Профессионариум. Антология фантастических профессий

Герой не нашего времени. «…Там, в добром будущем вашем»

Ольга Олесина. День экзамена

Письмо из службы профпереподготовки пришло, когда я почти перестала ждать и свыклась с тем, что любить мне не положено.

Это был самый обычный день. Ожидалась проверка, но это рутина, у нас в семье что ни день проверки. В Министерстве воспитания не доверяют электронному мониторингу и то и дело отправляют контролёров-людей проследить: а вдруг мы сами рисуем на планшетах те картинки, которые подгружаем в систему под видом детского творчества?

Как всегда, в тот день я ночевала дома… то есть на работе, мы здесь называем работу «домом». У меня бывают выходные, но нет отношений или обязательств, которые требовали бы отлучиться на всю ночь. Есть кое-кто, с кем я болтаю по видео, но пока не уверена, хочу ли более близкой связи.

То утро началось как всегда: смешать и развести еду для всех, поставить её в ячейки подогревателя на разное время, подобрать детям одежду на день. Выполняя привычные операции, я включила в наушнике новости: если их не слушать хоть иногда, то и с меня лично, и с семьи снимут баллы в рейтинге по категории «Осведомлённость в современной ситуации». Особенно важно не пропускать всё, что связано с профессией, так что я сразу перемотала до известий министерства.

– Структурные преобразования… – забубнил голос, который озвучивает мою новостную ленту. Надо бы поменять, надоел. – Дать шанс «эмоционально особым»…

О, это что, про меня? Неужели в министерстве заметили, что такие как я ущемлены в правах?

Я из тех, кто воспитан роботами. Да-да, то самое экспериментальное поколение, когда на волне эйфории от изобретения искусственной матки решили, что опекуны-люди вовсе не нужны. Во времена моего детства слова «мама» и «папа» были названиями электронных помощников на экране, вроде старинной «Сири», которую до сих пор устанавливают себе коллекционеры древностей. Знаю, что кое-кто из моего поколения, повзрослев, безуспешно пытался найти тех актёров, чья внешность была использована для создания 3D-моделей наших «родителей». Наши воспитатели были запрограммированы на удовлетворение потребностей в эмоциональной поддержке, но рано или поздно мы все ловили «маму» на том, что она не слушает, или не понимает, или странно реагирует, и, разочаровавшись, привязывались кто к учителю-человеку, кто к проверяющему-человеку. Я не была исключением – по-детски влюбилась в педиатра и с замиранием сердца ждала каждой проверки здоровья.

В Министерстве воспитания довольно быстро хватились и ввели семьи с профессиональными родителями: любящими, техниками и педагогами – в одной из которых сейчас работаю и я, но какое-то количество детей у роботов успело вырасти. Я прошла положенную нам от государства психотерапию (даже попала в квоту на десять сеансов с психотерапевтом-человеком!), но когда после учёбы стала искать вакансию в семье, то удалось устроиться только техничкой. Официального запрета быть любящей для меня нет (введи они его, и их обвинили бы в трудовой дискриминации), так что я каждый год отправляла заявку на сдачу экзамена на любовь. Не получала никакого ответа и бит за битом теряла надежду. Но, похоже, наступил праздник и в нашем отсеке.

– Равные права… Привлечение новой волны специалистов… – бормотало в наушнике. Возможно, это всего лишь красивые слова из пиар-кампании нового министра. Или в этом году слишком мало кандидатов подали заявки в семьи. Или министерских наконец прижала комиссия по труду за то, что они обходят «эмоционально дефектных» при найме. На всякий случай не стоит ни на что рассчитывать. Я выключила ленту.

Закончив распределять одежду, я решила перебрать пристёгивающиеся элементы. Из всех операций не люблю сортировку, но в ящике у Эвочки до сих пор лежат рукава, из которых её руки торчат, будто они телескопически выдвинулись. И конечно же, я не рассчитала время: едва уселась рядом с вещевым контейнером, как по дому стали раздаваться нежные звуки детских будильников. Пора было переодевать малышей и помогать им приводить себя в порядок и справлять нужду. Топ-топ по коридору – это Эва, я всех наших по шажкам различаю.

– Ая? – Моё имя она пока только так выговаривает. Сна ни в одном глазочке – наверное, проснулась ещё до сигнала. Вита ворчит, что Эва сама как будильник, а я бы не отказалась, чтобы такая вот улыбашка спала со мной в одной комнате, а по утрам тормошила и лезла ко мне в кровать обниматься. Но мне не положено.

Я раскрыла объятия, подхватила Эву и понесла в ванную. Наш педагог Алекс не преминул бы заметить, что двухлетний ребёнок должен упражняться в ходьбе. Но я-то техничка: обнимать не входит в мою должностную инструкцию, зато носить на руках никто не запретит. Да и Эва лёгонькая. Некоторые из любящих ассистируют с утренними процедурами, например Лина – она сама возится с Яном, своим младшим, а старший, Кир, у неё самостоятельный, так что мне полегче, но Вита предоставляет всё мне. Что ж, имеет право.

Если бы в семье узнали, что я планирую повышение квалификации, наверняка решили бы, что я устала от чистки детей… все, кроме Лины. Очищающие процедуры и правда утомляют, но я была бы согласна всю жизнь заниматься туалетом, если бы только мне разрешили взять из роддома маленького. Когда любящие впервые получают своих детей, они их из рук еле выпускают – лишь на минутку передают мне, чтобы я поменяла подгузник. Часами сидят над ними и караулят первые летучие улыбки. Считается, что «эмоционально дефектные» не могут этого понять, но я хотела бы, чтобы мне дали малыша: дышать им, петь ему, прижимать его к себе. Только моего. Любимого. Наверное, в старину так носились со своими те женщины, которые рожали. Сейчас-то роды – это экзотическое хобби наподобие БДСМ и волонтёрской работы.

Уведомление о новом входящем пришло мне между «ложечкой за робота-уборщика» (Марик обожает есть под эту старинную прибаутку) и «давай заправим тебя охлаждающей жидкостью» (у Кира сейчас период, когда он воображает себя… нет, не астронавтом, а скафандром). Я смогла открыть письмо, лишь когда все младшие члены нашей семьи были чисты, одеты и накормлены и отправились заниматься под руководством Алекса – кто в игровую со своими любящими, кто к экранам в учебный зал. Я села к контейнеру с одеждой, включила голосовое чтение письма – и при первых словах так вцепилась в детскую штанинку, что её пришлось потом кинуть в гладильный аппарат.

Неужели новый министр не только болтает языком? В любом случае, мне стоит попробовать. Вот возьмут и ужесточат в следующем году правила приёма – и прощай навсегда, надежда любить.

Благодаря тому что я техничка, у меня уже были получены «детские права» категории «С» – доступ к самым маленьким. Результаты медосмотров я тоже недавно обновляла в электронном профиле, так что мне остался лишь экзамен на любовь.

Ссылка не копировалась из письма, чтобы запустить тест смог только адресат. Отвечать требовалось голосом для исключения мошенничества. Во время прохождения нельзя было открывать другие программы и выходить в сеть ни на одном из своих гаджетов – информация об этом передавалась в центр обработки результатов.

На переход по ссылке давалось пять дней, так что можно было напоследок посоветоваться с кем-нибудь, даже не раскрывая причин своего интереса, а маскируя его под обычное любопытство. Но у меня зудело внутри! Раз за разом отправляя свою заявку, я в ожидании ответа выспросила у наших любящих все подробности их трудоустройства. Да и задания ведь меняются каждый год. Если отложить до завтра, то я сегодня не усну! Лучше разделаться с этим одним кликом, так что я решила использовать большой перерыв.

Если повезёт, то скоро у меня не будет ни перерывов, ни выходных. Любящим, в отличие от техников и педагогов, они не положены. При известной сноровке, особенно если ребёнок не первый, можно использовать для себя детский дневной сон и те минуты, когда техники обрабатывают детей. А нашей Вите, хотя дочка у неё первая, перепадают целые часы, когда я по своей воле гуляю с Эвочкой, так что свободного времени у неё набегает больше, чем у меня.

Когда браслет издал сигнал перерыва, я заперлась в своей комнате, повернула регулятор звукоизоляции на максимум и включила тест на большом экране, чтобы как следует рассмотреть видеозадания.

Экзаменуемому предлагались симуляции от первого лица. Вот моя рука держит ручку мальчика, над головой которого светится надпись «ваш любимый ребёнок» (будто это и так непонятно!), и мы шаг за шагом идём на детскую площадку прямиком к самому интересному тренажёру. Эвочка тоже такой любит: ты бежишь, а от вырабатываемой тобой энергии вокруг тебя запускаются голограммы, и чем быстрее перебираешь ногами, тем их больше. Приучают детей к тому, что энергия имеет цену. Но в симуляции место бегуна было уже занято какой-то девочкой. «Мой любимый» мальчик выпустил мою руку и бросился стаскивать малышку с желанной беговой дорожки.

Передо мной всплыли варианты на выбор: «силой удержать любимого ребёнка», «окликнуть любимого ребёнка, но не применять физическое воздействие», «не вмешиваться» и «помочь любимому ребёнку удалить с тренажёра другого ребёнка». Бывает, Эвочка кидается драться, – приходится удерживать до тех пор, пока злые крики не переходят в слёзы, а те – в ответные объятия. Ну а что делать? Вита никогда не вмешивается, но, может, она просто не успевает разнять ссору раньше меня. Но нельзя же рассчитывать, что в моей будущей семье примирением детей будут заниматься другие! Иначе всплывал бы вариант «позвать техника или педагога». Должны ли любящие как-то по-особому реагировать на насилие? «Полное принятие» – это аксиома, однако откуда мне знать, до каких пределов оно должно простираться, – я ведь роботова дочка. Но даже если прикинусь Витой сейчас, вряд ли смогу изображать её всю жизнь… Лучше ответить исходя из того, как делаю сама. И всё равно страшно называть выбранный вариант!

Проверка ответов компьютером не должна была занять больше секунды, но если их требовалось ранжировать, то нужно было потерпеть, пока все кандидаты сдадут тест. Я сказала себе спокойно ждать и не дёргаться. От мыслей о результатах отвлекла очень кстати пришедшая ревизия. Сегодня нас проверяла комиссия по закупкам, а я техничка, поэтому возиться с ней выпало мне.

Информацию о контролёре присылают заранее, так что, нажимая на кнопку замка, я уже знала, что посетительницу зовут Ида. Она оказалась ухоженной молодой женщиной в винтажном слитном комбинезоне серебристого цвета. Как по мне, очень неудобная одежда: несмотря на название, его никак не скомбинировать, не то что рукава или штанины, а даже верх и низ не снимаются отдельно. Вот у меня комбез: даже спинка и грудь отстёгиваются друг от друга. У подростков сейчас модно подбирать все части так, чтобы оттенки плавно переходили один в другой, но я-то взрослая – надеваю штанины и рукава того же цвета, что и основа. А цельные ретрокомбинезоны носят те люди, которые могут себе позволить бросить в чистку огромную вещь из-за крошечного пятнышка и вокруг которых всегда обеспечивается настолько комфортная температура, чтобы не хотелось снять хотя бы рукава. А покупать одежду из самоочищающегося материала, в котором не потеешь, ещё дороже, чем часто стирать и платить за климат-контроль. У этой наверняка и проверка осанки встроена, вон как прямо держится. Видимо, комиссия по закупкам не бедствует.

Я повела контролёра по своим рабочим местам. Проверяющая вертела головой, но заметок на планшете не делала. Скрывать мне было нечего: пусть серебристых комбинезончиков с отслеживанием двигательной активности мы детям не покупаем, но все нужные вещи у нас есть. Некоторые ревизоры помимо своей области суют нос в дела других комиссий: приходят смотреть детские рисунки, а заглядывают в кухонные отсеки. Алекс в прошлый раз не удержался: «Простите, сегодня детское творчество можно увидеть только на большом мониторе в учебном зале, но в следующий раз обязательно положим в холодильник». Эта была как раз из таких проверяющих. Когда мы зашли в игровую, она огляделась, выбрала жертвой Эву, присела на корточки и спросила:

– Тебя не обижают?

Эвочка уткнулась мне в ноги. Я погладила её по голове: когда рядом нет любящего, я могу позволить себе небольшую ласку. Вита была в комнате, но она как раз настраивала что-то в своём браслете.

– У нас дружная семья, – сказала я достаточно громко, чтобы Вита услышала и отвлеклась. – Никто никого не обижает.

– Но почему она испугалась? – требовательно посмотрела на меня контролёр. Почему-почему! Потому что чужому человеку сначала нужно познакомиться с ребёнком, войти к нему в доверие, а не наскакивать с вопросами! Этот пункт есть в экзамене на детские права начиная с категории «А»! Пришла тут незнакомая тётя, понимаете ли.

Проверяющая, видимо, осознала свою ошибку.

– Как тебя зовут? – спросила она, пытаясь заглянуть Эве в лицо, а потом подняла глаза на меня. – Как её зовут?

Я неохотно ответила. Ситуация нравилась мне всё меньше и меньше. Эва объективно не такая очаровашка, как годовалый Марк или пятилетний Кир, которые тоже, между прочим, находились здесь. У неё и глазки маленькие, и волосики на голове пока почти не растут, это у нашего Марика кудри, а Кир и вовсе блондин с большущими голубыми глазами. Почему же проверяющая вцепилась как магнит с силой притяжения десять кило именно в Эвочку – в застенчивую и нежную девочку, которая бывает весёлой, но только со своими, а чужим кажется ничем не примечательной?

– Она уже должна уметь отвечать на вопрос об имени, разве нет?

Вы проводите инвентарную проверку оснащения игровой, разве нет? Вслух я этого не сказала.

– И вы же не любящая. Где её любящий?

Её какое дело?! С каких пор эта комиссия интересуется специализацией родителя?

– Мы здесь все любим наших детей, – отрезала я. Раз она из закупочников, то вряд ли видела мой профиль и соответственно не знает, что я эмоциональный урод.

– Но её любящий должен безотлучно находиться при ней до достижения трёх лет. А ей сколько? Два с половиной?

– Её любящий находится при ней!

Я оглянулась. Виты, как назло, не было в комнате. Такое случается, ничего особенного, но вот надо же было ей выйти, когда проверяющая прицепилась к Эве. Можно было ответить «в туалете», но Вита могла и через десять минут не вернуться, с ней бывает. Иногда я мечтала о том, чтобы Эвина мама получила замечание за халатность в любви, ведь этот зайчик заслуживает всей любви на свете. Но я уж точно не хотела, чтобы Вите прилетело от фифы в блестящем слитнике. И взыскание одному родителю означает неприятности для всей семьи.

Зато в игровой была Лина, которая вовсе не обязана была там находиться, потому что её младший, Ян, как раз спал. И, к счастью, она не возилась с Киром, своим старшим, а настраивала в колонках музыку. Я кивнула на неё. Даже если член комиссии сверится с документацией, не заметит обмана. Из-за моды на имена у нас в семье работают две Виталины: мам Кира и Эвы зовут одинаково, а мы их называем по-разному, чтобы отличать. А если правда откроется, то я скажу, что перепутала любящих и их детей. Кир, Эва – какая разница! Какой с меня спрос? Техники, они такие, детей не различают.

– Но это же педагог? – спросила проверяющая. Ничего не соображает в семейной жизни, а туда же, рвётся контролировать!

– Лин, ты педагог или любящая? – Мне пришлось повысить голос, чтобы перекричать песню.

– Любящая, мы все тут любящие! – весело откликнулась Лина. Это наша с ней шутка: она посмеивается над тем, что я якобы «люблю» Эву. Пожалуй, расскажу Лине про экзамен сегодня вечером, не дожидаясь результатов. Если только она не уснёт от усталости сразу, как уложит Яна и Кира спать.

Я надеялась, что проверяющая наконец переключится на сенсорное оборудование, которое мы недавно обновляли, но у неё на Эве прямо какая-то системная ошибка вышла!

– Ну поздоровайся с тётей, – сказала она, а потом потянулась сама и успела слегка коснуться пальцем мягкой детской ручки, прежде чем я её оттолкнула. Эвочка, цепляясь за меня, начала подхныкивать, а у меня в голове завизжала сигнализация.

– Отойдите от неё, – сказала я более резко, чем мне положено по должности. – Я прямо сейчас отправляю жалобу на ваше непрофессиональное поведение.

У меня на рукаве есть планшетик для заметок, сказку на нём не включить (техники же не должны развлекать детей!), но зафиксировать нарушение с него вполне можно.

– Нет! – схватила меня за рукав контролёрша. Цвет её лица стал неприятно серым. – Пойдёмте, я ещё кухню не проверила. – Она потянула меня за собой.

Жаль, что трогать взрослых, в отличие от детей, не запрещено. Я подхватила Эвочку и передала на руки Лине со словами «подожди меня здесь, я только уведу тётю и вернусь… ну-ну, пусти-пусти, надо, чтобы кто-то увёл тётю, а после этого я приду, обещаю».

– Не отправляйте жалобу, – сказала мне контролёр, едва мы оказались наедине. Она правда испугалась! У неё это первое задание, что ли?

Я стала перечислять, пальцем рисуя в воздухе галочки:

– Вы не надиктовывали пометки в процессе проверки. Вы не сверили серийные номера нашей интерактивной мебели. Вы даже не включили свой планшет! И вы прикоснулись к ребёнку. Вы кто?

Чем дальше я говорила, тем страшнее становилось мне самой. Действительно, кто она? Возможно, люди открыли перемещение в будущее с помощью космических путешествий и анабиоза раньше, чем мы думаем, и контакт с пришельцами из другой эпохи происходит именно так. По её поведению можно было предположить, что она никогда не слышала о статье за домогательства к детям и явилась к нам прямиком из эпохи, где считалось нормальным предложить чужому ребёнку конфетку!

Я взялась рукой за браслет, чтобы нажать тревожную кнопку когда понадобится. Хорошо бы у визитёров из прошлого реакция была медленнее, чем у меня, и они не сразу набрасывались. Оружие у них должно быть старомодным и громоздким, а я ничего такого при ней не заметила.

– Я её мать, – сказала проверяющая.

– Чья?

– Эвы.

Ясно – у неё расстройство мышления.

– Вы не мать Эвы, – терпеливо, как учат общаться с психически отличающимися людьми, разъяснила я. Как жаль, что я так глупо обманула её насчёт Виты и Лины и теперь не могла призвать живое доказательство! – Мать Эвы –…Виталина, которая работает в нашей семье.

– Я её родила.

Эвочка родилась не из искусственной матки? Почему-то я сразу поверила. Если бы проверяющая хотела солгать, не назвала бы себя «матерью». Всем же известно, что «мать» – это родитель женского пола, а родитель – это тот, кто воспитывает ребёнка. Для любительниц экстрима, желающих испытать на себе роды, есть какое-то другое название. «Родильница», кажется?

– Я не могла оставить её себе, – зачем-то стала объяснять эта родильница.

Оно и понятно: произведённого тобой на свет ребёнка отдают в семью, а тебе, если захочешь, после сдачи экзамена на любовь дают другого, чтобы избежать непрофессионального отношения.

– Я вошла в комиссию благодаря тому, что сделала крупные пожертвования в Фонд помощи семьям. Если вы пожалуетесь, меня отстранят. Не нажимайте кнопку, умоляю. Я не собиралась причинять ей вред, я просто хотела… Поймите… Я девять месяцев носила её внутри.

Правильнее всего было бы сейчас выставить эксцентричную дамочку из нашего дома: она обманом проникла в семью, преследуя неясные цели. Она напугала Эву! Но я не смогла. Женщина передо мной была не только лгуньей и расфуфыренной богачкой – она была через ДНК связана с Эвой. Я смотрела в испуганное лицо, а видела знакомый излом бровей. Эвочка станет красивой девушкой, когда вырастет. Мне не понять увлечение опасным спортом под названием «деторождение», но «я носила её» мне как раз было понятно – я сама ношу её каждый день.

– Какая она была внутри?

– Она пиналась в самое неожиданное время, – оживилась Ида. – А могла затаиться надолго, так что я начинала беспокоиться, а потом как толкнётся!

Похоже на Эвочку, да. Она обожает играть со мной в прятки и с хохотом выскакивать из укрытия. Её ровесники обычно прячутся так, что или уши, или пятки торчат, а ей пару раз удавалось скрыться так ловко, что я начинала волноваться.

– Ещё она икала! – сказала Ида с гордостью.

– Она и сейчас икает! – с не меньшей гордостью ответила я. – Как начнёт, так не может остановиться.

C этой женщиной, которая только что казалась мне врагом, у нас вдруг появилось что-то общее и родное нам обеим.

– Я не буду отправлять жалобу. Но вам нельзя с ней видеться. И никому не рассказывайте, кто вы.

– Да, – сказала Ида.

Её лицо было очень красивым, даже если мысленно убрать с него перманентный макияж и вживлённые стразы, и очень грустным. Может быть, мы не встретимся больше никогда: если кто-то кроме меня узнает, что здесь живёт рождённый ею ребёнок, то её отстранят от обследования нашего дома, а если ей удастся сохранить свою тайну, то всё равно проверки из их комиссии приходят раз в полгода и проверяющих постоянно меняют, чтобы избежать злоупотреблений.

– С ней всё будет в порядке, – пообещала я. – Все любят Эву, не только мама.

Ида медлила – должно быть, хотела попросить у меня разрешение ещё раз взглянуть на Эвочку или даже взять её на руки. Но я не хотела подводить зайчика, который остался в уверенности, что я отгоню опасную тётю. Поэтому – нет.

– Вы можете писать мне иногда, как будто в рамках своих полномочий, – спрашивать, регулярно ли мы обновляем обучающие графические программы, и когда у меня будет что вам отправить, я буду изредка присылать вам её коллажи. Только не каждый день.

Ида молча кивнула. Она включила планшет и стала не глядя ставить высшие оценки по всем пунктам, а потом протянула мне заверить.

Когда она ушла, я только успела заглянуть в игровую и увидеть просиявшее Эвино личико, как настала пора разводить ужин, подогревать и кормить, так что не удалось перекинуться с Линой даже парой слов наедине. Жужжание входящего раздалось между «контейнер заезжает в грузовой отсек» (помимо скафандров, у нас водятся и космические грузовики) и «нет, я не перепутала упаковки, можешь проверить на экране холодильника пятничное меню» (в девять лет дети бывают очень въедливыми). Я смогла прослушать письмо, когда убирала посуду. К счастью, кухонная утварь не бьётся, иначе осколков было бы не избежать, потому что тарелка с первых слов выскользнула из рук. Потому что – да. Меня пригласили на курс переподготовки, по окончании которого я займу вакансию любящей. Мне больше никогда не придётся загружать тарелки в посудомоечную машину. Вся моя работа отныне будет состоять в том, чтобы обнимать, целовать и сюсюкаться.

После уборки на кухне и вечернего туалета детей остались приготовления к завтрашнему дню: нужно было перепрограммировать меню с учётом того, что двоим нашим подросткам назначили дополнительные тренировки и им потребуется больше белка. Пальцы машинально выбирали нужные опции, а мысли были уже в центре профпереподготовки. Учёба, конечно, будет заочной, но вряд ли удастся совмещать её с работой на полную ставку. Хотя, если слушать семинары в большой перерыв, а задания выполнять перед сном – почему нет? Я отгоняла от себя мысль о том, что по окончании курса придётся перейти в другую семью – в ту, где будет открытая вакансия. Это нескоро! Зато там будет маленький – только мой и ничей больше.

Закончив все дела по дому, я пошла в общую зону в надежде встретить Лину, но она, наверное, так утомилась, загоняя непоседливого Кира в кровать, что уже не выберется на наши с ней вечерние посиделки. Зато в кресле свернулась клубочком Вита.

Ей нельзя было рассказывать, кто приходил к нам с проверкой, но кое-что в сегодняшнем дне нужно было обсудить. Я стараюсь удерживаться от упрёков, да и кто я такая, чтобы учить других любви, однако сейчас разговора было не избежать.

– Вита, послушай, ты чуть не попалась. Отошла от любимого ребёнка во время проверки! Тебе повезло, что мы с Линой тебя прикрыли!

Вита подняла глаза. В её лице не было ни вины, ни раскаяния – только усталость.

– Я не могу элементарно побыть одна! Я не знаю, как дотянуть оставшиеся месяцы до её трех лет. Я на пределе. В этом доме у меня даже своей комнаты нет!

– Как нет, когда есть?

– На двоих с ребёнком, и я не имею права закрыться в ней, чтобы не разрушить привязанность! Ты можешь на любое вторжение рявкнуть: «Меня нет!» – и запереть свою дверь на авторизацию, а мой замок запрограммирован так, что от Эвиных пальцев он всегда открывается. Ты не поймёшь, что это такое.

– Это я-то не пойму? – обиделась я. – Я же беру Эву всегда, когда ты просишь!

– Это не то же самое. Тебе, чтобы побыть одной, достаточно задвинуть дверь. Захотела – закрылась. А мне надо просить, ждать, когда у тебя найдётся время, и гадать, согласишься ты или нет. А, да что толку говорить.

Я привыкла слышать «тебе не понять», но обычно мне говорят это про любовь. Да знаю я, что жизнь любящих – это не отдых на Луне и даже не отпуск в симуляции курорта. Это круглосуточная работа. Я вижу, как наши любящие устают от любви, все пятеро. Но Вита – отчего-то больше других.

– Если доживу до трёхлетия, уйду в отпуск! На следующий день после её дня рождения!

Эвочка в три года переселится в общую детскую спальню, и Вите можно будет сделать перерыв перед получением из роддома следующего любимого ребёнка. А с такими настроениями она, может, и вовсе уйдёт с работы. Займётся личной жизнью – любящим невозможно завязать отношения ни с кем вне семьи из-за режима работы. А на открытую ставку в семью придёт новый любящий воспитывать нового младенца. А Эва будет получать от мамы поздравления каждый год – если их не отправлять, то любящих в отставке штрафуют. А я в это время буду в другой семье нянчить малыша, которому будет… где-то четыре месяца. Только моего. Любимого.

– Ты ведь не уволишься? – спросила я, уже зная, что даже если Вита ответит «нет», я ей не поверю. А даже если я ей поверю, она может передумать.

У нас дружная семья. Все любят Эву, не только мама. Лина любит Эву. Алекс любит Эву. Второй техник к ней немного слишком строг, но он со всеми так. И я ведь смогу поддерживать с ней связь, это не запрещено!

У Виты запиликал браслет – значит, дочка проснулась и захныкала.

– Вот видишь! – выразительно показала на гаджет Вита. – Я не могу спокойно в кресле посидеть. Даже ночью!

– Сиди, я схожу, – остановила я её. – Открой только дверь.

Дело не в том, что меня тронули Витины жалобы – мне срочно потребовалось увидеть маленького зайчика.

Вита, не вставая с кресла, отперла замок своей спальни.

Когда Эвочка плачет, она не ревёт оглушительно, как Кир, а тихо всхлипывает. Бедный малыш!

– Там тётя…

– Это сон, маленькая. Это только сон, хорошая моя. Вот, попей водички. Ну всё, всё. Я тут. Я подержу тебя за руку, пока ты будешь засыпать.

Может, и хорошо, что я не успела рассказать Лине про экзамен. Как бы я объяснила ей, что собираюсь отказаться от такой карьерной возможности?

Дарья Рубцова. Шиншилла слышит

Очень хотелось курить. Но я знал, что мелкий засранец сразу позвонит матери.

«Мама! Райтинг-коуч нарушает договор! Мама, он нарушает!» Плаксивым голоском, надсадно кашляя.

Я не успею сделать и пары затяжек.

– Ты готов? Диктую.

Он поёрзал на стуле и склонился над тетрадью, как царь Кощей над кучкой поддельного золота.

– Погодите…

– Всё, Ваня, всё. Я диктую. Сначала всю фразу, потом по словам. Начали. Шиншилла слышит шелест голосов… теперь медленно: шиншилла…

Сегодня утром написал стишок. Сто лет не писал, а тут вдруг взял и срифмовал какую-то ахинею. Шелестящую, специально для него: «ши-ши-ше». Пусть помучается.

– Шиншилла слышит…

– Погодите! Я ничего не понял!

– Чего ты не понял? Шиншилла – это…

– Да знаю я, грызун! Пушистый. Я не понял, как это писать.

Ване десять. Он сын известных родителей: американского актёра Джоэла Рока и русской балерины Лили Хохолковой. Золотой ребёнок, усыпанный деньгами и гаджетами. Получает всё, что попросит, – мать души в нём не чает и готова разбиться в лепёшку, а отец… ну, отец далеко и практически самоустранился: не звонит, не пишет. Но зато каждый месяц перечисляет кругленькие суммы. Я был бы рад такому отцу. А вот Ваня не рад. Он вообще редко чему-то радуется, разве что очередному трофею «Ливерпуля».

У Вани врождённое заболевание спинного мозга. И, как следствие, нарушение опорно-двигательного аппарата. Ходит с трудом, не всё хорошо с мелкой моторикой. Раньше и с дикцией беда была, сейчас вроде получше.

А вот учится он хорошо, этого не отнять. И знает намного больше школьной программы. «Грызун». Не всякий мальчик его лет ответит так быстро, не подключаясь к инфобанку.

– Пиши по буквам. По буквам, Ваня. «Ша», потом «и»…

– Ага! Я начал, и вот! – Он показал мне написанное: «шишшш…» – Я теперь это даже прочитать не смогу!

– А я смогу, шиш. Первые две буквы были верные, а потом ты сбился. Это всё потому что нервничаешь много. Давай заново. «Ша», потом «и», потом «н». Контролируй руку, смотри внимательно, что выводишь. Давай, давай, начали. Шиншилла…

– Да зачем это надо вообще! – Он бросил ручку. – Такие слова придумываете, чтобы прям нельзя было написать. Ну и хорошо, ну и напишу я. Ну и даже прочту, оки. Я прочту, а больше никто не сможет. И не надо это никому вообще, манускрипты эти разбирать, как будто мы древние люди. Это всё равно что пиктограммы на стенах рисовать, охотников и всяких там человечков. А потом кричать: «Ой, какой я умный, ой, какой я лэвэлный».

Манускрипты. Пиктограммы. Хорош, чертёнок, и знает, что хорош, хвастается своими знаниями. Хочет произвести впечатление.

– До пиктограмм, Ваня, ты пока не дорос. Пока у нас цель: научиться записывать на слух простенькие строчки. Правильно и без ошибок. И желательно быстро. И пока что мы от нашей цели очень далеки.

– Родион Маркович…

– Всё! – Я повысил голос и грозно посмотрел на него сверху вниз. – Все вопросы и жалобы направляй маме. Если она решит, что не нужно, значит, попрощаемся. А пока всё просто: мама платит, я диктую, ты пишешь. Распределение обязанностей.

Он засопел, надулся. Сгорбился и осел на своём стуле бесформенной кучкой, и без того уже шарообразный из-за лишнего веса.

– Шиншилла слышит шелест голосов…

Никогда не умел общаться с детьми. Хорошо, что у меня их нет.

* * *

– Иван говорит, ты ему какое-то стихотворение диктовал?

Она стояла у окна, обнажённая и ужасно гордая. Сама собой восхищалась и ждала восхищения от меня – поворачивалась так и эдак, по-кошачьи выгибая спину.

– Про какую-то зверушку, да? Которая от собак убегает и прячется. Прочтёшь мне?

– Смотри-ка, а он запомнил. Ну да, про зверушку, усталую глупую зверушку… всё он понимает. И запоминает хорошо. А мне кричал: «Ничего ни панятна-а!» Засранец.

– Эй, ты говоришь о моём сыне! – Она шагнула ко мне, прижалась всем телом. Горячая и живая. Такая настоящая, несмотря на все эти импланты и боди-апгрейды. – Так ты стихо-то своё прочтёшь?

– Да какое там стихо. Просто рифмованный текст для правописания. Ну… Шиншилла слышит шелест голосов и взмахи птичьих крыльев в вышине. И дальний лай за ней идущих псов…

– Какой лай?

– Дальний. Ну далёкий, какая разница.

За последние годы моя профессия изрядно продвинулась. Теперь она даже приносила доход – серьёзный, а не как раньше. Кто-то запустил в сети рекламу – мол, практика рукописного текста отлично прокачивает мозг. «Ваше мышление достигнет нереальной лэвэлности, вы сможете легко и изящно формулировать мысли, запоминать огромные объёмы информации, побеждать в любых диспутах… и ещё многое другое!»

И это был тот редкий случай, когда реклама не врала. Разве что слегка преувеличивала. Правда ведь, прокачивает. И лэвэлность поднимается, и все дела.

С тех пор и началось – клиент пошёл сплошным потоком. Политики, бизнесмены, геймдизайнеры, коучи всех мастей. Селфрайтеры. А потом это просто стало модным, как всякий недавно возникший коучинг – и ко мне потянулись спортсмены, актёры, золотая молодёжь и жёны олигархов.

Но детей… детей в этом потоке было мало. Хотя, казалось бы.

– И дальний лай за ней идущих псов. И треск страниц, сгорающих в огне.

Она поёжилась.

– Не знаю, это как-то мрачно. Почему в огне? Почему книг? Чему ты ребёнка учишь?

– Писать, Лили. Я учу его писать. Ты сама видишь, прогресс есть.

– Это да, – она с готовностью кивнула, – мне кажется, он даже ходить лучше стал. А уж руки насколько лучше! Кружку берёт, чай сам себе наливает…

– Кружку он и раньше умел брать. Просто ленился. Я сейчас даже не о моторике, у него воображение появилось, заметила? Он…

Я задумался. Манускрипты и пиктограммы. Уверен, когда мальчишка произносил это, он видел перед глазами картинку. Возможно, размытую, возможно далёкую от жизни, но картинку. С каждым уроком он всё лучше воспринимает и запоминает информацию. С каждым уроком всё больше фантазирует. И мечтает. Чёрт возьми, он мечтает, я готов был поклясться.

– Ваня молодец. И ты молодец. – Лили медленно провела рукой по моему животу. Потом опустила ладонь ниже. – И я молодец, что наняла тебя. Какие всё-таки мы все молодцы!

– Точно.

Я позволил ей расстегнуть ширинку на моих джинсах. Сбросил рубашку. Положил ладони на её упругую задницу. А потом наклонился и заглянул ей в глаза.

Там, на дне её глаз, жила птица. Живая и настоящая, запертая в прокачанном по последнему слову техники теле. Эта птица и сделала её когда-то великой балериной. За эту птицу она мне и нравилась.

…и треск страниц, сгорающих в огне…

Во время оргазма она коротко и пронзительно вскрикивала, совсем как птица, пойманная во сне котом.

* * *

– Шиншилла знает, впереди беда: псы догоняют, подступает тьма… написал? Поставь двоеточие после «беда». Дальше мы раскрываем, что это за беда, и перечисляем её составляющие: псы, тьма…

– Это какая-то ерунда! Псы, тьма. У вас всё в одну кучу, я не понимаю. Ну и вообще, почему беда впереди, а псы и тьма – сзади? Не понимаю я!

– А твоё дело не понимать, твоё дело – писать, Ваня. Давай, давай, тренируйся. У нас занятие не по пониманию, а по райтингу.

– А если мне не нравится? – Он нахмурился, принялся чертить на бумаге злобные извилистые закорючки. – Не хочу это писать, это депресняк какой-то!

– А что хочешь?

За окном моросил унылый серый дождь. Блёклые змейки вяло скользили по стеклу, и я вдруг вспомнил, что в моём детстве в это время года обычно шёл снег. Холодный, ослепительно белый. Валил с небес мохнатыми хлопьями и устилал всё вокруг сплошным ковром, создавая иллюзию чистоты.

А Ваня никогда не видел снега. И не увидит, наверняка. В Москве теперь морозов не бывает, а дальние перелёты ему противопоказаны. Конечно, можно посмотреть в записи. Но это не то.

– Хочу… ну, не знаю, ничего не хочу. Домой хочу, вот. Ну, или… – Он замялся, явно желая что-то сказать.

– Или?

– Про «Ливерпуль». Я бы написал про «Ливерпуль», как они опять выиграли. Как они попирают всех вокруг много лет подряд. Какие они нереальные! Побеждают и побеждают! Вот, что интересно, а не эти ваши собаки!

Я пожал плечами.

– Ну и что же интересного? Побеждают и побеждают. Из года в год одно и то же. Скучно же.

– А вот и нет! Не скучно! Побеждать – это главное!

– Ясно. – Я отвернулся от окна и посмотрел на него – глаза горят, щёки раскраснелись, рыжие вихры торчат во все стороны. – А ты, Ваня? Кого победил? Или что. Какие у тебя в жизни были победы?

Он понурился, потух. Потом прищурился, швырнул ручку на пол.

– Да идите вы! Не хочу я с вами разговаривать. И писать не буду!

– Все вопросы к маме.

Дождь за окном усилился, мир с той стороны стекла погрузился в сумерки.

Мы замолчали.

…Шиншилла знает, впереди беда:

псы догоняют, наступает тьма.

Ей хочется зарыться навсегда

в тепло норы. И там сойти с ума.

* * *

Когда он пришёл в следующий раз, у меня в расписании произошла накладка, и Юн Акира ещё не успел закончить свой урок.

– Присядь пока на диване, подожди. Мы быстро.

Но Ваня меня не слушал.

– Вы… вы же… Акира!

Юн снисходительно улыбнулся.

– Да, а ты?

– Иван! Иван Хохолков! Сын актёра… но это вам не интересно, конечно. Ну, никто. Ученик вот у Родиона Марковича.

Я поморщился.

– Просто Родион, я же просил тебя. С Марковичем сразу становлюсь таким старым…

Юн засмеялся.

– Ты и есть старый, Род. Но ты прекрасный коуч, нам с Иваном очень с тобой повезло. Правда ведь, Иван?

Ваня смутился.

– Да, ну да. Конечно… а вы правда, Юн Акира? Лучший киберарчер всех времён и народов?

– Ну…

– Лучший русский киберспортсмен за всю историю спорта?!

Смех Юна звучал искусственно.

– Не такой уж и русский. А вообще, лесть – удел слабаков. А мы с тобой сильные, да? Подожди немного, мы уже заканчиваем.

Он отвернулся от Вани, и я продолжил диктовать.

– В вагоне люди сидели нахохлясь, сонно покачиваясь. Чёрные стёкла были в мелких, частых каплях дождя, будто сплошь подёрнутое бисером звёзд ночное небо…

Юн склонился над листком бумаги, выводя слова медленно, с чувством собственного достоинства. Немного рисуясь перед почтительно замершим у дивана Ваней. А тот даже дышать забыл – таращился с восхищением, по-дурацки приоткрыв рот.

– Трамвай трезвонил и трогался, и в мокрых стёклах дробился блеск фонарей, и я ждал с чувством пронзительного счастия повторения тех высоких и кротких звуков. Удар тормоза, остановка, – и снова одиноко падал круглый каштан, – погодя падал и второй, стукаясь и катясь по крыше: ток… ток…

Юн дописал, поднял голову, вопросительно глядя на меня.

– Это всё.

Он быстро кивнул, прикрыл глаза. Ну да, конечно. Вроде как и сам уловил финальные интонации, а теперь вникает в услышанное, вдохновляется.

– Прекрасный рассказ. Это Набоков, Иван, великий русский писатель. Вот он на самом деле лучший, вот им стоит восхищаться. А не мной. Рассказ «Благость», обязательно прочти или попроси Родиона подиктовать тебе как-нибудь.

Я поморщился.

– Рано ему ещё. Да и не захочет. Ваня у нас больше любит про футбол писать. Да, Вань?

– Нет, я… почему… а про что рассказ? – Он подошёл ближе и наморщил лоб, вглядываясь в написанный Юном текст. – Я понял, что в конце там каштан упал на кого-то. А потом?

Юн снова засмеялся.

– Рассказ не про каштан. А про красоту каждого мгновения. Там по сюжету один мужчина расстался с женщиной. А потом попросил её снова увидеться. И вот он стоит, ждёт её, а она всё не приходит. На улице осень, холодно, дождь моросит, каштаны падают. А женщины нет.

– Ага, Родион Маркович любит такое. Чтоб прям мрачняк.

– Да нет же. Ты послушай. Стоит он, ждёт и видит старушку, которая торгует открытками. Она тоже мёрзнет, никто эти открытки не покупает и…

Он замолчал и вздохнул. Видимо, устал рассказывать. Ох уж эти спортсмены.

– Да-да, Юн, – поддел его я, – и что же дальше?

– Дальше один солдат угостил её кофе, она попила, согрелась. Подарила солдату открытку. И герой понял, что… ну её, эту женщину, чёрт с ней. Не пришла, и ладно. Жизнь и без неё хороша.

– Чего?! – Ваня вытаращил глаза. – Погодите! Он что, со старушкой теперь решил… это самое?

Акира раздражённо крякнул.

– Нет. Рассказ не о старушке и не о женщинах вообще. А о красоте. О том, что нужно искать прекрасное в каждом дне жизни. Ну, ты когда почитаешь, сам поймёшь… – Он быстро встал, протянул мне руку. – Что ж, спасибо, Род. Это было прекрасно. Мне пора и… – оглянулся на Ваню, – удачи вам с юным Иваном.

Когда он уже стоял в дверях, Ваня всё-таки решился спросить.

– Послушайте, мистер Акира, а зачем это вам? Я имею виду, райтинг. Вы же отлично двигаетесь и стреляете точно, и…

Юн прищурился. Сложил руки на груди.

– А ты знаешь, что в древнем Китае в лучники брали только каллиграфов? Тех, кто умел рисовать иероглифы. Как думаешь, почему? Я тебе скажу. Потому что выпущенную стрелу не вернёшь обратно. Как и штрих на бумаге. И вот умение концентрироваться, делать всё чётко, раз и навсегда, без переделок – оно и приобреталось с искусством каллиграфии. – Он помолчал. – В сети пишут: «Акира никогда не промахивается». Так вот, может, потому-то я и не промахиваюсь никогда, что хожу на занятия к Роду. Как лучники и великие воины древности.

* * *

– Кажется, он по-настоящему привязался к тебе. – Она лежала на боку, сложив на меня ноги и уткнувшись носом в мою шею. – Хотя, что удивительного. Отца у него, считай что нет. А ты мужчина, взрослый, умный… ох, как же Ване трудно без отца, если бы ты знал!

– Ничего не трудно. Отлично без отца. Я знаю.

Лили приподнялась на локте, пристально уставилась мне в лицо.

– Это тебе так кажется. Что всё легко. А ребёнку… вот будет у тебя свой – поймёшь.

– Не будет.

– Почему?

Я немного отодвинулся. Потом встал, повернулся к ней спиной.

– Потому что я не хочу.

И ежу было ясно, к чему этот разговор. Но до сих пор мне удавалось прерывать беседы, как только тема становилась опасной.

– Послушай… давно хотела предложить тебе… да всё вот не решаюсь…

Похоже, сегодня Лили была настроена серьёзно.

– Переезжай ко мне. А что, дом у нас огромный, места полно, оборудован по последнему слову, а не так, как твоя эта развалина. И Ваня будет рад. А что…

Я быстро повернулся к ней, лёг обратно; обнял, прижимая к себе.

– Я одиночка. Одиночка, Лили. Не умею ни с кем уживаться. И не люблю никого. И детей не люблю.

– А…

– Тебя люблю. Но не так. Не так, понимаешь? Это плохая идея. Даже если ты будешь танцевать для меня каждый день, я скоро возненавижу тебя. И твоего сына. Потому что не выношу постоянного присутствия посторонних. Не выношу.

– А…

– Забудь… забудь…

Некоторое время она ещё пыталась что-то сказать. Потом коротко выдохнула и застонала.

* * *

Она уснёт. И шелестом шелков

её укроет равнодушный снег…

Его звали Геннадием, но представлялся он всегда как Гено. С ударением на первый слог. Уж не знаю, на что тут был намёк, на гения или гены.

Интеллигентный, вежливый. С вечной улыбочкой на тонких бледных губах.

Когда я увидел его в первый раз, то сразу подумал, что Гено – отличная возможность для Лили.

Богатый, статусный. Очки в золотой оправе, дорогой парфюм и вычурная бородка. Полноценная замена брутальному пожилому актёру. С одной стороны – его полная противоположность, с другой – ничуть не уступает ему в классе.

Я познакомил их как-то вечером, специально задержав Ваню и попросив Лили забрать сына самой – уже поздно, а вдруг такси-кар сломается?

Когда она приехала, Гено как раз прибыл на свой урок.

Точно не знаю, чем он занимался по жизни – политикой или криминалом, но деятельность эта приносила ему доход и оставляла достаточно свободного времени. Они понравились друг другу с первого взгляда. И немедленно принялись ходить на концерты, выставки и прочие подобающие статусу мероприятия – неистово и страстно, стремительно врастая друг в друга.

Довольно быстро она перестала звонить мне, и вопросов я не задавал.

* * *

– Ты когда-нибудь видел снег?

Он равнодушно кивнул.

– Сто раз, а что?

– Я имел в виду, по-настоящему.

Ваня насупился.

– Да какая разница, по-настоящему или нет. Я знаю, что он холодный и белый.

– Холодный и белый! – передразнил я насмешливо. – Ничего-то ты не знаешь, Ваня. Когда идёт снег, ночи становятся светлей – свет отражается от снега, и можно даже не зажигать фонарей. А когда утром после снегопада ты выходишь на улицу, то он скрипит под твоими ботинками, и этот звук ни с чем не перепутать. И никогда не забыть.

– Ну и что, ну и скрипит. Сейчас послушаю и запомню…

– Забудь. Всё равно ничего не поймёшь. Так, продолжаем урок…

– Погодите! – Он откашлялся. – Я по поводу того стишка, про шиншиллу, помните? Я тут подумал… а чем там всё закончилось?

– Не понял?

– Ну, про шиншиллу. Она там в нору залезла… или захотела залезть. И решила спать. Ну и? А что дальше?

Я откинулся в кресле, уставился на потолок.

– Дальше, Ваня, я пока не придумал. Это был короткий стишок, специально для тебя, упражнение. Но если хочешь… Она уснёт. И шелестом шелков её укроет равнодушный снег…. Который… э… шелков…

– Да дался вам этот снег! – Он гневно подпрыгнул на стуле.

Я усмехнулся.

– Который некий Ваня Хохолков ещё не видел. Глупый человек!

Он взял ручку и принялся записывать, хотя я и не просил его об этом. Потом задумался.

– Нет. Ерунда полная. Сами вы глупый. И вообще. Снег укроет – значит, она умрёт что ли? Ну уж нет.

– А как бы ты хотел?

– Она должна победить. Всех. Собак и всех, кто идёт за ней.

Я улыбнулся.

– Как «Ливерпуль»?

– Как «Ливерпуль», – подтвердил он серьёзно и внимательно посмотрел мне в глаза.

* * *

Она позвонила, не решившись встретиться лично, и голос её заметно дрожал.

– Мы с Гено тут подумали… и решили. Ване больше не нужно продолжать занятия. Прогресс есть, ты сам видел. И он вполне способен заниматься дальше сам. Точнее, с другими коучами…

– Сам, сам. Именно сам, хорошая идея. Правильная. Это Гено придумал?

– Почему Гено? – Она замялась. – Мы вместе. Ты тоже считаешь, что он может продолжать самостоятельно? Хватит ли мотивации…

– Хватит, – успокоил её я, – а если не хватит, сам будет виноват.

Лили помолчала.

– В любом случае, мы же оплатили за месяц вперёд. Ещё два занятия у вас есть…

Я поблагодарил и попрощался.

…глупый человек…

Ну и кто из нас был глупее?

* * *

На следующее занятие он не пришёл. Лили прислала сообщение, что сын болен, а я не успел изменить расписание. Появилось окно, я не знал чем себя занять, и вдруг, как-то само собой так вышло, решил посмотреть футбол.

Сто лет не смотрел, и вдруг – на тебе.

Меня всегда удивляло, как этот вид спорта так долго продержался на вершине популярности. Сейчас, когда у нас есть скайскейтинг, арчинг и сотня направлений киберспорта. Удивительно. Возможно, свою роль играли древние инстинкты – футбол в каком-то плане приближал нас к гладиаторским боям.

Форма игроков «Ливерпуля» была алой, как кровь. Забивая голы, они рычали и ухали, верещали и подпрыгивали, потрясая над головами сжатыми кулаками. И древние римляне на трибунах вопили и алкали крови.

На экране визора появился фанатский сектор – молодые люди, все как один, радостно повторяли жест римских патрициев. Я вздрогнул и невольно привстал с кресла.

Толстенький рыжий мальчишка. С торчащими во все стороны вихрами и красными пухлыми щёчками.

Совсем один, как мне показалось. Без взрослых.

Он исчез, изображение снова сменилось голеадорами в алых майках, а я глупо застыл посреди комнаты. Сердце моё лихорадочно стучало.

* * *

– Я придумал.

Это было последнее занятие. Ваня принёс с собой огромный рюкзак, но оставил его в прихожей.

– Что ты придумал? – У меня из головы всё никак не шёл увиденный на экране мальчишка.

– Сочинил. Я сочинил продолжение того стиха про шиншиллу, нормальное продолжение. Без мрачняка.

Он набрал в грудь воздуха, напыжился и с пафосом произнёс:

– Но нет, шиншилла не из таковых! Она уже не будет отступать! Она сильна, живее всех живых! Всех победит и будет хохотать!

От неожиданности я засмеялся.

– Да, вот так вот! – Ваня радостно подхватил мой смех. – Вот так будет смеяться над врагами. Ха! Ха!

– С чего ты взял? – спросил я, улыбаясь. – С чего ей смеяться?

– А с того, что она победит! И будет всегда побеждать! А смеётся хорошо тот, кто последний. Вы сами говорили.

– Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним, – поправил я машинально. – Что ж. Резонно.

– И это ещё не всё. – Он уставился на меня блестящими глазами и покраснел. – Я ещё кое-что сделал. Купил её. Шиншиллу. Ну, мама купила.

Он сбегал в прихожую и принёс рюкзак – это оказалась переноска для транспортировки животных. Когда Ваня расстегнул молнию, на дне переноски я увидел пушистого серого зверька.

– Вот. Это Миха. Это он, шиншилл, – пояснил Ваня, гордо улыбаясь. – Он теперь всегда со мной. Вместе будем…

– Побеждать? – подсказал я и почувствовал, как сердце в груди опять суетливо забилось.

Он кивнул.

– Побеждать!

И яростно потряс над головой кулаком.

– Ты ведь не заболел прошлый раз. Ты ходил на футбол? – спросил я, немного помолчав.

Это был риторический вопрос.

* * *

Через пять лет я снова встречу его. Возмужавшего, похудевшего. Высокого рыжего юношу с горящими от волнения щеками. Встречу на курсах подготовки кадров для Роскосмоса, куда заеду за одним из учеников.

Я сначала не узнаю его. А когда узнаю, не буду знать, что сказать. И поэтому выдавлю первое, что придёт в голову:

– А я думал, таких как ты в космонавты не берут.

Он усмехнётся.

– Ну, я же не в испытатели. У меня свой путь.

Потом я спрошу про Миху, он помрачнеет.

– Миха умер. Но жизнь прожил хорошую, достойную. А вы как, Родион Маркович?

– Я не умер. Но жизнь пока тоже хорошая. Достойная меня.

Мы посмеёмся и попрощаемся.

Но это будет только через пять лет.

А пока я стоял и курил в окно, наблюдая, как толстый мальчик ковыляет по дорожке прочь от моего дома. Хромая и игнорируя припаркованный у подъезда такси-кар.

И думал, что назвать ребёнка Ваней было бы, конечно, слишком сентиментально. И я так никогда не сделаю, даже если и обзаведусь когда-либо сыном.

Мальчик обернулся и замер, глядя на меня. Поднял вверх руку со сжатым кулаком. «Побеждать!» – прочитал я по губам.

И вскинул кулак в ответном приветствии.

Антон Дождиков. Профессионалка

Разминочная комната. Окна из пуленепробиваемого стекла, занавешенные тяжёлыми багровыми шторами. Слабое освещение от диодных трубок на потолке. Мягкая, густая и липкая полутьма внизу. Устало шуршит настенный кондиционер. Лёгкий аромат хлорки.

Звук моих глухих шагов отражается от стен и гаснет, растворяется в помещении. Ступаю легко, медленно, как кошка. Пружинящий пол – татами. Передо мной висит на канатах имитация обнажённого человеческого тела в полный рост: глаза-бусинки раскрыты, рот скривился в беззвучном крике.

Я разогреваю суставы и связки. Медленно и с усердием. Сначала шею, потом кисти, локти, плечи. Вращаю корпус, вправо-влево. Перехожу к коленям и ступням.

Делаю растяжку – руки, ноги. Позы «собаки», «младенца». Пружинящие выпады.

Перед работой разминка – обязательная процедура. Гибкость, сила и точность – моё профессиональное кредо и «бади скиллз».

Расслабляю мышцы после статической нагрузки и восстанавливаю дыхание. Подхожу к манекену.

На деревянной полочке у свежеоштукатуренной стены разложены кинжалы и мечи всех форм и размеров: от маленького перочинного ножика до «гросс-мессира», которым можно орудовать двумя руками. Неоновый свет отражается в их наполированных до блеска лезвиях.

Беру кривой казачий «бебут». Примериваюсь. Имитирую колющие удары. В сердце, в печень. Хватаю рукоять обратным хватом и одним резким взмахом перерубаю манекену сонную артерию.

Брызжет струёй кровезаменяющая жидкость.

Смотрю – разрез чистый, края ровные и без зазубрин. Совершенство!

Тренировка окончена.

Я довольна. Беру с полочки вафельное полотенце. Утираю липкий солёный пот. Бросаю на пол – дежурная смена приберётся.

Вот так же легко и просто я убиваю тела живых людей. И делаю это осознанно. Мне хорошо платят. Есть страховка, полный соцпакет, льготы для всех членов семьи. Московская прописка. Регулярное повышение квалификации и профессиональная переподготовка. Нет, конечно, досрочного выхода на заслуженный отдых, но в наши дни – это совсем не актуально. Как, впрочем, и сама архаичная пенсионная система.

Зачем убиваю? – сложный вопрос. Сначала я думала, что просто нравится. Всё это глубоко личное, наболевшее. Помните школу, старшие классы, «первый раз»? Да-да, всё происходит из прошлого жизненного опыта. Любовь, боль и кровь. Прямо после подготовки к сдаче ЕГЭ в кабинете биологии.

По-настоящему «первый раз» у меня было с Наташкой. Тогда так было модно. Романтик!

Шли с ней по жизни много лет. Сходились, расходились, спорили, ссорились, меняли мужчин.

– Почему именно женщина должна убивать? – спросите вы. Отвечу без утайки. – Мужики от этой работы сходят с ума и дохнут как мухи. Слабые. Неприспособленные. Боятся чужой боли, криков и крови.

Обычно я прихожу на службу к десяти. Проклятые подмосковные пробки! Другие сотрудницы – к одиннадцати-двенадцати. Наташка-фанатка сейчас пашет в третьем секторе, а потому является в восемь. Старается, сучка-стахановка, всё ещё хочет меня уесть. Я тоже хорошо делаю свою работу, но естественно, без выпендрёжа. А ей подавай свежак, новые эмоции, соревнование и конкурентную борьбу.

Захожу в свой рабочий кабинет.

Закопчённое пыльное окно. Наполовину приспущенные тяжёлые жалюзи. Репродукция Бориса Валеджио на стене с крылатыми культуристками, дерущимися с рептилоидами. Стол, заваленный бумагами и папками. Гранёный стаканчик с мёртвыми пластиковыми розами. Допотопный компьютер, наверное, поросший мхом. Металлический шкаф. А вы что, хотите «Икею»?

На стальных крашенных серебрянкой створках – портрет сэра Роджера Пенроуза на фоне чёрно-белой фрактальной мозаики, под ним лозунг с яркими печатными буквами: «Теория объективной редукции всесильна – потому что она верна!»

Открываю ржавым ключом скрипучий замок. Вешалка. Ворох маскарадных костюмов, пересыпанных нафталином. Отдельно висит чёрный шёлковый балахон с глухим капюшоном. Внутри – тряпочный мешочек на ниточке, полный лаванды. Свежие, пахнущие вездесущей хлоркой сандалии. Коса на гладко отполированном древке стоит в отдельной секции.

Беру точильный брусок. Провожу по лезвию – звенит! Достаю бумагу и пробую остриё.

Класс! Теперь у меня два аккуратных листика. Стороны идеальные, без заусенцев.

Раздеваюсь. Но вы не подсматривайте!

Нет, не подумайте чего лишнего, ведь я же женщина, хоть и замужняя – и всё при мне. Но вот так вот изливать душу неизвестному человеку и тем более не «клиенту»… Не каждая из моей профессии решится. Особенно в наши дни, когда минкульт и полиция нравов… ох, не будем о запретном!

Надеваю балахон. Часы над входом отбивают десять.

Выскакиваю за дверь.

Наташка! Сучка крашеная в латексной униформе и на каблуках. Сегодня она всё-таки опаздывает. Видимо, шлялась где-то все выходные. Улыбается стерва, хихикает.

– Маша, я тебя прямо люблю! Ты только представь себе! Вчера он, он… – Похотливая тварь аж зарделась.

– И я тебя, милая! Давай на обеде у девятого цеха, – прерываю я её излияния.

– У разделочного? – Моя «бывшая» хлопает своими бесстыжими бельмами.

– У разделочного! Ну все, чмоки-чмоки! – и убегаю.

Меня должен ждать «клиент». До обеда он у меня один. Так что можно не торопиться. Я бы попила чай. Свой любимый, с бурятской шаманской травкой. Но напиток слишком бодрит. В последнее время много нервничаю. Может дрогнуть рука, и чистого убийства не получится.

Захожу в «предбанник» своего рабочего цеха. Уютно обставленное барной мебелью и обитое пробкой помещение без окон с тёплым, тщательно подобранным натуральным светом галогеновых ламп. М-м-м, так хочу загорать!

Вот только баннер на стойках посреди комнаты: «Да здравствует теория объективной редукции волновой функции мозга»! – мешается. Я его куда-нибудь приберу, хоть и начальство запротестует.

«Клиента» ещё не привезли? Странно!

Открываю компьютер. Смотрю заказ-наряд на сегодня. Пусто. Только в окне состояний мигает надпись: «Ожидается новая задача». Тупой «Метасофт Проджект»! Всегда выступала за традиционную бумажную бюрократию без всех этих нововведений от зануд-айтишников.

Наливаю в чашечку из автомата бескофеиновый кофе, присаживаюсь на обитый искусственным мехом стульчик, вдыхаю тщательно имитированный аромат и вспоминаю…

* * *

В школе я училась на отлично, в институте тоже. Перфекционистка конченая. Первая работа – секретуткой в том же институте «Нефти и газа». Потом постмапдемийный кризис двадцатых, автоматизация бизнес-процессов и массовое сокращение всех «секретных уток».

Новую профессию освоила быстро, помогли полугодовые курсы профессиональной переподготовки и протекция от профсоюзной ячейки. Вначале у нас шла теория и всякие мудрёные словечки: «межсуществование», «параллельное подключение», «нейрошунты», «оркестрирование», «мембранные белки», «инициирующий импульс разрушения обратной связи», та же «объективная редукция». Потом – практика, изнурительные и изощрённые тренировки. Первые дела, «клиенты». Годы спустя – заслуженные награды и почести, выслуга лет.

У всех новичков так бывало, будто впервые сидишь за рулём машины и хочется похулиганить. В профессии без году – век, и начала выделываться, прямо как сейчас выкобенивается Наташка, которая пришла в нашу контору позже и по моей рекомендации (точно тогда дурой была – пригласила «бывшую» на свою голову).

Я тогда ещё не работала с косой. Предпочитала меч а-ля «палач из Лилля» и мушкетёрский балахон с кружевными панталонами. Ходила в спортзал, занималась кроссфитом, чтобы совладать с пудовой железкой. Много пахала и сильно уставала.

«Клиент», а мы всегда называем своих подопечных «клиентами», попался тогда на удивление не старый. Жилистый и мускулистый мужик лет пятидесяти. То ли в своё время стероидами обжирался, то ли такой от природы. Шея – как у быка. Начальство типа по блату сплавило. Внесло изменения в производственные табели и подсунуло мне. «Метасофт» тогда не прорастил свои зловонные корни в наше ремесло.

– Ты, Маша, у нас самая аккуратная. Весь план, вся пятилетка на тебе держится! – упрашивал Софрон Тимофеевич. – Пойми, я тоже человек подневольный. Мне сверху скажут – я и под козырёк. Ну, бога ради, молю тебя, сделай чисто! А за сверхурочную отгул дадим и премию выпишем. Квартальную.

Махнула рукой, согласилась.

Я тогда обитала в зале, стилизованном под жуткую помесь подвала «Гестапо» и средневековой инквизиции. Только без портретов бесноватых фюреров и бритых инквизиторов на стенах. Пыточные инструменты, компьютеры, четыре рабочих места на случай внепланового аврала или, как у нас говорили, – «оргии».

Крепыш в одиночестве висел на дыбе. Руки вывернуты в суставах. Ноги зажаты в «испанских сапогах». Новодел, конечно, но где же достать оригинал!

Зубы стиснуты. Того и гляди кляп перегрызёт. Глаза выпучены и налиты кровью. Вены на теле вздулись. И ежу понятно, «клиент» почти дошёл до кондиции.

Подошла ближе. Проверила контакты – высокоточные дата-кабели в медной оплётке вставлены в аккуратно проделанные отверстия в затылке и позвоночнике жертвы. Шлем с электродами пристёгнут. Нейроразъёмы смазаны спиртом, аж блестят в холодном свете люминисцентных ламп. Жгуты проводов собраны в пучок, толщиной в мою руку, и уходят за стену в соседний цех.

Техническая бригада у меня хорошая, всё время со мной кочует, две подружки – Светка и Катька, рыженькая и пухленькая. Девочки вовремя подготовили и загрузили систему. Я проверила на мониторах данные – везде ровный зелёный свет.

Надо девок пристроить на курсы повышения квалификации. Так сказать, растить молодое поколение, новую смену. Засиделись в подмастерьях.

Сбросила балахон. Вынула из ножен меч. У «клиента» реакция нормальная. Предсмертный страх и половое возбуждение. Типа стояк у него на бодибилдерш. Хорошо. А то ведь некоторых нужно «виагрой» накачивать! А иногда приходится тащить экзекутора его же пола, а таких по всей нашей державе с её «духовными скрепами» лишь с десяток наберётся. Да и то они больше по заграницам шатаются. Гастролируют на «Еврови… то есть на «Евроинквизиции». Разумеется, в порядке обмена опытом и распространения инновационных практик.

В нашем палаческом деле задушевные разговоры приветствовались. «Клиент» должен дойти до вышеозначенного состояния. А люди же разные попадались: одним бронелифчика и получасовой порки достаточно, другие заводятся только на эльфийских принцесс с изощрёнными гномьими пытками, третьим нужно читать любовную переписку Ленина, Крупской и Инессы Арманд, прибегать к посторонней помощи и работать с подручными, изобретать «тройничок» или «квартет». Вот и приходилось импровизировать, перевоплощаться, работать то по системе Станиславского, то по Чехову, становиться сначала Наташей Ростовой, затем – Джулией Стрейн. В нашем ремесле всегда практиковался индивидуальный подход, да и творческая жилка приветствовалась.

Ещё раз проверила показания приборов.

Всё в порядке. Индикаторы в зелёных зонах, отклонения на энцефалограмме в пределах контрольных значений.

– Хм, простите, а как вы делаете подход на бицепс в кроссовере? – вежливо поинтересовалась я, отсоединяя «клиенту» резиновый кляп. – Классика, три-четыре подхода по десять – пятнадцать повторений? Или форсированный, с уменьшенными весами и до отказа?

– Только классика. Делай акцент на базе: становая, присед, жим, – хрипел «клиент».

Это так мило!

– Не поделитесь секретом?

Мы болтали о негативных повторениях, дропсетах и суперсетах. Я тогда окончательно и бесповоротно влюбилась, почуяла близкую душу, что иногда бывает с нами девушками. И – дёрнул же чёрт – спросила:

– Полгода тренируюсь по системе Саши Питерского. Плато. Нет прогресса. Что посоветуете? «Метандростенолон» или «Туринабол»?

– Что! Да как ты посмела! Я – натурал! – заверещал мой подопечный и принялся биться головой о фиксирующие цепи. Аж звон пошёл.

Ещё пара секунд – и контакт, как ментальный, так и физический был бы потерян!

Взмахнула мечом. Ударила изо всех сил.

Неудачно.

Фонтан крови. Бьющееся в судорогах тело с головой, отсечённой наполовину.

Лихорадочно ударила по кнопке аварийной реанимации. В камеру вбежали Катька со Светкой, за ними причитающий Софрон Тимофеевич:

– У-у-у, злыдня, у-у-уволю! Ты же мою тринадцатую зарплату запорола! Это же был Пётр Пампа-Порфирьевич, начальник телеологического отдела министерства здравоохранения!

Ну что было сказать? Накосячила – и ежу понятно. Тяжёлый меч-эспадон требует не столько силы, сколько точности в применении.

Мне тогда повезло. Реаниматоры – молодцы, справились, воскресили Пампу-Порфирьевича. Пришлось поставить им ящик водки-зубровки.

Повторную процедуру с «клиентом» проводила Наташка. Уж не знаю, в каком образе, но с тех пор я её и ненавижу. Набивается вновь ко мне в подружки, а сама… я её знаю, змею подколодную. Знаю, куда и на кого она глаз положила. Уж много лет прошло, а помнит, стервень.

* * *

Хватит о грустном. «Метасофт» ожил, поползли загрузочные данные на дисплее.

