеств и опыта уже не важны?

Октябрист удивленно уставился на собеседника:

– А вы что, не замечаете, насколько деградировала власть? Дальше будет только хуже. Знаете, почему Маклаков вот-вот станет министром важнейшего ведомства в системе государственного управления, за какие заслуги?

Виктор Рейнгольдович осторожно сказал:

– Он понравился государю, когда в должности черниговского губернатора принимал его в прошлом году. Конкретно, якобы возле раки Феодосия Черниговского Его Величеству пришла в голову эта мысль. Так мне пояснил военный министр.

– Если бы, – грустно промолвил Гучков. – Если бы так, еще куда ни шло. Но это версия самого Маклакова, для него более-менее лестная. Наш царь-батюшка – немного мистик и любит принимать решения под влиянием высших сил. Но, боюсь, все много проще. Черниговский губернатор хорошо подражает голосам птиц и очень смешит своими дарованиями царских детей.

– То есть? – не понял Лыков.

– Ну, я все сказал.

– А я таки не понял.

– Чего ты не понял? – вспылил Виктор Рейнгольдович. – Мне тоже говорили об этом знающие люди. Николай Алексеевич Маклаков понравился государыне, поскольку хорошо развлекал великих княжон и цесаревича. Ловко птиц передразнивает!

– А… но… нет ли еще коньяку?

Генерал нехотя направился к буфету. Когда солидные люди выпили еще по полчижика, сыщик спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Про Джунковского. Правду говорят, что он того…

– Педераст? – уточнил Гучков.

– Да.

– Не пойман – не вор.

– Он давно в Москве, а вы недавно из Москвы. Хорошо знакомы с генералом?

– Разумеется, мы знакомы. Более того, можно сказать, что у нас приятельские отношения. Поэтому, Алексей Николаевич… как там в сказках говорится? Не ешь меня, добрый молодец, я тебе еще пригожусь, вот.

– И он, сделавшись товарищем министра внутренних дел, снимет с вас филерское наблюдение? – настаивал Лыков.

– Снимет. Мы с ним это уже обговорили. И вообще, с его приходом вас ждет много новых веяний.

Алексей Николаевич понял, что пора закругляться. А еще что с Гучковым теперь придется дружить. Если не хочешь остаться без места…

Глава 9

Что за этим последовало

Выйдя от Таубе, Лыков пешком отправился на Фонтанку, 57, в здание МВД. Ему хотелось не спеша обдумать услышанное. Макаров со дня на день уйдет – это он уже знал. А вот Джунковский… Алексей Николаевич не состоял с московским губернатором в знакомстве, но много о нем слышал. Из пажей, служил в Преображенском полку вместе с нынешним государем, когда тот был еще цесаревичем. Отец – директор канцелярии генерал-инспектора кавалерии, которым тогда был великий князь Николай Николаевич Старший. Значит, смолоду сынок обретался среди сильных мира сего, а это накладывает отпечаток. Из полка Владимир Федорович довольно быстро выбыл в адъютанты другого великого князя, Сергея Александровича. Тут пятно в биографии, поскольку молва обвиняла князя в нетрадиционных половых привязанностях. Гучков сказал: не пойман – не вор. Верно, но осадок остался.

Еще молва приписывала Джунковскому тягу к позерству и заискивание перед либералами. Ну, это надо поглядеть… Ясно одно: опыта управления полицией у московского губернатора нет. Он дилетант в таких вопросах. Если будет советоваться с профессионалистами, еще куда ни шло. Такие как Лыков могут даже повысить свои фонды. А если генерал-майор Свиты решит, что он сам все науки превзошел? Вот это не дай бог.

Алексей Николаевич пришел в Департамент общих дел и ввалился в кабинет Палеолога. Сергей Николаевич командовал Первым (Инспекторским) отделом и был ходячей энциклопедией для всех министров в части сведений о личном составе. Разбуди его среди ночи и спроси, какое образование у вице-губернатора Якутской области, – ответит без запинки. Злые языки говорили, что при скромном чине коллежского советника Палеолог сильно влиял на кадровые назначения в провинции. Ибо министры не могли удержать в голове многочисленные фамилии губернских администраторов и доверяли оценкам Сергея Николаевича.

Начальник отдела называл себя потомком последней династии императоров Византии. Что ж тут такого? Состоял же в свите государя князь Чингисхан! Поэтому Алексей Николаевич начал с избитой шутки, бывшей у них с коллежским советником в ходу. Как давно служившие по МВД, Лыков с Палеологом были добрые знакомые.

– Здорово, торговец тряпьем!

– Я не торговец тряпьем, я древний родом!

Слово «палеолог» можно было перевести и так, и эдак. Алексей Николаевич оставлял за собой право перевода первым способом.

– Чего надо? – якобы обиженно спросил хозяин. – Шляются тут всякие… Ты давно ли из тюрьмы вышел? Надо еще разобраться, не зря ли тебя выпустили. Игнат! Присмотри за вещами!

Служитель Игнат принес чаю, а когда закрыл за собой дверь, Палеолог спросил:

– Что, уже в курсе?

– Насчет перемен? Да.

Коллежский советник понизил голос:

– Макаров совсем рехнулся! Он достал через секретную агентуру из окружения Илиодора несколько писем государыни к Распутину. Выкупил их и поднес государю. Вот дурак-то…

Иеромонах Илиодор, черносотенец и скандалист, содержащийся сейчас во Флорищевой пустыни, был прежде приятелем Распутина. Каким-то образом он выманил у Гришки письма царицы и теперь использовал их в корыстных целях. И министр внутренних дел решил укрепить свои позиции, вручив государю эти письма. Вышло наоборот: Николай Александрович разгневались на такое вторжение в его личную жизнь. А уж как осерчала Александра Федоровна, вообще невозможно было описать.

– Шут с ним, с Макаркой, – перевел разговор статский советник. – Про Маклакова я тоже в курсе. А вот скажи-ка мне про Джунковского.

Палеолог даже подпрыгнул:

– А это ты откуда узнал?

– Неважно. Ты подтверждаешь?

– Угу. Володьку уговаривают, а он ломается. Пока.

– Какой он тебе Володька, камер-юнкер ты драный!

Палеолог состоял в звании камер-юнкера, что для чина коллежского советника было маловато. Однако камергер ему не светил, что являлось для чиновника постоянным источником раздражения.

– Сам нехороший человек. Вот сделается Джунковский твоим начальником, отольются тебе мои слезы.

– Расскажи про него, – попросил Лыков.

– Чего говорить? Человек фальшивый. Очень заботится о своей репутации в среде либеральной общественности. В то же время близок к царской семье; можно сказать, любимец. Такому многое простят. Маклаков потому и хочет его в товарищи, чтобы иметь заручку в верхах.

– А правда, что он…

– Бугр[59]? Черт его знает. Ближайший адъютант Сергея Александровича – просто так на такие должности не попадают. Да еще окончил Пажеский корпус, а там это распространено. Потому – весьма вероятно.

– А о чем торгуются верхи? – поинтересовался сыщик.

– Джунковский хочет командовать голубым ведомством[60]. Это генерал-лейтенантская должность. Ну и ваш Департамент полиции под себя подмять. Будь осторожен, Алексей Николаевич. Он капризный и много думает насчет себя. Как бы не вышло, чтобы ты об уходе Макарова пожалел…

Лыков вернулся в департамент задумчивый. Он много уже повидал всяких начальников, и странные наклонности москвича его мало волновали. Но дилетант! Прежние руководители полиции чаще всего рекрутировались из судейских. Курлов был исключением, выходцем из военных юристов. И вполне разбирался в специфике сыска. А тут паж, адъютант великого князя, губернатор… Как бывший «флигель»[61] и свитский генерал, давно прописался в Царском Селе. Сила Джуна в сестре государыни, великой княгине Елизавете Федоровне, вдове Сергея Александровича. Прежде две сестрицы крутили императором как хотели. Но сейчас между ними, словно черная кошка, пробежал Распутин. И несмотря на это Джун готов перебраться в столицу. Смело, смело…

В кабинете скучал Азвестопуло. Увидев шефа, он принялся что-то усердно строчить в блокноте. Но, заметив возбужденное состояние Лыкова, отложил перо:

– Что случилось? Вас как будто опять запонками наградили…

– Я встречался с Гучковым.

– С которым? Их много.

– С октябристом.

– Которого в Думу прокатили? Так ему и надо. Нечего основы подрывать.

Лыков сел напротив помощника:

– Отставить гогот. Александр Иваныч сказал, что Макарова вот-вот турнут.

– Это мы и без него знаем, – надулся грек.

– А кто будет заведовать полицией, тоже знаешь? Нет? По его словам – Джунковский.

Азвестопуло рассмеялся, потом резко оборвал смешок:

– Неужели правда? А что он понимает в нашем деле?

– Как будто Золотарев понимает. Дундук дундуком и боится на себя что-либо брать. А тут целый генерал-майор свиты Его Императорского Величества. В белой шапке ходит[62] – издалека видать. Поднаберется опыта, мы ему поможем.

Сергей откинулся на спинку стула и вспомнил:

– Когда я ездил в Москву за теми двумя бандитами, Джунковский ускорил их выдачу.

Он имел в виду весеннюю историю. «Комитет по освобождению Лыкова» вызволял его из тюрьмы. Было решено привезти в столицу двух лжесвидетелей, Луку Кайзерова и Степана Дригу. Они уже поехали на каторгу, но их вернули с полдороги. Тогда Джунковский помог комитетчикам сделать все максимально быстро. А по пути в Петербург Луку пристрелили…

– Поэтому я не против, – закончил коллежский асессор. – Пускай приходит. Научу его ремеслу.

– То есть с твоей стороны препятствий нет? – поддел помощника шеф.

– Не-а.

– Тогда слушай дальше. Гучков попросил устроить ему встречу с Сорокоумом.

Помощник выдал незнакомое Лыкову греческое слово явно бранного характера, а потом спросил:

– Зачем?

– Он не объяснил.

– Ну пускай тогда идет по лесотундре.

– Увы, барон Таубе просит помочь отставному депутату.

Азвестопуло снова сделал круглые глаза:

– У него-то какой интерес?

– Тоже не объяснил.

– Ну и ну… Алексей Николаич, а как мы провернем это технически, если вдруг решимся? Запустим просьбу через какого-нибудь приближенного «ивана»? Только где ж такого взять?

Лыков подпер голову кулаком:

– Давай думать. Довести просьбу мы сумеем, тут даже есть варианты. Я могу, к примеру, навестить в Литовском замке своего приятеля Тимоху Елуферьева по кличке Господи-Помилуй и попросить его. Секретная почта на волю существует, уверен. Или еще можно протолкнуть весточку через Суровикова.

– И раскрыть агента, – тут же продолжил коллежский асессор.

– Если по-умному, то не раскрою.

– По-умному – это как?

Алексей Николаевич стал рассуждать:

– Например, Гучков якобы сам вышел на Захара Нестеровича. Узнал неведомыми путями, что тот сумеет передать по цепочке просьбу в нужные руки.

– Неведомыми путями – это там не сработает. Ребята спросят, что за пути. И на всякий случай возьмут вашего осведа на машинку[63], чтобы исключить риски.

– Эх… А у тебя какие предложения?

Сергей сделал умное лицо и надолго замолчал. Через пять минут шеф упрекнул его:

– Вот видишь? Критиковать легко.

– Гучков московских кровей. Можно попросить Кошко передать его просьбу через кого-то из тамошних «иванов».

– Это значит повесить свою проблему на Аркадия Францевича.

Сыщики рядили по-всякому и ни одного хорошего варианта не видели. В конце концов Лыков решил идти на поклон в Семибашенный. Он тогда Господи-Помилуй не убил, хоть руки и чесались. За хозяином Литовского замка должок. А просьба такая, что лишь польстит «ивану». Шансы есть.

В итоге день спустя Алексей Николаевич уже сидел в комнате для свиданий и разглядывал собеседника.

– Ты, Тимофей, никак похудел? И вид усталый. Корона на уши давит?

– Какая еще корона? – не понял бандит.

– Самодержца Петербургского исправительного арестантского отделения.

– А… Толку с той короны. Менты[64] норовят мне чужие грехи приписать. Им так удобнее!

– Неблагодарный ты человек, Елуферьев, – лениво продолжил сыщик. – Я тебя мог пришибить в карцере до смерти? Мог. По всем правилам, и писаным, и неписаным. В порядке самозащиты. Ты ведь шел меня убивать, и не один, а с целой шайкой. Но пощадил я тебя, пес[65]. А дальше? Ты был ширмой для Кутасова, который на самом деле атаманил в отделении. Незавидная роль для «ивана» – служить занавеской другому «ивану», который к тому же много моложе. От Кутасова я тебя избавил. Ты теперь полноценный самодержец. Видишь, дважды поимел от сыщика Лыкова профит.

Господи-Помилуй молчал, ожидая, когда их высокородие дойдет до дела.

– А теперь, Тимофей, надо бы должок отдать.

– Я плесом бить не стану![66] – гордо ответил арестант.

– Тю! Я разве об этом хочу тебя попросить? Ты давно «иван», я правила знаю. Речь о другом.

Елуферьев смотрел настороженно и ждал подвоха. Статский советник заговорил по-другому, с приятельской интонацией:

– Я давеча познакомился с Гучковым, с тем самым, что заправлял в Думе. Большой человек, в политике фигура заметная…

– Какая он фигура, ежели его в новую Думу не выбрали? – вдруг с насмешкой перебил его бандит.

– Ты и это знаешь? Газеты почитываешь? Рано ты Александра Ивановича в шпанку записал. Его «Союз семнадцатого октября» остается самой большой партийной фракцией в Четвертой думе. Он по-прежнему ее лидер. Ну и других заслуг хватает. Председатель наблюдательного совета страхового общества «Россия», член правления Петербургского учетного и ссудного банка, действительный статский советник…

– Мне у него страховать нечего, – продолжал ерепениться Тимоха.

Лыков продолжил, не обращая на это внимания:

– И вот сей уважаемый господин попросил меня устроить ему встречу с Сорокоумом.

Господи-Помилуй опешил.

– Да, с Сорокоумом. Его выбрали «иваном ивановичем», нам это известно. И у Гучкова есть к вашему обер-ваньке какое-то дело. Вот, помоги довести до него.

– Почему я? – насторожился бандит. – Другого никого не нашли? Сижу в тюрьме, смотрю на мир сквозь решетку. На воле полно других, кому это сподручнее.

– Беда в том, что я их не знаю. А ты мне фамилии не назовешь.

– Уж конечно.

Владетель Семибашенного не верил сыщику, и правильно делал. Тот стал объяснять по новой:

– Ты боишься, что это провокация со стороны полиции. Что мы хотим таким путем выследить главного «ивана». Я понимаю твои опасения. Но здесь другое. Доведи просьбу, а уж как обезопасить себя, Сорокоум сам придумает. Они с Гучковым договорятся без нас. Я и не узнаю об их встрече. И еще, передай в записке, что за Александром Ивановичем следят. Он же лидер оппозиционной партии. Ходят топтуны, доносят, с кем встречается Гучков. Пусть Сорокоум будет осторожен. Если, конечно, согласится на встречу…

– Ну вы там и штукари[67], – поднялся «иван». – Лады. Записку я отошлю, а Илл… а набольший пусть сам решит. Кстати! Правду говорят, ваше высокородие, что вы самолично Никитку Кутасова пришибили?

– Правду. Но только и он меня на ножик успел надеть.

Елуферьев хмыкнул:

– Пускай и успел. Только вы живы-здоровы, а он уже в земле гниет. Так ему и надо, сморчку. Оттирать меня вздумал… Ну, бывайте.

Надзиратель увел арестанта, а Лыков вынул блокнот и вечное перо и написал: «Сорокоума, возможно, зовут Илларион».

Декабрь шел своим чередом. Столицу завалило снегом, Нева замерзла. Двенадцатого числа, в четверг, Макаров был уволен с должности министра внутренних дел. Он состоял членом Государственного совета по назначению, и теперь ему предстояло доживать век в забытьи.

Управлять министерством, как и ожидалось, был приглашен черниговский губернатор Маклаков. Уже через три дня он пробежался по коридорам Департамента полиции, знакомясь с кадром. А потом провел час со старшими чинами. Поджарый, стриженный ежиком, с длинными кокетливыми усами офицерского типа, сановник не понравился сыщику. Вертлявый, какой-то легковесный… Посмотрим, какой он будет министр, сказал Алексей Николаевич Сергею.

А вот Белецкий сильно нервничал. Он узнал, что висит на нитке, Маклаков хочет его убрать. Потом выяснилось, что отставленный Макаров спас своего директора. Он напросился на аудиенцию к государю и убедил его, что Степан Петрович на своем месте. И менять его не стоит, это вредно для дела правоохранения. В итоге Белецкий сохранил должность. Он рьяно взялся за обязанности, не давая подчиненным ни сна, ни отдыха.

А дознание насчет «ивана ивановича» почти не двигалось с места. Фон Коттен сообщил сыщику, что слежка за Чухонцевым-Ногтевым ничего не дала. Каждую пятницу тот уезжал обедать в заведения, всегда разные. Филеры не могли выяснить, с кем встречался владелец мастерской. Верлиока проходил или в чистую половину, или в отдельный кабинет. И там, и там на входе стояла охрана из уголовных. В первую встречу наружники сделали попытку пересечь запретную линию. Их оттерли так решительно, что разве бока не намяли… Лезть дальше значило провалить слежку, и филеры не посмели повторять печальный опыт. В результате лицо, с которым обедал Чухонцев, осталось неустановленным. И это повторялось неоднократно. Большого человека охраняли очень тщательно, со знанием дела. А в заведениях всегда имелось больше двух выходов, иногда даже семь! Если наружники пытались перекрыть их все, результат по-прежнему был нулевой. Их умудрялись перехитрить. Дважды ребята вели подозрительного человека, очень похожего на того, кто нужен. И оба раза оказывалось, что это обычный уголовник, загримированный под туза. Видимо, начальником охраны Сорокоума служил бывший полицейский, знакомый с методами слежки. В конце концов филеров пришлось отозвать, иначе они выдали бы себя.

Больше дало наблюдение за самой мастерской. Из дома напротив удалось выяснить, что клиентами Чухонцева являлись приказчики ряда торговых домов. Все они имели дело с мануфактурой, некоторые даже проводили экспортные операции. Попали два маза, находящихся в розыске, – их не стали брать, лишь установили место жительства. Очевидно, Верлиока занимался преимущественно коммерцией, а силовые акции поручались другим людям.

В конце года Лыкову улыбнулась удача. Он дал Суровикову опасное поручение: назвать в разговоре с Ногтевым, словно невзначай, «ивана ивановича» Ларионом и посмотреть, как тот отреагирует. Захар Нестерович долго выбирал удобный момент и наконец изловчился. Однажды вечером статскому советнику позвонили на домашний телефон. Трубку взяла Ольга Дмитриевна и услышала мужской голос:

– Нынче в десять пускай приходят.

Это был официант ресторана «Черногория», который отвечал за экстренную связь сыщика и осведа. Значит, Суровиков что-то узнал и торопится поделиться. Алексей Николаевич полетел на явочную квартиру.

Лавочник был уже там и весь светился. Хотя во взгляде сквозила некоторая опаска…

– Ну?

– Ловко вышло, ваше высокородие. Нынче днем в разговоре насчет мануфактуры я поднял вопрос: нельзя ли мне повысить куртажный процент? Так-то я работаю из пяти, а попросил восемь. Мол, испытание я прошел, обороты растут, чё так мало платите? И вставил фразу: скажи Лариону, ему решать.

Лыков навис над агентом:

– А тот что?

– Зыркнул так злым оком и ответил: кому Ларион, а кому Илларион Саввич. Не фамильярничай, знай свое место.

– И все?

– Нет, не все, – с достоинством ответил лавочник. – Через секунду, стало быть, Верлиока спохватился и спрашивает: откуда ты знаешь? Я смешок пустил: тоже мне секрет, каждому мазу известен, а их у меня в карты восемь душ режутся. Правдоподобно вышло, он и успокоился.

– Больше ничего не сказал?

– Нет, а я спрашивать далее поостерегся.

– Правильно сделал. Молодец, Захар Нестерович! Видишь, а ты боялся.

Суровиков продолжал скалиться, и статский советник догадался почему:

– Ты знаешь, кто он?

– Догадываюсь. Илларионов Саввичей не каждый день встретишь. Нешто сами не вспомните?

Лыков задумался, потом неуверенно сказал:

– Он же умер. Я сам его вычеркивал из розыскного циркуляра. Навечно.

– Ишь, умер! – фыркнул агент. – А если то была уловка?

– Вон как… Очень может быть. Ах, шельма!

Сыщик и освед имели в виду «ивана» Рудайтиса по кличке Ларя Шишок. Этот ловкий и умный налетчик заставил о себе говорить в конце прошлого века. Он сколотил банду, которая грабила подвыпивших купцов на выходе из ресторанов. Дела ребята вели долго, поскольку умело заметали следы. А заведения выбирали на окраинах, где трудно наладить слежку. Когда сыскная полиция взяла рестораны под надзор, возле заведения Карелина (набережная Екатерингофки, 17а) пропал наблюдательный агент. Его тело так и не нашли. Лишь через год скоки налетели на подсадного «гуляку» возле ресторана «Коммерческий», что на Выборгском шоссе. В банде было восемь серьезных ребят, они устроили сыскным настоящее сражение. Их кое-как одолели и дали по десять лет каторги каждому.

В ходе следствия выяснилось, что Шишок вкладывал награбленное в торговые операции с мануфактурой! Он водил знакомства с купцами, падкими на дешевый кредит. Рудайтис получил, как атаман, тринадцать с половиной лет и уехал в Нерчинск. Это было в 1896 году. Все думали, он сел на юрцы[68] до конца дней своих. И точно: через полтора года Шишок умер от бугорчатки легких и был похоронен на сопках. Полиция вычеркнула покойника из всех циркуляров и картотек. С тех пор о нем никто ничего не слышал. И вдруг матерый «иван» Верлиока называет своего начальника Илларионом Саввичем… Ожил!

– Итак, мы, кажется, установили личность Сорокоума, – предположил статский советник.

– А то, – согласился освед. – Надо бы проверить, но каким образом? Навряд ли он проживает в Петербурге под фамилией Рудайтис. А его фальшивое имя нам неизвестно.

– Следует поднять архив и установить приметы Шишка, – предложил Алексей Николаевич. – Боюсь только, что карточка его за давностью лет уничтожена. Ну ловкач!

– Всегда был умный, – напомнил Адамова Голова. – Из костоломов выделялся, имел склонность к коммерции. И чертами вождя тоже обладал. Никто из его ребят атамана не выдал, ни одного убийства обвинение не доказало. А они имели место.

Сыщик стал строить предположения:

– Стало быть, Рудайтис на каторге подобрал себе двойника, поменялся с ним личностью[69], положил бедолагу в больничку, где тот благополучно и помер. А сам он под чужим именем вскорости сбежал.

– Так и было.

– Ну шельмец! Вот скажи, Захар Нестерович, как таких ловить? Он же умник, каких свет не видел. Веришь – нет, я самолично изъял его из списков отбывающих срок преступников. И розыскные циркуляры старые все назначил в печку. Ах, голова. Сорокоум и есть. У меня не осталось на этот счет никаких сомнений.

Суровиков открыто наслаждался ситуацией:

– Да, ваше высокородие, такие огурцы нечасто на грядке встречаются. «Иван иваныч» у нас что надо. Вот только зачем он вылез из тени? Жил бы себе и жил потихоньку, ан нет. Что за этим кроется?

– Не знаю, – ответил сыщик. – Сам давно задаюсь этим вопросом. «Иваны» все у нас на прицеле, их ловят без срока давности. А уж их набольший – вечная мишень. Для чего такая опасная жизнь умному человеку?

– Деньги, – предположил Захар Нестерович. – Их много больше, если забраться на самый верх.

– Он что, гроб станет купюрами обклеивать? Глупо.

– Тогда для чего?

– Амбиция у человека, – дал свое объяснение Лыков. – И ничего он с ней не может поделать. Потому что вождь. Настоящий, прирожденный. Такому всегда всего мало: сорги[70], власти, славы. Иначе это уже не вождь. Агентура Филиппова сообщила: Сорокоум из собственных средств учредил особый фонд в пятьдесят тысяч рублей, из которого будет помогать сидящим в тюрьмах фартовым. Вроде как плата «ивана ивановича» другим «иванам» за то, что его выбрали на первую роль. Одним этим ходом Рудайтис обеспечил себе и популярность, и влияние, каких у него не было прежде.

– Да, амбиция – штука опасная, – согласился Адамова Голова. – Выпирает, как ножик из кармана.

– На эту амбицию мы Шишка и поймаем.

Алексей Николаевич выдал осведомителю сразу полторы сотни и еще раз поблагодарил. Тот лишь улыбнулся: он имел с подпольных операций через Верлиоку много больше и не боялся кары полицейских. Расстались оба довольные друг другом.

Дальше сыщик развил лихорадочную деятельность. В картотеке Филиппова данных на Рудайтиса не оказалось – их сожгли много лет назад. Но в Регистрационном бюро Департамента полиции Азвестопуло разыскал чудом сохранившийся формуляр. Из него удалось узнать приметы атамана. Рост два аршина десять и пять шестых вершка[71], волосы темно-русые, глаза серые, лицо чистое продолговатое, нос прямой, уши с сильно оттопыренным козелком. Особая примета – в челке слева клок седых волос.

– С клоком ерунда, – прокомментировал Сергей. – Столько лет прошло. Он сейчас, может, весь седой. А может, лысый.

– Запросто, – кивнул начальник. – Но хоть что-то. Надо распространить сведения среди негласной агентуры Филиппова. Вдруг есть кто-то похожий. А я своих орлов напрягу. Тебе же вот какое поручение: обойди торговых грекосов. Осторожно так расспроси: нет ли среди их знакомцев подходящего человека. Который торгует мануфактурой и, возможно, состоит пайщиком в Шлиссельбурге.

По заданию Лыкова Азвестопуло уже больше года выстраивал собственную агентурную сеть среди соотечественников. Греки составляли в Петербурге весьма небольшую диаспору. Столица многонациональна, что бросается в глаза, если бродить по ее улицам. И тут имеются свои тенденции. Например, сорок лет назад самыми многочисленными среди иностранцев были немцы – сорок шесть тысяч человек. Целый армейский корпус! Дальше шли финны со шведами, затем поляки, евреи и эстонцы. К 1912 году германцы сдали позиции белорусам и полякам, опустившись на третье место. Вот-вот их сдвинут еще ниже евреи… А греков как было полторы тысячи, так примерно и осталось. На миллион девятьсот тысяч всего населения – капля в море. Азвестопуло говорил шефу: для нас тут слишком сыро, мы все в Одессе. Тем не менее некоторые сферы сыны Зевса крепко держали в своих руках. Кофейни и вообще торговля колониальными товарами, плюс табак и морские перевозки через черноморские порты – тут без попандопулосов не обойтись. И Сергей нашел себе пять-шесть одноверцев, желавших дружить с полицией. К ним он и отправился с расспросами.

Самым полезным из них был торговец каменным углем и коксом Перикл Христодулиди. Азвестопуло на чем-то его поймал и предложил сначала стать штучником. Очень скоро торговец перешел на жалованье и ежемесячно расписывался в получении пятидесяти рублей как агент Одиссей. Лыков подозревал, что часть жалованья сыщик с осведом пропивали в ресторане, а остальное коллежский асессор клал себе в карман. Даже не подозревал, а был уверен. Алексей Николаевич знал, что его помощник имеет слабость к денежным знакам и не прочь изъять немного из казны. Но относился к этому снисходительно. Человеку надо кормить растущее семейство, а жалованье небольшое. Пускай. Для статского советника было важно другое: он мог безусловно довериться помощнику в любом вопросе. Семь лет назад, во время декабрьского восстания в Москве, Сергей заслонил собой от пули маленьких детей. Причем машинально, даже не заметив этого. Он же застрелил Кольку-куна, на которого у самого сыщика не поднялась рука. Совсем недавно Азвестопуло прикончил Луку Кайзерова, человека, отправившего Лыкова в тюрьму. Поэтому Алексей Николаевич молча визировал расписки и вносил суммы в ассигновочные доклады.

Между тем число осведомителей Сергея росло. Появились Метаксопуло, Олимпиади, Казанджи, Стафонопуло… Всем им коллежский асессор давал клички героев из греческой мифологии. Одновременно он обновил гардероб и сменил серебряные часы на золотые. Белецкий тоже пока молчал, когда подмахивал ассигновки. Но скоро появится новый товарищ министра, и все может измениться.

Одиссей по роду занятий отстоял далеко от торговли мануфактурой. Однако его сильной стороной было близкое знакомство с держателем кофейни в здании Петербургской биржи. Как водится, там находился тайный клуб заядлых игроков. Приглядываясь и прислушиваясь к ним, можно было узнать много интересного. Азвестопуло уже предложил шефу пару сделок, основанных на внутренней информации (Сергей важно называл ее «инсайд»). Лыков пока сторонился рисков, вкладываясь в надежные государственные обязательства. Он предложил Сергею десять тысяч взаймы на год, без процентов. Тот охотно взял и теперь ходил загадочный, с биржевыми колонками в карманах пиджака. Распивая чаи, он отпускал фразы вроде «проседают, как я и предполагал» и «два пункта за два дня – здорово». Еще он успешно продвигал в чайной комнате департамента сладости фабрикации Полины Ерошенко.

Тем временем развивалась история с покорением Лиговки людьми Сорокоума. Тот же Суровиков однажды сообщил Алексею Николаевичу: Славка Челогузов по кличке Кастет неожиданно лег в больницу. Будто бы у него аппендицит.

– А на самом деле?

– На самом деле, ваше высокородие, не болит у парня ничего.

– С какой целью он тогда лег?

– Чтобы спрятаться, когда головы полетят.

И лавочник рассказал любопытные вещи. Банда Неточая готовит налет на ломбард Второго общества кредита для ссуд под заклад движимости. Это угол Кабинетской и Ивановской. Заклады там богатые, атаман рассчитывает взять слама тысяч на шестьдесят. А тут его ближайший помощник убыл в лазарет. На его место вышел подъесаул Мишка Корявый, который давно метил на должность Челогузова. Обрадовался, дурак, что может себя показать…

– И что ожидается в ломбарде? – спросил статский советник.

– Да они туда не дойдут, – пояснил Адамова Голова. – Их по пути стрельнут.

– Прямо-таки убьют?

– А то! Для дела намечены человек десять, самых духовых[72]. Это все людишки Корявого, Челогузов своим идти запретил. Во главе сам Неточай, Осип Пасхалов. Он давно ножа в руках не держал, хочет оскоромиться. А Славка доложил наверх, Верлиоке с Сорокоумом. Там решили Осипа кончить, а Челогузова, значит, на его место. Он выйдет из больнички, а трон уж пустует. Такие дела…

– Когда налет?

– Точно не знаю, ваше высокородие. Но на днях.

– Может, в ломбарде засаду поместить? – стал размышлять Лыков.

– Для чего? Чтобы всех спугнуть? – не одобрил освед. – Внутри у Неточая свой человечек, он сразу расскажет про засаду. Пускай уж ребята сделают, что задумали. Мне Пасхалова не жалко, а вам?

– Мне, пожалуй, тоже. Он ведь убийца?

– Непременно так.

– Пускай сдохнет, – порешил сыщик. – А там поглядим на твоего ставленника, Кастета.

– Он не мой, а «иван иваныча», – обиделся Суровиков. – Для меня что ж, они все едины. Кастет молодой, не совсем еще скурвился. Пусть царствует, мне легче будет при нем обретаться.

– Решено, – подытожил Алексей Николаевич. – Но сложить десять человек… Для столицы дело небывалое. Ты не ошибаешься?

Адамова Голова почесал лысину:

– А вдруг? Десять и впрямь многовато. Но как еще выманить Неточая из дома Фредерикса? Он осторожный, вылазит наружу редко, и всегда при нем два-три человека охраны.

– Попробуй разузнать получше, Захар Нестерович, – попросил Лыков. – Пальба в центре города, десять жмуров – это Драчевскому не понравится. Как бы Владимиру Гавриловичу по шапке за такое не дали: почему не уследил?

Градоначальник Петербурга генерал Драчевский держал Филиппова на ниточке. Большое кровопролитие, да еще в Московской части, чуть не под окнами главного здания Министерства внутренних дел, выйдет начальнику ПСП боком.

Суровиков ушел и через два дня вновь вызвал сыщика на явку.

– Узнал я все, – доложил он статскому советнику. – Там тоже не дураки, сообразили. Сорокоуму шум ни к чему. Короче, он распорядился так: Неточая выманить и шлепнуть. На днях его позовет на встречу Верлиока, будто бы обсудить, как заклады награбленные реализовать. Там же серебро, по описи; здесь сбыть не получится. Никифор Ильич предложит отправить слам в Киев, где човые[73] барыги купят скуржу из семидесяти процентов. Якобы. Ну и…

– То есть атаман с охраной приедут на Амбарную улицу?

– Никак нет, Алексей Николаич. Зачем Верлиоке свой дом клюквенным квасом[74] марать? В стороне где-нибудь кончат. Где именно – выведать не удалось. Зато знаю, кто будет палачом.

– Докладывай.

– Шлепнуть поручено Па́ше-паше́, – торжественно объявил лавочник.

– Ого! Вот он где обнаружился. Теперь Запрягаев у Сорокоума штатный каратель? Это важные сведения, спасибо.

Павел Запрягаев по кличке Паша-паша давно числился в циркулярном розыске. Опасный, жестокий и весьма умелый головорез…

Статский советник простился с агентом и, невзирая на поздний час, поехал в департамент. Там велел дежурному по Восьмому делопроизводству принести ему из Регистрационного бюро карточку на Запрягаева. Получив бумаги, сыщик сел в кабинете и стал их изучать.

Итак, Павел Кононович Запрягаев. Крестьянин Костромской губернии, Галичского уезда, Фомичевой волости, слободы Авиновой. Круглый сирота. Срочную службу проходил в Отдельном корпусе пограничной стражи на Кавказе. Дело у парня ладилось: трижды министр финансов[75] награждал его за поимку контрабанды. Получив лычки унтера и оставшись сверхсрочно, Запрягаев вдруг сбился с пути. Смелый, решительный, отличный стрелок (чемпион бригады), он не устоял перед соблазнами пограничной службы. И открыл на кордоне секретный проход, через который недуром пошли запрещенные товары. Туземцы, восхищенные его лихостью, дали парню кличку Паша́, и она так и прилипла. Скоро проделки чемпиона стали известны начальству. Наглого унтера попытались арестовать, но он сбежал из-под стражи и ударился во все тяжкие. Запрягаев сделался специалистом по заказным убийствам. На Кавказе всегда был спрос на такие услуги. С 1907 по 1910 год он казнил около дюжины человек. Когда тифлисская сыскная полиция взяла его в оборот, Паша-паша исчез. Объявленный в циркулярный розыск, в последнее время он отметился парой громких ликвидаций. В Москве в собственном доме на Солянке зарезали известного торговца фаянсом и фарфором Храпуна-Нового. Видимо, младший брат избавился от старшего. А в Питере застрелили прямо на Невском проспекте управляющего колбасной торгового дома «Мария» дворянина Ерешко. В обоих случаях по приметам сыщики опознали в убийце беглого пограничника…

Лыков задумался всерьез. Он часто решал судьбы злодеев, не ставя в известность руководство. Жить или не жить нелюдю? Мнение директора департамента или министра сыщика не интересовало. Вот и теперь – как поступить? Можно выяснить, где готовится покушение на Неточая, дать Пашке прикончить «короля» Лиговки и тут же взять его с поличным. Или можно позволить наемному убийце уйти, чтобы не провалить Суровикова. Пусть пограничник постреляет атамана с телохранителями, земля только чище станет. Пашу же осторожно принять под наблюдение и попробовать через него выйти на Сорокоума. Вариант? Вполне.

Решив судьбу нескольких фартовых, статский советник приказал дежурившему у входа городовому поймать ему извозчика и поехал домой отсыпаться.

А еще через несколько дней случилось массовитое убийство в трактире «Муравей» на Большой Белозерской улице. Туда явились четверо, сели в чистой половине и заказали водки. Но выпить они не успели. Из комнаты для половых выскочил человек и расстрелял их в упор. Он бил из двух наганов, причем ни один заряд не прошел мимо цели. Чемпион пограничной бригады показал класс. А потом спокойно удалился через главный вход.

Приехавшие сыскные опознали жертв. Осип Пасхалов по кличке Неточай получил три пули в голову. Рядом с ним на полу лежали Мишка Корявый, Витька Живорез и Коська Каторжный, известные на Лиговке бандиты.

Суровиков не успел сообщить статскому советнику о месте встречи заранее. А скорее, не захотел. Поиски Сорокоума не продвинулись ни на шаг.

Глава 10

Персидские будни

Персия удачно расположилась на пересечении главных путей между Западом и Востоком. Слева Турция, Магриб, Европа, а справа Индия и Китай… Сама география уже делала государство крайне важным и для политики, и для экономики.

Прежняя Персия давно осталась в истории. Есть страны с великим прошлым и скромным, или даже жалким настоящим. Так случилось и с Ираном[76]. Ушедшая в прошлое многовековая культура сохранилась лишь в трудах археологов.

Персия вела четыре войны со своим северным соседом и в итоге потерпела полное поражение. Последняя из кампаний закончилась в 1828 году Туркманчайским мирным договором. Условия его для побежденных были тяжелы. В частности, им запретили иметь на Каспии военный флот. А Россия могла, согласно секретной четвертой статье договора, в любой момент ввести свои войска на персидскую территорию. Государство было надломлено и продолжило ветшать. Девять миллионов человек жили в бедности, а то и в нищете.

В XX век страна Льва и Солнца[77] вошла уже изрядно побитая молью. А тут еще правящая династия Каджаров. Тюрки по происхождению, шахи управляли титульной нацией (персами и близкими им туркменами) через пень-колоду. Развращенный, коррумпированный Двор обходился народу неимоверно дорого. Чиновные должности продавали тому, кто больше заплатит. Процветали казнокрадство, судебное беззаконие, поборы с населения… Принцы Каджары вызывали у персов ненависть и желание сбросить династию с трона.

Армия существовала лишь на бумаге, командные места передавались по наследству, в результате полками командовали десятилетние мальчики. Жалованья военные не получали, оружие и снаряжение покупали на свой счет. Офицеры увольняли солдат в бессрочные отпуска, а средства на их пропитание клали себе в карман. Учения сводились лишь к шагистике и ружейным приемам, без стрельб и маневров. Винтовки устаревших образцов плохо годились для боя. Пехота формально состояла из 77 батальонов, в которых будто бы насчитывалось 63 700 штыков – на самом деле под ружьем находилось только 13 000 сарбазов. Артиллерия числила 20 полков при 1000 орудий и 6000 канониров. Но орудия были гладкоствольные, бронзовые, середины прошлого века. В Тегеранском арсенале хранилось более 70 современных пушек системы Шнейдер-Крезо, купленных во Франции, но их не выдавали пушкарям, а держали в разобранном виде в ящиках. Орудиями командовали одни командиры, конными упряжками – другие, расчетами пушкарей – третьи. Такой дурацкой системы не знала больше ни одна армия мира… Лишь кавалерия, сувари, сохраняла относительную боеспособность. Она состояла из 91 эскадрона, в которых числилось 12 000 сабель, но подчинялась больше своим племенным вождям, чем шаху.

При таком состоянии центральной власти разнузданность окраинных царьков не знала границ. Губернаторы беззастенчиво брали взятки. Сбор налогов отдали на откуп частным лицам, и малиат – налоговая система – был в результате разрушен. Подати платили только горожане и сельские жители центральных останов[78]. Четверть населения составляли кочевые племена: курды, луры, шахсевены, бахтиары, кухчи-луйе, кашкайцы, афшары, бахариу… Они сделались головной болью рассыпающегося государства. Вожди племен имели собственные вооруженные отряды и не желали подчиняться шаху. Тот ничего не мог поделать и терпел беззакония князьков. Илаты[79] жили разбоем. В итоге торговля была парализована, сбор пошлин прекратился, казна окончательно опустела. Грабители заставили купцов сидеть по домам. А шах Мозаффар эд-Дин повадился брать займы у России. И вместо того чтобы наводить порядок, тратил полученные деньги на путешествия по Европе. Еще однажды он приказал выдать огромный пенсион своему астрологу. Поскольку Его Величеству приснилось, что тот спас его, когда шах тонул… Атабег-и-азам[80] отказался выполнить дурацкий приказ – и вылетел в отставку. В народе легкомысленный государь получил прозвище «абджи» – «тетушка Мозаффар».

В конце концов людям это надоело, и они начали бунтовать. Возникло движение конституционалистов, требовавших создать народное представительство – меджлис. Их поддержало духовенство, очень влиятельное в мусульманском мире. Шах упирался и делал вид, что все в порядке, ничего менять не нужно. Негодование подданных росло. За неделю до смерти больной Мозаффар подписал фирман о конституционной реформе – и помер. А в парламент попали противники верховной власти и сразу начали с ней состязаться.

Новым правителем страны стал старший сын покойного, тридцатипятилетний Мохаммед Али, управлявший до этого Тавризом. Он терпеть не мог политические новации папаши и хотел бы повернуть реформы вспять. Но сил для этого уже не было. Возник острейший кризис. Парламент возбуждал страсти, на улицах бушевали толпы недовольных. Кочевники окончательно распоясались, не ставя шахскую администрацию ни в грош. Они провели своих вождей в меджлис, протащили их на важные должности и фактически создали параллельную власть. Особенно отличились в этом бахтиары. Даже в Тегеране Мохаммед Али-шах почти ничего не решал, на окраинах же и вовсе царило беззаконие.

Против короны объединились три силы: конституционалисты, духовенство и кочевники. К ним примкнула четвертая сила, самая скрытная – масоны. В 1904 году влиятельный политик Аббасголи-хан Казвини создал тайное Общество Человечности (Джамеэе Адамийат). В него вошли всего триста человек, но среди них насчитывалось 16 депутатов меджлиса, 20 принцев и около 100 крупных чиновников. Вступил в Общество Человечности и сам Мохаммед Али-шах, причем Аббасголи-хан принял его лишь со второго раза! Масоны продвигали идеи свободы и равенства всех людей, ратовали за демократическое развитие страны. После неудачного покушения на шаха он вышел из ложи и объявил масонам войну.

Революционеры придумали себе опознавательный знак: розетку из желтой ткани с булавкой в форме полумесяца, которую нашивали на правый рукав выше локтя. Таких решительных людей становилось все больше. Появился у них и лидер – принц Зюлли-Султан, готовивший государственный переворот. Шах, трусливый и нерешительный, метался по дворцу, из которого убежали не только вельможи, но даже слуги. Вот-вот его должны были низложить, но тут вмешалась Персидская казачья Его Величества Шаха бригада.

Эту уникальную военную часть создали почти тридцать лет назад по образу Кубанского казачьего войска. Дед нынешнего шаха Наср эд-Дин, будучи в гостях у русского императора Александра Второго, увидел его конвой – и захотел себе такой же. При помощи русских инструкторов, офицеров и урядников были собраны и обучены добровольцы. Бригада состояла из четырех конных полков двухэскадронного состава, пластунского батальона (четыре роты), двух артиллерийских батарей (восемь новых скорострельных орудий) и пулеметной команды (восемь вьючных «максимов»). Командовал ею всегда полковник российской армии, начальники менялись. Бригада стала личной шахской гвардией, ее боеспособность, дисциплина и выучка не имели аналогов в Иране. Чины бригады получали жалованье и держались за должность как только могли. Вооружение и снаряжение – тоже за казенный счет! Офицеры в большинстве своем были персы, русских полагалось всего десять человек: командир, четыре штаб-офицера и пять урядников. Но они держали кадр в своих руках.

Казачья бригада почти никогда не собиралась в полном составе. Ее эскадроны и роты находились при губернаторах провинций, составляя их военную силу. Но, когда обстановка в Тегеране стала близка к критической, командир бригады полковник Ляхов начал тайно стягивать их в столицу.

27 мая 1908 года шах перебрался из осажденного дворца в казармы бригады. Ляхов в сопровождении своих людей охранял его в конном строю. 9 июня Мохаммед Али объявил Тегеран на осадном положении, а полковника назначил генерал-губернатором, подчинив ему весь гарнизон и полицию. Уже на следующий день решительный и смелый Ляхов перешел к действиям. Его казаки получили приказ вытеснить мятежников из мечети Сапех-Салар, ставшей штабом революции. Мечеть находилась рядом с дворцом Бахеристан, где помещался меджлис. Пластуны выгнали вооруженных бунтовщиков, но стрелять пока не решались. И фанатики опять захватили мечеть. По казакам открыли огонь. Тогда Ляхов поставил напротив Бахеристана все восемь орудий и дал несколько залпов. На этом мятеж и прекратился… Депутаты и их сторонники разбежались, уличных боев не случилось. А назавтра казаки провели аресты лидеров оппозиции. Грабежи, разбои, неповиновение властям сразу сошли на нет. Гвардейцы патрулировали улицы и расстреливали мародеров на месте. Некоторых вождей оппозиции удавили в казематах.

Казалось бы, Мохаммед Али-шах мог праздновать победу. Однако ленивый олух, больше всего любивший негу восточной жизни, не сумел воспользоваться ситуацией. В Тавризе, столице Южного Азербайджана, вспыхнуло восстание. Город был самым экономически развитым в стране и вторым после столицы по численности населения. Движение возглавил некий Саттар. Человек простого звания, контрабандист, конокрад, телохранитель наследного принца вдруг встал грудью за свободу. Он обладал выдающимися качествами вождя. Очень скоро народ присвоил ему титулы Саттар-хан и Сардари Милли («народный генерал»). Восставшие тавризцы захватили арсенал, а затем и весь город и заявили властителю, что не сложат оружие, пока конституция не будет восстановлена. Помощниками бывшего конокрада стали каменщик Багир и садовник Карб-Али-Хуссейн. Движение начало распространяться по всей Персии. Шах послал карателей уничтожить очаг смуты. Тавриз осадили правительственные войска и наемные головорезы бандита Рахим-хана, желавшие ограбить богатый город.

Осада была длинной и привела к повальному голоду. Люди ели траву, падших животных, многие умерли. Тогда возмутились уже Россия и Великобритания. Год назад они разделили страну на зоны влияния и теперь могли диктовать шаху согласованные требования. Гибель гражданского населения проняла даже циничных политиканов. Кроме того, опасность угрожала российскому консульству в Тавризе, русским подданным и русской торговле. Империя предъявила шаху ультиматум: в сорок восемь часов отозвать войска и начать переговоры с конституционалистами. На деблокаду города был отправлен русский военный отряд. Он прогнал карателей и спас множество людей. Те уже были готовы в отчаянии открыть ворота войскам шаха, и тогда началась бы невиданная резня.

Пока Тавриз держался из последних сил, начались волнения в других городах. Восстала столица Гиляна Решт, фадайяны[81] захватили Казвин и двинулись на Тегеран. К ним присоединились Исфахан, Бешер, Бендер-Аббас, а вскоре и кочевники-бахтиары. Север и юг объединились против узурпатора, и он струсил. Мохаммед Али-шах обратился за помощью к дипломатам. Посланники России и Англии хором посоветовали ему отречься от престола. Восстановление конституции и примирение с меджлисом – обязательные условия, иначе помощи не будет. Властитель медлил. Тогда фадайяны нанесли поражение верным ему войскам у стен Тегерана и вошли в столицу. Шах бежал в Заргенде, в летнюю резиденцию русской миссии. Туда же были перевезены его сокровища. На улицах Тегерана начали вешать уже шахских сановников. В числе прочих удавили Андужан-баши Исмаил-хана, командовавшего артиллерией, которая расстреляла парламент.

16 июля 1908 года Мохаммед Али был низложен. Новым шахом провозгласили его двенадцатилетнего сына Ахмад-мирзу. Ребенка быстро привели к присяге и назначили регента. Экс-правитель долго торговался насчет пенсии. В конце концов он поселился в Одессе, в доме № 2 по улице Гоголя и зажил вполне безбедно.

Толстый мальчик на троне стал, разумеется, куклой в руках взрослых. Борьба за власть развернулась с новой силой. Персов раздражали русские батальоны, стоявшие в окрестностях Тавриза. Они требовали вернуть их обратно в Россию. Но это не нужно было Николаю Второму и его дипломатам. Увы, им требовалась слабая страна, покорная и согласная на все. Иран рассматривался как сателлит, как рынок сбыта русских товаров, причем на невыгодных для него условиях.

Русско-персидская торговля давно стала однобокой. Пошлины на товары с севера были максимально занижены, а на товары других стран – запретительно повышены. Эти поощрительные пошлины сделали цены на продукцию иваново-вознесенских фабрик неконкурентными для англичан или немцев. Мало того: был учрежден Учетно-ссудный банк Персии, который сопровождал экспортно-импортные операции. Его придумал Лазарь Поляков, известный магнат, жулик и авантюрист, а также тайный советник (третий чин Табели о рангах) и генеральный консул Персии в Москве. Он создал заодно Персидское страховое и транспортное общество. Очень скоро контрольный пакет акций общества был куплен российским Государственным казначейством, а Учетно-ссудный банк – Государственным банком. Таким образом, сложилась инфраструктура для контроля за экспортом и импортом несчастного соседа. Казенное финансирование, надо отдать ему должное, шло в дело. На русские средства был расширен порт Энзели на Каспийском море, главные морские ворота на севере страны. Вновь учрежденное Общество Энзели-Казвин построило новую, небывалую для здешних мест дорогу от побережья до Казвина и теперь продолжало ее на Тегеран и Хамадан. Торговый путь для русских товаров улучшался к пользе всей страны, и пошлины за них платились вовремя. Но это была игра по правилам, которые гости навязали хозяевам. Не случайно британцы называли страну «русским заповедником»…

Желая закабалить соседа еще больше, наши дипломаты искали повод призвать дополнительные войска. Мотив был все тот же: защита интересов отечественной торговли. Персия имела с Россией границу длиной 2000 верст: 698 верст на Кавказе, 412 – по Каспию и 890 – в Закаспийской области. Сорок процентов всего ввоза и пятьдесят – вывоза были связаны с северным колоссом. Коммерческие интересы в отношениях двух стран действительно имели место. И основания, чтобы защитить их, тоже. Разбой на дорогах продолжался. Угроза консульствам и русскоподданным существовала всегда. И долги России правительство никак не могло вернуть из-за развала экономики.

К этому добавились новые обстоятельства. Поддержав шаха, Россия настроила против себя народ Персии. Духовенство призвало к бойкоту русских товаров. Тех купцов, которые отказывались присоединиться к бойкоту, убивали. С Нижегородской ярмарки совершенно исчезли персидские товары, что отрицательно сказалось на ее оборотах.

Новое правительство пыталось наладить хозяйство, взять под контроль важнейшие финансовые потоки. В первую очередь это касалось таможенных и концессионных платежей, единственно надежных. Чтобы навести порядок, в Америке был нанят финансовый консультант Шустер. Он сразу вступил в конфликт с русскими интересами. Правильно организованной страной труднее помыкать! Дипломаты Ак-падишаха[82] потребовали от меджлиса уволить чересчур ретивого комиссара, да еще еврея. Британия поддержала незаконные требования русских. Она слишком ценила недавно подписанный договор о сотрудничестве в Азии, чтобы рисковать дружбой с Россией из-за какой-то там моральной правоты. Союз двух давних врагов был направлен против Германии, тихой сапой готовившей мировую войну.

Масла в огонь подливали частные проблемы. Когда в Тавризе вспыхнуло восстание, радикалы вызвали на подмогу боевиков с русского Кавказа. Там загасили революцию, и лихие ребята, спасаясь, перебежали в соседнюю Персию. Дашнаки, грузинские националисты, эсеры, анархисты, социал-демократы усилили народное ополчение мятежной провинции. Например, начальником артиллерии у Саттар-хана был матрос Гончаров, убивавший офицеров на броненосце «Потемкин». Дашнаки быстро наладили террор в отношении армянских купцов, если те не платили в фонд борьбы за свободу или отказывались закрыть лавки для русских товаров.

Все вместе это дало повод дипломатам Сазонова[83] требовать у Военного министерства ввести в Персию крупные воинские подразделения. Государь охотно поддержал идею. И началась секретная Персидская экспедиция, которая ни для кого не была секретом. Она продолжалась до Первой мировой войны.

Быстро выяснилось, что войск для наведения порядка нужно много. Батальоном пехоты и сотней казаков не обойтись. К 1912 году на северо-западе Ирана Кавказский военный округ сформировал четыре отряда. В Тавризском, самом крупном, состояли отдельные роты Кавказских стрелковых полков (1-го, 5-го, 6-го и 8-го), а также знаменитого 16-го гренадерского Мингрельского полка. Их усиливали артиллерия (четырнадцать полевых и горных орудий), саперная и искровая[84] роты, автомобильная команда и интендантство.

Казвинский отряд (самый близкий к Тегерану) насчитывал три батальона 206-го пехотного Сальянского полка и в полном составе 205-й пехотный Шемахинский, 2-й и 4-й Кавказские стрелковые полки. Их подкрепляли двенадцать орудий, саперная рота и автомобильная команда.

Ардебильский отряд (самый близкий к русской границе) имел оставшийся батальон сальянцев, неполный батальон мингрельских гренадер и батарею из четырех горных орудий.

Хойский отряд (самый близкий к Турции) был сведен из отдельных батальонов 3-го и 7-го Кавказских стрелковых полков, саперной полуроты и батареи из восьми орудий.

Все эти силы дополняли семь казачьих полков из Кубанского и Терского казачьих войск.

На северо-востоке Туркестанский военный округ ввел два отряда – Мешхедский и Кучанский. Таким образом, весь север Ирана, признанный англичанами зоной российских интересов, был фактически оккупирован. Казачьи пикеты рассыпались по главным дорогам, воюя с разбойниками и конвоируя караваны. Также они прикрывали русских сборщиков дорожных пошлин на шоссе Тавриз – Джульфа.

Появление чужих солдат не обрадовало местных жителей. Антирусские настроения поползли вверх. Осерчали и кочевники: их лишили привычных доходов от грабежей. Началась партизанская война…

Глава 11

Первые шаги поручика Лыкова-Нефедьева в Персии

Николай уже час ждал в приемной начальника штаба Кавказского военного округа, когда генерал-лейтенант Юденич вернется из дворца наместника. Граф Воронцов-Дашков был не только главой гражданской администрации на Кавказе, но и командующим войсками округа. И что-то долго задерживал штабиста.

Наконец генерал вошел в приемную, поздоровался и сразу шмыгнул в кабинет. За ним сунулся адъютант. Гость осмотрелся: среди ожидающих он был самым младшим по чину. Эх-ма… Подождем…

Однако уже через пять минут поручика пригласили к начальнику штаба. Юденич, моложавый, с неприлично длинными усами и умными холодными глазами, стоял у карты и внимательно всматривался в офицера. Лыков-Нефедьев представился, получил приглашение сесть. Генерал тоже уселся за необъятных размеров стол и спросил через секунду:

– За что у вас аннинский темляк?

– За неоднократные, связанные с опасностью секретные экспедиции в Тянь-Шань, Тибет и Гималаи, ваше превосходительство. Так сказано в Высочайшем приказе.

– То есть не за японскую кампанию? – уточнил на всякий случай Юденич.

– Нет, за разведочную деятельность. В атаки я не ходил.

Начальник штаба дернул себя за ус:

– Не о вас ли мне говорил полковник Снесарев? Будто есть у него в Джаркенте человек, знающий полдюжины языков, и мастер перевоплощаться?

– Я служил под командой Снесарева и считаю его своим учителем.

Юденич с ходу принял какое-то важное решение, но не спешил его озвучить. Он подробно расспросил поручика о его предыдущих делах, упирая на опыт самостоятельных действий. Лыков-Нефедьев подтвердил: опыт имеется, в том числе и неудачный.

– Так это самое ценное, – обрадовался генерал и вцепился уже всерьез. Николаю пришлось рассказать о двух своих провалах: в Индии и в Тибете, когда он чудом избежал в первом случае тюрьмы, а во втором – смерти. Далее речь зашла об агентурной сети, которую разведчик создал в приграничных районах. Через четверть часа начальник штаба подвел итог:

– Значит, уже битый, опытный. И отрадно, что не скрываете своих ошибок. Это нормально. Не ошибаются только бездельники. Теперь насчет вашего назначения… Вам не привыкать действовать самостоятельно, вдалеке от начальства. Это то, что мне нужно. А вот посадить вас в Тегеране, в штабе Персидской казачьей бригады, – мне не нужно. Я отменяю ваше назначение. Поедете служить в другое место.

– Но моя командировка утверждена военным министром.

– Он отменит приказ и выпустит новый. Вы, поручик, нужны мне в Ардебиле.

Генерал встал, подошел к карте Персии и ткнул пальцем в точку:

– Вот здесь. Совсем близко от нашей границы, но место неспокойное. Шахсевены разбойничают как хотят. А отряд генерала Фидарова там слабый, и усилить его нечем. Без разведки он пропадет. Вы, поручик, должны стать его глазами и ушами. В одиночку, учтите! Могу дать вам казаков для связи и пару армян-переводчиков; вот и все. Сейчас ступайте в разведывательное отделение штаба округа, ознакомьтесь с донесениями отряда, с общей обстановкой. Как только придет приказ министра о вашей перекомандировке, сразу отправитесь туда. Нет времени ждать, там горячо. Все поняли?

– Так точно, ваше превосходительство.

Лыков-Нефедьев подивился, как уверенно генерал-лейтенант говорит об изменении приказа Сухомлинова. Видимо, имеет право. Секретная экспедиция в Персии сейчас была источником беспокойств: русские войска несли боевые потери, торговля трещала по швам. Опытный офицер требовался не в столице, а в диких горах. Ну, к этому Николаю было не привыкать…

Действительно, уже через два дня военный министр во изменение собственного приказа командировал поручика Лыкова-Нефедьева в распоряжение начальника Ардебильского отряда генерал-майора Фидарова. Новичок едва успел ознакомиться с рапортами оттуда; осмотреть Тифлис времени не хватило. Его порадовал четкий слог донесений, точность выражений, оперативное мышление писавшего. Неужели генерал, осетин по национальности, так владеет пером? Под его подписью стояла вторая – Генерального штаба капитан Масловский. Возможно, он автор депеш? Ну, на месте это быстро выяснится. Ясно лишь, что в голове у руководства отряда полный порядок.