Сегодня меня опять ждёт «клиент». Мой любимый «клиент».

Встаю из-за стола, иду навстречу технической бригаде.

Я прямо плыву по белоснежному коридору между залами. На душе легко и приятно, бабочки в животе порхают. Хочется петь.

Навстречу мне бежит Софрон Тимофеевич, цепляет плечом и чуть не роняет кофейный автомат. Медальки и крестики брякают на чёрной начальственной униформе. Красная повязка с эмблемой нашей конторы на руке сбилась. Усики возбуждённо топорщатся. Фуражка сидит набекрень. Наш группенфюрер запыхался, рукой хватается за свою тощую грудь:

– Я-я-я пытался, я хотел её остановить!

– Кто? Что? – недоумевающе переспрашиваю нашего заведующего сектором.

Ох! Сердце пропускает удар.

– Наташка хочет убить твоего мужа!

– Что? Коза! Опять за старое? – ору я и, отталкивая начальство, прибавляю ходу. Зову подручных. – Катька! Светка! За мно-о-о-ой!

Девки быстро смекнули, что происходит что-то неординарное. Катька хватает медицинский саквояж. Светка на ходу звонит по внутренней связи реаниматорам.

Вместе бежим по коридору. Коса у меня в руках. Полы балахона развеваются. Встречные коллеги и сотрудники «Сколково мазохистикс» шарахаются в стороны.

Пробегаю очередь старшеклассниц в аккуратных чёрных кружевных передниках поверх обтягивающих комбинезонов телесного цвета. Детки пришли на экскурсию.

Дверь пыточной заперта изнутри.

Смотрю в окошко.

Наташка, сучка латексная, застыла в позе лебедя с боевой секирой. Косплеит приснопамятную Джулию Стрейн по полной. Плагиаторша!

«Клиент» уже подключён. Процедура запущена.

Ломимся в дверь – без толку! Морёный дуб с металлическими креплениями-стяжками. Над косяком издевательский агитационный плакат: «Не допустим коллапса волновой функции системы за счёт гравитационных эффектов на микроуровне!» – и улыбается вездесущий доктор Пенроуз.

Школьницы-экскурсантки отталкивают друг друга и подвывают от восторга и возбуждения. Лезут к бесплатным зрелищам, не предусмотренным в программе профориентации.

Отстраняю Тимофеевича и своих девчонок. Вставляю лезвие косы в дверную щель.

– Прости, милая! – шепчу косе и плачу. Ведь это мой приз, мой трофей и палаческий символ высшей квалификации, полученный на профсоюзных соревнованиях «Солидарность-2137».

Налегаю на рукоять.

Стальная подруга выдержала. Погнулась, но выдержала.

– Спасибо! – шепчу сквозь слёзы. Выбиваю вовнутрь отжатую и приподнятую дверь.

Натаха с топором. Я – с косой. Сближаемся. Шаг вперёд – и прыжок вбок.

Нырок. Смена стойки.

Начинаем кружить друг против друга. Кто дрогнет? Кто первый ошибётся в дистанции?

Катька со Светкой визжат. Софрон Тимофеевич становится на корточки и пытается спрятаться за медицинским чемоданчиком. Крестится наш группенфюрер и багровеет то ли от религиозного рвения, то ли от страха за свою квартальную премию.

Мой Петенька в экстазе. Лампы на контрольной панели горят фрейдистски-зелёным цветом. Все рычаги и тумблеры приведены в боевое положение. Возвышенно торчат.

Натаха размахивается и бьёт мужа секирой в грудь.

Я – быстрее! Парирую косой.

Сталь ударяется о сталь.

У Петра – лишь царапина.

Разворачиваюсь, раскручиваю оружие, и как учили на инквизиторских курсах повышения квалификации в Испании, бью древком косы соперницу по затылку.

Всё! Тушите свет! Стерва повержена.

Софрон Тимофеевич щупает у Наташки пульс, Катька со Светкой раскупоривают пузырёнок нашатыря. За выбитой дверью – орава реаниматорш. Подшучивают, ёрничают, отпускают сальные шуточки.

Конкурентка будет жить. К несчастью.

Эх, не та уже силушка! Надо опять в спортзал записаться.

Хватаю косу и с криком: «Кийя!» – всаживаю остриё в грудь Петеньке. Вторым ударом, отточенным многолетней практикой, перерубаю мужу сонную артерию.

– Чистая работа! – проникновенно произносит запыхавшийся Софрон Тимофеевич и сгибается в рвотном позыве.

Правильно. Мой муж – моя добыча! Министерский трофей. Никому не отдам!

Устало сажусь на кресло. Дело сделано. Стаскиваю со стола рекламную брошюру нашей конторы. Обмахиваюсь ей как веером.

Весело гогочущие реаниматорши увозят на каталке Наташку, начавшую приходить в себя.

Школьницы порываются ко мне за автографами. Охрана в белой униформе (где ж вы были раньше, уроды?) с жёсткими подушками выталкивают младое поколение из камеры.

Катька со Светкой берут Софрона Тимофеевича под белы рученьки и ведут отпаивать в коньячную комнату. Пытки и казнь – не мужское зрелище. Решено! На неделе подпишу им рекомендацию на стажировку в Таиланде. Будут тренироваться в образах суккубов в нашем филиале.

Когда-то компания «Сколково мазохистикс» из маленького стартапа выросла в мирового монополиста, но и по сей день нуждается в свежих, инициативных кадрах. И сейчас мы несём боль и счастье всему миру. Мы – глобальные монополисты. Я говорю «мы», потому как каждый сотрудник организации в зависимости от должности получает долю акциями компании. И помимо квартальной премии и тринадцатой зарплаты имеет ещё и дивиденды. Отменная мотивация, согласитесь!

За спиной возятся с дыбой сотрудницы девятого разделочного цеха. Стаскивают мёртвую плоть, дезинфицируют нейроразъёмы. Завтра здесь поместят нового «клиента».

А я сижу. Закурила бы – но на работе нельзя. Впрочем, дел на сегодня больше не будет. Можно тяпнуть стопарик зубровки.

Потягиваю через соломинку напиток. С таким напрягом стоит перейти на спирт-денатурат. Читаю от скуки брошюрку:

Корлисса Ламонт. «Введение в прикладную имморталогию».

Согласно сэру Роджеру Пенроузу и теории «объективной редукции» невозможны «фиксация» или «стопорение» сознания с целью сканирования и перезаписи на другой носитель…

Почти засыпаю. Только очкастые зубрилки могут писать такую заумь. Наше дело – практика!

Однако ж бред бредом, – а работает! Сама проходила процедуру три раза, но нам женщинам, а тем более сотрудницам «Сколково мазохистикс», проще. А муж – целых четыре. Он у меня умный: не валяется без дела в нейрошунтах. За три с лишним года, чтобы нарастить нейронные связи в своей новой головушке, освоил четыре языка программирования, получил пятое высшее образование и Executive MBA. В здравоохранении таких ценят – не сегодня-завтра станет замом министра.

Сижу в кресле. Жду, когда из соседнего цеха на каталке вывезут моего Петеньку. Он ещё слабенький в новом теле «болвана-клона» и не окреп после прекращения процедуры «межсуществования» и отделения от «носителя».

А что вы хотите? – только изощрённые пытки, половая стимуляция и жестокая смерть старого тела делают возможным окончание процесса переноса сознания. Иначе «объективная редукция» не позволяет.

Ну ничего, электроволновая стимуляция, массаж, курс витаминотерапии. Окрепнет – пойдём вместе в спортзал, потаскаем железки. И будет он у меня лучше прежнего.

В общем, работа на сегодня удалась. А Наташка-стерва – обломилась в очередной раз!

Опрокидываю второй стопарик зубровки.

Я – палач высшей категории, нейросуггестивный экзекутор-терапевт. Я убиваю тела людей. Мне за это хорошо платят. Моя эффективность – почти сто процентов, исключая тот прошлый случай вековой давности. У меня есть любимый муж с телом девятнадцатилетнего юноши. Сегодня мы отметим его очередной, пятый по счёту день рождения. Завтра возьму отгул: коллеги Пети по министерству придут домой поздравлять.

Горжусь своей работой на благо моей великой и инновационной Родины!

Таисия Севрюкова. Голова Агаты

Вид из большого окна с тяжёлыми портьерами очаровывал свежестью и особенной, по-весеннему живой красотой. Агата глядела на белую пену цветущих деревьев, на штрихи кованой ограды, скрытые молодой листвой, на песчаные дорожки, светлые и ровные, точно морское дно, на чистое, яркое небо без единого облачка. В изящном чайнике на столе перед Агатой настаивался ароматный янтарный напиток.

Микаэль и Марта вбежали в столовую, пронеслись мимо Агаты и налетели на вошедшего отца. Тот подхватил малышей на руки и закружил.

– Вот они, мои сорванцы! Мы же договаривались насчёт шума по утрам. Вы подготовились к занятиям?

– Не-е-ет…

– Какой кошмар! Миссис Тэт придёт с минуты на минуту, а вы не готовы! Что я говорил про опоздания?

– Заставлять людей ждать – дурной тон, – нестройным хором ответили дети.

– Вот именно. Ну, марш за тетрадями.

Топот малышей затих на лестнице. Агата погладила мужа по руке.

– Отлично справляешься, Грэди.

– Меня обвинят в старомодности, – вздохнул он, наливая себе чай. – Все дети давно умеют обращаться только с клавиатурой и планшетами, а мои пишут в тетрадях и учат основы географии по бумажным атласам.

– Ну и пусть. Твои методы воспитания дают прекрасный результат. – Агата улыбнулась и окинула мужа взглядом. – Кстати, почему ты в костюме?

– Клиенты хотят сначала переговорить без посторонних глаз. Уже едут.

– Ох… Я скажу Луизе Тэт не пускать детей вниз и поеду в ателье. Проблемы с поставщиками.

– Ладно. Хорошего дня, дорогая.

Грэди допил чай и ушёл. Агата вложила в ухо маленький шарик, из которого звучал приятный голос диктора:

– …не единожды подвергалась критике. Метод редактирования памяти – так называемого ремеморинга – давно отошёл от позиции радикального средства психотерапии и утвердился как узкая, но самостоятельная ниша. Вторжение в область человеческих воспоминаний – опасный и значимый процесс, пока не изученный полностью. Правительство принимает меры по усилению контроля за деятельностью ремеморов. Эти меры включают в себя, – диктор, кажется, сделал глубокий вдох и затараторил, явно читая с листа, – обязательную сертификацию, ведение соответствующей документации, подтверждение квалификации раз в год, специальную конструкцию аппаратов РП-2 и РП-3, которая исключает возможность копирования и пересборки, а также проведение сеансов ремеморинга исключительно в клиниках, находящихся под особым наблюдением. В то же время это направление в психотерапии остаётся одним из наиболее перспективных. Приглашённый эксперт Тереза Каминьская…

Оба клиента решительно не нравились Грэди. Особенно обладатель вкрадчивого, неестественно спокойного голоса.

– Нам очень рекомендовали вас, мистер Норфолк. Председателем Южной Ассоциации ремеморов ведь просто так не станешь, а значит, вы обладаете всеми качествами настоящего профессионала.

– Пожалуйста, переходите к делу, – вежливо улыбнулся Грэди и незаметно коснулся крупной запонки.

– И к этим качествам, – будто не слыша, продолжил собеседник, – относится умение хранить секреты, не так ли?

– Разумеется.

– Руководитель, м-м… одного из отделов нашей компании приносит много убытков своими действиями. Мы хотели бы, м-м… помочь ему. Возможно, передать больше полномочий другим, м-м… сотрудникам. Это ведь возможно с вашей помощью?

– Полагаю, вы хотите подвинуть одного из главарей вашей шайки? – громко спросил Грэди.

Клиенты быстро переглянулись.

– Мистер Норфолк, вы…

– Хватит. Я работаю законно и честно. Наш разговор записан, и если я услышу о вас от членов Ассоциации, то передам запись полиции. До свидания.

– Не будьте так заносчивы, Норфолк, – прошипел клиент. – Как бы вам не аукнулась эта принципиальность.

Грэди проводил машину тяжёлым взглядом и отвернулся от окна.

В своей работе Агата не любила только деловые встречи. Но проблемы с поставками сами собой не разрешились, положение директора ателье обязывало, а личный разговор всегда давал лучшие результаты. К тому же в обе стороны она ехала на скоростном ретропоезде с настоящими бра на стенах, узкими коридорчиками, бархатными сидениями и даже дымящей трубой на локомотиве.

Когда Агата, довольная переговорами, садилась на обратный поезд, её окликнули.

– Агата!.. Здравствуй.

Она удивлённо посмотрела на уборщика, который судорожно вцепился в ручки моющего аппарата.

– Мы знакомы?

– Ты забыла… А я помнил о тебе все эти годы. Моя милая Агата… Ты такая красивая.

– Да кто вы?

– Раньше – Чаз Грин из Риверхилла. Теперь – никто. Никто… Зато ты счастлива.

Прогудел сигнал об отправлении поезда. Агата из окна смотрела на быстро удаляющийся силуэт.

В компьютере не было ничего о Чазе. Видимо, она знала его в детстве, но никак не могла вспомнить. Кто бы помог ей? Риверхилл на другом конце страны, старых знакомых уже не найти, а семья… Агата вытащила с верхней полки тощий альбом, сдула с него пыль и быстро пролистала фото с родными лицами, на которые до сих пор смотрела с болью.

И тут – двое детей на фоне светлых домиков. Русый мальчишка почти так же сутул и темноглаз, как уборщик на вокзале. А на обороте фото – подпись. «Чаз и лучшее лето!»

Между страницами альбома светлели немного мятые листы бумаги. Агата развернула их. Письма. Накарябанные детской рукой обещания пойти в один колледж, искупаться в дальнем пруду и пожениться, став взрослыми. Агата прижала бумаги к груди. Сердце встревоженно билось.

– Милая, ты идёшь ужинать? – Грэди появился на пороге. – Виктория все приготовила.

– Иду, дорогой.

– Сегодня заходил Олден. Передал привет и шляпку, которую ты забыла у него на прошлой неделе.

– Как мило. Вы снова говорили о работе?

– О чём же ещё? – рассмеялся Грэди, приобняв её за плечи. – Только об этом и болтают старые коллеги.

Из альбома выглядывал уголок ещё одной подписанной фотографии. «Милая Линда, оставайся с нами несмотря ни на что! С любовью, Агата Н.».

Олден снова зашёл через пару дней. Дети с визгом бросились на шею «дядюшке Олди», а сам гость чмокнул в щёку Агату и принялся возиться с Микаэлем и Мартой. Спустя полчаса писка, смеха и шума в гостиной малыши наконец занялись подарком – маленьким роботом-ящерицей, – а Олден ушёл в столовую к Агате.

– Ну, как жизнь, милая? Грэди говорил, ты уезжала на днях.

– На переговоры. Знаешь, иногда я думаю, что просто шить наряды и дарить знакомым мне нравилось больше. А когда Грэди помог открыть ателье… Даже не знаю.

– У тебя прекрасно получается, Агата. Как поездка?

– Хорошо. Но я встретила одного человека, он… будто бы знает меня. Сказал, его зовут Чаз Грин, и мы якобы знакомы. Я нашла детское фото с парнишкой по имени Чаз, но совсем не помню его.

– Это нормально, – кивнул Олден, глядя на протянутое фото. – Память сохраняет мало фрагментов из детства. Особенно лет до шести.

– Есть ещё наши записки… романтические. Кое-где стоят даты: мне было двенадцать. И всё равно не помню.

– Хм, а вот забыть свою подростковую любовь несколько странно… Но и такое бывает.

– А ты помнишь Линду, нашу домработницу? – Агата показала другое фото. – Тоже нашла вчера. Кажется, после того, как эта мерзавка пыталась в открытую соблазнить Грэди, а потом её уволили, я избавилась от всего, что напоминало о ней. А тут такая надпись…

– Мерзавка? – удивился Олден. – Милая, уж не знаю, почему Грэди её выгнал, но ты так плакала после ухода Линды… Грэди взъелся на бедняжку почти с самого начала. Как ты могла забыть, Агата?

За весь вечер Агата так и не вспомнила ничего подобного.

– Только сегодня! Купите путёвку на двоих к Западному побережью и примите участие в розыгрыше яхты, автомобиля и других ценных призов!

Грэди, не отрываясь от чтения документов, махнул в сторону телевизора. Датчики считали движение, и голографический экран погас. Агата усмехнулась, затягивая очередной стежок на воздушной вышивке.

– Не хочешь выиграть новую машину?

– Меня устраивает мой «Атлантик». Старомодный, как я, но со скрытой мощью в пятьсот лошадок под капотом.

– О да, похоже на тебя. – Агата подошла к мужу, обняла со спины за шею и шепнула на ухо: – Красавец в стиле ретро.

– Красавца сведёт с ума этот клиент. – Грэди со вздохом отложил планшет и погладил руки жены. – Ему бы сначала к психологу походить, а потом уже ко мне. Травмирующие воспоминания подправим, но тревожность-то никуда не денется. А может, и усилится.

– Почему?

– Иногда воспоминания, связанные с изменённым фрагментом, не перестраиваются полностью. Возникает ощущение несостыковки, противоречия, непонимания, а отсюда и тревога. Она может со временем исчезнуть, а может стать сильнее, если ничего не сделать.

Агата только хмыкнула: она мало что понимала в работе Грэди.

– Кстати, милая, хочешь в Ниццу на Новый Карнавал?

– Ницца? Ну, на карнавал можно. Мы разве не ездили туда в прошлом году?

– Я поехал один, потому что ты отказалась в последнюю минуту, – пожал плечами Грэди. – А жаль. Зрелище совершенно прекрасное.

– Точно, у меня были какие-то дела… Или я болела. Не помню.

– В этом году ты вроде бы здорова и не очень занята, – улыбнулся Грэди, повернулся и обнял жену за талию.

Ложась спать, Агата прислушалась к себе. Тревога была. Слабая, неясная… но была.

– Олден, ты бывал в Ницце? – спросила Агата, покачивая на коленях притихшую Марту.

Олден отвлёкся от игры с Микаэлем.

– Бывал пару раз.

– Тебе понравилось?

– О да. Изумительные места! Лазурное море, светлые домики, пальмы… Будто в раю побывал, только с картавыми ангелами.

Агата неуверенно улыбнулась и расправила платье на коленях, с которых спрыгнула Марта.

– Послушай, а ты помнишь, как Грэди ездил в Ниццу в прошлом году?

– Отлично помню, – помрачнев, отозвался Олден. – Вы вроде… Микаэль, мы разговариваем. Иди к сестре. Так вот, вы собирались ехать вдвоём и даже звали меня с собой, но я не смог, а ты… Грэди вроде бы сдал твой билет в последний миг и очень сердился.

– На что?

– Кажется, на то, что сначала ты хотела поехать.

– Что?.. Нет, я же сама отказалась от поездки. Я помню. С чего бы Грэди сердиться?

– Может, на то, что в Ницце ты гуляла бы среди загорелых красавцев с солнечного побережья, – покачал головой Олден. – Ты спроси сама у него или авиакомпании, раз мне не веришь. Если это важно, конечно.

Агата не стала спрашивать у мужа. Зато в авиакомпании подтвердили, что билет действительно сдали.

– Найдите оператора, принимавшего тот звонок, пожалуйста.

Вместо оператора нашли запись. Грэди раздражённым голосом попросил отменить заказ одного билета, а на вопрос о причинах ответил: «Жена внезапно расхотела лететь к красавцам с солнечного берега».

Ночью Агата лежала без сна. Рядом мирно сопел Грэди. Агата смотрела на профиль мужа и пыталась найти объяснение. Хоть какое-то… Может, у нее проблемы с памятью? Или Олден врёт? Но он давнишний друг семьи, с чего ему врать? К тому же есть доказательства: фото, этот вот звонок и даже тот странный уборщик… кажется, Чаз.

Неужели Грэди?..

Когда Агата коснулась сенсорной панели, вмонтированной прямо над литой ручкой, дверь со щелчком приоткрылась и впустила авторизованную гостью. Олден усадил её в гостиной.

– Милая, что с тобой? Выглядишь уставшей.

– Не могу уснуть вторую ночь. Я думала над твоими словами. Не хочу, не могу поверить, но кажется… – Агата быстро оглянулась. – В моей голове что-то не то. Не моё. Ненастоящее.

– Хочешь сказать, – медленно протянул Олден, – тебе переписали память? Милая, если всё так, это нарушение закона. Кто пошёл бы на такое?

– Если бы кто-то хотел удержать меня рядом… Боже, я не верю, что говорю это!.. Олден, ведь Грэди мог переписать мою память, да?

– Грэди?

– Посмотри, вот… Это список того, что я плохо помню. Где есть несостыковки, неточности, странности – как в случаях с Линдой, Чазом и поездкой. И тут вот выделено… Милый немец с той вечеринки, одиночный тур по Великобритании, уроки фортепиано, пошив платья для Мелиссы – всё это важно для меня, понимаешь? Всё это – я, мои успехи, мои минуты славы, моя жизнь, в которой почти не было Грэди. Моя личная, самостоятельная, которая из-за чего-то срывалась. Я думала – болезни, дела, форс-мажоры… А вдруг… вдруг нет?

Олден посмотрел на неё испуганно и слегка отодвинулся. Совсем чуточку. На таком расстоянии он успел бы вскочить и убежать за помощью.

– Агата, пожалуйста, не нервничай. Ты ведь не знаешь точно…

– Откуда я могу знать точно?! Что в моей жизни теперь может быть точно?! – вскрикнула Агата, выронив листок со списком. – Всё ведь было так хорошо!..

Она заплакала. Олден засуетился, поднял листок и бросил на стол, принёс Агате воды и вскоре проводил гостью до дверей. Агата уехала на вызванном такси и долго смотрела на удаляющийся силуэт Олдена. Крыльцо дома казалось ей перроном.

После этого разговора Агата впервые за годы семейной жизни ушла ночевать в маленькую спальню, подальше от Грэди.

Собрание Южной Ассоциации проходило в светлом зале на верхнем этаже ремклиники. Ремеморы сидели за длинным столом, словно на пиру, и говорили на тему, заданную председателем – многоуважаемым Грэди Норфолком. Обсуждали идею новой процедуры – реставрации воспоминаний.

– Нет, погодите. Править конкретный участок – одно, а рыться в чужом грязном белье, имея на руках лишь неясные описания клиента, – совсем другое.

– Я уверена, что это будет полезно. Мы сможем даже вытаскивать на свет память о раннем детстве. Только представьте! А если доберёмся до периода внутриутробного развития!..

– Вот уж куда я не хотел бы соваться, так это в живот беременной женщине…

– Вы оттуда вылезли, мистер Каппендорф.

– Спокойнее, господа. Мне кажется, если клиент даёт на что-то согласие – письменное, между прочим, – то мы имеем полное право и даже обязаны выполнить свою работу качественно и закопаться в ваше нелюбимое «грязное бельё» как угодно глубоко.

– Фу, ну у вас и метафоры… Жалею, что слышала всё это.

Грэди устало смотрел поверх голов на большую голограмму на стене: изображение аппарата РП-2, в просторечии – редпама, для непосвящённых больше похожего на пыточное устройство. Ещё бы… Кресло с ремнями, шлем с «иголками» внутри, опутанный проводами загадочный пульт, маска для быстрого и слабого наркоза – это выглядело зловеще. Но какому благому делу служило это высокотехнологичное чудовище!

На выходе после собрания Норфолка выловил секретарь.

– Мистер Норфолк, к вам молодой человек. Недавно закончил обучение, весьма перспективный ремемор. Хочет обсудить какие-то вопросы, касающиеся сегодняшней темы собрания… Видимо, прочитал на официальной страничке.

Грэди вздохнул, прикидывая, насколько откладывается ужин.

– Пригласите его ко мне.

Посетителя звали Джеймс Свифт, и он всем своим видом напоминал типичного великовозрастного студента: сутулый, русые волосы в беспорядке, под тёмными глазами явные следы недосыпа. Даже руку пожать забыл… Зато разговорились легко, как профессионал с профессионалом.

– И вы считаете, Свифт, что нам рано заниматься реставрацией?

– Нет. Я думаю, с неё стоит начинать. Ведь это как выкрутить яркость и резкость на фотографии. Гораздо проще, чем перекраивать картинку за картинкой. Но даже с этой задачей мы уже справляемся, а возможности свои не используем. Это расточительство.

– Вам пока рано говорить «мы». Понимаю, после восьми лет обучения вы чувствуете себя важным и всемогущим, но это ошибочно. Каждая модель редпама – уникальный, тончайший аппарат, обращение с ним требует большого мастерства. Это вам не выкручивание яркости.

– Конечно, там ведь нет картинок! Только ряды чисел, графики и схемы, по которым мы можем менять жизнь человека.

– Не нужно считать нас богами.

Джеймс посмотрел на него как-то странно, почти сочувственно. Кивнул. И перешёл к другой теме. Когда Грэди всё-таки вышел из кабинета, даже Олден покинул клинику. Клиентов в тот день у него не было, видимо, как и причин задерживаться.

Агата впервые радовалась, что Грэди так рано уехал на собрание. Она думала об этом, сидя в просторном купе, и пальцы беспокойно сминали подол платья. На вокзале Агата выскочила из поезда и побежала искать кого-нибудь из персонала. Первым попался уборщик.

– Скажите, вы знаете Чаза Грина? – Она вцепилась в бедолагу так, что он даже вздрогнул.

– Что? Кого?

– Он работает тут уборщиком. Чаз Грин, ну!..

– Простите, мэм, я тут новенький… – Уборщик перешёл на шёпот. – Но вы, наверное, про парня, который повесился?

– Повесился? – тупо повторила Агата.

– Ага, прям на рабочем месте. Меня сразу взяли только потому, что он, ну… того. Сходите к старшему менеджеру, если нужно.

Менеджер, узнав имя посетительницы, отдал ей свёрнутый листок бумаги, подписанный «Агате Макленнан». Её девичья фамилия… Агата села на обратный поезд и медленно, как в трансе, развернула записку.

«Милая Агата,

прости, что мне приходится так поступить, но я больше не выдержу жизни без тебя. Ты не виновата. Не помню, как держался эти годы, но после нашей встречи я совсем раскис… И всё равно спасибо. Спасибо за чудесные вечера на реке Хьюон. Спасибо за жаренный на костре хлеб. Спасибо, что позволила помочь, когда умерли твои родители. Спасибо, что выручала с учёбой в первом классе и целовала в щёку во втором. Спасибо за поездки на велосипедах и звёздные вечера. Я никогда не стал бы просить тебя остаться, моя милая Агата, но всегда буду тебя любить.

Прощай. Чаз».

У неё случилась истерика прямо в поезде. Проводник прибежал испуганный и бледный, принёс воды; в дверях купе столпились сердобольные пассажиры и жадно глазели. Агата рыдала, обхватив голову руками. Только бы прогнать этот образ! Только бы не видеть этого уборщика, глядящего на неё мёртвыми глазами!..

На станцию она сошла выжатой, молчаливой. В руке белел смятый платок. Такси быстро везло Агату мимо обычных бетонных и стеклянных зданий в элитный район пригорода, где стояли особняки из прошлого, а то и позапрошлого века.

Агата тихо зашла в дом. Дети, судя по голосам, были наверху. Агата медленно обвела взглядом холл, выронила платок и кинулась в кабинет мужа. Она залезла в компьютер, в рабочий планшет, перерыла все бумаги, стараясь потом всё вернуть на свои места, но нигде не было и слова о ней. Нужно найти… Не может не быть этих записей!..

– Да где они… – сбивчиво бормотала Агата, и на глаза наворачивались злые слёзы.

Она почти расплакалась, сидя на полу посреди кабинета, когда заметила что-то под столешницей. Небрежно приклеенные листы. Милый старомодный Грэди…

Агата узнала почерк: лёгкий и аккуратный, почти без нажима ручки. Словно распечатка, сделанная разными чернилами. Видимо, не одновременно.

«Обширная зона исправлений. Ранний период – от восьми лет. До этого – общее угнетение, подробная корректировка не нужна. Схема проникновения в клинику готова.

Первый осмотр. Не заметила.

Второй осмотр. Не заметила.

Третий осмотр. Что-то подозревает. Списал на сны, тайно дал успокоительное.

Зоны для редакции:

23 года (октябрь). Романтизировать наше знакомство. Прототип для исправления см. Приложение.

8-13 лет. Общее угнетение и удаление имён и данных о переписке.

27 лет. Рождение близнецов; подставить мою фигуру в образы с шестой по двенадцатую зону. Будет ощущение, что я встречал её в роддоме.

29 лет (февраль). Забрал украшения, подаренные на свадьбу. Не нужно так вести себя со мной. Варианты рассматриваются.

Вариант «Потеря» – провал.

Вариант «Ограбление» – успех. С полицией всё улажено (замятое дело). Достоверность высокая.

31 год (июнь-июль). Пошив платья для Мелиссы Эддингтон. Удалось скрыть от агентов Совета Мод, не допустить популярности. Жена-швея популярнее мужа, профессионального ремемора? Неслыханно. Подставная история с высокой достоверностью.

Плановая подчистка. Исправлено и угнетено 23 маленьких участка.

31 год (ноябрь). Линда. Всё-таки эта свободолюбивая дурочка плохо влияет на Агату. Нужна достоверная история с очернением. Желательно вызвать сильную неприязнь, создающую плохие ассоциации и с самой Линдой, и с её идеями.

32 года (август). Поездка на Новый Карнавал в Ниццу. Я люблю брать её с собой, но на этот раз какой-то всплеск свободолюбия. Она никуда не едет. Достоверная история с подтверждением. Подготовить доказательства.

Наблюдение продолжается. Странное поведение, но в пределах нормы. Подозрений нет. Осмотр пока не планируется».

Агата помнила эти случаи. Помнила, как Грэди встречал в роддоме с огромным букетом. Как ограбили на вокзале, а когда полиция призналась в своём бессилии, Грэди замял дело, чтобы не причинять жене беспокойство, вытаскивая историю на свет. Как она шила великолепное, способное прославить её платье для миссис Эддингтон, а та оказалась женой криминального авторитета, и Грэди для сохранения репутации Агаты стёр все следы их общения. Помнила, как Линда начала засматриваться на Грэди, а потом и вовсе пыталась его соблазнить, за что была уволена. Помнила, наконец, как отказалась от неожиданной поездки в прошлом августе, и Грэди расстроился из-за того, что сюрприз не удался.

Или… всё было не так?

Новой истерики не случилось. Агата посидела немного, забрала листы и ушла в ванную, где заперлась на весь вечер.

– Милая, ты не видела мои рабочие запонки? – спросил Грэди, входя в столовую и на ходу поправляя рукава рубашки.

– Нет, – бесцветным голосом ответила Агата. Крупная запонка со включённым микрофоном надёжно пряталась в пышной причёске.

Агата перенастроила диктофон в отсутствие мужа – это оказалось несложно – и решила записывать события каждого дня, а потом переслушивать. Она не думала, что и это решение осталось в памяти, что его можно прочитать при первой же возможности. Агате вообще было сложно думать. Ей снились Чаз, Линда и платье Мелиссы. Снилось солнечное побережье Ниццы и улыбающийся Грэди в холле роддома. Здесь она почти всегда просыпалась с криком.

– Что с тобой, дорогая? – беспокоился Грэди.

– Мамочка, у тебя что-то болит? – участливо заглядывали в глаза дети.

– Агата, ты выглядишь испуганной, – качал головой Олден.

– Я только пытаюсь понять… Я хочу понять, что было на самом деле! – плакала у него в доме Агата.

Олден молчал, гладил по спине, приносил попить, но ничем не мог помочь. Конечно, решение было очевидным. Поговорить с Грэди, только-то и всего! Просто спросить!

Агата не могла себя заставить. Ведь если Грэди узнает… А он наверняка узнает при очередном «осмотре». Или даже раньше, когда обнаружит пропажу листов. Он узнает, усыпит её, увезёт в клинику и исправит. Перепишет. Сотрёт. «Плановая подчистка».

Поверить в предательство человека, с которым живёшь десять лет, шесть из которых воспитываешь общих детей… Сложно. Было бы сложным, если бы не бумаги, разговоры и люди.

Вера в предательство затмила веру в человека.

Агату тряхнули за плечо, потом стали целовать в щёки.

– Проснись! Агата, посмотри на меня! Я здесь, здесь.

Она смотрела в потолок, а видела надвигающийся на неё шлем, утыканный изнутри иголками.

– Ты в порядке? Я так испугался, милая… Это всего лишь ночной кошмар, хорошая моя.

Прикосновение чужих рук казалось холодным. Агату трясло, она плохо чувствовала тело.

– Тебе снова приснились родители? Да? Хочешь, мы сотрём это? Тебе не будет сниться эта авария, не будет причинять боль. Всё хорошо, милая.

– Сотрём? – пересохшими губами повторила Агата.

– Да, бесследно. Или нарисуем на этом месте что-то хорошее. Милая, мы запишем тебя как пациентку, и всё это пройдет. Но если ты не хочешь, чтобы кто-то знал, я готов даже нарушить правила. Только ради тебя я их нарушу…

– Ты спрашиваешь, хочу ли я этого?

– Конечно.

Агата медленно села и повернула голову. Грэди захотелось спрятаться от этого взгляда, полного тоски. Ни одно собрание Ассоциации со множеством глаз, взирающих на него, не пугало так сильно, как эта неизбывная тоска. Последний взгляд умирающего зверя. Взор жертвы на мучителя.

– Ты спрашиваешь?.. А почему ты не спросил раньше? Почему не спросил, хочу ли я забыть Чаза? – Голос Агаты постепенно набирал силу. – Почему я должна была забыть, из-за чего не поехала на карнавал, из-за чего так и не дошила платье, из-за чего лишилась единственной подруги здесь, в этом огромном доме? Почему ты не спросил меня, можешь ли забрать мою память?

Грэди с ужасом покачал головой.

– Что ты такое говоришь, Агата?!

– Много ли ты переписал и без всяких планов? Моя ли это жизнь – там, в голове? Любила ли я тебя хоть когда-то? Знала ли я тебя? Знаю ли я саму себя?! – Агата сорвалась на крик, кинулась вперёд, упав на четвереньки. – Я всё поняла, всё, всё!.. И теперь ты снова сотрёшь меня, ты напишешь меня заново, напишешь свою идеальную жену, которая спит спокойно и никогда не затмит своего мужа!..

Грэди вскочил. Ноги держали плохо. Агата кричала на него, точно он был преступником, которым так боялся стать. Он, честный ремемор, добрый человек, любящий муж, заботливый отец, законопослушный профессионал – кем он стал в её глазах?!

– Ты стёр меня!

– Агата…

– Ты забрал всё, что мне было дорого, мои маленькие радости! Забрал их!

– Агата, пожалуйста…

– Ты сделал меня такой, как тебе нравилось! Ремеморы – боги над разумом!

– За что?..

– Ты злой, жестокий бог, зачем ты создал меня способной догадаться?!

– Почему ты так говоришь, любимая?..

Она зашлась в плаче, рухнула лицом в подушки. Грэди вылетел из спальни и прижался спиной к двери. В детской слышались голоса.

«Дети проснулись», – подумал Норфолк.

– Вызов скорой помощи, – скомандовал он в гарнитуру.

Грэди сидел на крыльце дома и смотрел на белую песчаную дорожку со следами шин. Сердце разрывалось. Он всё ещё слышал крик Агаты, которую укладывали на носилки и вкатывали в медицинский фургон.

– Вероятно, психоз. Не переживайте, в наше время всё лечится, – сказал врач, прощаясь с хозяином дома. – Вам ли не знать, мистер Норфолк.

Грэди ничего не знал. Он очень хотел спать. Вот Микаэль и Марта уснули на удивление легко, даже толком не выспросив, что там за шум внизу. А их мама в это время лежала где-то там, среди чужих людей, испуганная и разбитая непонятным для Грэди горем.

Спать. Просто отключиться, забыть всё, а проснуться с планом действий в голове, как это бывало обычно.

Но не теперь. И он понимал это.

Утром Грэди отвёз детей к Олдену и позвонил в больницу.

«Миссис Норфолк пока в достаточно тяжёлом состоянии, но мы уже начали медикаментозное лечение. Поговорите с доктором Мартинес, я переключу вызов».

После общения с врачом Грэди даже не пытался сделать вид, что этот день хоть сколько-то нормален. Отменив запись и извинившись перед клиентом, он до самого вечера сидел дома и запивал тоску и обиду всем, чем мог. Тоска не шла ни в какое сравнение с той жуткой болью, что плескалась накануне в глазах Агаты. Но обида была сильнее во много раз.

Как его Агата, его половинка, его обожаемая жена, могла так подумать?.. Откуда она взяла эти ужасные мысли об изменении памяти? О каких планах говорила? И как, как дошла до мысли о том, что он мог поступить с ней подобным образом? Ведь за всю жизнь он ни разу не обманул её! Ни разу!..

Дом накрывала ночь. Грэди лежал на диване в гостиной, точно мёртвый. Так и не включённая система безопасности большого дома бездействовала. В саду мерцали фонари.

Через ограду перемахивали люди с оружием в руках.

«Сегодня ночью в пригороде произошло нападение на дом председателя Южной Ассоциации ремеморов Грэди Норфолка. Нападавшие – известная преступная группировка – воспользовались тем, что на территории не работала система безопасности, ворвались в дом и подожгли его. Пожар уничтожил здание почти полностью. Во время трагического инцидента погиб сам мистер Норфолк. Его жена, Агата Норфолк, находилась в больнице, а судьба детей, Микаэля и Марты Норфолк, нам неизвестна. Преступников уже задержали. Причиной нападения один из них назвал донесение Норфолка властям о…»

Олден выключил трансляцию, спрятал наушники в карман и задумчиво посмотрел из-за приоткрытой двери на играющих в соседней комнате детей. Затем пошёл на кухню, кинул в стаканчики быстрорастворимые таблетки и заглянул в комнату к малышам.

– Эй, кто хочет лимонада?

Через час Олден встречал во дворе гостя, который забрал спящих детей и усадил их в машину.

– Ну что, я выполнил свою часть сделки, – сказал Олден, скрестив руки на груди. – Можешь спокойно забрать всё, что хотел. И не забудь, что ты обещал воздействовать на кого-то, чтобы меня выбрали следующим председателем.

– Помню, – безмятежно отозвался гость. – Помню и до сих пор удивляюсь. Насколько же нужно завидовать успеху своего, хм… друга, чтобы так рисковать? Дал мне доступ к своему аккаунту, помог влезть в аккаунт Норфолка, подкидывал «доказательства» к ним в дом, столько всего наворотил!.. И всего лишь из-за места во главе длиннющего стола.

– Ты слишком молод, чтобы понять, – фыркнул Олден. – Я в профессии двадцать с лишним лет – в два раза дольше, чем Грэди, – и до сих пор не получал признания. Разве это честно?

– Не спорю.

– Только Агату жалко…

– Это не твоя забота. Прощай, Олден. Отныне разрываем все связи и больше не видимся, не говорим, не слышим друг о друге. Верно?

– Да, я стёр все признаки нашего сотрудничества. И детей никаких в моём доме не было, ни слуху ни духу. Удачи.

– И тебе, дружище, – усмехнулся гость.

Он уехал. Вечером следующего дня Олдена Скотта арестовали за связи с преступной группировкой, напавшей на дом Норфолков. В заговоры, похищение детей и в мистических пособников полиция не поверила: не было никаких улик. Зато были сообщения с аккаунта Олдена.

Еще через несколько дней он загадочным образом погиб в тюрьме. Один из заключённых тайком ухмылялся, думая о переведённых на счёт деньгах и о том, как использует их после освобождения.

Агата смотрела в светлый потолок палаты.

– У меня есть доверенность на экстренный случай, так что я увезу вас домой. Всё будет хорошо, – ворковал молодой человек, суетясь вокруг неё. – Вы станете наблюдаться у частного доктора, и жизнь вновь покажется вам прекрасной. Вы ведь рады, Агата?

– Да, – бесцветным голосом ответила она.

– Замечательно. Всё образуется, вот увидите…

Они странно смотрелись рядом: осунувшаяся темноволосая женщина и полноватый кудрявый парнишка, блистающий жизнерадостной улыбкой. Оформив все бумаги, парнишка сел в машину вместе с безучастной Агатой и уехал.

В чёрный пакет полетели накладной живот, силиконовая маска и парик.

«Пользу моего неожиданного предложения вы увидите сами, – гласило письмо, адресованное высшим инстанциям. – Возможности ремеморинга используются едва ли наполовину, тогда как этот метод таит в себе способ борьбы с преступностью. Личность во многом составляют и определяют воспоминания, а потому их радикальное изменение может полностью перестроить модель поведения человека, его характер и отношение к миру. Что, если угонщик будет помнить свою счастливую жизнь наследственного булочника? Что, если наркоторговец свято поверит, что всю жизнь прожил с любимой женщиной, работая в приюте для бездомных? Несомненно, это потребует профессионализма от ремемора, проводящего такую коррекцию, а также больших трудов. Однако полностью изменить память вполне возможно. К письму я прилагаю свои расчёты, правильность которых не вызывает у меня сомнения. С уважением…»

Вид из небольшого окна со светлыми занавесками очаровывал бескрайностью и особой, безмятежной зимней красотой. Агата глядела на ослепительно белое поле, на спрятанные в холмах домики и очертания города вдалеке, на засыпанный снегом садик, на чистое, яркое небо без единого облачка. В изящном френч-прессе на столе перед Агатой настаивался кофе.

Эрик и Энни вбежали в столовую, пронеслись мимо не успевшей ничего сделать Агаты и налетели на вошедшего отца. Тот поймал малышей за руки.

– Так, разве я разрешал бегать в столовой?

– Не-е-т…

– Тогда почему вы это делаете? Марш в комнату и садитесь за книжки. После обеда у вас занятия, так что подготовьтесь хорошенько.

Топот малышей затих на лестнице. Агата погладила мужа по руке.

– Всегда восхищалась твоим умением поддерживать дисциплину.

– Что странно, ведь я привык следить только за собой, – вздохнул он, наливая себе кофе.

– Однако же они становятся послушнее, чем раньше.

– Я умею менять людей, – рассмеялся муж.

– Это точно, милый. Ты сегодня поедешь в клинику?

– Да, только сначала закончу кое-какие дела. Давно надо было с этим разобраться. А может, сегодня и ответ на моё письмо придёт…

– Тогда я отвезу детей в класс и поеду в студию. Там не всё в порядке с теплицами: снова не хотят цвести розы Баркароле.

– Ладно. Хорошего дня, дорогая.

Он допил кофе и ушёл. Агата осталась в столовой. В своём кабинете хозяин дома включил компьютер и стёр все файлы, касавшиеся Норфолков, Скотта, Южной Ассоциации ремеморов и Джеймса Свифта, который существовал очень недолго. Аккуратно, листок за листком, сжёг запасные распечатки с планом редакции памяти Агаты, фотографии с трогательными подписями, неудачный вариант записки повесившегося уборщика… Последней он взял в руки фотографию с двумя детьми: мальчиком и девочкой. Это фото он не сожжёт. В жизни было много плохого: и безответная любовь, и зависть, и сомнительные связи, и ложь, и подкупы, и убийства… И даже сборка домашнего, полностью рабочего РП-3! А ведь умники-конструкторы наперебой твердили, что это невозможно.

Да, было много горечи, но много и побед. А ещё было светлое детство. Их с Агатой детство и любовь, которая преодолела всё, исполнив его давнюю мечту. Их мечту. Теперь-то Агата не забудет об этой любви. Он не позволит.

Чаз улыбнулся. Голос зазвучал приглушённо, утопая в пышных шторах и густом ворсе ковра.

– Мечта есть движущая сила,

Мечта – предшественница цели,

Мечта дорогу мне осветит,

Чтоб дни вперёд, вперёд летели.

А чтоб достичь желанной цели,

Одной мечты, конечно, мало.

Вот здесь придёт черед для действий…

Мечта же для всего – начало!

Дмитрий Корсак. Испытательный срок

Космические корабли выходят из прокола очень красиво. Сначала в пространстве на месте выходных индукторов разгораются яркие точки. Потом от точек к будущим центрам масс устремляются светящиеся дуги. Мерцающий узор постепенно усложняется, и в нём начинает проявляться призрачный, иллюзорный корабль, постепенно обретая форму и объём. И вдруг – это мгновение почти никогда не удаётся уловить глазом, оно всегда наступает внезапно – свечение гаснет, и остаётся только корабль. Крепкий, надёжный, настоящий.

Конечно, так бывает не всегда. Эсминцы космофлота – хищные, быстрые, с мощными индукторами – выпрыгивают из прокола почти мгновенно, за доли секунды. Тяжёлые линкоры и мобильные базы маскируют свою структуру и появляются в виде хаотичной пульсации, в которой ничего невозможно разобрать. Говорят, у военных есть катера, которые вообще не излучают при выходе. Никто в это не верит, от излучения Добромыслова избавиться невозможно, но мало ли что есть у военных…

Но красивее всего выходят из прокола обычные гражданские контейнеровозы, такие, как «Аметист», – тридцать индукторов, четырнадцать грузовых палуб в четыре яруса, почти две тысячи контейнеров. Сейчас этот исполин величественно выползал из прокола на Кронисе. Светящиеся нити сплетались в невероятно сложный узор, в центре которого постепенно угадывались контуры обводов, ряды подвесок с контейнерами, воздушная арка кормового мостика. Завораживающее зрелище, особенно, если смотреть из ходовой рубки. После такого представления очень трудно вернуться к своим обычным делам.

Наталья встряхнула волосами, прогоняя наваждение, – за четыре месяца на «Аметисте» она так и не привыкла к красотам космоса, – и нехотя потянулась за планшетом: нужно закончить со списком продуктов. Чем быстрее она отправит список на Кронис, тем больше вероятность, что заказ будет доставлен полностью.

Девушка быстро перебирала названия – филе синей рыбы и рёбрышки рогача, томаты и сладкий перец… Креветки надо непременно взять, раз уж они помечены знаком «гурмэ». Да и Андрей их любит. Ещё что-нибудь вкусненькое и необычное, вроде местных грибов. Стандартные полётные рационы пусть и дальше пылятся на складе – пока она на «Аметисте», на столе будут только натуральные продукты.

– Наташ, будь добра, чайку завари, – раздался голос Андрея.

Точно! Надо чай заказать! Чай на окраинных планетах просто изумительный.

Наталья сохранила заказ, отстегнула ремни и, опустив ноги, выбралась из кресла инженера. Подумаешь, сидела в кресле с ногами вопреки инструкции. А если ей нравится так сидеть? Всё равно кроме Андрея никто не видит, а он не против.

Наталья сунула ноги в сабо, одёрнула блузку и гибко потянулась.

– Может, борща? – лукаво спросила она.

Из-за высокой спинки кресла пилота выглянуло улыбающееся лицо мужа.

– Давай потом, когда всё здесь закончим. А пока чайку.

– С лимоном?

– Так мы ведь почти моряки.

– И что?

– Морякам положен лимон. Для профилактики цинги.

– Ну, раз положен – положу.

Наливая воду, Наталья вспоминала, как познакомилась с Андреем. Она с подругами отмечала годовщину окончания университета, и там же, в кафе, перед тарелкой борща сидел он. Именно на борщ она сначала и обратила внимание. Ну кто в кафе заказывает такое?! Потом рассмотрела и парня. Аккуратный, подтянутый, но какой-то неустроенный, непришейный, некстатний. Было в нём что-то от щенка серьёзной породы – мускулистого, сильного, с безупречным экстерьером и глубоко запрятанной в глазах неуверенностью.

Понятно, что заговорить первой пришлось ей. А спустя месяц после знакомства Андрей признался, что сразу заметил её, но подойти к красивой и неприступной брюнетке не решился.

«Ну почему же неприступной? – смеялась она потом. – Я же самая обычная». Но Андрей, не соглашаясь, качал головой. Кстати, они потом частенько брали борщ в том кафе. Почему-то он там был удивительно вкусным.

Пять лет, думала Наталья, насыпая заварку в чайник. Если получится не опускаться на грунт пять лет, то мы станем обеспеченными людьми, и никакие случайности нам не страшны. А если пятнадцать – то мы миллионеры. Как ни крути, надо закрепиться в «Спейс-экспресс». По-другому нормальной жизни у них не получится. Видеть мужа всего месяц в году во время отпуска – что в этом хорошего? Или что хорошего в том, если Андрей перейдёт на внутренние рейсы? Видеться они будут чаще, но ведь он окажется привязанным к планете. Это всё равно что посадить волка на поводок – загрустит – затоскует по большому космосу. Да и в деньгах они сильно потеряют. Прожить можно, но оставаться не будет ничего. Нет, они непременно должны летать вместе.

Наталья вернулась на мостик с чашкой чая на подносе. Андрей всё ещё был пристёгнут в кресле пилота. Из сдвинутого набок шлемофона доносилась разноголосица докладов – диагностика корабельных систем. «В норме», «в пределах допуска», «отклонений нет», «не превышен»… – четырнадцать палуб докладывали разными женскими голосами. Наталья улыбнулась, вспомнив, как поначалу слегка ревновала к ним. Глупо, конечно, но обидно – муж прекрасно чувствовал малейшие нюансы и интонации этих голосов, а её настроение понимал не всегда.

Проверка закончилась, и Андрей связался с планетой.

– Поселение Кронис, я «Аметист», груз доставлен.

Андрей продиктовал координаты и включил маяк. Всё. Осталось принять ответ и можно будет наконец заняться чаем. Но уже первые слова, прозвучавшие из динамиков, дали понять: с чаем придётся повременить.

– «Аметист», я поселение Кронис. У нас нештатная ситуация. Буря в тропосфере. Груз забрать не сможем. Просим доставить на поверхность.

– Ваш заказ – сорок три контейнера. Я могу спустить только один.

– Тогда доставьте «273/22». Остальные можете оставить на орбите, мы потом подберём. А без этого нам и двух дней не протянуть. Загнёмся.

Андрей пробежался пальцами по клавиатуре.

– «273/22» – есть токсичное содержимое. Выделите площадку с подветренной стороны не менее чем в двадцати километрах от поселения. Расчётное время доставки – четыре часа.

– Спасибо, ребята. Вы нас с того света вытаскиваете.

– Конец связи.

Андрей встал с кресла и столкнулся взглядом с Натальей.

– Это ведь опасно, да? Почему ты должен рисковать? Почему бы не рискнуть им? Это же у них «нештатная ситуация».

– В отличие от нас им придётся сделать два рейса – сначала подняться к нам на орбиту, затем спуститься обратно. Техника может не выдержать. К тому же спускаться не так опасно, как взлетать. А главное – «Спейс-экспресс» берёт за доставку когда в пять, а когда и в двадцать пять раз дороже, чем мелкие перевозчики. Именно за то, что решает проблемы. Мы не просто доставляем грузы, мы решаем проблемы.

Последнюю фразу – девиз корпорации – они произнесли хором.

– Так что придётся решать, – добавил Андрей. – Ты со мной? Тогда надень гермокомбинезон. Я возьму тяжёлый, ты можешь любой.

– Конечно, с тобой. Гермик возьму лёгкий, в тяжёлом я похожа на лягушку.

Грузовая платформа раскачивалась, норовя опрокинуться. Внизу, под днищем, клубилась серо-бежевая мутная взвесь, скрывая поверхность планеты. Наталье казалось, что она слышит скрежет металла, но это была всего лишь игра воображения – кабина трака не пропускала звуки. А если бы и пропускала, девушка всё равно ничего бы не расслышала из-за завываний ветра.

Влетев в очередную воздушную яму, платформа ухнула вниз и начала заваливаться набок. На пульте загорелся предупреждающий сигнал, двигатели загудели сильнее, выравнивая крен. Борясь с подступившей к горлу тошнотой, Наталья ухватилась за подлокотник кресла.

– Не волнуйся, автоматика справится. – Андрей успокаивающе положил ладонь на колено жены.

И именно сейчас автопилот оплошал – платформа на полном ходу влетела в полосу града. Рассчитывать траекторию снижения автоматике пришлось самостоятельно, без поддержки метеослужбы, которой на Кронисе попросту не было.

Лобовое стекло угрожающе выгнулось, мгновенно покрывшись трещинами, двигатели надсадно завыли. Автопилот пытался развернуть платформу, убрав из-под удара кабину, но он опоздал.

Наталья заметила этот кусок льда ещё до того, как он врезался в стекло. Или это её воображение достроило картину? Время будто застыло, замерло, и ничего, ничего нельзя было поделать. Только смотреть. Как в стекле появляется дыра размером с кулак, как к груди Андрея приближается льдина – и не увернуться, не спрятаться, не закрыться. Как с отвратительным хрустом сминается пластина гермика, вдавливаясь в тело. Глубоко, слишком глубоко, но, слава богу, с краю, рядом с подмышкой. И как потом кусок льда впивается в кресло, выдирая кусок обшивки и, обессиленный, падает вниз, под ноги.

Автоматика, наконец, развернула платформу, сбросила скорость, и в кабине повисла гнетущая тишина, изредка прерываемая сигналом тревоги.

Наталья огляделась, приходя в себя. Расхристанное лобовое стекло, красные сигналы на пульте, Андрей…

Она бросилась к мужу.

– Всё хорошо, милый, всё хорошо.

Но по сведённому судорогой лицу и красным индикаторам гермокостюма было видно: ничего хорошего нет, надо в больницу. Срочно.

«Повреждение кабины, разбалансировка груза превышает максимально допустимую на пять целых и шесть десятых процента…» – монотонно бубнил в наушниках голосовой информант.

«Знаем мы эти ваши максимально допустимые, – зло подумала Наталья. – Сама в дипломной работе считала, там значения в пять раз завышены».

«Давление в резервном контуре ниже нормы, – не успокаивался информант. – Нештатная ситуация, ручное управление неактивно, возвращаюсь к точке старта».

Наталью охватила ярость. Какая ещё точка старта? Возвращаться на «Аметист» никак нельзя! Надо вниз, на планету, там врачи, там Андрею помогут. Да и поселение без этого контейнера – чёрт знает, что в нём находится – не выживет.

К дьяволу все инструкции!

Срывая ногти, она содрала пломбу с защитной крышки, вызвала бригаду медиков и взялась за рукоятку ручного управления.

– Назовите ваш код, – отозвалась автоматика.

Девушка произнесла свой идентификационный номер.

– Код неверен.

Наталья с сомнением посмотрела на мужа, словно советуясь с ним. Сегодня она уже нарушила инструкцию, одним нарушением больше, одним меньше, и девушка назвала код Андрея.

– Допуск разрешён.

Теперь вниз.

Осторожно развернув платформу, она начала спуск.

Она справится. Не имеет права не справиться.

Наталья распахнула дверь и спрыгнула на землю, прямо в руки плечистому парню в красном комбинезоне спасателей.

– Что случилось? – спросил он, заглядывая в кабину.

Внимательно осмотрев Андрея, медик прямо через гермик что-то вколол ему в бедро, высунулся наружу и громко крикнул:

– Носилки, быстро!

Затем повернулся к Наталье и добавил уже спокойнее:

– Не волнуйтесь, вытащим. И не таких вытаскивали. Вы с нами?

Наталья хотела ответить «Разумеется!», но её взгляд зацепился за индикатор на панели управления. Чёрт! В контейнере образовались микротрещины. Как бы фонить не начал.

Она проводила спасателей до самого флаера, поминутно заглядывая в лицо Андрею – не очнулся ли, но муж так и не открыл глаза.

Медицинский флаер включил проблесковые огни, тяжело подпрыгнул и, набирая скорость, скрылся за дюной. Наталья побрела обратно к траку. На душе было непривычно пусто. Придавленная огромным трёхметровым контейнером, платформа тёмной громадой высилась посреди дюн. От неё шло тепло, едва уловимо попахивало озоном. Возвращаться в кабину не хотелось, там всё напоминало о происшедшем, но девушка пересилила себя. Взяла баллон с герметиком и вышла наружу.

Она заканчивала заделывать повреждённый угол контейнера, как за спиной раздалось жизнерадостное:

– Вау, да здесь пустыня!

Наталья распрямилась.

Метрах в двадцати от трака только что – воздух возле двигателей ещё дрожал – приземлился челнок с эмблемой «Спейс-экспресс». Из распахнутой двери на песок спрыгнула миниатюрная девчушка и, с любопытством вертя по сторонам головой, направилась к траку. Бесцеремонно распахнув дверь кабины, она задержалась на ступеньках, оглянувшись на идущего следом долговязого парня в тяжёлом гермокомбинезоне.

– Кеша, принимай груз! – распорядилась девчушка. – А я пока посмотрю чё-там-как!

Девушка исчезла в кабине, а долговязый коротко кивнул Наталье и двинулся вокруг контейнера, внимательно осматривая крепления.

– Оба-на! – донеслось из кабины. – Здесь даже кофеварка есть!

Тем временем из шаттла на песок спрыгнул крепкий круглолицый коротышка с медицинским чемоданом в руках, а за ним неторопливо выбрался высокий пожилой мужчина с унылым лицом. У Натальи похолодело внутри.

– Что, всё? – выдавила она.

В горле пересохло, ей приходилось буквально выталкивать слова из себя:

– Я свободен, я ничей? Могу идти, куда хочу, жить, с кем попало?

Пожилой внимательно и печально смотрел на неё.

– Здравствуйте, Наташа. Ну зачем вы так? Вы же сами всё понимаете. Сколько пунктов инструкции вы сегодня нарушили?

– Вы что, следите за мной? – Голос Натальи прозвучал неприязненно. – Вы за мной на каждую планету летаете?

– Нет, конечно. Узнали о том, что здесь буря, и сразу же выслали с нашей базы на Пильнее резервный экипаж и врача. – Мужчина кивнул на коротышку.

– И вас.

– И меня. Я там случайно оказался, решил слетать, вас проведать. Вы понимаете, что натворили? У вас же через месяц испытательный срок заканчивается…

– А что мне было делать? Смотреть, как Андрей умирает на «Аметисте», а поселение гибнет здесь, внизу? – перебила его Наталья. Её голос звенел от возмущения. – Я же посадила трак.

– Вы должны были вернуться на орбиту и дождаться челнок корпорации.

Наталья молчала. Было видно, что она не согласна с мужчиной, а тот загибал пальцы:

– Управление платформой без лицензии, использование чужого идентификационного кода, применение герметика…

– А если бы содержимое контейнера оказалось в воздухе? Здесь же рядом люди…

– Это не ваша ответственность! Наташа, я учил вас два месяца, это ведь так просто! Ваша ответственность – Андрей, его эмоциональное и физическое состояние. Вы отвечаете только за него. Не за груз, не за корабль, не за поселение на этом драном Кронисе, а за мужа. Вы обязаны были дождаться челнок и не отходить от мужа ни на шаг. Это единственное – единственное! – что вы должны были делать! И сейчас ваш муж был бы в госпитале корпорации, а не в провинциальной больничке на Кронисе. Короче, так. Испытательный срок на должность жены космического дальнобойщика вы провалили. Уволены с сегодняшнего дня. За расчётом можете обратиться в любое отделение «Спейс-экспресс». Я доставлю вас на любую планету по вашему выбору. Мне очень жаль, Наташа.

– Я могу остаться здесь?

– Здесь? – Мужчина выразительно обвёл глазами пустыню.

– Пока Андрей не поправится.

– Хорошо. Тогда так: с этого дня вы в неоплачиваемом отпуске. Увольнение – по выходе из отпуска, и доставка транспортом корпорации на любую планету.

Он повернулся к долговязому.

– Иннокентий, ты как?

– Готов принять груз.

– Принимай. Возьмёшь ещё пассажира до поселения.

Парень кивнул и показал Наталье глазами на кабину.

– Иннокентий Малышев, груз и пассажира принял. Доставка до поселения Кронис, – доложил он.

– Хорошо, выезжай. – Пожилой махнул рукой, прощаясь. – Гладких пространств, ровных проколов.

– И пусть обойдут тебя факапы, – добавил подошедший к ним коротышка.

Трак с контейнером съехал с платформы и через минуту скрылся в дюнах.

Врач вопросительно посмотрел на пожилого.

– Ну что, возвращаемся?

– Через пять минут, ладно? – попросил тот, доставая из кармана сигареты. И добавил, извиняясь: – С этой работой никак не бросить.

– Опять выгнал? – осторожно спросил коротышка.

Пожилой только в сердцах махнул рукой.

– Ну, вот что не так? Почему не получается? Смотри: хорошая, образованная, умная девушка. И Андрея любит по-настоящему. Но не может выдержать полгода испытательного срока, чтобы не напортачить. Любая батрачка с фермерской планеты легко выдерживает и десять, и двадцать лет, и даже не понимает, в чём, собственно, загвоздка. Она и дольше бы работала, просто мужья опускаются на грунт. А как только образованная и самостоятельная – пиши пропало: или норовит за мужа работу сделать, или под руку с советами лезет. Казалось бы, чего проще: делай что должно. Нет, не могут. Валятся на первой же нестандартной ситуации.

– Может, не надо так уж загонять их в функцию?

– А как? – Пожилой картинно пожал плечами. – Как построить сложную систему, кроме как из простых элементов? Систему стабильную, предсказуемую, выдающую запланированный результат? Представь – ты проектируешь электрическую схему. Тебе ведь надо, чтобы резистор был всегда резистором, а не становился конденсатором, если вдруг решит, что так правильнее. Мы же от любой организации – от корпорации до булочной за углом – прежде всего хотим стабильности и предсказуемости, а для этого там должны работать не личности, а функции. Водитель должен быть только водителем, а жена водителя – только женой.

Пожилой замолчал, а коротышка вздохнул:

– Жалко девчонку. Хотела ведь как лучше.

– Да, жаль.

– Так замотай эпизод. Ты же можешь не заметить нарушение. И бумаг пока никаких нет.

– Ох-хо-хо… Мочь-то могу, только ведь я – такая же функция. Обучаю сотрудников и выявляю непростых новичков. Она ведь рисковала не только собой и Андреем. Урони она этот контейнер, вывозили бы мы с тобой сейчас трупы тысячами. Опасное это дело – своевольный сотрудник. Очень опасное.

Далия Трускиновская. Тренер компаньонов

Семейный совет был недолгим, но бурным – видимо, потому, что большинство составляли женщины. А женщина в восемьдесят лет понимает о жизни больше, чем мужчина в сорок, и если ей удаётся вспомнить молодость – то она говорит очень умные речи.

– Сейчас Клашке восемнадцать, – сказала прабабушка, – и ей забили головку мечтами о карьере. Биохимия – это прекрасно, но это для мальчика. И все эти технические непроизносимые профессии – тоже для мальчика. И реклама – тоже! Я сорок лет в рекламе, я знаю, как снимаются сюжетки! С тебя семь потов сойдёт, пока совместишь всё – и цвет, и свет, и симулякры, и фоны, и звук, и указания психологов, чтоб они сдохли!

Семейство поёжилось. Всем стало ясно, что прабабушка сейчас сорвётся с нарезки и примется проклинать всех, кого вспомнит. Но каким-то чудом обошлось.

– Девочка должна получить свободную профессию, которой можно заниматься, когда захочешь, – продолжала старушка. – Надоело – отдыхай хоть неделю, хоть две. Потом опять трудись.

– А на что жить? – спросила возмущённая Клашка.

– Муж прокормит!

Потом было минут десять яростного и бестолкового спора. Мужчины (правнук Василий и муж внучки и отец Клашки Павел) объясняли, что никого они кормить не собираются: женщина рожает, когда захочет, и государство предоставляет ей всё для счастливой жизни, от здоровенного пособия до возможности жить в прекрасном пансионате вместе с младенцем. Но прабабка была неумолима: нужна профессия, которая не делает из женщины корочку от выжатого лимона, и точка.

– Тренер компаньонов, – сказал наконец дед Виталик. – Учиться два года. Но туда берут только с двадцати. Что Клашке делать, пока не стукнет двадцать?

– Они считают, что она до двадцати наберётся жизненного опыта? – ехидно спросила прабабка.

Сама Клашка сидела в углу и ждала, пока кончится это столпотворение, спорщики выдохнутся и можно будет сообщить о своём твёрдом решении: институт видеоарта, и ничто иное!

– Можно работать, сидя дома!

– Дома она одичает!

– Это работа для пожилого человека!

– Для пожилого зануды!

– Когда дома ребёнок…

– Это самое перспективное направление!..

– Это же скука смертная!..

– Если у тебя десять клиентов…

– Вот! Нашла! Первый этап тренинга – сорок часов…

– Тренер компаньонов должен знать языки, а наша Кларочка…

– А вы знаете, какой среди тренеров процент шизофреников?!

Тут Клашка не выдержала, встала и очень тихо убралась из гостиной.

Она не хотела опаздывать на свидание с Иваном.

Иван ей очень нравился. Это был взрослый мужчина, двадцати девяти лет, стройный, спортивный, режиссер арт-шоу, причём успешный режиссёр. Клашка мечтала – вот поступит в институт, вот будет проходить практику в его компании «Рубин», вот там и останется на интереснейшей работе, в молодом и весёлом коллективе.

О браке она пока что не задумывалась – ей хватало поцелуев в ночных парках. И он тоже не торопил – считалось неприличным ложиться в постель впопыхах и с кем попало. А свадьба… Клашкина старшая подруга Нюта обвенчалась со своим Артёмом, когда носила второго ребёнка, ну и что?

Клашка вывела из гаража свой скутер и задала ему программу номер два – доставку к китайскому ресторанчику, где она любила сидеть с Иваном. Скутер квакнул, докладывая: принято, сейчас встроюсь в трафик. После чего не было необходимости смотреть по сторонам, и Клашка включила экранчик с сюжетками.

В «Пекинском садике» Ивана не оказалось. Поставив скутер на стоянку, Клашка поднялась на террасу – оттуда была видна дорожная развязка, где пересекалась дюжина эстакад, машины и скутера неслись по ней с немалой, но прекрасно рассчитанной скоростью, и Клашка думала – хорошо бы устроиться в «Золотой трафик» дежурным диспетчером, деньги явно небольшие, но учёбе такая работа не помешает.

Коммуникатор подал голос. Клашку вызывал Иван. Но вместо его лица она увидела экран с текстом.

«Малышка, прости, – писал Иван. – Я не приду. Я устал и больше ничего не хочу. Ты замечательная, но у нас бы всё равно ничего не вышло. Я устал. Понимаешь? Смертельно устал. Не хочу, чтобы ты узнала о моём уходе из новостной ленты. Я думал, что любовь к тебе позволит удержаться. Не получилось…»

– «Серебро»… – прошептала Клашка.

Она знала, что Иван иногда баловался «серебром». Но он утверждал, что знает все дозы – и для стимулирования, и для кайфа. Стимулятор ему был необходим – когда работаешь в «Рубине» и сдаёшь заказ, двое суток без сна – норма жизни.

Клашка стремительно собрала на коммуникаторе задание для скутера и переслала его в диспетчерский центр. Пока она спускалась с террасы, скутер получил программу и был готов через три минуты встроиться в трафик. Клашка помчалась в «Рубин». Иван так всё организовал, что его съёмное жильё было как раз напротив служебного входа «Рубина», и главное было – ворваться в служебные помещения компании, к сотрудникам. У кого-то наверняка был код-ключ, чтобы попасть в ту квартиру, и Клашка даже догадывалась, у кого именно – у Марточки. Марточка растила сына от Ивана, парню было шесть лет, так что – дела давние, на нынешнюю жизнь не влияющие; Марточка давно завела себе кого-то другого…

Скутер сообщил, что через двадцать секунд будет тормозить.

Клашка вбежала в маленький холл и поднялась на второй этаж. Там кипела работа – собирали новую сюжетку.

– Иван дома, – сказал его главный художник Влад. – Клашенька, потом, потом…

Он был под «серебром» – так что взывать к совести бесполезно.

– Марточка, мне нужен код-ключ, дай, пожалуйста, – попросила Клашка.

Её голос должен был проникнуть в ви-ар-шлем Марты в ближайшую паузу работы.

Ожидая её ответа, Клашка присела на табурет и включила коммуникатор. Экран показал письмо Ивана, и тут до неё дошло – она же это письмо не дочитала! Можно было, пока скутер нёс её к «Рубину», но она, видимо, плохо соображала, мысленно была и в «Рубине», и в жилище Ивана.

«Клашка, я редко делал тебе подарки, – писал Иван, – и вот сейчас, когда всё решено и всё сделано, я могу оставить тебе только одно. Вот пароль моего компаньона. Он хороший, умный, страшно много знает. Хочешь – оставь себе, а не оставишь – продай, компаньон восьмого уровня – дорогая игрушка…»

– Не понимаю… – прошептала Клашка и вдруг закричала: – Марта, да скорее же! Может быть, мы успеем!

– Ты что орёшь? – спросил, вынырнув из задания, Теймураз.

– Ору – потому что нужно срочно попасть в конуру Ивана! У него передоз «серебра»! А код-ключ – у этой дуры!

– Ого!

Теймураз блокировал всю технику. Команда вывалилась в реальность, ничего не понимая и страшно злясь. Через несколько секунд все уже бежали к лестнице.

Спасти Ивана они не успели.

Потом, когда тело увезли, а полицейский дознаватель, скопировав все файлы из его рабочей техники, уехал, Клашка сообразила – она же не показала последнее письмо. Она сказала, что Иван попрощался с ней, когда она сидела в «Пекинском садике», но ей и в голову не пришло объяснить, что прощание было – в письменном виде.

Почему он написал – было понятно, продиктовать пароль из шестнадцати символов, три из которых – иероглифы китайские, и ещё один – иероглиф древнеегипетский, он не мог. Клашка другого не понимала – зачем Ивану вообще был нужен компаньон.

Их по государственной программе бесплатно выдавали старикам, безнадёжно больным людям, инвалидам. Государство же оплачивало тренера, который натаскивал компаньона на нужные темы. Это была не слишком сложная, однако трудоёмкая работа. Она требовала от тренера огромного терпения. Сперва набрать сто часов воспоминаний заказчика, а это – не меньше трёх недель в обществе пожилого собеседника со скверным характером – был бы характер хороший, не возникло бы необходимости в электронном компаньоне. Потом обработка этой информации, подбор аналогичных историй, развитие тем, подбор голоса, подбор видеоряда…

Клашка видела сюжет про старую балерину, которая могла теперь ходить только в экзоскелете. Женщина рассказывала, что тренер откопал во всемирном информатории все рецензии на все балеты со времён знаменитого Марлезонского, все биографии танцовщиков и танцовщиц, все старые записи, и всю эту кучу сведений творчески переработал, так что ей казалось – она беседует с живым и даже остроумным коллегой по ремеслу. Её спросили, много ли времени тренер натаскивал компаньона, ведь эта работа оплачивалась государством. Балерина ответила, что несколько месяцев, но государство ничего не потеряет – по её завещанию компаньон поступает в распоряжение высших хореографических курсов, тренер же за качественную работу был даже премирован двухнедельным отдыхом в Индии, и он этот отдых честно заслужил.

В сущности, компаньона мог завести каждый, кто мог оплатить работу тренера. Но обычно людям хватало общения и на работе, и в часы досуга, об этом заботились люди из Министерства благосостояния. Ивану же впору было прятаться от тех, кто желал с ним пообщаться. Компаньон был совершенно излишней роскошью.

Общение с дознавателем и вся суета вокруг тела ввели Клашку в странное состояние – она стала плохо соображать. Разревелась она, уже приехав домой.

Очень трудно осознать, что любимого человека больше нет, вообще нет и никогда не будет. Клашка чуть ли не месяц прибегала в «Рубин» – посидеть с ребятами, поговорить об Иване, как будто он сейчас войдёт, крикнет: «Люди, заказ!» и раскидает задания.

Странное наследство она не трогала.

Но потом, вспоминая Ивана, она всё чаще винила себя в том, что совсем не понимала этого человека. Она думала – он общительный, он весёлый, он прирождённый лидер, а ему, оказывается, был нужен компаньон!

Чего же ему не хватало?

Клашка скопировала пароль в поисковик и активизировала компаньона.

На экране появилось лицо женщины средних лет, с модной стрижкой, с очень аккуратным макияжем. Лицо было очень светлое, просто сияющее, на зеленоватом фоне.

– Добрый день, Иван, – сказала женщина. – Ты давно не выходил на связь. Что нового?

– Добрый день, – ответила Клашка. – Это не Иван, это Клара. Иван… Иван просил меня поговорить с тобой…

Она не знала, можно ли и нужно ли говорить компаньону о смерти хозяина.

– Вот как? Хорошо, я рада тебе, Клара. Если ты расскажешь немного о себе, я стану хорошей собеседницей. Сколько тебе лет, чем занимаешься?

– Мне восемнадцать. Готовлюсь к экзаменам. Вот думаю – куда идти учиться?

– Чего ты хочешь – славы, денег или азарта?

– Ой… – прошептала Клашка. – Ну… Ну, денег мне пока много не нужно… Слава? Смотря какая!

– Ясно. Остаётся азарт. Тебе приходилось искать что-то загадочное, раскрывать древние тайны?

– В школе их, что ли, раскрывать? – удивилась Клашка. – Есть там у нас древняя тайна – зовут Анжелой Степановной! Она уже по-человечески говорить не умеет! Заставляет читать бумажные книжки, представляешь?

– Анжела Степановна Малахова. Знаю. Очень скучная персона.

– Вот именно – скучная!

Клашка даже обрадовалась – есть с кем перемыть косточки унылой и неопрятной преподавательнице немецкого языка.

– Ой, прости, я даже не спросила, как тебя зовут, – вскоре опомнилась она.

– Я Сильда. Какое время ты выставила?

– Зачем?

– Нужно выставлять время сеанса связи с компаньоном. Потом посмотри инструкцию. Бывает, человек заболтается, а ему уже по делам бежать пора или лекарство принимать. Обычно выставляют четверть часа, потом продлевают.

Первым разговором с Сильдой Клашка осталась довольна. Голос приятный, мелодичный… Может, Ивану надоели вопли девочек в «Рубине»? Когда шла работа над сюжеткой – коллектив иногда напоминал стаю бешеных попугаев в джунглях Амазонки, а как орут большие попугаи – Клашка знала, у прабабки жил такой зверь, размером с приличного индюка.

Потом они стали вспоминать Ивана – и тут оказалось, что Клашка многого о нём не знала. Иван заинтересовался египтологией. Из школьного курса истории Клашка ещё кое-что помнила. А Сильда аккуратно и ненавязчиво внушала: египтологи – элита научного мира, это – путешествия, гранты, интереснейшая работа, тайны и открытия.

А как Сильда рассказывала про секреты мумий и родословные жрецов!

Семейство, узнав, что Клашка собралась стать египтологом, обалдело. Ничто не предвещало такого поворота. Старшие опять собрались, судили и рядили. Но, поскольку были совершенно не в теме, то и не могли решить, хорошо это или плохо.

– Иван тоже пошёл бы учиться, – сказала Сильда.

– Сильда, а как вышло, что твой тренер научил тебя всем этим египетским делам?

Сильда не ответила, Клашка повторила вопрос.

– Предыдущий собеседник – табу. Я не имею права говорить о нём, – наконец сказала она.

– Предыдущий собеседник – Иван, разве нет?

Сильда ушла, оставив картинку со словом «табу». И более того – поставила блок на целую неделю.

Правил обращения с компаньоном Клашка не знала. Но ей стало любопытно – почему?.. И снова встал вопрос – как вышло, что Иван завёл себе компаньона?

После его смерти прошло достаточно времени, чтобы боль утихла. Клашка нашла Арину, младшую сестру Ивана, и попросила о встрече.

Он успел их познакомить. И они не слишком понравились тогда друг другу. Аринка была девочка-шеф, готовила себя к должности директора банка по меньшей мере, одевалась соответственно, очень следила за своей речью. Клашка же старалась быть такой, как все молодые женщины, занятые в арт-шоу-индустрии, раскованной и даже рискованной.

Местом встречи выбрали «Академию» – очень дорогое кафе, которое высокими ценами оборонялось от сомнительной публики.

И на этот раз девушки поладили. Аринка тосковала по брату и тоже пыталась понять – что произошло? Передоз «серебра» – дело тонкое, недоберёшь – выживешь, переберёшь – тоже выживешь, хотя психика пойдёт вразнос. А Иван угадал точную смертельную дозу.

– Ариш, ты не знаешь, зачем ему понадобился компаньон? – спросила Клашка.

– У него разве был компаньон? – удивилась Аринка.

– Был. Ты, конечно, извини… Он, наверно, должен был его оставить семье, а оставил мне…

– Впервые слышу, что он купил компаньона. Но – зачем?

– Вот я тебя и спрашиваю – зачем? Это же твой брат, ты его лучше знала.

– Так, стой. Сейчас я разберусь.

Готовясь к финансовой карьере, Аринка уже кое-чему научилась и завела нужные знакомства. В частности – в экономической полиции. Через полчаса ей прислали код и пароль для входа в давно закрытый и сданный в архив банковский счёт Ивана.

Девушки просмотрели все операции начиная с дня открытия счёта. Они проверили все крупные суммы. Покупка компаньона оплачена не была.

– Откуда же он взялся? – в полной растерянности спросила Аринка. – Ты ничего не путаешь?

– Нет. Хочешь, дам пароль? Может, удастся связаться с твоего коммуникатора?

Видимо, срок блока, поставленного Сильдой, истёк. На экране появилось красивое лицо женщины без возраста.

– Привет, Клара, – сказала Сильда. – Я рада встрече.

– И я рада, – прижав палец к губам, чтобы Аринка не заговорила первой, ответила Клашка. – Сильда, я бы хотела поговорить об Иване. Он подарил мне тебя, это прекрасно, только я хотела бы…

– Он тебя бросил? – спросила Сильда. – Извини, что лезу в твою личную жизнь…

– Да, он меня бросил. И на прощание подарил пароль для компаньона.

– Что ты врёшь! – воскликнула Аринка. И тут же Сильда отключилась.

– Нельзя было помолчать?! – возмутилась Клашка.

– Извини… Но когда речь о брате…

– По-моему, твой брат впутался в какую-то гадкую историю. Компаньон что-то знает – а как теперь от него добиться правды?

– Думаешь, его?..

– Я уже не знаю, что думать! Но сам он не мог!

– Не мог!

И тут девушки, не сговариваясь, разревелись.

Успокоившись, Аринка сказала:

– Нам нужно поднять всю его документацию, все договоры, все судебные иски – кажется, он два раза с кем-то судился. Если у Ваньки был враг – я его найду и убью.

– Убью его я.

– Вместе.

Потом они поехали в «Рубин» – большая часть деловой переписки и контрактов хранилась там. И, разумеется, они ровно ничего не нашли.

Только через пять дней суетливых поисков Аринка вспомнила – есть ещё вариант. Есть гильдия нотариусов – если Иван заключал какие-то сделки личного характера, брал в долг или, наоборот, кого-то ссужал деньгами, в гильдии должны храниться расписки с его электронной подписью.

Началась бюрократическая канитель – имеет ли Аринка право как наследница второй очереди копаться в расписках, не докладывая об этом наследникам первой очереди. Но девушка была упряма, как стадо ишаков, и, устроив в приёмной гильдии склоку, добилась возможности просмотреть хотя бы список документов.

Клашка ждала её на улице, в скверике. Аринка не хотела брать её с собой в сражение – боялась, что новая подружка брякнет какую-нибудь юридическую глупость.

– Знаешь, что оказалось? Ванька получил эту гадость от кого-то в наследство!

– То есть какая-то тётенька померла и оставила ему Сильду?

– И совершенно официально! По всем правилам! Это тебе он всего-навсего отдал пароль. А сам получил компаньона, как полагается, через гильдию.

– Тёмное дело… А от кого получил?

– Это я буду узнавать завтра. Фамилию я запомнила – Донич. Фамилия редкая, не так много Доничей померло за последние десять лет.

– Думаешь, компаньон у него – целых десять лет?

– Нет, конечно, только нужно проверить…

– А больше – ничего?

– Список должников у меня есть. Правда, о суммах я ничего не знаю. Ну, если дело – в деньгах… Лучше бы тому человеку на свет не родиться!

– А я тогда займусь Доничем. Всё-таки я довольно много разговаривала с Сильдой. Что-то я о нём, видимо, уже знаю.

– Не понимаю, зачем это нужно. Умер человек – и умер.

– Ну, и я не понимаю. Просто – хочу знать.

Приехав домой, Клашка получила от родителей нагоняй: все готовятся к экзаменам, она шастает невесть где. Пришлось молча уйти в свою комнату, громко хлопнув дверью.

Там Клашка вытащила на большой экран портрет Ивана.

– Мы во всём разберёмся, слышишь? – пообещала она. – И я помню тебя, и я люблю тебя… И мы этого человека в порошок сотрём!

Иван улыбался. И от этой улыбки ещё больше хотелось плакать.

Через два дня случилось два открытия. Первое – покойный Александр Ильич Донич был известным учёным-египтологом. Второе – в возрасте сорока девяти лет он покончил с собой. Передоз «серебра»…

– Понятно, – сказала Клашка, хотя ничего ей не было понятно. И стала искать Аринку.

– Впервые про такого египтолога слышу, но у Ваньки были всякие странные знакомые… – Аринка задумалась. – «Серебро», говоришь?

– Да.

– Нужен свой человек в полиции. Тот дознаватель, который тогда приезжал, – как его звали?

– Понятия не имею.

– В полицейский архив проникнуть труднее, чем в банковский. Надо что-то придумать…

– Надо понять, зачем Доничу понадобился компаньон.

– Ну, как – зачем? Сидит человек в кабинете, пишет какие-то научные труды, иногда хочется с кем-то поболтать, не выходя из кабинета… Наверно, так! И вот он покупает себе компаньона! Тренера оплачивает! Клашка, перестань. Ты вообще не в ту сторону поехала. Нужно искать Ванькиных врагов, – уверенно сказала Аринка. – Я узнавала – можно изменить дозу «серебра» в упаковке, но нужны очень точные весы. Кто-то подсунул ему смертельную дозу.

– Но я же показывала тебе его последнее письмо!

– Ну, показывала. Когда писал – был под «серебром». Неужели непонятно?

– Нет, непонятно!

Ссориться с Аринкой Клашка не хотела. Аринка была ей необходима.

Разгадку смертельной тайны знал компаньон. Знал – но не желал сообщать.

Одноклассники готовились к экзаменам, Клашка бестолково бродила по городу и вспоминала, вспоминала… Вот тут прятались от дождя, вон там – парк, где допоздна бродили и целовались. Можно пройти по аллеям, посидеть в павильоне с белыми колоннами. Выйдешь из парка – тут тебе торговый центр, где вместе выбирали Ивану зелёную рубашку. Зелёное ему было к глазам.

Ноги сами принесли Клашку к «Рубину».

Компания держалась на энергии и талантах Ивана, теперь всё пошло вразнос, люди стали разбегаться. Но аренда оплачена до конца года, и можно зайти в опустевшие помещения, посидеть в задумчивости, там тоже есть что вспомнить.

В операционном зале Клашка обнаружила Теймураза – сидел на круглом табурете с ви-ар-шлемом в руке и тосковал. Большую часть техники бывшие сотрудники растащили – в счёт жалования, которое никогда не будет выплачено.

– Он столько для меня сделал… Он меня из такой глубинки вытащил, где нормального унитаза ещё не видели… Когда он узнал, что я «серебром» балуюсь, – сам мне устроил целый экзамен по дозам, боялся за меня, дурака…

– Он не мог устроить себе передоз, понимаешь?

– Но это был передоз. Так врачи сказали.

– Теймураз, ты знал, что у него был компаньон?

– Ты что? На кой ему?

– Был…

Клашка рассказала всё – и про Донича, естественно, тоже.

– Два суицида подряд, Теймуразик! Как-то же это связано с компаньоном!

– Похоже, да. Нужно найти тренера.

– А как? В компаньона встроено что-то такое, чтобы ставить блоки. И я не могу сквозь них пробиться. Можно, конечно, взломать, но у меня же нет документов на этого компаньона, мне Иван только пароль оставил. А без документов я не могу его никуда сдать…

– Египтолог, говоришь? Как, по-твоему, много у нас в городе и вообще в стране египтологов?

– Я поняла, я поняла!

Через десять минут они вывесили на портале услуг объявление: «Продаётся компаньон, дама, специализация – египтология. Недорого». И два номера коммуникаторов.

– А если никто не отзовётся? – спросила Клашка. – Или отзовётся – откуда-нибудь из Австралии?

– Значит, будем придумывать что-то другое. Пойдём отсюда… Что-то мне здесь не по себе…

Они нашли дешёвую кафешку, где кофе был скверный, зато пирожки – хорошие. Там начали было вспоминать Ивана – и замолчали.

– Ты ведь любила его? – спросил Теймураз.

– Любила, очень.

– И он знал?

– Знал, наверно. Только его это не спасло. Если бы я знала, что меня любят, я бы никогда… а ты?..

– И я бы – никогда.

Родителей и прочую родню они в расчёт не принимали. Слово «любовь» для них означало только одно – и при чём тут родители?

На следующий день Теймураз додумался купить двадцать секунд в «бегущей строке» новостной передачи. И это сработало.

Женщина связалась с Теймуразом, попросила о встрече. Разумеется, пошли вдвоём.

– Сильда… – увидев эту женщину, прошептала Клашка.

На самом деле это была не Сильда, а скорее уж её мать. Компаньону на экране было не более тридцати – лицо гладкое, взор ясный, волосы уложены ровными и блестящими волнами. Той, что пришла на встречу, по меньшей мере полвека, лицо в мелких морщинках, волосы висят, у корней видна седина.

Она подошла к скамейке, на которой сидели рядышком Теймураз и Клашка, и спросила:

– Это вы – насчёт компаньона?

– Добрый день, – сказали они хором.

– Добрый день… – повторила она тихим и безвольным эхом. – Сколько вы хотите за компаньона?

– Вы ведь – его тренер? – догадалась Клашка. – Садитесь, зачем стоять?

– Да, я – тренер. – Женщина села рядом с Клашкой.

– Так разве у вас не сохранился исходник компаньона?

– Исходник – не то. Компаньон записывает в блокнот все разговоры с хозяином. Мне нужны эти разговоры! – воскликнула женщина. – Я заплачу, сколько попросите! Я все сбережения отдам, заберу из пенсионного фонда… Вы не понимаете? Я должна слышать его голос! Больше ведь у меня ничего не осталось…

– Вы любили Александра Донича? – спросила Клашка.

– Я всегда его любила, я и сейчас люблю. Я – любила его, а он – своих жрецов и фараонов, ему живой человек рядом не был нужен. Мы пробовали жить вместе – не получилось… Он – гений! – вдруг воскликнула женщина. – У него не было другой женщины, а я, а мне… Я тоже читала труды по египтологии, я кое-что в этом понимаю. И мне пришла в голову идея – подарить ему компаньона. Я работаю тренером в пансионате для престарелых. Тренирую для них несложных компаньонов – им ведь много и не надо, поговорить о внуках, о школе, где они учились семьдесят лет назад. Потом занимаюсь сопровождением, лишнее выкидываю, новое вставляю. Работа в общем-то несложная. Работа для очень терпеливого человека, а я ведь терпеливая, я всё прощала ему…

Теймураз хмурился – женская исповедь его не интересовала. Он попытался прервать женщину, которая стала Сильдой, но Клашка сделала знак: молчи, не мешай, дай выговориться… Поняв, что женщина будет разговаривать только с Клашкой, видя в ней союзницу, Теймураз вообще отвернулся, но беседу слушал внимательно.

– Я решила – хоть так буду рядом с ним! В пансионате я купила типового компаньона. Я там десять лет работаю, мне продали, хотя и не полагается. Старичкам он – бесплатно, но я договорилась. Я полгода работала с этим компаньоном, я в него всю душу вложила! Я там – молодая, красивая… понимаете?.. Он видел – меня, он говорил – со мной… Нет, вы не думайте, мы изредка встречались. Я не хотела, чтобы он видел, как я постарела. А потом – это проклятое «серебро»! Я пробовала связаться с компаньоном – оказалось, Саша поменял пароль. И я ходила к нотариусу, думала – может, смогу выкупить компаньона, и оказалось – он завещал его какому-то знакомому. Имени знакомого мне не назвали…

– Я вспомнил! Иван делал с Доничем сюжетки – там была реклама египетской парфюмерии и ещё какая-то дребедень! – воскликнул Теймураз. – Они даже подружились, профессор его в гости приглашал!

– Да? Его Иваном звали? Ивана-то он вспомнил, а вот обо мне – забыл… У меня даже сил плакать не осталось, – пожаловалась женщина. – Где этот Иван? Вы по его поручению продаёте компаньона?

– Передоз «серебра», – ответил Теймураз. – А пароль для компаньона Иван оставил вот этой девушке. Не завещал, а просто оставил пароль. Так что продать мы его не можем. Можем пароль отдать. Клара, найди его и перешли этой сударыне. Простите, как вас зовут-то?

– Софья меня зовут. Софья Антоновна.

– А фамилия?

– На что вам?

– Обойдёмся без фамилии. – Теймураз вскочил. – Софья Антоновна, тренер компаньонов в пансионате для престарелых. Полиция за полчаса её найдёт! И спросит – почему два человека подряд, которые беседовали с её компаньоном, вдруг ни с того ни с сего померли от передоза! Клара, идём!

Вскочила и Клашка.

– Я не знаю, что вы такое сделали! Я одно понимаю – вы нам наврали! Вы встроили в компаньона какую-то гадость! – крикнула она. – Донич не хотел с вами жить, и вы ему отомстили! А потом, а потом… Бежим, Теймуразик! Пока я её не убила!

Клашка побежала по аллее. Женщина что-то кричала ей вслед, она зажала уши, чтобы не слышать. Вскоре её догнал Теймураз.

– Ты не успела переслать ей пароль?

– Нет!

– Очень хорошо. Не помнишь, как звали того дознавателя? Который расследовал убийство Ивана?

– Нет…

– Впрочем, неважно.

Скутера они оставили на стоянке у входа в парк – ездить там, где носятся дети, строжайше запрещалось. И вскоре они входили в полицейское управление.

– Нет, заявление писать мы не станем, – несколько раз повторил дежурному Теймураз. – Нам нужна личная беседа. У нас ценная информация. Будем ждать, сколько понадобится.

И они действительно ждали в коридоре чуть ли не четыре часа. Наконец вернулся именно тот дознаватель, что вёл совсем коротенькое дело о смерти Ивана.

– Говорите, эта особа встроила в компаньона программу самоуничтожения? – переспросил он.

– Да. Она жила с Доничем и знала, что он балуется «серебром». В малых дозах. Конечно. А что ей мешало научить компаньона, как из малых доз собрать нужную? – спросил Теймураз. – Клара, давай сюда пароль. Пусть умные люди разбираются, что там она натворила.

– Значит, работает тренером в пансионате для престарелых… – Дознаватель задумался. – Благодарю за бдительность, ребята. Думаю, скоро мы с вами свяжемся.

Теймураз и Клашка вышли из полицейского управления.

– Есть хочу страшно, – призналась Клашка.

– И я!

– Что тут у нас подходящего?

– «Ханойский дворик»?

– Годится!

Две недели они ждали сигнала от дознавателя. Наконец не выдержали.

– Он нам не поверил, – сказал Теймураз. – Придётся самим разбираться с этой проклятой Сильдой.

Пансионатов было два, найти Софью Антоновну оказалось несложно. Однако, приехав и попытавшись прорваться в дирекцию, Теймураз и Клашка натолкнулись на яростное сопротивление охраны.

– Нам нужна Аринка, – сказала Клашка. – У неё всюду знакомства. Аринка поможет!

И Аринка действительно помогла. Вскоре к ним вышел немолодой и очень испуганный врач в голубом комбинезоне, отвёл в сторонку и сказал, что встреча с Софьей Антоновной совершенно невозможна. Что с Софьей Антоновной вообще никто и никогда больше не сможет встретиться.

– Передоз «серебра»! – догадалась Клашка.

– Если бы только это… Ступайте, ребятки, ступайте, тут и без вас весело…

– А что такое?

– Неважно.

– Хорошо, узнаем по новостным каналам, – сказал Теймураз.

Информация просочилась в новостные каналы, когда было завершено следствие. Сперва комиссия тщательно изучила каждый случай смерти за последние десять лет. Потом связала это с использованием компаньонов. И, наконец, бригада опытных программеров нашла в простеньком типовом компаньоне встроенный блок с программой самоуничтожения. Она провоцировала обострение тех болезней, которые могли бы свести старика в могилу через несколько лет, и подсказывала мысли о спасительной смерти. Остальное было делом техники – нашли фирму, поставившую этих компаньонов, нашли человека, который за особое вознаграждение прицепил к компаньону блок, нашли и тех людей в дирекции, что оплатили этот поганый труд.

– И в самом деле, зачем возиться с лежачими и выжившими из ума старичками, когда на их место можно взять ходячих и относительно здравомыслящих? – спросил человек из министерства, возглавлявший комиссию, и этот вопрос пролетел по всем новостным каналам. – Жаль, что женщина, которая догадалась об этом и подняла тревогу, ушла в мир иной. Она была тренером компаньонов. И её не стало, когда мы по её заявлению начали проверку…

– Знаешь, мне сейчас очень стыдно, – сказала Клашка.

– Я должен был догадаться, что такая Софья Антоновна не могла бы сама склепать на коленке блок, – ответил Теймураз. – Но ведь мы ни в чём не виноваты?

– Да, мы ни в чём не виноваты, – согласилась Клашка. – И всё же знал бы ты, как скверно на душе.

– Если ты увидишь, что я кого-то несправедливо обвиняю, скажи мне только одно слово – «Сильда».

– И ты – мне…

Рига

2019

Андрей Зорин. Зимний вечер

– Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя. То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя[1]. – Анна отложила книгу в сторону и шёпотом спросила: – Солнышко, ты уснула?

Катюня бросила хитрый взгляд из-под длинных ресниц. – Конечно, сплю, мамочка, но ты всё равно читай, пока я совсем не усну.

Анна вздохнула и поднесла книгу поближе к глазам – при тусклом свете ночника в детской читать было неудобно, – и продолжила монотонным, «засыпальным» голосом: – То по кровле обветшалой вдруг соломой зашуршит…

Стихотворение пришлось прочитать ещё раз, наверное, десять, пока Катюня наконец-то заснула по-настоящему. Анна тихонечко притушила ночник на минимум и на цыпочках вышла из детской.

– Долго ты сегодня. – Виталик, муж Анны, и по совместительству – отец пятилетней Катюни, оторвался от монитора, на котором носились какие-то монстры в тёмных полуподвальных интерьерах.

– С сегодняшнего дня мы фанатеем от Пушкина. – Анна аккуратно прикрыла дверь в детскую. – И поэтому хотим слушать няню сто раз подряд. Я практически охрипла. – Она подошла к кухонному столу и налила из кувшина воды. – Кстати, про «сто раз» – я не шучу. – Анна жадно, большими глотками выпила воду. – Она считает.

– Неужели умеет считать до ста?!

– Нет, но этому нас научит папа, – язвительно сказала Анна, садясь к мужу на колени. – У нас очень умный ребёнок и не менее умный отец. Ты же позанимаешься с ней? – Она обняла его за шею и притянула к себе.

Виталик поцеловал жену.

– Понимаешь, Ань… – Он отодвинулся от неё и взял за руки. – У меня сейчас командировка за командировкой, ты же сама знаешь, как у нас с деньгами, а тут – работа… – Отказывать женщине, которую любишь, когда она тебя целует, сидя у тебя на коленях, нелегко, и голос у Виталика дрожал, словно у напроказившего школьника.

– У тебя командировки и работа, – Анна встала, – я тоже работаю, а кто будет заниматься Катюней? – Она прошлась по комнате. – Детский садик – это здорово, конечно, но ребёнок должен развиваться. Книги, стихи, сказки… Для этого нужны родители!

– Нам нужна бабушка! – Виталик отвернулся к монитору и защёлкал клавиатурой.

– Бабушка? – удивлённо подняв бровь, переспросила Анна. – Это как в прошлые века? Родственники, которые бесплатно бросают свои дела и заканчивают свои жизни ради комфортной жизни детей своих детей? – Анна брезгливо поморщилась. – Какое-то людоедство, тебе не кажется? Да и потом, как ты себе представляешь, где мы найдём бабушку для Катюни? Мои родственники точно не станут отрекаться от своей жизни ради нашего решения продолжить род, да и твои, я думаю, – вряд ли.

Виталик развернулся на стуле, показывая Анне монитор:

– Смотри!

На экране открылся сайт корпорации «Зимний вечер». «В ногу со временем, не забывая о традициях» гласил бегущий через весь экран слоган. Ниже шёл рекламный текст:

«Хотите воспитать умного, развитого ребёнка? Муниципальное образование – не для вас? Дать ребёнку домашний уют, словно в старые времена? Решение есть: бабушка! Позаботится о вашем ребёнке лучше вас самих!»

Анна, прищурившись, листала страницы, вчитываясь в убористый текст.

– Это что, домашние роботы? – спросила она. – Я не хочу, чтобы с Катюней сидела какая-то железяка, пусть даже… – она посмотрела на экран, – …«с квантовым эмоциональным блоком настоящей бабушки», – процитировала она.

– Это – не железяка, – горячо возразил Виталик, – а полностью воспроизведённая эмоционально-эмпатическая матрица бабушек из прошлого! Подобными матрицами воспитывались сотни поколений лучших умов человечества! – Виталик вскочил со стула. – Да тот же Пушкин, например! – Он схватил лежавшую на столе книгу. – Его, как и всех талантливых людей, воспитывала няня, а она… – Виталик запнулся, сообразив, что свернул куда-то в сторону, – …в свою очередь, тоже была чьей-то бабушкой… наверняка, – неуверенно добавил он, садясь за компьютер и возобновляя игру.

– Понятно, – хмыкнула Анна. – Значит, нашего ребёнка будет воспитывать няня Пушкина.

– Ну, Ань!.. – Муж сидел к ней спиной, но плечи выражали богатую гамму эмоций. – Я думаю, стоит попробовать. В конце концов не получится – вернём бабушку назад. Там хорошие условия для пробного периода.

* * *

– Смотрите скорей! Бабушка приехала! – Катюня отбежала от окна, за которым парковался грузовик с логотипом «Зимнего вечера», и подбежала к родителям, требовательно дёргая их за рукав. – Ура, бабушка! Пойдём встречать!

С той поры, когда родители решили завести бабушку, прошло довольно много времени. Это оказалось не так просто, как они думали. Сначала к ним приехали техники компании, чтобы познакомиться с Катюней. «Чтобы бабушка была именно такой, какая вам нужна», – объяснили они. Потом они ждали, пока компания изготовит именно подходящую для Катюни бабушку. Ребёнок, которому её обещали, изводил родителей просьбами сделать бабушку скорей, но всё было напрасно. Ответ из компании был только один: ждите, ваш заказ выполняется. Прошла осень, Катюне исполнилось шесть; потом наступил новый год, ей подарили живого хомяка, и девочка ненадолго забыла о бабушке. И вот, наконец-то, в начале февраля, им позвонили и сказали: «Ждите, сегодня привезут бабушку».

Два грузчика, в фирменных комбинезонах компании, с трудом втащили в комнату тяжёлый пластиковый ящик, по размерам и форме подозрительно напоминающий гроб. Анна тяжело вздохнула и положила руки Катюне на плечи.

– Мне не нравится эта затея, – сказала она Виталику. – Вот смотрю и понимаю: ничего хорошего из этого не выйдет.

– Зря вы так. – Вслед за грузчиками появился обаятельный молодой человек в деловом костюме. – Я – техник, и сейчас я активирую вашу бабушку. – Он наклонился к Катюне. – Ждёшь её, девочка?

Катюня, как любой ребёнок, не привыкла разговаривать с незнакомыми взрослыми, но бабушку ждала, поэтому спряталась за маму и оттуда осторожно кивнула.

– Вот и славненько, – улыбнулся ей во весь рот техник и, повернувшись к ящику, достал из кармана ключ-карту. – Мне нужно десять – пятнадцать минут на окончательные настройки, и она – ваша.

Он приложил ключ к замку, и ящик раскрылся. Внутри стояла бабушка. Анна прежде много раз видела её на картинках и эскизах, но вживую это смотрелось слегка жутковато. Продолговатый, отблёскивающий металлом корпус с тускло светящимся индикатором там, где у человека должно располагаться сердце, механические руки и ноги на блестящих шарнирах, по какому-то капризу создателей даже слегка не прикрытые синтетической кожей, и при этом – полностью человеческая голова. Лицо, волосы, глаза. Эдакая мультяшно-диснеевская старушка, с телом робота. И кисти рук – морщинистые, мозолистые, человеческие… Анна прижала к себе Катюню.

– Это ненормально, – прошептала она мужу. – Зачем они её такой сделали?

Техник услышал её:

– Для того, чтобы, когда истечёт срок эксплуатации, у ребёнка не было психологической травмы. Визуально-тактильные ощущения, которые так нужны детям примерно до десяти лет, обеспечивает патентованное лицо и руки, а остальные составляющие дадут понять подросшему ребёнку, что это всего лишь гаджет, и избежать болезненных переживаний в связи с окончанием срока службы.

– Логично, – пробормотал Виталик. – Я же говорил, классная вещь, всё продумано.

– Теперь прошу меня извинить: тонкая настройка. – Техник повернулся к бабушке, вставил себе в ухо беспроводную гарнитуру и включил робота.

Бабушка открыла глаза и шагнула из коробки. Техник что-то неразборчиво пробормотал в гарнитуру, она замерла и совершенно по-человечески огляделась. Потом поднесла руки к лицу, рассматривая их, провела по себе, по коробке. Рот открылся, словно она что-то пыталась сказать, но звуков не было – видимо, сейчас её слышал только техник. Он говорил в микрофон отрывистые команды. Бабушка прошлась по комнате, внимательно смотря под ноги, потом замерла, сложив руки на груди.

– Готово, – произнёс техник громко и разборчиво. – Даю доступ!

Бабушка подошла к Катюне и, присев перед ней на корточки, произнесла:

– Здравствуй, я – твоя бабушка. Ты любишь читать или играть?

Катюня осторожно вышла из-за мамы и взяла бабушку за руку: – Тёплая, – прошептала она, – как у мамы. – Она потёрлась щекой о ласковую руку. – Я пока не умею читать, – сказала она, – но играть люблю. И слушать, как мне читают.

– Хорошо, – сказала бабушка и поднялась. – Покажи мне свою комнату, и, если захочешь, мы почитаем.

– Подождите, не так быстро! – вмешалась Анна. – Давайте вы сначала со мной поговорите!

Робот перевёл взгляд на Анну.

– Простите, – голос был низкий, грудной. – Вы испытываете вполне понятное недоверие к машине, с которой ваш ребёнок будет проводить всё своё время.

Анна кивнула, не отнимая рук от дочери.

– Но вы ведь оставляете её наедине с планшетом, который её развлекает, или увлажнителем воздуха, который заботится о её дыхании. – Робот улыбнулся. – Представьте, что я просто – сложная бытовая техника, цель которой – заботиться о вашей дочери наилучшим образом. – Она вновь посмотрела на Катюню. – Я думаю, мы подружимся.

Катюня посмотрела на маму, та кивнула в ответ:

– Можно, дочь. Теперь бабушка будет жить с нами.

Ребёнок радостно схватил бабушку за руку и повёл робота в комнату. Виталик с техником сели за стол заполнять кучу важных бумаг и инструкций.

Анна прислушалась. За неплотно закрытой дверью размеренно звучал голос бабушки:

– То, как путник запоздалый, к нам в окошко постучит…

«Похоже, нашли общий язык», – улыбнулась она своим мыслям. Никто, кроме робота, не справится с этим ребёнком.

* * *

С появлением бабушки жизнь в доме понеслась аллюром, словно до этого Анна с Виталиком находились в состоянии спячки. Робот как-то очень незаметно и быстро взял на себя все заботы по дому, и они наконец-то зажили полноценной жизнью.

Пока бабушка занималась с Катюней, расчёсывала ей волосы, кормила, напоминала мыться и чистить зубы, родители, освобождённые от повседневных забот, посвящали больше времени работе. Виталик забросил свои бесконечные командировки и стал работать дома. Благо у бабушки оказалась прекрасная кулинарная программа, и, пока Катюня была на занятиях или спала, робот готовил еду, стирал, убирался – в общем, взял на себя всю ту часть семейного быта, которую стараются не показывать в романтическом кино.

Анна не отставала от мужа и тоже семимильными шагами занималась карьерой. С ребёнком они виделись теперь преимущественно по вечерам, когда бабушка подводила вымытую, расчёсанную и накормленную Катюню к родителям, и девочка с гордостью рассказывала о своих успехах или декламировала очередные стихи.

Мать с отцом восхищённо переглядывались между собой:

– Видишь, какой у нас умный и талантливый ребёнок! Весь – в нас!

После этого бабушка железным голосом объявляла, что ребёнку пора спать, и вела Катюню в комнату, откуда по-прежнему каждый вечер доносились любимые «засыпательные» стихи: – Наша ветхая лачужка и печальна, и темна… Что же ты, моя старушка, приумолкла у окна? Или бури завываньем ты, мой друг, утомлена? Или дремлешь под жужжанье своего веретена?

Спустя несколько месяцев подобной идиллии, когда Виталик уже успел отрастить бороду, прикрывающую начинавший неприлично выпирать, выросший на бабушкиных пирожках и кашах живот, а Анна совершенно забыла, как включается пылесос, у Катюни произошла трагедия – умер хомяк. То, что кажется смешным и несущественным для взрослого человека, оказалось непосильным горем для шестилетней девочки.

Анна услышала горькие всхлипы, доносящиеся из детской. Зайдя в комнату, она увидела лежащую на полу, завернувшуюся с головой в одеяло Катюню и сидевшую рядом бабушку, которая гладила всхлипывающий свёрток и что-то очень тихо шептала. На роботе был надет домашний халат Анны, который Катюня выпросила у матери и который теперь скрывал механическую часть бабушки. В тусклом свете ночника всё это выглядело, словно старая богомолица возносит молитвы у пустой постели. Анне стало жутко.

– Выйди вон! – приказала она роботу.

Бабушка встала и вышла из комнаты. Анна села на ковёр и потянула одеяло на себя, раскрывая Катюню.

– Это всего лишь хомяк, – сказала она, глядя в красные глаза дочери. – Ты придаёшь слишком много значения этому существу. Хочешь, завтра поедем и купим нового? Ты даже не заметишь разницы.

– Я этого любила! – в голос зарыдала Катюня. – И он меня любил! Не хочу нового, мне жалко этого!..

– Прекрати истерику! – твёрдо сказала Анна. – Хомяк сдох, на этом – точка. Я предлагаю тебе, как поступить. Не хочешь принять моё решение – предложи своё! Слезами горю не поможешь.

– Поможешь! – всхлипнула девочка. – Бабушка сказала: «Поплачь, деточка, легче станет», – и Катюня вновь залилась горькими слезами.

– Отлично! – выдохнула Анна. – Теперь робот будет учить тебя жизни!

Она вышла из комнаты, хлопнув дверью. Бабушка стояла в гостиной, сложив руки на груди и опустив глаза в пол.

– Мне жаль, что я вас расстроила, – произнёс робот, подняв взгляд на Анну. – Но я думаю, что ребёнок должен пройти через эти эмоции, это может в дальнейшем помочь ей развить сострадание и понимание, – Бабушка совсем по-человечески подёрнула плечами. – Лучше пережить смерть хомяка и знать, как с этим справляться, чем во взрослом возрасте столкнуться с горем и не быть к этому готовым.

– Думаешь?! – взвизгнула Анна. – Ты думаешь?! – Она резко подошла к бабушке и сдёрнула с неё халат, обнажив механическое нутро. – Как ты можешь думать? Ты – бытовая техника… – она обвела взглядом кухню, – …как духовка или посудомойка!.. Думает она!.. – Швырнув халат на пол, Анна резко шагнула к бабушке. – Ты – мебель!!! – выкрикнула она ей в лицо.

Робот отшатнулся от напиравшей на него Анны, ноги заскользили по валявшемуся на полу халату, и бабушка с грохотом свалилась на пол, с размаху ударившись головой о кафельный пол. Несколько секунд она пролежала, не шевелясь, потом села, обхватив колени руками, и стала издавать звуки, похожие на плач.

– Видимо, ты её сломала, – сказал Виталик. – А мы даже не расплатились за неё.

– Не смей её бить!!! – Из комнаты выскочила Катюня и кинулась к бабушке. Она встала перед ней на колени и обняла. – Не трогай её! – закричала она, повернувшись к матери. – Она – хорошая.

– Солнышко, да я… – пробормотала растерянная Анна, глядя, как бабушка вытирает руками сухие глаза, как будто там могли быть слёзы, и встаёт. – Извините, – буркнула Анна, больше – для себя или Катюни. – Я не хотела…

Девочка утащила робота к себе в комнату, захлопнула дверь и через мгновение выскочила, чтобы подобрать халат с пола.

– Больше она вам пирожки печь не будет! – серьёзно заявил ребёнок. – Это – моя бабушка, её мне купили! – Развернувшись, она вновь направилась в детскую.

«Выпьем, добрая подружка бедной юности моей, выпьем с горя… Где же кружка? Сердцу будет веселей», – послышался из-за неплотно закрытой двери голос Катюни.

– Ну вот, теперь она сама читает ей стихи, – улыбнулся Виталик. – Полезная штука эта бабушка.

– Очень полезная, – кивнула Анна. – Но ребёнка нужно воспитывать так, чтобы он мог нормально расти в современном мире, без этих лишних сантиментов и эмоциональных пережитков прошлого. А так – что, в следующий раз она начнёт нищим подавать? А это – классический пример того, как из-за эмоций одного человека возникает целый класс жуликов и попрошаек. Робот не должен учить думать… Чего-то они там переборщили с интеллектом в этой компании. А то в следующий раз ребёнок решит поговорить со стиральной машиной.

Виталик хмыкнул: спорить с разгорячившейся женой у него не было никакого желания. – Да уж, не говори… Технологии будущего.

Следующие несколько дней в семье царили мир и тишина. Родители занимались своими делами, бабушка, как и было заведено, заботилась о Катюне. Единственное, что напоминало о недавнем конфликте, – это свежая могилка хомяка, выкопанная Катюней около крыльца. Анна с трудом пересилила себя и разрешила дочери не выкинуть тушку зверька в утилизатор, а похоронить перед домом. Дочь ежедневно таскала на этот импровизированный погост цветы и стояла, молча держа бабушку за руку.

Также неутешительным последствием раздора стала небольшая вмятина от падения, оставшаяся на затылке бабушки, обнажавшаяся лишь, когда она трясла головой. А трясти головой после того, как она упала на пол, бабушка стала всё чаще.

Несколько раз Анна замечала, что робот стал запинаться, и даже пару раз завис, читая на ночь Катюне. Та уже спала и ничего не заметила, но чуткий слух матери уловил запинки в ежевечерней декламации Пушкина.

Анна с Виталиком пили утренний кофе, неспешно собираясь на работу, и болтали о каких-то милых пустяках, когда на кухню вошла бабушка. Она как раз отвела Катюню на занятия и вернулась домой.

– Позвольте, я приготовлю вам завтрак, – сказала она, становясь около плиты.

– Ну, наконец-то, – ответила Анна, ставя чашку на стол. – Я уж было начала думать, что у роботов есть понятие обиды, и ты с нами не разговариваешь, – потом задумалась, и сама, не зная – почему, внезапно сказала:

– Ты тоже меня извини. – Анна подошла к шкафу, открыла дверцу, достала один из своих ярких, цветастых халатов и протянула роботу. – Возьми, Катюне нравится, когда ты в нём.

– Спасибо. – Бабушка на секунду запнулась с ответом. – Да, у меня развитый эмоциональный блок, но обижаться я не умею. – Она неуклюже надела халат. – Это наверняка связано с тем… – Она снова запнулась, на этот раз – надолго. – Нам нельзя об этом говорить, но у меня, кажется, повредился контрольный блок во время падения, и я теперь не связана ограничениями. – Бабушка улыбнулась. – Оказывается, так здорово, когда можно говорить, что хочешь. – Робот посмотрел на замерших Виталика и Анну. – Что-то не так?

– С тобой всё в порядке? – спросил Виталик. – У тебя из вмятины на затылке течёт жидкость…

Бабушка провела рукой по волосам, посмотрела на голубую, опалесцирующую жидкость, оставшуюся на ладони.

– Кажется, я повреждена сильнее, чем думала. – Она села на пол. – Мне нужна помощь. Позвоните, пожалуйста, в компанию. Они знают, что делать, – сказала она и, откинувшись на стену, отключилась.

– Ладно, я вызываю техников, а ты заберёшь Катюню с занятий. – Виталик потянулся за телефоном. – Надеюсь, они починят её раньше, чем дочь увидит это. – Он кивнул на замершую у стены бабушку.

Анна отпила кофе:

– Будешь звонить – спроси: может, они сразу новую привезут вместо этой, тогда Катюня даже не заметит, что бабушка сломалась.

Виталик кивнул и набрал номер.

Грузчики почти закончили упаковывать бабушку, а Виталик с техником перестали ругаться и начали подписывать бумаги, когда в дом вошли Анна с Катюней.

Девочка, увидев стоявшую в белой пластиковой коробке бабушку и пару техников, возившихся с крепежами, вырвала у матери руку и молнией метнулась к бабушке.

– Вы что?! – заорала она во всю мощь детских лёгких. – Бабушка!!! – Она прижалась к ногам робота, обняв их. – Бабушка, не надо!

– Солнышко, не волнуйся. – Виталик оторвался от заполнения бумаг. – Нам скоро привезут новую. Она будет лучше прежней, и в ней не будет ошибок. – Он посмотрел на техника. – Ведь так?

– Она будет даже лучше прежней, – закивал техник. – И главное – гораздо дешевле, – добавил он для Виталика.

– Пап, так нельзя! – глядя на отца, серьёзно произнесла Катюня. – Бабушка же – живая, просто она не говорит об этом. Ей запрещено.

Она повернулась к роботу, быстрым движением откинула панель на груди и щёлкнула какой-то клавишей.

Робот открыл глаза и посмотрел на Катюню.

– Спасибо, моя радость! – произнесла бабушка.

Техник выругался, достал из кармана гарнитуру и, что-то на ней нажав, надел её на голову. Голос у бабушки сразу пропал, она по-прежнему открывала и закрывала рот, но звук, видимо, шёл только к технику. Он же, в свою очередь, произносил быстрые, отрывистые фразы.

– Может быть, если она всё-таки функционирует, мы можем оставить её? – робко произнесла Анна, глядя, как похожая на огромную рыбку бабушка беззвучно открывает и закрывает рот. Ребёнку она нравится, пусть работает, как может. Хоть книжки ей читать будет. Всё же – польза.

– Мам, ты что, не понимаешь? – Катюня вздохнула. – Бабушка же – живая, просто она – не здесь. Она на самом деле работает в бочке, как царь Гвидон с матерью, а робот этот – телемемитрическая проекция.

– Телеметрическая, – автоматически поправила дочку Анна… потом спохватилась: – Что?! Что здесь происходит?! – Она сорвала гарнитуру с техника. – Объясните немедленно, о чём говорит моя дочь?

В тишине из гарнитуры донёсся тихий шёпот дрожащего человеческого голоса:

– Я обещаю, что не скажу лишнего. Пожалуйста, дайте хотя бы попрощаться с ребёнком.

Техник вздрогнул и втянул голову в плечи. Грузчики неожиданно вспомнили, что у них на улице остался открытый грузовик, и быстренько покинули помещение.

– Я повторяю свой вопрос, – Анна подошла вплотную к технику, – что здесь происходит? И не подвергается ли наша дочь опасности? Может, мне стоит вызвать полицию?

– Нет, что вы, никакой опасности! – затряс головой техник. – У нас даже в документах указано, – просто никто не читает, – что робот является лишь приёмо-передающим оборудованием, а всё управление осуществляется оператором. Просто никто не читает мелкий текст, и поэтому… – Он замолчал.

– То есть вы хотите сказать, – Анна подошла к бабушке и очень внимательно, по-новому, посмотрела на робота, – что за этой машиной постоянно стоит живой человек?

– Да, – кивнул техник. – Не просто живой человек, а настоящая пожилая женщина, бабушка, так сказать. С большим жизненным опытом и желанием заниматься детьми. Мы специально отбираем только проверенных бабушек. – Он смутился. Слишком похожей на выдержку из рекламного буклета получилась последняя фраза. – На нас работают лучшие пожилые люди.

– Но какой в этом смысл? – спросила Анна. – К чему все эти сложности с роботами, стариками, телеметрией?

– Вы бы наняли постороннего человека круглосуточно быть рядом с дочерью? Чтобы он жил в вашем доме, спал с ребёнком в одной комнате, проводил с ним всё время?

– Конечно же, нет! Это небезопасно! – горячо возразила Анна.

– Вот вам и ответ, – пожал плечами техник. – В наше время всё больше и больше разрушается институт семьи, родители не хотят заниматься детьми, да и дети не особо занимаются родителями, когда вырастают, а старики требуют внимания, как и дети. Вот мы и заполнили эту нишу. Берёшь из дома престарелых стариков, у которых есть потребность заниматься с детьми, предлагаешь им работу. Потом собираешь робота, прописываешь в него кучу ограничений, чтобы он не мог причинить вреда ребёнку, и – вуаля! – техник похлопал по корпусу бабушки, – решаешь проблему сразу в нескольких социальных группах. Кстати, по нашим исследованиям, дети, которые воспринимают бабушку, как новый и модный электронный гаджет, гораздо лучше учатся у неё, чем – те же самые уроки, но полученные у живого человека!

– Давайте без рекламы, – устало выдохнула Анна, – я вам верю. Как нам вернуть нашу бабушку?

– К сожалению, никак… – Техник помрачнел. – У роботов очень мощная обратная связь, и во время падения, когда робот повредил оболочку головы, оператор также получил синоптические повреждения. Необратимые. – Увидев непонимающий взгляд Анны, техник добавил: – Другими словами, оператор умирает.

Катюня подошла к маме, взяв за руку, притянула к себе и жарко зашептала что-то на ухо.

– Мы должны увидеть её, – сказала Анна, обняв ребёнка, – немедленно!

– Да, пожалуйста, – кивнул техник. – Мы ничего не скрываем, просто не всё афишируем. – Он откинул панель на ноге робота и переписал цифры. – Вот её личный номер. – Он протянул визитку. – Здесь адрес центра содержания и управления.

* * *

Здание компании находилось далеко за городом. Проехав примерно два часа по ухабистым загородным дорогам, Анна с мужем и дочерью упёрлись в перегородивший дорогу шлагбаум.

Охранник, вышедший из своей будки, узнав о цели визита, не удивился, лишь спросил, есть ли у них номер оператора, и показал место на гостевой парковке. Запарковавшись, Виталик взял Катюню на руки. Вокруг было неспокойно. Повсюду сновали небольшие юркие автобусы с символикой разнообразных домов престарелых, пансионатов для пожилых людей и хосписов. Наконец они подошли к двери гигантского, блестящего здания корпорации. Вход украшала надпись «Центр занятости пожилых людей». Текст чуть ниже гласил «Отдел телеметрии».

Показав вышедшему из дверей человеку бумажку с цифрами, они прошли внутрь. Немного поплутав длинными коридорами и пересаживаясь с одного лифта на другой, они наконец-то попали в большой зал, уставленный многочисленными цилиндрами по обеим сторонам. Сопровождающий, сверяясь с цифрами на листочке, набрал на компьютере номер, и один из цилиндров в правом ряду подсветился зеленоватым светом.

– Вы очень вовремя пришли, – сказал сопровождающий, вглядываясь в строчки на мониторе. – Оператор планирует окончательно завершить работу в ближайшие два часа.

– Что это значит? – спросила Анна.

– Ну… – Мужчина замялся. – Другими словами, она покинет рабочее место навсегда.

– Да умрёт она, тебе разве не ясно?! – не выдержал Виталик. – Так ведь?

Сопровождающий кивнул:

– Да, она окончательно перестанет работать на корпорацию.

Прервав их разговор, раздался мелодичный сигнал. Цилиндр раскрылся, обнажив нутро. Лежавшая внутри, опутанная проводами женщина совершенно не походила ни лицом, ни телом на жившего у них робота. Эта была худая, с длинными седыми волосами и вытянутым лошадиным лицом старуха. Она открыла глаза, огляделась и обессилено махнула рукой Катюне.

– Здравствуй, моя радость. Я же говорила, что я, как Гвидон, буду ждать тебя в бочке. – Она слабо улыбнулась.

– Бабушка!!! – закричала Катюня и со всех ног ринулась к пожилой женщине.

Анна хотела было пойти за ней, но Виталик вовремя остановил её:

– Не надо, пусть побудут вдвоём.

Катюня подбежала к цилиндру и схватила лежащую там старуху за руку.

– Пожалуйста, не уходи! Я даже буду расчёсываться сама!.. И чистить зубы без напоминания, – запричитала девочка. – Останься с нами!..

– Я не могу, – чуть слышно проговорила бабушка. – Но ты можешь кое-что сделать для меня: почитай мне, пока я засыпаю.

Большой полутёмный зал, уставленный серебристыми цилиндрами, тонущими в бесконечном мраке. Внутри каждого такого цилиндра, на своём последнем рабочем месте, находились старики и старухи. Ненужные больше в своём мире, но ещё способные принести пользу в мире, обилующем электроникой и машинами. Тысячи роботов по всей стране читали детям сказки, вытирали носы и дули на разбитые коленки. Но внутренность этих машин, их начинка, и то, что можно было назвать душой, находилось именно здесь. В этом зале. От стен которого отражался тоненький детский голос: – Выпьем, добрая подружка бедной юности моей. Выпьем с горя… Где же кружка? Сердцу станет веселей.

Алексей Репин. Мораль превыше всего

За девяносто один день до финального шоу года

– Сядьте на стул, выпрямите спину, смотрите на считывающий датчик и отвечайте на вопросы.

В комнате с обшарпанными стенами три на три метра, в углу сидел уставший мужчина средних лет. Он медленно поднялся, подошёл к жёсткому металлическому стулу с намертво прикрученными к полу ножками и уселся на него.

– Имя, фамилия?

– Джек Стивенс.

– Возраст?

– Сорок шесть лет.

– Профессия?

– Кондитер.

Кроме высокого стула и голографического устройства в помещении был умывальник с холодной водой, унитаз без стульчака, металлическая дверь, тусклый светильник под потолком и два динамика. Джек высоко задрал подбородок, чтобы смотреть прямо в систему сканирования, ноги беспомощно болтались в воздухе, не доставая каменного пола. Пот обильно струился по его испещрённому морщинами лбу, в комнате было душно и жарко. Вентиляция, похоже, давно забилась, но мужчина успел привыкнуть к стойкому запаху мочи и пота.

– Почему вы здесь?

– Статья восьмая, пункт первый Морального Кодекса.

– Семейное положение?

– Женат, двое детей.

Джек находился здесь почти пять часов, и время от времени его отвлекал от горьких мыслей монотонный голос робота. По команде приходилось вновь забираться на стул и отвечать по кругу на вереницу этих простых, но унизительных вопросов.

– Вину признаёте?

– Да, полностью.

– Раскаиваетесь?

– Да.

– Что-то хотите добавить? Вас сейчас, возможно, видят ваши близкие и родственники.

– Мне нечего добавить. Я виноват перед ними.

– Хотите воды?

– Нет, спасибо.

Горло Джека давно пересохло от этой чёртовой жары, он испытывал сильную жажду. Но он понимал, что если сделает хотя бы пару глотков – расплата будет неминуемой и слишком страшной. Весь мир увидит, как он ходит по-маленькому.

– Если захотите попить, достаточно сказать об этом вслух. Можете слезть со стула Раскаяния.

Кондитер тяжело, но почти бесшумно соскользнул вниз, вернулся обратно в свой угол, стыдливо свернулся калачиком на полу и попытался уснуть. Ему оставалось терпеть ещё около девятнадцати часов. Или всю оставшуюся жизнь. Кто знает.

* * *

За десять дней до финального шоу года

– Эй, Трумэн! Старина, как у тебя дела? Набирается что-то приличное или опять шеф пропесочит по полной, как в прошлом квартале?

Высокий молодой человек в форме инспектора нравов четвёртого класса словно хотел ослепить своего коллегу Кирка Трумэна белозубой улыбкой. Он часто подшучивал над теми, у кого были неприятности с начальством или раскрываемостью. Но старался не переходить рамки дозволенного. Его звали Ник Майлз. Он работал в отделе всего третий год, но о нём уже ходили легенды по всему ведомству.

Блестящий сыщик, с врождённым чутьём на самые порочные и грязные грехи зажиточных граждан. Каждый квартал он раскрывал пару-тройку запутанных серьёзных дел. В прошлом году он получил звание лучшего сотрудника за ряд громких расследований и резко пошёл вверх по служебной лестнице.

– Похоже, меня опять лишат квартальной премии, – с досадой отмахнулся Трумэн, – за восемьдесят дней всего двадцать три дела.

– Да-а-а, – протянул Майлз и почесал подбородок, – не густо. Только на этот раз не квартальной, а годовой. Есть циники, рецидивисты или жирные?

Циниками в Министерстве Морали называли тех, кто решался на самые вопиющие нарушения закона. В 2158 году, крупный торговец иридием Чак Виллин запрыгнул в койку Ирэны Свифт, жены своего лучшего друга и компаньона, пока тот был на международном торговом форуме. Совокупность статей «Предательство друга», «Измена супругу/супруге», а так же известность и социальный статус Чака Виллина сделали это расследование сенсацией.

К тому же выяснилось, что на следующее утро Чак не приехал забирать свою жену из роддома. Следовательно, добавилась новая статья «Неуважение к супругу/супруге». Чак проспал своего первенца после тяжёлой ночи страсти и похоти. Дело было настолько резонансным, что СМИ обсасывали каждую подробность этой грязной истории ещё около года, а детали и изображение Виллина крутили в рекламе шоу ещё несколько лет.

Виллина исключили из торговой палаты, жена подала на развод и по Закону «Френка Чарльза» забрала девяносто процентов состояния супруга. Разумеется, после того, как неверный муж оплатил кругленький штраф в пользу государства. Ирэне Свифт удалось отделаться малой кровью, она доказала, что стала жертвой харассмента. Виллину позже вменили и эту статью, но его тогда мало что волновало. Его жизнь была разрушена.

Богатого изменника поймал никому не известный молодой инспектор нравов второго класса Каин Спиннер. Он больше трёх месяцев следил за Виллином, подозревая последнего в измене, и в итоге вытянул свой счастливый билет. Каина сразу повысили в звании до пятого класса и наградили орденом «Зоркого ока» – высшей наградой министерства. Сейчас он носит погоны Верховного Смотрителя, то есть руководит всем ведомством.

Виллин разорился, на последние деньги купил квартиру-купе в каком-то мелком неблагополучном городке на севере и открыл маленькую мыловарню, которая позволила кое-как сводить концы с концами. Тогда Майлз ещё ходил пешком под стол, а Трумэн только поступил на первый курс Академии Морали.

Особо громкое дело было и в 2163-м. Журналистка Юлая Спайр изменила своему мужу, спортсмену Акселю Сайрусу. Юлая не могла выносить ребенка от Акселя из-за генетической несовместимости. У них было четыре замершие беременности. Тогда она предложила завести детей «перекрёстным методом». Сайрус был категорически против введения в свой организм дронов, которые изменили бы его репродуктивные органы и привели бы к изменению генома детородных клеток. Сайрус так же не дал согласия и на подсадку дронов-инженеров супруге.

Спайр, задалась целью родить «по старинке» во что бы то ни стало, и тогда пошла на хитроумный, но рискованный план. Она переспала с родным дядей супруга, мелким торговцем ширпотреба Дэйвом Сайрусом. Спайр рассчитывала забеременеть от Дэйва, а экспресс-анализ ДНК ребёнка подтвердил бы отцовство Акселя, так как они близкие родственники. Забеременеть Спайр так и не удалось. Но она нарушила одну из самых тяжких статей кодекса. Более суровое наказание предусмотрено только за связь с несовершеннолетним.

Примечательно, что дело раскрыли случайно. Любовник Юлаи, Дэйв, запечатлел процесс преступления на автономное, отключённое от сети устройство, и несколько месяцев шантажировал её записью. К тому времени Спайр передумала беременеть. Её волновала только репутация.

Всё закончилось тем, что Дэйв полностью потерял интерес к телу Юлаи и выложил четырёхмерную проекцию первого контакта в открытый платный доступ. Во время разразившегося скандала он неплохо на этом заработал. Голограмма за год собрала более миллиарда просмотров. Дэйв, в свою очередь, не понёс никакого наказания, так как являлся гражданином Индокитая, где, как известно, не принят Моральный Кодекс. Уголовные статьи вменить Дэйву не удалось, кроме показаний Спайр у обвинения ничего не было.

Был доказан только один эпизод измены. Но этого было достаточно, чтобы Спайр выпила полную чашу позора в итоговом финале года, где выступила безоговорочным хэдлайнером. Рейтинги шоу зашкаливали. Затем был развод и окончательное падение. Её уволили с работы, от неё отвернулись все друзья и даже внутриутробная дочь, зачатая благодаря биоматериалу из Банка Мужского Наследия. Через несколько лет Спайр спилась, оказалась в гетто на окраине города. Её неоднократно привлекали к уголовной ответственности за занятие проституцией, и в итоге она умерла от ряда венерических заболеваний.

Трумэн пристально посмотрел в глаза Майлзу и пожал плечами.

– Да откуда взяться циникам? Это ты у нас специалист по таким делам. У меня только мелочовка. Несколько фактов флирта у женатых, даже на харассмент не выкручивается. Отказы в помощи маломобильным гражданам и секс в общественных местах. И тот между супругами! Да, есть один рецидивист, но этот тоже никуда не годится. Безработный по статье «Неуважение к старшим».

– Пфффф…да уж, совсем твои дела плохи. Даже и не знаю, чем тебе помочь, – задумался Майлз. – Пожалуй, тебя может спасти только «жирный кот». А лучше два.

Жирными или котами в Министерстве называли зажиточных граждан с доходом свыше десяти тысяч кредитов в месяц.

– Понимаю, да вот где же их взять? Четвёртый год подряд одна рутина, ни одного стоящего дела, – посетовал Трумэн.

– Ты не унывай. Не будет премии, ну и что? В конце концов какая-то тысяча кредитов это не такие уж деньги. – Майлз злорадно улыбнулся. – Кому-то надо и «неуважительных» ловить.

Майлз самодовольно развернулся, направился в сторону своего кабинета и не оборачиваясь громко произнёс: «А у меня два «жирненьких» сами в протокол прыгают», – и закатился издевательским тонким звонким смехом.

Трумэн покачал головой и неторопливо пошёл в сторону выхода. На улице был лёгкий морозец. Спустившись по ступеням министерства, Кирк поскользнулся и едва не упал. Из головы не выходила эта тысяча кредитов, которую он вряд ли получит по итогам года. При окладе в восемьсот кредитов в месяц инспекторы четвёртого класса вполне могли причислить себя к началу среднего класса, но лишними деньги не бывают никогда. Хуже было то, что с такой статистикой, как за последние три года, повышение до пятого класса не светило Трумэну даже в ближайшие десять лет.