15 июля поручик Лыков-Нефедьев поездом убыл из Тифлиса в Баку. Он вез с собой секретную корреспонденцию для Ардебильского отряда. Нигде не задерживаясь, разведчик сел на пароход «Гуниб» до персидского порта Энзели. И отдался воле волн.

Оба совладельца майората Нефедьевка с детства не страдали морской болезнью. Вот и теперь Николка спокойно уснул, перекатываясь с бока на бок, когда корабль раскачивало с сильным бортовым креном. Ночь прошла бурно, однако поручик этого даже не заметил. Утром он умылся, вышел на палубу и увидел вдалеке пригоршню белых облаков. Что такое? Остальное небо чистое, а тут будто кто-то насыпал пуха…

Стоявший у леера бородатый купец пояснил:

– Это не облака, а вершина горы Демавенд. Самая высокая не только в гряде Эльбруса, но и на всем Ближнем Востоке! Вулкан огромадных размеров. Высота восемнадцать с половиной тысяч футов[85]. Наверху, говорят, кратер и в нем озеро… Красиво, правда? До персидского берега сто семьдесят морских миль, землю мы еще долго не увидим. А Демавенд нас уже встречает…

Попутчики познакомились и за знакомство выпили в буфете водки. Купец назвался Ильей Иезекииловичем Тюфякиным. Он служил в Торговом доме «Кокушкин и Маракушев», заведовал торговлей с Персией и Афганистаном. Деловик хорошо знал страну, куда направлялся разведчик, и тот пристал к нему с расспросами.

Илья Иезекиилович отвечал охотно и подробно. Его хлопчатобумажная фабрика находилась в Иванове. Владелец был один, купец первой гильдии Маракушев; второй умер и остался лишь в названии предприятия. Ивановец сразу стал жаловаться на трудности, которые возникают, когда имеешь дело с Востоком. К удивлению Николая, трудности эти создавали свои же, православные. В конкурентной борьбе с земляками некоторые рвачи не стеснялись в средствах. Особенно ругал Тюфякин фирму «Продаткань», которая, по его словам, разбойничала хуже шахсевенов. Настоящих складов в Персии остро не хватает. Так эта фирма перекупила складочные площади и забила их… лесом. Притом что на севере Персии леса достаточно, и стоит он копейки. А дорогие материи других экспортеров лежали под открытым небом и портились. Еще продатканцы замучили придирками и судебными исками Персидское страховое и транспортное общество, которое строило дорогу Энзели – Казвин. Русские «топили» русских в чужой стране. Общество было фактически казенным, управляло им через представителей Министерство промышленности и торговли. Но почему-то эти представители пасовали перед нахальством частного капитала. Видимо, у «Продаткани» в России имелась сильная протекция. Ее заказы выполняли в ущерб остальным – чем же это не разбой?

Самое интересное Лыков-Нефедьев услышал в конце. В осторожных выражениях его собеседник сообщил, что нечестные конкуренты водят тесную дружбу с местными илатами. Причем извлекают из этого большую выгоду. Их товары на дорогах никогда не трогают, а вот караваны с материями других фабрик грабят регулярно. Более того, доверенные из «Продаткани» предлагают остальным экспортерам свою защиту! За деньги, разумеется.

На этих словах поручик удивленно посмотрел на купца: шутит он или говорит серьезно? Негоцианты из Петербурга дают гарантии сохранности мануфактуры, и где – в Персии! От кого? От разбойников! Чушь.

Тюфякин понял его взгляд и начал горячиться:

– Думаете, я вру, Николай Алексеевич? Вот святой истинный крест! У самого в голове не укладывается, но дело обстоит именно так. Мы все тут фирамжи, то есть иностранцы. И местные относятся к нам неприязненно и даже враждебно. Особенно ежели ты не магометанского исповедания. Потому персы стараются иметь дело с русскими татарами или, на худой конец, с армянами. Но в «Продаткани» служат такие же, как мы с вами, славянцы. А их илаты держат за своих, дружатся. Как так? Я уж и консулу жаловался: разберитесь, откудова такая любовь между ними? Ведь разбой покрывают. Но толку никакого не добился. Два каравана у меня с весны растащили. Опять эти приходили и предлагали: заплати нам, и мытарства твои кончатся. Я телеграфировал хозяину, Константину Иванычу Маракушеву. Как, мол, быть? Несем убытки. Может, откупиться?

– И что хозяин?

– Запретил. А я так думаю, что зря. Чудные дела творятся в этой Персии, чудные… Вот завтра опять поставка придет, а я опасаюсь. В порту-то мануфактуру выгрузим, там сторожа. А как везти в Решт, уже не знаю. Ограбят, сволочи!

– Но дороги сейчас охраняют наши казаки, – напомнил Николай.

– И что? За всеми не усмотришь. Опять же, станичники – тот еще народец, сами лихоимцы будь здоров.

Под такие разговоры, перемежающиеся с выпивкой, спутники плыли к чужому берегу. Через несколько часов по правую руку показалась сначала еще одна огромная гора – Кифт-хан, а затем и вся зубчатая цепь Талышских гор. К обеду «Гуниб» приблизился к берегу и шел вдоль него. Николай отчетливо видел пирамидальные тополя, песчаные пляжи, пустое шоссе вдоль хребта. Затем среди деревьев появились строения. Илья Иезекиилович сообщил:

– Это Казьян, предместье Энзели. Теперь уж скоро…

Открылась большая заводь, густо забитая маленькими судами – киржимами. Купец и здесь дал пояснение:

– Лиман Мурд-аб, что в переводе с ихнего…

– Мертвая вода, – опередил его поручик.

– Верно, – удивился Тюфякин. – Владеете языками?

– Балакаю немного, – уклончиво ответил Николай. – Отчего же залив так жутко назвали?

– А он мелкий очень, что мешает судоходству. Видите землечерпалки? Третий год власти пытаются углубить фарватер. А река Сефид-Руд тащит и тащит все новые пески. Даже рыба дохнет в гнилостном лимане!

Пароход сбавил скорость и вошел в тесно заставленный кораблями залив. Порт был слева, а город – справа. Торговец указывал на значительные дома и пояснял:

– Самый высокий – это Лианозова. У него главные рыбные концессии. Левее – особняк губернатора Гиляна, ближе – таможня и портовое управление. А вам надо к коменданту? Тогда сворачивайте в Казьян, на выезде увидите дом с зеленой крышей, и конный пикет завсегда рядом стоит. Сами в одиночку в Ардебиль не суйтесь, избави Бог! Шахсевены по пути голову срежут. Пускай комендант даст вам конвой. Или присоединит к какому каравану, там охрана с ружьями. Ну, прощевайте, Николай Алексеевич. Будете в Реште – заходите в гости, там меня всякий знает.

Вооруженный уже некоторыми сведениями поручик нанял расхлябанную персидскую пролетку и поехал в комендатуру русского гарнизона Энзели. Там его принял сотник Терского казачьего войска: рослый, в синей черкеске, кинжал отделан серебром с чернью. Первое, что он спросил, – есть ли у путника винтовка? Лыков-Нефедьев только развел руками:

– Не тащить же ее из Петербурга…

– А вот стоило бы, – в сердцах упрекнул казак. – Устал я уже из своих запасов вас, командированных, вооружать! А без винтовки тут никуда, даже до ветру не советую.

– Я везу секретные пакеты в отряд.

Сотник покосился на аннинский темляк поручика – у него и такого не было – и вздохнул:

– Эх… Ладно. Так и быть. Туда едет мой урядник, Евмений Ахваткин. Он справный казак, надежный, вам будет спокойнее. И мосинку[86] дам с патронами. Вы, когда прибудете в Ардебиль, вернете мне ее через Евмения. Чай, генерал Фидаров другую подберет.

– Спасибо!

Скоро явился младший урядник, крепкий плечистый парень веселой наружности. Комендант дал ему необходимые распоряжения и убежал. А Лыков-Нефедьев стал собираться в дорогу.

Сразу встал вопрос, как добираться до Ардебиля. Верхом? Урядник не одобрил:

– Здесь лошадь вам больно дорого обойдется. На месте вдвое дешевле, а то и вообще задарма можно словчить!

Николай благоразумно промолчал, что богат, и согласился с аргументацией. Ахваткин предложил:

– Давайте экипаж искать. Штатские, кто туда путь держит, охотно подсадят двух военных. Мы им заместо охраны будем. У вас багажу много?

– Гантеровский чемодан и седельные сумы.

Походный чемодан-кровать конструкции Гантера уже тридцать с лишним лет сопровождал в походах русских офицеров. Вес – всего восемь фунтов, размеры – двенадцать на восемь и на пятнадцать вершков, удобный и вместительный. Нехитрое имущество поручика целиком там поместилось. В седельных сумах находились более интересные вещи: гримерное депо, костюм с принадлежностями армянского торговца и пять тысяч рублей на агентурные расходы. Деньги золотыми пятерками Николаю выдали под расписку в штабе округа.

– Айда, ваше благородие!

Расторопный урядник за четверть часа отыскал возле почтовой станции попутчика. Им оказался тучный перс с красной бородой, в высокой мерлушковой шапке. Он ехал через Ардебиль в Тавриз и, видимо, вез большую сумму наличными. Поэтому охотно согласился посадить в свой тарантас русского офицера. Возница, черный неумытый туземец, сидел на козлах с винтовкой Маузера образца 1898 года. Реалии взбаламученной страны…

Поручик успел даже перекусить в европейском ресторане напротив таможни и прихватил в дорогу хлеб и холодную баранину. В полдень тарантас пустился в путь; Ахваткин скакал сбоку.

От Энзели до Ардебиля меньше ста верст, но это если напрямки. Дорога петляла, пересекая Талышский хребет, и потому растягивалась на двести сорок верст. Когда путники миновали пригороды и вырвались на шоссе, разведчик остановил экипаж, пояснив: ему нужно пристрелять винтовку. Аргумент был весомый, и все безропотно согласились.

Николай подобрал в стороне бук с подходящим дуплом и приладил в дыре серебряный рубль. Отошел от цели на сто шагов, прицелился и выстрелил. К мишени они бежали втроем: возница принял самое живое участие в испытании. Купец остался сидеть в повозке.

Казак добежал первым, сунул палец в отверстие выше мишени и прокомментировал:

– На четверть вершка вверх ушла.

Поручик вернулся на огневой рубеж, внес коррективы и дал второй выстрел. Все увидели, что рубль слетел на землю.

– Якши! – кивнул возница. Урядник сбегал и принес монету: она оказалась поврежденной с правого бока.

– Возьми себе, пригодится, – разрешил поручик. И все тронулись в путь.

Дорога должна была занять примерно десять часов, но засветло они добраться не успевали. Купец торопился проскочить самое опасное место – годар, или перевал через хребет. Путники подъехали к нему в шестом часу пополудни. Равнина с ее живописными лесами кончилась, впереди подымались скалистые зубчатые горы. Когда пологий подъем вывел коляску и всадника к верхней точке годара, возница резко остановился. В самом узком месте прохода стояли пять вооруженных всадников: четверо в черных халатах, а один – в белом. Они перегораживали дорогу и явно не собирались ее уступать. До всадников было примерно восемьсот шагов.

Купец побледнел и сказал:

– Это Мадамин-бек, я узнаю его халат.

– Кто такой? – спокойно поинтересовался поручик.

– Разбойник, вот кто! – сердито пояснил перс. – Кровожадный, от него нет пощады. Давайте вернемся назад, подождем еще кого-нибудь.

– А давайте прорвемся.

Тут в разговор вмешался урядник:

– Ваше благородие, купец прав. Их пятеро, а нас трое. И то в вознице я не уверен.

– Сейчас их станет четверо.

Лыков-Нефедьев вылез на дорогу, взял винтовку, опустился на одно колено, дослал патрон и прицелился. Разбойники спокойно наблюдали за его манипуляциями, не двигаясь с места.

– Далеко, ваше благородие, – опять влез казак. – Отсюда рази попадешь…

– Урядник, отставить!

Ахваткин обиженно замолчал и даже отъехал в сторону. Николай взял на мушку едва различимую белую фигуру. Потом вспомнил советы отца насчет стрельбы в горной местности и поднял прицел на волос. Бах!

Атаман сразу начал валиться на сторону. Подручные подхватили его и мгновенно скрылись на обратном склоне перевала.

– Ай да ваше благородие! – радостно закричал урядник. – Вот показали навык! Теперь до самого города никто нас не тронет. Не осмелятся, зная, что при нас такой стрелок. Шкура дороже!

– Евмений, а как они узнают про стрелка? До Ардебиля еще сто верст.

– Не сумлевайтесь, вашбродь, узнают. В горах вести расходятся быстро. Ну… Подождем минут с десяток, и можно ехать дальше, прямо к месту.

Так и поступили. Урядник выкурил трубку, остальные угостились бараниной и мигом взлетели на перевал. Внизу никого уже не было, разбойники скрылись. Лыков-Нефедьев бегло осмотрел дорогу и увидел пятна крови.

– Худо дело у Мадамина, – хмыкнул Евмений. – Навряд они его довезут живого. Вон кровь какая темная…

Воодушевленный случившимся купец велел вознице гнать до Ардебиля без остановки. По ужасным персидским дорогам трудно передвигаться, они усыпаны валунами в обхват человека. Огибать их и не сломать колеса помогала луна. Отчаянные ездоки прибыли к заставе в половине первого, в полной темноте. И никто по пути не пытался их остановить.

Старший в заставе унтер-офицер крикнул сердито:

– Вы что, сдурели, по ночам ездить? Хотите, чтобы вам дыни срезали?

Но разглядел блеск золотых погон и вытянулся столбиком:

– Виноват, ваше благородие!

Подошел, увидел молодое лицо и добавил осторожно:

– А все-таки я правду сказал. Нельзя здеся в темноте кататься. Опять, вас всего двое русских. Свезло, а вдругорядь может и не свезти.

– Ты, Трофимов, сначала спроси, что с нами было, и только потом ругайся, – укорил пехотинца казак. – Мы с боем ехали. Их благородие самого Мадамин-бека пулей снес. С пятиста шагов, а может, и шестиста.

– Неужто?

– Правду тебе говорю: под руки увезли, он с седла повалился, чуть не упал.

– Вот это новость… – пробормотал Трофимов. – Надо его превосходительству доложить. Что теперь начнется в его шайке? Там змея к змее…

Попутчики-персы отправились в караван-сарай. А бывалый урядник повел вновь прибывшего в штаб отряда. Тот находился на окраине, в армянской махалля Тигран-су. Русские шли пешком, лошадь Ахваткина везла офицерские вещи. Николай с любопытством осматривался. Тысяча и одна ночь! Он в древней стране, населенной потомками месопотамской цивилизации. Правда, слово «цивилизация» мало подходило к тому, что удавалось разглядеть в свете луны. Улицы Ардебиля оказались настолько грязными, что поручик быстро измазал сапоги. Пахло навозом и печным дымом, лаяли бродячие псы, где-то ревел ишак. Глинобитные заборы, дома без окон, ни одного фонаря… В целом похоже на Джаркент, Верный и другие города азиатской России.

Штаб отряда занимал деревянный дом с мезонином почти европейской архитектуры. Дежурный офицер тоже удивился ночным гостям. Урядник вновь описал меткий выстрел своего спутника, все поахали и стали ждать генерала. Тот объезжал посты и ожидался с минуты на минуту. Лыкову-Нефедьеву налили горячего чая. На голоса из кабинета вышел высокий капитан с академическим знаком на мундире. Это оказался начальник штаба Ардебильского отряда Масловский. Он пожал руку гостю и сказал:

– Зовите меня Евгений Васильевич. Мы все тут обращаемся друг к другу не по чинам, а по имени-отчеству. Даже к его превосходительству генерал-майору Фидарову. Он, кстати, сам и завел этот товарищеский обычай…

На этих словах снаружи раздались громкие голоса, и в приемную вошел стройный моложавый генерал в серой черкеске. На поясе – золотое оружие, на груди – Владимир четвертой степени с мечами, рядом – персидский орден Льва и Солнца, на шее – Владимир третьей степени, и тоже с мечами. Ого…

– Разрешите представиться: поручик Лыков-Нефедьев прибыл для прохождения службы!

– Здравствуйте, – протянул руку генерал. – Я тут для всех, и для вас тоже, Афако Пациевич. Это отнюдь не означает, что я не умею и не буду распекать провинившихся. Мы поняли друг друга?

– Так точно… Афако Пациевич. Меня звать Николай Алексеевич.

– Ну вот и познакомились. Сейчас поужинаем вместе со штабом, подберем вам место для жилья и маленько расспросим. А завтра начнете служить.

Николаю сразу сделалось уютно и спокойно в этой новой компании. Вокруг него были незнакомые офицеры, но что-то их объединяло. Видимо, личность командира. Люди были приветливы и доброжелательны. Разговор за простым сытным ужином с кахетинским вином быстро зашел про инцидент на дороге.

– Правду ли мне сказали, что вы поразили Мадамин-бека с шестиста шагов? – спросил генерал.

– Нет, с восьмиста.

– Неужели это возможно? – поразился батальонный командир сальянцев полковник Лукин.

– Для умелого стрелка – вполне.

Фидаров обратился к начальнику штаба:

– Евгений Васильевич, завтра организуйте проверку Николаю Алексеевичу. Поглядим, как он стреляет. А то вдруг случайно в бека угодил?

Все весело рассмеялись, а генерал продолжил:

– Если окажется, что не случайно, то назначим его ответственным за огневую подготовку. Пускай подтянет отряд в этом отношении. Казаки не особенно жалуют винтовку, им бы шашкой помахать. А основная его должность будет – помощник начальника штаба по разведке.

Масловский мигом написал от руки приказ о назначении, и Фидаров его скрепил.

– Все, теперь вы наш. Что касается ваших обязанностей…

Все смотрели на поручика уже по-новому, серьезно и требовательно.

– У капитана Масловского много дел по должности начальника штаба, – начал излагать свою мысль генерал. – И он не успевает следить за противником. К тому же не знает языков… А противник по-восточному хитрый. В городе у него повсюду глаза и уши, кочевникам известно о нас все. Мы же пока будто слепые. Надо завести агентуру среди туземцев. Вот ваша первая задача.

Фидаров отхлебнул вина, испытующе посмотрел на поручика:

– Я сам осетин, причем магометанин, мне легче понять этих людей. Владею семью главными кавказскими языками, учу фарси. И то тяжело. А вы как видите свою службу здесь?

– В штабе округа мне выдали пять тысяч золотом для подкупа нужных людей. Так что деньги, чтобы создать агентурную сеть, имеются. Я знаю двенадцать языков и учу тринадцатый, пушту. Вдруг пригодится? Тюркский, фарси, армянский, иудейский, курдский – пригодятся здесь.

– А я сейчас вас проверю, – обрадовался начальник отряда и заговорил с Николаем по-армянски. Очень быстро он понял, с кем имеет дело, и констатировал: – Великолепно! Это не совсем тот язык, на котором говорят в Нахичевани, но так и должно быть.

– Да, я изображал армянина в Гималаях, в Тибете и вообще в Британской Индии. Армяне там живут несколько веков, ассимилировались, и их язык отличается от канонического. Но его понимают и в Нахичевани, и в Ардебиле с Тавризом. Однако позвольте, мы обсудим это завтра. Мне понадобятся ваши советы и знание обстановки. Нужно создать убедительную фигуру, которая будет ходить по горам и все примечать.

– То есть? – не поняли собеседники. – Где вы возьмете такую фигуру? Завербовать армянского торговца можно, они всюду проникнут. Но как не ошибиться в выборе? Человек должен быть умный, наблюдательный и надежный. У нас здесь таких нет.

– Эта фигура перед вами, господа, – рассмеялся Лыков-Нефедьев. – Завтра я покажусь в армянском обличье, выслушаю ваши замечания, внесу коррективы – и в дорогу. Начну с изучения города, потом окрестностей и постепенно доберусь до кишлаков наших противников. С торговой миссией, разумеется.

– Это невозможно, – скептически заявил командир мингрельских гренадер капитан Альбл. – Вы изобразите армянина? Сразу поймут подделку. У вас руки образованного человека.

Фидаров же молча разглядывал Николая и цокал языком. Потом сказал:

– Ну почему невозможно? Загар у него подходящий, кожа смуглая, волосы темно-русые вьющиеся. Руки пусть не моет несколько дней. Встречал я подобных сынов Арарата. Но как вдруг появится в Ардебиле такой торговец? Откуда? С неба свалится? А кто его родственники, торговые партнеры? Здешние армяне станут проверять. Нужна убедительная легенда.

– Совершенно верно, – назидательно ответил поручик генерал-майору. – Я продумал ее в самых общих чертах. Насколько это возможно извне. Родственники мои должны жить далеко отсюда, но фамилии чтобы были на слуху. Помнится, основная часть персидских армян обитает в окрестностях Хоя. Это слишком близко, поймают на вранье. Но в свое время власти насильно переселили несколько тысяч армян с Аракса, из древнего города Джульфа, под Исфахан. И они там осели; некоторые даже приняли ислам.

– Точно, – подхватил Афако Пациевич. – Я и забыл о тех армянах. Они основали под Исфаханом Новую Джульфу. Если прибывший сюда торговец будет оттуда, его примут. И проверить родство окажется затруднительно, особенно в нынешних условиях. Шестьсот верст как-никак.

– Восемьсот шестьдесят.

Генерал тронул поручика за плечо:

– А вы хитрец, Николай Алексеевич. С виду не скажешь, но… И действительно знаете столько языков? Хм. Подходящего офицера прислали мне для разведки.

– Сначала проверьте меня в деле, – предостерег Лыков-Нефедьев.

– Обязательно проверю. Но начало обнадеживает.

Пора было укладываться спать. Новичку выделили на ночь угол в проходной комнате подле веранды, обещав завтра устроить более основательно. Но сперва повечеряли. В честь прибытия нового офицера спели легендарную застольную песню кавказских войск, знаменитых своей боевой спайкой:

Нам каждый гость дается Богом,

Какой бы ни был он среды,

Хотя бы в рубище убогом —

– Алла-верды, Алла-верды…

Николай впервые услышал этот напев, о котором ему рассказывал отец. Поручику было приятно. Кажется, в рядах кавказцев служить можно… Только придется соответствовать их высоким требованиям. Но это новичка меньше всего пугало. Он разложил чемодан, превратив его в кровать. Лег на парусиновую лежанку, пристроил под голову золото, сверху положил маленькую думку – и быстро уснул.

Глава 12

Боевые дела поручика Лыкова-Нефедьева

Утром нового помощника начальника штаба сперва отвели в заброшенный караван-сарай. Все свободные офицеры явились поглядеть, как тот будет стрелять.

Николай вышел на воздух с необычным целлулоидным козырьком зеленого цвета, прикрепленным к фуражке. Сослуживцы удивились – что это такое? Очень удобная вещь для войны в горах, пояснил поручик. Английское изобретение, закрывает глаза от яркого солнца. Капитан Альбл и тут вставил шпильку. Противник сразу возьмет такого модника на прицел, сказал он. Хотите выделиться? В ответ новенький раздал козырьки всем остальным офицерам отряда, пояснив, что привез из Индии большой запас. Те примерили – действительно, очень удобно. И защищает не только от солнца, но и от снега, который всегда слепит на больших высотах… Хитрый народ англичане!

Вдоль стены расставили ростовые и поясные мишени. И поручик показал класс. Из винтовки и маузера он выбил сто очков и там, и там. Новичок вел огонь не целясь, навскидку. Товарищи по отряду дивились, не веря своим глазам… Тут же Николай особым приказом был назначен ответственным за стрелковую подготовку и провел первую беседу со сверхсрочными унтер-офицерами, чтобы подыскали ему способных солдат.

После этого поручик сдал золото казначею отряда и поднялся к генералу. Фидаров занимал комнату в мезонине. Кабинет в ней был отделен от спальни занавеской. Вся обстановка указывала на аскетичный солдатский характер хозяина. К удивлению Николая, наверху его встретил китайчонок лет двенадцати, который заваривал чай. Хозяин пояснил:

– Это Манза, мой воспитанник. Он сирота, я подобрал его под Мукденом. Умный мальчишка, только немного ленивый.

Лыков-Нефедьев заговорил с Манзой по-маньчжурски, и тот с изумлением ответил. Произнеся несколько фраз, мальчишка расплакался – давно не слышал родной речи и соскучился по ней. Генерал утешил воспитанника и отослал вниз.

– Давайте займемся делом, – обратился Фидаров к гостю.

Вдвоем, даже без Масловского, они наметили пункты биографии армянского торговца, которого будет играть Николай. Афако Пациевич подсказал несколько важных деталей. Но убедился, что его разведчик, несмотря на молодость, уже опытен и не особо нуждается в советах…

Лыков-Нефедьев докладывал:

– В Восточной Азии, особенно в Китае, Монголии и Тибете, большую роль играют рекомендательные письма. Они даже важнее документов, удостоверяющих личность. Я фабрикую такие письма сам и уже порядком набил руку. В разведывательном отделе штаба округа мне дали две фамилии торговцев из Исфахана и разрешили на них ссылаться. Если придет запрос, главы этих семейств подтвердят, что я их дальний родственник и как торговец заслуживаю доверия и кредита. Сумму кредита думаю установить в пятнадцать тысяч кранов[87]. Еще у меня имеется ассигновка Учетно-ссудного банка Персии на пять тысяч триста кранов. Для начала достаточно.

Фидаров согласно кивнул и добавил:

– Много наличности с собой не берите, а то ограбят. Особенно избегайте золота, за него просто убьют. Носите бумажки: векселя, расписки. Кочевники в них ничего не понимают и отымать не станут.

– Так и предполагал. Векселя я тоже сфабрикую, в том числе из Афганистана и Белуджистана. Пусть видят, что я серьезный торговец. Теперь о том, где жить. Вам придется поселить меня в надежной армянской семье. Чтобы желающие могли в случае чего проверить и убедиться, что я тот, за кого себя выдаю. Главе семьи придется рассказать правду. Есть у вас такой проверенный человек?

– Есть, кадход[88] нашей махалля Саркис.

– Он тесно связан с русскими? – быстро уточнил Николай. – Тогда не годится. Господь с вами, Афако Пациевич. Уши торчат, там сразу догадаются, что я за торговец. Нет, нужен другой человек, нейтральный.

Генерал обещал подумать. А его новый подчиненный попросил посвятить его в оперативную обстановку. Каковы силы отряда? Какие задачи поставило перед ним командование? Кто противник?

Фидаров сначала рассказал о себе. Он прибыл сюда с должности командира Второй бригады Второй Кавказской казачьей дивизии. Ранее служил инструктором Персидской казачьей Его Величества Шаха бригады в чине серенга, то есть полковника. Воевал с японцами, выполнил несколько тайных военно-дипломатических поручений в Афганистане.

Что касается Ардебильского отряда, то он был самый слабый в русском экспедиционном корпусе. Имелось два батальона пехоты. Первый – из 206-го Сальянского Его Императорского Высочества наследника цесаревича великого князя Алексея Николаевича полка. Второй – из 16-го гренадерского Мингрельского Его Императорского Высочества Великого князя Дмитрия Константиновича полка, без одной роты. Артиллерия состояла из горной четырехорудийной батареи. Конницу представляли две сотни 1-го Кубанского Полтавского полка. И все! Задачи перед этими силами поставлены большие: охрана правопорядка, защита русской торговли, пресечение разбоев на дорогах. Между тем обстановка вокруг Ардебиля напряженная. Шахской власти тут давно нет, она лишь на бумаге. Воду мутит кочевое племя гялышей, живущее исключительно шашкой и кинжалом. Оно обитает в труднодоступных горах Багров-дага, куда с трудом проникает пехота и совершенно не может пролезть артиллерия.

Обругав гялышей, Афако Пациевич тут же успокоил Николая Алексеевича. Племя все же малочисленное, и ключи к его укрытиям уже подобраны. Здесь помощь генералу не нужна, он справится сам. Карательная экспедиция назначена на ближайшую среду. Много хуже обстояло дело с шахсевенами. Этот полукочевой народ намного сильнее, и такой же разбойный. Его создали искусственно в XVI веке из нескольких племен. Тогда против шаха Аббаса Первого из династии Сефевидов восстала собственная конница, которую нанимали среди кызылбашей. В противовес им шах приказал набрать людей из невоенных тюркских племен Малой Азии и Двуречья. Основу составили кочевники-азербайджанцы, переселившиеся из Турции под предводительством Юнсур-паши. Их разбавили курдами, теми же кызылбашами, и объявили новой шахской гвардией. Народность получила название «шахсевены» – «любящие шаха». Они хорошо начали: подавили восстания, отбили нашествие узбеков, отличились в войнах с Турцией и Россией. Но постепенно любовь к шаху остыла, а появилась любовь к грабежу. К началу русской экспедиции кочевники совсем распоясались. Их племенной вождь Мамед-кули-хан объявил, что он теперь Мамед-кули-шах. То есть сардар[89] вышел из-под власти династии Каджаров и сам стал монархом. Наглость была неслыханная, но Тегеран ничего не мог поделать с мятежником – сил не хватало. Вот уже второй год шахсевены воевали с русскими. Пленных они не брали, а мертвым выкалывали глаза и отрезали головы.