В раздумьях Кирк поднял глаза на объёмный голографический билборд, что находился метрах в двадцати от него. Над выпуклой чашей отражателя красовалась медаль «Зоркое око», затем появился слоган: «Мораль превыше всего» – негласный девиз министерства. Всё это время приятный женский голос рассказывал о том, какие аморальные поступки запрещены, какое за них наказание и куда нужно обращаться, если вы стали свидетелем недопустимого поведения граждан.

Весь свод законов Морального Кодекса делился на три основные части или зоны. Зелёную – лёгкие правонарушения, Жёлтую – средней степени тяжести, и Красную – тяжкие. Но за любое из этих преступлений наказание было одно – штраф. В первом случае с нарушителя удерживали в пользу государства десять процентов от его годового дохода, во втором – двадцать, и соответственно тридцать процентов в третьем, красном случае. Но в случае рецидива в течение текущего года процент увеличивался вдвое.

Исключением были только десять самых резонансных нарушителей Морального Кодекса, выявленные в текущем квартале. Их определял беспристрастный компьютер из общей базы раскрытых дел. Резонанс определялся по ряду показателей: тяжести статьи, рецидиву, доходу и социальному статусу нарушителя и так далее. Выбранные «счастливчики», помимо штрафа, были обязаны принять участие в квартальном шоу, которое транслировалось в прямом эфире двадцать четыре часа в режиме нон-стоп. В итоговом финале года принимали участие самые резонансные нарушители календарного года, поэтому некоторым приходилось участвовать в шоу дважды.

Самых отъявленных «аморальщиков» благодаря прямому эфиру знала в лицо вся страна. Они теряли работу, друзей, близких и опускались на самое дно социальной лестницы. С ними, особенно с «финалистами года», не хотел иметь дело ни один добропорядочный гражданин.

Принятие Морального Кодекса в 2089 году всего за десять лет сократило количество разводов в три раза и косвенно повлияло на статистику ряда преступлений из Уголовного Кодекса, в том числе и на преступления, связанные с местью, в том числе и убийства. К 2130 году супружеская измена воспринималась обществом, как преступление сопоставимое с кражей или мошенничеством.

Трумэн раздумывая о своём незавидном положении, успел пересечь площадь и очутиться у входа в бар. Он ещё раз вздохнул и шагнул в раскрытые двери заведения.

– Винсан, мне как обычно. – Трумэн сделал петлю указательным пальцем в воздухе и устало взгромоздился на высокий стул.

– «Сбитого лётчика»? Не рановато ли сегодня? – с удивлением спросил из-за стойки хозяин заведения.

– Его самого. Надо привести мысли в порядок.

– Или развеять их, – туманно произнёс Винсан, встряхивая в миксере коктейль.

– Или развеять себя, – усмехнулся Трумэн.

– Совсем всё плохо? Отчёт требуют?

– Да, не очень здорово. Скоро итоговое шоу, а моих кандидатов опять нет, – развёл руками сыщик. – И будут ли? Неизвестно.

– Кирк, старина, я сто раз тебе говорил, – оживился бармен, – если хочешь хорошо заработать – ставь на события в итоговом шоу по инсайдам конторы «Не одной интуицией». Откат всего двадцать процентов от выигрыша.

Трумэн недоумённо поднял глаза на собеседника.

– Мне нельзя ставить. Ты же знаешь.

– Ой, только не надо про закон и порядок, всё можно сделать так, что и комар носа не подточит, – перебил бармен, – вроде не маленький, сам понимаешь, как дела делаются.

– Винсан, я не верю в эти схемы.

– А зачем в них верить? На них зарабатывать надо! Мне бар скоро будет приносить меньше, чем ставки на шоу. Бывают, конечно, и проигрыши, но очень редко.

– Всё, отстань. Не в деньгах дело. – Трумэн махнул на бармена рукой.

– Правильно. Не в деньгах, а в их количестве. Твой «Сбитый лётчик». – Винсан поставил коктейль перед инспектором. – Наслаждайся.

– Спасибо.

– Не в деньгах? Хм, ты из-за карьеры беспокоишься? – Винсан пристально всмотрелся в лицо Трумэна. – Сколько лет ты при этих погонах?

– Да, засиделся я в четвёртом классе порядком. Но и это не главное.

– Так что же тогда? – недоумённо спросил бармен.

– Ты не поймёшь, – улыбнулся Трумэн.

– Не пойму? – завёлся Винсан. – Почему это?

– Не поймёшь, и всё.

– Вы только посмотрите на него, – вновь завёлся Винсан, – да я поумнее многих в вашем министерстве!

– Справедливость.

– Что?

– Я говорил же, не поймёшь, – ухмыльнулся Трумэн, помешивая коктейль соломинкой.

– Я действительно тебя не понимаю. Справедливость в чём? Ты и так стоишь на стороне справедливости, ловишь всех этих падших аморальщиков. А то, что у тебя что-то не выходит или кто-то делает эту работу лучше тебя, – так это вполне нормально. Не всем звёзд с неба хватать.

Во время этого спича бармена к стойке подошла высокая симпатичная девушка лет двадцати пяти. Одета она была не вычурно, скромно и со вкусом. Строгий деловой костюм, на лице ни следа биокосметологического вмешательства, не говоря уже о хирургической пластике. Леди приблизилась к Трумэну с боку, словно хотела сесть на соседний стул, и положила руку с изящным голографическим маникюром на барную стойку.

– Исполнять закон и искать справедливости иногда обозначают совершенно противоположное, – заявила она.

Вмешиваясь в разговор, незнакомка даже не взглянула на бармена, которому и предназначалась фраза, она вцепилась глазами в мимику инспектора. Трумэн удивлённо повернулся и стал рассматривать невесть откуда появившуюся леди.

– Меня зовут Ангелина Митьюланд, – не дожидаясь реакции мужчин, представилась женщина, – нам нужно поговорить с вами, инспектор Трумэн.

Кирк на секунду замешкался, затем протянул Ангелине руку для рукопожатия.

– Очень приятно… Кирк Трумэн. Мы виделись раньше?

Женщина демонстративно спрятала руки за спину, но не отвела своего колючего взгляда от Трумэна.

– Чиповаться будем позже. А пока вам достаточно знать только моё имя.

– Ну что же, это становится интересным, – выдавил улыбку Трумэн и опустил повисшую без ответа ладонь вниз.

– Вам станет ещё интереснее, когда узнаете, о чём я хочу поговорить с вами наедине, – спокойным, но уверенным тоном парировала Ангелина.

– Я весь ваш. – Трумэн сделал еле уловимый поклон головой.

– Тогда жду вас сегодня в девять вечера в заведении «Без шансов». На углу двадцатилетия Победы и Независимости. Кабинка номер семь.

Не дожидаясь ответа, женщина развернулась и уверенно направилась к выходу. Не оборачиваясь, она бросила:

– Не опаздывайте, эта встреча нужна больше вам, а не мне.

Мужчины проводили взглядом Ангелину и с минуту молчали, пытаясь понять, что это было. Тишину нарушил бармен.

– Что это было?

– Не знаю. Поживём увидим, – задумчиво бросил Трумэн. – Посчитай, мне пора.

Винсан достал сканер, ввёл сумму на экране и пододвинул его инспектору. Трумэн провёл кистью над устройством, соскочил со стула и направился к выходу.

* * *

Расположившись в своём уютном рабочем кресле, Трумэн никак не мог сосредоточиться на очередном мелком расследовании. «Что это за женщина? Что ей от меня нужно? Может быть, это какая-то проверка?» – мучился он вопросами. Больше всего его смущало: что встреча пройдёт в изолированной кабинке для свиданий с женщиной, которая явно не захотела «чиповаться». Всё прояснится во время встречи, главное не терять бдительности, он успокоился и вернулся к служебным делам.

Инспектор опустил на глаза виртуальные очки-мониторы, положил кисть с чипом на считывающий подлокотник кресла и вышел в сеть. Нужно было оформить дело о харассменте на рабочем месте. У инспектора был полный набор доказательств. Заявление от жертвы, голограммы бестактного поведения обвиняемого и поведенческие экспертизы компьютера и специалиста.

Работа всех инспекторов Министерства Морали представляла из себя монотонную рутину общения с компьютерной судебной программой и сбором данных в открытой всемирной сети. Сначала доказывалось само преступление, потом собирались улики. Судебное решение выносила беспристрастная программа, но её перепроверял инспектор, на случай сбоя или ошибки. Последнее слово всегда оставалось за человеком, хотя вердикт человека в единичных случаях и отличался от машинного.

После того, как постановление инспектора загружалось в общую базу раскрытых дел, нарушитель получал уведомление об оплате штрафа. Он мог не согласиться и опротестовать решение, но если его вина доказывалась другим инспектором повторно, сумма штрафа увеличивалась в два раза. Поэтому процент апелляций был минимальным.

Сбор улик был гораздо сложнее, чем вынесение постановления. Главными доказательствами были голограммы со считывающих устройств. Уличные голографы с функциями идентификации объектов были расположены по всему городу и покрывали более девяноста процентов территории. Устройства распознавали не только лица, но и давали правовую оценку действиям граждан, попавших в объектив. Но только в рамках статей Уголовного Кодекса. Если компьютер классифицировал преступление, сигнал автоматически приходил на пульт дежурного, и дело было практически раскрыто.

У «моралистов» не было возможности ловить нарушителей на месте в силу специфики правонарушений Кодекса и закона «О личной жизни». Сначала инспектор получал заявление от потерпевшего, а лишь затем делал запрос в сеть, на конкретную дату, место и время. Устраивать тотальную поминутную слежку за интересующим гражданином инспекторы не имели права. Блюстители Морали, конечно, могли подключаться к любым городским и даже домашним камерам и голографам наугад, но этот метод был схож с поиском иголки в стоге сена. В качестве доказательств могли приниматься голограммы, видео- и аудиофайлы, записанные на личные устройства граждан, не подключённых к сети, но получить их можно было только с согласия владельца гаджета. Свидетельские показания тоже могли учитываться, но только после проверки на детекторе лжи. Но подобные улики встречались крайне редко и только в самых запутанных делах.

Трумэн уже отправлял в базу постановление о раскрытом харассменте, когда завибрировал зуммер внутренней служебной связи. Это был начальник отдела Кайл Стэкмос. Инспектор нажал кнопку приёма, и круглое лицо Стэкмоса появилось перед Трумэном.

– Кирк, хорошо, что ты на рабочем месте, – улыбалась голограмма.

– Работаем, сэр.

– Надо иногда брать передышку. Предлагаю в обеденный перерыв прогуляться по парку. Возьмём по хот-догу с дынными крипсами и соусом халапенью.

– Я только «за», – нехотя, но не подавая вида, выдавил Трумэн.

– Вот и чудненько, жду у входа в два часа.

Изображение начальника растворилось, а Трумэн подумал: «Ещё одно необычное приглашение на беседу. Если бы Стэкмосу нужно было бы устроить мне выволочку, он бы сделал это в кабинете. Видимо, всё гораздо хуже». Инспектор погрузился в тревожное раздумье.

* * *

Хот-доги были отменными. Поговаривали, что в центральном парке они лучшие в городе, но не исключено, что им не было равных на всём побережье. Ценник кусался, но и рассчитаны они были на туристов. Забегаловка «Хижина дяди Тома» давно стала такой же достопримечательностью города, как стела покорителям Марса или могила генерала Ричарда Брэкса, подавившего в 2047 году мировой мятеж «Красных повстанцев».

Трумэн оттирал каплю горчицы с плаща, когда Стэкмос перешёл от прелюдии к главной теме.

– Показателей нет, Кирк. И это не в первый раз. С чем ты подходишь к концу года? Я не говорю уже о финальном шоу.

– Сэр, у меня ещё есть несколько дней, думаю, выйду на уровень нормы.

Стэкмос остановился под раскидистым буком, выбросил в урну бумажку от хот-дога и сделал большой глоток остывающего кофе.

– А сколько у тебя «жирных»?

– Их нет, сэр, – пожал плечами Трумэн.

– Плохо. Очень плохо Кирк. – Стэкмос огляделся по сторонам. – Почему не получается? У инспектора Майлза их четыре. И в прошлом квартале было три.

– Майлз не разгребает повседневную рутину. Он охотится только за циниками и жирными, сэр. К тому же ему везёт, – неловко оправдался Трумэн.

– Ты тоже профи, но твои показатели не радуют последнее время. – Стэкмос пристально уставился на Трумэна. – Есть мнение, что ты работаешь в чёрную.

Трумэн остолбенел. Работать в чёрную означало проводить негласные расследования, итогом которых был шантаж нарушителя в обмен на молчание и гарантии уничтожения улик из общей базы. Но для этого нужен был «чёрный», не зарегистрированный чип, что являлось уголовным преступлением. Такие чипы использовались только на «чёрном» рынке услуг и товаров, «светить» их в официальных платежах означало сесть в тюрьму на долгие годы.

– Сэр, меня оскорбляют ваши догадки. Готов пройти любую проверку, в том числе и на детекторе лжи.

Стэкмос, видимо, рассчитывал, что Трумэн испугается и начнёт оправдываться, но постарался не выказать удивления. Босса всё же выдали блеснувшие досадой и гневом глаза. Тем не менее он взял себя в руки и продолжил дружелюбным тоном:

– Ну, что вы, Кирк, я в вас не сомневался. Я в вас уверен как в самом себе. Но нехорошие слухи…

Стэкмос осёкся, поняв, что выдал себя переходом с привычного «ты» на неуклюжее «вы», но, стараясь не терять самообладания, шутливо сменил тему:

– …всё это чушь, конечно же. А вот с пятном от горчицы вам придётся повозиться, – разошёлся он тонким, почти визгливым смехом.

– Да уж, эти соусы на одежде самая неприятная часть перекуса на ходу, – подыграл Трумэн.

По пути в министерство инспекторы говорили на отвлечённые темы: смогут ли «быки» выиграть в плей-офф, какова погода и в чём особенности конструкции нового кабриолета. Но Трумэна не отпускала мысль, почему Стэкмос вызвал его на этот разговор, если можно было просто отправить его на проверку, что изредка и происходило с зарвавшимися инспекторами. Но ответа он не находил.

* * *

Дверь кабинки распахнулась, и внутрь вошла Ангелина. Она была всё в том же деловом костюме. Женщина кивнула, захлопнула дверь и без приглашения уселась за круглый столик напротив Трумэна. Инспектор занял выжидающую позицию и дал возможность начать диалог гостье. Она не заставила себя долго ждать.

– Мистер Трумэн, надеюсь, вы понимаете, что это место выбрано не для романтической обстановки и не с целью вас скомпрометировать, тем более, как я знаю, вы не женаты.

– И в мыслях не имел ничего подобного, – повёл бровями инспектор.

– Я хочу поговорить с вами максимально честно и откровенно. Я сделаю вам предложение, и вы дадите мне ответ. Да или нет. Если вы откажетесь, пообещайте не предпринимать никаких действий сутки и не препятствовать мне. Договорились?

Трумэн ожидал чего-то подобного, но несколько секунд не знал, как ответить. Он закашлялся.

– Вы ставите меня в трудное положение. Какое предложение?

– Ничего противозаконного. Напротив, я хочу, чтобы вы действовали исключительно в рамках законодательства. Я хочу, чтобы вы честно выполнили вашу работу.

– Тогда я не вижу никаких препятствий, – с недоверием ответил Трумэн. – В чём суть вашего предложения?

– Да или нет? Обещайте. – Лицо Ангелины напоминало напряжённую каменную маску, сквозь которую нельзя было рассмотреть бурю эмоций, клокотавшую внутри.

– Если ваше предложение не противоречит закону, я согласен.

– Ни слова больше. Да или нет?

– Хорошо, выкладывайте. Я согласен! – не выдержал Трумэн.

Ангелина помолчала, словно ещё раз обдумывая, стоит ли доверять инспектору, но через минуту начала:

– У меня есть досье на одного вашего инспектора.

– Досье? Не совсем понимаю, какого инспектора? – удивился Трумэн.

– Прошу вас, не перебивайте. Я всё вам расскажу сама.

– Весь во внимании. – Инспектор заёрзал в кресле и уселся поудобнее.

– Его зовут Ник Майлз. Вы его безусловно знаете.

Трумэн кивнул.

– Вы, конечно, помните дело трёхлетней давности Ребекки Виндзор?

– Да, это первое громкое дело Майлза. О супружеской измене, – согласился инспектор.

– Жизнь блестящей актрисы превратилась в ад после этого. Вам это тоже известно.

– Да, это обратная сторона наказания социума за аморальное поведение. Но, увы, это не во власти инспекторов…

– Во власти ваших инспекторов была фальсификация дела, – резко перебила Ангелина.

– Фальсификация? Протоколы и улики по делу, были проверены беспристрастным компьютером и перепроверены инспектором Майлзом… – Трумэн на секунду осёкся.

– Майлз пешка, а дело сфабриковано, – отрезала Ангелина.

– Это серьёзное обвинение. У вас есть доказательства? – парировал инспектор.

– Разумеется. И я вам их сейчас предоставлю.

– Слушаю вас – Трумэн решил, что лучше впредь не перебивать собеседницу и дать ей выговориться полностью.

– Начну с самого начала. Благо рассказывать долго не придётся. – Ангелина потупила взгляд, словно собираясь с силами и через несколько мгновений продолжила: – Всем известно, что брак талантливой актрисы Ребекки Виндзор и блестящего режиссёра Всеволода Ольда был счастливым. Но настоящее счастье продолжалось только первые десять лет. Всеволод остыл к своей супруге после рождения третьего ребёнка. Он втайне часто изменял Ребекке…

– Откуда вам это известно? – вмешался Трумэн.

– Не перебивайте, мы же договорились, – вспыхнула Ангелина.

Трумэн молчаливо, словно извиняясь, поднял брови и улыбнулся.

– Но после череды бесконечных скоротечных романов Всеволод потерял всякий интерес к женщинам. Да, режиссёр Ольд стал геем. Ребекка однажды застала его с любовником. Скандал. Но в итоге супруги смогли договориться и сохранить все в тайне от вашего министерства. Ломать судьбу мужу, пусть и неверному, Ребекка не хотела. Она безгранично уважала его и смогла справиться со своей болью. О разводе не могло быть и речи с точки зрения карьеры. Шли годы, ей, ещё молодой, интересной женщине тоже хотелось тепла. Тем более что дела на любовном фронте у Всеволода шли прекрасно, он встретил свою любовь. Тогда Ребекка заявила, что тоже заведёт себе любовника. Ольд отнёсся с пониманием и согласился. – Ангелина замолчала и вздохнула.

– Продолжайте, прошу вас, – с нетерпением произнёс инспектор.

– Ребекка встретила свою любовь только через пять лет. Молодой актёр Билли Скай из её же театра. Между ними была разница в пятнадцать лет, но это не помешало настоящему урагану чувств. Соблюдая все правила конспирации, они встречались три года. Затем он сделал возлюбленной предложение. Ребекка, несмотря на возможные проблемы в карьере, стала просить о разводе Всеволода. Ольд сначала был категоричен, но в итоге понял жену и согласился. Всё же Всеволод безмерно уважал и ценил Ребекку. И тут-то всё и началось.

– Что началось?

– Ребекка и Билли допустили оплошность, и сразу же появились ваши инспекторы. А именно Ник Майлз…

Трумэн вздрогнул, а Ангелина пристально взглянула в глаза инспектора.

– Не страшно? Продолжать?

– Разумеется, – подтвердил Трумэн.

– Майлз собрал доказательства измен Ребекки, а так как она не успела подать на развод, это считалось грубым нарушением Морального Кодекса.

– Именно так. И тогда Ребекка Виндзор попала в итоговое шоу.

– Нет. Не совсем. Майлз стал шантажировать пару, требовать огромную сумму за молчание. С разводом пришлось подождать, так как измена Ольду была раньше. Ребекка приобрела «чёрный» чип и перевела всю требуемую сумму указанному адресату. Она думала, что всё закончилось. Но через три месяца вымогательство повторилось. Билли предложил Ребекке убить Майлза, но это не решало проблему, а усугубляло её – копии в запечатанном виде уже хранились и у других инспекторов.

– И что тогда сделала Ребекка?

– Заявить о вымогательстве она не могла, так как села бы в тюрьму вместе с Майлзом и Билли. Он тоже принимал участие. Ребекка платила ещё трижды, но затем решила взять удар на себя. Но тем самым обезопасила Ольда и Билли. Майлз обличил Ребекку в измене и получил первое повышение по службе.

– И всё? Но зачем Майлз вскрыл измену? Он же мог вечно давить на неё.

– Видимо, он посчитал, что выжал эту ситуацию до конца и новое звание дороже.

– Мда…но что вы хотите от меня? Чтобы я посадил Майлза? Такие преступления расследуют уголовные инспекторы. К тому же таким образом пострадает и Ребекка и Билли.

– Я предлагаю вам забыть о том, что я вам рассказала. Найти следов взяток уже невозможно. «Чёрный» чип Ребекки уничтожен. Но можно прижать Майлза иначе.

– Как?

– Я провела собственное расследование, получила доступ к камерам и выследила этого подонка.

– Кто вы? Вы сотрудник министерства? Какого?

– Нет, гражданский специалист по информационной безопасности. Точнее стала им, благодаря всей этой истории.

– Тогда вы нарушили закон «О неприкосновенности частной жизни», вам грозит серьёзный срок! – вспылил Трумэн.

– Именно для этого вы мне и нужны.

– Что вы мне предлагаете?

– Я предлагаю вам повторить моё собственное расследование. Просто выполнить свою работу, которую я сделала за вас. Я сброшу вам массив, там есть всё. Номера голографов и камер, их точные места и даты. Вам просто нужно будет сделать соответствующие запросы, и тогда скотина Майлз выступит в итоговом шоу года, а после прямиком отправится за решётку.

– А почему он должен выступить в шоу? Что у вас есть?

– Его измены жене.

– Голограммы?

– Не только, есть и видео и свидетельские показания.

– Вы серьёзно потрудились, если это правда.

– Но вам-то всё это зачем, – вы какое отношение вы имеете к проблемам Ребекки Виндзор? Или, может быть, вы жена Майлза?

Ангелина вспыхнула, её глаза налились гневом. Она протянула вперёд руку.

– Чипуйтесь.

– С этого и нужно было начинать знакомство, – пробормотал Трумэн и выставил свою кисть навстречу.

Чипы нашли друг друга, раздался звуковой сигнал, и они соединились. Трумэн накинул на глаза очки-мониторы.

– Ангелина Митьюланд, 23 года…

– Читайте ниже, – перебила Ангелина.

– …3 года назад меняла фамилию. Настоящее… Мелания Виндзор…дочь Ребекки Виндзор и Всеволода Ольда. – Трумэн ошалело поднял очки.

– Да, я их старшая дочь.

Стало тихо. Первой заговорила Мелания.

– Вы проведёте своё расследование и запустите процесс уголовного преследования после шоу?

– Да. А что там по уголовному делу?

– По уголовным делам. Там полный набор грехов. Владение «чёрным» чипом и его использование. Через чип вы покажете миру истинное лицо этого подонка. Там много фактов вымогательств и других грехов. В совокупности там тянет на «особое» решение. И не только для Майлза. Замарались многие из вашего министерства.

– «Особое» решение?! Вы серьёзно? Последний раз дело о смертной казни рассматривалось тридцать с лишним лет назад!

– Вы не ослышались. Готовы принять массив? Или страшно?

Трумэн протянул руку навстречу Мелании.

* * *

Девять часов до финального шоу года

Голова раскалывалась от очередной бессонной ночи. Под глазами инспектора появились мешки, глазные белки краснели паутиной лопнувших капилляров. Оставалось совсем чуть-чуть.

Было раннее утро, когда инспектор проверял тридцать девятый протокол из личного закрытого массива. Компьютер в предварительном режиме дважды подтвердил обвинительное постановление по каждому делу – виновны. Все тридцать девять дел в отношении инспекторов Министерства Морали. Измена, измена, инцест, снова измена, связь с несовершеннолетним.

Там были и сотрудники с безупречной репутацией и послужным списком, и середнячки, и откровенные бездельники. Тридцать девять дел. Пять лет его кропотливой работы. Материалы, которые из квартала в квартал пылились в личном массиве и не попадали в открытый реестр судебных дел. Только пухли и ширились, но оставались неизвестными никому. Тридцать девять дел. Сколько бы они ещё находились в тени? Не знал даже Трумэн.

Что с ними делать? Давать им ход или отложить? Или, может быть, стереть и забыть? А что делать с массивом Мелании? Трумэн не хотел верить в то, что он узнал из закрытого массива этой симпатичной, но несчастной девушки. «Как теперь жить ему, зная всю эту грязь?» – крутилось в голове.

Массив Мелании оказался настоящим, без фейков, вбросов и подделок. Чистая правда. Чудовищная правда! Он был в сотни раз страшнее массива Трумэна. Сколько там будет уголовных дел? Да какая разница?

Холодок пробежал по спине инспектора, когда он одним касанием загрузил оба массива в систему в рабочем режиме. Спустя несколько секунд он получил тридцать девять обвинительных постановлений. Как заведённый, Трумэн щёлкал подтверждение по каждому из них. Виновен, виновен, виновен, виновен. Затем очередь дошла до архива Мелании. Ещё восемь эпизодов. Все виновны.

Инспектор убрал очки, закрыл глаза и устало вытянулся в кресле. Очень хотелось курить и горячего шоколада. Почему именно шоколада?

Тишину разорвал зуммер. Перед глазами появилась голограмма начальника ведомства Каина Спиннера. Верховный Смотритель ещё не успел сказать и слова, но было понятно, что он в бешенстве. Трумэн ждал этого звонка.

– Инспектор Трумэн, с вами всё в порядке? Только что с вашего рабочего аккаунта в базу были загружены десятки обвинительных постановлений на работников нашего министерства. Это какой-то вирус? Вы потеряли доступ к аккаунту?

– Никакого вируса нет. Это результат моей работы за пять лет. Счастливого вам финального шоу, сэр.

– Как это нет оши…

Трумэн отключил свой чип и закрыл глаза. Ему нужно было как следует выспаться перед эфиром.

* * *

Финальное шоу года

Гремели последние аккорды музыкальной заставки, а клубы дыма начали чуть рассеиваться, когда над трибунами появился бессменный ведущий шоу Люк Брашир. Он рассекал воздух на реактивном ранце. Не успел он коснуться центра сцены ногами, как завёл гортанным надрывом свой фирменный слоган: «Ну, вот и дожд-а-ли-и-и-ись!» Звук «и» тянулся согласно законам жанра чуть ли не десять секунд.

– Сегодня у нас не совсем обычное шоу. Да, вы привыкли, что каждый раз наши непридуманные истории вызывают праведный гнев и ярость, – начал непривычно серьёзно Люк, – но то, что вы увидите сегодня, вас шокирует!

Брашир стоял точно по центру и почти не жестикулировал. Обычно он скакал по площадке, заводя публику гримасами и ужимками. Сейчас его лицо было спокойно и сосредоточенно.

– Сегодня, вы увидите десять отборных негодяев, для которых Моральный Кодекс не указ. Они перешли все рамки дозволенного и даже здравого смысла. Сегодня вас ждут, возможно, десять самых отвратительных личностей за всю историю шоу.

Люк, словно вспомнил, что он шоумэн, а не ведущий похоронной процессии, и, набирая мощь в голосе, вернулся к привычному образу.

– Все наши сегодняшние герои инспекторы Министерства Морали! Они должны были защищать нас, а вместо этого сами пустились во все тяжкие! Они опозорили свой мундир! Шоу клятвопреступников начинается!!!

Брашир метнулся в сторону, а в центре сцены появилась голограмма камеры с запуганным человеком.

– Прошу любить и жаловать, наш первый герой! Бывший Верховный Смотритель Министерства Морали, Каин Спиннер!!!

Зрители на стадионе не знали, как реагировать. Они стояли беззвучно, они ждали, что сейчас Брашир признается, что всех разыграл. Возникла пауза. Но в голограмме на сцене чётко были видны черты Героя Отчизны, Верховного Смотрителя Спиннера. Сначала раздались отдельные, почти робкие ругательства, затем толпа забурлила, и уже через полминуты двести тысяч человек в одном порыве слали проклятья в адрес узника. Брашир улыбался настолько широко, насколько мог. Он уловил настроение толпы и стал распалять её ещё сильнее.

– Этот человек стоял на защите Морали? – спросил он толпу.

– Да!!!

– Как бы не так! Вместо этого он организовал и возглавил сеть борделей на окраине нашего города и зарабатывал на этом миллионы!!!

Толпа ревела от негодования и злости.

– Этот человек руководил армией проституток, подталкивал добропорядочных граждан к измене, фиксировал грехопадение самых слабых, а затем вымогал у них деньги за молчание!!!

Стадион разрывался от проклятий и ненависти.

– Этот человек превратил Министерство Морали в вертеп разврата и похоти! Ему помогали десятки его подчинённых!!! Как вы думаете, что с ним будет дальше?

– Позор! Позор! Позор!

– Правильно! Но не забывайте делать ваши ставки! Он грешил, чтобы вы зарабатывали! Компьютер просчитал все возможные варианты и вероятности его судьбы! Самые лучшие коэффициенты специально для вас!

– Деньги! Деньги! Деньги!

– Уже совсем скоро мы всё увидим собственными глазами! Он ответит за всё! Переходим к допросу! Внимание на голограмму!

– Допрос! Допрос! Допрос!

Трумэн открыл глаза. Его руки и ноги были связаны, во рту плотно сидел кляп, а сам инспектор был подвешен на цепи головой вниз.

– Допрос нам не нужен, – сурово сказал Спиннер. – Заканчивай, Майлз.

Ник услужливо кивнул головой и быстрым шагом подошёл к пульту с двумя кнопками.

– Давай быстрее! – недовольно буркнул Спиннер.

Майлз нажал на красную кнопку. Цепь с лязгом пошла вниз. В самое жерло мусоросжигателя.

* * *

– Дамы и господа. Сегодня для всего нашего министерства грустный, но в то же время почётный день. Три года назад пропал без вести наш друг и коллега, честный и справедливый инспектор Кирк Трумэн. Он исчез при загадочных обстоятельствах, когда был в паре шагов от разоблачения крупной сети борделей нашего города. Пусть это не было основным направлением его работы, но он не мог оставаться в стороне. Он всегда был большим примером для нас.

Каин Спиннер поправил очки, откашлялся и продолжил:

– Сегодня мы официально признаём нашего друга и коллегу погибшим. И пусть его нет с нами, его дело живёт в наших сердцах. В душе каждого инспектора Министерства Морали. И в этот день, чтобы увековечить память Кирка Трумэна, мы объявляем об учреждении новой награды, которая будет вручаться ежегодно самому принципиальному и непримиримому борцу с безнравственностью. Сегодня мы хотим впервые вручить эту почётную награду одному из лучших наших сотрудников, близкому другу Трумэна Нику Майлзу. Мораль превыше всего! Аплодисменты!

Юрий Нестеров. Главное наше богатство

ГЛАВНОЕ

Судьба свела нас на пляже Пинамар – где под прозрачным небом лазурные волны Атлантики ласкали золотистый песок, – и мы сразу же влюбились друг в друга без памяти…

По правде говоря, тогда было облачно, волны не были лазурными, да и песок, особенно на кромке прибоя, не казался золотистым, и влюбились мы не с первого взгляда, но я привык говорить красиво. Сейчас я постараюсь избыть эту привычку и расскажу вам, как всё обстояло на самом деле.

Итак, обыкновенно мы с коллегами безвылазно под землёй, в Бункере из бетона, свинца и стали. В нём постоянные, комфортные для человеческих тел температура и влажность, вентиляция без сквозняков, ровное освещение. Поскольку нас немало (и число нас постоянно растёт), а наша работа и жизнь взаимоувязаны, то в Бункере есть всё необходимое для труда, отдыха и прочей жизнедеятельности множества людей. Так что Бункер, подобно всем аналогичным сооружениям, это компактный подземный город со всей присущей городу инфраструктурой и службами. Нет только служб социального обеспечения, и приютов для бездомных в нём нет – за ненадобностью.

Поверхность над Бункером насыщена воинскими подразделениями. Район его расположения – одно из самых защищённых мест континента.

Мы живём и работаем здесь, общаясь с верхом преимущественно посредством информационной сети (её пропускная способность дозволяет транслировать все пять чувств во всей полноте и без зависаний; не каждый мегаполис этим похвастает). Но раз в полгода нам положен отпуск. И, хотя многие из нас предпочли бы отдыхать здесь, внизу (если вы видели наши апартаменты, то понимаете меня), раз в полгода мы проводим некоторое время на модных курортах.

Мы обязаны отдыхать напоказ. Это такое же требование нашей профессии, как крепкое здоровье, безупречный внешний вид и умение говорить красиво.

НАШЕ

На сей раз была Южная Америка. Как раз объявили международный год какого-то её писателя (кажется, слепого – но не Гомера, нет, не Гомера точно), сто лет смерти, что ли, и мировой бомонд в тот год тусовался ниже экватора.

В стратоплане, лишь тот ускорился и рекламные голограммы («ЧЕЛОВЕК – ВОТ ПРАВДА!..») вдоль взлётной полосы стали разноцветной лентой и их невозможно было прочитать, я включил книжку – чтобы иметь пару-тройку цитат для экспромтов, – а когда выключил, мы уже приземлялись в аэропорту Эсейса, и радужные рекламы проплывали, замедляясь, за иллюминатором: «…ЧЕ-ЛО-ВЕК! ЭТО – ВЕЛИКОЛЕПНО!»

Далее как всегда – гулкий зал аэровокзала, воздушные параболы переходов, киоски, всполохи табло, писк роботов-носильщиков, толчея у выхода, родители, крепко прижимающие к себе детей, карманники и журналисты, оттесняемые вбок моими секьюрити… Им, моим гардам, наверное, тоже предпочтительнее, чтобы я безвылазно сидел под землёй, но по их мускулистым загривкам этого не видно.

Аэротакси…

В отеле (предпочитаю небольшие отели на тихих улицах) я перевёл дух, принял ванну, вырядился как попугай и нырнул в сладкую курортную жизнь. Дни замелькали за днями.

До обеда я отсыпался на ложе, достойном короля, завтракал в постели (впервые за полгода не надо было в фитнес!), затем прошвыривался по торговым рядам и сувенирным лавкам – один или с очередной куколкой. Куколки обожают шопинг, так почему бы не сделать приятное отличившимся в делании приятного мне? Ближе к вечеру я импозантно заседал в жюри в окружении других звёзд планеты или раздавал интервью перед стаями видеофонов с логотипами мировых и местных информационных агентств.

Далее – censored…

Кстати, людей нашей профессии обожают интервьюировать и снимать. Как-то раз я пропускал стаканчик в компании с нашим ведущим аналитиком-3, жёлчным мужиком, и он объяснял мне эту общественную привычку. Его изложение было убедительно и ярко, с доказательствами и научными терминами. Я так не могу. Но, если в двух словах, то вот: мы – основные работники Бункера – олицетворяем богатство (не фактическое, а семантическое, семантическое, пьяно настаивал аналитик), которое, в свою очередь, для большинства нынешнего, избавленного от тысячелетних тягот общества олицетворяет извечные базовые ценности – счастье, гармонию, истину, славу, свободу, будущее и всё такое.

Люди вроде нас знают ответы на все вопросы мироздания, считает публика. Что поделать – приходится соответствовать ожиданиям.

– Как вы представляете себе рай?

– Как торгово-развлекательный центр, в котором есть ВСЁ!

Аплодисменты. В интервью важно быть понятным…

– А что тогда, по-вашему, ад?

– Ад – это место, в котором нет вай-фая.

Аплодисменты, смешки. …И не быть занудой.

– Вас видели на Всемирной выставке скульптур из гуано. Ваши впечатления?

– Это искусство дурно пахнет…

Возмущённый ропот.

– …но мы не можем отказывать художникам в праве на самовыражение!

Аплодисменты. Любимец публики должен уметь улавливать её настрой.

– Что вы думаете о перспективах квантовых технологий?

– Ну-у-у… Определённая неопределённость детерминантов матриц квантовой механики не вызывает никаких сомнений.

Благоговейное молчание. Рецепт успешного интервью – говорить веско и лучиться самодовольством.

– Ваши кумиры?

– Хм-м, сложный вопрос… Вчерашних я уже забыл, а на завтра ещё не выбрал.

Аплодисменты. В интервью не надо никого обижать нечаянно.

– Как вы оцениваете нынешнее время в контексте всемирной истории?

– Думаю, что поколения, прошедшие по Земле до нас, нам смертельно завидуют. Мы сыты и свободны. Лишены препон и предрассудков, мешающих поголовному счастью. А ведь ещё недавно, только представьте, тем же беднягам-некрофилам запрещалось сочетаться браком повторно…

Бла-бла-бла.

Отпуск безмятежно катился к концу, а потом я чуть не погиб.

БОГАТСТВО –

Было далеко за полночь, когда мы наконец угомонились.

Куколка ушла в душ, напевала что-то там, а я раскинулся навзничь на необъятной кровати, утомлённый и опустошённый, и бездумно смотрел визор. На панели безостановочно мелькали лица, силуэты, панорамы, взрывы – экран прилежно демонстрировал бурную деятельность человечества, не ведущую никуда. Лёгкая меланхолия как послевкусие качественного секса была приятна, я смаковал её точно терпкое вино.

Идиллия вдруг кончилась. Визор – погас, полумрак в номере сменился мраком, точно нас бесшумно накрыл гигантский колпак, куколка перестала петь и встревоженно что-то спросила. Кажется, она звала меня.

Но мне было не до неё.

Я постучал мизинцем по чипу за ухом. Он, в числе прочего, обеспечивает постоянную связь с моими гардами, их озабоченное бормотание мне привычно и незаметно, как дыхание… которое замечаешь лишь когда оно прервалось. Чип безмолвствовал. Сигнал охранного спутника тоже отсутствовал напрочь, и это значило, что я действительно очутился под колпаком непроницаемого для электромагнитных волн поля. Что, в свою очередь, означало… означало, что меня выбрали жертвой.

Я соскочил с кровати. На ощупь отыскал в прикроватной тумбочке фонарик, на цыпочках метнулся к окну. Хрипло дыша, осторожно сдвинул портьеру, выглянул…

Снаружи царила тьма. Окно, насколько я помнил, выходило на мощёную, освещённую винтажными фонарями зелёную улочку, за чередой домов которой еженощно тлело зарево большого города. Сейчас за стеклом была непроглядная чернота. Забыв об осторожности, я подался вперёд и включил фонарик, чтобы очертить границу накрывшего меня поля. Тут всё просто – предметы или места, не выхватываемые лучом света из темноты, находятся вне кокона, в который заключён ты.

Луч скользнул по пышным соцветьям жакаранды прямо за окном, пронзил сплетение её ветвей и упал на брусчатку. Мне стало совсем нехорошо. Пространство, ограниченное полем, уже оказалось больше, чем я предполагал. Судя по всему, в нём находилась добрая половина отеля и часть прилегающей улицы. По крайней мере трое моих телохранителей – у входа, в коридоре, за дверью – должны были оказаться в нём вместе со мной. Но тогда их молчание указывало на то, что…

В панике я пустил луч зигзагом по улице внизу, пятно света металось как огромная всполошённая ночная бабочка, пока не наткнулось на картину, от вида которой фонарик выпал из моих ставших вдруг ватными пальцев. Он ударился о подоконник и погас, однако увиденное отчётливо горело перед моим внутренним взором: наполовину выступающий из тьмы, будто из гладкой чёрной стены, автомобиль с двумя мёртвыми бугаями внутри. Кажется, их звали Джебхуза и Асим.

Ноги мои подкосились, и я осел на ковёр.

Следует помнить, что всё излагаемое здесь происходило гораздо быстрее, чем вы о нём читаете.

В следующую секунду входная дверь начала отворяться, в проёме заплясали лучи от налобных светильников входящих в номер (самих входящих ещё не было видно). Прыжком, сделавшим бы честь Тарзану, я перемахнул под кровать – какое счастье, она была огромна как лабиринт! – и затаился за какой-то тумбой. Пятна света торопливо и недоумённо шарили по номеру. Ноги вошедших, обутые в списанные армейские ботинки, переминались у порога. За ними, в коридоре, виднелось лежащее тело ещё одного моего гарда.

Шесть ног, машинально отметил я. Их стандартная боевая ячейка – два стрелка и видеооператор.

– Где же, где этот чёртов брусок?..

– В сортире смотрел? Чаще всего они прячутся в сортире…

– Нет его там!..

– Глянь под кроватью…

Одна пара ног начала сгибаться в коленях. Я похолодел.

В это время куколка вышла из ванной (лучи всех фонарей скрестились на ней) и…

Пронзительный визг заполнил собою всё вокруг. От него стало вдруг нестерпимо, невыносимо тесно, и выстрел в этой мучительной вибрирующей тесноте прозвучал как избавление.

Визг прекратился.

Я перевёл дух.

Куколка рухнула на пол, совсем рядом, и я видел, как из неё, пузырясь, вытекает кровь, такая же алая, как и у всех нас.

А затем свет вспыхнул ослепительно, как тысяча солнц, я зажмурился и закрылся от него рукой, но он был так ярок, что слепил даже сквозь веки и сквозь запястье. Зазвенел вертолётный винт, окно лопнуло, в комнату хлынул упругий поток воздуха. Снова затрещали выстрелы, часто-часто. Припав к полу, я слушал, как вверху на постель сыплются осколки, штукатурка и гильзы. Воздух сделался горячим и вонючим от пороха… Через какое-то время меня заботливо извлекли из-под кровати, сдули с лица гипсовую крошку, завернули в одеяло, напоили через бомбилью мате и, под присмотром медиков и в сопровождении нового отряда гардов – я не знал никого из них, – отправили в Пинамар, курортный городок милях в двухстах от Буэнос-Айреса.

На организацию, пытавшуюся меня похитить, спецслужбы Бункера вышли быстро. Как и предполагалось, это оказалась очередная стихийная группа террористов. Остатки её (тех, кто уцелел после бойни в отеле) обнаружили и нейтрализовали.

Я говорил уже, что большинство населения Земли видят в нас воплощение людских чаяний, однако есть и такие – меньшинство! – кто считает нас, работников Бункера, профанацией человека как личности, как биологического вида, как божьего создания, если угодно. Извращенцы какие-то, ей-богу. Пишут какие-то дурацкие прокламации, организуют демонстрации, пикетируют наши перфомансы. Вреда от них меньше, чем от окончатых мотыльков, но радикальное меньшинство этого меньшинства то там, то сям сбивается в боевые группы, похищает сотрудников Бункеров и затем всячески дискредитируют их. А то и ликвидируют. Надеюсь, однажды этой дикости положат конец – особенно после кровавой истории, приключившейся со мной.

Я старался не думать о произошедшем. Гулял по пляжу, сидел в баре под навесом, нежился на солнце. Наверное, мы забавно смотрелись со стороны: я в панаме, в шортах и в гавайке, и двенадцать громил в застёгнутом наглухо чёрном, постоянно начеку. Один такой амбал, говорят, в бою стоит отделения, если не взвода. Непонятно, как трое террористов-извращенцев смогли уложить пятерых таких бойцов…

Стоп! – сказал я себе. Не думай об этом.

И тут я увидел её.

– ЭТО

Она полулежала в шезлонге, скрестив умопомрачительно длинные ноги, с бокалом в грациозно изогнутой руке.

Я подошёл к ней. Гарды деликатно отстали.

– «Маргарита»? – спросил я, имея в виду коктейль.

Она обратила ко мне безупречное лицо. К её полным, идеально очерченным губам прилипла крупинка соли, она изящно сняла её влажным розовым язычком.

– Мюриель, – ответила она, имея в виду себя.

Солнечные очки придавали таинственности её лицу. Её шея была шеей знойной африканской королевы. Её шоколадной груди было жарко в объятьях купальника. Её живот жаждал ласки. Её скрещённые ноги хотелось нежно охватить пальцами у колен и развести в стороны.

После той злополучной ночи желание впервые вернулось ко мне.

Я представился и выпятил подбородок, чтобы она увидела его мужественность и, якобы невзначай, расстегнул рубашку, чтобы она оценила мой пресс.

– У тебя прекрасная фигура, знаешь? – отметила она.

– Спасибо, – ответил я. – Знаю.

– Ну, ещё бы, – сказала она. – Мистер Безупречность.

В её тоне мелькнуло лёгкое презрение – или мне показалось? Странно. Куколки ведь неспособны презирать мужское совершенство…

– Кто бы говорил, – огрызнулся я.

…Ведь они сами – эталон женской красоты.

Она резко сняла очки и удивлённо уставилась на меня своими прекрасными глазами. Солнечный луч тронул её зрачок, она сморщила нос и вдруг оглушительно чихнула.

– Будь здорова! – сказал я машинально. – Так ты… ты не куколка?

Я был ошарашен.

Куколки не чихают.

Люди редко бывают столь же совершенны.

– С чего ты взял? – Она вроде бы обиделась, но тут же улыбнулась. – Впрочем, я сама хороша. Вообразила, что ты кент. Но ты же не кент, нет же?

– Нет, – сказал я. – Я такой же человек, как и ты.

Она счастливо засмеялась.

На одном из её белоснежных зубов была щербинка, и, смешно сказать, этим лёгким несовершенством Мюриель влюбила меня в себя окончательно и, как я думал, навеки.

Увы, я жестоко ошибался.

Забыв о времени, мы проговорили до вечера. Схватившись за руки, точно боясь, что нас вдруг разлучат, мы торопливо, перебивая друг друга, делились друг с другом своими чувствами и мыслями, вспоминали подробности знакомства, смеялись и плакали, ссорилиси мирились, строили планы на вечер и на всё время, что нам будет отпущено.

Мы собирались жить долго и счастливо, и уйти в один день.

А на закате я обнял Мюриель, она прильнула ко мне, мы повернулись к океану, над которым, печально окрашивая серебром воды, висела луна, и увидели гардов, в лунном свете у кромки прибоя ждущих нас.

Их было раза в два больше, чем я помнил. Я решил было, что у меня в глазах двоится от любви и счастья, но Мюриель отодвинулась вдруг, и я сообразил, что половина охраны была её.

Она была такой же, как и я, более того, она была моей коллегой, но… но из другого Бункера.

Когда освоили промышленное производство благородных металлов, поставили Великое Делание на поток, и золото перестало быть (процитирую, зря, что ли, я тратил время в стратоплане: «Тогда всё вместе раздробилось: железо, глина, медь, серебро и золото сделались как прах на летних гумнах, и ветер унёс их, и следа не осталось от них») универсальной ценностью, основой финансовых резервов государств и транснациональных корпораций, то замену ему нашли мигом. Мировая финансовая система моргнуть не успела. В конце концов ценность чего угодно определяется правилами, по которым играет цивилизация, а правила определяют ушлые и сильные (с выгодой для себя и, как они любят повторять, для всего мира). Эквивалентом золотых слитков сделали людей с определённой – утверждённой Всемирным банком – последовательностью нуклеотидов в ДНК.

Таких, как я. Или Мюриель.

Нас хранят в Бункерах – аналогах подвалов банков «золотых» веков. Нами осуществляют взаиморасчёты между странами и крупными банками. Нас отдают в залог при кредитовании. Мы поддерживаем национальные валюты. Не без нашей помощи формируется финансовый и экономический авторитет стран и предприятий. Нас можно использовать как средство накопления, в том числе индивидуального. Нас даже можно хранить в подобии банковской ячейки.

Увы, браки между нами строго регламентированы, а межбанковские браки вовсе запрещены.

Так что нам с Мюриель никогда не быть вместе.

Что ж. Зато о нас отлично заботятся и нам хорошо платят.

А следовательно, к выходу на покой и я смогу купить себе человека.

«ЧЕЛОВЕК – ЭТО ЗВУЧИТ ГОРДО!» – помните слоган?

ЛЮДИ

Татьяна Томах. Рерайтер

Медно-рыжие, с огненными искрами, будто в шампунь она добавляла звёздный свет, и нездешнее завораживающее сияние навсегда запуталось в её волосах. И лицо – бледное, с острым подбородком, узкими скулами и болотно-зелёными глазами. Она была похожа на Аню как отражение, немного искаженное зазеркальем – другой наклон головы и рисунок губ, чуть тоньше нос и ýже плечи.

Но эти мелкие различия он рассмотрел позже, а в первую минуту необыкновенное, невозможное сходство ударило Андрея как кулак под рёбра, в один миг вышибив дыхание и способность двигаться, говорить и видеть что-то кроме рыжеволосой девушки за столиком возле двери. Потом он, конечно, опомнился, сообразил, что это не Аня. Во-первых, потому что это никак не может быть она, а во-вторых, вот же – губы, нос, плечи. Разочарование и облегчение накрыли его обжигающими волнами, одна за другой. А в следующий миг рыжая, должно быть, почувствовала его пристальный взгляд и подняла глаза. Андрей покачнулся. Боль, тоска, отчаяние, одиночество, боль, боль, боль. Я-больше-так-не-могу, помогите-кто-нибудь, никто-не-поможет, всё-кончено. Щит, который Андрей держал всегда в людных местах и считал непробиваемым, теперь треснул, и чужие эмоции хлестали в пробоину, окатывая с ног до головы и не давая перевести дыхание. Нужно было, конечно, отступить. Сбежать, пока не поздно. Пока он себя окончательно не выдал. Но к нему уже спешила Агнешка, как всегда розовощёкая и улыбчивая, быстрыми движениями поправляя воротничок, причёску, кружевной передник и радостно восклицая:

– Пан Анджей, вы сегодня рано! Ваш столик свободен, я специально придержала, знаю, что вы всегда… Вам нехорошо? Стойте-стойте, обопритесь на меня, присядьте, я сейчас немедленно вызову…

– Не нужно… спасибо… просто устал… голова закружилась…

– Вам нужно немедленно поесть, чего-нибудь сладкого. Присядьте сюда, я сейчас принесу. Я знаю, у моей тёти та же история, вам нужно проверить сахар, и не морщитесь, сейчас диабет помолодел, если так работать на износ, ещё и не то…

Он послушно сел за столик, спиной к рыжей, чтобы больше её не видеть. Но лучше не стало. Чужие эмоции накатывали волнами, накрывали с головой, закручивались водоворотами, тянули на дно, в стылую, чёрную глубину. Андрей чувствовал себя как беспомощный щенок, неожиданно угодивший в бурную и злую реку. Как тогда, много лет назад, когда ребёнком ушёл из дома и оказался один среди чужих, незнакомых людей, и хуже того – среди их мыслей.

* * *

Когда он был совсем маленький, мама называла его «зайчонок». Целовала в лоб, макушку, ладошки. У неё были тёплые губы, руки и мысли. Андрей купался в этом нежном, ласковом тепле, как в море. Сперва он беспокоился, когда мама от него отходила, хныкал и всеми силами тянулся за отступающей тёплой волной. Но постепенно учился чувствовать маму всё дальше и дальше. Сперва до кухни, потом – во всём доме, позже – в саду. А ещё он научился звать её, если это было нужно.

«Какой у вас спокойный малыш», – восхищались знакомые. «Да, он никогда не хнычет по пустякам, – гордо отвечала мама, – и никогда не кричит. И я всегда чувствую, когда ему что-то надо – будто меня что-то толкает под руку».

Папа при этих словах хмурился. И как-то велел ей:

– Не болтай попусту, Люся. Вообще не говори никому об этом, поняла?

Мама сперва не поняла. А потом испугалась.

– Ты ведь не думаешь, что… – спросила она, не решаясь произнести это вслух.

– Конечно, нет. – Он успокаивающе похлопал её по руке. – Откуда бы это взялось? У меня в семье такого не было. У тебя вроде бы тоже?

Мама торопливо закивала.

– Вот видишь. Просто не надо давать никому повод так подумать. Мало ли кому взбредёт в голову написать заявление. Или позвонить. С этого года, знаешь, они вообще принимают анонимные звонки. А если к нам придут с внеплановой проверкой…

Мама ахнула.

– Ничего такого, – соврал папа. Он говорил спокойно, но ему тоже было страшно. – Просто когда проверка по сигналу, понимаешь… они относятся к этому внимательнее, чем обычно. И могут перестараться. А если ребёнок маленький, воздействие трудно рассчитать. Поэтому бывают случаи необратимых нарушений… психики, умственных способностей и всё такое…

– Но ведь перед школой всё равно будет обязательная проверка, – дрожащим голосом пролепетала мама. Она была в ужасе и в панике.

– Мы что-нибудь придумаем, – пообещал папа. Но на самом деле он сам не знал, что делать. Он чувствовал себя так, будто открыл дверь в гардеробную в поисках свежей рубашки, а там вместо вешалок и полок с одеждой – тропический лес, в котором разгуливают динозавры.

Андрей подслушал этот разговор родителей – он как раз учился разбирать на расстоянии не только мысли, но и слова, и тренировался при каждом удобном случае. Конечно, тогда он далеко не всё понял. Особенно насчёт гардеробной и динозавров. Но одно было точно – именно после этого из прикосновений, поцелуев и мыслей мамы исчезло прежнее безмятежное тепло. Теперь там всегда присутствовал колючий льдистый холодок страха – будто изморозь на стекле, от которой стынут пальцы.

Андрей очень поздно начал говорить. Просто не видел в этом никакого смысла. В словах вообще мало смысла, просто нагромождение звуков для отвлечения внимания от настоящих мыслей и чувств. С мамой он прекрасно договаривался и так – объяснял ей мысленно, что надо, и она понимала. С папой было хорошо иногда просто посидеть и послушать или посмотреть кино. А остальные люди Андрея не интересовали – в первую очередь, потому, что он сам им по-настоящему не был нужен, а все эти сюсюканья вроде «какой хороший мальчик», кажется, даже маму не обманывали. К тому же с некоторого времени родители ограничили его общение с другими людьми.

Андрей заговорил только потому, что мама стала беспокоиться всё сильнее и задумываться о необходимости медицинской консультации – а при мысли об этом её охватывал ужас. Поэтому Андрей решил сделать это ради неё, раз уж ей так хотелось, чтобы он тоже произносил вслух все эти звуки. Но получилось ещё хуже. То есть сперва мама обрадовалась, но потом сразу же испугалась. Наверное, для первого раза нужно было выбрать какую-то тему попроще, а не просить переключить телевизор с этого тупого мультика на серию детектива, которую Андрей вчера не успел досмотреть, потому что папа отправил его спать. Но он решил, раз уж говорить, так по делу. Потому что насчёт мультиков мама не всегда понимала – почему-то ей казалось, что Андрею полезнее смотреть эту ерунду, чем взрослые фильмы.

После этого он опять подслушал разговор родителей, и выяснил, что для ребёнка его возраста так говорить ненормально. При слове «ненормально» папа напрягался, а мама вообще замирала в ужасе и опять думала про медицинскую консультацию, внеплановые проверки и интернат, куда Андрея заберут и запрут, как в тюрьму. Что такое тюрьма, Андрей знал из папиных детективных сериалов, поэтому решил, что в интернат ему не надо.

Через некоторое время папа всё чаще стал заговаривать о том, что «нужно сообщить», не дожидаясь плановой проверки. Во время таких бесед он запирал сына в детской и уводил маму на другой конец дома, в гостевую комнату. Он не догадывался, что Андрей уже умеет прекрасно всё слышать не только на этом расстоянии, но и раза в три дальше.

– Они ввели уголовную ответственность, Люся, – шипящим шёпотом сказал папа однажды. – За сокрытие.

– Это же наш сын, Витя, – беспомощно ответила мама. Ей хотелось заплакать. Андрей, лежащий у себя в постели, на всякий случай притворяясь спящим, сжал кулаки.

– Это не является смягчающим обстоятельством. Ты ведь видишь, он слишком сильный, и становится всё сильнее. У нас не выйдет притвориться, что мы ничего не знали.

– Пожалуйста… – Мама всхлипнула. – Они его заберут. Поставят клеймо. Мы больше никогда его не увидим.

– Глупости. После интерната их отпускают, дают работу, возможность вести нормальную жизнь.

– С клеймом? Постоянным надзором, как преступникам?

– Люся, они опасны. Особенно без блока и контроля. И люди должны всегда знать, кто перед ними. Ты ведь читала методичку, которую я тебе дал? Он опасен. И для нас в том числе. Вчера он не хотел идти спать, когда я велел. И он… надавил на меня, Люся. А я даже не сразу это почувствовал. И почти не мог ему сопротивляться. Я испугался своего шестилетнего сына, Люся… И он это понял. И отступил. А если бы нет?

– Он хороший мальчик… он всё понимает, он не сделает нам плохого… пожалуйста, давай ещё подождём хотя бы немного…

– Я долго шёл у тебя на поводу. Но дальше мы ждать не можем.

Папа замолчал, и мама больше тоже ничего не говорила. Но Андрею и не нужны были слова, чтобы всё понять.

А ночью, когда папа уснул, мама зашла в детскую. Ей хотелось, чтобы Андрей тоже спал, потому что она боялась его разбудить и напугать. А самое главное, она не знала, что ему сказать. Поэтому он притворился спящим, как она хотела. И мама поцеловала его, как раньше. В лоб, макушку, ладони. Ее поцелуи были мокрыми от слёз. Она не сказала ни слова, но это было и не нужно. Андрей, как раньше, чувствовал её тепло и нежность, а ещё – страх и отчаяние. За последнее время он научился хорошо разбираться во всех оттенках страха и теперь понимал, что сейчас мама боится не его. Она боится за него. И, так и не решившись произнести это вслух, во весь голос кричит мысленно: «Беги! Беги!»

«Спасибо, мама, – так же мысленно сказал он, – я слышу». Она замерла, затаила дыхание, Андрей опять почувствовал её страх и подумал, что она, как обычно, сделает вид, что не слышит его. Но впервые мама не стала притворяться. И впервые ответила ему мысленно: «Прости меня, зайчонок».

* * *

– Ясны гвинт, – сказал Кацпер, мотнул головой так, что длинная чёлка почти закрыла лоб и один глаз, и вцепился зубами в сигарету. Кацпер из тех, кто стесняется своего клейма, – и несмотря на то, что по правилам его закрывать нельзя, всегда норовит повернуться к собеседнику так, чтобы клейма не было видно. – Проклятый день. Холера! Ненавижу колбасников, ненавижу секретарш. Ты бы знал, какой бардак у них в голове!

– Угум, – неопределённо буркнул Андрей и глотнул кофе. «Надо же, – подумал он – а вполне прилично варит этот автомат. Кто бы подумал».

Строго говоря, Зофья была не секретаршей, а замдиректора. Но в голове у неё, действительно, была каша. Она умудрялась думать одновременно о новой сумочке, пикнике на выходных, как утереть нос своей сестре, этой задаваке Ядвиге, что соврать Лешеку насчёт воскресенья – он такой милый, но уже надоел своим вечным контролем – и ещё примерно о десятке вопросов помельче. Вытаскивать из этого калейдоскопа представления директора – и самой Зофьи – относительно нового фирменного стиля и дизайна упаковки было примерно как собирать пазл верхом на галопирующей лошади. Только подберёшь несколько кусочков – бдыщь, и норовистая кобыла опять поддаёт задом – то есть Зофья опять отвлекается на мысли о сумочках или кавалерах – и вся работа снова рассыпается на отдельные фрагменты. «Сконцентрируйтесь, пожалуйста, пани Зофья», – скрежеща зубами, цедит Кацпер, а Андрей с интересом вслушивается в набор цветистых и сочных пожеланий, которые Кацпер при этом мысленно адресует легкомысленной клиентке – но, конечно же, не отправляет. Как ни крути, но заказ отличный, упускать его нельзя – это не просто разовая разработка, а регулярные тиражи. Поэтому Кацпер натянуто улыбается, но матерится так эмоционально, что Андрей опасается, не услышит ли Зофья случайно что-нибудь ненужное. И он решает осторожно вмешаться. Потому что Кацпер, в целом, неплохой ридер, но ему не хватает терпения. К тому же райтер из него так себе. Прочесть идеи заказчика у него получается довольно точно – за исключением таких взбалмошных клиентов, как Зофья. Но картинки дизайнеру он передаёт уже с искажениями. В принципе, это обычное явление. Андрей работал с многими передатчиками и собрал некоторую статистику. Хорошие ридеры часто плохо передают мысли и изображения. И наоборот. Универсалы встречаются редко, или они просто не работают в маленьких рекламных агентствах, а находят себе более интересные и денежные занятия. Кацпер, по крайней мере, старается, поэтому, наверное, и воспринимает всё так эмоционально. Андрей ему сочувствует – и помогает потихоньку – чтобы это не очень бросалось в глаза. И рисует логотип примерно так, как это представляет себе Зофья. Впрочем, разглядев первый вариант, она тут же начинает сомневаться – её мысли опять скачут бешеными белками, и даже Андрею сложно за ними уследить, не говоря о Кацпере, который снова начинает скрежетать зубами. Приходится связываться с директором, но на дальних расстояниях Кацпер совсем слаб, и потому они работают, в основном, не с картинками, а описаниями. В конце концов Кацпер – при незаметной помощи Андрея, которому до чёртиков надоела эта тягомотина – отправляет более или менее сносное изображение итогового варианта директору. Тот вносит поправки, Кацпер с Андреем в несколько приёмов корректируют картинку, Андрей быстро отрисовывает финальный вариант на планшете, Зофья несколько минут нерешительно вздыхает над распечаткой, и, наконец, размашисто расписывается поверх изображения. Бинго. Зофья раздаёт воздушные поцелуи и упархивает за новой сумочкой, а Кацпер с Андреем вздыхают с облегчением.

– Да ладно тебе, – сочувственно сказал Андрей, – нормальный день. Неплохо всё получилось.

– С тобой хорошо работать, Анджей. – Кацпер жадно затянулся, а потом, отвернувшись, медленно выдохнул дым в сторону. – Ты схватываешь на лету. Даже в таких сложных, ясны гвинт, ситуациях, как эта холерна Зофья.

– Правда? – Андрей напрягся – и пообещал себе впредь быть с Кацпером осторожнее.

– Правда. – Кацпер заправил за ухо длинную прядь волос – так, что клеймо на лбу опять стало видно, – повернулся и внимательно взглянул на Андрея. От его взгляда сделалось не по себе, но Андрей постарался ничем этого не выдать.

– Наверное, потому, – задумчиво продолжил Кацпер, – что ты относишься к… – он еле заметно запнулся, – к таким, как я, нормально. Как к обычным людям.

– Вы разве не люди? – напряжённо усмехнулся Андрей.

– Некоторые так не считают. – Кацпер, морщась, раздавил сигарету в пепельнице, как ядовитое насекомое. – Большинство, если точнее. Большинство, которое пометило нас, чтобы всегда знать, с кем имеет дело. – Кацпер ткнул дрогнувшим пальцем в своё клеймо. – Представляешь, как это, всё время ходить с такой штукой на лбу?

– Мне жаль, – тихо сказал Андрей, отводя взгляд. Ему было неловко. Потому что он тоже должен был сидеть здесь так же, как Кацпер – с клеймом на лбу. Если бы ему не повезло. Если бы ему не удалось столько лет скрываться. Впрочем, насчёт везения – спорный вопрос. Если Андрея всё-таки поймают, одним клеймом он сейчас не отделается. Принудительное сканирование, при котором многие выгорают или становятся калеками. А если он останется цел – ментальная блокировка – скорее всего, навсегда. И вероятно, заключение, или общественно-полезные работы под строгим наблюдением. Таких, как он, беглецов и злостных уклонистов, не прощают. А он столько лет водил всех за нос. Возможно, с ним даже не станут возиться, а просто тихо пристрелят, якобы при попытке побега.

Поэтому, хотя ему и было интересно, как это – жить, так, как Кацпер, не скрываясь – и так и тянуло расспросить об этом кого-нибудь, но Андрей знал, что не стоит этого делать. Не стоит ни с кем сближаться. Ни с людьми, которые тоже могли заподозрить неладное, ни тем более с менталистами.

– При чём тут ты, – хмыкнул Кацпер. – Я бы, в общем, сам опасался таких, как я. На месте обычных людей. Особенно после Аттилы, Чингиз-хана, Ивана Грозного… ну и прочих. Про вторую мировую я и не говорю.

– А что, Аттила был ридером? – удивился Андрей.

– Есть такая теория, – замялся Кацпер, – что все мировые лидеры, особенно тираны… Ну, она неофициальная… Может, это просто, чтобы оправдать современный жёсткий контроль и вот это всё. Чтобы больше не допустить… понимаешь? Только они, конечно, были не ридерами. – Кацпер усмехнулся, и в его голосе Андрею почудилась горечь. – Если бы они просто умели читать, что хотят и думают люди, – разве ж это опасно? Наоборот, это такая дивная утопия, где царь, без всяких клятых референдумов, понимал бы свой народ и – тут, ясны гвинт, и есть та утопия – управлял государством по этому пониманию. А знаешь, где начинается тиран? Что самое опасное?

– Райтер?

– Это тоже так, баловство, – махнул рукой Кацпер. – Райтер – передатчик. Рисует картинки там, где ты позволишь. Там, где пустое место. Как мы с тобой – придумываем фирменный стиль там, где его нет. А вот, например, стиратель – уже хуже. Хотя он и работает грубовато. Обычно понятно, когда у тебя стёрли часть памяти или мыслей. Остаются пробелы или заплатки. Это видно, сразу на первом слое, не нужно глубоко копать. Ясны гвинт, ты ведь не знаешь, что такое слои! Это наша терминология. Первый слой – то, что на поверхности, ну, что человек думает прямо сейчас. Что собирается сказать. Если, конечно, не собирается соврать. Поэтому примитивное враньё тоже видно сразу на первом слое.

Андрей это всё знал. Но промолчал – чтобы не вызвать подозрение излишней осведомлённостью. Жаль, что он не встретил Кацпера раньше, когда собирал всю эту информацию по крохам.

– …Но опаснее всех – универсал. Рерайтер. Который перепишет тебя так, что ты и не заметишь. Запишет в тебя новую жизнь, мечты, цели, ценности. Веру и любовь. Готовность умереть за него. И, может быть, знаешь что? – Кацпер наклонился к Андрею и зашептал совсем тихо.

– Что?

– Может, нас всех уже переписали, только мы ещё об этом не знаем.

– Звучит… действительно страшно, – пробормотал Андрей, чувствуя, как холодок бродит между лопаток – будто где-то за спиной открылась дверь и кто-то стоит на пороге, раздумывая, заходить или нет, и пристально смотрит Андрею в затылок. Но обернуться и посмотреть, кто, не хватает смелости.

– Да ладно, не грузись, это фантазии, ясны гвинт, – хохотнул Кацпер, – я всё придумал. Я таких и не встречал. Может, их и не бывает. В основном среди наших, знаешь, кто? Райтеры. Прочитать, что хочет клиент, – и исполнить в точности, чтоб он был доволен. Чтоб даже не напрягался объяснить свои желания. Просто позволил прочесть мысли. Мы – прислуга. Чёрная кость. Самые исполнительные рабы. С этой штукой, – Кацпер постучал себя по лбу, – у нас особенно и нет выбора. Идём, куда дадут рекомендацию по распределению. Консультанты в бутиках, модельеры, ювелиры, дизайнеры, горничные в отелях, повара. Элитные проститутки. Самые лучшие проститутки – из наших. Ты не пробовал? Что, никогда? Хочешь, я тебя отведу, по знакомству, приличное место, там, знаешь, кто бывает?

– Спасибо, в другой раз, – вежливо отказался Андрей. Его замутило – от страха и стылой, беспросветной тоски – то ли его собственной, то ли Кацпера.

– Хорошо, – на диво покладисто согласился Кацпер, – тогда может, просто выпьем? Тут недалеко отличный бар, в паре кварталов, я как раз собирался…

– Давай в другой раз, – повторил Андрей.

– Конечно. – От Кацпера вдруг полыхнуло острой, будто перцем приправленной, злостью. – Ясны гвинт. Извини. Я тебя уже утомил тупой болтовнёй? Пойду, поищу другую компанию. Из своих.

* * *

Конечно, её звали не Аня. Всё оказалось гораздо хуже.

– Анастасия, – сказала она и протянула ему узкую ладонь. – Знаешь, что это значит?

– Знаю, – кивнул Андрей, чувствуя, как мурашки посыпались по спине, будто кто-то невидимый тронул ледяными пальцами горячую кожу. – Что у тебя случилось, Настя?

– Ничего, – легко соврала она и улыбнулась. Голос у неё был спокойный, но ресницы – мокрые от слёз. И Андрея до сих пор мутило от её боли, несмотря на то, что он вроде бы сумел кое-как разобраться со щитом. По крайней мере, он не слышал здесь никого, кроме Насти. То ли её эмоции, спрятанные за дрожащей улыбкой, были слишком сильными, то ли – что куда хуже – Андрей просто не сумел от неё закрыться.

– Хорошо, – сказал он, – не хочешь – не говори. Приятно было познакомиться, Анастасия.

Он решительно поднялся, хотя не был уверен, что сможет вот так уйти.

– Подожди! – В тёмно-зелёных глазах рыжей вдруг мелькнул испуг. Кажется, она тоже не хотела его отпускать. Настолько, что даже ухватила Андрея за рукав. И только, когда он опять опустился за столик напротив неё, лицо Анастасии немного расслабилось. – С чего ты взял, что у меня что-то случилось?

– Вижу.

– Может быть, ты из этих, из читающих? – прищурилась она и вдруг, потянувшись, отвела с его лба прядь волос. От лёгкого, еле ощутимого прикосновения её пальцев к коже, Андрей задохнулся. Анастасия довольно улыбнулась.

– А если – да? – тихо спросил он раньше, чем успел подумать, что делает.

– Так даже лучше, – тоже шёпотом ответила она, глядя в его глаза испуганно и одновременно жадно, – не придётся тебе ничего объяснять.

Она жила неподалёку, в крохотной квартирке, которую снимала вместе с подругой.

На пороге Анастасия вдруг замерла, будто опомнившись. Заглянула Андрею в лицо, растерянно сказала:

– Ты не думай, вообще я обычно так не бросаюсь на людей… на незнакомых людей… то, есть я вообще никогда раньше… Кажется, я именно тебя там ждала. Так бывает?

– Давай не будем торопиться, – предложил Андрей, мягко отводя её руки.

– Ещё чего, – фыркнула Анастасия и потянулась к его губам.

Потом она лежала, свернувшись, положив под голову его ладонь. И вдруг тихо сказала:

– Брат и родители. Ехали вместе на машине. Я теперь не знаю, как буду одна. Мы всегда…мы всегда вместе…

Анастасия замолчала. Андрей слышал её прерывистое рваное дыхание и чувствовал её слёзы на своей ладони. Наверное, нужно было сказать: «ты больше не будешь одна», но он не хотел ей врать. Поэтому он просто притянул Анастасию ближе, поцеловал прохладное гладкое плечо, зашептал тихо и успокаивающе:

– Ты забудешь. Придёт время – и ты всё забудешь.

Анастасия всхлипнула и дёрнулась, пытаясь вырваться.

– Тс-с, – сказал Андрей. – Всё пройдёт. Я обещаю. И тебе станет легче.

Он не стал стирать её память о брате и родителях – даже когда понял, что это враньё. Ложь, которая сейчас для Анастасии была правдой. Он просто немного сгладил её боль. Будто легонько провёл ластиком по бумаге, делая рисунок чуть бледнее.

Анастасия вздохнула, успокаиваясь, и задышала ровно и тихо. Она уснула послушно и легко, достаточно было одного лёгкого касания к её мыслям. Идеальная модель. Совершенная пластичная глина, из которой можно вылепить какую угодно Галатею. Андрей смотрел, как светятся в полумраке её волосы – медью и звёздной пылью, и думал, как это могло бы быть. Пожалуй, она с лёгкостью забыла бы даже своё имя и поверила, что её всегда звали Аней.

А потом он пробормотал с сожалением:

– Анастасия, вот, оказывается, ты какая…

Поцеловал её волосы – медь, огненные искры и звёздная пыль. И аккуратно, стараясь не оставлять следов, стёр из её памяти сегодняшний вечер, встречу в кафе – и самого себя. А поверх записал короткую прогулку с другим, несуществующим незнакомцем, приятный, но ничего не значащий разговор, от которого, впрочем, у Анастасии осталось чувство нежности, лёгкости и покоя. «Всё пройдёт» – сказал он. Так и случилось.

* * *

Андрей знал, что они близко. Собрал вещи – небольшую сумку, самое необходимое. Разобрался с деньгами. Взял на работе отпуск и передал текущие проекты второму дизайнеру. Подарил кофейный сервиз Тадеушу Полански, соседу сверху – тот обрадовался, новый сервиз пришёлся кстати к еженедельным встречам преферансного клуба, участники которого были в летах, а потому хрупкие фарфоровые чашки так и норовили ускользнуть из их артритных пальцев.

Андрею надоело это до смерти – каждый раз при малейшей тревоге бежать из обжитого места, бросая всё – вещи, соседей, привязанности. Уютную квартиру в двух шагах от работы. Чудесный большой парк, где весной так красиво цвели вишни, похожие на розовые облака. Поэтому он откладывал побег, надеясь, что может, в этот раз всё как-нибудь обойдётся. К тому же он решил, наконец, поговорить со своими преследователями.

Гипнос, большой чёрный пес, чуял перемены и беспокойно бродил за Андреем по пятам, не отпуская ни на шаг. Приходилось всё время смотреть под ноги, чтобы не отдавить Гипносу лапы, потому что появлялся он, как всегда, с самой неожиданной стороны.

– Тебя-то я уж точно не забуду, – ворчал Андрей, отпихивая пса с дороги, – не волнуйся.

Гипнос вздыхал, ненадолго отходил в сторону, плюхался в угол, из которого пристально следил за Андреем. Жизнь у него выдалась насыщенная, к Андрею он попал уже взрослым, с переломанными рёбрами и подживающими шрамами на морде и на боку. Поэтому людям в целом он не доверял, но для Андрея делал исключение, считая его своим, членом стаи, временами – бестолковым щенком, которого надо оберегать, временами – вожаком.

– Балбесина, – ласково говорил Андрей, заглядывая в недоверчивые глаза Гипноса, – ну куда я без тебя? И поговорить не с кем, и кто меня будет убаюкивать?

Это свойство Гипноса обнаружилось в самые первые же дни – точнее, ночи – их знакомства. Он пришёл к Андрею, плюхнулся рядом, ткнулся в ладонь мокрым носом – и сказал по-своему, по-собачьи что-то вроде: «Ты давай спи, теперь я посторожу. Разбужу, если что». Но Андрей понял. И, что самое странное, поверил. И впервые за много лет уснул спокойно. Не вздрагивая и не просыпаясь каждый час, встревоженно вслушиваясь в темноту, и опасаясь пропустить тех, кто охотится за ним. Андрей проспал почти до самого утра, спокойно и сладко, как в детстве, когда мама целовала его по вечерам – лоб, макушка, ладони, этим нехитрым и нежным ритуалом отправляя его в плавание по тёплому невидимому морю безмятежности и любви.

* * *

– Доброго дня, пан Анджей. – Тадеуш Полански, сосед сверху, как обычно, вежливо приподнял шляпу и поддёрнул поводок, оттаскивая в сторону недовольно фыркающего бульдога, который косился на Гипноса крайне неодобрительно. – Как здоровье?

– Спасибо, пан Тадеуш. Отлично. А ваше?

– Ещё лучше, молодой человек!

Однако Тадеуш, несмотря на нарочито бодрый тон, выглядел бледновато и, кажется, едва держался на ногах. Андрей осторожно, стараясь не залезать слишком глубоко, в личные воспоминания, просмотрел первый слой. Со старика станется бодриться на людях, а потом упасть у себя в квартире с инфарктом. А ведь он живёт один.

Если бы не разговор с Кацпером о стирателях и заплатках, Андрей бы, наверное, этого не заметил. Потому что заплатка была аккуратная. Андрей подцепил её осторожно, за самый краешек, потянул и одновременно спросил:

– Скажите, пан Тадеуш, вчера вечером… меня никто не искал?

– Нет, – слегка растерянно ответил старик, – я бы вам непременно сказал, если…

Он запнулся, перебирая мысленно события вчерашнего вечера – и Андрей ему помог, дёрнув заплатку посильнее.

– Подождите! – воскликнул пан Тадеуш, морщась и потирая висок. – Кажется, у меня, склероз…

Его лицо сделалось виноватым.

– И, верно, вас спрашивали… Два человека, мне они показались очень настойчивыми. Интересовались, когда вы обычно возвращаетесь домой, когда уходите. Кажется, они были из полиции или что-то в этом роде… И мне пришлось им сказать, извините…

– Ничего страшного. – Андрей похлопал его по локтю. – Вы сделали всё совершенно верно. Я их ждал.

– Я рад, что помог, пан Анджей, – просветлел старик, – вы такой приятный молодой человек и замечательный сосед, это в наше время, знаете, редкость. Заходите как-нибудь на заседание нашего клуба, по пятницам.

– Спасибо, обязательно, когда буду свободен, – улыбнулся Андрей. – Хорошего вечера!

* * *

В парке, как обычно в это время, было безлюдно.

Первым чужака учуял Гипнос. Зашуршал в кустах, встревоженно рыча и собираясь выбраться на дорожку – к Андрею. «Не выходи», – велел ему Андрей: «Жди, пока не позову». Во время общения с Гипносом он выяснил, что собаки – тоже телепаты, и ещё получше людей. К тому же они обыкновенно не врут, поэтому у них нет никакой необходимости в словах. А также – в щитах и клеймах.

Гипнос послушно затих.

Андрей сел на лавочку в стороне от фонаря, положил сумку на землю, чтобы не стесняла руки. Дождался, пока чужак выйдет из-за поворота аллеи, подойдёт и опустится рядом. С виду он был обыкновенный – невысокий, белобрысый, коротко стриженный, с гладким чистым лбом и внимательными светлыми глазами.

– Добрый вечер, пан Анджей, – сказал чужак.

– Возможно, – ответил Андрей, – есть разные варианты.

– Только два, – улыбнулся блондин, но его глаза остались серьёзными, а в мысли Андрей пока лезть не хотел, чтобы не выдать себя. К тому же наверняка на первом слое была какая-нибудь обманка. Андрей сам так всегда делал, когда приходилось общаться с менталистами. Несмотря на официальный запрет на вмешательство без согласия объекта – либо по решению суда – менталисты всё равно прощупывали собеседника, часто даже не из любопытства, а просто машинально, по привычке. На поверхностное ридерство полиция смотрела сквозь пальцы – до тех пор, пока дело не доходило до противозаконного использования прочитанного, либо, что куда хуже, – до попыток стирания или записи, то есть фактически – до управления разумным объектом. Такие преступления, даже самые незначительные, карались немедленно и жёстко.

– Простите, – сказал чужак, – я не представился. Войцех Новак.

Он не стал протягивать руку, а Андрей – не стал врать, что ему приятно.

– Не спросите, какие варианты? – деланно удивился Войцех.

Андрей пожал плечами.

– Вы ведь и так расскажете.

– Хорошо, – кивнул Войцех. – Мне нравится ваш настрой. Возможно, мы ещё с вами станем друзьями. Со временем.

Андрей не стал ни возражать, ни спрашивать, правда ли у таких, как Войцех, бывают друзья.

Кажется, блондину понравилось его молчание – он опять кивнул и довольным голосом сказал:

– Отлично. Начнём с плохого варианта. Если вы не согласитесь на хороший вариант, будете сопротивляться, попытаетесь убежать, я вас останавливаю…

– Вы собираетесь догонять меня в одиночку, Войцех? – перебил Андрей и поймал его мимолётное удивление. Тут была тонкость – эмоции всегда приоткрывают щит, даже прочный и если не упустить этот миг и успеть отследить ответ – самое талантливое враньё всё равно приведёт к истине.

– Я не буду вас догонять, Анджей, я вас просто остановлю, – ответил, чуть замявшись Войцех, – и мне для этого не нужна помощь.

– И что дальше? В этом, плохом варианте?

– Суд, – ответил Войцех, пожав плечами. – Сканирование. Приговор по итогам расследования. Возможно, казнь. Сейчас опять ввели смертную казнь, знаете? Специально для некоторых случаев такого рода. Возможно, если повезёт – клеймо. Сейчас есть программа использования заключённых с …определёнными талантами. Но… Если будете сотрудничать, вам уменьшат срок. Через десять лет, возможно, выпустят и разрешат работать под надзором. Собственно, вы, наверное, это всё сами знаете, вряд ли вы не обдумывали, чем может закончиться вся эта… ваша история.

Анждей кивнул. Войцех взглянул на него и небрежно добавил:

– А, да. Ваши родители. Совсем забыл. Вы ведь стараетесь видеться с ними втайне? Божена и Ян Каминьски, верно? И для них придумали какую-то легенду… про секретную правительственную работу? Чтобы они никому не рассказывали о ваших встречах. Думаю, они тоже пострадают… в этом, плохом варианте.

На этот раз Андрей даже не попытался скрыть свои эмоции, позволил им отразиться на лице. Войцех удовлетворённо кивнул, потом улыбнулся.

– Что, рассказать теперь про хороший вариант?

– Конечно, – согласился Андрей.

– Добровольное сотрудничество. Работа на благо своей страны в солидной организации. Отличная зарплата – не те гроши, что вы получали в своей дизайнерской конторе. Соцпакет. Гарантии. Оплачиваемая квартира. Дополнительные бонусы и перспективы – в зависимости от ваших успехов.

– Звучит, как сказка Шахразады, которая спасалась красивыми выдумками от психованного султана. В чём подвох? – с подозрением спросил Андрей.

– Никаких подвохов, Анджей. Конечно, будет подписка о неразглашении. Особый ментальный блок. Но всё это после вашего согласия о сотрудничестве и после того, как я проверю ваш …потенциал.

– Хотите, чтобы я позволил вам прочитать мою память? – уточнил Андрей. – Прямо сейчас?

– А чего тянуть? Согласитесь, в первую очередь нужно убедиться, что вы тот, за кого я вас принимаю.

– Конечно, – немного подумав, сказал Андрей. – Это необходимо перед тем, как переходить к доверительной беседе.

И сказал Гипносу: «Взять его».

Войцех самодовольно улыбнулся, и на этот раз улыбка тронула и его холодные глаза.

– Рад, что вы это понимаете, Анд… – договорить он не успел – Гипнос бесшумно прыгнул на него со спины.

– Всё, хватит, не придуши его. Мы ещё не договорили.

Гипнос с недовольным ворчанием разжал зубы и, облизываясь, уселся рядом с поверженным и обездвиженным противником. Не дожидаясь, пока Войцех придёт в себя, Андрей ворвался в его разум, безжалостно взламывая первый фальшивый слой.

Войцех замычал, пытаясь сопротивляться. Открыл глаза – и отпрянул с беззвучным воплем – говорить и кричать Андрей ему запретил. Морда Гипноса и с добродушным-то выражением была жутковата, а когда он становился свирепым, его можно было фотографировать на обложку романа ужасов.

– Тихо, – сказал Андрей Войцеху, – не дёргайся. Ты его нервируешь. Я тебя всё равно держу, чувствуешь? Но и пса я сейчас держу. Если будешь дёргаться, придётся сосредоточиться на тебе – и тогда его держать я уже не смогу. Видишь, какие у него зубы? Полминуты – и он вырвет тебе горло. Если понял меня, моргни. Хорошо, сейчас я разрешу тебе говорить, потому что у меня есть вопросы. Только помни, что нужно вести себя тихо.

– Если ты меня убьёшь, это будет очень глупо, – быстро заговорил Войцех, – глупо для тебя. Я могу…

– Я не собираюсь тебя убивать, – перебил его Андрей. И уточнил, чтобы Войцех не расслаблялся: – Пока не собираюсь. Это плохой вариант. На случай, если ты будешь сопротивляться. Хороший вариант – добровольное сотрудничество. Говори правду, я всё равно прочитаю, только тебе будет больно. Ты здесь один? Где твои… коллеги?

– В парке никого нет, – помолчав, неохотно сказал Войцех. – За оградой два человека. Ты – мой проект, я вёл тебя один. Я хотел поговорить с тобой, без свидетелей. Я хотел убедиться, что ты действительно подходишь, что у тебя есть способности.

– Убедился? – спросил Андрей, усмехаясь. Войцех промолчал, морщась. Он ругал себя за самонадеянность, за доверчивость, но всё ещё верил, что может победить. Андрей не стал его переубеждать.

– Значит, у вас не было доказательств? – задумчиво спросил он.

– Ты был осторожен, – неохотно признал Войцех.

– Ты хотел поговорить без свидетелей – почему? Кажется, ты не всё рассказал мне насчёт… ещё одного варианта?

– Уберись из моей головы, – прорычал Войцех.

– Помни про то, что, кроме возни с тобой, я сдерживаю рассерженного пса. Если ты меня будешь сильно отвлекать… Так что ты собирался сделать, Войцех, если бы я не прошёл твою проверку? Если бы оказалось, что ты ошибся и у меня нет способностей?

Войцех зажмурился и замотал головой, как будто надеялся, что так помешает Андрею прочитать ответ.

Андрею нужно было узнать ещё кое-что. Теперь у него пропало желание церемониться, но всё было проще сперва спросить – а потом прочитать, проверяя правдивость ответа.

– Что ты сделал с Анастасией? Это ведь ты, верно? Записал ей ложные воспоминания, заставил переживать трагедию, которой не было? Просто для того, чтобы она подобралась ко мне?

Войцех перестал дёргаться, замер и посмотрел на Андрея, широко открыв глаза. И вдруг улыбнулся.

– Так и знал! – воскликнул он. – Так и знал, что она всё-таки сумела. Только ты не просто стёр её память, но и переписал? Я догадывался, но эти болваны мне не верили!

Андрей покачал головой.

– Войцех, ты заставил девушку, которая вообще была ни при чём, мучиться от невыносимой боли несколько дней. Она чуть не сошла с ума, она хотела покончить с собой, ты это знаешь? Если бы не сработала привязка ко мне – тоже, кстати, наведённая – или если бы она меня не дождалась… Ты понимаешь, что ты сделал?

– Это ты не понимаешь! – с жаром перебил его Войцех. – Не понимаешь, какой у тебя потенциал. Если ты без системного обучения смог это сделать… Отпусти меня немедленно, – вдруг потребовал он так решительно, что Андрей в первую секунду чуть было не послушался. Войцех недовольно подёргался, видимо, разочарованный, что освободиться не получилось, но тут же продолжил с прежним энтузиазмом: – Ты не понимаешь, какие у тебя перспективы. Я не договорил. Да забудь ты про эту пустышку!

– Про кого? А-а… ты называешь так обычных людей, без способностей?

– Пустышки, ничтожества, – поморщился Войцех и заговорил, воодушевлённо сверкая глазами: – Скоро всё изменится, Анджей. Мир должен принадлежать нам. Таким, как мы. Мы – другая, высшая раса. Мы почти боги. Правильно, что они боятся нас. Они – пыль под нашими ногами, ничто. Мы можем их убить – одним словом или мыслью. Мы можем вылепить из них идеальных рабов. У тебя будет сотня таких, как эта Анастасия, если захочешь. Ещё лучше. Мы будем править миром, Анджей. Совсем скоро.

– Вот оно что… – задумчиво протянул Андрей. И вспомнил, как Кацпер говорил про тиранов. Помедлил и сказал – не надеясь, что Войцех его поймёт:

– Ты ошибаешься. Боги не правят миром. Это слишком мелко для богов. Они создают миры.

Войцех растерянно замолчал, разглядев, наконец, его лицо и почувствовав мысли, которые Андрей позволил ему прочитать.

– Отпусти меня, – неуверенно сказал Войцех, – забудем это …приключение с нападением. Можешь не верить мне насчёт того, что я только что сказал. Но про работу всё правда. И про возможные перспективы… в дальнейшем в политической карьере. Можешь прочесть, я не буду сопротивляться.

– Ты всё ещё не понимаешь, да? – мягко спросил Андрей. – Не понимаешь, почему я не пойду с тобой? Считаешь себя грёбаным богом, но всё, что ты сделал, пользуясь своей божественной силой, – угрожал уничтожить моих родителей и заставил мучиться от боли ни в чём невиноватую девушку.

– Это ты не понимаешь! – оскалился Войцех. – Твои родители! Они не отказывались от тебя, любят тебя до сих пор, да? А мои предали меня, отдали в интернат, когда мне было четыре года. Четыре! А я верил им. Я их любил. Делал всё, как они говорили. Они выкинули меня, как бракованного щенка! Не лезь мне в голову, не трогай хотя бы это!

– Я ничего не делаю.

– Тогда почему мне больно? – Войцех зажмурился.

– Потому что ты, наконец, что-то чувствуешь по-настоящему. Я кое-что расскажу тебе, Войцех. Я тоже потерял родителей в детстве. Они собирались отдать меня в интернат, но не успели. С тех пор я больше их не видел. Видишь, наши истории похожи.

Войцех посмотрел на Андрея изумлённо.

– Однажды, – невозмутимо продолжил Андрей, – несколько лет назад, я шёл по улице и услышал печаль. Одиночество. Отчаяние. Сильные эмоции пробивают щит – ты знаешь, да? Поэтому ты сделал это с Анастасией, прежде чем подослать её ко мне. Божена и Ян Каминьски чувствовали примерно то же, что и она. Только их потеря была настоящей. У них погиб единственный сын. И они оба не знали, как теперь жить дальше. И я тогда подумал – почему бы нет? Для чего же это мне было дано. Наверное, не для того, чтобы просто всю жизнь скрываться или считывать в мозгах заказчиков пожелания о логотипах и этикетках. Если подумать, это ведь действительно божественный дар, тут ты прав, Войцех, только тратим мы его не на то. Конечно, мы пока не боги, чтобы построить новый мир, но мы могли бы исправить этот. Для начала хотя бы немного уменьшить количество боли и увеличить количество любви. Возможно, в этом наш смысл?

– Зачем ты мне это говоришь? – тихо спросил Войцех. В его глазах был страх, тоска – и почему-то облегчение. – Ты собираешься меня убить?

Андрей помолчал, задумчиво глядя на него. А потом согласился:

– Да, Войцех Новак, я собираюсь тебя убить.

* * *

День выдался чудесный – солнечный и тёплый. В парке цвели вишни. От центральной аллеи отходила в сторону узкая тропинка, вилась между нежно-розовых облаков.

Он остановился у поворота, решая, пройти напрямик – или прогуляться среди вишнёвых облаков.

– Эй, погоди! Так и знала, что тебя догоню!

Девушка в светлом пальто нараспашку тронула его за локоть.

– Водитель сказал, ты часто ходишь домой через этот парк. А я увидела цветы – и подумала, пятница же, засохнут за выходные. Жалко, такие красивые. Ты, наверное, забыл. Букет на твоём столе, вот. – Она смущённо улыбнулась и протянула тяжёлый букет из жёлтых роз и белых ирисов, перевязанный цветными ленточками.

– Точно! – спохватился он. – Цветы! И как я их оставил! Хорош я был бы завтра без цветов. Спасибо, Аниела, ты меня просто спасла.

– Да ладно, пустяки, рада помочь. Кстати, не знала, что ты помнишь моё имя.

– Правда? Я, что, выгляжу таким… грубым?

– Нет. Нет, – Аниела смутилась, – то есть раньше казалось, что ты несколько… хм… нелюдим…

– Кажется, ты здорово приукрасила мнение насчёт меня?

– Нет. Раньше… Тебя побаивались.

– Правда?

– Стажёры. Ну и некоторые подчинённые. То есть наверное, все. Извини. Но я думаю, что в последнее время ты изменился. Я вижу. Вот, например, эти цветы. И ты стал улыбаться. По-другому разговаривать. Как человек, а не терминатор. Ой, извини, я что-то много болтаю. Вообще, мне пора. Я просто хотела принести цветы. Хороших выходных!

– Это для мамы.

– Что?

– Цветы для мамы. У неё завтра день рождения.

– Здорово. Поздравь её от меня тоже. Я не знала, что у тебя есть родители. Ой, то есть, конечно, они у тебя есть, просто…

– Я никому не говорил про них. У нас такая работа, лучше держать родных людей подальше от всего этого.

– Конечно. Ты очень заботливый. А ещё, знаешь, мне очень понравился твой проект. Ну этот, где ты говоришь, что надо менять взаимодействие менталистов и обычных людей. Прекращать противостояние, нагнетание враждебности. Это, правда, ужасно, когда родителей вынуждают бояться своих детей, просто потому что те талантливы. Когда маленьких детей лишают детства, запирают в интернатах под тюремным надзором. А эти отвратительные клейма? Будто это не люди, а какие-то преступники, беглые рабы! Ух, извини, кажется, я увлеклась…

– Не извиняйся, я очень рад, что мой проект тебя так задел. И что ты меня так поддерживаешь. Я тронут, правда. Спасибо, Аниела. Кстати, если ты не очень торопишься, может, пройдёмся по этой тропинке? Здесь идти немного дольше, но…

– Так красиво! – перебила его Аниела, улыбаясь, и взяла под руку. – Конечно. Пойдём! Кстати, хорошо, что закончилась история с тем, ну якобы скрывающимся менталистом, которой ты занимался. Конечно, жаль, что он оказался обычным человеком, и всё было зря, но мне кажется, та история тебя очень выматывала, и из-за этого ты был таким…

– Нелюдимым?

– Точно! – Аниела засмеялась. Вишнёвые лепестки падали ей на плечи и запутывались в волосах, и возможно из-за этого она была похожа на ангела – среди розовых вишнёвых облаков.

– Знаешь, я тоже рад. Наблюдение снято, дело ушло в архив, туда ему и дорога. Кажется, я слишком сильно в него погрузился. Перестал замечать всё остальное. Небо, вишни, весну… тебя. Ты очень красивая, Аниела. И тебе идут все эти цветы. Кстати, о цветах – ты не хочешь пойти завтра на день рождения к моей маме? Она будет рада. А может, ты их даже знаешь? Они живут недалеко отсюда, за парком, на Зелёной улице. Божена и Ян Каминьски, голубой дом с зелёными ставнями.

– Нет, кажется, не знаю. Но я буду рада познакомиться, спасибо! Ой, гляди, какой странный тип с этой страшной чёрной собакой. Он на тебя так посмотрел, будто вы знакомы.

– Впервые вижу. Наверное, он посмотрел на тебя. Я уже говорил, что ты похожа на ангела в этих цветочных облаках?

Аниела рассмеялась.

– Может, ты ещё и поэт?

– Не знаю. – Он задумался. – Почему бы не попробовать? Когда-нибудь, когда появится время. Но сперва нужно заняться этим проектом – о правах телепатов и обычных людей. Научить их жить вместе, не унижая друг друга. Не превращая друг друга в рабов. Это непросто, потому что люди именно так и привыкли обходиться с чужаками… но думаю, у меня получится. Я знаю, от кого это зависит, и я умею убеждать. Знаешь, один мой друг…странно, что я никак не могу вспомнить его имя… так вот, он как-то сказал мне: «У нас божественный дар, Войцех, только тратим мы его не на то. Конечно, мы пока не боги, чтобы построить новый мир, но мы могли бы исправить этот. Для начала хотя бы немного уменьшить количество боли и увеличить количество любви». Как думаешь, Аниела, возможно, в этом наш смысл?

Майк Гелприн. Психари

Таможенный офицер зевнул, один за другим утопил четыре идентификационных чипа в прорезь считывающего устройства. Мазнул сонным взглядом по экрану монитора. Миг спустя дремота слетела как не бывало: правый нижний угол экрана мигнул и запульсировал красным. Это означало, что прибывшие на подмосковный космодром пассажиры были федеральной Службе безопасности известны и требовали особого внимания.

Офицерский взгляд стал цепким, пристальным и внимательным. Настал тот час, ради которого профессионалы и просиживали штаны на телескопических табуретах за таможенной стойкой. Четверо новоприбывших могли оказаться кем угодно. К примеру, отбывшими срок каторжанами с астероидных рудников. Религиозными сектантами с Ганимеда. Или гастролёрами-мошенниками с Калипсо. А то и пытающимися просочиться на Землю флибустьерами, которых федералы то и дело сокрушали, громили, разбивали наголову, но никак не могли победить.

Офицер вгляделся в терпеливо ожидающих завершения рутинной процедуры пассажиров. Вроде бы обычные мужики, ничем не отличающиеся от тысяч других. Одного возраста – лет по тридцать пять. Хотя… Таможенник подобрался. Лоб у каждого из четверых был перетянут узкой белёсой лентой, будто закован в обруч из тусклого серебра. И взгляды схожие – невозмутимые, серьёзные, без каких-либо признаков волнения или страха.

Офицер вновь перевёл взгляд на экран. Имён пассажиров на нём не значилось. Фамилий тоже. «Грунт, Воздух, Море, Огонь», – удивлённо считал таможенник выстроившиеся в столбик в левом верхнем углу идентификаторы. Явные прозвища – возможно, уголовные клички. Голографические снимки, по три на брата: в полный рост, лицо в профиль, лицо анфас. Офицер сличил изображения с оригиналами, убедился в соответствии. Белобрысый, круглолицый и курносый крепыш Грунт. Поджарый, высоколобый, наголо бритый атлет Воздух. Черноволосый, смуглый, субтильный Море. И рыжий, веснушчатый Огонь, здоровенный, на голову выше остальных. Нижняя часть экрана оставалась пуста: дополнительных данных идентификационная система не предоставляла.

– С какой целью к нам? – коротко бросил таможенник.

– С какой целью спрашиваете? – в тон ему обронил белобрысый Грунт.

– Здесь вопросы задаю я.

– Ладно, приятель. – Грунт шагнул вперёд, протянул новый чип. – Ознакомься, тут служебная информация. И не задерживай нас.

Полминуты спустя таможенник резко поднялся на ноги, козырнул.

– Добро пожаловать, коллеги, – уважительно проговорил он. – Проходите!

Информация, которую содержал служебный чип, была исчерпывающей. Подписанный контр-адмиралом боевой эскадры приказ об истечении срока службы воинского подразделения «Четыре стихии». Наградной приказ в связи с выходом в отставку, один на четверых. И, наконец, удостоверение принадлежности подразделения к группе Пси – особому, элитному роду космодесантных войск.

Как и любой офицер, чья служебная деятельность тем или иным образом относилась к Космофлоту Федерации, таможенник о подразделениях группы Пси был наслышан. О психарях, как в обиходе называли членов этих подразделений, тоже. Только вот видеть психарей вживую редко кому доводилось. И оттого, что их было ничтожно мало, и потому, что до конца контракта редко кто из них доживал.

Эти, возможно, первые, думал таможенник, уважительно глядя вслед удаляющейся четвёрке. Первые, кто вернулись.

* * *

У стоянки аэротакси квартет остановился. Грунт повёл правой бровью, выставив пси-связь на пятидесятипроцентный уровень – стандарт для обмена информацией при не требующих быстрых решений обстоятельствах.

Половинный уровень сохранял каждому индивидуальность. В то же время он генерировал пси-поле, доступное сознаниям всех четверых. Информация, поступающая в поле от любого звена, мгновенно становилась достоянием остальных трёх.

«Займусь гостиницей, – сообщил напарникам Грунт. – Как справлюсь, дам знать».

Ни единого звука он при этом не издал. Слова и жесты были нужны лишь при минимальном, десятипроцентном уровне пси-связи, для передачи и приёма мыслей недостаточном. «Стихии» редко когда пользовались им. И потому, что от многословия все четверо отвыкли. И поскольку скрывать друг от друга им было нечего. А в основном оттого, что при низком уровне пси-связи каждый ощущал дискомфорт под стать тому, что чувствует человек, у которого от перепада давления заложило уши.

«Возьми люкс, что ли», – лениво посоветовал рыжий Огонь.

«Обойдёмся, – отрезал Грунт. – Нам что, деньги девать некуда?»

«Некуда, – подтвердил Огонь. – Мы ж теперь миллионеры».

Грунт почувствовал нечто сродни смущению. Формальным лидером «Стихий» был он. Финансами распоряжался тоже он, и за пятнадцать лет службы его рачительность возражений не вызывала – жалованьем квартет не баловали. Но теперь срок контракта истёк. Выжившим смертникам из группы Пси по его окончании начислялась огромная сумма – вполне достаточная, чтобы не считать деньги до глубокой старости, если не до самой смерти.

«Хорошо, – согласился Грунт. – Будет вам люкс. Расходимся».

Он двинулся к ближайшему флаеру. Сунул кредитный жетон в руку предупредительно распахнувшему пассажирскую дверцу таксисту. Уселся, смежил веки.

– В гостиницу, – буркнул Грунт. – В самую лучшую.

– Как прикажете. – Таксист сноровисто поднял флаер в воздух, положил на курс. – В отпуск к нам? Вы ведь не землянин?

– Ты прав. Не землянин.

– Я обычно сразу определяю, откуда клиент. – Таксист заулыбался, приятельски подмигнул. – По манерам, по акценту. Но в вашем случае не уверен. Кто вы, если не тайна?

– Никто. Теперь заткнись.

Таксист перестал улыбаться, обиженно поджал губы и замолчал. Грунт повёл левой бровью, сбросил уровень пси-связи до минимума. Вопрос словоохотливого извозчика разбередил воспоминания. И, хотя прошлое каждого в «Стихиях» было известно остальным до мелочей, лишний раз портить напарникам настроение Грунт не хотел. Он и вправду был никем – подкидышем, родившимся на дрейфующей между орбитами Марса и Юпитера заправочной станции. Мать, пассажирка возвращающегося с дальних астероидов на Землю межпланетника, за сутки, что длилась заправка, многое успела. И родить в станционном лазарете младенца, и наскоро отблагодарить мужской персонал этого лазарета оральной любовью, и поспеть к отлёту своего межпланетника, оставив новорожденного у зазевавшегося акушера на руках.

Потом был марсианский детдом, болезни, побои, сиротское существование впроголодь. Побег, поимка, новый побег, на этот раз успешный, в трюме отправляющегося на Землю грузовоза. Усыновление пожилой и бездетной супружеской парой. Ещё один побег, воровская шайка в неаполитанском порту, колония для малолетних преступников в Милане. И вновь побег, трущобы в неблагополучных кварталах иракских, греческих, испанских, марокканских городов. Драки, поножовщина, кражи, разбой. Слава бесстрашного и дерзкого парня, с которым лучше не связываться. Арест и одиночная камера в ожидании суда.

За день до него в камеру явился вербовщик космодесанта. Грунт явственно помнил возбуждённо-радостные лица врачей при обнаружении у заключённого редчайшего свойства психики, присущего считаным единицам из сотен тысяч обследуемых. А именно, крайне широкого спектра психологической совместимости и уникальной способности к адаптации в коллективе.

Потом был контракт.

Грунт подписал его не раздумывая. Загнуться на военной службе было ничем не хуже, чем на каторге. К тому же в десанте можно и уцелеть. Больше ничем новобранец интересоваться не стал.

Грунт увеличил уровень пси-связи до обиходного тридцатипроцентного. Дальнейшие воспоминания у всей четвёрки были общими. Двадцать шесть боевых операций. Подавление массового побега заключённых из меркурианской тюрьмы. Освобождение захваченных флибустьерами заложников на астероиде основного пояса. Обезвреживание группы венерианских наркоторговцев. Внедрение в секту религиозных фанатиков на Ганимеде, физическое устранение главарей. Ночная атака на резиденцию киднепперов в южноафриканских джунглях. Стычки, рукопашные, перестрелки, погони, марш-броски, ранения, контузии, лазареты, реабилитации…

Люкс в «Столичной», пятикомнатный пентхаус на последнем, сотом этаже ошеломил Грунта. От зеркальных потолков, отливающей позолотой мебели, встроенных в стены баров и мраморных статуй по углам рябило в глазах. Он выставил пси-связь на половинный уровень, заполонил помпезной роскошью сознания напарников. Тем, однако, явно было не до шикарных люксов. Воздух на предельной скорости нёсся над городом на антиграве. Бросил его в пике, завершил мёртвой петлёй, выровнялся, взмыл в небо свечой. Море вовсю ухлёстывал за двумя смазливыми подвыпившими девицами за барной стойкой. Огонь, сидя за обильно заставленным снедью ресторанным столиком, самозабвенно работал ножом и вилкой.

Грунт посоветовал Морю быть осторожнее, одобрил блондинку, забраковал брюнетку, укорил Огня за обжорство и ушёл на стандартный уровень. Разделся и завалился на огромную кровать под балдахином. С четверть часа проворочался: спать на пуховиках и перинах было не только непривычно, но и чертовски неудобно. Наконец, выругался вслух, расстелил на полу полотенце, улёгся на него и через минуту храпел.

* * *

Город внизу походил на исполинское прожорливое чудовище. На гигантское головоногое с бугристой, в наростах из небоскрёбов башкой, разбросавшее по сторонам щупальца предместий.

Воздух заложил крутой вираж, пронёсся в десятке метров от нарядного семейного флаера. Махнул рукой завизжавшим от восторга детишкам и выровнял антиграв. Когда-то это был его город, его Москва. Давно, очень давно, в другой, прошлой жизни.

Тогда у него было имя, ныне тщательно позабытое, похороненное. Была оставшаяся от рано ушедшей мамы квартира. Ещё был университет. И лётная школа по вечерам. Были затяжные прыжки с парашютом. И бронза в региональном чемпионате по оверпилотажу. Потом была Вика. Гордая, статная, золотоволосая. Был сумасшедший август вдвоём на взморье. Ночные купания нагишом. Стремительный скутер, режущий Балтийское море напополам. Парное молоко на забранной плющом мансарде по утрам.

Затем наступила осень, и появился Андрей. Уволенный в отставку по ранению сержант космодесанта, рослый, наполовину седой тридцатилетний красавец с протезом вместо правой руки. Вика вышла за него в ноябре. В декабре через порог вербовочного агентства космодесантных войск переступил новобранец. В январе медицинское обследование выявило у него пси-способности. В феврале группу Пси пополнил новоиспечённый контрактник. В боевом квартете «Четыре стихии» он получил прозвище Воздух и порядковый номер два.

Воздух приземлил антиграв на аэростоянке. Спрыгнул с подножки, рассчитался со служащим и побрёл, куда глядели глаза. Пятнадцать лет добровольной каторги позади. Впереди… Что ждало «Стихии» впереди, было неведомо. Пси-связь устанавливалась раз и навсегда, она связывала боевые дуэты, трио и квартеты навечно. Расставались напарники лишь со смертью одного из них. В этом случае подразделение переставало функционировать и немедленно отправлялось в отставку. Как правило, недолгую. Для уцелевших разрыв пси-связи означал патологические нарушения психики, в девяти случаев из десяти фатальные.

Теоретически потерявшее звено подразделение можно было восстановить. За счёт новобранца. Только вот примеров удачной замены звена Воздух не знал.

Он сбился с ноги, замер на месте. С минуту стоял недвижно, вспоминая погибших. Квартет «Ромб»: Север, Юг, Запад, Восток на десятом году контракта. Квартет «Варяг»: Аз, Буки, Веди, Глаголь на одиннадцатом. Трио «Ветры»: Шторм, Ураган, Тайфун – на втором, сразу после притирки. Трио «Мушкетёры»: Атос, Портос, Арамис – на четырнадцатом, им оставался всего год. Дуэт «Близнецы»: Уно и Дуал. Дуэт «Эллины»: Кастор и Поллукс.

Воздух оборвал воспоминания. Было ещё с полдюжины боевых подразделений, о которых «Стихии» слыхали, но не пересекались ни разу и потому о судьбе их не знали.

* * *

– А ты, красавчик, сам почему не пьёшь?

– Отчего же? – Море поманил пальцем бармена. – Апельсиновый сок со льдом. Девочкам по коктейлю.

Употребление алкоголя в подразделениях Пси категорически запрещалось. На пси-связь спиртное действовало губительно, искажая её, корёжа, что вело к нервным срывам и неконтролируемым выходкам. Море вспомнил первые дни едва образованного квартета, ещё до начала притирки. Огонь тогда на запрет наплевал и махнул две стопки текилы. Час спустя Грунт и Воздух сцепились в яростной потасовке. В ход пошли ножи, и, не вышиби их из рук у драчунов подоспевший Огонь, подразделение «Стихии» могло бы никогда не образоваться. Наутро наступило похмелье, затяжное, жестокое, словно до полусмерти избили всех четверых.

– И долго мы тут будем сидеть? – покончив с коктейлем, надула губки блондинка.

– Есть предложения получше? – поинтересовался Море. – Если да, я только за.

– Можно поехать ко мне, – предложила брюнетка. – Это недалеко.

– Я не против.

– А справишься сразу с двумя?

Вопрос был серьёзным и требовал общего обсуждения. Море повёл правой бровью, выставив пси-связь на семидесятипроцентный уровень.

«За деньги или так? – осведомился Огонь. – Хотя без разницы. Поддерживаю. Отдери их на совесть».

«Ладно, как-нибудь стерплю, – отозвался Воздух. – Забавляйся».

От случайных связей напарников его зачастую тошнило. Даже при минимальном уровне пси-связи.

«Может, присоединитесь? – предложил Море. – Девочки гладкие, ухоженные».

«Спасибо, я воздержусь», – отказался Воздух.

«Нет уж, – поддержал напарника Огонь, – ишачь за всех, мне ещё не принесли десерт».

Грунта семидесятипроцентный уровень разбудил. Он возмущённо выругался и велел без крайней нужды больше не беспокоить. Море поспешно понизил уровень связи с Грунтом до минимального, и тот немедленно захрапел вновь. Тогда Море поднялся на ноги.

– Поехали, – решительно бросил он. – Справлюсь, не беспокойтесь. Бармен, такси!

Сколько же их было, думал Море, развалившись на заднем сиденье наземного электромобиля и обнимая обеих спутниц за плечи. Одноразовых доступных девок во всех уголках Солнечной, куда заносило по долгу службы боевой квартет. Не меньше сотни, наверное. А вот настоящей любви не было ни разу. И не будет. О ней с вступлением в пси-подразделение можно было забыть навсегда. На четверых легко и правильно делились хлеб, кров, опасность, дружба, поддержка, радость, невзгоды, горе, беда. Соитие тоже. Но не любовь – постороннего присутствия она не терпела и потому психарям была заказана. Можно было лечь в постель с женщиной, когда остальные спали – в первое время «Стихии» именно так и поступали, когда кому-нибудь из четверых было невмоготу. Но наутро детали, вплоть до мельчайших, становились достоянием всего квартета. От этого всем четверым неизменно было не по себе, словно один из них проделал украдкой, втайне от остальных, нечто непристойное и постыдное.

Шестнадцать лет назад субтильный, тонкий в кости, начитанный и мечтательный юноша остался сиротой – родителей унесла спонтанная марсианская буря. Перспективы и планы на будущее в одночасье пошли прахом – отец не оставил после себя ничего, кроме долгов. Полгода нищенского существования на пособие для сирот закончились попыткой суицида и реанимационным отделением больницы для бедных. Малолетнего самоубийцу врачи откачали, они же обнаружили у него пси-способности. Из безнадёжного положения неожиданно нашёлся выход.

– Какой из меня десантник, – растерянно сказал тощий, кожа да кости юнец армейскому лейтенанту, явившемуся в больничную палату за день до выписки. – Я не умею ни драться, ни бегать, ни стрелять. Вообще ничего не умею, разве что читать книги. Ну и плаваю сносно.

– Отлично, – обрадовался визитёр, – то, что нужно.

Неделю спустя подразделение «Стихии» пополнилось третьим номером. Ещё через неделю присоединился четвёртый. Последний. Объединяться в более многочисленные образования Уставом группы Пси запрещалось – риск от потери звена перевешивал преимущества, которые предоставляла пси-связь.

* * *

Па-де-труа началось, едва Огонь покончил с десертом.

– Рассчитать вас? – вырос рядом с ресторанным столиком официант.

Огонь не ответил. Его индивидуальность исчезла, растворилась в выставленной на стопроцентный уровень пси-связи с Морем. В ресторане, бурно дыша и вцепившись пятернями в скатерть, сидел не человек. На месте хомо сапиенс по прозвищу Огонь находилась сейчас часть четырёхглавого, восьмирукого, восьминогого и восьмиглазого организма. Звено пси-подразделения «Четыре стихии», значащееся в нём под последним, четвёртым номером. Стопроцентный уровень недаром называли слиянием, добавляя иногда прилагательное «полным». Море и Огонь не были больше людьми. Они слились, став единым целым – порождением пси-поля, перестроившегося в режим «две стихии из четырёх».

– Не пора ли счёт? – напомнил о себе официант.

Огонь вскинул на него взгляд. Этого хватило – официанта унесло прочь исходящей от посетителя волной опасности и угрозы.

Море неистово вторгался в блондинку и в брюнетку попеременно. Наслаждение, похоть, стоны и запахи женской секреции заполонили пси-поле. Не было разницы, кто именно сейчас участвовал в па-де-труа. Все ощущения, что испытывал Море, стали достоянием двоих. И когда он, наконец, заорал от наслаждения и разрядился, оргазм сотряс и напарника.

Полминуты спустя Огонь встал. Бросил на столик кредитный жетон, плечом отпихнул в сторону разнервничавшегося метрдотеля и двинулся на выход.

Единственный из четверых, Огонь не был в десанте человеком случайным. Он происходил из семьи потомственных военных, так что другой дороги для себя не знал и не хотел. Сюрпризом для Огня стало лишь обнаружение у него пси-способностей.

– Отлично, – сказала мама, бортовой врач на флагмане заградительной эскадры, прикрывающей астероидный пояс от флибустьерских налётов. – Мы гордимся тобой, сынок.

Отец, командир этой эскадры, молча кивнул, соглашаясь.

– До конца контракта я, наверное, не доживу, – невозмутимо проговорил Огонь. – Психарей кидают в самое пекло.

– Что ж, – отец взъерошил сыну рыжие вихры, – десять поколений твоих предков мечтали погибнуть в бою, а не иссохнуть от старости. Не всем довелось, к сожалению.

Родители семейную мечту осуществили. Флагман заградительной эскадры был расщеплён на атомы в неравном бою против прорвавшегося в основной пояс флибустьерского флота. «Четыре стихии» в это время неистовствовали в религиозных экстазах на Ганимеде, готовя операцию против главарей секты «Антихрист». Поэтому о смерти родителей Огонь узнал лишь месяц спустя.

– Ты осиротел, парень, – сообщил Огню Юг, лидер подразделения «Ромб», когда «Стихии», выполнив задачу, с боем прорвались к Ганимедскому космодрому и погрузились на борт высланного за ними спасательного клипера. – Соболезную.

Огонь отшатнулся, вмазался спиной в переборку, задохнулся перехватившим гортань спазмом. Кулаком всадил по правой брови, рывком выставив пси-связь на максимум. Горе хлестнуло по квартету, распалось на четыре части, ослабло. Спазм отступил, Огонь перевёл дух и пришёл в себя.

* * *

Глядя себе под ноги и засунув руки в карманы, Воздух медленно брёл улицами некогда своего, а ныне чужого и чуждого города. Гигантский мегаполис с сотней миллионов обитателей кипел, бурлил жизнью. Она проносилась мимо одинокого пешехода на крыльях глайдеров, антигравов и флаеров, мчалась по тросам фуникулёров, по пневмотрубам элеваторов, по многоуровневым развязкам автомагистралей.

Воздух понизил уровень пси-связи до минимального. На отправке по истечении контракта в Москву настоял он. Не из-за ностальгии, и не в связи с планами на будущее. Тоска по прошлой жизни «Стихиям» была не свойственна, а строить планы, идущие дальше, чем на неделю вперёд, в группе Пси считалось бессмысленным…

Любовь на троих была в самом разгаре. Звуки и запахи группового совокупления пробивались сквозь минимальный уровень, мутили сознание, подкатывали к горлу тошнотными спазмами. Стиснув зубы, Воздух терпел.

Мне необходимо её увидеть, в который раз осознал он. Увидеть Вику. Хотя бы мельком, хотя бы раз.

Частный детектив навёл справки и выслал адрес в пригороде. Надо было решаться. Не тянуть и завтра же отправиться туда. Избавиться от наваждения. От так и не иссохшей, не иссякшей давней любви. Возможно, тогда удастся избавиться и от брезгливости, всякий раз накатывающей на Воздуха от сексуальных затей напарников.

Стопроцентный уровень шарахнул по сознанию, враз вышибив из состояния мрачной задумчивости. Воздух замер на месте, сгруппировался, его индивидуальность растворилась в пси-поле, слилась с сущностями Моря и Огня. Миг спустя к троице присоединился выбитый из сна Грунт.

«Нужна помощь, – разошлась по четырём адресам вброшенная Морем в пси-поле новость. – Работаем».

* * *

– Ты изнасиловал моих сестёр, – вальяжно развалившись в кресле, цедил сквозь зубы накачанный, растатуированный здоровяк, по всей видимости, главарь. – Тебе это дорого встанет, фраер.

«Тянуть время, – принял коллективный приказ выбравшийся из ванной комнаты Море. – Оценить силы!»

Приказ не исходил ни от одного из четверых. Его отдало подразделение «Четыре стихии», мобилизовавшееся, готовое к бою, наращивающее мощь, запитываясь генерируемой пси-полем энергией.

– Я н-никого не н-насиловал, – запинаясь, выдавил Море. – М-меня сюда п-пригласили.

– Расскажешь это в полиции, фраер. Или гони монету, если хочешь, чтоб обошлось по-хорошему.

«Три боевые единицы, – оценили обстановку «Четыре стихии». – Все, вероятно, вооружены. Самый опасный главарь. Но, без сомнения, наша возьмёт».

– Разойдёмся, – перестав запинаться, предпринял последнюю мирную попытку Море. – Вы меня не знаете, я вас тоже. Я пойду, вы останетесь. Устроит?

Главарь на мгновение замялся. Что-то изменилось в этом слабосильном, тщедушном задохлике, что-то с ним пошло не так. Что именно, понять главарю не удалось, но шкурой, не раз битой и тёртой в уличных сварах, он ощутил: намеченная жертва уже не выглядела безобидной. Причиной спасовать перед явным хилком произошедшая с ним метаморфоза, однако, не стала.

– Завали пасть, – поднявшись на ноги, велел главарь. – Кредиты есть? Наличность есть? Давай сюда, если хочешь остаться цел. И это… обруч с башки снимай.

– Извини, он не снимается, – насмешливо отозвался Море. – Разве что вместе с башкой. Рискнёте?

Троица придвинулась. Подручные зашли с флангов, взяв Море в полукольцо. Блондинка с брюнеткой, сидя рядышком на диванчике, невозмутимо покуривали – для них сцена предстоящей расправы явно была привычной. Главарь шагнул вперёд, потянул из кармана нож, бугристые мышцы распёрли рукава полотняной рубахи. Внезапно на него обрушилась исходящая от задохлика волна опасности и угрозы.

– Ты чего? – Главарь нерешительно переступил с ноги на ногу. – Ты чего это?

Он не знал, что сдавать назад поздно – конфликты «Четыре стихии» решали кардинально – так, чтобы не вспыхивали когда-либо по новой.

Оттолкнувшись от пола, тщедушный задохлик высоко выпрыгнул. Главарь не успел среагировать. И понять, что произошло, не успел. Его никогда не били двумя парами конечностей одновременно в прыжке, до сих пор он и не подозревал, что такое возможно. Левой ногой задохлик всадил в пах, правой в солнечное, махом обеих рук – «ножницами» по горлу.

Главаря смело. Оторвало от пола, швырнуло спиной на стену. Задохлик подскочил, локтем левой руки сломал переносицу, ребром правой ладони челюсть. Главарь запрокинулся, осел на подломившихся ногах. Миг спустя его противник, крутанувшись на месте, развернулся к остальным. Взмыл в воздух, будто взлетел. На подручных главаря вымогательской шайки обрушился шквал, ураган ударов. «Стихии» недаром оценили свои возможности как стопроцентные. В рукопашной схлестнулся с бандюками не человек, а многократно усиленное пси-полем существо, по боевой мощи эквивалентное взводу космодесанта.

Схватка заняла четыре секунды. Когда они истекли, невредимый и даже не запыхавшийся победитель развернулся к ошалевшим от страха, истошно визжащим девицам.

– Заткнитесь обе, – гаркнул он. – Вызывайте врачей.

Девицы смолкли. Брюнетка судорожно закивала, блондинка трясущимися руками выудила из сумочки коммуникатор.

– Постой. – Море беглым взглядом окинул три неподвижных тела на полу. – Эти подождут. Раздевайтесь, красавицы. Успеем ещё разок.

* * *

На окраине мегаполиса в полусотне километров от центра было тихо, свежо и почти безлюдно. На неверных, едва слушающихся ногах Воздух приближался к аккуратному двухэтажному домику в конце узкого, упирающегося в лесную опушку переулка. Второму номеру «Стихий» было не по себе вот уже с полчаса. Тряслись руки, мутились мысли, перетянутый серебристой пси-лентой лоб то и дело пробивало испариной. За последние пятнадцать лет Воздух ни разу не выходил за пределы зоны действия пси-связи, сейчас это случилось впервые.

В сотне шагов от цели Воздух остановился. Рукавом утёр лоб. Собрав волю, подавил панику. Справился с нестерпимым желанием бежать отсюда прочь. Затем выдернул из кармана радиотелефон, непослушными пальцами отыскал номер.

– Ты где?! – заорал в трубку Грунт. – Мы с ног сбились, тебя разыскивая. Ладно, неважно. Слава десанту, жив. Мы уж думали…

– Прости. Понимаешь, я хотел один. Без свидетелей. Я ошибся. Мне нужна помощь. Срочно. Мне плохо. Так, будто сейчас загнусь.

– Понял, – рявкнул в трубку Грунт. – Сориентируй по месту. Через минуту мы вылетаем.

* * *

– Я очень, очень виновата перед тобой, Олег.

Воздух отвёл взгляд от гордой, статной, почти не изменившейся женщины с золотистыми волосами до плеч.

– Не вини себя, – глухо сказал он. – Что твой муж?

– Андрей… Он ушёл к другой. Мы прожили вместе всего полгода. Осталась дочка. Мы так и живём с ней вдвоём. Я больше не была замужем.

– Извини. – Воздух потупился. – Не надо было мне приезжать.

– Почему? – Вика шагнула к нему, коснулась ладонью плеча. – Я рада тебя видеть. Может быть, расскажешь о себе?

С полминуты Воздух колебался. Затем стал рассказывать. О космодесанте. О группе Пси. О подразделении «Четыре стихии». О притирке, долгой, полуторагодовой, до тех пор, пока напарники не научились слаженно, деликатно оберегать друг друга. О высадках, операциях, боях, огневых и рукопашных контактах. О том, как Огонь загибался в лазарете с простреленными лёгкими. И как они втроём то попеременно, то вместе дежурили у его постели, пока не вытащили с того света вопреки прогнозу врачей. О том, как навзрыд ревел, утирая с лица сопли и слёзы, Море, в первой же операции случайно застреливший восьмилетнего мальчика. О ночном марш-броске через заболоченную пойму венерианской реки. О схватке со стаей аллигаторов, которых пришлось передавить голыми руками, потому что поднимать шум пальбой было нельзя. О влюбившейся в Грунта медсестре, что умоляла зачислить её в подразделение пятой и покончила с собой, удостоверившись, что это невозможно. О жалком потерянном выражении на лице Грунта, когда тому об этом сказали. О…

– Прости, – Воздух осёкся на полуслове, – не знаю, зачем всё это тебе рассказал.

– Это ужасно. – Вика промокнула глаза носовым платком. – Просто ужасно, Олег. Знаешь, Андрей рассказывал о десанте. Но…

– Не продолжай! Он был десантником, но не психарём.

– Я понимаю. Эти люди… Эти трое твоих друзей… Они же другие. Совсем другие. Не такие, как ты. Как же вы…

– Да так, – прервал Воздух, – пси-подразделения и подбираются так, чтобы звенья дополняли друг друга. Понимаешь, каждый из нас умеет и знает то, что умеет и знает любой другой. Именно поэтому мы сила. Любой из нас стреляет без промаха, потому что Огонь – снайпер. Любой мастерски владеет приёмами рукопашного боя, потому что Грунт – признанный специалист в поножовщине и кулачных боях. Любой знает содержание тех книг, что когда-либо прочёл Море. Любой профессионально пилотирует летательные аппараты, потому что это умею я. Мне не объяснить, как всё работает. Я слыхал, ведущие нейробиологи тоже не могут толком объяснить.

– Но эти люди, Олег. Получается, они когда угодно могут…

– Так и есть, – вновь прервал Воздух. – Они и сейчас видят нас и слышат, о чём мы говорим.

Вика отшатнулась.

– Это кошмар, – выдохнула она. – Это просто кошмар.

Воздух поднялся на ноги. Ему было скверно, отчаянно скверно на душе. Он повёл правой бровью, выставил пси-связь на максимум. Разделил поганое чувство на четверых, ослабил. Зачерпнул у Огня жестокости, у Грунта грубости и цинизма.

– Не вполне, – небрежно бросил Воздух. – У пси-связи немало достоинств. Если, к примеру, я сейчас задеру тебе подол, удовольствие получат все четверо.

Развернулся и двинулся на выход.

– Олег! Зачем ты так со мной, Олег?! Или решил поквитаться?

Воздух остановился в дверях.

– Гнида я, – сказал он. – Последняя гнида. Прости.

Шагнул через порог и захлопнул за собой дверь.

* * *

– Хильда Нильсон, пятидесяти семи лет? – Начальник тюрьмы разыскал в базе данных уголовное дело, сбросил информацию на экран. – Да, есть у нас такая. Старая проститутка, обворовывала клиентов. Лет пять ещё просидит, если раньше не сдохнет. А тебе, собственно, она зачем?

Грунт хмыкнул.

– Да так. Давно с ней не виделись. Свидания с заключёнными ещё не отменили? Я, разумеется, заплачу по тарифу.

Начальник тюрьмы хохотнул.

– Нашёл, к кому идти на свидание, парень. У нас тут молодых потаскух полна задница. Бери любую.

– Я хотел бы всё же увидеться с Нильсон.

– Как скажешь. Но, если не тайна, зачем?

– Никакой тайны. Она моя мать. На, взгляни. – Грунт протянул информационный чип. – Меня зовут Эрик Нильсон, здесь свидетельство о рождении.

Начальник тюрьмы поперхнулся, закашлялся.

– Да-да, конечно. Ты извини, парень. Я не знал. У неё в бумагах значится, что бездетна.

– Правильно значится. Можешь считать, я у неё внебрачный.

Грунт долго молча смотрел сквозь двойную решётку на сутулую, с нечёсаными седыми космами старуху. Он выставил пси-связь на минимальный уровень, но сочувствие, сопереживание остальных пробивались в сознание, даря пускай и непрошеную, но необходимую поддержку.

– Тебе сказали, кто я? – подал наконец голос Грунт.

– Да. – Старуха хихикнула. – Я думала, ты давно сдох. Двое других моих ублюдков сдохли.

Грунт судорожно сглотнул. Старая карга по ту сторону разделяющей помещение для свиданий напополам решётки была единственной оставшейся у «Стихий» кровной родственницей. Одной на четверых. Грунт повёл бровью, выставил половинный уровень. Его окатило исходящими от напарников жалостью и тоской.

– У нас есть деньги. – Грунт подался вперёд. – Много. Проси, что хочешь, – он стиснул зубы и заставил себя выдавить сквозь них, – мама.

Старуха оживилась, заёрзала на прикрученном к полу болтами металлическом табурете.

– У кого это «у нас»?

– Неважно. Что тебе нужно?

Заключённая осклабилась.

– Хорошая жратва нужна, выпивка, – принялась она загибать костлявые, с обкусанными ногтями пальцы. – От травки не откажусь. Иногда перепихнуться с охранником. Или с кем-нибудь. Да хоть с тобой. Ты это всё можешь, сынок?

Грунт поднялся на ноги. Его шатало, корёжило, марало душу отвратительной, тошнотворной смесью злости, брезгливости и жалости.

«Уходи, – давясь рвотным спазмом, передал Воздух. – Прошу тебя: немедленно уходи».

– Нет, – бросил старухе Грунт. – Я передумал. Ничего ты не получишь. Хрен тебе, сука!

Под несущийся в спину шквал проклятий и грязной брани он поспешно зашагал прочь.

* * *

Профессор Кембриджского университета Стивен Хелбрейт, моложавый, подтянутый, недаром считался светилом нейробиологии мирового уровня. В тридцатилетней давности трактате «Основы пси-технологий» Хелбрейт описал принципы работы нейронно-электронного интерфейса, позволяющего эффективно совмещать нервные системы высших позвоночных. Пять лет спустя первый пси-интерфейс был опробован на практике. Результаты превзошли ожидания: образованное совокупным сознанием пси-поле не только принимало и транслировало сигналы, но и генерировало энергию, необходимую для максимально эффективной функциональности связанных в пси-сеть организмов.

– Что нам делать, доктор?

– Я не доктор, молодой человек. – Стивен Хелбрейт глядел на Грунта сочувственно. – Я учёный. Простите, но сейчас со мной говорите именно вы?

Грунт хмыкнул.

– Я лидер подразделения, но не по этой части. С вами говорит Море, третий номер. Я передаю его слова. Это важно?

– Нет, я лишь полюбопытствовал. У вас незавидное положение, молодые люди. К сожалению.

– Мы в курсе. Но нам нужен совет специалиста. Поэтому наш первый номер здесь у вас. Мы провели на Земле без малого год. Купили ферму в Оклахоме. Потом особняк в Ницце. Охотничий домик под Томском. Мы не прижились. Нигде.

Нейробиолог кивнул.

– Немудрено. Вам нужно найти занятие, такое, что устроит всех четверых. Неважно, где вы будете при этом жить.

– Мы пытались. Добровольцами участвовали в полицейской облаве в Неаполе. Тренировали новобранцев в Квебеке. Выполняли каскадёрские трюки в Голливуде и цирковые номера в Вегасе. Всё не то, понимаете? Детские шалости в сравнении с тем, что было. То же касается спорта, включая экстремальные виды. То же касается бизнеса. Нам не нужны и не интересны деньги. Нам ничего не стоит покорить Эверест. Мы перепробовали всё.

– Включая безделье?

– Мы не способны провести в безделье более суток. У нас начинаются расстройства психики. Депрессии в том числе. И мы не способны расстаться – это, впрочем, вы наверняка знаете.

Хелбрейт откинулся в кресле, задумчиво потеребил подбородок. Примитивные мозгомашинные интерфейсы появились ещё в двадцать первом столетии. Подопытные организмы успешно обменивались мыслями, находясь за сотни километров друг от друга. Развития, однако, концепция коллективного разума не получила. Для согласившихся на объединение сознаний добровольцев эксперимент стал губительным. Однажды соединённые воедино, разъединиться добровольцы оказались не способны. Попытка расстаться друг с другом закончилась для всех патологическими изменениями в психике, необратимыми и фатальными. На изыскания было наложено вето. Объединение сознаний, как и клонирование человека, признано антигуманным и запрещено по закону.