Рассказав все это, Фидаров вынул карту Западного Азербайджана и прилегающих территорий:

– Вот что я придумал, Николай Алексеевич. Наши противники живут не только разбоем, но и скотоводством. Имеют значительные стада баранов, коз, коров, верблюдов, даже буйволов. В этом основа их благосостояния. Зимой шахсевены пасут скотину здесь, в Саваланских горах. А летом перегоняют в Муганскую степь. Сейчас пастбища видите где? Дорога туда-обратно идет через перевалы. Хочу их осенью закрыть. Скотоводы погонят стада в горы, а я их не пущу, запру в степи. А проход им дам, только если сложат оружие. Без винтовок они будут не опасны. Ну и Мамед-кули-хана прищучу, поймаю и отправлю в Тегеран. Поняли мой замысел? Ага. Однако для его исполнения мне нужно знать обстановку на перевалах. Как они охраняются? В каком состоянии там дороги? Сколько вооруженной силы сопровождает стада? Нет ли турок-диверсантов? Имею основания для таких подозрений… Задачу собрать эти важнейшие сведения я возлагаю на вас. Пусть этот ваш армянин проникнет на перевалы Савалана и все разнюхает. Еще вопросы: где скрывается ихний хан, объявивший себя шахом? Сколько при нем конвоя? На какие политические приманки можно его поймать?

– Вот тут не понял, – остановил генерала поручик.

– Объясняю. Арестовать сардара в его собственном шатре нам никто не даст. Нужно выманить Мамед-кули-хана в такое место, куда он решится приехать. И там схватить! А что это будет за место? Требуется умная ловушка. Например, его вызывает для переговоров возможный союзник. Который на самом деле куплен нами.

– Теперь ясно. Но такая задача мне еще долго будет не по плечу. Нужно знать внутренний межплеменной расклад: кто с кем дружит, кто с кем враждует, у кого амбиции на власть, а кто просто пасет скот…

Фидаров крякнул:

– Вы правы, но тут для нас многое закрыто. Шахсевены исторически делятся на ардебильских и мешгиншахрских: первых тринадцать племен, а вторых тридцать два. Племена в свою очередь делятся на рода – губаки. Также исторически шахсевены сунниты, когда вся прочая Персия шиитская. То есть внутренние противоречия есть. Завербовать бы осведомителя, а?

– Попробую, – задумчиво сказал Лыков-Нефедьев. – Но начну с простого: обследую перевалы. Ваша идея перехватить кочевников по пути на зимовку очень хорошая. Они не смогут прорваться с боями, в горах это не выйдет. Мы просто выставим пулеметы и расстреляем их стада. Об этом, конечно, даже говорить не хочется: обречем людей на голодную смерть. Но шантажировать можем. Так что я несколько дней тут осмотрюсь, изучу Ардебиль и окрестности, подготовлю рекомендательные письма. А потом сразу на север, к выходам из степи.

– Только уж будьте осторожны, – проворчал Афако Пациевич. – Я хочу сперва поглядеть, какой из вас получится армянский негоциант. Сколько времени нужно, чтобы переодеться?

– На полное перевоплощение требуется час.

– Идите. Жду вас через полтора часа у себя.

Лыков-Нефедьев ушел в свой угол и начал переодеваться. Точно в указанное время в мансарду к командиру отряда поднялся армянин в поношенном халате, с бараньим папахом на голове. Глаза его масляно блестели, лицо приобрело хитрое лисье выражение.

– Им апранке гипр! Драниц эжан чэс гтни![90]

Фидаров завязал деловой разговор, а сам внимательно рассматривал «армянина», вслушивался в произношение, следил за мимикой. Наконец он сказал:

– Очень неплохо, Николай Алексеевич. Я человек наблюдательный, но ничего подозрительного не заметил. Операцию разрешаю.

На этих словах в комнату вошел капитан Масловский и воскликнул:

– Свежие новости с базара, господа! Мадамин-бек умер. Его подстрелил на дороге какой-то русский с тысячи шагов! Да продлит Аллах его годы… А вы, Николай Алексеевич, очень убедительны в роли армянина.

Два дня поручик в личине торговца ходил по городу, изучал его. Он помолился в армянской церкви Святой Марии, осмотрел издали мавзолеи Сефи ад-Дина и Имам-заде Салеха, посетил караван-сараи и главные улицы. Постоял на знаменитом «Семиглазом» мосту через Балыклы-Чай. Вымылся в банях на площади Али-капу. Приценился к изюму на крытом базаре. Выпил кофе в лучшей кофейне Югдекана, где завел знакомство с двумя почтенными негоциантами. Обошел главные ковровые фабрики – город славился своими коврами. Изучил как зевака остатки глинобитной крепости, которую в 1828 году штурмом взял Паскевич-Эриванский. Еще он снял комнату у армянской семьи среднего достатка и даже стал ухаживать за дочкой хозяина. Ни у кого разведчик не вызвал подозрений и понял, что пора начинать…

Ранним утром через Тавризские ворота верхом на муле выехал человек. На заставе его внесли в журнал: Ашот Тер-Егизар-оглы, торговец из Джульфы, что под Исфаханом. Сначала армянин ехал на запад, любуясь вытянутой вершиной Савалана с тремя пиками по правую руку. Особенно красив был Солтан Савалан, самый высокий из них. 15 792 фута над уровнем моря![91] На его вершине в складках белел снег. Потухший вулкан играл важную роль в жизни округи – сползающие вниз девять ледников питали арыки. Вся долина реки Аджи-Чай была пронизана этими каналами. Персы научились даже делать керизы – подземные арыки – и сооружали их с большим искусством. Ирригационное земледелие позволяло оседлым народам процветать. Еще долины рек не только снабжали арыки водой, но и служили торговыми путями. Среди гор и каменистых равнин лишь по ним можно было водить караваны.

Цветущая, красивая долина Аджи-Чая выступала дорогой от Тавриза к Каспийскому морю. Все вокруг было засажено виноградом, фруктовыми садами, попадались даже оливковые рощи. Впрочем, с оливками местные жители обращаться не умели и фабриковали из них низкосортное мыло. Любознательный торговец разговорился с владельцем одной такой рощи и предложил совместно изготовить масло. Хозяин, как это водится у персов, не сказал ни да, ни нет…

По мере удаления от Ардебиля пейзаж менялся. Климат на северо-западе страны самый влажный и больше всего подходит для сельского хозяйства. Сады сменились полями, тоже весьма ухоженными. На них выращивали пшеницу, рис, табак, а выше в горах – рожь. Персы совсем не высеивали овес, лошадей тут кормили ячменем. Еще попадались большие плантации опиумного мака. Это растение стало бичом земельного хозяйства: выращивать легко, продажные цены высокие, и мак потихоньку вытеснял пшеницу. А следствием становился голод. Шелковичных рощ путнику не попалось ни одной. Полвека назад в стране из-за болезни червей начался упадок шелководства, до этого весьма прибыльного. В последнее время промысел начал было возрождаться за счет привоза новых гренов[92], выращенных пастеровским способом. Но и здесь мак побеждал…

Одинокий путник проехал верст пятнадцать, остановился в чапархане[93] и обратился к группке селян, смакующих под навесом чай. Он почтительно попросил снабдить его сведениями насчет табака и выказал в расспросах хорошее знание дела. Торговля для армян обычное занятие, никто не удивился новому лицу, и ему охотно сообщили виды на урожай. Поблагодарив, Тер-Егизар-оглы перевел разговор на другую тему. Он собирается объехать Саваланские горы, а затем и Кара-Даг. Опасно ли это теперь, когда пришли русские? Хозяин в Исфахане, почтенный Сурен-бек, поручил ему закупить к осени скотского сала и шкур. Надо предварительно наладить отношения с горцами. Кого местные уважаемые люди могут порекомендовать?

Селяне посмеялись над наивным вопросом. Страна фактически разделена на два разных мира. Персы и таджики живут за счет земли. Они изнежены, робки, не склонны к насилию. Зато у них в руках вся торговля, промышленность и культура. Совсем иное – тюркские народы. Они в большинстве своем кочевники, любят орудовать кинжалом, ненадежны в сделках. Конечно, обмен товарами между двумя мирами идет постоянно. Однако никогда не знаешь, чем он закончится: выгодой или грабежом. Поэтому рекомендации получить в ашхане можно. Но последствия… Тут уж как повезет.

После такого предупреждения селяне назвали-таки гостю несколько имен. Особенно хорошие слова прозвучали в адрес риш-сефида Бидали-бека из оймака зулькадар[94]. Зулькадары из всех шахсевенов самые спокойные. Они полукочевники и живут в домах, выстроенных вдоль путей кочевья. Дома называются тахте гапу и сделаны из дерева! Не саманные, как здесь, и не алацыки[95], как в горах, а из настоящего дерева. Свой хлеб зулькадары зарабатывают, оказывая услуги кочевым собратьям. Тем при перегоне огромных отар нужны места отдыха, кузни, поилки, лавки с городскими товарами… То есть люди Бидали-бека – такие же торговцы-посредники, как и Тер-Егизар-оглы, и с ними легче будет договориться. А другие оймаки – ой, плохо! Зарежут или в лучшем случае просто ограбят.

Армянин поблагодарил и даже оплатил ашхане выпитый компанией чай. Это понравилось аксакалу селения, и он написал рекомендательное письмо беку. Так русский разведчик обзавелся первой подлинной бумагой.

Дальше он ехал уже на север, огибая огромный отрог Савалана. Арыки исчезли, а с ними и плодородные поля, их сменили желто-серые степи. Наверху зеленели луга, это высотные пастбища ждали зимы. Сейчас они были пусты, кочевники угнали свои стада за Кара-су. К вечеру путник добрался до перевалов и увидел те самые тахте гапу, о которых ему рассказывали персы. Дома стояли вдоль дороги на север, группами по десять-двенадцать, на расстоянии в несколько верст друг от друга. Рядом паслись небольшие отары – для повседневной жизни. На въезде в селение армянина остановили двое шахсевенов со старыми винтовками Крнка наперевес.

– Кто такой, куда едешь? – спросили они не особенно радушно. Торговец объяснил и показал письмо от аксакала к риш-сефиду. Туземцы посмотрели на бумагу, ничего в ней не поняли и махнули рукой:

– Вон самый большой дом, там жилище почтенного Бидали-бека. Если он захочет принять тебя, неверный, то изложишь ему свое дело. А если не захочет – мы вывернем твои сумы и пошарим в них. А тебе пробьем голову, чтобы не болтался в наших землях.

Торговец отважно направился к дому старейшины. Тот спал, и пришлось ждать, пока старый человек отдохнет. Только через час риш-сефид соизволил принять гостя. Но встреча закончилась для Тер-Егизар-оглы хорошо. У него был талант договариваться с самыми разными людьми. Он быстро заинтересовал бека предложением продавать курдючное сало напрямую к Худаферинским мостам[96], минуя посредников-айсоров. Это обещало экономию в несколько тысяч кранов. Кроме того, гость предложил за шкуры зимнего забоя весьма неплохую цену. И показал ассигновки Учетно-ссудного банка и гарантийное письмо Сурен-бека, известного исфаханского купца. Хозяин слышал про него и согласился подумать. В результате Ашот заночевал в селении и обзавелся там нужными знакомствами.

Его обследование перевалов длилось три недели. Тер-Егизар-оглы объехал местности от Кызылагачского залива Каспийского моря до города Хой близ турецкой границы. Вежливый, почтительный и умный, он нравился людям. Небольшие сделки поддерживали его репутацию надежного плательщика. Ко всякому новому лицу на Востоке относятся настороженно. Прасол из Хоя, недоверчивый кашкаец, даже послал телеграмму в Исфахан самому Сурен-беку, наводил справки насчет его представителя. И получил успокаивающий ответ. Постепенно молодой армянин примелькался в округе. Он осмелел настолько, что наведался в гости к курдам, жившим вдоль спорного участка персидско-турецкой границы. Курды в своих фесках, обмотанных черными платками с бахромой, сначала встретили армянина с неприязнью. Однако он подготовился: привез большую партию русских вытяжных сапог[97] из шагреневой кожи. Курды – большие охотники до этой обуви, и сделка состоялась. Она принесла Ашоту не только барыш, но и полезные знакомства в закрытой среде.

Из разговоров с новыми покупателями негоциант выяснил, что на отрезке между Хоем и Дильманом, а также вдоль караванного пути Хой – Урмия турецкие войска захватили большую часть шахской территории. Местное население не обращало на это внимания – им было без разницы. А персидские власти не имели силы воспротивиться захвату. Османы наглели. Они разместили на чужих землях конницу и пехоту с артиллерией. Войска расположились в шести пунктах и активно строили казармы с конюшнями. Как будто собирались остаться там надолго… Самое удивительное открытие ждало разведчика на Кушинском перевале. Он своими глазами увидел, как из Турции в Персию проник военный конвой во главе с пожилым мужчиной начальственного вида. Тот был во френче без погон, поверх которого оказался накинут простой халат. Но лицо! Так смотрят люди, облеченные большой властью. Тер-Егизар-оглы стал расспрашивать курдов, и те сказали ему по секрету, что это сам Джабир-паша, командир Ванского корпуса. Он изучает местность, не иначе как для будущей войны. Генерал-лейтенант турецкой армии инкогнито проник в страну Льва и Солнца и делает там рекогносцировки как у себя дома… Сведения были столь серьезными, что армянин засобирался в Ардебиль.

Тут, уже под конец поездки, с ним произошли два знаменательных случая. Сначала в Хое он нечаянно подслушал очень важный разговор. Негоциант сидел в ашхане близ Джумной мечети и угощал серрафа[98] Али-Мирзу пловом. Али был самым честным из хойских менял, его нередко призывали в посредники при спорах. Старик знал себе цену и принимал угощение от нового знакомого как должное. Речь шла о курсе обмена рубля на туманы. Хой был столицей торговли Персии с державой Ак-падишаха, здесь находилось много русских торговых домов и представительств. И обменный курс имел важное значение, его постоянно критиковали. Вот и сейчас Али-Мирза негодовал:

– За целый туман нам дают один рубль и пятьдесят копеек! Разве это не грабеж? А пошлины, которые нам навязали русские? На свои сахар и керосин они их завысили, а на наши шелка и рис занизили. Про цены на мануфактуру я уж вообще не говорю…

– Вы совершенно правы, почтенный, – журчал в ответ армянин. – Но что поделать? Сильный слабого всегда победит.

– Поглядите-ка назад, – вдруг кивнул за спину собеседнику меняла. – Только осторожно.

Тот покосился: возле окна сидел бородач с диким взглядом, по виду – бакинский татарин[99].

– И что? – недоуменно спросил шепотом Тер-Егизар-оглы.

– Вы знаете, кто это? – также понизил голос Али-Мирза. – Нет? И лучше вам его не знать, поверьте. Потому как это сам Исмаил-хаджи.

Увидев, что его собеседник ничего не понял, меняла пояснил:

– Неужели не слышали? Он уроженец Эриванской губернии, это в России. Знаменитый разбойник. Угодил там на каторгу, сбежал сюда и продолжил резать людей. Страшный человек, поэтому лучше не смотреть в его сторону…

– Да я и не смотрю. Но что делает беглый русский каторжник в Хое? Ведет торговые операции, что ли?

Серраф важно вскинул голову:

– Мало есть тайн в этом городе, которые не знает Али-Мирза. Вы спросили, что тут делает каторжник. Я отвечу. Он ожидает другого темного человека, но не азербайджанца, а русского. Доверенный торгового дома… э-э… не могу вспомнить его названия. Но он завозит сюда мануфактуру с севера в обход русских таможенных постов. Через проходы в горах, которые знают только контрабандисты и пограничники.

– Но если проходы знают и пограничники, то почему же они их не закроют? – наивно спросил армянин.

– А вам непонятно, мой молодой друг? Потому что они тоже получают выгоду. Товар попал сюда задешево, он будет быстро продан. Другие купцы с севера везут свои ткани через посты или морем через Энзели и платят таможенную пошлину. Их ткани будут долго лежать на прилавках… И еще: до тех прилавков их надо сначала довезти. Караваны грабят, несмотря на пикеты русских казаков. А те грузы, которые сопровождают люди Исмаил-хаджи, никто не осмелится остановить на дороге.

Армянин запротестовал:

– То, что вы описали, невозможно. Курдам или шахсевенам все равно, чей караван. Если они решат ограбить его, неужели станут спрашивать про хозяина? И что страшный человек Исмаил-хаджи может сделать дикому племени в пять тысяч сабель, живущему высоко в горах? Поедет туда предъявлять претензии?

Меняла скривился:

– Я не знаю, как он это устроил. Но устроил. Или наш разбойник делится с другими разбойниками. Или там другая какая сделка. Например, племя получает себе русские материи со скидкой и за это пропускает караван. Не могу сказать точно. Однако Исмаил-хаджи – очень влиятельная фигура в горах. Знаете почему? Он турецкий шпион.

– Да вы что? – поперхнулся Тер-Егизар-оглы.

– Точно говорю. Али-Мирза знает все, что творится в Хое. Сейчас докажу. У Исмаила есть товарищ, Ибрагим-бек. Он тоже беглый каторжник из Сибири, только еще более знаменитый. Когда в Тавризе вспыхнуло восстание против шаха, Исмаил с Ибрагимом стали командовать отрядом обороны. На самом деле в отряде числились одни разбойники. Когда русские войска попробовали взять город штурмом, с ходу, малыми силами, у них ничего не вышло. Они отступили и даже оставили у стен Тавриза несколько своих раненых солдат. Так Исмаил-хаджи лично отрезал им головы. Еще живым!

Собеседники дружно поежились.

– Теперь мне еще меньше хочется смотреть на него, – прошептал армянин. – К чему такая жестокость? Но… вы сказали, что этот человек – турецкий шпион.

– Так и есть. После того как восстание было подавлено, оба разбойника сбежали в Турцию. Жили в Стамбуле, их часто видели в обществе военных, как турок, так и немцев. Об этом рассказал мне Мансур-бек из махалля Чорсу-базар, он человек надежный. А сейчас, когда турки потихоньку лезут в Персию, Исмаил вернулся. И не боится никого: ни шахских властей, ни русских казаков.

За спиной Ашота раздались быстрые шаги и стихли: кто-то подсел к разбойному хаджи. А затем до него донесся и тихий разговор. Собеседники общались между собой по-русски! Армянин напряг слух, как только мог, и расслышал несколько фраз. Но беседа быстро прекратилась, двое вышли прочь из ашханы. Тер-Егизар-оглы в последний момент успел повернуть голову и разглядеть русского.

– Уф… – улыбнулся меняла. – Хорошо, что эти головорезы ушли. Не съесть ли нам еще плова, мой молодой друг? Только пусть положат больше кизила, я люблю, когда его много.

– Я прикажу насыпать с горкой, – улыбнулся армянин, стирая с лица озабоченность. – Но мы не договорили про обменный курс рубля. Как вы полагаете, когда табак созреет, он упадет или вырастет? Хочу сбыть партию в Нахичевань-на-Дону. Это город в России, где живут одни армяне. Они помогут. А еще мне скоро привезут ящик швейцарского шоколада «Тоблер». Подскажите, как лучше его продать?

Разговор в таком духе длился еще целый час. Простившись со словоохотливым менялой и заплатив за обед, негоциант пришел в комнату в караван-сарае, которую снимал уже несколько дней. Соседа как раз не было, и Ашот записал расход в торговую книгу. Пометил: «Обед с почтенным Али-Мирзой. Очень интересные мысли насчет курса рубля к туману. Табак: фабрика Эвморфопуло, надежные. Мануфактура: Вырапаев, скидки».

Пора было превращаться из покупателя курдючного сала обратно в поручика. Как там Ардебильский отряд? Стрелковая подготовка в его отсутствие запущена… Но, когда разведчик выехал на восток, его ждало еще одно происшествие.

Он остановился в саманном караван-сарае между Урмийским озером и Тавризом. Такие сооружения выстроены на всех главных дорогах через каждые тридцать – тридцать пять верст, подобно этапам в Сибири, где отдыхают в пути партии каторжных… Торговец готовился отужинать, когда вдруг из облака пыли возникли двенадцать всадников. Физиономии у них были самые что ни на есть разбойничьи. Шахсевены! Главарь шайки велел всем торговцам выстроиться в ряд и показать вещи. Тер-Егизар-оглы уже не раз проходил такую процедуру и знал, чем она закончится. Вот и сейчас он предъявил главарю – другие называли его курбаши Гейдар – рекомендательные письма от Сурен-бека и нескольких других аксакалов. Негодяй изучил бумаги и скривился: письма были серьезными, такого путника лучше не грабить. Но и совсем отпускать армянина Гейдар не собирался. Он покрутил в пальцах тощую пачку туманов и отобрал себе три купюры. Остальные бросил хозяину. Тот поймал их на лету и почтительно поблагодарил. Другие торговцы отделались не так легко. Разбойники забрали всю их наличность и еще часть товаров. Бедняги благоразумно молчали. Тер-Егизар-оглы уже облегченно вздохнул, но тут случилось непредвиденное. Разбойники, которые обыскивали внутренние помещения караван-сарая, нашли семью бехаитов[100]. С радостными криками они вытащили их наружу. Семья состояла из родителей и двух детей – мальчика лет десяти и девочки лет двенадцати. Гейдар хищно осклабился и взялся за рукоять кинжала. Армянин и глазом не успел моргнуть, как курбаши зарезал отца с сыном несколькими ударами. После чего шайка затащила мать с дочерью внутрь и, судя по крикам, долго их насиловала. А потом увезла с собой.

Тер-Егизар-оглы сел на землю и закрыл лицо руками. Он ничего не мог поделать… Оставалось сострадать и терпеть. После того как разбойники наконец покинули караван-сарай, торговец дал его хозяину несколько кранов и попросил похоронить несчастных бехаитов. Тот удивился – случившееся не произвело на него особого впечатления. Но деньги принял и обещал закопать на совесть. Армянин тронулся дальше на восток, прокручивая в памяти приметы курбаши. Шахсевены носят или белые рубахи, или синие. Гейдар щеголял в красной, такую видно издалека. Вот бы встретиться с ним еще раз, но в другой обстановке…

Через час купцу попался на дороге казачий пикет. Он не удержался, подошел к вахмистру, командовавшему пикетом, и рассказал о нападении разбойников. Вахмистр выслушал и переспросил:

– Мужчин убили, а женщин забрали?

– Да. Только не мужчин и женщин, там были дети… Убили мальчика, а девочку снасильничали. И увезли вместе с матерью.

Вахмистр скрипнул зубами и крикнул своим:

– За мной, рысью, марш-марш!

Темной ночью на том же самом муле одинокий всадник вернулся к своим и предстал перед Фидаровым. Генерал-майор крепко обнял его и сказал:

– Заждались! Читал два ваших донесения. Неужели нельзя было присылать их почаще?

– Опасно, Афако Пациевич. Ведь меня проверяли, вскрывали корреспонденцию.

– Кто, ваши друзья зулькадары?

– И они, и курды в Кара-Даге, и армяне в Хое. Даже турки интересовались, прощупывали. Я уж решил, что хотят завербовать, но, видимо, показался им слишком молод. Новостей – целая куча. Разрешите доложить? Понадобится Евгений Васильевич.

Начальник отряда послал за Масловским. Николай разложил перед собой бумаги, но сделал сообщение, не заглядывая в них. Он начал с перевалов Савалана, указал на карте три самых доступных и описал обстановку на них. Резюмировал так:

– Можно захватить все три одним марш-броском. Сначала казаки вышлют в степь завесу. Пока сыр-бор, к перевалам подтянутся пехота с артиллерией, и ловушка захлопнется. Кордоны, что стоят в горах, численностью не более десяти-двенадцати человек каждый. Вооружены старыми однозарядными винтовками, есть несколько магазинок. Шахсевены не ожидают от нас такой пакости, не успеют их подкрепить.

– А ваши зулькадары? Они живут в окрестностях хребта. Не сбегутся удерживать дороги до подхода соплеменников?

– Род зулькадаров немногочислен и к тому же разбросан по убе[101] на большом расстоянии. Против войска не полезут.

– Во сколько вы оцениваете численность кочевых шахсевенов? – спросил начальник штаба.

– Тех, кто сейчас в Муганской степи, – до пятидесяти тысяч. Более точный подсчет невозможен.

– Вот видите! – Масловский хлопнул себя по ноге. – Пятьдесят тысяч за Кара-су, тысяча-другая на склонах вулкана Савалан. Курды с гялышами вполне способны к ним присоединиться. А нас два батальона и две сотни казаков. Как мы удержим перевалы против такой массы? Нет, это авантюра.

– Ничего не авантюра, – возразил Фидаров. – Огневой бой, если он случится, всегда будет в нашу пользу. Там же скот, забыли? Неужто кочевники поставят его на кон? Чтобы потом с голоду дохнуть? Я объявлю условие: складываете оружие на перевалах и идите куда хотите. На свои зимние пастбища, на чужие – мне все равно.

Капитан продолжал спорить:

– Афако Пациевич, Николай Алексеевич! Разве может кочевник отдать нам свое ружье? Это все равно что расстаться с половиной стада. Вы ведь знаете: без винтовки тот же курд даже жениться не может. За него не отдадут невесту.

– Лучше потерять половину стада, чем все, – парировал Лыков-Нефедьев. – А слухи об их упорстве и воинственности они сами же и распускают, чтобы боялись. Как жахнем из четырех пушек, что им останется? Я за карательную экспедицию. Встретим их в бутылочном горлышке – будет успех. Начнем гонять по горам – упустим инициативу. Не забывайте еще, что мы зажмем кочевников в мокром углу, между морем и Араксом. А на том берегу Аракса Россия, оттуда явится подкрепление.

– Никто никакого подкрепления нам не пошлет, – желчно бросил начальник штаба. – Скажут: сами справляйтесь.

– Конечно, не пошлют, – вставил генерал. – Но шахсевены-то об этом не знают. Поэтому напугаются. И вообще…

Генерал-майор лаконично заявил: готовьте приказ. Повисла пауза. Масловский сидел с кислым видом, но больше не спорил.

– Господа, у меня еще новости, – сказал поручик. – Турки захватили полосу вдоль спорного участка своей границы с Персией. Ввели войска!

– Где? – спохватились начальники.

Разведчик указал на карте:

– Здесь, здесь и здесь. Общая длина плацдарма – пятьдесят верст. Глубина – от десяти до пятнадцати. Сколько они прислали конницы, я сосчитать не смог. Пехоты примерно шесть тысяч штыков, двенадцать орудий и столько же пулеметов на повозках. Артиллерия сосредоточена напротив города Ушнуйе. Ревизовать войска приезжал сам командующий Одиннадцатым армейским корпусом Джабир-паша. Я его лично наблюдал.

– Этого нам только не хватало, – рассердился Фидаров. – Надо срочно связаться с посольством. Если спустим Блистательной Порте, она дойдет втихомолку до Тегерана. Но и воевать без приказа мы не можем.

– Мне нужно на один день попасть в Решт, проверить некоторые сведения, – обратился к генерал-майору поручик. – Разрешите, я зайду там к консулу и сообщу ему новость, как очевидец. И заодно вручу ваше донесение. А то пока мы будем шифровать телеграммы, пока по убогим персидским линиям они дойдут до посольства… Консул же распорядится как надо, и мы быстрее получим инструкции.

– А что за дела у вас в Реште? – насторожился Масловский. – Следует пополнить боезапас к «максимам». Особенно если мы собираемся брать перевалы.

– Вы слышали про Исмаил-хаджи?

Генерал с капитаном переглянулись:

– Это тот беглый каторжник, что убивал наших пленных в Тавризе?

– Он самый. Встретился мне в Хое, спокойно пил кофе в ашхане.

– И вы его не арестовали?! – возмутился Афако Пациевич. – Я бы того хаджу своими руками повесил, зверюгу. В Хое стоит другой наш отряд, силой почти в два полка. Взяли бы оттуда людей и…

– …провалил бы задание, – закончил поручик. – Из-за этой, как вы выразились, зверюги губить легендированного агента Тер-Егизар-оглы? Новый образ потом долго придется лепить. И еще получится ли… Агент проваливается один раз.

– Но Исмаил-хаджи – палач, – вымолвил Фидаров.

– Палач, – согласился Николай. – И мы его в самом деле повесим, только по-умному. Я открылся в Хое одному армянину. Ну, как открылся… Сказал, что меня прислал сюда шах, что я его секретный чиновник и мне поручено наблюдать за городом. Армянин даже не усомнился. Он обещал наладить слежку за негодяем. Тот ведь еще и шпион, его видели в Стамбуле в обществе турецких и германских офицеров. Потянем за ниточку, глядишь, и всю сеть вытащим. А вы – почему не арестовал.

Осетин развел руками:

– Вам виднее, Николай Алексеевич. Поступайте, как считаете правильным.