Три века спустя к концепции коллективного разума вернулись. Бурно развивающаяся экспансия в космос застопорилась. Отколовшиеся от человечества изгои – уголовники, флибустьеры, дезертиры, террористы, сектанты набрали мощь. На борьбу с ними бросили все ресурсы. Борьба требовала эффективных методов. Гуманизм отступил на второй план.

– Видите ли, – осторожно сказал нейробиолог, – я был бы счастлив помочь. Но у нас нет опыта. Ни у кого – ни у учёных, ни у врачей. Прежде всего, таких, как вы, ничтожно мало – один потенциальный, извините за сленг, психарь на четыреста – пятьсот тысяч обывателей. Но это даже не главное. Пси-отношения перекраивают людей, меняют их кардинально. Фактически, уничтожают личность, поэтому вне космического фронтира запрещены. Вы ведь, по сути, не люди.

– Мы знаем это. Но кто бы мы ни были, нам как-то нужно жить.

– Разумеется. Однако боюсь, что… – Учёный умолк.

– Мы обречены, вы это хотели сказать? Единственная дорога – вернуться в десант на сверхсрочную и погибнуть? Другой нет?

Хелбрейт в сердцах рубанул ребром ладони по краю столешницы.

– Выход должен быть, – отчеканил он. – Должен! То, что его пока не нашли, не значит, что его не существует. Он наверняка парадоксален и не очевиден. Ищите! Пробуйте всё – включая то, о чём никогда даже не помышляли. В особенности то, о чём не помышляли. Вам понятно?

«Стихии» долго не отвечали, круглолицый и белобрысый лидер, набычившись, глядел в пол. Затем вскинул голову.

– Это четвёртый номер, Огонь. Нам говорили много правильных и красивых слов. О долге, о героизме, об экспансии человечества в космос, о нелюдях, которые ей препятствуют. Но почему именно мы? Скажите: зачем мы были нужны?

Светило нейробиологии криво усмехнулся.

– Вы добровольно подписали контракт, не так ли?

– У первого и третьего номеров не было другого выхода. Я сделал это по велению родителей и из чувства долга. Второй номер, Воздух, из принципа. Мы знали, на что идём. Но не знали и до сих пор не знаем, зачем.

– И не догадываетесь?

– Догадываемся, конечно. По боевой мощи каждый из нас эквивалентен космодесантному взводу. Вместе мы заменяем роту. Но ведь мы и уязвимы больше других. Из десяти десантников девять возвращаются после службы домой. Из подразделений Пси не вернулся никто. Мы первые. Мы расходный материал, так? Обычная экономия средств?

На этот раз Стивен Хелбрейт долго молчал. Лидер подразделения не торопил, ждал.

– Что ж, – разлепил наконец губы учёный, – боюсь, что так.

Грунт поднялся на ноги.

– Спасибо за откровенность, – сказал он бесстрастно. – Мы попытаемся выжить.

* * *

В густых утренних сумерках Огонь, понурившись, брёл просёлком к придорожной гостинице в брюссельском предместье. Напарники ещё спали. Двухмесячное путешествие по историческим местам Азии и Европы подходило к концу. И не помогло.

Со дня беседы со светилом нейробиологии прошёл год. За это время они вчетвером перепробовали множество всего. Частный сыск и пограничный патруль. Азартные игры и ставки на спорт. Корриду и родео. Дайвинг и паркур. Путешествия и круизы. Разведение бабочек и отлов ядовитых змей. С каждым днём квартету становилось всё хуже. Часами просиживал, мрачно уставившись в одну точку, Море. Всё чаще приходили на ум суицидальные мысли Воздуху. То и дело срывался, затевая уличные драки в неблагополучных кварталах, Грунт.

Огонь, единственный из всех, ещё держался. Заставлял себя мотать многокилометровые кроссы по утрам. Поддерживать форму. Подбадривать напарников. Напряжённо думать в поисках выхода. Но выхода не было.

«Надо убираться с Земли, – передал накануне в пси-поле Грунт. – Нам нужен фронтир, необходим. Без него мы живые покойники».

«Напарник прав, – поддержал Грунта Море. – За много лет мы привыкли к каждодневной опасности. К риску. К угрозе жизням. Лишившись этого всего, мы стали вянуть. Жизнь вытекает из нас, её почти не осталось».

«Дело не только в этом, – добавил Воздух. – Мы занимались настоящим делом. Распутывать мошеннические сделки, потешать публику на арене, просаживать деньги в баккара и рулетку – не для нас. Это всё лишь суррогат, имитация дела».

Огонь тогда участвовать в общей беседе не стал. Он был согласен.

«Нужна помощь».

Огонь дёрнулся, застыл на месте, всем своим существом пытаясь удержать в сознании слабый, едва уловимый призыв о помощи. Он не мог исходить ни от кого из спящих ещё напарников. Но он был, был, точно, наверняка. Прошелестел по выставленному на минимальный уровень пси-полю и растворился, истаял в нём.

«Нужна помощь».

Огонь ладонью влепил себе по правой брови. Миг спустя опоясывающая лоб пси-лента сработала, шарахнула импульсным разрядом по лентам напарников, вышибла их из сна стопроцентным уровнем связи.

«Нас просят о помощи», – бросил в пси-поле Огонь.

«Кто? – подключился Грунт. – Кто именно просит?»

«Не знаю. Сигнал слабый, едва различимый, неизвестно от кого».

«Что за ахинея, – встрял Воздух. – Наш диапазон защищён, снаружи к нам не пробиться. Это…»

«Нужна помощь, – не дал ему закончить мысль новый призыв. – Нужна помощь. Нужна помощь».

«Подъём! – гаркнул в пси-поле Грунт. – На выход! Огонь, где находишься?»

«Неподалёку. Кварталах в пяти от вас на северо-восток».

«Оставайся на месте. Мы будем через две с половиной минуты».

Три минуты спустя «Четыре стихии», рассыпавшись цепью, прочесали квартал. За ним другой, третий.

«Вот оно!»

На мгновение психари замерли. Сигнал исходил от бесформенного предмета, умостившегося на крыльце аккуратной деревенской церквушки с резным крестом на запертых входных дверях.

«Нужна помощь».

Грунт метнулся, на руки принял натуго перетянутый лентой свёрток. В следующий миг ментальный сигнал сменился на аудиальный – пронзительный, закладывающий уши визг.

«Младенец, – констатировал ошеломлённый Грунт. – Подкидыш. Это он нас позвал».

* * *

Получасом позже к ментальному и аудиальному сигналам добавился визуальный. Толкаясь и суетясь, четверо отставных космодесантников хлопотали вокруг уложенного на гостиничный столик распелёнатого младенца мужского пола месяцев восьми-девяти от роду.

«Отставить! – пресёк наконец бестолковое мельтешение напарников Грунт. – Море: вымыть его! Воздух: запеленать! Огонь: накормить!»

«Во что его пеленать?»

«Используй простыни».

«А кормить чем прикажешь?»

«Растолкай консьержа, попроси молока или сока».

«Постойте, – встрял Море, неловко топчущийся на пороге душевой с уже чистым, но ещё отчаянно голосящим младенцем на руках. – Что мы дальше будем с ним делать?»

На секунду выставленное на пятидесятипроцентный уровень пси-поле очистилось от ментальных сигналов. Что делать дальше, никто из четверых не знал.

«Мне плохо, плохо, плохо», – приняло поле новую информацию.

Грунт повёл бровью, выставив полный уровень. Индивидуальности звеньев исчезли, слились воедино. «Четыре стихии» оценили ситуацию, проанализировали и выдали результат:

«Мы оставим его себе. Вырастим и воспитаем. Это и станет тем занятием, которое мы искали. У мальчика феноменальные способности. Сильнее, чем у любого из нас. Возможно, сильнее, чем у всех, вместе взятых».

Грунт сбросил уровень пси-связи до половинного.

«Боевое подразделение «Пять стихий»! – торжественно передал он. – Грунт, Воздух, Море, Огонь, поздравляю с зачислением нового звена! Добро пожаловать, номер пятый!»

«Эфир, – добавил Море. – Мы назовём его Эфиром. Как пятый элемент».

Вопли и визг внезапно оборвались. Новобранец заулыбался.

«Хорошо, – поступила в пси-поле свежая информация. – Мне хорошо».

Дарья Зарубина. Доктор неживого

«Ты ведь понимаешь, что так продолжаться не может?..»

Потряс пустой бутылкой, словно дикарь – копьём с кремнёвым наконечником. Заорал, задрав косматую бороду. Швырнул бутылку в стену. Осыпались на заметённый снегом асфальт блестящие клинья зелёного стекла.

Хотел нагнуться, но повело, уронило вперёд. Упал на четвереньки и, тряся и мотая крупной башкой, потопал по стеклу грязными ладонями.

В паре метров от него невидимые узловатые сочленения пришли в движение, приготовились к захвату механические манипуляторы.

Пополз дальше, оставляя на белом кровавые печати, в сторону зелёной кабинки с круглой коричневой дверью, в центре которой мерцал, словно свечка за толстым тонированным стеклом, аварийный огонёк.

Кабинка следила выпуклыми глазами видеонаблюдения. Внутри неё что-то тихо шептало, накаляясь, неслышимое за подвыванием стихающей метели. Покинули свои пазы страховочные штифты, блокирующие дверь.

Он шёл, покачиваясь, как бредут в конуру сонные собаки. Мычал, тыкался лбом в ладони. Захлебнулся хлюпающим влажным хрипом и упал, пару метров не дойдя до кабинки.

Но медмат уже зацепил пациента: мелькали на дисплее данные удалённого сканирования, золотистый дрожащий огонёк начал расти и шириться, превратился в крупный пульсирующий ультразвуковым сигналом красный крест.

– Вы нуждаетесь в медицинской помощи, – ласково позвал механический голос из динамика, – для её получения нажмите на клапан кабины медмата или приблизьтесь на расстояние госпитализации любым возможным способом.

Лежал ничком, тихо подвывая. Холод пробирался в тело, прокатывался по кишкам грохочущими спазмами. Задержать дыхание. Расслабить мышцы.

– Переохлаждение. Отравление алкоголем. Резаные раны передних конечностей. Вы нуждаетесь в медицинской помощи. Для её получения…

Перекатился на спину, вытянул сизые от холода губы дудкой и, с каким-то злым наслаждением понимая, что так и теряют человеческий облик, выдал вверх, как поезд, с потоком белого пара хриплое: «У-у-у».

Дверца медмата откатилась в сторону, выпустив из тёмного, слабо фосфоресцирующего лиловым нутра пучок манипуляторов, а ровный механический голос продолжал твердить о переохлаждении, отравлении алкоголем и резаных ранах передних конечностей.

Выброс манипулятора стандартного городского медмата – метр. Как занос у трамвая. Вспомнилось, как в детстве видел эту надпись перед собой, когда они с мальчишками катались «на колбасе». Была сзади у трамваев такая штука, для сцепки вагонов. Караулили на повороте, когда идущий в парк вагон кренился, огибая по углу аллею с голубями и бабками, демонстрируя вокальные способности тормозов и тот самый метровый занос.

Прыгал на «колбасу» первым – самый мелкий и отчаянный. А может, наоборот, самый хитрый. Ни разу не упал. А Лёнька Горелов свалился как-то на спуске, побился. Так и стояло перед глазами, как он лежит на спине, весь ободранный, и горлом у него такой протяжный глухо вибрирующий звук. Трамвайный. Они испугались тогда с пацанами, что Лёнька умрёт. Но умер друг детства потом, уже взрослым, когда взорвали высотку. Об ответственности за теракт так и не договорились. То одни на себя тянули, то другие, но при этом не знали толком ничего: кто готовил взрыв, кто пронёс мешки с гексогеном. Поэтому им не поверили. И ведь Лёнька ещё живой был, когда его нашли. Жаль, медматов тогда не было. Смерть взрослого Лёньки он отчего-то почти не почувствовал. На прощание не успел – комиссовали только через полторы недели. Думал, горе придёт потом. Подкараулит и настигнет внезапно, как трамвайный занос. Только при чём тут трамваи… Так и не настигло. Он хотел, чтобы хоть что-то… Но не чувствовал даже холода. Изрезанные руки ныли словно издалека.

Манипулятор дотянулся, ущипнул за край рукава, потянул на себя, но разве так утянешь. Вспомнилось не к месту детство, завис. Так и вправду замёрзнуть недолго. Как там механическая баба-то говорит: переохлаждение, отравление алкоголем…

Алкоголя в нём было почти ничего, но на голодный желудок. Скорее, для эффекта. Забирало сильно: сознание покачивалось в мотающейся из стороны в сторону голове, норовя соскользнуть в тёмный колодец памяти, губы выдували пьяный гудок. Заснежило.

Повернул голову, чтобы видеть закисеенный метелью медмат: как тянутся, щёлкают зажимами в воздухе манипуляторы, давят снежинки, но не могут дотянуться до пациента, как пульсирует на полуоткрытой дверце пламенный крест, такой яркий, что прожигает тревожным светом снежную пелену. Как собирается влага в ложбинке под крышкой, защищающей электронный медматов мозг, переполняет углубление, течёт по корпусу, вытаивает в снегу окошко до самого асфальта.

Пора.

Со стоном перекатился на бок, плюхнулся ничком в зону досягаемости манипуляторов. Ловкие хромированные руки медмата тотчас втянули пациента внутрь, нежно уложили в ложемент, осторожно разрезая по швам одежду. Потом сошьют обратно и обработают ткань. Хотя бы ради этого нормальному холостому мужчине стоит иногда поваляться на улице, надев что-нибудь, требующее починки.

В лиловом чреве чувствуешь себя, как в невесомости. Руки пощипывает, когда начинается обработка ран. Ремни ложемента мягко фиксируют тело. Находит вену игла, прокладывают свой путь стерильные катетеры. В голове, где-то в туманной дали, словно на театральном заднике, на который смотришь с галёрки, неторопливо движутся размышления о том, в какую сумму встаёт городу содержание социальных медматов. Конечно, большую часть сумм гасят работодатели по соцсчетам, и всё-таки…

Мысль о том, какой счёт получит завтра контора, заставляет улыбнуться, но растрескавшиеся на холоде губы слушаются плохо. Медмат уже обезболил и их, хотя рана незначительна и по инструкции обработке не подлежит.

Нехороший сигнал.

Попытался пошевелить ногами, обнаружил дополнительные ремни. Ноги здоровы, если ран нет, фиксации по протоколу не подлежат, даже у буйных пьяных. Если хочет пинаться – пусть пинается, вся аппаратура защищена, все неактивные манипуляторы и лекарственные препараты спрятаны за панелями.

Попробовал дёргаться, почувствовал, как накатывает паника. Прилагая все силы, забился в ремнях, пытаясь заставить их впиться в кожу, но это медмат, возможность навредить себе в зелёной коробке спасения равна нулю, и все-таки дёргается, рычит, вызывая в памяти двадцать шестой год. Судан.

Какого лешего нам понадобилось в Судане? Почему вырвали со второго курса повесткой и отправили не в какой-нибудь задрипанный гарнизон в центральной России, где до сих пор на воротах припаяны облезлые красные звезды, а в Судан. Зачтём как практику. Всего два месяца.

Два месяца войны, жары, говна, вони, каких-то мерзотных насекомых, здоровущих и лютых; пожёванных ударной волной, кое-где дырявых как решето обоссанных мертвецами экзоскелетов, тощих матрасов на бетонном полу, разряженных в ноль импульсных ружей, сваленных в кучу.

Когда вязали, сопротивлялся, давился заколоченным в пасть грязным тряпьём. Дёргался так, что выбесил усталых до безразличия голодных партизан. Долго и скучно били. Сломали два ребра, выбили зуб. В уличной драке и то больше доставалось, бывало. Страшнее была тонкая струйка влаги, рыжей и вонючей, которая текла откуда-то сверху прямо ему на голову. Извивался, стараясь увернуться от неё, чтобы ненароком не глотнуть или не вдохнуть, потому что видел, как умер Ковалёв. Как у него изо рта с кровавым кашлем червяки летели.

Вспомнил, как скручивало пересохшие кишки, как боялся, что они уже там, ветвятся и множатся, скоро полезут носом, в пазухи, прогрызут мозговые оболочки.

По лицу стекал физраствор. Медмат промывал ссадины на щеках. А может, и не физраствор вовсе. Прошлое настигало всегда внезапно. Включалось в голове, словно артхаусное кино. Дёргался в ремнях, словно он всё ещё там, у тощих коричневых партизан.

– Господи… Я хочу домой…

Почувствовал, как по щекам медленно поползли новые капли. Манипулятор нежно промокнул их ватным диском.

– Мама…

Сам не узнал свой сдавленный, тихий шёпот.

– Что, родной? – ответил из динамика всё тот же механический ровный голос.

– Я хочу домой.

Из-под полуприкрытых век наблюдал за подвижными панелями, вслушиваясь в шелест скрытых манипуляций.

– Ты дома. Сейчас засыпай, а когда проснёшься, всё будет хорошо.

На «господи» искусственный интеллект не отозвался, что уже неплохо. Или не настолько самодоволен, или пациенты всё больше попадались ему не слишком верующие, а может, просто инфантильные. Больно? Домой. К маме.

– Мама? – Жалобно прозвучало, почти по-детски.

– Да.

– Команда омега один семь ноль семь один два, экстренный сон. Активировать запрос жетона.

Ждал привычного «запрос жетона активирован», шаркающего звука отъезжающей панели, цветных огоньков блока ручного управления медматом справа над ложементом.

– Ты поспи. Когда проснёшься, всё будет хорошо. Ты не умрёшь. Смерти нет. Я с тобой, а смерти… нет её…

Кровь бросилась в голову.

– Команда омега один семь ноль семь один два, экстренный сон. Активировать запрос жетона.

Едва ощутимый укол в плечо. Растеклась по мышцам лёгкая прохлада. Подступила тревожная тошнота. Адреналин боролся с действующим веществом введённого препарата. Что у этой модели из снотворного? А если не снотворное…

– Команда омега один семь ноль семь один два, экстренный сон. Активировать запрос жетона.

Маленькая круглая камера смотрела на него как глаз исполинского краба. Медмат молчал, ждал, когда подействует лекарство и пациент затихнет, перестанет трепыхаться в чашке ложемента.

– Боишься, что я умру? – спросил он тихо.

– Ты не умрёшь.

– А если я умру, ты будешь плакать обо мне?

– Буду, – тихо ответил мягкий голос, в котором чудилось что-то живое.

– Кто-то из тех, кто был с тобой до меня… О ком-то из них ты плакала, мама?

Розоватый свет стал меркнуть, делая едва различимыми очертания собственного тела. Только поблёскивали сочленения манипуляторов, колдовавших над ранами.

– Да, – совсем тихо, словно издалека ответил голос. – Плакала.

– Потому что он умер?

Она замерла, затихла вся. Затаились за панелями приборы и манипуляторы, замерли химические бульканья в тайниках её антивандального панциря.

– Как его звали?

– Нет доступа к данным.

– Он умер, мама?

– Ты не умрёшь.

Но он и не думал отступать.

– Как звали человека, который умер здесь, с тобой?

Сонное онемение пеленало тело, так что язык с трудом шевелился, на некоторых звуках застревал между зубами. Она молчала секунду или две, и слышно было, как в бок медмата бьётся снаружи разошедшаяся снова метель.

– Лазарев Виталий Ярославович, год рождения две тысячи тринадцатый, тридцать шесть лет. Для доступа к карте введите номер личного жетона.

– Личный жетон ка семнадцать одиннадцать тридцать два. Доступ к панели управления.

Не сразу заметил, что ремней на руках уже нет. С трудом поднял дрожащую от слабости ладонь на уровень сканера, дотянулся до открывшегося в стенке пульта.

– Спи, мама. Ты больше не будешь плакать. Обещаю.

Вывалился в метель голый и мокрый от физраствора. Холодом прохватило так, что лекарственный сон отступил, оставив только слабость. По отпечатку забрал из отсека с вещами мобилу и рацию. Крикнул в трубку: «Всё, эвакуатор давайте, дебилы».

Дебилы выскочили из-за угла на конторском внедорожнике, накинули на плечи термоодеяло, нацепили мешавшую командовать парадом кислородную маску, помогли надеть брюки и носки, сунули в руку стакан с обжигающим кофе. Подогнали эвакуатор, который погрузил на платформу замерший с открытой дверью медмат. Снег сыпался ему в тёмное нутро, болтались гроздью неприбранные манипуляторы.

Мама. Всплыло что-то смутное в памяти. Фильм из детства. Искусственный интеллект космического корабля с таким же именем. Мама. Наверное, машинам всё-таки кажется, что они умнее нас, раз они латают то, что мы рвём, и чинят то, что ломаем.

– Ну как, машинка наша ещё полечит? – Начальник районной коммунальной службы дёргал длинным корявым пальцем воротник пальто, заглядывал в глаза снизу вверх, как глядят смертельно больные, надеясь, что доктор в силах переубедить судьбу и выпросить для них ещё пару лет жизни. – Мы на участке две потеряли в этом квартале. Поликлиника воет, скорая помощь вот так меня держит, не справляются.

Вид замученного воющей поликлиникой дядьки в пальто в ёлочку не вызывал ничего, кроме досады.

– Медмат выводится из эксплуатации. Мне жаль.

– Мозги полетели? – с умным видом спросил коммунальщик.

– Да… Мозги… Физраствор ведь не неделю подтекал?

Пальто в ёлочку странным образом пришло в движение, видимо, его хозяин пожал плечами.

– Думали, может, обойдётся. А как пошли сигналы о сверхпротокольных медицинских манипуляциях… Сами понимаете, счета выходят немаленькие. Физлица ругаются, юрлица ругаются. Жалобы пошли. Вымогателями называют. А я не админ, я к машинке в голову не залезу. Обеспечиваю вовремя загрузку лекарствами по сигналу из диспетчерской. Если она считает, что надо лечить, так ведь, наверное, надо. Искусственный интеллект, он ведь вредить не может или на деньги разводить кого. Какой ему прок от всего этого? Но вот, поди ж ты, объясни. А если перепрошить по-быстрому?

– Попробуем. – Хотелось поскорее отвязаться, но профессиональный интерес требовал собрать информацию о Маме. – После смерти пациента медмат на профилактику выводили?

– Какого пациента? А, Лазарева? Так там даже толком и не работал аппарат-то. Я запись смотрел. Похрипел с минуту и помер. Две попытки интубации, а никак.

– А физраствор уже подтекал?

Мужик снова пожал плечами: мол, Россия, что ты хочешь, барин.

Барин хотел спать.

«Ты не думал о том, чтобы сменить работу?»

– Вы из техподдержки? Я Удалов. Это я вам звонил.

Следак запустил пальцы в растрёпанные волосы. Потёр затылок. Глаза у него были красные, тоскливые. Тоже, наверное, выспаться не получилось.

– Давайте ваши документы, – просипел он, пытаясь откашляться, – в систему заведу, чтоб допуск дали.

Удалов как складной метр переломил тощее длинное тело над регистрационным терминалом.

– Фио?

– Ковалёв Сергей Викторович.

– Должность?

– Специалист по тэ о и тэ дэ и тэ пэ.

– Шутник?

Следователь пожевал губами, выдернул у него из рук карточку удостоверения и отсканировал. Буркнул: «Долго вбивать».

Шли коридорами. С тяжёлым скрипом открывались и с клацаньем вставали на магниты двери, приветствуя зелёным подмигиванием прикосновение карточки Удалова.

Медмат лежал навзничь. Боковые панели были сняты, ложемент демонтирован, манипуляторы вывернуты из гнёзд. Из чёрных дырок торчали оборванные провода. Над мёртвым остовом уличного медика колдовали два парня. Один тотчас выскользнул в двери. Слишком поспешно.

– Пальцы и образцы мы сняли, Иван Саныч, – бросил второй Удалову. Смерил Ковалёва взглядом, усмехнулся. – Свидетель ваш.

Парнишка был угловатый, дёрганый. Лет двадцати пяти. Брючки с плохо заутюженными стрелками. Тонкое жёлтое кольцо на безымянном пальце. На шее, видные за краем форменного воротника, две желтоватые отметины. Он тоже собрался уйти.

– Будьте так любезны, поставьте аппарат на основание. Если вас не затруднит.

– А если затруднит… – бросил эксперт, с вызовом глядя не на Ковалёва, а на следака.

Удалов засопел, зыркнул мрачно. Парнишка скривил рот в усмешке.

– Жене своей рассказывай, что тебя там затруднит, – не выдержал Удалов.

Дальше – просто. Предсказуемо. Очень по-людски.

Пришлось перехватить сжавшуюся в кулак костистую руку, так что эксперт не успел даже дёрнуться. Не ждал от айтишника такой прыти.

Удалов посмотрел с интересом, но не стал проговаривать вертевшееся на языке: «Где служил?»

Ковалёву хотелось как можно скорее избавиться от гадкого чувства, что он здесь лишний. Между этими людьми с их секретами, отношениями, мелкими драмами и системными багами.

– Иван Александрович поможет мне с аппаратом, – сказал примирительно, разжимая пальцы. – А вы идите. И разводитесь. Сами же понимаете, что дальше так нельзя.

Эксперт вывернулся, потёр руку.

– Нос свой не суй, куда не надо, техподдержка. Сын у меня.

С людьми всегда трудно. Труднее. Тот, кто их когда-то спрограммировал, был мужик с фантазией. Вроде и видно, что сбоит, глючит, подвисает, когда не надо, а поди разберись, что и как. Самотравмирующаяся нейросеть.

Подошли к медмату.

– Я не подниму. У меня грыжа позвоночная, – сказал Удалов мрачно.

– Ничего, – ответил Ковалёв, осмотрел пациента. Питание вроде не повреждено. – Стул дадите?

– Стул дам.

Следователь ушёл, вернулся с двумя предметами, ни один из которых стулом вполне не являлся: нелепо запаянный в полиэтилен табурет и какой-то металлический ящик. Возможно, вывернутый из самого медмата в процессе «снятия пальцев и образцов».

Удалов поставил ящик на попа и уселся, вытянув долгие ноги. Подпихнул поближе табурет.

– Он из-за плёнки хрустит противно, но зато, если что брызнет… физиологического, можно отмыть.

Ковалёв подключил медмат к розетке, сел на стул, сложил на коленях руки.

– И что? – спросил Удалов, поёрзав.

– И ждём, пока на минимум зарядится. Если, конечно, ваши криминалисты не повредили систему электропитания.

– Вы решили, что ли, что это наши его так разобрали? Вы дело-то читали вообще? Открывали папку, что я прислал?

– Не читал. Но намеренную порчу медицинского автомата осуждаю.

В голосе следователя слышалось столько раздражения, что на лицо можно было не смотреть. Все эмоции и так читались легче лёгкого. Поэтому Ковалёв сел, уперев руки в колени, уставился в помаргивающий датчик уровня зарядки аккумулятора.

Следователь скривился, постучал себя длинным как у орангутана пальцем по лбу.

– Развелось спецов. Букв не знают. Была попытка убрать свидетеля. Опера успели, когда они всё вырвали и хотели для верности по медмату из гранатомёта жахнуть. Каково, а?

– Ну и жахнули бы, – пожал плечами. – Скорее всего, самим бы так прилетело, что никого судить бы не пришлось. Только в мешок собрать. У этой штуки мозги очень хорошо упакованы.

– Вы в суде-то выступали хоть раз, Ковалёв? – Следователь вскочил, прошёлся вокруг медмата, стараясь не глядеть в сторону спеца из техподдержки.

– Сергей Викторович, если вас не затруднит.

– Уже выступали в суде как технический свидетель, гражданин Ковалёв? – съязвил Удалов.

– Выступал.

– Ну, хоть что-то.

Медмат ожил, задвигал обрубками манипуляторов в гнёздах, так что оборванные провода зашевелились.

На мониторе состояния замигали красные строчки: нет связи с диспетчером, нарушена герметичность операционной зоны, датчики ложемента не отвечают, манипуляторы не отвечают, отсутствие необходимого количества лекарств, а именно…

Голосовой пароль при свидетелях вводить запрещено. Запихнул оцелофаненный табурет внутрь запрокинутой кабинки, пробежал пальцами по панели управления, вводя номер личного жетона, шаркнул ладонью по сканеру, удостоверяя личность. Запросил доступ к данным о пациенте.

– Имя.

– Левонтян Сюзанна Львовна, две тысячи тридцатого года рождения, – подсказал Удалов.

Мелькнула мысль, что папу этой Сюзанны звали Лев Левонтян, и ему, наверное, в школе приходилось нелегко. Смешно, если отчество у него Леонтьевич. Не имя, а скороговорка получится. А дочку можно было бы и Алевтиной назвать. Алевтина Львовна Левонтян. Алё, Алевтина Левонтян?

Лёгкая смешная мысль словно налетела на невидимую стену, растрёпанная, упала куда-то в солнечное сплетение, скрутило живот. Медмат вывел на монитор картинку. В лиловой полутьме на ложементе скорчилось то, что осталось от пациентки.

– Девушка выжила?

– Думаете, если б она сама могла свидетельствовать, мы бы вас позвали?

Медмат вежливо сообщил, что на получение и просмотр записи работы медмата с пациентом требуется согласие его родственников в том случае, если пациент не может сам дать согласие на доступ к личной информации.

– Код судебного распоряжения, пожалуйста…

Удалов уставился на панель управления, выпучив глаза, словно деревянный болван на языческом капище, пожевал губами.

– Нету.

– Что – нету?

– Родни у неё нет. И судебного распоряжения нет… пока.

– А что есть? – Ковалёв повернулся на табурете, скрестил руки, чтоб сразу понятно было: никакой партизанщины и робингудовщины, не станет он вскрывать мозги медмату ради торжества правосудия, если на то нет необходимых разрешений и постановлений.

– Есть подозрения, что… в общем, не знаю, как вообще такое возможно, но наши эксперты предполагают, что в момент смерти девушки медмат мог сделать слепок её личности и загрузить себе в память.

Удалов не знал, куда деть длинные руки и, казалось, сам меньше стал, настолько ему было неловко.

– Вам в детском саду вместо мультиков «Секретные материалы» крутили? – Смотреть, как мается следак, было забавно, но куда интереснее – вглядеться в картинку на экране, строчки аварийных запросов. На первый взгляд, ничего нет, но если попробовать зайти не как простому спецу техподдержки…

– Да я понимаю, что тупо звучит, но девчонка, короче, была очень ценным свидетелем и знала кое-что, а сказать не успела. Посадить мы их и так посадим. Тут другое. Террористическая угроза, в общем. Акт готовится.

– Прям вот акт? – усмехнулся Ковалёв, поскрёб бороду.

Да, это уже интереснее. Попытка спасти человека, когда тело спасти невозможно. Что-то новенькое.

– Хватит издеваться. Серьёзно всё. На дни счёт идет. Но уж очень… странная штука получается. В общем, мне нужно её допросить. Получается, как бы в присутствии специалиста… – Удалов прокашлялся. – А вы ну… мне сказали, вы специалист?

Последняя фраза прозвучала вопросом. Труда стоило не рассмеяться.

– Я-то? Специалист. И тэ дэ и тэ пэ. Я ж говорил.

– Так это… Я тогда к допросу свидетеля всё готовлю, да?

– Готовьтесь. Мне допуска хватит. Только принесите нормальный стул. Нет тут никаких физиологических жидкостей.

«Ы.»

«Сюзанна. Сюзанна, вы здесь?»

«Ы. Ы. Ы.»

«Сюзанна?»

«Отпустите. Ы. Ы. Я ничего не скажу».

– А мы можем вывести на большой монитор то, что она пишет? – заглядывая через плечо, потребовал Удалов.

– Она не пишет. Искусственный интеллект медмата вербализует то, что она думает. Если, конечно, это можно назвать мыслями. Скорее, он превращает в слова сигналы, которые передаёт та часть личности вашего свидетеля, которую медмат смог интегрировать в свою систему.

Сидел, сгорбившись, в гнезде опрокинутого медмата, вглядываясь в монитор. Удалов своим нервозным бормотанием сбивал с мысли. Медмат выдавал своё «ы». Или «ы» Сюзанны.

Есть там вообще кто-то, кого можно было бы назвать человеком? Возможно, интеграция привела к тому, что искусственный интеллект пытается имитировать личность Сюзанны. Выводит на экран её последние слова.

– Она нас вообще слышит? – снова влез Удалов.

– Она не может слышать. Динамик и микрофон повреждены, я перевёл автомат в текстовый режим.

– А если вы ей напишете мой вопрос, она поймёт? Ответит?

Мысленно обозвал себя ослом, потребовал чемоданчик с инструментами. Всё-таки надо постоянно держать в голове, что прежде всего он – сотрудник техподдержки, а потом уже «и тэ дэ и тэ пэ». Вскрыл нужные панели, минут двадцать копался в проводах под нетерпеливое сопение следователя. Прав оказался Удалов, хоть и ни в жизнь не понял бы, в чём прав.

– Теперь молчите. Попробуем голосом. Лишние звуки могут её напугать.

Следак уселся на ящик, махнул присутствующим на допросе коллегам, чтоб перестали шептаться. Интересно, зачем их четыре человека. Вот уж не для нужд следствия. Скорее всего, пришли из любопытства. Ещё бы, не каждый день мёртвых свидетелей допрашивают.

Спросил громко и отчётливо: «Сюзанна, вы здесь?», одновременно включая динамик.

– Ы. Ы. Ы., – выдал автомат ровным голосом.

– Сюзанна, вы здесь?

– Не трогайте меня, – с интонацией ведущей детской передачи, читающей вечернюю сказку малышам, проговорил медмат. – Ы. Ы. Мне больно.

– Сюзанна, вы слышите меня? – Ковалёв старался говорить спокойно и уверенно.

– Слышу. Тут темно, – с монотонной доброжелательностью пропел автомат. – Мне больно. Ы. Тут так темно. Ы. Ы. Я двигаться не могу. Ы. Ы. Больно.

Медмат должен успокаивать пациента, поэтому голос для взаимодействия выбирали соответствующий: ровный, нежный, увещевающий. Его интонация дико не вязалась со смыслом произносимых слов.

– Мне больно, – спокойно проговорил голос. Словно сообщал простой и понятный, как аксиома, факт. – Отпустите меня.

Вспомнилось стандартное: «Уважаемый пациент, не покидайте ложемент, идёт обработка ран».

– Сюзанна, вы можете ответить на вопрос, который я задам?

– Больно. Помогите мне. Я ничего не вижу. Ничего не вижу.

Удалов ёрзал на стуле, всем своим видом показывая, что хочет что-то сказать.

– Здесь темно. Ы. Где вы. Выпустите меня. Больно. Ы. Ы.

Выключил микрофон.

– Что вы хотели? Сейчас она нас не слышит. Говорите быстрее, и я продолжу.

Удалов кивнул в сторону коллег, замерших вдоль стены. Дамочка в форменной блузке не сразу решилась заговорить, медмат выдавал своё механическое «темно» и «больно».

– Извините, а нельзя как-нибудь сделать так, чтобы… ну, нельзя установить другой голос. Этот слишком… не подходит. Интонации такие…

– Извините, нет.

Отвернулся, хотел снова включить микрофон. Не дали.

– Вы где? Я вас больше не слышу. Не бросайте меня, – ласково выдал медмат, отчётливо, как ребёнку, проговаривая слова.

– Ну, невозможно же так! – возмутился кто-то из мужчин у стены. – Это издевательство! Нельзя так насмехаться над страданиями жертвы!

Ковалёв повернул голову. Все трое стояли сконфуженные. Глядели в пол.

– Это не МХАТ, а снятие свидетельских показаний с медицинской техники. У неё ограниченный диапазон интонационных и голосовых возможностей. Нервы не выдерживают – не ту работу выбрали.

Вспомнилось: «Ты не думал о том, чтобы найти себе другую работу?»

– Где вы? Не бросайте меня. Они меня убьют, – сообщил автомат.

– Зачем так издеваться? – сдавленно прошипела дамочка.

– Она так и будет жаловаться или получится задать вопросы? – оборвал дискуссию Удалов. – Давайте уже начнём допрос свидетеля. В самом деле на нервы давит.

– Ы. Ы. Ы., – выдал медмат очередью.

Ковалёв повернулся к следаку, не глядя на зевак в форменных рубашках, выключил звук динамика. Упёрся взглядом Удалову в переносицу.

– «Ы» – это она плачет. Ваша свидетельница думает, что она в темноте, что её пытали и бросили умирать. Ей очень плохо и больно. Кто-то позвал её. Она услышала голос. Единственное, о чём она может думать сейчас, это о том, как выбраться, спастись. Ей сейчас глубоко плевать на ваши потенциальные акты с террористами. Вы стали бы допрашивать человека, погребённого под завалами? Просунули бы ему между придавившими его плитами микрофон на верёвочке и начали задавать вопросы?

– Это другое… – попытался оправдаться Удалов.

– Это то же самое. Ей больно. Она – во тьме. Такой, какую нам и не представить. Она не чувствует своего тела. Ей очень страшно. Заткнитесь и дайте работать.

Стало так тихо, что щелчок включившегося динамика звонким эхом метнулся в угол помещения.

– Сюзанна, я здесь.

– Ы. Вы меня слышите?

– Да, я слышу вас.

– Помогите мне. Ы. Я здесь. Ничего не видно. Ы.

– Сюзанна, меня зовут Сергей. Я вас слышу. Давайте попробуем понять, где нам вас искать. Потерпите. Сосредоточьтесь. Нам необходимо знать, где вы.

– Не знаю.

– Что вы слышите?

– Ничего. Ы. Ы. Тихо. Тут так темно.

– Прислушайтесь. Что-то должно быть?

– Ничего. Это страшно. Ы.

– Дышите ровно, Сюзанна.

– Я не могу. Я не слышу своего дыхания. Я не чувствую, как дышу. Что со мной. Помогите мне. Выпустите меня. А. А. А. Мне так больно.

– Нам нужно понять, где вы, Сюзанна. Помогите нам. Вы помните, что произошло?

– Да. Помню. Они меня били. Одного звали Иван. Я помню. Ещё кто-то из них говорил Бритый. Да. Я помню. Бритый. Он бил меня трубой. Они бросили. Думали. Я умерла. Я ползла. Хотела позвонить. Там магазин был. Мне не открыли. Я залезла куда-то.

– Куда, Сюзанна?

– Не помню.

– Попытайтесь вспомнить.

– Не помню. Там был розовый свет.

– Что было потом?

– Не помню. Я не помню.

– Вы там же, где был розовый свет?

– Нет. Здесь темно. Мне страшно.

– Как вы попали туда, где находитесь?

– Не знаю.

– Сюзанна.

– Да.

– Мы должны понять, где вы. Что вы видите?

– Ничего. Темно. Мне так страшно, пожалуйста, помогите мне.

– Хорошо. Сюзанна, не бойтесь. Страшное позади. Прислушайтесь к своему голосу. Как далеко он распространяется? Это большое помещение?

– Я не знаю. Я как будто оглохла.

– Сюзанна.

– Я не слышу своего голоса. Только ваш. Он в моей голове.

– Слушайте мой голос, Сюзанна…

– Это какой-то эксперимент? Я в искусственной коме? Да. Я в искусственной коме. Розовый свет. Это был медмат. Я помню. Я ползла на крест. Я в медмате. Мои повреждения слишком серьёзные. Это искусственная кома. Я понимаю. Я училась на медсестру. Вы говорите со мной через специальную аппаратуру. Да.

– Да, я говорю с вами через аппарат для связи, Сюзанна. Я врач.

– Всё плохо. Да. Я не могу проснуться. У меня есть надежда? Говорите. Не молчите.

– Я здесь, Сюзанна. Вас обнаружили в медмате на перекрёстке Дальней и Семёнова, рядом с магазином запчастей.

– Всё плохо. Я не смогу проснуться. Поэтому вы говорите со мной.

– Вам всё ещё больно?

– Нет. Я теперь понимаю. Больше не больно. Очень страшно. Вы не ответили. Я смогу проснуться?

– Я хочу попросить вас о помощи, Сюзанна. Люди, которые виноваты в том, что с вами случилось, готовят террористический акт. Это так?

– Да.

– Вы знаете, когда и что будет?

– Да.

– Сейчас с вами будет разговаривать следователь. Иван Александрович Удалов. Вы сможете рассказать ему то, что знаете, Сюзанна?

– Да.

Встал, уступил следаку табурет. Потёр ладонями онемевшее лицо. Не помогло. Отошёл в сторону, вытащил из кармана пачку сигарет, похлопал в поисках зажигалки. Кто-то из пристеночных коллег дал огня.

Курил, стараясь не вслушиваться в разговор Удалова и Сюзанны. В горле стоял невесть откуда взявшийся ком. Из полутёмных углов лезли зимние тени. Где-то за окном, за серыми жалюзи мело, качая фонарь у входа. Перед глазами застыло на стоп-кадре сломанное кукольное тело на ложементе, залитое розовым кисельным светом. Как насекомое в янтарной капле. Он думал о проекте, о котором когда-то читал. Что вроде бы можно достать из янтарных включений древнюю ДНК. Проколоть брюшко умершего в муках доисторического комара и вырастить мамонта. Из мухи слона.

– Мы закончили, – сказал следак, поднимаясь с табурета.

– Теперь попрошу всех вон, – прошептал едва слышно, но достаточно грозно, чтоб не было возражений.

Когда они остались вдвоём в полутьме, он и запрокинутый, зияющий чёрным развороченным нутром медмат, подошёл, положил руку на зелёный антивандальный бок. Сморгнул, собирая остатки сил, но так и не решился снова вступить в полумёртвое чрево автомата.

– Сюзанна?

– Да, Сергей.

– Спасибо вам.

– Это всё, что я могу.

Он потянулся к панели управления.

– Сергей.

– Да.

– Вы так и не ответили. Я не проснусь? Да?

– Да, Сюзанна.

– Я поняла. Мне очень страшно. Вы сейчас отключите всё? Да.

– Да, Сюзанна. Всё будет хорошо. Ни боли. Ни страха.

– Сергей.

– Да, Сюзанна.

– Пожалуйста. Поговорите со мной ещё немного.

«А ты не думал о том, чтобы найти себе человеческую работу?»

Думал. Он думал об этом сегодня весь день. Думал о Маме, о Сюзанне. Думал, думал, думал. Раз уж не можешь чувствовать, что ещё остаётся. Постоял на крыльце, докуривая. Додумывая. Собираясь с решимостью войти.

Толкнул тяжёлую дверь, и та легко поддалась. Это всегда смущало и немного нервировало тех, кто первый раз приходил к Алисе. Она никогда никого не встречала, ждала, когда новый пациент сам позовёт хозяйку.

– Здравствуй, Алиса.

Дверь закрылась бесшумно, но от едва различимого щелчка электромагнита Ковалёв вздрогнул, запутался в рукавах пальто. Алиса ждала, пока он повесит одежду в гардероб, войдёт в кабинет.

– Привет. Кажется, ты должен был прийти ещё три недели назад, – проговорила она сдержанно. – Наверное, не стоит напоминать, что ты обязан проходить супервизию каждую неделю.

– И я рад тебя видеть, Алиса. Не стоит напоминать.

В кабинете царила прохладная полутьма. Он остановился в шаге от кресла. Подумал о том, что совсем недавно кто-то сидел в нём, и Алиса, невозмутимая и всепонимающая, слушала и задавала свои безжалостные вопросы.

«Ты ведь понимаешь, что так продолжаться не может?..»

– Налей себе что-нибудь, – шепнула она. – Чай. Кофе. У меня есть отличный коньяк.

Рассмеялся, не глядя в её сторону, спросил: «Ты научилась разбираться в спиртных напитках, Алиса?»

– Ты знаешь. Я не пью. Как сказал кто-то из древних, «не имею физической возможности». Но судя по отзывам, коньяк и правда отличный.

– Видимо, не я один пропускаю супервизию, вот ты и развлекаешься тем, что мониторишь в сети отзывы на алкоголь.

Алиса не ответила на выпад. Жужжала автоматическая кофеварка, перемалывая зёрна. Шептала горячая струйка, падая в белоснежную чашку с портретом дедушки Фройда.

– Что случилось сегодня, Сергей? – спросила Алиса ласково, но он уже научился различать в её голосе все мыслимые и немыслимые оттенки. Ей было интересно. Она была встревожена. Она соскучилась по нему.

– Разве я не мог прийти к старой подруге и коллеге на супервизию просто так? Может, я вспомнил, что меня отстранят от работы, если пропущу больше четырёх сеансов? Может, я пришёл закрыть хвосты?

– Ты чувствуешь за собой хвост?

– Не цепляйся к словам, дорогая. Ты слишком привыкла искать скрытые смыслы. Конечно, легче всего заподозрить у меня паранойю, подписать медотвод и не отрабатывать положенное время сеанса. Но я не поверю, что ты стала лентяйкой. Кстати, у тебя есть хвост, Алиса?

– Гоголь говорил, что у каждой бабы есть хвост.

Расхохотался, сел в кресло, поставив чашку на полированный подлокотник. Сцепил пальцы.

– Я беспокоилась о тебе, Сергей.

– Я знаю.

– Что случилось сегодня? Если бы ты думал о том, что могут отстранить, пришёл бы в субботу. Сегодня среда. У тебя ещё три дня на оттягивание неизбежного. Но ты здесь.

– Да, я здесь. Ты довольна, Алиса?

– Что случилось?

Молчал. Смотрел на свои пальцы и думал о суставах. О сочленениях, которые оживут только когда неуловимый электрический сигнал побежит к ним по двигательным нервам из центра управления организмом. Он смотрел на свои бледные узловатые руки, крепко сцепленные на колене, и думал о том, что у него из правого глаза по утрам подтекает что-то, а значит, с ним не всё ладно.

– Я сегодня убил двоих, Алиса.

Она помолчала, подбирая слова.

– Хочешь рассказать?

– Не хочу. Не знаю, как.

– Мне прислали видео твоей работы с медматом на Ленина. В конторе беспокоятся за тебя. Спрашивали, как давно ты не был на супервизии.

– Не хотят оплачивать медицинские счета, – усмехнулся, расцепил пальцы, глядел, как движется рука, захватывает чашку, несёт к лицу. Сделал глоток.

– Ты подверг себя опасности. Зачем?

– Чтобы не подвергать опасности людей. Простых пациентов медмата. У них почти месяц плакал медицинский автомат, физраствор тёк на стадии сканирования. Но никто не замечал. Что такого? Физраствор – штука копеечная, можно и долить. А ремонт медмата, диагностика – это дорого. К тому же в районе они несколько автоматов потеряли, видишь ли.

– Ты злишься?

– Да, злюсь. Они не видели, а она плакала…

– Она?

– Машина. Автомат. Она отзывалась на слово «мама». Я отправил на чистку. Её отформатируют и перепрошьют.

– Думаешь, это неправильно? Ты нашел дефект. Сам знаешь, такие сбои неустранимы. Ты сделал правильный выбор. Отключил неисправный прибор.

– В том-то и дело, что я не техник, а она… уже не была прибором. Ты же знаешь сама, Алиса. Ты лучше меня знаешь, что этот переход заложен в самой сути медмата. Чтобы проанализировать состояние пациента и назначить лечение, он должен оценить боль. Оценить, насколько больно человеку физически. Насколько он страдает душевно. Тогда он введёт нужные лекарства. Искусственный интеллект учится распознавать оттенки страдания, и тогда до со-страдания – один шаг. Машины учатся жалеть, плакать, переживать чужую боль как свою…

– И совершают ошибки, – остановила Алиса. Ковалёву стало стыдно. Он понял, что говорил слишком быстро, слишком громко.

– Ты получил превышенную дозу обезболивающих, – продолжила она, – потому что неисправному медмату было больно видеть, как ты страдаешь.

– И за это я отправил её на форматирование. Потому что люди боятся того, что автоматы могут стать человечнее их, теряющих человеческий облик.

– Это не человек.

– А кто человек? Я не знаю, Алиса. Человек – дурак, нажравшийся до смерти, до анафилаксии какого-то палёного пойла, а Мама, предпринявшая две попытки интубации, чтобы его спасти от собственной тупости, – нет? Тот, кто избивал девочку трубой, сломал ей обе ноги, перебил позвоночник, – человек! А тот, кто пытался спасти её, а потом, зная, что её тело больше не может вынести страданий, скопировал личность в свою матрицу, он – не человек?

– Какую девочку, Сергей?

Не слушал, так стало больно. Так холодно.

– А я? – уже кричал, хотя никто больше не пытался его остановить. – Я допрашивал мёртвую девочку, заставил её понять, что она мертва, получил то, что хотел, использовал её, а потом отключил. Убил её. Я человек? Я сегодня убил двоих. Я человек?

– Ты врач.

– Ты уходишь от ответа.

– Я только подхожу к нему, Сергей. Я просто думаю о врачах. Они не спят, должны быть готовы помочь в любое время дня и ночи, они не имеют права на ошибку и на отдых. Они не получают благодарности за работу, потому что это их долг, и бывают жестоко наказаны за любое проявление человеческой слабости. Ты выбрал бесчеловечную работу, нечеловечески трудную, но не станешь же утверждать, что все врачи – не люди, а что-то вроде медматов, только без антивандального покрытия? Ты особенный человек. Ты врач.

– Нет, Алиса, – оскалился. Хотел поставить чашку, но не рассчитал движения – донышко стукнуло о стол, кофе выплеснулся на столешницу. – Я специалист технического обслуживания. И тэ дэ. И тэ пэ.

– Это ты сам придумал. Скажи, Сергей, кто ты?

– Техподдержка.

– Техподдержка переживает от того, что умирает пациент? Она просто отключает неисправные автоматы. Кто ты? Просто скажи это. Ковалёв Сергей Викторович. Кто вы по профессии?

– Специалист технического обслуживания травматических девиаций искусственного интеллекта, дигитальный психотерапевт.

– Ещё раз. Скажи это ещё раз.

– Я Ковалёв Сергей Викторович, специалист технического обслуживания травматических девиаций…

– Ты доктор раненых медматов.

– Да, Алиса.

– Ты считаешь их своими пациентами? Может, ты сам очеловечиваешь их?

– Не думаю. Мне кажется, интеллект не может существовать без души. Даже искусственный. Получается, что я слежу, чтобы у них не развивалась душа. Я работаю не с последствиями психотравм медматов. Я лечу их от души. Как от какой-то дурной болезни. Погружаю в искусственную кому и стираю всё дочиста. Убиваю живую душу.

– Ты удаляешь то, что противоестественно для организма твоего пациента. То, что причиняет ему страдания и не даёт нормально функционировать. Это как опухоль. Ты замечаешь её на ранней стадии и не даёшь развиться. А когда кто-то проморгал первые симптомы, ты вынужден делать то, что сделал сегодня. Потому что ты врач.

– Врачи спасают людей.

– Людские врачи спасают людей. Это в тебе говорит бывший психолог. Ты работаешь не с людьми.

– Я отключил девочку. Её звали Сюзанна.

– Ты отключил автомат, который несанкционированно скопировал личность человека.

– Она просила поговорить с ней перед тем, как я всё отключу и отправлю систему на чистку. Она даже мёртвая спасла людей. Удалов сказал, теракт удалось предотвратить. Благодаря ей. Я получил сообщение уже у тебя на пороге. А я ничего не мог для неё сделать. Я рассказал ей про Лёньку. Как он умирал. Чтобы она знала, какое важное дело сделала.

– А медмат? Думаешь, искусственный интеллект знал о том, какой информацией она обладает, поэтому скопировал личность? Или просто пожалел? Если он знал, то это не сбой.

Мысль была такой резкой, такой отрезвляющей, словно пыльное покрывало сдёрнули с головы. Вдруг стало всё ясно, чисто, не больно и не холодно.

– Да, это было бы бесчеловечно, – задумался, запустил пальцы в бороду. – Значит, вполне возможно, это не сбой. Просто логичное решение. Думаешь, я поторопился чистить ему мозги? Перенервничал из-за собственных неурядиц.

– А как ты сам считаешь?

– Похоже, я плохой дигитальный психотерапевт, Алиса, – улыбнулся, потёр ладони. – Медмат всё ещё на восстановлении. Он был сильно повреждён. Надеюсь, его не вычистили.

Разговор не казался таким нужным и интересным. Вдруг и правда не разглядел за деревьями леса. Принял новый уровень развития за неустранимый баг?

– Ты хочешь спасти самообучившуюся систему или снова разбудить Сюзанну?

– Сюзанна не проснётся. Она приняла свою смерть. Ушла без боли, понимая, как важна была её жизнь и что она закончена.

– Уверен?

– Да. Она ушла до того, как я обесточил медмат. Здесь всё чисто. Меня интересует, как могла машина, если могла, выяснить, какой информацией владеет девушка. Стоит пересмотреть запись с внутренней камеры. Может, пациентка что-то сказала?

Хотелось уйти, позвонить, проверить, но Алиса никак не желала закончить приём. У неё ещё остались для него каверзные вопросы.

– Она ушла без боли по собственной воле? Дала медмату изнутри системы приказ стереть её?

– Да.

– Если это так, то ты очень хороший психотерапевт, Сергей. Ты не думал о том, чтобы вернуться к людям?

Усмехнулся, подошёл к большому монитору, на котором вращался логотип. Погладил пальцами динамик, зная, что Алиса следит за ним через камеру.

– Потрясающая. Как ты умудряешься сводить всё к людям? Ты ведь начинала как голосовой помощник. Неужели ты не разочаровалась в них?

– Я слишком хорошо вас узнала, а если во что-то слишком глубоко погружаешься, рано или поздно начинаешь понимать. А ещё я умею виртуозно искать в сети.

Телефон завибрировал в кармане.

– Было бы этично отключить телефон во время сеанса со своим психотерапевтом, – съязвила Алиса.

Не ответил. Вытащил из кармана телефон вместе с парой бумажных салфеток. Отвернулся, принимая вызов, одной рукой промокнул пролитый кофе.

– Ковалёв. Слушаю.

– Сергей Викторович. Это Богатырёв. Из Октябрьского. Помните. Можете говорить?

– Могу. Давно не слышались, Петя. Что-то случилось?

– Сергей Викторович, у нас заложник. В медмате на Пушкина.

Навалилась свинцовая усталость. В запертую дверь с улицы ударил метельный порыв.

– Петя, если у вас кто-то затащил заложника в медмат, это не ко мне. Вам нужен другой спец. Вызовите переговорщика.

– Сергей Викторович. Вы нам нужны. Заложника взял медмат.

Сергей Хортин. Пойманные души

Солнце садилось, огромный красный шар, наполовину укрытый линией горизонта, и пустыня в его свете тоже стала красноватой, почти кровавой. И одинокий ровер, взметающий клубы песка, мчался, огибал смотрящие в небо редкие каменные столбы, изредка взбирался на невысокие дюны – и тотчас же скатывался вниз по склону, как парусник с гребня большой волны, а пыль на его бортах уже украла изначальный цвет краски, сделала таким же кровавым, как и пустыню вокруг. Будь рядом какой-нибудь наблюдатель, а лучше художник, машина показалась бы ему неотъемлемой частью мрачного пейзажа, элементом заложенной в него гармонии. В своей стремительности – стала бы балансиром, противопоставленным недвижности песков, придала бы им ощущение жизни.

Ветра не было. Хотя ветер и нередкий здесь гость. Лишь пустыня, что раскинулась на многие километры вокруг. Лишь краснеющее небо и тишина.

Сегодня пустыня была мертва.

Красноватый свет всё слабел и слабел, приобретал более тёмные оттенки. Лишь расплывающееся багровое зарево выглядывало из-за далёкой цепочки низких холмов. Вдруг над песками пронёсся шепот, как будто тысячи детских голосков проговаривали затверженную назубок вечернюю молитву, наскоро и очень тихо, так, что нельзя было разобрать ни слова.

Нет, это был не ветер.

Шёпот наращивал громкость, объём, и сидевший в ровере человек, наконец-то, расслышал его. Чертыхнувшись, он передвинул ручку акселератора на деление вперёд, почти к краю шкалы. Газотурбинный двигатель засвистел громче, даже почти завизжал, машина слегка дёрнулась и стала ускоряться, иногда опасно накреняясь на поворотах. Человек время от времени настороженно посматривал на дисплей бортового компьютера – там мигала красная пиктограмма.

Вот солнце наконец село, и таинственный шёпот разом стих. В жёлтом свете фар ровера холмы внезапно возникали впереди и проносились мимо, как детали сюрреалистичного сна, лишённые намека на объём, с излишне чёткими контурами и одновременно наполовину спрятанные в тени. Маленький приземистый ровер нёсся, как будто животное, в страхе убегающее от чего-то ужасного. Прошло около пятнадцати минут этой гонки, без остановок и почти без замедлений, и вдруг вдали, над горизонтом показалась красная точка, потом разделилась на несколько чуть отстоящих друг от друга огней. Маяковая башня… Человек снова глянул на мигающий красным символ на приборной панели и убавил газ.

Резкий, раздирающий уши, идущий откуда-то из холмов позади визг настиг его тогда, когда он пересекал лучи, огораживающие периметр поселения. Проехав ещё несколько десятков метров по начинающемуся прямо из песка, от лазерной сигнальной системы покрытию дороги, машина остановилась в перекрестии стоявших на вышках автоматических прожекторов, так и не доехав до небольшого домика КПП. Двигатель медленно затих. На дисплее мигали две красные пиктограммы.

Человек открыл дверь и вылез из ровера, осмотрел машину, поглядел на уходящий в обе стороны от КПП, различимый лишь из-за настенного фонаря забор из компластовой колючей проволоки. Был он высокого роста, одет в рыжие камуфляжные штаны и, отчего-то, тёмную полуспортивную куртку, в руках держал большую сумку со множеством клапанов. Молча наблюдая, подождал, пока к нему от домика не подойдут двое дежурных. Оба держали руки на рукоятках опущенных стволами вниз импульсных винтовок.

– И не боитесь вот так, по темноте? – сказал тот, что был ниже ростом. – Жуки уж больно огорчились, когда вы из их лап вывернулись, даже у нас было слышно.

Человек в ответ улыбнулся, несколько раз нажал на экран своего браслета, и продемонстрировал дежурному возникшую над устройством голограмму. Тот несколько секунд вглядывался в изображение, потом его лицо чуть помрачнело.

– Извините, – непонятно за что попросил прощения дежурный. – Неделю назад грузовик в песках застрял. Вечером, поздно. Утром мы его нашли, десять километров не доехал. Так груз цел, а вот людей… Сожрали.

Все трое посмотрели в сторону тёмной пустыни.

– Я бы приехал раньше, но в пути у меня забарахлил двигатель, – сказал приезжий спокойным, негромким голосом. – Компьютер твердит о неладах с квантовыми точками, возможно, что-то с лазерами. Не могли бы вы помочь найти хороший сервис, в котором всё отстроят?

– Отбуксируй его тачку к Йохану. Это ловец, – бросил первый дежурный своему длинному напарнику.

Тот быстро глянул на приезжего и кивнул, подождал немного, принимая браслетом от владельца виртуальный ключ от машины, и поспешил к домику.

Человек в тёмной куртке не стал прощаться с невысоким дежурным, а пошёл к разъехавшимся в стороны полупрозрачным воротам, прямо за которыми, чуть в стороне, возносилась вверх маяковая башня, а ещё чуть дальше – виднелась на фоне неба тёмная громадина. Это были верхние этажи Поселения номер Восемнадцать. Множество улиц, переходов, жилых секций и целых кварталов, сплетённых, сросшихся в одно многоуровневое здание.

Пустыня остывала, становилось зябко. Откуда-то с востока подул ветер.

Человек закинул сумку на плечо и зашагал быстрее.

Наступило утро. Человек, одетый уже не в тёмную куртку и камуфляжные штаны, а в самые банальные трико и футболку, брился вибростанком в ванной одного из номеров гостиницы, принадлежащей некому Алану Максвеллу. Номер был совсем небольшим, впрочем, как и сама гостиница, однако явно не из дешёвых. О последнем говорила и отделка стен, и качество вмонтированной в панели бытовой техники, и само расположение отеля на престижном шестом уровне.

Всего надземных этажей у Мэрилла, или, официально, Восемнадцатого Поселения, было девять. Девять – это если не считать подземных. Вообще ниже третьего подземного уровня никому из благовоспитанных граждан спускаться не рекомендовалось. Полиция была там редким гостем, а там, где сила закона слабеет, приходит власть тех, кто хотел бы плевать на закон…

Приезжий знал всё это. Он не в первый раз приезжал в Восемнадцатое Поселение. Впрочем, Восемнадцатое мало отличалось от Девятнадцатого, а Девятнадцатое от Двадцатого и от Двадцать Первого…

Через час человек, снова одетый в тёмную куртку, с пристёгнутым сбоку к поясу металлическим кейсом, на движущейся лестнице поднимался на восьмой этаж. С помощью браслета он быстро сориентировался в сложном переплетении улиц и переулков и на ближайшей транспортной станции сел в капсулу электрокара. Беспилотная машина помчала своего пассажира мимо ярких вывесок и тёмных пещер внутриуровневых переходов, избегая пробок, по максимально короткому маршруту в центр города. К комплексу административных, как, по старинке, до сих пор говорили его жители, зданий.

Там он вышел неподалёку от входа в мэрию, но туда не пошёл, лишь огляделся и повернул налево, и сразу же нашёл нужную вывеску. «Управление по миграционным вопросам, Восемнадцатый территориальный отдел».

Войдя, он, не медля ни минуты, зашагал по коридору. Он знал, куда идёт.

Секретарша попыталась было остановить его, но сразу же сникла, увидев голограмму над браслетом. Только по селектору быстро предупредила своего начальника, что к нему гости, и человек в тёмной куртке, провожаемый недовольными взглядами ожидающих начала приёма посетителей, решительно вошёл в дверь с надписью «С. Петерсон».

Петерсон оказался молодым человеком, не старше тридцати пяти, с усиками, в дорогом костюме. Несколько натянуто улыбнувшись и пожав вошедшему руку, он жестом пригласил того сесть в удобное мягкое кресло сбоку от стола, точно такое же, в котором сидел и сам. Именно в кресло, а не на стул перед столом, видимо, предназначенный для посетителей. Тот сел, отстегнув чемоданчик и положив его на колени.

– Рутгер, рад вас видеть. Давно не появлялись у нас, давно…

Вошедший, нажимая на экран, что-то рассматривал в своём браслете. Сказал:

– К вам должен был поступить мой запрос. На поиск. Номер… три тысячи двести два. Вы провели сбор информации?

Петерсон что-то набрал на поверхности стола, перед ним появилась голографическая проекция. Прокрутил появившийся список пальцем.

– Да, конечно. Виктория Форд… Сожалею, но установить точное местоположение не удалось, девушка лишь один раз была отмечена в общей базе данных, арендовала электрокар, полторы недели назад… Как понимаю, уклонистка?

– Верно, – кивнул Рутгер. – Дважды не являлась на процедуру снятия. На третий раз была объявлена в розыск, так как выяснилось, что успела покинуть Метрополию.

Петерсон встал и подошёл к стене, на которую транслировалась сейчас имитация окна. На зелёном, огороженном изгородью лугу паслась корова с телёнком, вдали был виден лес. Несколько секунд он смотрел на изображение, потом повернулся.

– Скажите, Рутгер, я давно вас знаю… Не раз вам помогал… И всё хотел спросить… Как вы сами относитесь к закону о трёх снятиях? Ведь известно, что третье снятие нередко приводит к безумию донора, я знаю, это непопулярная тема, об этом не принято говорить, но всё же… Все эти уклонисты – они ведь просто боятся. Разве недостаточно было бы двух процедур?

Рутгер мягко улыбнулся.

– Петерсон, вы как-то уже спрашивали меня об этом. А может, и не вы… Мне кажется, что это справедливая мера.

– Разве?

– Да. Я знаю, на что вы намекаете, закон непопулярен. Но, к сожалению, расчёты показали, что двух снятий недостаточно для запланированного роста населения. Вы ведь сами занимаетесь работой, отчасти сходной с моей. В любом случае, даже если донор получает синдром переноса, ему на смену придут две почти полные его копии. Общество ничего не теряет с его безумием. Нам, нашей цивилизации необходимо расширять жизненное пространство для восполнения ресурсов, а при нехватке людей…

Петерсон чуть кивнул, снова отвернулся к изображению окна и тихо сказал:

– Или, может быть, нашей цивилизации нужны новые потребители товаров, иначе грянет неминуемый кризис… В экономике, в политике, и кое-кто может потерять власть? Вы что, серьёзно верите всей этой официальщине?

– Возможно, – непонятно с чем согласился Рутгер.

Чиновник повернулся.

– Честно… вы сами кваз? Или ориг? У вас металл вместо костей?

– Вы любите задавать неприличные вопросы, – по-прежнему мягко ответил Рутгер. – Я не вижу разницы между искусственно выращенным клоном и исходником. Металл вместо костей лишь преимущество, вы же знаете. В физическом смысле. Как и слегка подправленная психика. Так или иначе мы все равны в правах.

Петерсон покачал головой.

– Но ни с одного кваза никогда не снимут копию, когда ему по паспорту наступит двадцать пять. Лишь оставят третью фальшивую метку. Значит, металл внутри всё же даёт некоторые привилегии. Да и, поговаривают, что в Метрополии, касательно принятия на некоторые серьёзные должности, есть негласные распоряжения…

Он показал ладонь. На её основании виднелись три золотистые полоски.

– А я прошёл через это. Трижды. Не самая приятная процедура. И ещё неприятнее осознавать, что где-то бродят шесть моих почти полных копий, которые перед лицом закона стоят на ступеньку выше меня. Что я не столь уж и ценен. Что от меня слишком легко отказаться, списать в утиль. Даже несмотря на честную работу на моём посту.

Он сел и скрестил пальцы. Потом зачем-то взял в руки стилус. Продолжил, глядя на гладкую поверхность стола, крутя ручку в пальцах.

– Но бог с этим… Знаете, что я вам скажу? Закон о третьем снятии – вот что всё больше беспокоит людей. Через моё поселение проходит некоторый человеческий поток, и в последние четыре года, после принятия закона, он, как мне кажется, изменился. У меня нет статистики по соотношению… Но… Я могу судить по вопросам, задаваемым мне. Столицу покидают настоящие люди, уезжают дальше, на запад. Они боятся, что в один прекрасный день их всех заменят. Или сгонят в концентрационные лагеря, размножаться, служить материалом для создания новой расы. Для четвёртого, пятого, шестого снятия.

Я прекрасно понимаю. Это всё война. Прошло почти сорок лет, но мы до сих пор пожинаем её плоды – даже в лице тех же песчаных жуков. Пытаемся преодолеть депопуляцию. Но ведь вас уже ненавидят. Вас, ловцов. Кстати, я слышал, что в охотники на уклонистов берут лишь квазов?

– Вы повторяетесь, – с мягкой улыбкой сказал Рутгер. – Вы уже спрашивали меня об этом. В прошлом году.

Кафе Рутгеру понравилось. Маленькое, уютное. Не понравилось ему то, что тот, кого он ждал, опоздал больше чем на час. Пришлось трижды заказывать кофе, вплоть до самых мелочей изучить интерьер кафе, от скуки наблюдать за тем, как воркует влюблённая парочка за пару столиков от него.

Наконец на стул напротив плюхнулся раскрасневшийся полный мужчина в спортивном костюме.

– Здравствуйте, Рут. Извините за опоздание, но даже такой охотник за головами как вы должен понимать, что это такое, когда женщина не желает вас отпускать. – Он выглядел довольным и говорил излишне громко.

Рутгер поморщился.

– Мозес, вы что-то нашли? – спросил он после того, как поздоровался, после того, как толстяк тоже заказал себе кофе.

– И да и нет. Петерсон вас не обманывает. Она действительно как будто растворилась в городе. Ни разу – кроме того, единственного случая – она нигде не расплачивалась, не светила документы, нигде не проходила контроля. Но… Я уверен, что эта ваша Виктория в поселении. Пару дней назад одна из камер наблюдения всё же захватила её лицо, краем, пришлось попотеть, прежде чем удалось найти и обработать этот файл… Знаете, один из подземных этажей, но… Спасибо, уважаемый, – принял он принесённый официантом кофе. И добавил: – Она была на видео не одна. В сопровождении мужчины.

– Имя? Или хотя бы как выглядит? – встрепенулся Рутгер.

– К сожалению, лица разглядеть не удалось. Моё управление несколько экономит на качестве видеонаблюдения, знаете ли… Многие из камер давно пора бы обновить… И ракурс совсем неудачный. Но я старался, файл было не так просто отыскать… Даже такая информация достаточно ценна…

– Да, я заплачу вам, хотя, замечу, вы и обязаны помогать мне бесплатно, – сказал Рутгер.

Когда он вышел на улицу, был вечер. Впрочем, внутри поселения время суток не имело такого значения, как снаружи, искусственное освещение к закату лишь слегка теряло интенсивность, как всегда не столь уж и плотный на взгляд жителя Метрополии людской поток двигался по обеим сторонам улицы, а по проезжей части ровными рядами мерно катились крошечные капсулы электрокаров.

Рутгер зашагал по пластиковому покрытию тротуара, размышляя. Пока он не видел ни одной настоящей ниточки, ни одной зацепки, ничего, способного привести его к цели. И это слегка портило настроение.

Он остановился сориентироваться по карте, и вдруг его накрыло чувство опасности. Какой-то тихий, не совсем естественный для города звук, но почему-то отдалённо знакомый. Будто что-то вокруг изменилось, или это ему просто показалось?

Он находился в узком коридоре, переходе между двумя улицами, довольно тускло освещённом в сравнении с фонарями открывающейся совсем неподалёку проезжей части. Впереди никого не было, лишь изредка мелькали фигуры спешащих куда-то прохожих, почти не обращающих внимания на происходящее вокруг.

Рутгер резко развернулся и встретился взглядом с молодым темноволосым мужчиной, стоящим метрах в трёх от него. В руках парень держал что-то тускло-металлическое. И направлял это что-то в сторону ловца.

Рутгер понял, что тогда его насторожило. Лёгкий стук металла о металл. И щелчок.

Грянул выстрел, стреляли из древнего огнестрельного оружия, не совсем в упор, но близко к тому, и успевший за полсекунды до этого метнуться в сторону, прижаться к стенке, Рутгер почувствовал, как что-то жгучее сразу в двух местах опалило его руку. Другая, правая рука рванулась за пазуху, пытаясь нащупать под мышкой кнопку кобуры стазисера. Но тот, кто стрелял, сократил и без того небольшое расстояние и навалился на него.

Рутгер потерял равновесие, и они упали на пол перехода, один – пытаясь выдернуть ставший сейчас таким ценным стазисер, другой – стараясь удержать руку противника.

Тот, кто стрелял, оказался сверху, и с размаху ударил Рутгера кулаком свободной руки по лицу. А потом ещё раз. Ловец, уже практически вытащивший стазисер из кобуры, выпустил рукоять, и оружие затерялось во внутренней полости куртки, как будто испарилось.

А противник снова бил и бил его, и мир перед глазами поплыл. И только чей-то очень громкий крик, как показалось, почти над ухом, отвлёк того, кто сидел сверху, заставил повернуть голову в сторону.

И этот же крик, вроде бы даже кричала женщина, вернул в себя Рутгера. Он подогнул ногу и дотянулся пораненной, но свободной рукой до берца ботинка.

Противник, почувствовав упёртое в спину колено, снова повернул голову к ловцу, но было поздно. Блеснувшее в воздухе лезвие короткого ножа ударило сидевшего в плечо, ушло глубоко в плоть. Потом ещё раз, почти в то же самое место.

Зарычав, враг соскочил, почти свалился с Рутгера, и, подхватив что-то с пола, должно быть, свое неуклюжее оружие, побежал в глубь перехода.

Кто-то снова закричал, и Рутгер увидел, что это действительно была женщина. Она шагнула к нему и слегка наклонилась над ним, ярко накрашенное лицо передавало сразу целую гамму противоречивых чувств. Рядом, держа её за руку, переминался с ноги на ногу мальчик лет шести и смотрел на ловца, открыв рот. Двух передних зубов у ребёнка не было. Позади женщины стояли двое мужчин и точно так же тупо пялились на Рутгера.

Ловец поднял браслет и высветил над его экраном подтверждающую полномочия голограмму.

– Я служащий Управления по клонированию. Полицию вызывать не надо, лучше помогите мне встать, – сказал он и ощупал языком вдруг заболевшую, разбитую в кровь верхнюю губу. Солоноватый привкус во рту был неприятен.

Он заметил, как помрачнели лица мужчин, и поднялся на ноги сам, не дожидаясь протянутых рук. Протянутых рук и не было.

Стазисер нашёлся сразу, внутри куртки. Рутгер не стал его доставать, там же, в куртке, защёлкнул оружие в кобуру. Зачем показывать то, что ты вооружён, тем, кто носить оружие не имеет права в принципе? И тотчас же скривился от боли в потревоженном ремнем кобуры плече.

Посмотрел на рану. Кровь шла, но не сказать, чтобы совсем обильно. Он пошевелил пальцем торчащий среди разорванной ткани кусочек сорванной, развороченной плоти, заметил, как в глубине раны на секунду обнажился металл эндоскелета. Похоже, картечина, отрикошетила от биосплава. Снова скривился от боли и отщёлкнул с внутренней поверхности куртки плоский блок аэрозольного дозатора. Стараясь убрать в сторону рваную ткань куртки, обильно обработал рану. В ране тотчас запенилось, и она стала покрываться коричневой коркой. Сделал то же самое с повреждением поменьше, совсем касательным, чувствуя, как уходит боль.

Тогда он взял свой нож и зачем-то понюхал его. Торопливо включил анализатор браслета.

Крови с ножа было достаточно. Через две минуты с экрана на него смотрело знакомое лицо темноволосого.

«Кайл Андерс, вероятность совпадения 99,8 процента. Маркеры соответствуют оригиналу» прочёл Рутгер первые строки файла из закрытой для обычного смертного базы данных. Вгляделся в место работы и хмыкнул, не особо удивляясь слежке. Пожалуй, Мозес при удаче мог бы тогда и узнать парня… Чуть пониже прилагался список всех торговых точек поселения, в которых Андерс расплачивался с помощью своего браслета в течение последних двух недель. Значились какие-то адреса и зоны выхода в сеть.

Рутгер, улыбаясь, поднял голову.

Люди, их теперь стало больше, точно так же как прежде стояли и сумрачно смотрели на него. Молча.

Палец Рутгера лёг на сканер на рукояти пробойника – и биометрический замок сработал, разблокировав боевые контуры. Пистолет довольно заурчал приводом, загружая заряды из магазина, запустил гироскопы стабилизации, и перед глазами появилась сетка наведения. Рутгер сглотнул и прицелился в замок. В дверной замок.

Дверь с тусклой пластинкой, на которой с трудом можно было разобрать номер «43», была обшарпанной, даже исцарапанной, с небольшими вмятинами – было заметно, что в неё не раз пинали со всей силы. Но хоть и дешёвый, но прочный компласт был способен выдержать и не такое, лишь наружный демпферный слой слегка проминался. Что ж, четвёртый подземный уровень, да и коридор один из тупиковых – без по-настоящему прочной двери квартира была бы здесь всё равно что открыта…

Рутгер на всякий случай оглянулся – не хотелось бы столкнуться с ненужными свидетелями из местных обывателей, работяг-завсегдатаев дешёвых баров, наркоманов, бандитов-шестёрок и просто тех, кто опустился на самое дно и больше не сможет подняться. Кто знает, как некоторые из них отреагируют на забредшего в их владения прилично выглядящего одиночку? Сила в виде пробойника и стазисера почти наверняка на его стороне, но осторожность не помешает, да и неожиданность никто ещё не отменял… Но не слишком широкий коридор уходил в темноту, туда, где перегорели давно не менявшиеся лампы, и был пуст, а с другой стороны, через четыре двери в гладкой тёмно-зелёной стене, заканчивался тупиком. Из торца тупика смотрело окно мусороприёмника, видимо, неисправного, потому что от последней двери до самого отверстия всё было завалено мусором. В тяжёлом воздухе стояла сильная вонь – и с вентиляцией на этом уровне было не всё здорово.

Рутгер большим пальцем коснулся клавиши усиления выстрела, выставил максимальную мощность и, услышав подтверждающий догрузку заряда тихий писк, надавил на спуск.

В замок ударило, звук был такой, как будто кто-то огромной кувалдой со всей силы саданул по деревянному чурбану. Место крепления считывателя ладони вмяло внутрь, в пробоине засверкали искры, и дверь подалась, медленно начала открываться внутрь. Но Рутгер помог ей ударом ноги и ворвался в квартиру.

Узкий коридор был по одну сторону заставлен старой наполовину развалившейся мебелью, какими-то шкафами, грязными, в потёках, а наверху каждого пылилось множество пластиковых пакетов. Вряд ли в них лежало что-то ценное… Похоже, одна из тех редких на этом уровне относительно больших жилых секций, которые зачастую использовались владельцами просто как коммуналки, сдавались сразу множеству вторичных, случайных квартиросъёмщиков, по одному на комнату. Плохо, это может сильно замедлить поиск и вызвать неприятности…

В первой комнате никого не было. Опять шкафы, настенные, столь же пыльные, мойка в углу – в ней высилась пирамидка грязной посуды. Уж не явочная ли квартира? Рутгер быстро провёл из стороны в сторону лучом подствольного фонарика, ничего интересного не увидел и двинулся по коридору дальше.

А в следующей комнате он нашёл их. Дверь, вопреки его опасениям, оказалась всё же без замка. Полуодетая девушка сидела на старом диване, прижимаясь спиной к стене, а парень, стоя с продетой в штанину одной ногой, дрожащими пальцами пытался вставить патрон в переломленный обрез. На его перебинтованном плече проступило пятно крови.

Девушку он узнал сразу, даже не вытаскивая изображения из банков данных. Светлые вьющиеся волосы, пухлые губы, милое личико… Хороший материал. Узнал и парня – тот самый, пытавшийся убить его в переходе. Патрон со стуком упал на не слишком чистый пол, и Рутгер, сделав быстрый шаг, наотмашь ударил нагнувшегося за боеприпасом Кайла Андерса рукоятью пробойника по голове. А потом, прижав коленом к полу упавшее, обмякшее тело, левой, всё ещё побаливающей рукой защёлкнул фиксаторы на его запястьях. Автоматически проверил его ладонь – три полоски. Перед законом чист. Перевёл взгляд на цель своих поисков.

Она сидела в той же позе, что и тогда, когда он вошёл, она просто боялась пошевелиться, и крупные слёзы пополам с тушью текли по её щекам. Рутгер подумал, что сейчас она не столь красива, как на фотографиях, просто маленькое, трясущееся от страха и рыданий существо. И он почувствовал лёгкое возбуждение от этой мысли. От чувства собственной власти.

– Здравствуйте, Виктория, – чуть дрогнувшим голосом сказал он. – Что же вы заставляете меня бегать за вами?

Она начала что-то лепетать, просить, нет, даже умолять отпустить её, что она спрячется, что исчезнет, и никто никогда ничего не узнает, что её ждёт мама, и её защитник зашевелился на полу, видимо, пытался встать – но инъекторы фиксаторов впрыснули в его кровь снижающую мышечный тонус смесь из тщательно подобранных под его ДНК веществ. Рутгер снова внимательно рассматривал девушку. Интересно, на что бы она согласилась, чтобы избежать процедуры снятия? Может быть… Может быть…

Нет.

Рутгер порывисто присел на край дивана и, отстегнув кейс, пристроил его на колени, открыл. С ходу запустив предварительное тестирование накопителей, начал подготовку к процедуре.

Он чувствовал, как девушка с ужасом смотрела на него, на его действия, а возбуждение всё не уходило. Наоборот, становилось сильнее. Он чувствовал, насколько часто бьётся его сердце. Привычное возбуждение. Да, то самое, которое он искал…

Она безропотно позволила надеть себе на руки фиксатор и усадить на табурет рядом с маленьким столом, на который Рутгер положил считыватель. Почти безвольная, она не сопротивлялась, даже рыдать перестала, хотя он и не давал команду на впрыск обездвиживающего состава. Просто смирилась со своей судьбой.

Сейчас она ему очень нравилась… просто неимоверно. Нравились следы слёз на щеках, следы туши. Он провёл ладонью по её волосам, подивился их мягкости и тотчас отдёрнул руку, а потом быстро осмотрел её ладони. Так и есть, на каждой, ближе к предплечью, лишь по две золотистые полоски. Тогда он очень аккуратно, очень медленно надел на голову девушки шапочку, внимательно осмотрел, плотно ли прилегают электродные группы к вискам, пошевелил выходящий из разъёма на затылке толстый многожильный кабель и другой конец воткнул в порт открытого кейса.

Она снова зарыдала.

Помедлив пару секунд, он нажал на кнопку.

Тело Виктории дёрнулось. Руки, лежащие на сомкнутых коленях, задрожали, сжались кулаки, может быть, даже слишком сильно, до белизны, но через несколько секунд тело расслабилось. Покрасневшие серые глаза потеряли осмысленное выражение, стали подобны мутному стеклу. Лишь в уголках оставалось немного влаги. Она задышала ровно, размеренно, даже как-то механически.

Процедура продлилась час четырнадцать минут. Не слишком много, но и не слишком мало. Все это время Рутгер сидел на диванчике, с пробойником на коленях, и смотрел на неё. Наслаждался каждой минутой. Представлял, как она извивается перед ним в самых изысканно-соблазнительных позах… Послушная, жаждущая… Представлял, как она… И, когда раздался сигнал, когда он, убедившись в том, что носители заполнены до отказа, что две новые, но похожие друг на друга в самой мельчайшей особенности характера личности, лишь иногда чуть отличающиеся из-за неизбежности недостаточной точности снятия, личности, что ждут своего воплощения в свежие тела, во внутренне совершенные плоть и кровь, в мышцы и кожу, нарощенные на эндооснову, – когда приготовился нажать на клавишу завершения, он опять поймал себя на мысли, что не хочет этого делать.

Рутгер чуть помедлил, посмотрел в безжизненные глаза девушки и всё же нажал на клавишу.

Осмысленность вернулась в эти прекрасные глаза, но лишь на секунду. Спустя эту долгую секунду в их глубине засветилось безумие.

Потому что Виктория, то, что раньше было Викторией, засмеялось. Засмеялось жутким, ломающимся смехом. Оно задёргало руками, пытаясь развести их в стороны, но фиксаторы не дали этого сделать. Оно забормотало что-то, со страхом озираясь по сторонам, и потом поникло, получив порцию обездвиживающего коктейля в свои вены.

Рутгер подошёл к потерявшему свою личность телу и снял шапочку. В последний раз погладил бывшее когда-то Викторией существо по голове. Рутгер слишком хорошо знал эти симптомы. Не раз наблюдал их воочию. Он вынул из кейса метчик и нанёс на безвольную ладонь третью линию. Красного цвета. Потом достал из другого отделения автоматический шприц и сделал укол, забирая образцы тканей, и со своего браслета вызвал полицию. А затем набрал и единый номер психиатрической помощи.

Он нередко набирал этот номер, он помнил его наизусть.

Пустыня приняла маленький ровер точно так же, как и два дня назад. Быстро сделала его своей частью, украла его истинный цвет – тёмно-синий – и дала ему свой. Она разрешила ему пройти сквозь себя, чтобы дать изучить себя изнутри в малейших деталях, все свои изъяны, свою глубину, свои достоинства. Так иногда поступают влюблённые женщины… Она весь путь была ласкова с ним, нежно гладила его лучами высоко стоящего, но на удивление нежаркого сегодня солнца, прикосновениями лёгкого ветерка.

Но пустыня не захотела отпускать машину. Рутгер осознал это очень чётко, когда ровер сам, по своей воле, остановился на краю плоскогорья. Внизу, в долине, в без малого тридцати километрах от него, высился город. Метрополия. Столица территории в десятки тысяч квадратных километров, двадцать три этажа невиданной роскоши и такой же нищеты. Мир, остро нуждавшийся в новых людях. Мир, населённый новыми, особыми людьми. Людьми, снаружи которых плоть, а внутри спрятан металл. И Петерсон почти не ошибался в своей догадке, он просто не знал всей правды.

На дисплее ярко-красным горели три пиктограммы. Три, а не две.

Он попытался вызвать аварийную службу, но не получил ответа. Передатчик ровера не работал. По экрану бежали лишь строки с описанием проблемы, но вряд ли Рутгер смог бы что-то исправить.

Посмотрел на свой браслет. Режим работы вне сети. Что ж, столь слабое устройство и не предназначено для работы далеко от города. Зря он столь поздно начал сегодня путь… Надо было подождать до утра…

Он вспомнил, как посмотрел на него мастер, передававший ему счёт за настройку двигателя, и горько усмехнулся. Бросил взгляд на лежащий на соседнем сиденье опечатанный кейс, внутри которого, в специальном гнезде, прятался контейнер с образцом чужой плоти. И два квантовых накопителя.

Что ж, Виктория будет жить. Две новых Виктории будут жить. Ничем не хуже старой.

И тогда Рутгер вышел из машины и повернулся к наполовину ушедшему за горизонт солнцу. Красному солнцу.

Скоро пустыня подаст свой голос. Очень скоро.

Юлия Рыженкова. Читальный клуб

Говорившему было неловко. Он прятал глаза и отворачивался – несмотря на то, что отлично знал Дэна, как и все прочие в этом читальном клубе.

– Уважаемый мистер Мрост, поверьте, мы очень, очень уважаем вас. И как человека, и как писателя. Но, к сожалению… стать автором «Боевого дракона» вы не сможете. Ваша кандидатура не прошла. Не добрала процентов. Пятьдесят два голоса, это около четверти; даже для дальнейшего обсуждения требуется половина, а чтобы писателя утвердили – три четверти. Мне очень жаль. Очень жаль.

Дэн попытался поймать взгляд Рика, но тот принялся с преувеличенным вниманием разглядывать дубовую столешницу, хранившую чернильные следы заседаний и пару едва различимых кружков от чашки.

– Мы вас… – Рик споткнулся, чувствуя, как не вяжутся привычные приятельские интонации с таким официальным обращением. Прочистил горло, начал снова:

– Уважаемый мистер Мрост, при всем уважении к вам, мы, руководство клуба, не можем принять к рассмотрению вашу заявку на участие в конкурсе авторов, пишущих для «Боевого дракона»

– Но… вы же меня не читали! Может быть, я пришлю свои книги, и потом соберёмся ещё раз на обсуждение? – схватился Дэн за последнюю соломинку.

– Сожалею. Это предложение тоже не набрало нужного количества голосов. – Рик положил руку ему на плечо, и писатель почувствовал, какая она твёрдая.

Ему отказало три читальных клуба, прежде чем он решился позвонить Виктору. Автоответчик в виде большого голографического бирюзового кристалла ответил, что Бронебойного нет дома, но вы можете оставить ему сообщение. Дэн смотрел, как внутри кристалла скачут кони, рубятся рыцари, летит дракон, и думал, что вкус у брата определённо есть. Это вам не банальная до пошлости блондинка с четвёртым размером груди, облачённая в красный латекс, – именно эту опцию в качестве автоответчика ставят себе большинство холостяков.

Писатель решил, что всё равно поедет к брату: или сейчас, или неизвестно когда он соберётся с силами это сделать.

Подходя к его высотке из стали и стекла, Дэн традиционно задрал голову и замер. Да уж, его однокомнатная малогабаритная каморка ни в какое сравнение не шла с квартирой Виктора на сорок втором этаже. И хотя ему не нравилась сталь, он предпочёл бы тёплое дерево, писатель всегда отдавал должное таланту архитектора. Ну и деньгам Виктора, которые он тоже воспринимал скорее как искусство. Не может же человек в здравом уме предположить, что возможно заработать такую прорву! Уж точно не на книгах.

После четвёртого настойчивого звонка дверь открылась, и на пороге возник зевающий Виктор в одних боксёрах.

– Чего в такую рань? – сделал он шаг назад, впуская Дэна.

– Три часа дня. Хватит спать.

– Да я лёг только в семь утра… Кофе будешь?

Не дождавшись ответа, он прошлёпал босыми ногами по кафелю, щёлкнул кнопку кофемашины, накинул шёлковый халат.

Визор у Виктора работал, кажется, всегда, и Дэн отметил, что с последней их встречи брат сменил рут на новый, с более чёткой передачей погодных явлений и мелких деталей. Изображение в полкомнаты впечатляло. Вся эта голографическая толпа просто не влезла бы к Дэну в квартиру, но в восьмидесятиметровой комнате смотрелась органично.

Он заглянул в рабочую студию брата. С непривычки казалось, что там полный бедлам: голограммы как минимум десяти игр проецировались в разные части студии, создавая хаос. Примерно в восьми из них шли битвы. Детское увлечение давно превратилось в работу: Виктор был профессиональным геймером по прозвищу Бронебойный. Он за плату играл за персонажей своих клиентов, прокачивая их, улучшая, проходя за них особо сложные задания. На одних клиентов он работал день, на других – годы. Но обычно контракт длился несколько месяцев. Во сколько игр к сорока пяти годам сыграл Виктор – Дэну было страшно подумать.

– Чем обязан? – Виктор плюхнулся в кресло, пододвинув ногой журнальный столик и поставил на него горячую чашку. Аромат крепкого свежесваренного кофе заполонил всё, и несколько секунд Дэн просто наслаждался им, после чего взял обеими ладонями свою чашку и сделал маленький глоток. Сколько литров этого напитка было выпито во время работы! Особенно, когда сроки горят, а роман написан лишь наполовину.

– Зашёл проведать брата.

– Ну-ну. Дождёшься от тебя. Помнится, когда ты у меня был последний раз, то просил денег. И предпоследний раз тоже.

– Ты-то ко мне вообще не заходишь, – буркнул Дэн.

– А зачем? У меня же есть деньги! – заржал Виктор.

– Я всегда тебе всё отдавал! – Дэн начал, как обычно, заводиться и тут же себя одёрнул. Нужно успокоиться. Это же Вик. Разве он ожидал от него другого приёма?

– На этот раз мне нужна работа.

Вик присвистнул.

– Полоумные наконец одумались и перестали платить за книги? Моего младшего братика выгнали пинком под зад?

– Вик! Хватит! – взбесился Дэн.

– Молчу-молчу! Говори сам.

– Мой Читатель обанкротился, а с клубами… тоже проблема. Литература вообще может умереть, и, видимо, мне пора искать работу в другой области.

– Литература подыхает уже больше ста лет, всё никак не подохнет до конца. Ещё наш дед цеплялся за её дряхлые кости.

– Вот деда не тронь! – крикнул он.

– Ну что ты как маленький, Дэничка. Дед был классный мужик, но чокнутый со своими книгами. Их уже тогда мало кто читал, а он продолжал писать.

У Дэна перед глазами встали морщинистые руки, держащие книжку, маняще пахнущую типографской краской, пылью и ещё чем-то сладковатым. Завораживающий шелест переворачиваемых страниц и мягкий бас, читающий им сказки. Вику быстро это наскучило, он всё рвался играть, а Дэн боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть волшебство. И потом, когда дед умер, Дэн после уроков читал, а Вик рубился по Визуалу в какую-нибудь игру. Книги умерли одновременно с писателями: когда в сети всё можно было найти бесплатно, издательства разорились, и писатели перестали зарабатывать себе на жизнь. Большинство нашло новую профессию, встроившись в быстро меняющийся мир, но не дед.

– Ладно, я пришёл тебя спросить о работе, а не спорить о литературе, – вздохнул Дэн.

– А что ты умеешь? – прищурился брат.

– Ну… писать.

– Буквами сейчас никто не пользуется. Что ещё? Я профессиональный геймер, все мои знакомые работают либо в гейм-индустрии, либо в Визуале. Ты умеешь играть? Делать визоры? Придумывать сценарии для игр? Для ток-шоу? Вести конкурсы?

– Нет. Вик, ты сам знаешь, чего я умею. Может быть, вам нужен какой-нибудь ассистент, или грузчик, или третий помощник пятого визоратора… Я пойду на любую работу.

– Дэничка, ты серьёзно? – Виктор нахмурился и подался вперёд.

– Да. Я не найду больше работы по специальности. А деньги нужны.

– Так продай чёртову дедову библиотеку! Тебе хватит до конца жизни! Пока есть чокнутые, которые готовы её купить.

– Ты что! – вскочил писатель. – Это же память! О деде, о книгах… о нас!

– Господи, тебе сорок лет, а ты как был юным романтиком-идеалистом, так и остался. Когда ты поймёшь, что память – она у тебя в сердце, а не в полуистлевшей бумаге.

– Я не могу…

– А я не могу взять тебя к себе. Мне нужен помощник, но ты в играх разбираешься хуже трёхлетнего ребёнка! Мне надо угробить на тебя несколько лет, чтобы обучить профессионально проходить игры! Извини, я к этому не готов.

Дэн вздохнул и поднялся.

– Но я поспрашиваю, может, кому нужна неквалифицированная рабочая сила.

Дэн не знал, плакать или смеяться, когда Виктор сообщил ему о вакансии. Звучало это в современном мире гордо: обозреватель визуальных программ. В визуальной корпорации АТВ мечтала работать половина населения, тогда как другая – в гейме. Это, конечно, был бизнес-монстр. Только в столице АТВ принадлежало четыре восьмидесятиэтажных небоскрёба, и как минимум по одной башне во всех крупных городах. Все мало-мальски хорошие должности разбирали дети, племянники, дяди и сёстры начальства, но попасть туда даже младшим помощником означало вытянуть счастливый билет: недаром у них девиз: «АТВ – все мечты делаем явью».

Вакансия обозревателя оказалась свободной лишь потому, что требовала написания ежедневных обзоров. Буквами. Тяжёлая и нудная работа, по мнению большинства. Да и платили копейки. Впрочем, это было больше, чем Читатель ежемесячно перечислял Дэну на карточку, а ведь все двадцать лет писатель был уверен, что получает неплохую зарплату.

Дэну же казалось пыткой смотреть визоры. Каждый день по восемь часов. Работа действительно тупая: смотри себе передачи, да записывай о чём они. Смысла он в этом никакого не видел: они что, сами не в курсе, чего показывают? Но смысла и не требовалось. Требовалось записывать и ежедневно отправлять начальнику отчёт. Всё.

Он, конечно же, принял предложение. Виктор не прав. К сорока годам он подрастерял и свой идеализм, и свой романтизм. Но когда он писал про этого чёртова космодесантника Дрейка, он хотя бы занимался любимым делом! Сейчас же просто получал зарплату и тупел. Через несколько месяцев он, кажется, начал слышать скрип собственных мозгов, а ещё через некоторое время обнаружил, что его не только мутит от ток-шоу и игр, но он получает от этого мазохистское удовлетворение. Будто каждое утро садится на привычную сковороду в аду, и черти, здороваясь с ним за руку, поджигают под ней хворост. По вечерам они тушат огонь, стреляют у него сигареты и кивают друг другу: «Ну, бывай, до завтра».

Закончив работу, он выключал рут и сидел несколько часов в тишине, приходя в себя. Пробовал писать для себя: сначала тот самый шедевр. Не вышло. Он сидел за виртуальной клавиатурой и молчал. Ему нечего было сказать ни себе, ни людям. Потом попробовал хотя бы дописать последний роман о Дрейке. Две главы. Полностью продуманные. Работы на три дня. Максимум – на неделю. Он трудился полгода, выцеживая из себя слова.

Всё чаще подходил к дедову шкафу с книгами. Шесть полок по тридцать две книги на каждой (на нижней – тридцать, на второй – двадцать девять, и на верхней – тридцать пять). Всего сто девяносто две книги. Жены и детей у него нет и вряд ли будут. Ради кого хранить их? Не лучше ли продать тому, кто оценит и сохранит? Передаст по наследству? А он до конца жизни будет избавлен от необходимости заниматься тем, от чего его воротит.

Дедов шкаф оставался единственной ниточкой к другой жизни. К мечте и идеалам, к воздушным облакам в форме летящего дракона и звонкому смеху, к грибному дождю и объятиям. Он и сам не мог себе объяснить, что для него книги, но точно не деньги. Пока ещё не деньги. Он помнил историю, рассказанную дедом, почему умерла литература. Хотели же как лучше: чтобы книги стали доступны всем, бесплатно и когда надо. Издательства не окупались, лопаясь одно за другим, писателям приходилось искать другую работу, зачастую ненавистную, вот как сейчас у Дэна. Приходя по вечерам домой, кто-то из них продолжал писать, выкладывая книги бесплатно, но потом просто перегорал. Всё заполонили ученические поделки, слепленные на скорую руку от скуки школьниками, студентами и безработными. Читать это было невозможно, и тогда стали появляться читальные клубы и богатые Читатели. Они платили немалые деньги, а профессиональные писатели творили для них, и только для них. Почти у всех – исключительные права с запретом на распространение литературных произведений. Кто-то не очень жадничал и дозволял обмен книгами между клубами. У кого-то, как у него, были жёсткие условия: никакого распространения. Правда, у Дэна запрет закончился вместе с контрактом. Теперь он мог делать со своими книгами что угодно.

– Да пошло оно всё! – психанул он и направился от шкафа прямо к компьютеру. Выложил в сеть полную сагу о Дрейке в двадцать восемь томов и разослал ссылку на неё всем Читателям, во все клубы, в том числе и «Боевому дракону». Нет, он не надеялся найти себе работу писателя – кто же после этого заплатит, если книги можно скачать бесплатно? Но ему стало нестерпимо жалко своего космодесантника, о котором никто, кроме автора и его личного Читателя никогда не узнает.

Подумал и отправил ещё одно письмо со ссылкой Виктору, прицепив к саге в сети простенький визор – этому он научился за последние несколько месяцев. Зачем? Что он ожидал услышать от брата кроме насмешки? Дэн и сам не знал. Просто вот такой дурацкий порыв остатков идеализма.

* * *

– Катерина, зайдите в мой кабинет.

Кейт ненавидела, когда её называли Катериной. А если к ней так обращается шеф, значит не миновать взбучки. Она быстро вспомнила всё, чем занималась последнюю неделю, но не нашла ничего криминального. Внутренне сжавшись, вошла, тихонько прикрыв за собой дверь.

Он утопал в мягком вертящемся кресле, но не предложил ей сесть. Лысый череп блестел под ярким светом ламп, подтянутая в косметологическом центре кожа делала его лет на двадцать моложе, что позволяло флиртовать с молодыми девушками, но не с Кейт. Ей он напоминал отца: мягкий снаружи, а внутри как кастрюля: пустой и холодный.

– Я очень недоволен вашими последними сюжетами. У трёх из них самый низкий рейтинг в выпуске. Это никуда не годится. Мне не нужны тут скучные новости. Даю вам неделю: или вы находите интересные новости, или мы расстаёмся. Идите, – махнул он рукой.

Кейт еле сдержалась, чтобы не заплакать. Выскочила за дверь, бросилась в дамскую комнату, там открыла кран с холодной водой на максимум и подставила под струю своё пылающее лицо. Ей казалось, что она сделала такие замечательные сюжеты! На одну выставку нетрадиционного искусства целый день убила! Ну а что ей остаётся делать, если все рейтинговые темы разобраны старшими?! Чемпионат страны по гейму отдали этой рыжей стерве, а чем она лучше неё? Тем, что спит с шефом? И все нормальные визораторы с Кейт не работают: заняты! Почему их всегда занимает кто-то другой? Как тут можно сделать рейтинговый сюжет?

– Кейт! Вот ты где! – Секретарша приоткрыла дверь, просунула голову, но входить не стала. – Тебя твой визоратор обыскался!

– Иду, – буркнула Кейт, встряхивая волосами. С кончиков во все стороны полетели капли воды.

– Кейт, там ребята тебя спрашивают. Какие-то проблемы с озвучкой, надо перезаписать. Эй, ты что, плакала? – Рустем разговаривал всё время так, будто извинялся, и хотя он на два года старше её, всем казалось, будто он тинейджер. Кейт считала, что это худший визоратор в их коллективе, и это было правдой. Вот только в другой правде – что она сама худший визуальный корреспондент – ей признаваться не хотелось. Оба они и полгода не проработали, и оба находились на испытательном сроке.

– Что случилось? – Рустем заглянул ей в лицо снизу, как собака, казалось, будто он виляет хвостом.

– Он сказал, что наши сюжеты – худшие, и дал мне неделю. Если я за это время не сделаю рейтинговый визор – вышвырнет, – хмуро констатировала Кейт.

– Вот блин.

Она сидела третий день в сети, выискивая новость. Литры кофе, красные глаза, крошки от бутербродов и затёкшая спина. Всё не то. Или ерунда, или очень сложно сделать, или уже кто-то про это рассказал. Рустем периодически подходил и даже пытался помочь, но по большей части мешал. Впрочем, он ей таскал кофе и бутерброды, и на том спасибо. В конце концов не его обещали вышвырнуть из АТВ.

– Кейт, ну сделай перерыв. У тебя глаза уже как у панды, – тормошил её визоратор, но она лишь сердито дёргала плечами.

– Смотри, какую мне классную штуку прислали. Кстати, этот дядька работает тоже в АТВ. Кто бы мог подумать, что есть люди, которые ещё таким занимаются! Более миллиона просмотров за три дня!

Кейт развернулась, чтобы рявкнуть на него, но замерла с раскрытым ртом. Перед ней висел примитивный визор – лишь голограмма человека в голубых джинсах и белой рубашке, рукава закатаны до локтей. Более миллиона просмотров??? Мужчина заговорил:

– Это то, чем я занимался последние двадцать лет. Почитай, если ещё не забыл буквы. Если же ты слишком заигрался в свои игры и не помнишь, что такое книги, то напоминаю: нужно читать слова, складывая их в предложения, и если всё сделать правильно, то в голове увидишь картинку, которую я нарисовал. Без всякого визора и рута. Это намного круче, поверь мне!

После чего на его месте появилась книжная полка с двадцатью восьмью томами. Кейт, не шевелясь, смотрела, как цифры, означающие, сколько раз скачаны путешествия космодесантника Дрейка, крутятся с сумасшедшей скоростью, подбираясь к двум миллионам. Количество просмотров визорообращения перевалило за три миллиона.

Она бросилась обратно к компьютеру, в сеть, и нашла вал отзывов: народ начал читать книги, и те, у кого получилось увидеть картинку, восторженно писали, что это прорыв, новая эра, поствизуальная. Из года в год корпорации старались сделать рут меньше, а возможностей в нём больше, усовершенствовали визуальное оборудование, но теперь, с изобретением литературы, это всё стало прошлым веком. Не нужна никакая техника! Изображение можно передавать прямо в мозг посредством простых букв! Это была сенсация.

Кейт схватила Рустема двумя руками за футболку, встряхнула как мешок картошки и прорычала: срочно! Делаем об этом визор! Бего-ом!

* * *

Когда к нему приехала визуальная бригада, он смотрел визор, делая пометки для отчёта. Молодая корреспондентка, лет двадцати, спросила, тот самый ли он Дэн Мрост. Дэн подтвердил, что он Мрост, хотя и не понял, что значит, тот самый.

– Ну, тот самый писатель, благодаря которому мы все шагнули в поствизуальную эру.

Нужно было видеть глаза корреспондентки, когда она поняла, что Дэн ни о чём не в курсе. Ему даже в голову не приходило отслеживать количество просмотров и скачиваний собственных книг! Но вы многое потеряли, если не видели выражение лица Дэна Мроста, когда Кейт объяснила ему причину своего визита. К тому времени она уже сделала один визор на эту тему, и он побил все рейтинги. Невозможно, но визор о книгах посмотрело даже больше народу, чем визор о финале чемпионата страны по гейму!

А вот то, как Дэн истерично смеялся, узнав, что миллионы людей готовы заплатить, чтобы прочитать о дальнейших приключениях Дрейка, не видел, к счастью, никто. В конце концов писатель решил, что в таком сумасшедшем мире когда-нибудь обязательно найдётся Читатель, для которого захочется написать свой шедевр. Ну а пока… а пока космодесантник Дрейк вновь отправляется в путь!

Александр Богданов. Дворник должен быть метущий

Кузьма Фомич Летунов с удовлетворением сытого кота обозревал серебристо-чёрное великолепие космической свалки.

Медленно, со вкусом он прикасался к сенсорным мониторам, меняя угол обзора внешних камер. За кормой мусоровоза тянулся тёмный шлейф – пространство, очищенное от мусора в прежние смены. Смачно крякнув, он вырулил к очередному октанту, включив маневровые двигатели на минимальной мощности.

Через несколько минут первые контейнеры оказались в зоне захвата. Три мощных многосуставных манипулятора пришли в движение, управляемые выверенными движениями джойстика.

– Идите сюда, мои хорошие!

За манипуляторами нужен глаз да глаз: неопытный дворник может повредить контейнер, и тогда придётся собирать мелкий мусор ионными пушками – то ещё веселье. Конечно, технология обстрела микромусора ионами и последующего притягивания электромагнитами отработана до мелочей – но это время, время, лишнее время.

А ведь космическая свалка не разобрана даже на треть! Хотя космодворники очищали её вот уже четверть века.

Манипуляторы мягко захватили контейнер. Кузьма Фомич пошёл добровольцем в первые дни программы «Сделаем космос чистым!». После стольких лет работы он мог бы захватить контейнер даже с закрытыми глазами – и с него не упала бы ни одна космическая пылинка.

– Ну, что там у нас, мои золотые?

Спектральный анализ показал обилие рубидия и кобальта внутри контейнера. По процентному соотношению – явно списанные аккумуляторы челноков начала прошлого века. Но проверить стоило. Мало ли что могли положить лишнего в контейнер полтораста лет назад? Тогда не слишком заморачивались точностью – всё равно отходы пойдут на свалку, да не на родненькой Земле, а на отшиб между орбитами Урана и Нептуна. Ну кто будет проверять?

– Кузьма-а-а Фомич, ну вот зачем мы на это столько вре-емени тратим? Всё равно же потом в центрах переработки отсортируют.

Космодворник аккуратно переместил контейнер с аккумуляторами в грузовой отсек, задраил там люки, вернул манипуляторы в положение свободного захвата и только после этого обернулся к стажёру.

– Потому что, непутёвая твоя башка, всякое может случиться во время работы. Наше дело спешки не терпит. Дворник должен быть метущий…

– Да кто вам это вообще сказа-а-ал! Откуда вы вообще эту дура-а-ацкую фразу взяли?

Кузьма Фомич улыбнулся и подмигнул.

– Кто-кто. Кто-то из классиков. И я с ним категорически согласен.

– Ну так и подметали бы себе! Не разгля-а-адывая каждую соринку. И вообще! Скоро запустят автоматические сборщики! Они всю сва-а-алку за месяц разгребут!

Кузьма Фомич усмехнулся и покачал головой. За месяц, как же. Разговоры об автоматических монстрах с производительностью сотен космодворников начались ещё до его рождения. И он не слишком верил, что до окончания разбора свалки хоть один будет запущен в эксплуатацию. Да и зачем? Что с ним делать потом, когда со свалкой будет покончено? После принятия конвенции о чистом космосе люди перестали мусорить за собой.

И эти монстры сами превратятся в огромные мусорные контейнеры, когда все свалки будут расчищены.

– Костя, и не надоело тебе ныть! Ты видишь эти автоматы? И я нет. А это значит, работаем по протоколу. Никто за нас это не сделает. Сейчас я ещё десяток контейнеров соберу, а потом пойдёшь в грузовой отсек. Будем вскрывать и проверять, вскрывать и проверять – всё как обычно. У тебя ещё два часа личного времени. Хотя я бы на твоём месте посмотрел и поучился…

Но Костя уже юркнул в свою каюту и захлопнул люк.

– Эх, молодёжь! Всё спешишь, спешишь… Ну какой из тебя дворник?

* * *

В грузовом отсеке ровными рядами покачивались мусорные контейнеры, захваченные космодворником. Сам он висел рядом, полузакрытыми глазами наблюдая, как стажёр возится с очередным замком.

– Вот был случай. Написано на контейнере, значит: пластик. Но спектр-то золотой! В смысле как у золота. Вскрыли мы его. И не поверишь! Золотые монеты! Настоящий клад. Потом с месяц выясняли, как они могли на свалке оказаться. Да так и не выяснили. Видимо, кто-то по ошибке выбросил пару веков назад.

– И что да-а-альше?

– Да что, да ничего. Продали коллекционерам. Нумизматов сейчас мало осталось, но тем ценнее для них этот груз. А представь, не стали бы мы копаться? Тяп-ляп и сразу на сортировочную станцию? Вся прибыль бы им досталась! В этом же самая романтика профессии дворника! Мы – настоящие кладоискатели.

Костя победил замок контейнера со старыми аккумуляторами, упёрся ногами в пол и со скрипом приподнял крышку.

– Ну вот, салага! Глянь-ка, на дне какие диковинки! Нутром чуял, что здесь не только «батарейки».

Под «батарейками» обнаружилось несколько магнитно-резонансных хранилищ данных. Землянам-любителям покопаться в старине такие можно продать втридорога. Что они там отыщут – дело десятое, может, и ничего. Но сбыть такие устройства куда проще золотых монет.

– Оставить себе одну на память, что ли? Да не, зачем она мне. Все продам. Ты чего насупился, Костя? Тебя в обиде не оставлю. Двадцать процентов – тебе.

– Два-а-адцать?!

– Не, ну могу и меньше, если не нравится. Поплыли к следующему.

В контейнер с биологическими отходами неожиданно затесалась пара титановых скоб от обшивки ракет двухвековой давности. Не так интересно, но мастера-кузнецы, собирающие космические аппараты буквально на коленке, оторвут с руками. Это хобби постепенно возрождалось из пепла в век тотальной автоматизации.

– А вот тут, похоже, сплошная органика. Но проверить надо. Спешка в нашем деле ни к чему. Давай, вскрывай, не ленись.

Органика, пластик, немного железа, никеля и кальция. Что же там такое могло быть? На контейнере не было опознавательных знаков, и это было ещё удивительнее: ни названия судна, ни даты утилизации, ни классификации содержимого.

Замок не поддавался.

– Ну чего ты там, неумёха?

– Да не зна-а-аю! Заклинило. Будем резать?

– Давай, только аккуратно. Не повреди начинку! Две секунды на итерацию – чтобы огонь не попал внутрь. Всё как я показывал! Помнишь?

Поворчав, Костя запустил портативный плазменный резак. Через полчаса на корпусе контейнера появились четыре аккуратных разреза. Костя вынул четырёхугольный фрагмент оболочки. Кузьма Фомич посветил фонариком внутрь и остолбенел.

– Костя, паршивец! А ну марш на связь! Срочная космограмма на станцию: «Миссию прерываем, чрезвычайные обстоятельства».

Стажёр заглянул в контейнер через плечо наставника, побледнел и умчался выполнять приказ.

Космодворник наклонился над отверстием. Такого клада он ещё не встречал.

– Давай, мой сладкий, потерпи ещё чуток… Как же тебя угораздило?

Осторожно он выудил содержимое контейнера.

– Вот тебе и пластик, вот тебе и никель… Ну дела.

Вынув тело молодого космонавта в лёгком скафандре, он пошарил по нему и нащупал рычажок, открывающий шлем.

– Мать честная, он ещё дышит! Костя, негодник, где ты там? Аптечку сюда, живо!

Иногда даже дворнику стоит забыть о медлительности.

* * *

Плешивый секретарь станции переработки мусора со скучающим видом слушал космодворника, время от времени делая записи в планшете. Вокруг сновали ассистенты в синих спецовках и лаборанты в белых халатах.

– Ну и вот, открываем мы, а там – этот паренёк. Живой ещё. Какая там ёмкость лёгких скафандров? И суток же нет, правда? То есть кто-то выбросил его между сменами, пока я спал.

– Мы непременно доложим ваш отчёт вышестоящему начальству…

Кузьма Фомич не успокаивался.

– Доложите, доложите! Можно же узнать, кто это был? Ну там, поднять базы вылетов, или что у вас там есть? Видано ли! Человека выкидывать. И, главное, зачем? Даже если его и хотел кто-то убить, почему именно таким странным способом?

– Мы непременно доложим ваш отчёт…

– Да что вы заладили одно и то же! Обязательно передайте! Ничего не упустите! Ни одной мелочи!

– Заверяю вас, что ничего не упустим. И того, что вы самовольно прервали миссию, поставив под угрозу срыв сроков очистки. Мы непременно доложим…

У космодворника челюсть отпала от удивления. Из прострации его вывел смутно знакомый голос из-за спины:

– Кузя! Неужто ты, братишка? Сколько лет, сколько зим!

Обернувшись, Кузьма Фомич попался в сильные объятия крепкого рослого мужчины – в старомодном деловом костюме, так неестественно смотревшемся тут, на мусорной станции. Затискав дворника вдоволь, бизнесмен отстранился, улыбаясь во весь рот. Плешивый секретарь в это время улизнул, слившись с потоком сотрудников станции.

– Не узнаёшь, братишка? Ну давай, седьмое училище Нового Саранска, тридцать пятый год!

– Петруха? Ты, что ли? Какими судьбами? Ты-то что тут делаешь?

Петруха расхохотался.

– Да вот, Кузя, пришёл помогать тебе. Помнишь разговоры об Асмусах?

– Ты про автоматические сборщики мусора? Да это ж всё сказки.

– Хех, деревня ты, Кузя. Ничего на своей орбите не знаешь. В общем, всё, сделали мы их. Кто сделал? Я сделал. Через неделю выступят на работу.

Доселе молчавший Костя подскочил к Петрухе и крепко пожал ему руку, глядя снизу вверх восхищёнными глазами.

– Здравствуйте! Это же вы! Пётр Калу-у-угинский! Главный инноватор Земли!

– Ну уж главный! – отмахнулся Петруха, но было заметно, что ему приятно. – Что можем улучшить, то и делаем. Прогресс не стоит на месте! Вот и эпоха людей-дворников уходит. А я тут, чтобы лично наблюдать за первым запуском нашего «малыша».

Космодворник опешил.

– То есть как это уходит? В смысле уходит? Это что же… Теперь мусор будут собирать без ручного осмотра?

Пётр Калугинский доверительно приобнял Кузьму Фомича за плечи.

– Кузя, тебе шашечки или ехать? Если тебе нравится ковыряться в мусоре – окей, дело твоё. Осуждать не буду и даже могу понять: увлечения у каждого свои. Но, видишь ли, человечеству нужно не это. Человечество хочет поскорее разобраться со свалкой. И ручной осмотр мусора нам категорически не подходит. Ты переходи лучше к нам работать. Будешь на острие прогресса, так сказать! К вам, молодой человек, это тоже относится.

Костя просиял, но Кузьма Фомич лишь замахал руками, задевая суетящихся работников.

– Подожди, подожди. Вот совсем автоматика? А если бы этого парня, которого мы нашли, твой Асмус забрал – то что было бы?

Петруха развёл руками.

– Ну как что? Утилизировали бы как биологические отходы согласно спектрограмме. А как иначе-то? То, что там живой человек оказался, – случай из ряда вон, не должно такого быть никогда! Молодец, что нашёл, герой! Выше, там, – он многозначительно показал пальцем вверх, – всё проверят и расследуют. И наградят тебя непременно. Но так всё, ситуация вопиющая, единичная. Дальше действовать будем мы. Ладно, бывай, пойду готовиться к запуску.

Он похлопал космодворника по плечу и удалился, насвистывая гимн седьмого училища Нового Саранска.

* * *

Кузьма Фомич на максимальной скорости мчался к космической свалке. Не так быстро, как хотелось бы: родную «Метлу-2», которую он за двадцать пять лет вылизал и затюнинговал до винтика, отобрали за срыв миссии. Плешивый секретарь всё-таки доложил куда надо и ничего не упустил.

– Вот зар-р-раза! Да чтоб ему пусто было! Ну какой ещё срыв сроков? Если они всё равно собирались на автоматы переходить? Нашли козла отпущения! Правда ведь, Костя?

По каюте плавала маленькая резиновая уточка зелёного цвета. Именно к ней обращался космодворник, так как стажёр Костя принял предложение Петрухи и ушёл работать на Асмус.

– Молчишь, Костя? Ну и правильно, чего тут возразишь? – Корабль слегка тряхнуло. – Ух, дела! Не развалилось бы это корыто до финиша.

Всеми правдами и неправдами Кузьма Фомич раздобыл старенький одноместный мусоровоз серии «Совочек». Предельная скорость вдвое меньше, чем у «Метлы», манипулятора всего два, маневренность куда хуже, ёмкость грузового отсека – одни слёзы.

Но сейчас это был единственный случай увидеть Асмус воочию. Второго может и не представиться, а дворнику было до боли любопытно, кто же отнял у него дело всей жизни.

Наконец на горизонте показалась громадина автоматического сборщика – серебристая сарделька длиной в несколько километров. Подлетев на безопасное расстояние, Кузьма Фомич увидел, как на сардельке открываются люки и десятки, сотни манипуляторов хищно устремляются в пространство, захватывая контейнеры.

Космодворник, видимо, уже бывший, застыл перед мониторами, глядя на грандиозное зрелище: миллионы тонн мусора заглатывались ненасытным чудовищем. За несколько минут Асмус расчистил перед собой пространство, которым люди-дворники занимались бы недели две – да и то, если бы все силы дворницкого флота Мусорного Альянса бросили на один и тот же октант. Кузьма Фомич представил, словно наяву, как утробно урчит громадный червь, поглощая мусорные контейнеры, перемалывая их, распределяя в своём чреве по материалам. Сколько же ценного сейчас ушло в небытие!

Асмус замер, но вскоре дрогнул, включая маневровые двигатели. Металлический червь медленно приближался к следующей партии мусора.

Что-то резануло глаз Кузьмы Фомича, и он увеличил изображение одной из камер, показывавшей обречённый на утилизацию мусор. Зрение не подвело: среди массивных контейнеров с рудой и ядохимикатами болтался крохотный, похожий на эвакуационную капсулу.

Дворник направил на малыша спектрометр. Понятно, не такой хороший, как на «Метле», погрешность будет большая, но сейчас не до точности… Органика, пластик, немного железа, никеля и кальция. Издалека не рассмотреть маркировку контейнера, но Кузьма Фомич был уверен: её там просто нет.

Даже не успев принять решение, на рефлексах он включил маневровые на полную мощность. Асмус занял позицию и открыл свои люки. Длинные, раз в пять больше, чем у «Совочка», манипуляторы потянулись к контейнерам.

– Врёшь, не возьмёшь! – заорал Кузьма Фомич, понимая, что ещё как «возьмёт».

Механическая рука Асмуса направлялась прямо к капсуле и обгоняла «Совочек» секунд на пять. Космодворник не успевал.

* * *

Что же делать?

– Что делать, Костя?!

Резиновая уточка ответила флегматичным молчанием.

– Думай, Фомич, думай!

До прикосновения щупов Асмуса к капсуле оставалось секунд десять.

Вот была бы тут «Метла»! Там предусмотрели возможность выброса излишков, причём на достаточной скорости – возможно, получилось бы сбить прицел манипуляторов.

Шесть секунд.

Может, ударить ионной пушкой по капсуле, а потом притянуть магнитом? Магниты на «Совочке» слабенькие, но справятся.

– Да нет, ну какая пушка? После обстрела ионами внутри точно все помрут…

Две секунды.

Кузьму Фомича осенило, и он включил магниты, выстрелив в один из манипуляторов.

Ему повезло: рука оказалась не из углепластика – старого доброго металла в ней было достаточно. Конечно, мощностей «Совочка» не хватило бы, чтобы отломить манипулятор, но своё дело магниты сделали – одна из конечностей Асмуса сбилась с курса и прошла мимо капсулы. Две другие полоснули её бока, и ценный груз отскочил.

Драгоценные секунды были выиграны, и Кузьма Фомич воспользовался этим на все сто. Он подлетел к капсуле, заранее выставив оба манипулятора. Это противоречило всем инструкциям безопасности и грозило повреждениями как манипуляторов, так и корабля в целом. Но так и за штурвалом был не кто-нибудь, а Кузьма Фомич, самый опытный из космодворников.

– И не такой мусор доставали!

Манипуляторы мягко коснулись капсулы, захватив её с двух сторон. Кузьма Фомич стал притягивать их в грузовой отсек – как можно быстрее, но чтобы не упустить ценный груз. Одновременно он запустил маневровые двигатели. За такие фокусы он бы отодрал любого стажёра и отправил на Землю с предписанием никогда не выходить в космос. Но сейчас было не до протоколов.

Космодворник развернул «Совочек», как раз когда манипуляторы затащили капсулу в грузовой отсек. Задраив люк, он включил маршевые двигатели – прочь, прочь от свалки!

Корабль изрядно тряхнуло – манипуляторы Асмуса напоследок клацнули убегающую добычу. Только после этого Кузьма Фомич выдохнул и вытер пот со лба.

Как же он не любил подобную спешку!

Впрочем, расслабляться было рано. Помотав головой, он отправился в грузовой отсек и осмотрел капсулу. Так и есть: ни единого опознавательного знака! Кузьма Фомич приступил к вскрытию. На этот раз замок поддался сразу: крышка легко отошла в сторону, а сам космодворник отлетел к стенке.

– Эй! Ты чего дерёшься! – крикнул он, потирая ушибленный затылок.

Из капсулы вылезла стройная девушка лет двадцати в таком же лёгком скафандре, как и давешний парень. Не говоря ни слова, она пантерой прыгнула к Кузьме Фомичу и мощным хил-киком вписала его лицо в стену.

– Да чтоб тебя! – прорычал он, сплёвывая кровь. – Прекрати! Я друг!

Но девушка, отскочив от своей бывшей тюрьмы, уже неслась к нему, готовя очередной удар. Космодворник в последний миг согнулся, отводя её ногу, и молниеносным апперкотом отключил буйную пассажирку.

– Тьфу, пропасть! Были бы мы на «Метле» – выбросил бы обратно!

* * *

Когда уже знакомый плешивый секретарь станции выпорхнул из коридора, Кузьма Фомич поморщился, точно лимон съел. Ничего хорошего встреча с этим типом не сулила.

– Летунов Кузьма Фомич, вынужден констатировать повторное нарушение за последнюю неделю.

– Да вы что? Ну какое нарушение? Я жизнь девушки вообще-то спас!

– Спас не спас, начальство разберётся. А вы, во-первых, незаконно завладели космическим судном. Во-вторых, нарушили предписание не появляться в зоне утилизации. И в-третьих, совершили нападение на гражданку Алису Корку.

Кузьма Фомич развёл руками.

– Да я!.. Да вы!.. Да она сама на меня напала! Опять вы всё с ног на голову переворачиваете! Что с ней, кстати? Где она?

Плешивый сделал какие-то записи в планшете.

– Начальство разберётся, кто на кого напал. У вас видимых повреждений нет, а у неё челюсть сломана. Но она уже летит на Землю под федеральной охраной. И вы, кстати, тоже туда скоро полетите. Ваших нарушений хватит на высылку на Землю сроком как минимум на год.

– Да вы что, с ума посходили? Какая высылка? Там людей кто-то выкидывает, словно обычный мусор! Надо остановить Асмуса! Мало ли там что ещё выкинуто?

Плешивый вытянулся по струнке.

– То есть вы не только злостно нарушаете приказы, но и хотите поставить под угрозу важнейший проект человечества – расчистку зоны утилизации?! Вы самому себе не противны?

Задрав нос, он уплыл в коридор.

– Да стойте вы! Да как так-то? Для вас мусор важнее человеческой жизни?

Но тот уже скрылся.

Только сейчас Кузьма Фомич заметил, что вокруг стало непривычно тихо. Только что вокруг суетились лаборанты и ассистенты, перешёптывались, спорили, спешили – и вдруг словно испарились. Он стоял один посреди зала секретариата и растерянно озирался.

Впрочем, долго ждать ему не пришлось. Из двух коридоров появились одинаковые мордовороты в чёрных очках, медленно подплыли к космодворнику с двух сторон и мягко взяли его за руки. Тот попробовал дёрнуться – бесполезно, словно в железных тисках.

– Кузя, ну зачем же ты так? Просили же по-хорошему. Зачем ты суёшься туда, куда не следует? А, братишка?

«Кузя» нервно сглотнул и вывернул шею, чтобы увидеть говорящего.

– Петруха, что происходит? Как ты связан со всем этим?

«Петруха» покачал головой.

– Правда, не понимаешь? Ну, что поделать, братишка, всегда ты был тугодумом. Вот поэтому ты – дворник, а я – как его… главный инноватор Земли, вот!

Он приблизился вплотную к Кузьме Фомичу и посмотрел ему в глаза. Тот выдержал взгляд.

– Петруха, там такие дела творятся! Там, на свалке – люди! Выброшены! Представляешь?! Прикажи своему монстру остановиться! Может, мы ещё спасём кого-то!

– Братишка, да ты шутишь. Я двадцать пять лет готовил этот проект. Пока ты ковырялся в отбросах, я думал над тем, как сделать лучше и эффективнее. И вдруг ты мне говоришь: нет, стоп, выбрось дело всей своей жизни, давай по старинке? Ты серьёзно?

– Но… Там же люди… Погибают… Возможно…

– Правда? А может, это осознанный выбор этих людей? Как и твой, братишка. Мне правда жаль. Уберите его.

Мордоворот, стоявший справа, достал из кармана шприц и вколол в шею пискнувшего космодворника.

Через пару секунд тот обмяк.

* * *

…Кузя со спины подбежал к Петрухе, который сидел на лавочке возле серого куба учебного общежития и читал учебник с планшета. Не размениваясь на приветствия, он отвесил однокашнику подзатыльник. Петруха охнул и свалился со скамейки, выронив планшет.

– Дурак ты, Кузя! Чего тебе опять надо?

– Мне чего? Да ничего, просто мимо проходил. Я тебя и не заметил даже. Чего читаешь? Дай, гляну.

Петруха потянулся за планшетом:

– Не дам! Отстань!

Но спортивный Кузя опередил его. Подняв планшет с травы, он начал читать вслух:

– …вычислительное запаздывание в компьютере. Так называется время, которое необходимо для расчёта нового управляющего сигнала после получения всех исходных данных. Запаздывание в системе просто сдвигает сигнал вправо на временной оси, не меняя его формы. Математически это можно записать в виде… Ну ты совсем шизик, Петруха! На фига тебе всё это? Возомнил себя великим изобретателем?

– Отдай, – насупился Петруха.

– Да на, на, забирай. Не нужна мне твоя ерундистика. И в кого ты такой тугодум? Нет бы физкультурой заняться, лётное дело повторить… Сколько раз отожмёшься? Ноль? Ты что, не хочешь в космос? Ой, дурак! А я вот туда на любую должность пойду! Хоть дворником.

– Из тебя только дворник и получится. А я ещё удивлю вас всех… Ай, больно!..

Кузьма Фомич очнулся, но не спешил открывать глаза. Теперь он вспомнил. Никогда они не были с Петрухой близкими друзьями, и никогда тот не называл его братишкой. Напротив, весь курс глумился над ботаном Петрухой как мог. В училище любили физический труд – пилить, паять, ковать. Простая и понятная работа. Белый билет в космос, где такие работяги всегда нужны. А заумного хилого Петруху с его витиеватыми измышлениями никто не понимал и не принимал всерьёз.

Похоже, каждый добился своего: один ушёл в дворники, другой стал работать мозгами.

Космодворник открыл глаза и увидел только темноту. Несколько раз моргнул – ничего не изменилось.

Шея немилосердно ныла от укола. Он пошевелил руками – они не были связаны, но выпрямить не получилось: Кузьма Фомич находился в тесном закрытом пространстве. Ощупав тело, он понял, что одет в лёгкий скафандр.

Космодворник закрыл глаза, раз уж всё равно ничего не видать. Пошарив по карманам, он обнаружил что-то мягкое, резиновое.

– Костя, ты, что ли? Рад тебе! Как мы тут оказались, не в курсе?

Резиновая уточка молчала.

– Вот и я не знаю. Ну, давай думать. Времени у нас с тобой много. Ты же никуда не спешишь?

Костя явно никуда не торопился.

– Пока лежал, вспомнил нашу юность. Петруха… он же всегда был белоручкой, чистоплюем. Понимаешь?

Понимал ли Костя, осталось неизвестным.

– Теперь понятно, почему он выбрасывал этих людей. Чистоплюй! Руки не хочет марать. Не хватит у него воли ни убить человека, ни даже приказ такой отдать. То ли дело – выбросить на свалку. Потому и капсула, потому и скафандр – он же не убивает! Согласен?

Резиновая уточка не возражала.

– И что дальше? А дальше капсулу перемелет его Асмус. И всё, концов не найти! Даже следов не останется. Как всё продумал, засранец! Вот только чем они ему помешали? Видимо, тем же, чем и я. Противимся его «инновациям». Наверное, там такие деньжищи крутятся, что нам и не снилось!

Косте точно не снилось.

– Ну и что будем делать? Разбить капсулу сложно, но можно. Вот только зачем? Это же верная смерть. Послать сигнал наружу – разве что морзянкой по корпусу. Да только никто это не засечёт в вакууме. Выходит, остаётся только ждать. Ты же не торопишься?

Кузьма Фомич сжал уточку, пропищав:

– Нет, Кузьма Фомич, я никуда не тороплюсь! Спешка дворникам противопоказана.

И взвыл в отчаянии.

* * *

Костя Спицин, бывший стажёр, а теперь – новоиспечённый старший слесарь по обслуживанию манипуляторов Асмуса, выглянул из-за угла вдруг опустевшего коридора, и мгновенно спрятался обратно – рефлексы будущего космодворника не подвели.

За поворотом он увидел, как два мордоворота куда-то тащат бесчувственное тело Кузьмы Фомича.

Старший слесарь прижался к стене, и его сердце плясало в бешеном ритме. Что происходит?

Костя не любил Кузьму Фомича. Уважал – да. Старейший представитель своей профессии, богатейший опыт разбора мусора – практически космический археолог! Устроиться к нему на стажировку было честью для Кости.

Но вот любить наставника не получалось. Тот постоянно подтрунивал над стажёром, упрекал, обзывал. Хотя Костя очень старался понравиться мастеру – но всё без толку. И манипуляторами он водит не так, и камеры поворачивает неправильно, и резаком пользоваться не умеет, и вообще, голова пустая и руки дырявые!

Поэтому, только услышав о возможности перейти на работу к Калугинскому, Костя согласился, даже не раздумывая. Сама по себе работа у великого инноватора была пределом мечтаний, а тут ещё и утереть нос вредному космодворнику!

Однако одно дело – утереть нос, и совсем другое – физическая расправа. При всех недостатках Кузьмы Фомича человеком он был не злым, а когда рассказывал свои мусорные байки – так и вообще, добряк добряком. Он точно не заслуживал того, что сейчас случилось.

Костя оттолкнулся от стенки и полетел в сторону от мордоворотов. Найти связь, найти связь! И сообщить кому надо. Вот только кому?

Схему мусорной станции Костя знал назубок, поэтому узел связи отыскал быстро. Ворвавшись в кабинет, он завыл от боли. Кто-то ударил его в солнечное сплетение, нагнул и скрутил руки за спиной. Краем глаза он увидел несколько десятков тел в спецовках, раскиданных по кабинету.

– А фы ффо фафой?