Лыков-Нефедьев вздохнул:

– Черт его знает, как будет правильно. Однако в ашхане Исмаил встречался с русским очень подозрительной наружности.

– И чего подозрительного? – спросил Масловский. – Хой – центр сухопутной торговли с Россией, там полно наших купцов.

– Видите ли, господа, мой отец, статский советник Лыков – уголовный сыщик. Один из лучших причем. Он научил нас с братом видеть уголовных там, где другие не замечают. Собеседник русского беглого каторжника и турецкого шпиона был как раз из таких. И вот вопрос: что делают наши фартовые в Хое?

На другой день Николай выехал в Решт. Он следовал в том же обличье восточного негоцианта. В русском консульстве к нему сначала отнеслись пренебрежительно. Правитель канцелярии на просьбу провести к консулу сказал:

– Может, я могу помочь? Их высокоблагородие заняты.

Армянин властно взял его за локоть, отвел к окну и сказал на ухо:

– Имею секретное донесение от генерала Фидарова. Давай мне консула, бегом!

Уже через минуту коллежский советник Некрасов читал рапорт генерала. Его брови вздымались все выше и выше. Добравшись до конца, он обратился к негоцианту:

– Это правда? Вы… в таком виде…

– Поручик Лыков-Нефедьев, помощник начальника штаба отряда по разведке. Только это для всех тайна.

– Виноват, поручик. Впервые вижу такую тонкую секретную работу. Вы сами видели турок на Персидской спорной полосе?[102]

– Их там до черта! В письме Афако Пациевича указаны подробности. Нам нужны инструкции, как поступить. Османы лезут нагло, не стесняясь. Знают, что шахская власть слаба. Лишь мы сможем отбить натиск.

– Да-да, я немедля дам экспресс[103] посланнику. Где вы остановились? Как вас найти?

– Для всех меня зовут Ашот Тер-Егизар-оглы. Только для вас я Николай Алексеевич Лыков-Нефедьев.

– Весьма польщен. А я Владимир Иванович. Чем еще могу быть полезен?

– Да много чем. Например, мне не помешает рекомендательное письмо за вашей подписью. Мол, настоящим подтверждаю, что торговец Тер-Егизар-оглы известен мне как честно исполняющий свои обязательства, от своего имени и как доверенный крупных исфаханских купцов. Пользуется кредитом, ну и так далее.

– Сделаю сегодня же.

– Еще, Владимир Иванович, вызовите начальника вашего конвоя. Вот заявка Ардебильского отряда на боеприпасы к пулеметам. Они нам скоро понадобятся. Пусть получит в интендантстве экспедиционного корпуса и срочно доставит в отряд.

– Распоряжусь. Что еще?

– Мне бы получить такую же рекомендацию от германского консула. Это возможно?

Коллежский советник смутился:

– Так не принято. Лишь привлеку к вам его внимание, а это ни к чему.

– А как принято, Владимир Иванович?

– Ну, когда созреет сводная заявка, хотя бы на троих купцов сразу.

– Долго мне такой ждать?

– Постараюсь ускорить, Николай Алексеевич. Через две-три недели. Я вышлю бумагу почтой на адрес отряда.

– Спасибо, – Лыков-Нефедьев поднялся. – Последний вопрос, и я уйду. Где мне найти Тюфякина, доверенного торгового дома «Кокушкин и Маракушев»? Я ему вчера телеграфировал, но ответа не получил.

– Тюфякин? Ивановский? Он утром тут был. Адрес спросите в канцелярии, я сейчас распоряжусь. Где-то возле баладие, это у них так городская управа называется. Что еще, господин поручик?

– Пока это все. Я остановился в караван-сарае у Казвинских ворот. Буду ждать решения Петербурга насчет турецкого вторжения. Поскорее бы, Владимир Иванович… Надо дать им по зубам, пока не поздно. Честь имею!

Негоциант отыскал Тюфякина на бирже, где тот торговался с персами насчет ситцев. Дав земляку заключить устную сделку, он подошел к нему сзади и тихо сказал:

– Добрый день, Илья Иезекиилович.

– Добрый день и вам, почтенный. Что у вас за дело?

– Не узнали? Николай Алексеевич Лыков-Нефедьев. Мы вместе приплыли в Энзели.

Купец разинул рот от удивления. Разведчик быстро увел его в темный коридор и пояснил:

– Маскарад мне нужен по службе, я заведую разведкой в Ардебильском отряде. Это большой секрет!

– Куда вывернуло… А… звать вас сейчас как?

– Ашот Тер-Егизар-оглы. Нам надо пошептаться, но не здесь. Где лучше?

Тюфякин наконец спохватился:

– Да, да, идемте ко мне в номера. Там и пошепчемся. Но, право слово, вы истый армянин! Не отличить.

В комнатке доверенного состоялся секретный разговор. Лыков-Нефедьев расспросил ивановца про торговые дела, сделав упор на защиту от разбоев. Илья Иезекиилович сообщил, что теперь его фабрика нанимает охрану у кочевников. Платит по двести рублей с воза! И все равно остается в выгоде. Хозяин, Маракушев, разрешил – после того, как потерял третий подряд караван.

– Кому платите? – уточнил поручик.

– А помните, я вам рассказывал на пароходе? «Продаткань» они называются. Вот им.

– С кем конкретно ведете дела?

– А там два-три приказчика, все равно с кем. Начальство их тоже нам известно, Махотин фамилия. Вот.

Николай задал важный вопрос:

– Вы про Исмаил-хажди слышали?

– И слышал, и даже видал два раза.

– В Тавризе?

– Да нет, здесь, в Реште, – огорошил офицера купец. – Последний раз вчера.

– Разбойник ходит по улицам Решта? Он же убил русских солдат, его разыскивают, чтобы повесить!

Тюфякин отмахнулся:

– Будет вам! Кто его разыскивает?

– Мы, военные.

– Неужто? А есаул Самояд, командир конвойной сотни при русском консуле в Реште, с ним в карты играет по вечерам. И то и дело выигрывает. Ни разу еще, говорят, не проиграл. С чего бы такая удача?

– Но почему вы не сообщите хотя бы Некрасову? Вдруг тут измена?

Тюфякин смутился:

– Я миткалем торгую. А ссориться с начальником конвойной сотни… Он же правая для консула рука. Поедом съест!

– Но как Самояд не боится поддерживать связь с разбойником столь явно? – продолжал недоумевать поручик. – Кругом много русских, все на виду.

– Купцы опасаются, вот и помалкивают. Здесь, в чужой стране, не в свое дело лучше не лезть.

Лыков-Нефедьев озадаченно пожал плечами:

– М-да… Я есаулу не показывался, но Некрасов может сболтнуть. Так что?

– Что «что»? – не понял Тюфякин.

– Насчет Исмаил-хаджи. Где он остановился, можете узнать?

– Попробую. Так-то он обретается в Тавризе. Земляк мой, ивановец тоже, писал, что часто его там встречает. Попробую, Николай Алексеевич. Но какой вы армянин, прямо загляденье! Не отличишь. Ловко!

– Илья Иезекиилович, последний вопрос. Кто такой Вырапаев?

– Как-как?

– Вырапаев. Я подслушал часть разговора Исмаил-хаджи с каким-то русским, по виду уголовным…

– Хаджи сам уголовный, он с нашей каторги сбежал, – напомнил купец.

– Да, и собеседник ему был под стать. И он упомянул фамилию: Вырапаев. Торговец мануфактурой вроде бы.

– Не слыхал про такого.

– А можете взять на заметку? Что узнаете – сообщите мне, в штаб Ардебильского отряда.

– И это попробую. Только уж вы того… не сильно надейтесь. Я ведь торговец, а не шпион.

Собеседники расстались. Лыков-Нефедьев ушел в сильной задумчивости. Есаул Самояд – партнер по картам беглого каторжника, которого русские власти мечтают повесить. Как такое возможно? Тогда, на пароходе, Тюфякин сказал про казаков: они сами люди нетвердые, могут караулить караваны, а могут и грабить. Неужели разбойник Исмаил-хаджи сошелся с есаулом на этой почве?

Командир конвойной сотни – ближайший помощник консула. А в нынешнем котле, что кипит в Персии, наши консулы забрали себе большую власть. Они крутят посланником, шлют ему панические телеграммы, просят прислать неисчислимое количество войска. Тот в ужасе телеграфирует министру: все рушится, нужны армады и армады, иначе потеряем страну! Сазонов бежит к царю, Его Величество черкает повеление – и через границу прут новые части. Мы входим в независимое государство, как к себе домой – без спроса. Хорошо ли это? Генерал Фидаров ругает консулов-паникеров, которые под видом защиты русских интересов унижают персов. Это может кончиться плохо для всех. Шах еще мальчишка, власть слаба, кочевники распоясались. Все так. Но ведь есть и народ, который устал от капризов династии Каджаров и хочет конституции. Получается, что русские войска не столько защищают торговые интересы империи, сколько тормозят падение Каджаров и обновление страны. А поручик Лыков-Нефедьев активно в этом участвует…

Поняв, что такие мысли могут далеко завести, Николай решил сосредоточиться на другом. Первое – нужно замаскироваться от недоброго взгляда есаула. Предупредить консула, чтобы помалкивал насчет армянина Ашота Тер-Егизар-оглы. Второе – поймать беглого каторжника! Вдруг он играет в карты с Самоядом нынешним вечером? Как узнать? Поручика вмиг охватил азарт охотника. Поехать в Решт за патронами, а привезти назад самого Исмаил-хаджи! На аркане привести, как последнего негодяя…

В таком деле да в незнакомом городе без союзников разведчику было не обойтись. И они имелись. Лыков-Нефедьев вернулся в консульство и незаметно прошмыгнул во флигель, притулившийся в углу обширного сада. У входа скучал казак. Увидев неумытого армянина, он подтянулся – видать, такие сюда заглядывали часто.

– Пароль!

– Месопотамия. Его благородие один?

– Один. Проходи.

Николай зашел в сени и окунулся в приятную прохладу. Тут же из комнаты вышел второй казак с нашивками приказного.

– Как представить?

– Помощник начальника штаба Ардебильского отряда по разведке поручик Лыков-Нефедьев.

– Второй день вас ждем, ваше благородие. Прошу.

В большом кабинете с занавешенными окнами гостя встретил штабс-капитан с Владимирским крестом на кителе.

– Здравствуйте, Николай Алексеевич. Я Ротозеев Капитон Прохорович, начальник разведывательного пункта Кавказского военного округа в Реште. Давно желаю с вами познакомиться! Наслышан и от Масловского, и от Фидарова: очень они вас хвалят. Так, значит, вы армянин? Очень убедительно…

Офицеры быстро нашли общий язык. Ротозеев в противовес своей легкомысленной фамилии оказался человеком серьезным и весьма информированным. Однако Лыков-Нефедьев смог его удивить. Поручик лично лазил по горам, завел знакомства среди разбойников, своими глазами видел то, что начертано на военных картах… Это совсем другой уровень знаний! Мало кому доступно подобное.

Николай сразу заговорил об Исмаил-хаджи и его отношениях с командиром конвойной сотни при русском консуле. Штабс-капитан был неприятно удивлен:

– Самояд играет в карты с беглым каторжником? Которого мы ищем за убийства русских солдат?

– Да, и постоянно выигрывает. Разумеется, это замаскированная взятка.

Ротозеев так разволновался, что забылся и взял поручика за рукав:

– Вы уверены в ваших сведениях? Выдвигаете серьезное обвинение!

– Конечно, их надо проверить. Но мой информатор не болтун, личной неприязни не имеет – для чего ему лгать? И потом, каторжник спокойно ходит не только по Решту, но и по Тавризу, и по Хою, где полно наших войск. И нисколько не таится. Как вы это объясните?

– Не знаю, что и сказать…

Начальник пункта ворошил волосы и сконфуженно молчал. Николай спросил:

– Агентура у вас налажена? Можете взять сотника под наблюдение?

– Да, с этим проблем не будет, у меня два десятка осведомителей во всех слоях общества.

– Хорошо. Я тоже готов принять участие, Самояд меня в лицо не знает.

– Николай Алексеевич, давайте согласуем наши действия. Вы можете задержаться в Реште на несколько дней? Если надо, я телеграфирую Фидарову и попрошу его разрешить.

– По договоренности с Афако Пациевичем я жду здесь ответа из штаба округа. Как быть с турками – вот сейчас главный вопрос!

– Ах да, тут еще и османы влезли, – вспомнил Ротозеев. – Скажите, вы лично видели Джабир-пашу? Это же наглость какая…

– Лично видел, Капитон Прохорович. И на фоне той экспансии охота на рядового головореза меркнет. Так что тратить на него много времени мы не можем. Сейчас не до Исмаил-хаджи.

– Но…

– День-два, не больше. Я нужен Фидарову в горах как глаза и уши отряда. А поймать беглого вы сумеете и без меня.

Разведчики долго говорили о турецких солдатах на границе. Лыков-Нефедьев нанес на карту все шесть мест дислокации войск, указал позиции артиллерии, посты боевого охранения, новые казармы. В конце разговора они вновь вернулись к вопросу о Самояде.

– Я окружу его плотным наблюдением, – пообещал штабс-капитан. – Возможности для этого есть. Однако, если вы желаете поучаствовать, буду только рад. Прямо бы нынче, а? Вдруг они играют? Лишний опытный человек так кстати. Что выбираете? Рядовым топтуном вроде бы не по чину…

Лыков-Нефедьев подумал и решился:

– Черт с ними, с чинами. Если есаул выведет нас на Исмаил-хаджу, это самый прямой путь. Поплетусь за ним с вашего разрешения. Не забывайте, что лишь я один видел бандита в лицо. Познакомьте меня с вашими людьми, что будут помогать в слежке – это раз. Дайте карту города – это два. И немедленно предупредите консула, чтобы он никому не говорил о гонце из Ардебильского отряда, особенно Самояду!

Ротозеев нахмурился:

– Некрасов сразу спросит, почему именно ему? Один русский офицер не должен знать о другом – как я это объясню?

– Ответите, что тут вопрос секретный, казаки конвоя к нему не причастны, таков приказ Юденича.

– Пусть так.

До вечера оставалось еще полдня. Поручик долго сидел с наблюдательными агентами разведывательного пункта, они договаривались, как будут вести есаула. Потом гость верхом успел бегло осмотреть город. К шести часам пополудни он, все в том же обличье армянина, торчал за углом напротив русского консульства. К тому времени Николай уже знал наружность Самояда, украдкой взглянув на него.

Начальник конвоя появился в дверях в пять минут седьмого. Видимо, к службе он относился поверхностно и сидеть в присутствии допоздна не любил. Насвистывая, есаул направился к центру города, слегка постегивая себя прутиком по шароварам. Настроение у него было что надо – не иначе, шел за развлечениями. Вдруг за новой пачкой денег от Исмаил-хаджи? Николай уже не сомневался, что между есаулом и разбойником существует сговор. А именно насчет караванов с русскими тканями. Вон какая самодовольная рожа… Тюфякин еще на палубе «Гуниба» намекал на это, а новичок тогда не поверил. Похоже, торговые операции нашего купечества в Персии стали объектом махинаций. Причем разбойных, как бы дико это ни звучало. Хочешь, чтобы твои товары доехали до больших городов, – плати. Неужели это правда?

Лыков-Нефедьев шел позади есаула по другой стороне улицы, держа дистанцию в тридцать саженей. Следом, уступом вправо, двигался агент Ротозеева Пиро, а еще дальше – второй топтун, Саляр. И наконец, замыкал кавалькаду еле ползущий на лошади по проезжей части агент Абдулла. Он был одет в мундир кавалериста Персидской казачьей бригады с погонами вениль-чапа[104].

Так они передвигались довольно долго. Есаул не торопился, фланировал со вкусом. Он прошел по касательной строящуюся площадь Шахрдари, поплутал по тесным улочкам и оказался в конце концов на Зибик-майдане. Решт не зря называли «городом дождей». Очень скоро небо разверзлось и пролилось на землю порядочным ливнем. Самояд укрылся в кофейне, а потом, когда дождь утих, почти бегом отправился к мечети Данаи-Али. Видимо, погода сбила его планы, и он уже опаздывал на встречу.

Так и оказалось. Напротив мечети командир конвойной сотни в первый раз огляделся по сторонам и сунулся в лавку торговца коврами. Уже через минуту оттуда на улицу вышли двое. Николай сразу узнал Исмаил-хаджи. Тот был одет в черкеску с серебряными газырями, на поясе имел богато убранный кинжал. Чем не абрек? Парочка едва не в обнимку двинулась в сторону Пир-Сара. Лыков-Нефедьев начал волноваться. В дебрях этого торгового квартала объект слежки легко потерять. Надо было срочно что-то делать, чтобы не упустить обоих. Потом, главное уже случилось: есаул идет бок о бок с каторжником, находящимся в розыске. Что еще надо? И он решился.

Бесшумным шагом Николай нагнал обоих. Исмаил-хаджи, видимо, что-то почувствовал. Он взялся за кинжал и начал оборачиваться, но не успел. Удар кулака в шею сбил его с ног. Самояд вскрикнул и вынул было шашку. Поручик перехватил его руку, сжал – шашка с глухим стуком упала на землю.

– Тихо, есаул. Вы арестованы контрразведкой.

Казак опешил и весь сдулся. Подбежали топтуны и стали вязать абрека. Тот был без сознания и не сопротивлялся. Лыков-старший научил сына бить на совесть…

Через час в разведпункте с арестованных сняли первый допрос. Бакинский татарин выказал бешеный нрав и дважды налетел на поручика. Тот сначала просто осадил его, но каторжник не унялся. И Николай отмутузил его так, что больше о сопротивлении беглый не помышлял. Но и показания дать он отказался категорически.

За каторжного все выложил есаул. Когда в его комнатах при обыске нашли двадцать семь тысяч рублей золотыми монетами, негодяй сломался. Он признал, что состоял в сговоре с разбойниками и сообщал им о маршрутах передвижения русских торговых караванов. И снимал с них конвой под надуманными предлогами, чтобы легче было грабить. Еще Самояд передавал Исмаил-хаджи сведения военного характера, понимая, что они попадают в руки турецкой разведки… Скандал получился серьезный. Почти год под крышей консульства жил шпион и сообщник бандитов, и никто этого не замечал. А тут приехал молодой офицер и быстро его раскрыл.

Но Лыкову-Нефедьеву пора было возвращаться в отряд. Он вез в Ардебиль секретную телеграмму от Юденича, согласованную с МИД. Генералу Фидарову предписывалось вытеснить турецкие части с персидской территории. Если понадобится – силой, однако лучше обойтись мирными средствами.

Глава 13

Осень в горах

Николай, в полной форме и при оружии, вел обходной тропой роту мингрельских гренадер при пулемете. Расчет «максима» вместе с возницей двуколки – двенадцать человек. Поручик взял всех. Если турки попытаются захватить пулемет, пригодится каждый штык…

Внизу расположился сильный турецкий отряд – не менее батальона пехоты с конницей и полубатареей. Требовалось выйти им в тыл незамеченными, занять выгодную позицию и потом обозначить себя. Капитан Альбл, назначенный в подчинение поручику, обиженно семенил следом за ним. Лыков-Нефедьев уже объяснил ему, что это вынужденная мера: местность с ее укромными тропами разведал он. Заранее изучил в обличье торговца и поэтому теперь возглавляет отряд. Но капитан продолжал дуться. Ну и черт с ним…

По фронту турки вдруг услышали с востока звуки русского «генерал-марша»[105]:

Всадники-други, в поход собирайтесь,

Радостный звук вас ко славе зовет.

С бодрым духом, храбро сражайтесь,

За Великую Русь сладко и смерть принять…

Под громкое пение в темноте подошли основные силы генерала Фидарова. Они разбили бивуак, разожгли костры и выставили дозорных. Османы всполошились и расчехлили пушки. Еще усилили посты и привели в готовность кавалерию. Но русские пока молчали и не вступали с противником в переговоры.

Лишь через два часа после восхода солнца мингрельцы оседлали отрог, нависавший над дорогой, – единственный путь назад в Турцию. В этом и состоял замысел Николая: он предложил начальству перекрыть отрог – внезапно, но демонстративно. Для психологического давления на противника. А потом предложить туркам убраться восвояси подобру-поздорову, иначе будет худо…

Фидаров сидел на камне, разглядывал в бинокль позицию противника и ждал сигнала от обходного отряда. Он пытался увидеть мингрельцев на гребне высот, но Лыков-Нефедьев вел себя скрытно и не показывался. Наконец за спиной турок раздались один за другим три винтовочных выстрела, а с отрога взлетела в небо сигнальная ракета.

– Ага! – генерал-майор поднялся и размял плечи. – Николай Алексеевич на месте. Ну, теперь наша очередь. Трубача ко мне!

На линию соприкосновения войск выехали казак со значком, трубач, армянин-переводчик и Фидаров с Масловским. Переводчик крикнул:

– Давай сюда начальника!

Увидев генеральские погоны, из турецкого лагеря быстро прискакал офицер с конвоем. Козырнул начальнику отряда:

– Ярбай[106] Додали-бек. Что происходит? Кто вы и для чего сюда явились?

– Начальник Ардебильского отряда генерал-майор Фидаров. Вы чего, ребята, делаете на персидской территории?

– Это наша территория, турецкая! – вскинул подбородок ярбай.

– Да неужели? Слушайте внимательно. У меня приказ военного министра вытеснить вас обратно на ту сторону границы. Земля эта вовсе не ваша, а персидская. Спорить об этом предоставьте дипломатам. Земля находится под защитой русского оружия. Ежели сейчас не уберетесь, у меня инструкции применить силу. Пух и перья полетят, ясно?

– Но…

– Молчать! – рявкнул генерал так, что с окрестных деревьев взмыли птицы.

Турецкий офицер растерялся, а генерал продолжил:

– Даю вам четверть часа, чтобы начать сборы. Если не подчинитесь, открываю огонь на поражение. В том числе и с вашего тыла. Тогда уже поздно будет одуматься.

– В нашем тылу горсть ваших солдат, – сердито ответил турок. – Мы сметем их в момент. И вообще, я не намерен подчиняться никому, кроме собственного командования. Дайте время, день-два. Я пошлю гонца за указаниями.

– Четверть часа, – повторил Фидаров. – А насчет того, что нас там горсть…

Он вынул шашку и поднял ее над головой. Тут же в тылу турок длинно-длинно застрочил пулемет. Было видно, как пули бьют по камням на дороге в ста шагах позади турецких позиций.

– Обратно живым никто не выйдет. Все, время пошло!

Генерал высокомерно козырнул, и русские отъехали к своим.

Потянулись минуты. Все нервничали. Неужели османы не примут ультиматум? Тогда останется только воевать. Наши орудия наготове, пулеметы расставлены веером, казаки выстроились в лаву. Пехота примкнула штыки и взяла полный боевой комплект в подсумки. Ну?

Через двадцать минут Фидаров уже собирался дать приказ открыть огонь, когда с той стороны примчался парламентер. Он сообщил, что турки начали эвакуацию, но им понадобится много времени! Военное имущество завезено в больших количествах, транспорта не хватает. Ярбай Додали-бек просит генерала продлить срок до завтрашнего утра и пропустить на турецкую территорию курьера с депешей.

Фидаров для вида задумался, а потом согласился удовлетворить обе просьбы османов. Под дулом пулемета по горной дороге в сторону перевала проскакал верховой. А основные силы лихорадочно снимались и укладывались.

Через несколько часов, уже в сумерках, посыльный вернулся. Русские недолго гадали, какой ответ он привез ярбаю. Тот сам явился на линию и сообщил Афако Пациевичу, что командование разрешило ему эвакуировать отряд «во избежание нежелательных пограничных инцидентов». Победа была полная.

На следующее утро турки ушли на свою территорию. А отряд Фидарова двинулся вдоль персидской спорной полосы и повторил операцию еще пять раз. Но первый случай задал тон, и последующие выдворения прошли без сучка без задоринки. Турки оказались не готовы к военному столкновению. Граница на протяжении пятидесяти верст была восстановлена, Ардебильский отряд вернулся в места расквартирования. Авторитет русского оружия резко возрос. И тогда Фидаров напал на шахсевенов.

Сначала поручик Лыков-Нефедьев в обличье армянского негоцианта поехал инспектировать перевалы через Савалан. Он убедился, что их охраняют так же спустя рукава, что и два месяца назад. Между тем наступила осень, скоро мог выпасть снег. Кочевники готовились подняться из степи в горы, к зимним пастбищам. Объехав три перевала, Николай возвращался назад. Наши передовые части уже двигались ему навстречу. Вдруг возле селения Агары он увидел спешенный пикет кочевников. Командир его был облачен в красную рубаху. Курбаши Гейдар! Это он убил мужчин-сектантов, а мать с дочкой изнасиловал и увел в рабство!

Поручик даже взмок от волнения. А нельзя ли прямо сейчас наказать негодяев? Арьергард отряда вон за тем холмом. Сколько разбойников в пикете? Тогда их было двенадцать. Ну-ка…

Николай слез с мула, огляделся и незаметно переложил маузер себе за пояс. Три, четыре, вон пятый… Шестым был сам курбаши. Их всего шестеро? Эдак и звать никого не нужно, подумал разведчик. Сам разберусь. Подчиненным пуля, а главаря повесить на площади.

Он подошел к Гейдару и поклонился:

– Почтенный курбаши, у меня для вас послание от уважаемого Бидали-бека. Вот.

И протянул атаману лист бумаги. Тот развернул и увидел расписку на опиумное молоко. Но удивиться не успел. Кулак опустился ему на голову правее темени. Гейдар рухнул без сознания, а Лыков-Нефедьев уже выхватил маузер и начал расстреливать разбойников. Он узнавал их в лицо и нажимал на спусковой крючок. Вот этот держал девочку за руки – получи! А тот долговязый обшаривал трупы – вот ему! Через несколько секунд все было кончено. Последнего бандита поручик поразил в спину, когда тот пытался удрать.

На дороге послышался топот копыт, и вскоре на мейдан выскочил конный отряд во главе с Масловским. Тот спрыгнул с седла, подбежал к Николаю. Разведчик стоял с дымящимся пистолетом в руках, его била крупная дрожь.

– Николай Алексеевич, что тут случилось? Они напали на вас?

– Нет, Евгений Васильевич, это я на них напал.

– Один на шестерых? – не поверил начальник штаба.

– Да. Узнал их и решился. Это курбаши Гейдар и его шайка. Три недели назад у меня на глазах на дороге из Тавриза в Ардебиль они растерзали семью бехеитов. Те прятались в ашхане. Негодяи их обнаружили, Гейдар сам заколол мужчин кинжалом, отца и сына. Да каких там мужчин! Мальчику было лет десять, не больше… А мать с дочерью разбойники изнасиловали и увезли с собой. И тут вижу – они. Сволочь!!!

Лыкова-Нефедьева снова затрясло. Капитан протянул ему флягу с водкой. Поручик отхлебнул – стало легче.

Казаки подняли атамана, тот мычал что-то невнятное. Его обезоружили и связали, а потом под конвоем отослали в Ардебиль. На перевале состоялся военный совет. Лыков-Нефедьев предложил начальству отправить в Муганскую степь аксакала Бидали-бека с письмом от Фидарова. Пусть шахсевены знают, что дорога на зимние пастбища им закрыта. Аксакал – мудрый человек, он пользуется авторитетом среди соплеменников. Бидали сообщит родоплеменным вождям, что русские разозлились и взялись за разбойников всерьез и лучше им уступить. Скоро зима, летние пастбища завалит снег. Счет идет на дни, в лучшем случае на недели. Надо сдать современное боевое оружие, уж магазинное обязательно. И умерить прыть своих джигитов.

Начальство согласилось с разведчиком и послало за Бидали-беком. А Николай рассказал Фидарову с Масловским о своей новой, очень неожиданной идее.

– Давайте выманим из норы самого Мамед-кули-хана, – предложил он. – Того, кто называет себя шахом. Главного вождя шахсевенов.

– Опля! – воскликнул генерал. – Сам об этом думаю с утра до ночи. Но ничего толкового в голову не пришло. А вам пришло?

– Сейчас выясним. Я предлагаю сообщить хану, что генерал Фидаров готов уступить кочевникам и пропустить их в Саваланские горы с оружием. В обмен на большую взятку – пятьдесят тысяч рублей золотом.

У Афако Пациевича вытянулось лицо:

– Я? Вымогаю взятку?

– Так надо, – твердо парировал поручик. – Мы заманим Мамед-кули в ловушку именно подобным образом. Генералу-де скоро в отставку, и он решил обеспечить себе безбедную старость. Взять один раз, но много. А царю-батюшке сказать: просочились черти, как песок сквозь пальцы, через другие перевалы. Сил не хватило все перекрыть, они и пролезли.

Масловский сразу уловил суть и загорелся:

– Отличная мысль! На Востоке все продается. Мамед-кули-хан даже не усомнится, сразу поверит.

Фидаров продолжал кривиться:

– Не знаю, не знаю… Это же мое имя будут полоскать, а не ваше…

– Так надо, – повторил слова поручика капитан. – Для пользы дела. Но тут важны детали.

– Я их частично продумал, – подхватил помощник начальника штаба по разведке. – Поскольку дело секретное, их превосходительство приедет на переговоры лишь с тремя самыми доверенными телохранителями. И сардару велит тоже брать с собой мало людей. Чем меньше ушей, тем больше секрет. А там мы их и возьмем. И еще…

Генерал с капитаном ждали. Что еще придумал этот необыкновенный поручик?

– Мы не только хана сцапаем. А заберем в заложники всех родовых вождей. Пусть живут в Ардебиле, в хороших условиях, но под нашим караулом. И тогда буйное племя шахсевенов станет как змея без ядовитых зубов…

– Точно! – воскликнул Афако Пациевич. – Про заложников я уже сам думал, даже списки подходящих людей составил. Если запрем хана, беки сдадутся без сопротивления.

Так началась уникальная операция Ардебильского отряда по укрощению шахсевенов. Мамед-кули-хан не сразу согласился на переговоры в узком кругу. Он чуял опасность и предлагал вместо себя другого. Однако Фидаров настаивал. Стада кочевников сгрудились у подножья перевалов. Есть там было уже нечего, скотине грозил падеж. И тогда подданные хана взбунтовались и заставили его приехать в город Астара вблизи русской границы. Вождь взял с собой девять главных родовых ханов и сильную охрану, но это его не спасло. Люди Фидарова арестовали самозваного шаха и передали его властям. Вскоре в Тегеране Мамед-кули-хан был публично повешен.

Удостоился петли и курбаши Гейдар. Фидаров назначил следствие, которое установило вину негодяя. Тела отца и сына из семьи бехеитов были эксгумированы, владелец ашханы подтвердил рассказ Лыкова-Нефедьева. И курбаши вздернули при скоплении народа на воротах старинной крепости Кохне Гала.

После казни Мамед-кули-хана в Ардебиль приехала шахсевенская знать в полном составе: двадцать два хана и бека. Все они остались в городе на положении заложников. Аманаты поклялись на Коране никогда больше не поднимать оружия против России. Их соплеменники перебрались на зимовку в Саваланские горы, только когда выдали свои винтовки. Лихое разбойное племя, опасное и многочисленное, замирилось. На русско-персидской границе сразу стало тихо. Кровавые аламаны[107] прекратились. В течение последующего времени шахсевены даже неоднократно просили принять их в русское подданство.

Боевая жизнь Ардебильского отряда на этом не закончилась. Стычки с курдами и гялышами случались через день. В конце декабря поручик Лыков-Нефедьев участвовал во взятии горной крепости Керянд, которая стала опорной базой разбойников. Крепость считалась неприступной, но войска под командой капитана Масловского раскатали ее за один день. Главарь негодяев Шюкур-хан был поднят на штыки.

Также Николай принял участие в кровавой схватке с курдами под Хоем, в которой получил тяжелое ранение командир Третьей сотни Первого Горско-моздокского полка Лазарь Бичерахов. И еще в десятке подобных схваток. На стратегически важном Ахбулакском перевале Лыкова-Нефедьева контузило в голову. Однако чаще он занимался своим прямым делом – разведкой. Жизнь в двух обличьях давалась поручику легко. Когда он переодевался из мундира в армянский халат, все в нем менялось: голос, походка, жестикуляция. Даже запах, что исходил от него, становился другим. Окружающие видели перед собой разных людей, не подозревая, что это один и тот же человек… Казалось бы, лицо не переделать, гримом в горах пользоваться нельзя. Но люди не глядят в лицо, они воспринимают себе подобного целиком, как отдельную личность. А тут были разные личности.

Перед самым Новым годом поручику вручили дешифрант[108] из Петербурга. Начинался он так: Чунееву от дяди Вити. Чунеев было семейное прозвище Николки. А дядей Витей Лыковы-Нефедьевы называли генерала Таубе.

В экспрессе Виктор Рейнгольдович сообщал, что отец Николая получил тяжелое ножевое ранение, но уже излечился и снова приступил к обязанностям службы. Вот человек! Не стал тревожить поручика дурными новостями, а дал сначала им улучшиться… Далее Виктор Рейнгольдович передавал просьбу-приказ отца. Сыщика интересовали некоторые личности, участвующие в русско-персидской торговле. Первой шла фамилия Махотина, доверенного конторы «Продаткань». Еще папаша требовал сведений на Киамутдина Хабибулловича Халитова из Русского экспортного товарищества. Кроме того, хорошо бы выяснить про бывшего пограничного унтер-офицера Павла Запрягаева, который теперь бандит по кличке Паша-паша. А более всего Лыков хотел узнать насчет человека высокого роста, с маленькими женскими руками, который, возможно, имеет отношение к Шлиссельбургской ситценабивной фабрике. Как водится, статский советник требовал предоставить ему данные срочно.

Поручик думал недолго. Так и так у него накопились дела в Реште, туда надо было ехать. Он подписал командировку у генерала и отправился на восток. В этот раз путешествовал не Тер-Егизар-оглы, а молодой офицер с аннинским темляком на шашке.

Николай заранее предупредил о своем приезде Тюфякина, и тот его дожидался. Русские сели в тихой безлюдной чайхане и завели важный разговор.

– Я уж и сам собрался вам телеграфировать, – сообщил купец. – Такое творится – не передать словами. Словно мы не в Персии, а где-нибудь на Хитровке.

– То есть?

– А то и есть, что всю торговлю мануфактурой прибрали к рукам бандиты. Причем русские!

– Рассказывайте, Илья Иезекиилович. И начните, пожалуйста, с человека по фамилии Махотин. Его Самсон Кириллович зовут?

Доверенный сразу огорошил разведчика:

– Это по паспорту. А так-то он Сенька Козырь, беглый разбойник и головорез. И заправляет здесь дурными делами. Побить кого, запугать, товар сжечь – все к нему. У Козыря банда таких же негодяев, рожи жуткие, и никого эта дрянь не боится.

– Илья Иезекиилович, давайте подробнее, – попросил поручик. – Мне для доклада нужны факты. Тогда от персидской Хитровки останется мокрое место!

Тюфякин начал издалека и постепенно раскрыл перед Николаем целую схему преступной беспошлинной торговли. Фирма «Продаткань» ввозила из России мануфактуру, официально платила таможенные сборы и сбывала товар в глубь страны. Однако параллельно с ним шли обороты втрое больше законных. Эти товары поступали из Закавказья, минуя таможенные и пограничные посты. На той стороне все организовывал бывший унтер корпуса пограничной стражи Запрягаев по кличке Паша-паша. Он создал огромное «окно» на русско-турецкой границе между Батумом и Атвиной. Караулы были подкуплены, и возы с тканями шли в Трапезунд совершенно открыто. Часть оседала в Турции, но в основном через неконтролируемый Кушинский перевал мануфактура поступала в Персию.

– Дело поставлено очень широко, – излагал Тюфякин. – Ввезли они ситцы с миткалями беспошлинно, и значит, на дальнейшей перепродаже может заработать не один посредник, а двое-трое. На маржу каждому хватит. И таким образом материи попадают на юг страны, а также в Афганистан, Белуджистан и даже Индию. Их караваны никто не трогает, а мои или других каких фабрик – грабят беспрестанно. Опять у них нечестное преимущество. Хочешь торговать – плати Махотину! Охранять свои возы и грабить наши – то была обязанность Исмаил-хаджи.

– Эту гадину мы повесили, – прервал осведомителя разведчик. – Они другого прислали, что ли?

– Да вот похоже на то. Вы спроворили: вздернули беглого каторжного, да еще замирили шахсевенов. И случился у конторы сбой. Я даже заработал немного, воспользовался облегчением. Зиму протяну с прибылью, а дальше не знаю… Во-первых, потеряв «любящих шаха», бандиты наняли курдов. И скоро начнут громить нас по новой. А во-вторых, сюда приезжал неделю назад их начальник. Главный, так сказать, разбойник. По фамилии Вырапаев! Помните, вы меня об нем спрашивали?

– Помню, Илья Иезекиилович. И что? Вы его видели? Опишите наружность.

– Вид очень властный. Сразу видать, что непростой человек. Росту высокого. Волос седой-седой. Руки еще запомнились: маленькие, щупленькие, как у бабы.

– А кем он представлялся?

– Пайщиком Шлиссельбургской ситценабивной мануфактуры.

Николай чуть со стула не упал от радости:

– Он! Он, нехристь.

– Кто? – отстранился Тюфякин. – Я куда-то вляпался? Скажите правду.

– Мой отец служит в Департаменте полиции, он опытный уголовный сыщик…

– Уголовный?

– Да, к политическим делам отношения не имеет. Алексей Николаевич Лыков его зовут.

– Никогда не слышал, – буркнул купец.

– Ну и ладно. Значит, жизнь вас еще не прижимала. Так вот, мой отец поручил мне навести справки на некоего пайщика Шлиссельбургской мануфактуры. С маленькими кулаками. И вы мне сейчас назвали его фамилию.

Тюфякин испытующе посмотрел на собеседника:

– И что теперь?

– Теперь этому Вырапаеву придется худо. От моего батюшки не уйдешь, он из-под земли достанет.

На этих словах Николай вздохнул:

– Вот, написали. Тяжело ранен ножом. Не то в двенадцатый раз, не то в тринадцатый. А может, в четырнадцатый. Такая служба…

Поручик потребовал еще чайник зеленого чаю и спросил Тюфякина:

– Многое мне непонятно. Вы сами говорили, что пошлины на наши товары занижены. Зачем тогда доставлять их в обход, минуя таможенные посты? Связываться с кочевыми разбойниками, платить им? Дороже встанет, чем ввозить законно.

– А не совсем так, – возразил ивановец. – Пошлины не столь уж мизерные, до пятнадцати процентов. Раз! Товар нужно страховать – два. Плата за полежалое – три. Вот и набегает. А люди Вырапаева придумали… как сказать? Экономию в оба конца. Сюда идут беспошлинно ткани, сахар, керосин, железо в брусках, химикаты для обработки кож, предметы роскоши. Отсюда в Россию – шелк, сабза[109], ковры, рис, табак, шерсть, смушка, бирюза, жемчуг, а главное – опиум. И ни копейки не платится в таможню. Вот и получается большая выгода.

Они посидели еще какое-то время за чаем, поговорили о том о сем. Наконец Лыков-Нефедьев поднялся и протянул купцу руку:

– Спасибо! Теперь есть что передать отцу.

– И… вы полагаете…

– Да. Не спешите ставить крест на своей торговле. Видите, уже прибыль пошла. Я думаю, пайщика ждут серьезные неприятности. И вам станет полегче. Честь имею!

С юза консульства поручик отослал шифрованную телеграмму на имя Таубе. Там было всего несколько строк. Человек, представляющийся пайщиком Шлиссельбургской мануфактуры, имеет паспорт на имя Вырапаева. Внешнеопознавательные приметы совпадают. Недавно он приезжал в Персию.

Глава 14

Зима в Петербурге

1 января 1913 года вышел высочайший приказ по военному ведомству. Алексей Николаевич с удовлетворением прочел в нем, что поручик Николай Лыков-Нефедьев за дела в Персии награжден орденом Святого Станислава третьей степени с мечами и бантом. Вторая боевая награда! Брат-близнец Николая Павел, проныра и хитрец, был уже в чине штабс-капитана. Но орденов не имел, хотя тоже время от времени рисковал головой в секретных операциях Огенквара[110]. Например, осенью Павлука проник в Австро-Венгрию, чтобы наблюдать за Тирольскими маневрами императорской армии в районе Боцен-Гриес. Документы у шпиона были липовые, и ему пришлось двое суток жить в горах под открытым небом, согреваясь ракией. Если бы поймали – дали бы лет десять крепости. Но все обошлось, и штабс удостоился… устной благодарности Жилинского[111]. В прошлом году Таубе включил его в список представителей Генштаба, принимавших участие в торжествах в Полтаве. И теперь одинокая медаль «В память двухсотлетия Полтавской битвы» украшала мундир Брюшкина…

6 февраля новым командиром корпуса жандармов и товарищем министра внутренних дел был назначен Владимир Федорович Джунковский. Предсказание Гучкова сбылось. Генерал-майор Свиты Его Императорского Величества, не побывавший ни в одном сражении, перебрался с должности московского губернатора в столицу. Через два дня он приехал в Департамент полиции знакомиться с личным составом.

Высокий, осанистый, с холодным взглядом и несколько надменным выражением лица, Джунковский по-хозяйски обошел помещения на Фонтанке. Потом в кабинете директора он общался с высшими чинами. После вице-директоров и делопроизводителей подошла очередь чиновников особых поручений. Лыков был из них третий по старшинству (Бартошевич и Михайлов состояли в четвертом классе[112]). Когда Белецкий назвал его генералу, тот подчеркнуто долго жал ему руку и сверлил оловянными глазами. Потом сказал:

– Слышал о вас много хорошего. Надеюсь, послужим.

Директор напрягся. После отъезда начальства Алексей Николаевич сразу зашел к Белецкому и, не дожидаясь вопроса, пояснил:

– Ему говорил обо мне Гучков.

– Какой Гучков?

– Октябрист.

Степан Петрович тут же спросил:

– А что у тебя за отношения с этим петухом? Ты прежде не рассказывал.

– Молчал, потому что отношений никаких нет. Мы виделись один раз по просьбе генерала Таубе. Гучков интересовался «иванством».

– С чего это вдруг? – продолжал недоумевать Белецкий. Ему явно не нравилось, что у его подчиненного обнаружились непонятные контакты с крупными фигурами. Лыков почувствовал это и попробовал успокоить действительного статского:

– Не дуйся. Лучше подумай, как это использовать. Гучков и Джунковский – давние приятели с Москвы. Видимо, Александр Иваныч дал мне хорошую рекомендацию.

– Да? Они приятели? Впервые слышу. Ну-ка подробнее. Это может быть важно. Сам знаешь: новая метла по-новому метет. Черт его знает, что будет со мной, да и с тобой при таком начальнике. Какие-то недобрые флюиды я успел почувствовать… Два дня прослужили вместе, а уже неуютно мне.

– Торопишься. Джун – профан в деле, которое ему поручили. Будет жить твоим умом, по крайней мере первое время.

Белецкий не унимался:

– Моим умом… А ты знаешь, что они с Лерхе тоже давние приятели? Вдруг генерал захочет жить умом Петра Карлыча?

Лыков только хмыкнул:

– На том уме далеко не уедешь.

Лерхе провел в Департаменте полиции больше всех – сорок лет. И выслужил чин тайного советника, выше, чем у директора. Но он всю жизнь занимался вопросами высылки по решениям Особого совещания и собственно полицейского дела не знал. В последние годы Петру Карловичу поручили финансовую часть – тоже далеко от розыска!

– Степан Петрович, что тебя так настораживает? – в лоб спросил чиновник особых поручений.

Директор ответил:

– Вопросы он задает такие… неправильные. Например, зачем нам политический сыск в армии – представляешь?

Лыков удивился:

– Как зачем? Генерал не понимает?

– Именно. Видишь ли, Джунковский считает себя настоящим военным, хотя не помнит уже, когда в последний раз тянул строевую лямку. И, как военный, собирается восстановить законы рыцарства. Он сказал мне давеча, что шпионить за армией бесчестно!

– Эвона как… – растерялся сыщик. – Это после событий в Турции и Португалии? После наших бунтов? И «революционного» призыва? Он что, дурак?

В последнее время роль армии в обществе стала возрастать. Офицеры начали вмешиваться в государственное управление, а кое-где и менять его. В 1908 году в Турции так называемые младотурки подняли мятеж и заставили султана принять продиктованные ими реформы. Была восстановлена давно отмененная конституция, вновь созван парламент, а зулюм[113] ограничен. А в 1910 году в Португалии военные вообще свергли монархию и выгнали короля Мануэла Второго прочь из страны. Восставшие крейсеры бомбардировали королевский дворец в Лиссабоне! После этих событий Департамент полиции разослал два секретных циркуляра. Напуганный переворотами государь поручил усилить надзор за армией. Там активизировали секретную агентуру, взяли под наблюдение даже офицеров. Командирам частей о подобных вещах не сообщали. Негласное дознание вели жандармы через завербованных нижних чинов. Большинство военных и не подозревали, что находятся под лупой. Они говорили и писали, что думали, полагая, что погоны являются достаточной защитой от произвола секретной полиции…

Восстание саперных частей в Туркестане, волнения на Балтийском и Черноморском флотах показали, что бунтарский дух постепенно возвращается. А тут еще добавил масла в огонь новый призыв. Молодые люди, получившие административную высылку в «преступное лихолетье», отбыли ее и вернулись домой. Их в массовом порядке призвали в армию. Революционизированная молодежь пошла служить – и одновременно разлагать войска. Во властных коридорах эту ситуацию называли «революционным» призывом.

– А события последних лет? – напомнил Белецкий. – Мало ли военных оказалось замарано в бунтах? Весь Париж заполонили. В Заграничной агентуре есть агент под псевдонимом Пьер. Он бывший офицер и наблюдает за такими же[114]. Слыхал про Военную организацию у эсеров? Она жива до сих пор и готовит очередное восстание! А этот индюк мне говорит: бесчестно…

Лыков знал, о чем идет речь. В 1910 году жандармы ликвидировали Всероссийский военный союз армии и флота. В него входили сотни офицеров, даже несколько полковников и подполковников. Как, например, герой обороны Порт-Артура Вендзягольский. Союз имел свой печатный орган под названием «Народная армия» и готовил военный переворот. Руководителем союза состоял генерал-майор барон фон Майдель, женатый на сестре Савинкова. Сейчас барон продолжал вести подрывную деятельность из-за рубежа.

– Ладно, не кисни. Возможно, ты торопишься с выводами. Поживем – увидим.

Но опасения Белецкого очень быстро стали подтверждаться. Новый товарищ министра завел порядки, каких раньше в МВД никогда не знали. Он замкнул на себя все контакты с министром. Маклаков выказал Джунковскому полное доверие и охотно поручил контроль над важнейшими в стране правоохранительными ведомствами – полицией и жандармерией. Ни одна бумага не могла теперь попасть на стол министру без визы его товарища. Белецкий по-прежнему докладывал первому лицу один раз в неделю. Но слева от Маклакова всегда сидел Джунковский и направлял речь директора департамента. Перед тем как явиться к министру-стрекулисту, Степан Петрович репетировал доклад перед Владимиром Федоровичем. И тот указывал, о чем говорить, а о чем промолчать… Фонды директора начали падать, земля под ногами качалась. Шеф всячески давал понять, что недоволен подчиненным и намерен выгнать его с должности. Но пока он не мог этого сделать. Готовились большие торжества по случаю трехсотлетия дома Романовых. Царь должен был совершить несколько выездов из столицы – в Кострому, Ярославль, Нижний Новгород и другие города. Вопрос безопасности монарха стоял на первом месте. В такой ситуации убрать опытного человека, а охрану поручить дилетанту никто бы не позволил. Однако Белецкий понял, что дни его на должности директора сочтены. Он пытался удержать влияние, боролся за сохранение секретного осведомления в армии, но все было бесполезно.

В Департаменте полиции служило много жандармских офицеров, этого требовали интересы дела. Джунковский отменил выплачиваемое им за это добавочное содержание, уменьшив оклады на четверть. И сразу же шестьдесят процентов прикомандированных офицеров перешли на другие должности. Кадры департамента были существенно ослаблены.

Похожие вещи творились и в ОКЖ. Генерал решил устроить из корпуса обычную кавалерийскую часть и поручить ему охрану железных дорог! Единственные в государственном аппарате люди, обученные розыску, теперь должны были подтянуть строевую дисциплину. Новый командир вообще считал политический сыск одной сплошной провокацией, от которой нужно избавиться в кратчайшие сроки. И потом вести дело щепетильно, в белых перчатках.

Еще Джунковский уволил с должности начальника штаба ОКЖ, своего родственника Гершельмана, который был женат на его сестре. Все ждали, что его место займет генерал Залесский, помощник начальника штаба и опытный специалист. Однако корпусный командир решил иначе и провел на штаб полковника Никольского, своего любовника! Быстро выбив ему генеральский чин. Никольский, корректный, работоспособный и умевший ладить с людьми, пришелся к месту. Но он потратил несколько лет, чтобы набраться опыта. А в России тем временем поднималась новая волна революции…

Самые большие проблемы возникли у начальника ПОО полковника фон Коттена. Его Джун почему-то особенно невзлюбил. Впрочем, все охранные офицеры вызывали у него неприязнь. Но Михаил Фридрихович хлебнул по полной. Спущенная сверху ревизия долго искала нарушения, но ничего не обнаружила. Владимир Федорович приказал сыскать. И нашли! Выяснилось, что на счетах отделения хранятся капиталы повешенных террористов. Забыли сдать в казначейство… Джунковский обрушил на голову полковника громы и молнии, как будто тот оказался вором. На защиту жандарма встал градоначальник Драчевский, который сказал, что без фон Коттена не может отвечать за безопасность столицы.

И все равно генерал добился своего, потратив на борьбу с талантливыми подчиненными два года. В конце концов ему удалось ликвидировать негласное осведомление в армии – это потом аукнулось в 1917 году. Джунковский уволил и Белецкого, и фон Коттена, и лучшего специалиста департамента Виссарионова. Упразднил Особый отдел, передав его функции вновь созданному Девятому делопроизводству. И уменьшил затраты на политический сыск с пяти миллионов рублей в 1913 году до полутора миллионов в 1915-м. Чем, безусловно, сильно приблизил Февральскую революцию.

Но это было потом. А пока, в начале 1913 года, генерал только осваивался на должности. Для Лыкова его приход оказался выигрышем. Джунковский в уголовный сыск не лез, но помогать был готов. Он выделял Алексея Николаевича из чиновников департамента, которых очевидно презирал. Не иначе, тут играла роль рекомендация Гучкова.

Тем временем освоился на новой должности и Маклаков. В том же феврале из управляющих министерством он был назначен полноценным министром. И сразу вступил в союз с Ванькой Каином – так в Петербурге называли еще одного лыковского недруга, министра юстиции Щегловитова. Не имевший знакомств в столице, Николай Алексеевич спутался с двумя старцами крайне реакционных взглядов, которых зато привечал государь: с генералом Богдановичем и князем Мещерским. От них министр научился презирать Думу и называл ее не иначе как «это учреждение»… Что весьма нравилось царю. Еще Маклаков регулярно напоминал о том, что микадо в Японии одиннадцать раз распускал свой парламент – и ничего! В результате Дума возненавидела министра внутренних дел. Ждать, что реформа полиции пройдет через парламент, теперь уже не приходилось… Но сановникам было на это наплевать, важнее была ласка самодержца.

К началу года Лыков уже достоверно знал, что «иван иванович» проживает в Петербурге под чужим именем. Теперь Иллариона Саввича Рудайтиса звали Сергей Родионович Вырапаев. Купец первой гильдии, крупный пайщик трех мануфактур проживал в собственном доме на углу улиц Большая Колтовская и Корпусная. Особняк имел собственный обширный склад, гараж с тремя грузовыми автомобилями и даже холодильник в подвале. Вырапаев законно занимался торговлей текстилем в больших оборотах. Он часто ездил в Сербию, Грецию, Персию, пользовался кредитом в лучших банках, занимался и благотворительностью. Дворник и сторожа, камердинеры, лакеи, кухарка – все люди были подобраны один к одному. Молчаливые, сытые, сторонились чужих и за барина стояли горой. Лыкову не удалось даже близко подобраться ни к кому из них. О внутреннем осведомлении не могло быть и речи. То же самое произошло с шофферами, приказчиками, кассиром, бухгалтерами и юрисконсультом. Закрытое общество, куда вход с улицы невозможен…

Но Алексей Николаевич не опускал руки. Он решил выследить и схватить ключевую фигуру для незаконной торговли в Персии – отставного пограничника Запрягаева. Паша-паша появлялся в Петербурге раз в месяц, остальное время он пропадал в Закавказье. Лыков поручил своему агенту Суровикову вызнать дату очередного приезда лихого человека. И желательно место проживания.

Адамова Голова поручению снова не обрадовался. У него все складывалось отлично. Обороты от незаконной торговли выросли с тридцати тысяч в месяц до пятидесяти. Деньги лились рекой – и все с ведома полиции. Чем не жизнь? А тут кого-то надо подвести под монастырь. Суровиков попытался напомнить о своих заслугах. Статский советник ответил, что Дурново давно уже частное лицо и заслуги надо подновлять. Особенно если хочешь заколачивать десятки тыщ. В результате агент насупился, но взялся выполнять задание.

Одновременно Лыков окружил наблюдением вывоз товаров из ворот Шлиссельбургской ситценабивной мануфактуры. В одну из ночей были пойманы сразу четырнадцать возов с готовыми тканями. Накладные при них оказались неучтенными, словно ткани взялись из воздуха. Вскоре такие же поимки состоялись на выезде из фабрики «Воронин, Лютш и Чешер», а затем и из Никольской. Петербургская сыскная полиция открыла дело о кражах в больших объемах, появились первые арестованные. Окружение Вырапаева-Рудайтиса всполошилось. И Лыков тут же почувствовал это на себе.

Они с Ольгой Дмитриевной собрались в театр. Выбирали-выбирали и отправились в «Новую комедию» на Выборгскую сторону. Показывали веселый фарс «Семейка на троих», народ смеялся. Супруга сыщика сначала возмущенно фыркала и порывалась уйти, но потом тоже стала хохотать. В антракте статский советник направился в буфет за коньяком. И вдруг увидел в проходе двух крепких ребят уголовной наружности, которым тут было не место. Что за фокусы? Почувствовав недоброе, Алексей Николаевич подошел к окну и глянул на подъезд. Там стояли сразу четверо. А инструкции им раздавал человек, по приметам очень похожий на Запрягаева.

Уже порядком взвинченный – он же с супругой! – Лыков кинулся к другому окну, с видом на запасной выход. Там тоже стояли четверо. И постовой городовой куда-то исчез. Однако… Не медля ни секунды, сыщик направился в кабинет антрепренера. Навстречу вышел корпусный мужчина, светловолосый, с располагающим приветливым лицом:

– Вы ко мне? Что вам угодно? Спектакль наш не понравился?

– Нет, прошу прощения, но мне нужно срочно телефонировать. Могу от вас?

– Увы, – развел руками антрепренер. – Что-то случилось с проводом. Аппарат молчит уже полчаса.

Лыков вынул свой полицейский билет. Собеседник насторожился:

– Полиция? У меня в театре?

– Я статский советник Лыков, чиновник особых поручений Департамента полиции. А вас как звать?

– Коновалов Дмитрий Иванович.

– Что за люди стоят у вас около обоих выходов?

Антрепренер встал у окна и какое-то время разглядывал улицу.

– Не знаю. Вроде бы обычная публика… Что вас насторожило?

– У другого выхода тоже четверо, и еще несколько таких ходят по театру.

Коновалов забеспокоился:

– Этого только не хватало! Едва мы вышли на полные сборы, и тут какой-то скандал? Прошу вас, господин Лыков. Это ваши недоброжелатели? Объяснитесь!

– Дмитрий Иванович, я тут с женой, мне скандал тоже не нужен. Был бы один, другое дело, но… Мне надо выбраться отсюда. Вызовите курьера или пошлите человека в участок с моей запиской.

Коновалов задумался:

– Курьера без эриксона я вызвать не могу. Человека послать – а вдруг его ваши «друзья» перехватят? Хотя… смотря какого человека… Есть у меня один, он куда хочешь пройдет. Давайте так. Вы сочиняйте записку, а я отошлю ее в участок. С пожарным.

– Отличная мысль, – с ходу одобрил статский советник. Он, правда, не понял, почему пожарного никто не остановит, но спорить не стал. Вынул перо и написал на листе бумаги: «Приставу Второго участка Выборгской части капитану Вогаку. Прошу немедленно прислать в театр «Новая комедия» усиленный наряд городовых. Статский советник Лыков».

Антрепренер позвал пожарного. Явился похожий на медведя ухарь с прокуренными усами, в каске и брезентовой робе.

– Ага? – спросил он, высокомерно глядя на сыщика сверху вниз.

– В каком смысле?

– Ну, чево?

– Записку в полицию снести.

– Давай.

Пожарный сунул бумагу в карман, но уходить не спешил. Алексей Николаевич догадался и вложил ему в огромную лапищу полтинник. Строго сказал:

– Выпьешь на обратном пути. А сейчас на всех парах в участок!

Через минуту пожарный вразвалку спустился на панель. Алексей Николаевич с Коноваловым наблюдали за ним из-за шторы. Грубо растолкав фартовых, дядька быстрым шагом удалился. Никому и в голову не пришло остановить его…

– Ждем, – лаконично прокомментировал сыщик.

Антрепренер вынул из стола бутылку «Шустова» и две стопки:

– По маленькой? За искусство!

– За это с удовольствием. Дмитрий Иванович, второй акт уже начался?

– Пять минут назад.

Они махнули по единой. Хозяин кабинета внимательно наблюдал за неожиданным гостем, потом сказал:

– Ну у вас и служба… В театр сходить не дают. Вы, поди, без револьвера?

– Без.

– А кто эти люди, что вас поджидают?

– Уголовные.

– Наступили им на мозоль? – продолжил расспросы Коновалов.

– Это моя обязанность – наступать таким ребятам на болезненные места. Раньше они терпели, а теперь стали огрызаться…

Сыщик и антрепренер успели выпить еще пару раз, когда пришли полицейские во главе с самим приставом. Вогак был взволнован больше сыщика:

– Алексей Николаич, что случилось? Бежал, как только мог!

– Прошу меня извинить, Лев Платонович, но чуть не дюжина головорезов явилась вдруг на спектакль. Боюсь, не по мою ли душу. А я как раз веду опасное дело. Даже если с испугу померещилось, вы уж того… выведите нас с женой отсюда и доставьте домой.

– Сию минуту!

Лыков дружески простился с Коноваловым:

– Спасибо за коньяк и за идею с пожарным. Я ваш должник.

– Приходите еще, – с улыбкой ответил тот. – Но уже без «друзей»!

Люди, готовившие покушение на Лыкова, проявили сноровку и разбежались. Удалось взять только тех двоих, что проникли в театр. У обоих при себе обнаружились финские ножи. А городовому на углу врезали по голове… Бедолага попал в больницу, даже не увидев, кто к нему подкрался.

Ольга Дмитриевна ни о чем не догадалась и обругала мужа за то, что он опять напился. Сыщик отвез ее домой и вернулся в участок допрашивать пленных. Но те лишь огрызались в ответ. Зашли пива попить в буфете, никого не трогали… Финки зачем? А ты пробовал, ваше благородие, ночью по Выборгской без ножика ходить? Опасно это. Завели для самообороны. Два месяца арестного дома? Ну, сатрапы!

Утром статский советник доложил о происшествии Белецкому, и тот повел его к Джунковскому. Сыщик подробно рассказал всю историю с «иваном ивановичем», с самого начала, с перехваченного им в Иркутске бюллетеня с голосами. Генерал выслушал, вопросов задавать не стал, а приказал привлечь к дознанию сыскную полицию градоначальства. Он лично телефонировал Драчевскому и попросил «поберечь статского советника Лыкова». Этим история и закончилась. Мировой судья вынес приговор, двое фартовых ненадолго сели за решетку отдохнуть.

Лыков быстро получил возможность поквитаться с противником. Адамова Голова сообщил: ближайшей ночью Паша-паша навестит резбенно-иконостасную мастерскую на Амбарной улице. Взяв помощника, статский советник расположился в квартире филерского пункта напротив. Топтунам строго-настрого приказал сидеть и не высовываться. Только если Лыкова с Азвестопуло убьют, филерам разрешалось вылезти из норы. Сам факт наблюдения до последнего следовало хранить в тайне.

Сыщики так и не заметили, как Запрягаев попал в мастерскую. Зато они увидели, как он оттуда выходит в третьем часу ночи. Да еще не один, а с сообщником. В результате статский советник и коллежский асессор отправились выслеживать добычу. Уголовные сразу свернули в Херсонский проезд. Там продолжать наблюдение стало затруднительно. Полицейские вынуждены были увеличить дистанцию – и чуть не упустили бандитов. На углу Херсонской улицы и Перекупного переулка сыщики и преступники неожиданно столкнулись лоб в лоб. Лыков услышал щелчок взводимого затвора и не стал медлить: выстрелил навскидку. Рядом бабахнул Азвестопуло. Один из преследуемых рухнул на мостовую. Второй сунул руку в карман, но явно запаздывал.

– Це-це-це… – предостерегающе сказал Сергей. – Медленно вынул грабки.

– Я что… я вот… – сказал человек и поднял руки вверх. Только теперь Алексей Николаевич разглядел его лицо. По приметам, это был сам Запрягаев. Кого же тогда свалили сыщики? Он подошел, наклонился. Подстреленный уже умирал, корчась в конвульсиях.

– Кто это? А, батюшки… Вот и отдали должок.

– Кому отдали? – забеспокоился Азвестопуло. – Алексей Николаич, кого мы грохнули? И что на это скажет человек в белой шапке?

– По приметам судя, это Жукевич-Стоша. Помнишь? Который нам под ноги бомбу кинул. Без гвоздей.

– А…

Коллежский асессор обыскал пленника, отобрал два револьвера и толкнул его вперед:

– Пошли, уважаемый. Ты ведь Паша-паша?

Тот промолчал. Лыков не стал цепляться:

– Пусть его судебный следователь разговорит, наше дело маленькое. Но по всем приметам – Запрягаев… Вынимай свою дудку.

Сергей свистком вызвал городовых. Труп Жукевича – если это был он – отвезли в полицейский морг. А Запрягаева – если сыщики не ошиблись – доставили на Фонтанку, 16, и посадили покамест во внутреннюю тюрьму. Утром Белецкий повел Лыкова к товарищу министра. Статский советник немного нервничал. Предыдущий министр топал на него ногами за сломанное арестанту ребро и грозил сжить со свету. И ведь едва не сжил. Как сейчас генерал отнесется к тому, что один из подозреваемых застрелен?

– Докладывайте, – потребовал Джунковский.

Сыщик рассказал. Ночь, ни черта не видать; они с Азвестопуло чуть не упустили бандитов. А потом вдруг столкнулись с ними нос к носу, и один взвел пистолет. Оставалось только стрелять на опережение.

– Это точно анархист Жукевич-Стоша?

– Точно, – подтвердил Белецкий. – Опознан сообщниками. На нем десятки ограблений, в том числе с убийствами.

– А и черт с ним, – заявил Джунковский. – Лыков с Азвестопуло действовали по обстановке. Наградить обоих!

Сыщикам выдали по восемьдесят целковых. Алексей Николаевич отдал свою часть греку – тому нужнее. Из головы у статского советника не выходило, как он держал в руках оболочку для бомбы, которую кинул в них анархист. Рубленые гвозди разорвали бы сыщиков в клочья… Но Жукевич навинчивать оболочку не стал. А Лыков с Азвестопуло за это всадили ему в грудь по пуле…

Через день прямо в департамент явился адвокат и потребовал встречи со статским советником. Тот вышел в вестибюль. Подошел человек, больше похожий на абрека, нежели на присяжного поверенного: рослый, быстрый, с хищным лицом. Протянул мускулистую руку:

– Я Аванесян, звать Сурен Оганесович.

– Алексей Николаевич Лыков. Я о вас слышал.

– Поговорим?

Аванесян защищал многих из той публики, которую сыщик сажал на скамью подсудимых. В уголовном мире у него была высокая репутация. И Лыков не сдержался:

– Хочется вам, Сурен Оганесович, всякую дрянь обелять…

Адвокат сощурился:

– А что? Или вы не считаете, что всякий человек имеет право на защиту?

– Не считаю, – отрезал сыщик. – Ибо не всякий из них человек.

– Я тоже о вас слышал, – неприязненно сообщил присяжный поверенный. – Как вы убиваете фартовых, если считаете, что те переступили черту. А где пролегает та черта, определяете самолично. Верно? Не только суд подменяете, но и Бога? Решаете, кому жить, кому не жить… А кто вы такой для этого? Всего лишь статский советник. Вот потому и нужны такие, как я, чтобы не зарывались такие, как вы.

После подобной филиппики разговор перешел в официальное русло. По российскому законодательству, адвокат не имеет права участвовать на стороне подсудимого в дознании и следствии. Однако умный следователь всегда найдет время с ним пообщаться. Чтобы не иметь потом лишних проблем на процессе… Лыков был из полицейских, а не прокурорских, но важничать тоже не стал. Аванесяна беспокоила судьба Павла Запрягаева. Тот держался умно. Сначала не дал повода застрелить себя в темном переулке. А теперь обставился защитой и не говорил на допросах лишнего. По всему выходило, что он получит каторгу. Но сколько? Его предстояло сначала этапировать в Тифлис, где бандиту должны предъявить обвинения в совершенных там преступлениях. Потом в Москву. Долгая история… Ясно, что «иван иванович» его не бросит, и Паша-паша когда-нибудь вновь появится на криминальном небосклоне столицы. И еще себя покажет.

Тем временем в Персии поручик Лыков-Нефедьев нанес людям Вырапаева сильный удар. Он перехватил в Кара-Даге огромный караван мануфактуры, ввезенной в обход таможни. Было конфисковано тканей почти на сто тысяч рублей. Заодно арестовали доверенного Махотина, он же Сенька Козырь, и с ним дюжину головорезов. У маза нашли при себе золотые часы с бриллиантовой монограммой убитого в Тушетии князя Шервашидзе. А в номере гостиницы обнаружили стопку империалов чекана 1895 и 1896 годов. Притом что настоящие пятнадцатирублевики начали выпускать лишь в 1897 году… Сенька был доставлен в Кутаис, где сел в следственную тюрьму.

В противостоянии Лыкова и Шишка наступила пауза.

Глава 15

Второй разговор с Гучковым

Субботним вечером Лыкову телефонировал отставной депутат Гучков и попросил о встрече.

– Приходите завтра к часу, – предложил сыщик.

– Буду.

В воскресенье с утра хозяин думал, чем угощать неожиданного посетителя. Коньяк имелся, и английская горькая тоже. Но как быть с закусками? Миллионщик избалован, не вышло бы скандала… Статский советник ограничился скромным набором: холодная осетрина, медвежий окорок и каперсы.

Октябрист явился вовремя. Алексей Николаевич познакомил его с женой, и мужчины удалились в кабинет. Гучков с ходу махнул рюмку горькой, закусил каперсом и осмотрелся. В кабинете стояла старинная мебель начала прошлого века, доставшаяся Лыкову от Нефедьевых.

– Вы из столбовых? Я думал, из наших, из народа.

– Приданое жены, – пояснил хозяин. – Она была столбовая. А я сын поручика из мещан, выслужившего дворянство за Владимирский крест.

– Значит, из наших, – довольно констатировал гость. – Ну, поговорим?

– А валяйте.

Первый вопрос удивил сыщика. Гучков спросил:

– Какова численность петербургской и московской полиций?

Алексей Николаевич снял с полки справочные книжки обоих градоначальств, раскрыл на нужной странице и молча положил перед Гучковым. Тот вынул перо с блокнотом и стал так же молча переписывать.

В Петербургской полиции по штату полагалось 454 околоточных надзирателя, 3622 городовых, 150 человек конно-полицейской стражи и еще резерв – 10 околоточных и 150 городовых. Это не считая смотрителей полицейских домов со служителями, еще почти 400 человек.

В Москве имелось 480 околоточных, 3406 городовых, 150 конных полицейских, резерв – 24 околоточных и 240 городовых, плюс около 450 человек смотрителей со служителями.

– Серьезная сила, – констатировал политик, убирая блокнот.

– Вполне. Правда, много незанятых вакансий, и их становится все больше[115]. Не идут в полицию люди, слишком нищенское жалованье. Когда же Дума примет законы о реформе полицейской службы?

Гучков хмыкнул:

– Я бы принял, но меня ваши начальники прокатили на выборах. Теперь хлебнете лиха полной ложкой… Умных вам не надо, получите дураков.

Собеседники дружно приложились к настойке, и октябрист продолжил:

– А чем вооружена полиция?

– Револьверами и шашками. Есть еще винтовки в арсенале.

– А пулеметы?

Лыков фыркнул:

– Пулеметы им не положены.

Гучков спросил, глядя сыщику прямо в глаза:

– А как их убрать с улицы?

– В каком смысле убрать?

– Ну, чтобы их не было.

Алексея Николаевича начал раздражать этот странный разговор.

– Если полиция уйдет с улиц, власть там захватят уголовные!

– На первое время да, – согласился октябрист. – Нам это и нужно… на первое время.

– Кому вам? И что именно нужно?

Гучков не обратил внимания на тон собеседника и продолжил задавать вопросы:

– В пятом году в Москве полиция ведь ушла с улиц?

– Да, те, кого не убили, вынуждены были спрятаться.

– И долго прятались?

– Пока армия не приехала, – напомнил сыщик.

– Ну, в этот раз армия не приедет.

В кабинете повисла неприятная тишина. Лыков обдумывал услышанное, потом спросил:

– Александр Иванович, вы к чему ведете?

– Вам нравится то, что происходит в стране? – задал встречный вопрос гость.

– Ну… не все, конечно. Однако идеальных государств не бывает.

– А Распутин? А камарилья вокруг него, которая крутит безвольным государем через полоумную царицку? А как вам коверный клоун Маклаков после Плеве и Дурново?

– Соглашусь – слабоват, – не стал спорить сыщик.

– Кто, по-вашему, был лучшим военным министром – Редигер или Сухомлинов?

– По мне – Редигер.

– И по мне тоже, – подхватил Гучков. – А его задвинули и поставили болтуна Сухомлинова. Это накануне большой войны! Что же у нас делается, Алексей Николаевич? Самодержавие разлагается на глазах. И тянет страну на дно. Разве не так?

– Надо отдать власть вам? – съязвил Лыков. – И вы тут же все наладите.

Политик поморщился:

– Любимый аргумент царедворцев. Попробуйте-де сами поуправлять, сразу опозоритесь. А кто доказал? Мы бы попробовали, и навряд ли хуже бы получилось, чем у этих. Хуже-то некуда… Так не дают пробовать! Чтобы Гучков не прошел в Думу, были брошены огромные деньги. Боятся Гучкова. Сами уже ничего не могут, даже тащить и не пущать плохо получается. Но и другие силы, молодые, здоровые, не зовут.

– Значит, переворот? – в лоб спросил статский советник. – Другого способа нет?

– Я не вижу, – очень серьезно ответил Шалый. – А вы?

– Я присягу давал.

– И что с того? Надо изменить простой лояльности ради высшей. И спасти Россию ценой смены государя. Когда вас ошельмовали, посадили в тюрьму, где потом едва не зарезали, – помог вам Николай Александрович Романов?

– Нет, – процедил сыщик.

– А ведь вы прежде жизнь его охраняли. И вот такое отношение. Поставил на полях доклада министра юстиции две точки с черточкой – и пошел пить чай. Хрен с ним, с Лыковым…[116] Почему он решил, что может бросаться людьми? Столыпин и Витте показались царю слишком умными и сильными, особенно на его фоне. И были изгнаны из власти; Петра Алексеевича даже убили. Понимаете, чем кончится такая политика? Если страус будет прятать голову в песок, думая, что этим решает проблемы – его дернут за хвост. А глупую голову свернут. Скоро война. И не та, которая была в далекой Маньчжурии, ее русский народ не почувствовал. А другая, европейская, в которой никто не отсидится за печкой. А на троне он. Злопамятный, обидчивый, мстительный, не слишком умный. Слева – немка-царица, справа – развратный мужик-гипнотизер. И куда эта троица заведет Россию? Вам ее не жалко? Мне – жалко.

– Александр Иванович, давайте определимся с понятиями. Вы предлагаете государственный переворот, верно?

– Нет, династический.

– Поясните.

Гучков даже привстал в кресле:

– Николашку к черту! Мы должны отстаивать монархию против самого монарха. Пусть отречется в пользу сына, тот все равно не жилец. А править до его совершеннолетия станет регент. Или Михаил, младший брат низложенного царя. Или великий князь Николай Николаевич, за которого будут военные. В условиях войны их голос станет решающим.

– Так, это я понял. А дальше что? Конституционная монархия или республика?

Октябрист стал серьезен:

– Лично я за монархию. Она в традициях русского народа, публика примет такие реформы менее болезненно. А там будет видно. Менять государственное устройство надо осторожно, без рывков и революций. И лишь после того, как победим в войне. Ну, Алексей Николаич! Вы же умный человек. Что вас смущает в моем плане? Присоединяйтесь к нам.

Лыков отхлебнул горькой и пояснил:

– Меня смущает многое. Это помимо присяги! После девятого января случился у многих приличных людей надлом внутри. И у меня тоже. Личность самодержца… потеряла для меня обаяние. Потом вся история с тюрьмой. На присягу такому монарху я могу наплевать. А вот за Россию опасаюсь. Слишком хорошо успел изучить наш народ-богоносец. Боюсь я его. Как бы вместо демократии мы не получили хамократию. Профитерами[117] революции окажется чернь. Вы же, как я понимаю, в качестве своих сторонников видите в том числе и уголовных. Так?

– Да, я встречался с «иваном ивановичем». Спасибо, ваш посредник сработал.

– И как вам господин Вырапаев?

Политик хохотнул:

– Я вижу, вы зря времени не теряли. В тот раз не знали его имени, а теперь уже в курсе.

Статский советник сообщил:

– Его настоящая фамилия Рудайтис, звать Илларион Саввич. А еще раньше он отзывался на прозвище Ларька Шишок. Это бандит, на нем кровь многих людей. А вы ищете с ним связи. Хоть понимаете, что там за люди? И люди ли они вообще?

– Ну и что? – пожал плечами гость. – Вы вон сколько народу укокошили. Даже я, грешный, на войне нескольких положил, не знаю точно скольких.

Лыков свирепо посмотрел на собеседника:

– Вы меня с Шишком уравняли?

– Не уравнял, а просто напомнил, что все мы не беленькие. Я политик, понимаете? Политик. У настоящего политика морали нет, иначе ему незачем лезть в это грязное дело. Цель оправдывает средства – забыли? Моя цель – избавить Россию от болезненного нароста, который называется самодержавная монархия. Анахронизм, когда сто восемьдесят миллионов человек зависят от одного идиота!

– Цель оправдывает средства… – повторил Алексей Николаевич. – Значит, для того чтобы свалить власть, вы хотите нанять Рудайтиса с его головорезами. Правильно? Он должен «убрать» с улиц полицию. Вы хоть понимаете, как именно он это сделает? Сколько крови прольется? И предлагаете мне участвовать в убийстве моих товарищей-полицейских?

– Вот и помогите мне обойтись без лишней крови, – подхватил Гучков. – Объясните своим товарищам, для чего все делается. Пусть отойдут в сторону и не мешают. Вас они послушают?

Лыков всерьез задумался:

– Меня? Черт разберет… Да, я хорошо знаю весь наличный состав столичной полиции. Начальство, многих околоточных и даже городовых. Но послушают ли они мой призыв изменить присяге? И готов ли я сам просить о таком?

Подумав, сыщик уточнил:

– Вы знакомы с генералом Климовичем?

– С Евгением Константиновичем, бывшим московским градоначальником? Да, знаком. А что?

– Он хороший специалист. И разработал план подавления беспорядков в Москве силами наружной полиции. Интересный и вполне выполнимый. Согласно этому плану, в случае опасности городовые уходят с одиночных постов и собираются в отряды. Перекрывают все узкие места, дефиле, мосты через Москву-реку и Яузу. Берут под охрану банки, казначейства, вокзалы, арсенал. Толпы бунтовщиков рассекают на малые партии и ликвидируют по одной. План передан в петербургское градоначальство как образец; там должны разработать похожий. Учтите это.

– Спасибо, буду иметь в виду. Это очень полезные сведения!

Собеседники надолго замолчали. Говорить не хотелось. Они выпили всю бутылку, и хозяин вынул вторую. Закуски тоже пришлось подновить. Наконец Лыков сказал:

– А без крови никак?

– Сам очень не хочу. Но будучи реалистом понимаю: никак. Можно только уменьшить масштаб. Гомеопатическими средствами гангрену не лечат, нужно хирургическое вмешательство.

– Убрать полицию можно, боевики так в пятом году уже делали. На Пресне никого из охранителей не осталось. Но прибыл Семеновский полк…

Гучков запротестовал:

– Говорю же: в этот раз никто не прибудет. Я именно этим и занимаюсь. Ваш друг Таубе рассказывал вам о «младотурках» в нашем Военном министерстве?

– В нашем?

– Да. Еще при Столыпине я наладил хорошие отношения с самыми умными из генералов. Тогдашний военный министр Редигер был не против, он ведь тоже умен. Мы собирались на моей квартире, с ведома начальства, и обсуждали проекты военного бюджета. Официально.

– А неофициально? – поднял бровь Лыков.

Алекандр Иванович ответил обстоятельно:

– Бюджет мы действительно разбирали по частям. После чего он проходил Думу без задержки. Я был тогда председателем оборонной комиссии, а моя партия – самой крупной. Как мы решим – так и будет! Столыпин, пока не зазнался, тоже тесно со мной взаимодействовал. И работа шла. На пользу России работа! Все было быстро, разумно, толково. Военный и морской министры не могли нарадоваться. И догадайтесь, кому это помешало? Царю.

Гучков махнул стопку горькой, заел медвежатиной и продолжил:

– Первую скрипку играл Василий Иосифович Гурко, сын генерал-фельдмаршала. Мы познакомились с ним еще на англо-бурской войне, где он был военным агентом России при бурах. После другой войны, Русско-японской, Василию Иосифовичу поручили возглавить Военно-историческую комиссию по описанию той несчастной кампании. Гурко привлек туда много толковых молодых офицеров, их-то и прозвали в шутку «младотурками». Хорошее было время… Мы откровенно обменивались взглядами на политическое устройство. Вы даже не подозреваете, сколько военных разделяют мои идеи. Это вселяет надежду. Когда начнется, они удержат армию от стрельбы в собственный народ. Семеновский полк никуда не приедет!

– Я слышал от Таубе, что ваших сторонников всех разогнали, – поддел политика сыщик.

– Увы. Пришел Сухомлинов и сразу испугался нашей солидарности. Гурко с другими отослали к новым местам службы. Меня не пустили в Думу. Плохо от этого стало сами понимаете кому. Русской армии! А еще России. Мы с военными полагаем, что тысяча девятьсот пятнадцатый год будет «к расчету стройся!». До войны остается два-три года. Я специально ездил в Вену и Берлин, говорил с нашими военными агентами[118] Михельсоном и Занкевичем, они подтвердили. Российское государство имеет границу протяженностью семнадцать тысяч верст. Из них две тысячи двести шестьдесят верст – граница с Германией и Австро-Венгрией. Нам для мобилизации нужен месяц, а немцы заканчивают ее на двенадцатый день. Мы расходуем на оборону два рубля с полтиной, если считать на душу населения. А германцы – пять рублей шестьдесят копеек. Каково? Тут еще наши союзники, черт бы их драл…

– Они-то чем перед вами провинились? – не понял Лыков.

– Мутные, ненадежные. И нарочно стравливают нас с германцами. Слышали про пакет из пяти франко-русских морских соглашений? Там есть секретные статьи. И галлы сознательно разболтали о них прессе, чтобы поднять скандал и стравить нас с кайзером. Получилось некрасиво: мы отрицали наличие статей, а французские газеты цитировали… Кайзер сильно разозлился. Англичане еще хуже. Недавно приезжал Пуанкаре и сообщил Сазонову большую тайну. О том, что между Францией и Англией имеется устное (Гучков гневно потряс кулаком) соглашение о том, что в случае нападения Германии на Францию Англия вступит с ней в войну. Устное! А если в Лондоне сменится кабинет? Куда они денут свое устное согласие?

Политик перевел дух и опять вернулся к теме близкой войны:

– Германцы формируют два новых корпуса, это сто семнадцать тысяч дополнительных штыков. Принят закон о единовременном обложении капиталов и движимых имуществ в интересах обороны на сумму миллиард марок. А мы? Никак не утвердим Большую программу усиления русской армии до семнадцатого года. Проект неспешно гуляет по властным кабинетам. Бесценное время уходит. Вы понимаете, чем все это кончится?

– Чем? – с наигранной иронией спросил сыщик, хотя ему было вовсе не до смеха. Гучков высказывал вслух то, о чем сам Алексей Николаевич не раз думал.

– Есть такой молодой генерал Крымов Александр Михайлович. Он в чине капитана возвращался с японской кампании, в эшелоне с мобилизованными солдатами. Так до сих пор вспоминает ту поездку! И говорит: «Не дай нам Бог еще одну войну! Может быть, мы ее и выдержим. Но вот когда пойдет демобилизация…»

– Значит, поэтому сейчас Джунковский пытается отменить внутреннее осведомление в войсках? – спросил Лыков. – Выполняет ваше поручение?

Гучков хрюкнул с оттенком самодовольства:

– Я еще не в тех чинах, чтобы давать поручения генералам свиты.

Хозяин кабинета закручинился:

– То, что вам нужны офицеры с генералами, – это я могу понять. Но бандиты зачем?

– Чтобы замутить варево, – цинично объяснил Гучков. – Нужен взрыв, кипящий котел. Пусть в нем сгорят все ортодоксы, которым присяга дороже будущего России. Да, фартовые пограбят, многих и прирежут в процессе. Лес рубят – щепки летят. Но обыватель закричит: «Помогите, убивают!» Тут явится армия и наведет порядок. Но сначала нужен беспорядок. Только так делаются революции.

– Креста на вас нет, Александр Иваныч…

– Да я за Россию! – истерично выкрикнул бывший депутат. – Черту, дьяволу руку протяну, если это на пользу моей стране. А чистоплюи пускай идут прочь. Посмотрите на эти рожи. Монархия сама себя поставила под уклон. Без вас, без нас. Она расползается по швам. Процесс самоуничтожения уже запущен. Предлагаете пассивно наблюдать, как уровень власти станет клониться все ниже и ниже? Неужели вам не жалко Россию? Неужели она достойна такого монарха?

– Это же макиавеллизм.

– Разумеется, – не стал спорить Гучков. – Как там говорил хитрый флорентиец? Великая цель оправдывает любые средства. А самая великая – это благо родины.

– Через хирургическое вмешательство? – зло спросил сыщик.

– А как иначе? – еще злее переспросил октябрист. – Ждать, пока Николай Александрович сам даст ответственное правительство? Да он никогда этого не сделает. Никогда. Манифест из него клещами вытягивали. Только с перепугу и подписал. А сейчас думает, кретин, как бы все реформы обратно отозвать. Разогнать Думу, запретить политическую жизнь в стране. Чтобы он один сидел там наверху и решал, как нам с вами жить. А мы не люди. Мы безгласные муравьи, наша жизнь в его руках. Да кто он такой, чтобы решать за меня, за вас? А вот ему!

Шалый сложил из пальцев кукиш и тут же налил себе еще водки.

– А не похожи вы на демократа, – скептически сказал Лыков. – Хотите царскую власть заменить на свою. И навязать России такую жизнь, которую лично для себя считаете правильной.

– Конечно, так оно и есть, – вдруг согласился политик. – Ну и что? Сменить власть может только сильная рука. Как у меня, к примеру. А дальше всенародные выборы. Парламент. Но только голосовать честно, по совести, а не так, как Харузин с Макаровым на казенные деньги слепили. У нас же нет честных выборов. А со мной будут. Скажите мне лучше вот что. Может, еще по рюмке?

– Давайте!

Собеседники прикончили вторую бутылку, но оба были как стеклышко. Гучков поинтересовался:

– Смычка политических с уголовными началась после пятого года?

– Нет, конечно, – стал вспоминать сыщик. – Если не брать Разина с Пугачевым, то надо вернуться к временам народовольцев. Был, например, такой Цыплов, он же Гарманов. Бродяга, который помогал политическим ссыльным организовать секретную почту. Власти едва не казнили его за это, но бродяга никого не заложил. Другие уголовные, примкнувшие к террористам, вели себя иначе. Например, Александр Овчинников, карманник из Киева, убил шпиона. На суде произнес пламенную речь, получил смертную казнь с заменой на двадцать лет каторги. А в тюрьме быстро сломался, выдал подкоп… Отсидел срок в Александровском централе и сгинул где-то на поселении. Рашко Илья Афанасьевич – еще один интересный персонаж. Профессиональный грабитель! Сбежал из тюменской ссылки. Рашко не настоящая его фамилия. Он сидел в Киеве с сокамерником и так досконально его изучил, что потом родные и даже сельский сход признали его за настоящего Рашко! Записался в политики, участвовал в попытке освободить из харьковской тюрьмы известного народника Медведева. Арестован в жандармской форме – улик искать не пришлось. В тысяча восемьсот семьдесят девятом году получил вечную каторгу. По пути в Сибирь подал прошение Лорис-Меликову, выдал все, что знал. Был прощен и умер в той же Тюмени на поселении. Кого еще припомнить? Вор и фальшивомонетчик Пилаев, получил поселение в Киренске за то, что связался с «Черным переделом». И босяк Мельников, участвовавший сдуру в покушении на генерала Черевина – этот ушел на каторгу. Пожалуй, всё.

Гучков слушал внимательно, потом подвел итог:

– Вы назвали пять фамилий. Согласитесь, это немного.

– Да, в наше время эти силы стали смыкаться ускоренными темпами. Экспроприаторы иной раз не поймешь кто – фартовые или борцы за народное счастье. Слышали про матроса Филиппова?

– Да, приходилось. Но он прямо патологический, другие не такие.

– Какие не такие?! – воскликнул статский советник. – А Жукевич-Стоша, который кинул в меня бомбу о прошлом годе? Чуть не убил, сволочь. Анархисты особенно выделяются. Вы же хотите весь сброд привлечь к вашей революции…

Разговор пошел на повышенных тонах, пора было его заканчивать. Гучков понял это и поднялся:

– Продолжим в следующий раз, Алексей Николаевич. На сегодня хватит. У меня к вам одна просьба. Вы не могли бы оставить в покое Вырапаева?

У сыщика уже шумело в голове, и сначала ему показалось, что он ослышался:

– Кого оставить?

– «Ивана ивановича».

– Да вы что? Он же король бандитов. По нему каторга плачет.

– А мне он нужен. Для революции.

– Что?!

– Ну не бегать же за каждым атаманом по отдельности. А тут главарь, у которого все они в кулаке. Очень удобно.

Алексей Николаевич хотел выругаться, но вспомнил, что Джунковский в свою очередь в кулаке у его гостя.

– Но… служба!

– А вы подумайте лишний раз. Что такое служба? Есть же и другие соображения: здравый смысл, польза дела…

Статский советник сглотнул слюну, сосчитал мысленно до десяти и ответил:

– Я подумаю.

– Вот и хорошо, – лучезарно улыбнулся Шалый. – Спасибо за беседу. То, что я вам рассказал, – большая тайна. Чтобы узнать ее, монархисты отдадут любые деньги. Я открылся вам по двум причинам. Во-первых, за вас дал ручательство генерал Таубе. Во-вторых, вы нужный человек, особенно когда начнется… Ну? Что решили?

– Насчет вашего заговора?

– Да. Я вам не сказал раньше, но теперь скажу. Лучшие генералы русской армии разделяют мои мысли. Гурко, Поливанов, Данилов-рыжий[119], Алексеев, Янушкевич, Головин, Филатьев, Лукомский, Стогов, Мышлаевский, Деникин, Крымов, Таубе. Серьезная сила, цвет военной мысли. Ну? А вы? Я же вижу: умный, честный, решительный…

Лыков расправил широкие плечи:

– Помогать вам не стану. Но и мешать не буду.

– Ну хоть так… До свидания!

Глава 16

Соглашение

Алексей Николаевич поймал чету Таубе на прогулке в Александровском саду. Подошел и, не здороваясь, сказал жалобным голосом:

– Витя! Он меня в заговор тащит. Толстосум!

Барон отстранил супругу:

– Погуляй минут пять, я быстро.

Лидия Павловна кивнула Лыкову и направилась к ближайшей скамейке. А генерал спросил:

– Он – это Гучков?

– Кто же еще? Хромой бес!

– И что ты ему ответил? – вперил взгляд в друга барон.

– Ну… мешать не буду и помогать не буду.

– Правильно, – одобрил Виктор Рейнгольдович. – Этой позиции и держись.

– Но он хочет снять с улиц наружную полицию! А как ее снимешь? Только насилием. Кровью.

Таубе нахмурился:

– Леш, успокойся. До этого пока, как до луны. Ближе к делу будет видно, начнем переубеждать, посредничать. Но Гучков прав по сути: терпеть такое дальше нельзя. С этим ты согласен? Тогда сделай, как и я, волть-фас[120].

Статский советник позвал баронессу:

– Лида, я отстрелялся. Извини…

Дальше они гуляли втроем. Лыков рассказал о внуках, о Николке. Таубе сообщили последнюю новость: дочь Татьяна в положении. Летом в семействе Демут-Малиновских должно быть пополнение!

Алексей Николаевич ушел из Александровского сада успокоенный. Действительно, когда еще случится эта революция? Может, все само собой как-нибудь рассосется. А служить приходится сегодня, с Джунковским. Степа Белецкий уже метит в Сенат, как раньше это делал Нил Петрович Зуев. Лыкову никакой Сенат не светит, лучше помалкивать в тряпочку.

С такими мыслями он дошел до биржи извозчиков на углу Невского проспекта. И тут случилось непредвиденное. Два огромных парня схватили его под руки, а третий приставил к спине нож. Сыщика зашвырнули в подъехавшее авто с зашторенными стеклами. Мотор сразу рванул с места. По обеим сторонам от пленника сидели крепкие ребята с револьверами в руках, еще трое кривились с заднего сиденья, а шестой примостился справа от шофера. Влип…

Мысли у Алексея Николаевича путались. Оружие дома, да и не поможет оно против такой орды. Неужели его прикончат? Отвезут за город и пустят пулю в голову? Вот растяпа!

Авто ехало около получаса, потом затормозило и гукнуло клаксоном. Скрипнули ворота, мотор въехал во двор. Значит, убьют не за городом? Ну, это мы еще посмотрим. Сыщик немного приободрился.

Его вытащили из машины и повели на второй этаж какого-то дома. Так это же особняк Рудайтиса-Вырапаева! Толпа здоровяков окружила Алексея Николаевича, сзади их подпирал дворник ростом с каланчу. Через минуту сыщик оказался в комнате без окон. Под люстрой стоял высокий седой мужчина лет пятидесяти.

– Здорово, Лыков.

– Здорово, Шишок.

– Поговорим, что ли?

– А чего у тебя? Давай лучше у меня на Фонтанке, дом шестнадцать.

«Иван иванович» сел за стол, уставленный бутылками. Опять пить? Сыщик уже не мог смотреть на выпивку. Но показывать это бандитам было нельзя – подумают, что испугался. Сыщик расположился напротив хозяина, окинул тарелки взглядом.

Рудайтис, не спрашивая, налил в две рюмки водки. Кивнул парням, и те мигом исчезли.

– Не бойся, – сказал Рудайтис. – Ты уйдешь отсюда живой. Гучков просил тебя не трогать. Я лишь хочу обсудить кое-что.

– Смешно, – ответил Лыков. – А меня он просил, чтобы я тебя не трогал.

– Обещал?

– Навроде того.

– Так давай мы с тобой договоримся.

– Давай.

Лыков готов был обещать что угодно, лишь бы уйти отсюда на своих ногах. Он старался держать фасон, но получалось так себе: под ложечкой холодило. Хозяин почувствовал это и кивнул на рюмку. Гость помотал головой:

– А чаю нету?

– Эй! Самовар сюда!

Скоро перед сыщиком возникла чайная пара. Он отхлебнул и одобрительно зажмурился: чай был китайский, высшего качества.

– Богато живешь…

Напряженность, что витала в воздухе, стала спадать. Алексей Николаевич огляделся и увидел, что напротив висит очень хороший пейзаж Левитана. Он подошел, рассмотрел: прекрасная работа!

– Много отдал?

– Шесть сотен.

– Уступи мне за тысячу!

Рудайтис фыркнул:

– Обойдешься. Он мне самому нравится.

Они выпили по чашке и стали наконец разговаривать спокойно. «Иван иванович» подступил издалека:

– А сын у тебя цепкий. На сто тысяч меня в Персии нагрел.

Гость мигом взвился:

– Учти: если с ним что случится, тебя живьем зажарят. Не я, так мои товарищи.

– Понимаю, – хохотнул уголовный. – И его, и тебя тронуть – дураком надо быть. Твой Азвестопуло шлепнет меня, как Луку Кайзерова. Еще и наградные получит!

Они налили по второй чашке, и Рудайтис продолжил:

– Все с твоим сыном будет хорошо. Я уже договорился с курдами. Мануфактуру начнут доставлять южным путем, через Луристан и Хузистан. Прямо в английские угодья. На севере, где наши, я сворачиваю операции. И вообще…

Он присмотрелся к гостю и счел нужным пояснить:

– Ученые экономисты назвали бы это так: я осваиваю новые рынки сбыта. Был давеча в Италии, там фартовые много веков правят обществом. Особенно на Сицилии и в прибрежных городах: Ливорно, Неаполе. У них это называется «мафия», «семья». Еще «каморра». Слышал?

Статский советник кивнул. Бандит продолжил:

– Пять веков ребята при делах! Пять веков. А сейчас итальянцы залезли в Абиссинию и Ливию. Там народ голышом ходит. Надо ж их одеть! Поэтому, Алексей Николаич, скажу так: острие моих усилий будет направлено туда. Чуешь?

– Нет. Это все болтовня. Ты за этим меня позвал? Думаешь, я выпью с тобой самовар и разожму зубы?

Рудайтис осерчал:

– Чтобы избавиться от сыщика Лыкова, вовсе не обязательно его убивать. Достаточно принять меры наверху. Например, попросить Мануса. Он мой партнер, у нас тесные деловые отношения. Скажу, что ты мне мешаешь, и готово. Манус пожалуется Распутину, а тот – сам знаешь кому. Царь с царицей давно тебя невзлюбили, им только дай повод. Сейчас в России, чтобы ты знал, все продается и все покупается. У Григория Ефимовича есть такса. И не так уж дорого, кстати! Маклаков не Дурново, он за тебя заступаться не станет. Вылетишь в отставку.

Алексей Николаевич молчал. От шайки Мануса – Распутина его предостерегал еще Гучков-старший в Москве. Угрозы «ивана ивановича» звучали вполне правдоподобно.

– Ну, – вновь заговорил хозяин, – дошло наконец? Давай побеседуем как умные люди. Можем мы оставить друг друга в покое? Я готов.

– Ларион, ты же главный бандит в столице! Как я могу оставить тебя в покое? Это моя служба – ловить таких, как ты.

– Ловить можно по-разному, – рассудительно ответил Рудайтис. – Вот ты заметил, что с моим воцарением в городе стало меньше убийств?

– Неужто твоя работа? – усмехнулся сыщик.

– А чья же еще? – парировал бандит. – Грабежей стало больше, не спорю. А убийств меньше. Потому что я запретил! Везде должен быть порядок. И в фартовом мире тоже, если хочешь знать.

Статский советник обдумывал услышанное. Крови действительно стало литься меньше. Неужели это влияние сидящего перед ним человека? Или тот наводит тень на плетень, доказывает свою полезность?

– Я предлагаю перемирие, – продолжил Шишок. – В Персии, как уже сказано, мои дела скоро сойдут на нет. Обиду я на твоего сына не держу, он исполняет свой долг. Здесь, в Петербурге, вишь ли, я нужен Гучкову. И тем, кто стоит за ним.

Последняя фраза прозвучала особенно двусмысленно. Лыков потребовал объяснений:

– Это что за люди, которые стоят за Александром Ивановичем?

– Революционеры, – со знанием дела пояснил уголовный. – Я им нужен позарез. Точнее, буду нужен, когда созреет революционная ситуация. Из желающих свалить царя очередь выстроится отсюда до Ждановки, так он всем надоел. Военные, капиталисты, пролетарии, интеллигенция, крестьянство, земцы… Рано или поздно дадут ему пинок под зад. Так смекаю. А ты? Собираешься до конца жизни нашему сморчку служить?

Однако здорово тебя Гучков распропагандировал, подумал Алексей Николаевич. И ответил сдержанно:

– Служу я не сморчку, а порядку. Потому что такие, как ты и твои подданные, отнимают у людей имущество, а часто и жизнь. При любой власти так будет.

– Соглашусь, есть вы и мы. И меж нами идет вечная война. Но и на войне установлены правила: не казнить пленных, не стрелять в спину, расплачиваться за реквизиции… Давай договоримся.

Лыков удивился:

– О чем со мной можно договориться? Я не министр внутренних дел и даже не помощник градоначальника.

– А я готов заключить соглашение именно с тобой, – настойчиво повторил «иван иванович». – О перемирии между нами. Обещаю в первую голову не убивать тебя. Уже много! Сам понимаешь: если такой, как я, захочет кого убить, он это сделает.

Сыщик мысленно поежился. Бандит говорил правду.

– Еще обещаю не предпринимать усилий, чтобы отставили тебя от должности. Служи, как считаешь нужным. Такие люди необходимы в государстве, я понимаю.

Лыков надулся:

– Что я должен обещать взамен?

Рудайтис посмотрел в угол, подумал и ответил:

– Да ничего такого особенного мне от тебя, пожалуй, и не нужно. Ты ведь ловишь убийц? Ну и лови. Я сейчас скорее торговец, чем бандит. Есть два условия. Отцепись от Киамутдина Халитова. Он мне полезен в торговых делах.

– А второе условие?

– Не цепляйся лично ко мне. Забудь Лариона Саввича. Умер он.

Пришел черед сыщика задуматься. Он потер лоб и сказал:

– Давай договоримся ещео чем. Когда созреет твоя революция и Гучков даст команду убрать полицию – позови сначала меня. И мы вместе подумаем, как сделать это по возможности без кровопролития.

«Иван иванович» поднялся и протянул статскому советнику руку. Тот, замешкавшись на секунду, пожал ее.

– Довезти тебя до Каменноостровского?

– Хорошо бы. А то я нынче что-то много водки выпил. С чаем вперемешку.

Рудайтис открыл дверь и приказал ждавшим там парням:

– Доставить господина Лыкова, куда он скажет. И чтоб вежливо!

Потом обратился к гостю:

– Значит, я говорю Гучкову, что мы заключили соглашение?

– Да.

Под тем же неотступным конвоем Алексей Николаевич спустился во двор и сел в авто. На душе было погано…

Вечером Лыков с Азвестопуло уединились в гостиной и вполголоса, чтобы не слышала Ольга Дмитриевна, вели серьезный разговор. Сергей узнал от шефа, как тот пообщался с «иваном ивановичем», и спросил:

– И что вы надумали?

– Пока – ничего. Это только на словах легко договориться о перемирии. Дознание открыто, как я его сейчас сверну?

– Мы теперь Шишку как кость в горле. Перекрыли лазы для ночных отгрузок. Я, кстати, не пойму… – коллежский асессор побарабанил пальцами по столу.

– Чего именно?

– Зачем он ворует с собственных фабрик? Сам себе в карман залез. Неужели нельзя получать законную прибыль? Вырапаев создал сложную схему хищений. А сложные схемы ненадежны, они быстро дают сбой.

Лыков ответил на это:

– Ничего особо нового Ларька Шишок не придумал. На фабриках, где много пайщиков, всегда проворачивали схожие махинации. Есть главный хозяин или самый жадный. Он договаривается с исполнительной дирекцией. Воровать можно только с ее согласия! Но это очень выгодно узкому кругу, когда обжуливают рядовых владельцев. Акцизные платежи, дебет-кредит остаются для публики, как надводная часть айсберга. А подводная больше, и ее делят не на всех. Потому и ловим мы на выезде из проходной целые караваны неучтенного товара. Мануфактура купила сырье, материалы, запасные части, топливо. Заплатила рабочим. Произвела товар. А он нигде не записан. Его себестоимость спрятана в другом, официальном продукте. Этот получается бесплатный, понимаешь? От его сбыта одна только прибыль. И его продают частью здесь, через таких, как Адамова Голова, а частью в Персию. Золотая жила – для двух-трех человек.

– И как он сейчас будет воровать? – посочувствовал «ивану ивановичу» сыщик. – Дело уже у судебного следователя, его и впрямь не закроешь. Люди арестованы, они дадут показания.

– На Рудайтиса? Не смеши. Это будет равносильно самоубийству. Сядут мелкие сошки, а главарь наберет новых. Придумает другую махинацию. Никто про атамана слова не скажет. Он неприкасаемый.

– А пускай, – разрешил Азвестопуло. – Нам с ним детей не крестить, но сотрудничать, пожалуй, придется. Иногда надо что-то донести из нашего мира в ихний. Тут хоть знаем, с кем говорить. Видите, убийств в Петербурге стало меньше. Уже кое-что…

– Общаться придется, – кивнул шеф. – Знаешь, Рудайтис мне в беседе даже понравился. Умный! С умным легче сговориться. И хотя я по долгу службы должен посадить его в тюрьму, пока это невозможно.

– Конечно, невозможно, – подхватил Сергей. – Мы с вами знаем его настоящее имя. А толку? Фотокарточка и результаты обмеров по системе Бертильона уничтожены. Имеется лишь общее описание примет чуть не двадцатилетней давности, под которое можно подвести кого угодно. Нынче своими руками Илларион Саввич никого не режет и не грабит, он почтенный мануфактурист. За что его в тюрьму? Приплыли…

Лыков сходил на кухню за чаем и заодно принес коньяк с марципанами. Сыщики выпили, и Азвестопуло сменил тему:

– Как быстро вы, Алексей Николаич, перековались в либералы. Оттого лишь, что царь-батюшка изволил посадить вас в узилище. А как же присяга?

Он вроде бы шутил, но смотрел серьезно. Лыков ответил ему тоже серьезно:

– Александр Иванович Гучков прав: власть деградирует. Все более и более постыдно ей служить. Силу в столице забрала шайка очень злых людей. Они опаснее Мезгиря с Сорокоумом вместе взятых. Все знают их фамилии: Манус, Рубинштейн, Манасевич-Мануйлов, князь Андроников. Это те, кого Шалый в своей знаменитой речи назвал «антрепренеры старца». Негодяи вертятся вокруг развратного и хитрого мужика, который непостижимым образом подчинил себе августейшую чету. Колдовство там, что ли? Назначения министров, казенные подряды, освобождение от воинской повинности – все теперь можно купить. Я ведь помню времена Александра Второго. Там тоже имели место аферы, через Долгорукую решали свои дела мошенники… Но такого, как сейчас, не было. И куда деваться? Поневоле захочешь республику.

– А мне все равно, кому служить, – равнодушно заявил Сергей. – Самодержцу, конституционному монарху, республиканскому министру – какая разница? Лишь бы платили жалованье. Преступники будут всегда. И такие умельцы, как я, нужны будут всегда. Вот мой символ веры.

Он махнул рюмку, заел марципаном и спросил:

– А хурмы не осталось?

– Только мороженая. Я велю к завтрему разморозить.

Коллежский асессор слегка захмелел и решился:

– Тогда главный вопрос, Алексей Николаич.

– Валяй.

– Что нас ждет?

Лыков ткнул пальцем в потолок:

– А ты разве не чувствуешь? Тучи сгущаются. И уже недолго осталось.

– Война? – догадался Азвестопуло.

– Война, но не только. Грядут… как бы сказать, чтобы без лишнего пафоса? Ты сам должен сообразить. Иначе говоря, дело дрянь. Россия в нынешнем своем виде долго не протянет. Революция будет, и похлеще той, что случилась в девятьсот пятом.

Грек закручинился и под это дело хлопнул еще рюмку:

– Ну пускай… Обновление, все такое. Нашего августейшего коленом под копчик? Так ему и надо. Но «иван иваныч»-то с какой целью?

– Фартовые атаманы почуяли, что готовится большая заварушка. Она случится не завтра, но уже скоро. И они объединяют силы.

– Да для чего?

Лыков отодвинул бутылку от помощника и обстоятельно ответил:

– Рудайтис – их представитель на будущих переговорах. С Гучковым и теми, кто готовит смену власти. Буржуазия лезет наверх, ты же сам видишь. Дворянство обнищало и выродилось. Но не хочет отдавать кормило. Там решили вырвать его силой…

– Там – это в Думе?

– В обществе. Все устали от царя и его зловонного окружения. Гучков говорит: лес рубят – щепки летят. Ждать этого страшно, но поделать ничего нельзя, Сергей. Щепок нарубят много. Все это будут чьи-то жизни. Может быть, наши с тобой или наших близких. Русский бунт, бессмысленный и беспощадный… Гучков и его сообщники надеются относительно быстро вернуть народный гнев в рамки. Но в момент смены режима им не нужна полиция. А с армией они уже вошли в стачку. И для переговоров с той стороной, которая будет грабить под шумок, им нужен полномочный представитель.

Азвестопуло аж выгнулся на стуле:

– Что, фартовые прямо так вот это почувствовали? Сто «иванов»! Загодя? И подготовили себе вожака для будущих переговоров?

– Загодя всю картину в стране представляют лишь несколько человек. Гучков – один из них, он четко знает, чего хочет, и идет в нужном ему направлении. Гучков плетет паутину, в которой однажды запутается самодержавие. Военные ему в этом помогают. А фартовые: атаманы, мазы, «иван иванович» – чуют лишь, что можно будет поживиться. Когда пробьет их час. Интуиция, что ли? И две силы медленно, вроде бы случайно, уже начали сближение. В какой точке они сойдутся? Какой год будет на календаре: девятнадцатый, двадцатый? Никто не знает. Но фитиль, считай, уже зажгли. Власть и легковерных идиотов усыпили последние три спокойных года. Они решили, что с разрушительными силами покончено. Джунковский, например, заявляет это вслух. Близорукие люди… Посмотри, как выросло забастовочное движение: в разы! Армию сотрясают бунты, крестьяне точат топоры, левые партии за границей сплотились. И тут война… Октябрист Шалый цитировал мне генерала Крымова: испытание войной мы, может быть, и выдержим, а вот демобилизацию уже нет. Мужики с винтовками в руках, несколько сотен тысяч. Может, даже миллионы. Да они спят и видят, как отобрать у помещиков землю. Кто им помешает? Гвардейские полки?

Азвестопуло быстро протянул руку и схватил бутылку:

– Эх, Алексей Николаевич! Такую картину нарисовали, что нельзя не выпить. Еще по штуке, и пойду домой.

Опрокинул рюмку и посокрушался:

– Жалко, что нет хурмы. Ну, счастливо оставаться…

Коллежский асессор нагло сунул недопитую бутылку в карман и, насвистывая, поплелся к двери.

Примечания

1

Макаров Александр Александрович – министр внутренних дел. (Здесь и далее – примеч. автора.)

2

Филиппов Владимир Гаврилович – начальник Петербургской сыскной полиции (ПСП).

3

«Честный нотариус» – прозвище Макарова в правительственных кругах.

4

См. книгу «Взаперти».

5

ЖПУЖД – жандармско-полицейское управление железной дороги.

6

МОО – Московское охранное отделение.

7

Каурый – светло-каштановый, рыжеватый.

8

По адресу Александровский проспект, 2, располагалось Петербургское охранное отделение.

9

«Демон» – легендированный агент полиции, внедренный в преступную среду.

10

Еврейской наружности.

11

Офицерская артиллерийская школа стрельбы – военно-учебное заведение русской армии.

12

Князев Леонид Михайлович – иркутский генерал-губернатор.

13

С.с. – статский советник.

14

В Департаменте полиции имелись бесплатные годовые железнодорожные билеты для служебных нужд.

15

«Сахала» – криминальная публика, переехавшая после потери Сахалина в Приморье и Забайкалье: ссыльнопоселенцы, скупщики краденого, тайные винокуры и т. п.

16

См. книгу «Столица беглых».

17

«Беленькая» – купюра в 25 рублей.

18

Оттиск – копия телеграммы, которая остается на почте.

19

См. книгу «Между Амуром и Невой».

20

Кошко Аркадий Францевич – начальник Московской сыскной полиции.

21

См. книгу «Взаперти».

22

Маз – атаман шайки, следующий после «ивана» в преступной табели о рангах.

23

Положить голову на рукомойник – убить (жарг.).

24

См. книгу «Выстрел на Большой Морской».

25

Вентерюшник – налетчик.

26

ГТУ – Главное тюремное управление.

27

Домзак – Дом предварительного заключения (ДПЗ).

28

См. книгу «Взаперти».

29

Семибашенный – Петербургское исправительное арестантское отделение, в просторечии – Литовский замок.

30

На Шпалерной находился Дом предварительного заключения.

31

См. книгу «Узел».

32

Бламаж – позорный случай, компрометация.

33

Вечник – осужденный к бессрочной (вечной) каторге.

34

Кобылка – арестантская масса.

35

Протестант – беспокойный заключенный, постоянно протестующий против режима (жарг.).

36

Сборная – общее помещение для рядовых надзирателей отделения.

37

Поддувалы – то же, что и причандалы, свита «иванов».

38

Секретные фонды Департамента полиции формировались в обход бюджета, минуя Государственную думу, на основании высочайшего повеления от 29 августа 1905 года, написанного от руки. Бумага лежала в запечатанном конверте и передавалась от директора департамента его преемнику под роспись.

39

Кувыркала – преступник, отбывший наказание и самовольно вернувшийся в места, запрещенные ему для проживания (жарг.).

40

Лягач – доносчик (жарг.).

41

Серый барин – околоточный надзиратель (жарг.).

42

Трека – три рубля, петух – пять.

43

Букраний – декоративный мотив, живописное или рельефное фронтальное изображение черепа жертвенного животного.

44

Грубой – хороший (жарг.).

45

Обратник – беглый с каторги.

46

187 см.

47

Глянцевые голенища с матовыми головками.

48

Юз – телеграмма.

49

Персидская секретная экспедиция – действия русского экспедиционного корпуса по обеспечению российских интересов в северных провинциях Персии в 1909–1914 годах.

50

Полицейские части Петербурга были разбиты на шесть отделов, каждым из которых руководил свой полицмейстер.

51

Взять в кортому – арендовать.

52

Красный фартовый – опытный, бывалый уголовный, в авторитете.

53

Шпиц-команда – разыскная команда.

54

Родский – старший вор в шайке.

55

Слам – воровская добыча.

56

Бан – железнодорожный вокзал (жарг.).

57

Дядин дом – исправительные арестантские отделения (жарг.).

58

Столыпин провел непопулярный в Думе «Закон о земстве в западных губерниях» через государя, распустив на время парламент.

59

Бугр – гомосексуалист.

60

Отдельный корпус жандармов называли голубым ведомством за цвет мундиров.

61

Флигель-адъютант.

62

Элементом свитской униформы была белая барашковая шапка.

63

Взять на машинку – задушить (жарг.).

64

Мент – тюремный надзиратель (жарг.).

65

См. книгу «Взаперти».

66

Бить плесом – доносить, наушничать (жарг.).

67

Штукарь – человек, искусный в проделках.

68

Юрцы – нары (жарг.).

69

Поменяться личностью – взять себе имя другого арестанта, с малым сроком, а его подставить вместо себя.

70

Сорга – деньги (жарг.).

71

190 см.

72

Духовой – отморозок.

73

Човый – хороший (жарг.).

74

Клюквенный квас – кровь (жарг.).

75

Отдельный корпус пограничной стражи подчинялся Министерству финансов.

76

Иран – самоназвание всего государства. Персией его именовали греки, по имени одной из провинций – Фарсу. Оно и укоренилось в международных отношениях. Для самих иранцев Персия всегда была лишь рядовой провинцией.

77

Одно из самоназваний Персии.

78

Остан – территориально-административная единица в Персии, аналогичная губернии.

79

Илаты – общее название кочевников.

80

Атабег-и-азам – первый визирь, премьер-министр.

81

Фадайяны (букв. «жертвующие собой») – одно из названий повстанцев.

82

Ак-падишах – белый царь, российский император.

83

Сазонов С.Д. – министр иностранных дел России в 1910–1916 годах.

84

Искровая рота – рота радиосвязи.

85

5610 метров.

86

Мосинка – винтовка Мосина.

87

Кран – одна десятая тумана.

88

Кадход – староста общины.

89

Сардар – племенной вождь.

90

Купи мой товар! Дешевле, чем у меня, нигде не купишь! (армян.)

91

4813 метров.

92

Грена – кладка яиц тутового шелкопряда.

93

Чапархана – почтово-пассажирская станция; при ней всегда имелась ашхана – трактир.

94

Риш-сефид – белобородый, старейшина рода; оймак – род.

95

Алацык – шатер, юрта.

96

Худаферинские мосты через Аракс находились на основном торговом пути из Персии в Русское Закавказье.

97

Вытяжные сапоги – цельные сапоги, без разделения на головку и голенище; модные и дорогие.

98

Серраф – меняла на рынке.

99

Бакинский татарин – азербайджанец.

100

Бехаиты (бахаисты) – мусульманские сектанты, часто становившиеся жертвами фанатиков.

101

Убе – группа родственных семейств.

102

Официальное название спорного участка турецко-персидской границы.

103

Экспресс – срочная телеграмма.

104

Вениль-чап – младший урядник.

105

«Генерал-марш» – походный марш русской армии.

106

Ярбай – подполковник.

107

Аламан – набег.

108

Дешифрант – расшифрованная кодированная телеграмма.

109

Сабза – кишмиш.

110

Огенквар – Отдел генерал-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба, ведавший в том числе и разведкой.

111

Жилинский Яков Григорьевич – начальник Генерального штаба.

112

То есть были действительными статскими советниками.

113

Зулюм – самодержавная власть султана.

114

Пьер – псевдоним барона С.А. фон Штакельберга, отставного подпоручика гвардии и осведомителя Заграничной агентуры Департамента полиции в Париже.

115

К примеру, в 1916 году имелось незанятых вакансий: в Петербургской полиции 842 городовых, в Московской – 954.

116

Николай Второй ставил на докладах министров знак: две точки с наклонной чертой, что означало – «прочитал».

117

Профитер – выгодоприобретатель.

118

Военный агент – военный атташе.

119

Данилов-рыжий – прозвище генерала Данилова Николая Александровича для отличия от других генералов: Данилова Юрия Никифоровича (Данилова-черного) и Данилова Антона Васильевича (Данилова-белого).

120

Вольт-фас – кавалерийский маневр, когда конница отступает, а потом внезапно разворачивется и атакует противника. В переносном смысле – резкая перемена взглядов на сто восемьдесят градусов.

Content

Николай Свечин
Паутина

Глава 1 Опальный

Глава 2 Вокруг Байкала

Глава 3 По следу

Глава 4 Совещания, совещания…

Глава 5 Осведомление

Глава 6 Случай в Александровском парке

Глава 7 Снова на ногах

Глава 8 Первая встреча с Гучковым: «иванство»

Глава 9 Что за этим последовало

Глава 10 Персидские будни

Глава 11 Первые шаги поручика Лыкова-Нефедьева в Персии

Глава 12 Боевые дела поручика Лыкова-Нефедьева

Глава 13 Осень в горах

Глава 14 Зима в Петербурге

Глава 15 Второй разговор с Гучковым

Глава 16 Соглашение

Примечания