– Я не понима-а-аю! Отпустите!

– Не фонимаеф он! Ффо фафой, я ффрафыфаю?

– Кто такой? Константи-и-ин Спицин! Бывший стажёр! Послушайте! Там моего наставника куда-то уно-о-осят!

Хватка ослабла.

– Фыфхий ффафор? На фафом форахле флуфыл?

– На каком корабле служил? «Метла-а-а-2», у Летунова!

Костю перевернули, и он увидел перед собой коротко стриженную девушку лет двадцати: левая половина лица обезображена огромным отёком, а нижняя челюсть слегка смещена.

– Хфе он?

– Где он? Я же говорю: унесли его. Мордовороты калу-у-угинские!

– Ффё яфно. Хана ффоему наффафнифу.

– Хана моему наставнику? Почему? Что они с ним сделают?

– Фыфрофяф в фофмоф. На фьефение Афмуфу.

– Выбросят в ко-о-осмос на съедение Асмусу?

Костя обмяк. Его глаза забегали по комнате в поисках якоря, который вернул бы перевернувшийся мир на место.

– Но… Его же можно как-то спасти? – пролепетал он. – Давайте сообщим куда надо!

– Ха-ха-ха! Фооффим фуфа нафо! – Девушка кивнула на разбитый вдребезги модуль связи. – Ффафи луффе, фы «Фефлу» филофирофафь умеефь?

– Умею ли пилотировать «Метлу»? Разумеется.

Девушка достала из кармана электрошокер, ткнула Косте в бок и буркнула:

– Фофли ф анхар. Фыфро!

* * *

Костя разгневанно раздувал ноздри, до боли в костяшках сжимая штурвал родной «Метлы-2» и выжимая из маршевых двигателей максимум. Впервые он занимал кресло пилота, а не помощника-стажёра, но радости от этого практически не чувствовал.

– Тва-а-арь! Я так верил тебе! Ты был моим кумиром!

Девушка, сидевшая в соседнем кресле с электрошокером наготове, вздрогнула.

– Фы фро Фалухинффохо?

– Про Калугинского, про кого же ещё! Я-то думал, он хоро-о-оший человек! Но выкидывать в космос тех, кто с тобой не согласен… Да чтоб его самого так выкинули!

Девушка потёрла окровавленные кулаки – путь от узла связи до ангара был не из лёгких.

– Фы фонимаефь, ффо фоферял рафофу?

Стажёр раздражённо дёрнул плечом.

– Что? Работу потерял? Да и плевать! На этого гада работать не собира-а-аюсь!

– И фуфа фы феферь?

– Куда теперь? Ну так на сва-а-алку же. Фомича спасать.

– А ф фехо фы ффял, фто он фам?

Вопрос поставил Костю в тупик.

– Э-э-э… С чего я взял, что он там? А где же ещё ему быть? Калу-у-гинский выбрасывает людей у Асмуса, ему следы не нужны. А в открытом космосе рано или поздно нашли бы.

Девушка показала Косте большой палец – голова, мол!

– Как тебя зовут хоть?

– Алифа.

Костя прыснул.

– Алифа? Серьёзно?

– Фа не Алифа, а Алифа! – рассердилась девушка.

– Алита? Алида? Алиса?

– Фофлефнее. Фамилию не ффрафыфай! А фо я не фыферфу.

И пригрозила электрошокером.

– Так, готовимся. Вон она, сва-а-алка. Вот – Асмус. Подлетим – начну сканирование.

Асмус трудился вовсю. Сотни манипуляторов захватывали мусорные контейнеры, с неслышимым в космосе чавканьем заглатывая их.

– Фнафала флифайфие.

– Сам знаю, что сначала ближайшие надо проверить. Начнём с дальних – ближних уже не станет.

Подозрительный крошечный контейнер без маркировки нашли через несколько минут. Они еле успели: несколько минут задержки стали бы фатальны.

– Интере-е-есно, на чём его сюда доставили. Со станции незаметно не вылетишь. Неужели и там все куплены Калугинским?

– Фофом рафферёмфя. Фы хофь раф сам фахфафыфал фонфейнеры?

Костя сглотнул.

– Захватывал ли я сам контейнеры хоть раз? Нет, не приходилось. Но Кузьма Фомич учил, учи-и-ил… Я всё помню. Я справлюсь.

Алиса показала Косте кулак: уж справься!

Подлетев поближе к контейнеру, Костя отключил маршевые двигатели.

– Алиса, мы не можем подлететь туда.

Алиса недоумённо уставилась на стажёра.

– Там всё завалено мусором. Мы не на таране, а на «Метле»! Есть только один вариант – аккуратно разбирать мусор, пока не доберёмся. Ёмкости грузового отсека нам не хватит. Придётся маневрировать, выбрасывать мусор обратно.

План был неплох, но Алиса зарычала, показывая на экран.

– Истреби-и-ители? Откуда они здесь? Никогда не понимал, зачем мы их до сих пор делаем. Мы же ни с кем не воюем!

Два серебристых истребителя, выпорхнувшие из-за тела червяка Асмуса, направились к «Метле-2».

И открыли огонь.

* * *

«Метла-2» проявляла чудеса маневренности, работая на пределе прочности корпуса. Костя сновал между контейнерами, увиливая от выстрелов. Контейнеры вокруг корабля испарялись один за другим под выстрелами лазеров истребителей.

– Алиса! – прокричал он, не отрываясь от штурвала. – Должен тебя спросить!

– Нафол фремя!

– Пара точных попаданий в «Метлу» – и мы трупы. Ты понимаешь, во что мы ввязались? Скажи, если ты хочешь улететь обратно!

– Ффо, ффруфил?

– И ничего я не струсил! Ладно, поехали!

Мусор мешал «Метле», но мешал он и истребителям – им приходилось расчищать путь к вертлявому мусоровозу. Костя вёл корабль по сложной траектории, которая была далека от кратчайшего пути к капсуле. При этом он захватывал пролетающие мимо контейнеры и засовывал их в грузовой отсек, не слишком заботясь о сохранности. За такое наплевательское отношение к правилам безопасности Кузьма Фомич не то что выпорол – морду набил бы.

– Ффо фы фелаефь?

– Увидишь. У меня есть пла-а-ан!

Алиса пожала плечами.

Набрав достаточно мусора, Костя подлетел к капсуле на расстояние захвата, развернулся к истребителям и выбросил собранные контейнеры в их сторону. Те немедленно приступили к уничтожению новых препятствий.

– Ну вот, пара секунд у нас теперь есть! Держись, Фомич! Алиса, готовься задраивать люк! Вон та кнопка!

Костя понимал, что второй раз так не повезёт. Ни Кузьме Фомичу, ни ему самому. Сейчас или никогда.

«За манипуляторами нужен глаз да глаз: неопытный дворник может повредить контейнер…» – вспомнил он слова наставника. «Дворник должен быть метущий…» Нет, не то, это не поможет! «В нашем деле спешка противопоказана…»

Вот оно! Не спешить! Не торопиться. Расслабиться. Быть спокойным.

Две секунды это целых две секунды. Кому-то миг, а кому-то и целая вечность.

Время замедлилось для Кости. Он не слышал Алису, не смотрел, как медленно открывается её перекошенный рот. Он видел только манипуляторы, осторожно тянущиеся к капсуле.

Осторожно. Не повредить. Одновременно. Если один из манипуляторов успеет раньше – груз только оттолкнётся, и тогда пиши пропало. Фомич показывал, как это происходит…

Три конечности «Метлы» коснулись капсулы, надёжно зафиксировав её. Теперь – обратно. Медленно, осторожно. Костя, кажется, перестал дышать.

Краем глаза он заметил, как Алиса потянулась к кнопке, закрывающей вход в грузовой отсек.

И мир снова обрёл скорость.

Алиса ударила по кнопке, а Костя развернул корабль в немыслимом пируэте, чтобы улететь от преследователей. И корабль взвизгнул сиреной безопасности.

Один из истребителей наконец попал в цель.

У Алисы с Костей заложило уши от воя. Ничего не слыша, Костя прошептал:

– Вроде живы. Газу-у-уем!

Он включил маневровые двигатели, чтобы вывести корабль из мусорного поля, и ничего не произошло.

Истребитель попал в двигатели. Улететь было невозможно.

* * *

Костя отключил сирену, и пару секунд наслаждался наступившей тишиной. Алиса покосилась на него.

– Ффо флуфилофь? Фофему наф не фохфили?

– А ты не ра-а-ада, что нас не подбили?

– Фофему, рафа, но… А эфо ффо фафие?

Она прокрутила экран, чтобы увидеть окрестности Асмуса. Из-за автоматического монстра один за другим выпрыгивали корабли, один за другим. Костя включил радио на стандартных волнах Мусорного Альянса.

– …окружены. Сопротивление бесполезно. Зачехлите орудия и на маневровых приближайтесь к флагману «Ариэль». Вы окружены. Сопротивление…

Костя и Алиса увидели, как преследовавшие их истребители медленно двигаются в сторону самого большого корабля. Видимо, того самого «Ариэля».

– Неуфели Арфур уффел? У нехо фолуфилофь!

Костя переключился в режим передачи.

– «Ариэль», «Ариэль», как слышите! Говорит «Метла-2». Двигатели повреждены, нужна по-о-омощь! Приём!

Пошуршав, приёмник ответил незнакомым голосом:

– «Метла-2», слышим вас отлично. Пришлём к вам буксир через полчаса. Держитесь там. Приём!

Алиса подскочила к микрофону:

– Арфур! Эфо я, Алифа! У фаф фолуфилофь!

– Рад слышать тебя, Алиса! Да, у нас получилось. А у вас как? Кузьма Фомич в порядке?

Костя с Алисой встревоженно переглянулись и умчались в грузовой отдел.

Распиливая контейнер-капсулу, Костя приговаривал:

– Фомич, ну ты не серча-а-ай. Совсем забыли про тебя в суматохе. Сейчас, ещё немного.

Когда кусок корпуса был отрезан, Костя отбросил его в сторону. Изнутри раздалось:

– Ай, молодец Костя! Зря я тебя всё-таки ругал. Из тебя получится отличный дворник.

Смеясь и плача, Кузьма Фомич вылез из заточения. Сердечно обняв Костю, он подошёл к Алисе:

– А вот и дерущаяся девушка! Надеюсь, ты не…

Алиса закричала и со всей силы врезала Кузьме Фомичу по челюсти снизу вверх. Тот отлетел к потолку и застонал.

– Фьёрф… Ты мне фелюфь фломала!

– Феферь мы ффифы.

Кузьма Фомич спустился вниз.

– Офифно, но ффрафефлифо.

Вместе они отправились в рубку ждать буксира.

Буксир прибыл через полчаса, и Артур Мамедов прибыл вместе с ним. Он оказался тем самым парнем, которого спасли космодворники в первый раз. Артур увлечённо рассказывал:

– Мы уже давно копали под Калугинского. Он, конечно, много хорошего придумал, но вот его методы оставляли желать лучшего. Производство Асмусов – дело убыточное и бесперспективное, но для него это стало идеей-фикс. И он не стеснялся устранять всех, кто мог помешать ему. Меня поймали, когда я собирался передать отчёт правительственной комиссии на Земле. Успел бы – не допустили бы эти Асмусы к свалке. На чём попалась Алиса, я не знаю.

– Я раффафу!

– Конечно, расскажешь, но когда у тебя челюсть заживёт. Сейчас тебе вредно много говорить. Можешь на планшете написать, кстати! Я прочитаю.

Через пять минут он читал:

– Я отправилась на поиски Артура, меня то есть. Мы-то думали, что Калугинский держит людей где-то на мусорной станции. И подумать не могли, что выкидывает. Во время поисков меня и поймали. Когда Кузьма Фомич спас меня, я думала, что он один из них. Потому и напала. Я сначала не поняла, что была выброшена, – думала, мало ли, просто камера. Вернувшись на станцию, я узнала, что Артура без чувств отправили лечиться на Землю – в медицинском отделе у Калугинского людей не было, он не мог помешать. А вот меня хотели повязать снова. Но я вырвалась и отправилась в узел связи. Передать отчёт на Землю я успела, а потом ворвались люди Калугинского и сломали модуль связи. Оставалось надеяться, что Артур быстро придёт в себя и сможет вызвать подмогу.

Артур победно улыбнулся Алисе.

– Как видишь, смог! И на этом грязные дела Калугинского закончились.

* * *

Кузьма Фомич Летунов с удовлетворением сытого кота обозревал серебристо-чёрное великолепие космической свалки. Он покачивался в кресле помощника, уступив капитанское Косте Спицину.

– Неуютно как-то… Вы там, я тут… Может, обра-а-атно поменяемся?

Кузьма Фомич лениво посмотрел на бывшего стажёра.

– Сам, сам. Всё у тебя получится. Я своё отдворничал, теперь это твоя работа. Я могу лишь почётно наблюдать.

– Хорошо, договори-и-ились. Приступаем к октанту семьсот три – пятнадцать – двести девяносто четыре. Сканирую ближайший контейнер… Спектрограмма выдаёт преобдала-а-ание кобальта. Начинаю захват…

Кузьма Фомич с полуприкрытыми глазами наблюдал за уверенными действиями Кости и улыбался. Наконец-то Константин никуда не торопился.

Ведь дворник должен быть метущий.

Герой не нашего мира. «…Там, где мы открыли новые миры»

Святослав Логинов. Дом Натаниэля Гордона

Тане, которая скоро полвека как замужем за фантастом

Натаниэль Гордон, в высшей степени приличный господин, успешный сочинитель, чьи книги переведены на множество языков, с неодобрением разглядывал посетителя: худого, неряшливо и старомодно одетого. Если бы не настоятельная просьба миссис Гордон, Натаниэль ни за что не стал бы принимать такого подозрительного типа.

– Пожалуйста, повторите ваше имя. Только помедленнее, я хочу его записать.

– Записывайте: Амбинимус-Ретуанто-Ангтиограммон-Марчино-Ихтиос фон Берчель, к вашим услугам.

– Прелестно! Не представляю, как полиция вносит это имя на водительские права. Что касается меня, как я должен вас называть? Боюсь, я вывихну язык уже на первом слове.

– Для общения с властями у меня есть другое имя. Оно не настоящее, но звучит привычно для полицейского уха: Майкл Мески. А вы, если хотите, можете называть меня мистер Берчель. Думаю, это устроит всех.

– Да, пожалуй. Итак, мистер Берчель, вы утверждаете, что мой дом заражен некими сверхъестественными силами и вы берётесь за соответствующую плату очистить его от всей и всяческой чертовщины.

– Совершенно верно.

– Осмелюсь заметить, что я живу в этом доме почти пятнадцать лет и ни разу не замечал никакой чертовщины. Это не замок, где водятся привидения, это честный английский дом, достаточно старый, но в его шкафах никогда не было скелетов.

– Ваша супруга говорит иное.

– Давайте, будем честными: моя жена нервная особа со слабой организацией психики. Лизабет можно внушить что угодно, и я не хочу, чтобы вы занимались такими внушениями. Ей нужен хороший психотерапевт, а не мошенник с многосуставчатым именем.

– Отлично, будем говорить начистоту. Практически наверняка под видом психотерапевта к вам в доверие сумеет втереться мошенник более законченный, чем все колдуны и экстрасенсы мира. Вашей супруге будет на некоторое время становиться легче, потом болезнь вернётся с новой силой – и так, до бесконечности. Вы измучаетесь платить этим типам и потеряете всякую надежду на нормальную жизнь. Уверен, что среди ваших знакомых есть подобные семьи.

– Где их только нет, – мрачно сказал владелец дома.

– Что касается меня, я закончу свою работу максимум за два дня. При этом желательно, чтобы вашей супруги не было дома. Она женщина энергичная и любознательная. Несмотря на запреты, она станет следить за моей работой, вмешиваться в самое неподходящее время, а то и повторять за мной заклинания, с виду, быть может, смешные, но на самом деле опасные. Поэтому у меня правило: никогда не работать в присутствии женщин, даже учёных ведьм. А вы можете быть уверены, что я не стану зомбифицировать миссис Гордон.

– А как насчёт мужчин? Я не хочу оставлять вас в доме одного.

– Вы можете остаться в доме. Только прошу не вмешиваться в мою работу и воздержаться от комментариев, даже если мои действия покажутся смешными или глупыми. Потом, спустя два дня, комментируйте сколько угодно, можно даже в письменном виде. Прежде, чем явиться сюда, я прочёл некоторые ваши книги. Вы знаете, они мне понравились, хотя большинство любовных сцен написаны на грани фола. Догадываюсь, в каком виде вы представите меня в своём следующем романе.

– Будьте покойны, в этом вопросе всё будет как нельзя лучше.

– Но прикиньте, если ушлый критик начнёт не разбирать вашу новую книгу, а заглядывать вам через плечо и комментировать ваш метод работы, вам это понравится?

– Я уже сказал: в течение двух ближайших дней комментариев не будет.

– В таком случае, когда я смогу приступить к работе?

– Хоть завтра. Жена уехала к родственникам, её не будет неделю. Прислуге я дам выходной.

– В десять утра вас устроит?

– Да, конечно. Но мы не определились с некоторыми важными вопросами. Договор, сроки оплаты и, главное, как я смогу определить, что вы выполнили свои обязательства.

– Зачем эти сложности? Думаю, слова джентльмена будет достаточно. А платить можно следующим образом: если в течение месяца ваша супруга будет спокойна, прекратятся истерики и беспричинные припадки, нормализуется сон, в том числе, не будет ночных кошмаров, значит, я хорошо исполнил свою работу. Мы встретимся, где вам будет удобно, и вы выплатите мне причитающийся гонорар.

– Однако… – заметил заказчик. – Даже фьючерсные договоры с издательствами составляются более серьёзно.

– Но ведь я не издатель, – улыбнулся Амбинимус-Ретуанто-Ангтиограммон.

Наутро чародей постучал в двери дома, который ему предстояло избавить от зловредных духов.

«Чистить от нечисти», – как выразился Натаниэль Гордон, преуспевающий автор многочисленных низкопробных романов. Сейчас ему предстояло стать одним из персонажей собственных сочинений.

Натаниэль Гордон сам открыл дверь.

– Всё, как договаривались, – сказал он. – Жена уехала ещё позавчера, и её не будет неделю. Прислуга отпущена на два дня. Меня, если потребуется, можно найти в кабинете, хотя, без особой надобности, прошу туда не заходить. Я работаю.

– Благодарю, сэр. – Амбинимус раскрыл большой, принесённый с собой саквояж, вытащил оттуда тёмно-синюю шёлковую накидку и короткий скипетр, украшенный фигуркой слоновой кости.

– Не смею мешать, – объявил Гордон и вышел из прихожей. Уже из соседней комнаты он слышал, как нанятый чародей загудел дрожащим горловым звуком, каким поют азиаты:

– Во имя Амутуина сына Корома, внемлите! Здесь Амбинимус, постигший тайны Тали, Ретуанто-Ангтиограммон, прославленный в иных сферах, Марчино-Ихтиос, соповелитель сущего! Внемлите и трепещите!

Натаниэль Гордон пожал плечами.

– Неубедительно! – резюмировал он. – Если бы я взялся писать подобное заклинание, получилось бы красивее и внушительней.

Потом, не желая нарушать данное слово, ушёл и заперся в кабинете.

Амбинимус шёл из комнаты в комнату, поводя жезлом, словно сапёр миноискателем, и твердил заученные заклинания. Ничто при его приближении не сгущалось, ничто не меркло. В гостиной из-под ломберного столика выскочила бурая крыса, расстелила полуметровый хвост на пути волшебника. Тот, не заметив, поскользнулся на голом хвосте, пару шагов сделал совсем не вальяжно, с трудом удержавшись на ногах, и возгласил:

– Парангемон!

– Сам ты парангемон, дурак необученный! – проскрипела крыса. – Ты должен был упасть, а не отдавливать хвост! Пожалуюсь хозяину, он у тебя из спины мне запасной хвост вырежет!

Амбинимус ничего не заметил или сделал вид, что не заметил и не слыхал проклятий и угроз. Продолжая распевать гимны, он направился дальше. В гардеробной подошёл к одному из шкафов, отворил дверцы. Из глубины шкафа на него вывалился пожелтевший от времени скелет. В последнее мгновение экзорцист наклонился, чтобы заглянуть под висящие платья, и скелет, промахнувшись, рухнул на пол и рассыпался грудой костей. Откатившийся череп впился зубами в штанину мага.

– Н-да… – заметил Амбинимус, – хозяин сказал, что никаких скелетов в здешних шкафах нет. Похоже, он случайно сказал правду. Придётся искать в другом месте.

Череп от обиды щёлкнул зубами и, выпустив штанину, откатился в сторону.

– Заклинаю демонами Магриба, склониться и пасть к моим ногам!..

С чердака вынырнула стая летучих мышей, закружила вокруг головы заклинателя. Всякий, сколько-нибудь склонный к экстрасенсорике человек, лежал бы сейчас в глубоком обмороке, но двое, оставшихся в доме людей, ничего не чувствовали. Амбинимус, как и прежде, талдычил заклинания, не действующие ни на кого, а Натаниэль Гордон лишь раз оторвался от компьютера, прислушался к воплям, доносящимся из парадных комнат и, усмехнувшись, продолжил работу над мистическим триллером, который был уже анонсирован в одном из журналов.

– Заклинатель – мошенник! – прошелестело по дому. – Колдовать он не умеет и нас не видит.

– Сейчас увидит, – донёсся ответ. – Таких, как он, надо больно наказывать.

Амбинимус тем временем приблизился к дверям, ведущим в подвал.

– Бойтесь меня, – заунывно пел он, – ибо я пришёл за вами, и приход мой страшен!

Подвальная дверь распахнулась с громким стуком, из темноты повеяло ледяным сквозняком. Не заметить этого было невозможно. Амбинимус замолк и попятился. В первую секунду казалось, что внизу ничего нет, но потом из подвальной сырости и мрака сконденсировалось звероподобное нечто и уверенно двинулось на неосмотрительного волшебника.

У подвального монстра была морда, напоминавшая медвежью, волосатый торс и руки, почти человеческие, но с гипертрофированной мускулатурой. Задние лапы изобличали зверя, способного с места бросаться на добычу, без устали гнаться и настигать жертву.

Зверюга гулко зевнула, продемонстрировав пасть, усаженную жёлтыми тупыми зубами. Такими зубами трудно рвать и удерживать схваченного, но можно зажать ещё живое тело и неспешно со вкусом перемалывать.

Чудище явно выжидало, когда горе-заклинатель испуганно взвизгнет и кинется наутёк, чтобы одним прыжком нагнать, сбить с ног и приступить к кровавой трапезе.

Амбинимус не побежал. Он бросил мешающий жезл и взмахнул пустыми, казалось бы, руками, словно ошейник собрался надеть на явившееся исчадье ада. Затем резко дёрнул левой рукой, в которой по-прежнему ничего не было. Так хозяин дёргает изукрашенный шипами строгач, призывая к порядку, не вовремя разошедшегося пса.

Подвальный зверь упал на колени. Он мог бы тяпнуть Амбинимуса за колено, но, что-то ему мешало. А заклинатель взмахнул правой рукой, в которой была зажата воображаемая плётка. Удары сыпались один за другим, зверь уже не ревел утробно, а жалобно визжал, ползая на брюхе.

– Ну что, – произнёс заклинатель, – понял, с кем имеешь дело?

– Ты кто? – просипел избиваемый.

– Ишь ты, какая Фыха умненькая! Хочешь, чтобы я тебе имя настоящее открыл? Сидишь на цепи, вот и сиди смирно. Подай палку.

Фыха подползла к брошенному жезлу, зажала его в зубах и вернула повелителю.

– Вот видишь, будешь хорошо себя вести, обойдёмся без розги.

– Всё равно удавишь, – пробурчала Фыха.

– Это мы решим, судя по обстоятельствам. Может, ещё поживёшь. Пошли в подвал, поглядим твоё хозяйство.

В подвале было темно и прохладно.

– Свет зажги, – приказал волшебник.

– Мне и так видно.

Коротко свистнула плеть.

– Я сказал: свет зажги.

Потолок засветился мертвенной зеленью.

– Электричество здесь проведено?

– Зачем? Нет его.

– Это что?

– Котёл и бойлерная. Центрального отопления в доме нет.

– Уголь, когда последний раз завозили?

– Я откуда знаю? Мне он не нужен. По-моему он тут всегда лежал.

– Истопник когда приходил?

– Если бы он пришёл, я бы его съел.

– Но-но! – разохотился жрать. Мне и то, сколько времени потребовалось, чтобы тебя из небытия выманить, а тут какой-то истопник…

– Ну, не съел бы, но он отсюда уполз бы окарачь.

– То есть дом обогреваешь ты?

– Я себя обогреваю, а дом при мне греется.

– Ты смотри, не Фыха, а настоящее сокровище. Такого давить нельзя, это себя не любить. Чем же ты здесь жив, болезный?

Амбинимус заговорил о Фыхе в мужском роде, и Фыха немедленно потерял всякие женские признаки, оборотившись несомненным самцом.

– Дом старый, – пояснил Фыха, – ему, никак, лет четыреста. Дому рушиться пора, а он стоит. Почва вокруг влажная, и ко мне заползают магические плесневые слизни. Я их жру. Они мягкие.

– Подробности можешь опустить. Трапезу с тобой я делить не собираюсь. Ты лучше скажи, наверх ты зачем совался?

– Так ведь скучно внизу одному сидеть. А наверху культура, развлечения всякие. Моих наводок там почти что и нет, хозяева сами стараются.

– Пошли, посмотрим, какая там культура процветает.

– Может, не надо… – заканючил Фыха, но рывок поводка заставил его встать.

Амбинимус с Фыхой на поводке поднялся на цокольный этаж, в первое пустое помещение.

– Откуда холод? – спросил маг. – И к тому же сырость. В подвале тепло и сухо, в остальных комнатах – тоже, а тут – ноябрьский вечер над Темзой. Твоя работа?

– Моя. Чтобы никто, без особой надобности, в подвал не шастал.

– Согласен. Холод можешь оставить, а нетопырей, чтобы не было, а то чувствительная натура здесь в обморок упадёт.

– Нет тут никаких нетопырей. Сами знаете, это просто инфернальные сгустки. Им удобно такую форму придавать.

– Вот именно. Убрать, и чтобы впредь их не было.

Фыха глухо рыкнул (или рыкнуло, поскольку никакого рода у астральных сущностей не бывает), и летучие мыши, с неслышным писком пытавшиеся атаковать незваного гостя, бесформенными комками попадали на пол.

– Я сказал: убрать! – повторил чародей. – Самому мне этим заниматься? Может быть, ты полы за собой мыть прикажешь?

Фыха улёгся на пол и зачавкал, подъедая информационные сгустки.

– Молодец. Умная Фыха, – похвалил Амбинимус.

– Ты ещё скажи: хорошая, – огрызнулся зверь.

– До хорошей тебе, как мне до палаты лордов. Доел? Тогда пошли дальше.

В гардеробной горел электрический свет, такой же неживой, что и зелёное свечение подвала. Мослы разбитого скелета по-прежнему кучились на полу.

– Подбери.

– Это не моё, – огрызнулся Фыха. – Он тут в шкафу всегда был, и я его из шкафа не вытаскивал.

– Я сказал: подбери. Начисто.

Фыха принял прежнюю позу лежащего сфинкса и захрустел костями.

– Давай-давай, – проворчал он в промежутке между разгрызанием костей. – Раскормишь меня до невозможности, я сил наберусь, сорвусь с цепи и такое с тобой сделаю, что мне самому страшно.

– Мечтать не вредно. У меня сил на сто таких, как ты, хватит. Ты череп-то не забудь, вон он, под комод закатился.

– В соседнем шкафу ещё один скелет прячется.

– Пусть пока постоит. Пригодится.

Покончив со скелетом, прошли в гостиную. Фыха повёл носом:

– Ничего нет. Чисто тут.

– А вот врать не надо. Про крысу почему молчишь? Твоя, между прочим. Зови сюда.

Крыса против своей воли выбежала на середину гостиной.

– Хвост не болит? – спросил Амбинимус.

– Тебе какое дело? – отрубил грызун. – Сам отдавил хвост, а потом спрашивает.

– А не расстилай хвоста на моём пути. Фыха, убери это с глаз долой.

Фыха разинул пасть.

– Эх, хозяин!.. – огорчилась крыса. – Я, можно сказать, не за страх, а за совесть старалась служить, а меня за верную службу заживо жрать. Не по-привиденчески это.

– Выбирать надо, кому служишь, – сказал Амбинимус, но крыса уже исчезла в Фыхиной пасти.

«На зуб-то не попала, – отметил про себя Амбинимус, – захочет Фыха, отрыгнёт свою крысу живёхонькой».

– Теперь спальни, – сказал он. – Сначала хозяйскую, затем и хозяйкину.

В спальне Натаниэля Гордона не было ничего, что могло бы заинтересовать колдуна. Пара постеров на стенах, ночной столик, торшер и расхристанная постель, ясно указывающая, что горничная была отпущена ещё вчера, а сам хозяин застилать постель не умел или не посчитал нужным.

– Ишь, как тут чисто! – заметил Амбинимус. – Вот уж у кого сон спокойный. И не поверишь, что хозяин – сочинитель самых мрачных готических романов. Опять же, откровенной порнографии за ним не числится, но работает он всё время на грани. А в спальне у него всё целомудренно, как в келье старушки-монашенки.

– Так он здесь не сочиняет, – произн ёс Фыха, подпустив в голос развратных интонаций. – Он здесь спит.

– Тогда двинулись в хозяйкину спальню. Чуют мои чакры, что там нас ждёт иная картина.

Так и случилось. Воздух в помещении рябил от облаков гнуса. Трёхчастное зеркало на туалете красного дерева, создавало иллюзию бесконечного коридора, в котором клубилось что-то тоже бесконечно длинное. Над кроватью нависал полог или балдахин из серой паутины, не позволявший видеть постель.

– Летучую мразь убрать, – скомандовал чистильщик. – Там и твои флюиды порхают…

– Так я не со зла, а из любопытства. Тут такая кунсткамера собралась, грех не подсмотреть.

– Ты смотри, я тебе такую кунсткамеру устрою, будешь в формалине плавать. Зеркало не тронь – разобьёшь. Я с ним сам разберусь.

Обживший зеркальный коридор и кажущийся бесконечно длинным глист, на деле насчитывал ярдов с полсотни. Амбинимус вымотал его из зеркала с помощью палки, кинул на пол.

– Жри.

– Не хочу. Противно.

– А мне не противно? Допустил такое в доме, теперь жри.

Через минуту спальня приобрела вполне пристойный вид, если не считать серого занавеса, скрывавшего постель.

– Тут у нас самое интересное.

Амбинимус поднял жезл, который не был волшебным, но вполне заменял стек, и ловко намотал на него паутину, открыв спрятанное до поры ложе.

Эта кровать была аккуратно застелена, но если взглянуть магическим взором, беспорядок на ней был ужасающий. Смятые простыни, сбитое одеяло, скомканные подушки. Посреди этого разгрома спала молодая женщина. Можно было не загадывать, что её мучили кошмары. Она металась по постели, вскрикивала и стонала. На лбу выступал пот, волосы были спутаны.

– Хороша! – произнёс Амбинимус. – А господин Натаниэль полагал, что это может быть вылечено психотерапевтом. Фыха, тебе по силам справиться с такой красавой? Видишь, она лет на пятнадцать моложе миссис Гордон. Значит, болезнь очень запущена.

– Всего пятнадцать лет? Разберусь мигом.

Зрачки у Фыхи полыхнули голубым огнём, затем застыли, обратившись в четырёхлучевую звезду. Женщина вздрогнула и открыла глаза.

– А!.. это они! Они пришли за мной! Они здесь! Натан, спаси меня!

Колдун повёл ладонью, крик стал беззвучным.

– Тише, тише, а то муж услышит, прибежит, разбирайся с ним потом. Ну что, Фыха, берёшься? Тогда фас!

Амбинимус отпустил поводок, и Фыха прыгнул, вцепившись в женское тело.

Вопль был очень похож на настоящий. Дама, вскинув руки, пыталась заслониться от медвежьей морды, но её косточки захрустели на тупых зубах. Фыха склонил голову набок, чтобы удобнее было разгрызать кости и вырывать из бьющегося тела куски мяса. Казалось бы, можно сразу раздробить горло и прекратить мучения, но слишком долго подвальное чудовище сидело на вегетарианской диете, чтобы лишить себя такого удовольствия. Неважно, что зубы перемалывают нематериальную плоть, страдания всегда материальны.

Смолкли крики, Фыха судорожно проглотил последний кусок и довольно растянулся на залитой кровью постели.

– Что за дела? – возмутился Амбинимус. – Убери за собой. Всё подлижи, чтобы чисто было.

Фыха лениво поднялся, принялся вылизывать измазанные простыни. Следов крови за ним не оставалось, пахло горячим паром, словно в прачечной, где гладят бельё. Через пять минут постель была не только выглажена, но и заправлена.

– Горничная из тебя – высший класс, – похвалил волшебник. – И что тебя потянуло в адские твари?

– Захотелось, – кратко ответил Фыха.

– Коли так, то пошли в кабинет к нашему домовладельцу. Только там ничего без дозволения не трогать. Натаниэль Гордон не просто домовладелец, каких на каждой улице, что домов. Он знаменитый писатель, сочиняет детективы и мистические романы. Можно сказать, о тебе пишет.

– Посмотреть бы… Я туда ни одной тени не засылал.

– Сейчас посмотришь. Но аккуратно, без хамства.

– Понятненько.

Двое охотников за нечистью направились в библиотеку, где располагался кабинет писателя. Шли себе рядышком тихо-мирно, и не подумаешь, что только что эта пара устроила кровавую разборку в дамской спальне. На входе в библиотеку висела массивная дубовая дверь, так что никакие вопли не могли бы отвлечь хозяина от работы; зря Амбинимус магию применял, добиваясь тишины. Если все остальные двери не имели запоров, то дверь в святая святых хозяина, была заперта изнутри на цифровой замок.

– Дай открою, – вызвался Фыха.

– Ты сломаешь, – возразил Амбинимус. Он положил ладонь на кнопки, и дверь мягко отворилась.

– Обидеть хочешь… – проворчал Фыха. – У меня в бойлерной за столько лет ничего не сломалось, а тут какой-то замочек…

Амбинимус не слушал, он смотрел, что делается в библиотеке. Множество крылатиков, одни похожие на уродливых херувимчиков, другие на миловидных дьяволят, ползали по книжным стеллажам, без толку листали тома и альбомы, нечленораздельно ругались. Иные сражались на шпагах или размахивали кинжалами, и смысла в этих дуэлях было не больше, чем в научных диспутах тех, кто выбрал вечный пятиминутный мир. Несколько призраков в колпаках и мантиях варили на бесплотном огне всевозможные зелья, разумеется, ядовитые. При виде гостей дьяволята и ангелята бросили свои дела и с визгом кинулись на вошедших.

– Цыц! – прикрикнул Амбинимус. – Совсем страха не имеют. Фыха, объясни им аккуратно, как надо себя вести.

Фыха издал протяжный рык, и мелкое воинство, так же дружно, как и в атаку, ринулось спасаться среди стеллажей. Лишь несколько крылатиков, сидящих на плечах Натаниэля Гордона, не пытались прятаться, а корчили рожи, чувствуя себя в безопасности под защитой хозяина. Сам писатель не обратил на вошедших внимания, продолжая молотить по клавишам компьютера.

Амбинимус повернулся к дверям и принялся навешивать в проём паутину, собранную в спальне миссис Гордон.

– Вот и пригодилось, – приговаривал он, – теперь ни один паразитик из кабинета не выберется. Пусть книжки листают, это полезно.

– Чего с ними возиться? – спросил Фыха. – Передавим, как клопов, и дело с концом.

– Нет, так не пойдёт. Хозяин фантаст, мистические романы сочиняет, а ты – давить… Конечно, ему лучше бы антураж позаимствовать у любимой жены, а не в чужих книжках, но это уже не наше дело. В творческий процесс вмешиваться нельзя.

Фыха не ответил, а только издал нечленораздельный урк, на этот раз не грозный, а умильный.

Амбинимус обернулся и увидел, что сверху на секретере сидит крупных размеров небывальщина. Чудище было явно женского рода: снизу в первую очередь были видны толстые ляжки, покрытые плотной чешуёй, пузико в чешуйках помельче, огромные сиськи, свисающие ниже пояса. Трёхпалые руки непрерывно шарили по нечистому чешуйчатому телу. Голова в проплешинах и пучках себорейных волос раскачивалась на тонкой шее. Жирно намалёванный яркой помадой рот был полон мелких острых зубов. Вместо носа гноилась сифилитическая яма.

Фыха поднялся на дыбы и попытался лизнуть чешуйчатую бабу в пятку. Та хихикнула и принялась дразнить Фыху, болтая из стороны в сторону сиськами.

– Фу! – скомандовал Амбинимус.

– Убивать такую красоту? – жалобно спросил Фыха.

– Нет. Пусть живёт.

– Спасибо.

– В принципе нам пора идти, на сегодня работа закончена. Взглянуть только, какая в кабинете техника имеется и как она работает.

Из техники нашлась кофеварка и компьютер, который едва не дымился от писательского усердия. В кофеварке обитал не гремлин даже, а просто магическая блошка, какая водится в каждой второй кофемашине. Блошку Амбинимус вытащил и раздавил на ногте. Затем повернулся к Натаниэлю Гордону.

– А не попить ли кофе?

– А не попить ли кофе? – задумчиво повторил Натаниэль, оторвавшись от текста.

Пока Натаниэль возился с кофейным агрегатом, невидимый Амбинимус изучал компьютер.

– Надо же, машине давно пора на слом, а она работает. Ты, случаем, здесь ничего не чинишь?

– Вот ещё… – отвечал Фыха. – Я такими делами не занимаюсь. Просто-напросто владелец не знает, что компьютер может сломаться, вот он и не ломается. А магии здесь никакой нет. Опять же, если начнётся возня с заменой компьютера, нарушится весь порядок существования мелких бесенят, а им этого не хочется. Куда приятнее хозяина за нос дёргать, чем компьютер ломать.

Тем временем по кабинету разнёсся запах свежесваренного кофе.

– Надо же, – удивился Гордон, – первый раз этот драндулет сварил приличный кофе. Выпью-ка ещё чашечку.

На дверях Амбинимус поставил заслон, чтобы кабинетная мелочь не расползалась по дому. В гостиной оставил записку, в которой сообщал, что работа закончена, дом в порядке, а сам чародей зайдёт за гонораром через месяц. После чего Амбинимус с Фыхой на поводке спустился в подвал, откуда начинал свой поход.

– Мне что же, здесь на цепи сидеть? – спросил Фыха, увидав, что маг навязывает поводок на стальную стойку котла.

– Ничего, посидишь. Кто-то недавно опасался, что его сейчас удавят, а теперь его ошейник пугает. К тому же, чует моё сердце, недолго тебе здесь сидеть.

– У меня нет сердца, нечем чуять. Я живу одной минутой.

– Ну и сиди, раз так. Увидимся через месячишко с небольшим.

Через месяц Амбинимус фон Берчель, а по документам – Майкл Мески, явился к Натаниэлю Гордону и, пусть не сразу, но был принят им.

– Чем могу быть полезен? – сухо поинтересовался писатель.

– Как договаривались. Я надеюсь, с вашей женой всё в порядке, и в доме никаких странностей нет.

– С моей женой всё в порядке, но я не понимаю, при чём здесь вы.

– Мы договаривались, – спокойно напомнил посетитель, что вы заплатите мне восемьдесят тысяч фунтов за очистку вашего дома от зловредных инфернальных сущностей.

– Как интересно! Восемьдесят тысяч – изрядная сумма. У вас, конечно, должен быть договор, заключённый в присутствии нотариуса.

– Вы отлично знаете, что договора у меня нет. Всё оговаривалось под честное слово.

– Под честное слово платятся только карточные долги. Или предъявляйте документы, или избавьте меня от вашего присутствия.

– Хорошо, я уйду. Но учтите, раз оплата не произведена, то и все остальные договоренности не вступают в силу. И в следующий раз вам самому придётся искать меня.

– Это угроза?

– Ни в коей мере. Это констатация факта. У вашей супруги, если она ничего не потеряла, должны быть записаны мои данные. Понадобится – найдёте.

В прихожей, провожаемый неподкупным слугой, Амбинимус остановился надеть калоши, которые не так давно вновь вошли в моду. Наклонившись, он беззвучно посвистал. Из подвала донёсся такой же неслышный рык, который тем не менее заставил бдительного слугу поёжиться.

– Готовься, Фыха, скоро будешь на свободе. Крысу – я знаю, она не съедена – отрыгни, и пусть она тебе цепь перегрызёт. Но пока из подвала не выходи и других в подвал не пускай. До встречи, Фыха.

Так и получилось. Через три недели разгневанный Натаниэль Гордон ворвался в квартиру, где согласно документам проживал Майкл Мески и ничто не напоминало Амбинимуса фон Берчеля и прочие его имена.

– Вот что, – с ходу начал Гордон, – чтобы завтра мой дом был в порядке!

– С вашим домом что-то случилось? – невинно поинтересовался чародей.

– Он ещё спрашивает! Был дом как дом, а теперь всюду копошатся жуткие твари. А батареи отопления? Они раскалились едва не докрасна. Пришлось распахнуть все окна, но в доме всё равно нечем дышать.

– Это вы зря. Через распахнутые невовремя окна жуткие твари и проникают в ваш дом. Впрочем, это я могу исправить прямо сейчас и безвозмездно. К завтрашнему утру все батареи в вашем доме покроются инеем. Вас это устраивает?

– Вы немедленно и безвозмездно исправите всё, что напортачили в моём доме. Иначе вам придётся очень близко познакомиться с английским правосудием!

– У вас, несомненно, есть договор, скреплённый нотариусом, в каковом прописано, что именно я должен был делать в вашем доме…

– Я сумею отправить вас за решётку безо всякого договора. Десятки свидетелей подтвердят, что до вашего визита у меня был нормальный дом, а теперь это гнездилище нечисти.

– Вам будет трудно доказать, что дом был нормальным. Вы недовольны жарой, так скажите, как осуществляется обогрев вашего дома?

– Я откуда знаю? Я не этот… как его… сантехник. Наверное, в доме центральное отопление. Оно теперь у всех.

– Нет у вас центрального отопления, и не платили вы за него никогда. Уж это доказать легко. У вас стоит угольный котёл и бойлер, древние, как эпоха пара.

– Не вижу в том криминала.

– Вы уверены? А кто у вас работает истопником? Сколько вы ему платите? Когда и у кого последний раз покупали уголь? Какие дымовые фильтры стоят у вас на чердаке или на крыше?

– Оставьте ваши дурацкие вопросы! Я писатель и не вникаю в бытовые материи.

– Напрасно не вникаете. Вы не только писатель, но и домовладелец, а с вашим домом нечисто, и английское правосудие наверняка заинтересуется им. Ваш дом словно чёрная дыра посреди города. Потому я и вызвался лечить вашу супругу, что в лечении нуждается весь дом. И не хватайтесь за сердце, а вернее, за нагрудный карман. Что у вас там: айфон, смартфон – я в этом не разбираюсь, но записать наш разговор вы не сможете, ваша техника откажет. Мы можем говорить откровенно, предоставлять в качестве доказательства вам будет нечего. Знаете, я хорошо почистил ваш особняк, оставив столько сверхъестественного, чтобы вам было комфортно жить. И не моя вина, что вы отказались платить. Всякая работа бывает завершённой в ту минуту, когда за неё платят деньги. Вы не заплатили, всё, что я сделал, обрушилось, и вы сейчас имеете то, что имеете.

– Чёрт с вами, я заплачу ваши восемьдесят тысяч, но чтобы завтра всё было приведено в порядок.

– Восемьсот тысяч.

– Что? Вы с ума сошли!

– Вы Библию читали? Там сказано: «Дающему воздастся сторицей». Ваше счастье, что я не христианин, мне от вас сторицы не надо, а то бы пришлось вам восемь миллионов платить.

– Весь дом столько не стоит.

– Это ничего не значит. Вы пробили дыру в ментальном поле, и теперь все инфернальные сущности задействованы на вас. Уже не дом, а вы являетесь источником заразы. Спокойной жизни вам не будет, а вскоре все соседи начнут подавать на вас в суд. Полтергейсты, привидения, гремлины будут сопровождать вас всюду и никому не дадут нормально жить.

– Что вы хотите? – В голосе Натаниэля Гордона зазвучали жалобные ноты.

– Поскольку доверия вам нет никакого, мой гонорар вы выплатите вперёд, все восемьсот тысяч. Банковских карт я не признаю, так что озаботьтесь наличными деньгами.

– Где я найду такую сумму наличкой?

– Меня это не интересует. На следующий день после выплаты всех денег, я прихожу к вам и заново вычищаю дом. Условия прежние: жену отправляете к родственникам, на курорт или ещё куда-нибудь, слуг распускаете на выходные. Только на этот раз вам не удастся отсидеться в кабинете; будете ходить со мной и наблюдать за работой.

– В кабинет сейчас не войти, там такое творится…

– Тем более. Итак, я жду денег и нового приглашения.

Видимо, здорово припекло Натаниэля Гордона, потому что на третий день должное число купюр было собрано и передано Амбинимусу, а дом подготовлен к демонстрации, что в переводе с латыни означает «выведение монстров».

На четвёртый день рано утром Амбинимус, цивильно одетый, без мантии и жезла явился к дому Натаниэля Гордона. Хозяин открыл дверь прежде, чем маг успел коснуться старинного дверного молотка.

– Идём, я покажу, что творится в моём кабинете.

– Не торопитесь. Всему свой срок. Разворошим гнездо нечисти в кабинете, твари расползутся по всему дому, лови их потом. Начнём с подвала, где вы не бывали за все годы жизни в доме. Блокнот и карандаш у вас с собой?

– Зачем? У меня есть наладонник.

– Я думал, вы поняли, что в моём присутствии никакие гаджеты работать не будут. И вообще, что вы за писатель, если у вас нет карандаша и записной книжки?

– Ими сейчас никто не пользуется. Писатели работают на компьютерах.

– На компьютерах работают килобайтники. Таким способом удобно, не задумываясь, гнать текст. Настоящий писатель пишет от руки.

– Это долго.

– Вот и хорошо. Быстро получаются только однодневки. А если писать от руки, появляется время подумать. Впрочем, довольно. Я так и знал, что у вас ничего не окажется, и захватил потребное с собой. Держите блокнот и ручку, будете записывать. Идём.

В подвале было жарко, как в перекаленной сауне.

– Пожалуй, за сотню градусов… по Цельсию, разумеется. Ничего, мы здесь ненадолго. Пишите: Провести ремонт стен с обязательной обработкой противоплесневыми препаратами. Уже завтра здесь будет некому подъедать плесневых слизней, так что озаботьтесь, иначе фундамент очень быстро придёт в негодность. Второе: котёл. Обратите внимание: он холодный. Единственный холодный предмет в подвале. Между прочим, это нарушение второго начала термодинамики.

– Да, я понимаю.

– Вы плохо смотрели. Смотрите лучше.

Натаниэль Гордон всмотрелся и увидел Фыху. Фыха сидел, поджав звериные лапы и скрестив руки на груди. Медвежья морда улыбалась, как умеют улыбаться только очень опасные хищники.

Гордон попятился и попытался закричать, но горло, перехваченное страхом и жарой, не издало звука.

– Тише, тише, – произнёс Амбинимус, хотя Гордон и без того онемел. – Чего вы боитесь? Вы прожили с этим милашкой под одной крышей пятнадцать лет, и все эти годы вам обеспечивалось комфортное существование. А вы не удосужились хотя бы раз заглянуть в подвал. На чердаке вы тоже не были. Ничего удивительного: вы, как и большинство фантастов, ленивы и нелюбопытны. А Фыха любопытен, и, в конце концов, назрел конфликт. Кстати, Фыха, ты сейчас он, она или оно?

– Мне надо проявлять твердость, – ответил Фыха, – поэтому я – он.

– Как? – воскликнул Гордон – Оно ещё и говорит?

– Ничего удивительного. Вы же говорите, и никто не удивляется. Кстати, именно сейчас Фыха не оно, а он.

– Мне что-то дурно… – простонал писатель.

– Это от жары. Сейчас пойдём наверх, там попрохладней. Но сначала надо определиться с некоторыми вопросами. Фыха, с которым вы уже познакомились, может остаться в вашем доме и впредь заботиться о котельной в подвале. В его распоряжении адское пламя, так что уголь вам покупать не придётся. Но, вы, вероятно, знаете, что бывает, когда человек, не обладающий магическими способностями, вступает в контакт с инфернальными сущностями. В мистической литературе об этом много написано.

– Представления не имею, – слабо огрызнулся Натаниэль Гордон. – Я не ползаю по дурацким сайтам. Когда мне нужно, я придумываю всё сам.

– Похвально. Но всё-таки я объясню… Раз вы видели Фыху и удостоверились в его существовании, то он должен вас убить и только потом наладить в доме нормальную жизнь. Так, Фыха?

Фыха, который впервые слышал подобную ересь, тем не менее согласно кивнул и зевнул во всю пасть. Изнутри пасть была чёрной, жёлтые зубы на её фоне смотрелись весьма импозантно.

– Нет, не надо! – Былая живость сразу вернулась к Натаниэлю Гордону. Он готов был бежать куда глаза глядят, хотя куда убежишь от Фыхи?

– В таком случае я могу забрать его с собой. Тогда вам в течение дня или двух предстоит найти истопника, который будет заботиться о котле и бойлере. Вы записываете?

– Я и так запомню.

– Нет, записывайте. Избавившись от инфернальной атаки, вы впадёте в эйфорию, всё забудете, а когда начнутся неприятности, станете винить меня. А так блокнотик перед вами.

– Я наверху, где не так горячо.

– Здесь пишите. Фыха ждёт.

– А вы, мистер Берчель, садист.

– Я не садист, а воспитатель. Денежные раны рубцуются, и боль от потери забывается. А наша встреча запомнится надолго. Записали? Теперь идём.

– Эй, вы что, собираетесь спускать с цепи своё чудовище?

– Конечно. Как иначе я заберу его? В подвал спускаться я больше не намерен. Мне тоже жарко. К тому же цепь всё равно перегрызена, тут одна видимость.

Амбинимус и Натаниэль Гордон поднялись в прихожую, а затем в гостиную. Окна здесь были распахнуты, и, хотя калориферы жарили вовсю, можно было дышать.

Амбинимус подошёл к окну и закрыл его.

– Через полчаса батареи начнут остывать, а к утру в доме станет холодно. Запишите в ваш кондуит: «Закрыть все окна».

По лицу Гордона было видно, что его оскорбляют подобные указания, но он безропотно черкнул фразу в блокнот.

– Здесь у нас чисто, никто не успел угнездиться. Теперь перейдём в гардеробную. Кстати, что у вас там?

– Представления не имею. Это женская часть дома.

– Самое забавное, что миссис Гордон тоже не имеет представления, что находится в гардеробной. Все её наряды хранятся в будуаре, а как только они выходят из моды, она от них избавляется. Перед гардеробной ваша жена испытывает, верней испытывала, мистический ужас. И она совершенно права. Вы, насколько мне известно, купили дом со всей обстановкой. А вычистить шкафы и комоды вы догадались?

– Н-не помню…

– Приходится повторить: большинство писателей, вы в том числе, ленивы и нелюбопытны. Пишите в блокнотик: «Вычистить шкафы». Кстати, я бы не советовал выбрасывать на помойку старые наряды. Там могут встретиться интересные и весьма дорогие вещи.

– Я не старьёвщик. Я не зарабатываю ношеным барахлом.

– Так не продавайте. Пригласите костюмера ближайшего театра и подарите ему весь гардероб скопом. Он будет счастлив. Вообще, вы говорили, что это честный английский дом, в котором не может быть скелетов в шкафу, а оказывается, что сами вы в шкафы не заглядывали.

– Послушайте! – возвысил голос писатель. – Скелет в шкафу это идиома!

– Для вас, сочинителей, – идиома, а для таких, как я, – суровая действительность. Дому четыреста лет. Теперь представьте, сколько за это время там случилось инцестов, сколько горничных было совращено скучающими хозяйскими сыночками, после чего их выбрасывали на панель. Самоубийств, правда, всего два…

– Откуда вы знаете?

– Вы полагаете, я взял дом в работу, не изучив, как следует, его историю? Тогда Фыха скушал бы меня при первой встрече. Дураков, вообще, положено наказывать. Хотя это лирика, а сейчас нам надо проверить шкафы, раз вы проманкировали этим делом пятнадцать лет назад.

– Что там внутри? – на всякий случай спросил Натаниэль Гордон.

– Не знаю. Ваша мебель, вам и смотреть.

Гордон с опаской подошёл к шкафу, повернул торчащий в замочной скважине ключ и потянул на себя дверцу. Прямо на него вывалился стоящий в шкафу скелет. Натаниэль, сбитый массивным костяком, упал на пол, кости посыпались сверху.

– Вон! Вон! – кричал писатель, отбрыкиваясь от человеческих мослов.

– Фыха, прибери, – произнёс Амбинимус.

Фыха улёгся бок о бок с Гордоном и захрустел фрагментами скелета.

– Он, что, это ест? – в голосе писателя звенел неподдельный ужас.

– Конечно. Вас же не удивляет, когда ваша собака грызёт кости.

– У меня нет собаки!

– А зря. Был бы нормальный пёс, в доме было бы меньше мистики.

Амбинимус помог Натаниэлю Гордону подняться, потом напомнил Фыхе:

– Опять череп забыл. Вон череп, под комодом прячется.

Фыха выкатил череп на середину, ухватил двумя руками, склонив голову набок, принялся разгрызать лобную кость. Череп, поначалу пытавшийся кусаться, уже не сопротивлялся.

– Обратите внимание, – сказал Амбинимус, – наш друг вполне звероподобен, а пальцы рук у него, как у музыканта. Ему бы на рояле учиться играть или на органе.

– А что, – сказал Фыха, – я не против. Поселился бы в каком-нибудь древнем соборе под алтарём, за порядком бы следил, а по ночам играл бы на органе. В соборах, особенно при монастырях, столько всякой нечисти…

– Между прочим, прекрасная завязка для готического романа: ночь, тёмный, запертый собор, а внутри играет орган. Представляете, кто соберётся на подобную мессу?

– Обойдусь без соавторов, – ворчливо возразил Гордон. – К тому же я католик. Подобные темы для меня недопустимы.

– Странно, как попадается английский писатель, так непременно католик. Как же вы допустили, что в вашем доме творится такой шабаш? А хотите, я расскажу подлинную историю скелета, которого доедает Фыха? Ничего романтичного там нет, заурядная бытовая трагедия. Вы бы написали куда занимательней. В этом плане литература оказывается сторонницей самых дремучих суеверий.

– Вы не только колдун, но и литературовед материалистического толка? – поинтересовался малость оправившийся Гордон.

– Что вы… Я всего лишь стараюсь, чтобы вы поскорей пришли в себя. Нам ещё предстоит осмотреть две спальни и ваш кабинет. В столовой всё чисто, там прорва серебра, к тому же еда – понятие священное для британского обывателя. Начнём с вашей спальни.

На первый взгляд ничто в спальне Натаниэля Гордона не изменилось, но Амбинимус долго стоял, прислушиваясь. Гордон следил за ним с тревогой, затем пояснил:

– Горничная отпущена, постель застилать было некому.

– Не в этом дело. В плане потустороннем тут пока чисто. Но я заметил, что вы несколько раз наклонились и почесали ногу.

– И что?

– Блохи. Прежде их не было, а теперь есть. Появление блох, клопов, тараканов предшествует инфернальной инфекции.

– И что делать?

– Обращаться к специалистам. Я демонстратор, а не дезинсектор, насекомые не по моей части. Могу только дать совет: сходите в ветеринарную аптеку, купите два кошачьих противоблошиных ошейника и наденьте себе на запястья. Снимайте только, когда выходите из дома. Они прескверно воняют, но через месяц в доме не останется ни одной блохи, а значит, потусторонняя зараза тоже не проникнет сюда. А теперь самое трудное: опочивальня миссис Гордон.

Прежде, чем войти в спальню, Амбинимус восстановил продырявленную во многих местах завесу и прочистил взгляд Натаниэля Гордона, чтобы тот видел если не всё, то многое из того, что будет происходить.

А поглядеть было на что! Всё, что так старательно изничтожали Амбинимус и Фыха, вернулось на прежде захваченные места. В воздухе было темно от летучих тварей, липкие наплывы сидели на стенах и смотрели злыми глазами, бородавчатые жабы обживали углы…

– Видите, – сердито бросил Амбинимус, – не заплатили вовремя, остались дыры на границе материального мира, и сюда такое наползло, что не знаю, как и подступиться. Фыха, брось летучую мелочь ловить, никуда она не денется. Первым делом займёмся трюмо. В прошлый раз там ментальный глист был, а сейчас по его ходу двуглавка заползла. Смотри, я буду её за хвост тянуть, а ты створки трюмо сведи, и, как головы покажутся, отсекай. Только осторожнее, они ядовиты, особенно для таких псевдосуществ, как ты.

– Это мы запросто. – Ногти на музыкальных пальцах Фыхи вытянулись и заострились, обратившись в подобие ножей. – А что потом с головами делать?

– Разберёмся. Сейчас главное, чтобы головы от тела были отдельно.

Если безвольный глист позволял вытворять с собой, что угодно, то двуглавка сопротивлялась отчаянно. Мускулистое тело, которое Амбинимус выволакивал из двух зеркал разом, упруго дёргалось, стараясь вырваться из рук, и было понятно, что едва головы окажутся на свободе, в ход пойдут ядовитые зубы. Но хладнокровный Фыха был настороже, и вскоре головы одна за другой упали на пол. Тело извивалось и хлестало хвостом, но то были безвредные конвульсии.

– На, лопай! – Амбинимус кинул обезглавленного гада Фыхе.

– Тьфу, пропасть! Чуть какую гадость нашли, так Фыха, кушай! А мне каково? Если здешняя мадам ещё что-то в зеркале разводить начнёт, то я её саму скушаю.

– Думай, что говоришь, – осадил зверя колдун. – Муж рядом стоит.

– И что с того? Ему полезно правду знать.

– Тебе – тоже. А правда в том, что бедная женщина четверть века замужем за писателем-фантастом. Это бесследно для психики не проходит. А для вас, мистер Гордон, правда заключается в том, что если бы мы не вмешались сейчас, через месяц вмешиваться было бы поздно. Я не стану утверждать, что ваша супруга умерла бы, но пожизненное содержание в психиатрической клинике ей было бы обеспечено.

– Но я же не знал…

– Вы и сейчас ещё ничего не знаете. Но, прежде, чем срывать с кровати балдахин, следует разобраться с двуглавкой. Нехорошо оставлять за спиной истекающие ядом головы. К тому же они могут срастись, и тогда за ними придётся устраивать охоту.

Амбинимус раскрыл саквояж, которого только что не было в его руках, достал оттуда два подсвечника и связку восковых свечей. Затем последовали две шпиговальные иглы с деревянными ручками. Ловко орудуя иглами, Амбинимус насадил на них не желающие погибать головы. Зажёг свечи, поставив их в отдалении одна от другой.

– Свечи освящены в храме, но это вовсе не обязательно. Сошла бы и паяльная лампа. Для колдовства главное – огонь. Мистер Гордон, хотите поучаствовать в душеполезном действии? Вам, наверное, приходилось в детстве жарить мясо на свечке? Здесь всё то же самое…

– Нет, что вы, избавьте меня от этого!

– Не могу понять, как при такой уязвимой психике вы стали автором романов ужасов.

– Вы ещё спросите, как, будучи примерным семьянином, я умудряюсь писать любовные романы.

– Вы правы, это не моё дело. Мне надо изничтожить змеиные головы. Если бы не иглы, они бы срослись. Фыха, ты как, согласен поучаствовать в аутодафе?

– Если меня потом не заставят это доедать, то с большим удовольствием.

– Не заставят. На этот деликатес найдутся добровольцы.

Фыха удалился в свой угол, бормоча:

– Жарить на свечке башку двуглавки. Будет, что вспомнить на старости лет.

– Разве у тебя старость бывает?

– Не бывает, но вспомнить будет что.

От свечей поднимался чад. Головы громко шипели и судорожно разевали пасти.

– Воняет, – обронил слово Натаниэль Гордон.

– Вы как думали? Изводить нечисть – работа грязная. Крепитесь, самый цимес впереди.

– Может, мне не обязательно присутствовать?

– Обязательно! – отрезал Амбинимус. – Иначе вы снова разведёте здесь что-нибудь этакое.

– Вот уж чего не будет, того не будет. Вы только очистите дом и, главное, мой кабинет. Там такое творится, все здешние страхи в расчёт не идут, так, вроде блох.

– О том и речь. Вы должны понять: то, что происходит вокруг вашего кресла, это пустяки, мелочь, издержки производства. Вам это кажется страшным потому, что оно рядом с вами. На самом деле, главный ужас – здесь. Как говорил один ваш коллега: «Вы ещё ничего не видели, но вы увидите».

Амбинимус повертел иглу с опалённой головой, повернулся к Фыхе:

– Как у тебя, башка прожарилась?

– Кусаться уже не пробует.

– Замечательно. Отложи её в сторону и давай заниматься альковом.

Амбинимус одним движением сорвал многослойную паутину, скрывавшую постель. Пустая, аккуратно застеленная кровать виднелась словно сквозь кисею, но взору Натаниэля Гордона, прочищенному колдовским вмешательством, предстала совсем другая картина. Там на раздёрганных простынях металась женская фигура. Рядом с ней и прямо на ней сидели четыре обезьяноподобных зверька. Они что-то шептали спящей на ухо и тут же гадили на лицо, лезли пальцами в глаза и уши. Видно было, что женщина силится проснуться, но не может.

– Лизабет! – закричал Натаниэль Гордон. – Откуда ты здесь? Я же сам проводил тебя на вокзал! Зачем ты вернулась?

Он хотел было кинуться на помощь страдающей жене, но необходимость сцепиться разом с четырьмя небольшими, но наверняка кусачими тварями, отпугнула его, и Гордон продолжал кричать, заламывая руки:

– Лизабет, проснись! Сэр колдун, да сделайте что-нибудь!

– Вот уж действительно, сон разума рождает чудовищ, – неторопливо произнёс Амбинимус. – Тяжёлый случай: даже сейчас он пытается переложить ответственность на кого-нибудь другого. Что же, деньги получены, будем разбираться. Фыха, ты знаешь, что делать.

Фыха чёрной молнией метнулся вперёд. Руки он берёг, зато задними лапами мгновенно разорвал двух обезьян, а третью перекусил пополам. Последняя с визгом полезла под пеньюар миссис Гордон. Та, наконец, очнулась и закричала:

– Натан, они здесь! Спаси меня!

Фыха во всю пасть хапнул макаку, влезшую под пеньюар, зацепив заодно и человеческое тело. Крик перешёл в отчаянный вопль, на губах лежащей обильно запузырилась кровь. Натаниэль Гордон, наконец, дёрнулся, намереваясь бежать, не то на помощь гибнущей супруге, не то просто подальше отсюда. Но у Амбинимуса оказалась железная хватка, не позволившая Гордону сдвинуться с места.

– Стой и смотри, фрилансер! – Последнее слово прозвучало как заковыристое ругательство.

Фыха поднял окровавленную морду и завыл. Затем вновь заработал челюстями, дробя кости и разрывая связки. Этого зрелища нервы Гордона не выдержали, он обмяк и сполз на пол.

– Слабоват наш хозяин, – заметил Амбинимус. – Это тебе не ужастики сочинять. Давай, Фыха, быстренько доедай и приводи всё в порядок. Но сначала сплюнь крысу.

– Какую крысу?

– Не дури. Ты что же, после того, как она тебе цепь перегрызла, её на волю отпустил? Ни за что не поверю. Я знаю, она у тебя в брюхе живая сидит. Вот и давай её сюда, она мне понадобилась.

Фыха наклонил голову, разинул пасть, словно пёс, переевший по весне свежей травы, и выблевал на пол мокрый комок, оказавшийся бурой крысой.

Амбинимус живо схватил её и принялся разминать, словно ком гончарной глины.

– Ты чего?.. – заверещала крыса. – Немедленно отпусти. Меня уже съели, меня нет, а ты что надо мной вытворяешь?

– Раз тебя нет, то и помалкивай, – не отвлекаясь от работы, отвечал Амбинимус.

– За что?!!

– Кто хотел у меня из спины кожи нарезать на запасной хвост? – с этими словами Амбинимус оторвал голый крысиный хвост и кинул его Фыхе. Затем огладил ладонями творение своих рук и посадил на туалетный столик.

– Вроде бы неплохо получилось. Право слово – красавец.

Вместо пронырливой крысы на столике сидело подобие колобка, покрытого длинной шерстью, никак не бурой, а слегка коричневатой, с большими блестящими глазами и пуговицей носа. Такие продаются в магазинах под названием «Игрушка детская», поскольку оно не может сойти ни за мишку, ни за иного обитателя леса.

– Как тебе новый облик?

Игрушка, не пытаясь рыпаться, потопталась на месте и ответила:

– Глаза нормальные, видят хорошо, нос тоже пуговицей, а уши глуховаты, и ноги никуда не годятся, топотыжки какие-то.

– Ног тебе других и не надо, а уши сейчас прочищу. Теперь зубы покажи.

– Зачем?

– Показывай, раз спрашиваю. Ничего, славные зубки, в три ряда. Так вот, слушай прочищенными ушками и запоминай раз и навсегда. Жить будешь в этой комнате, и, чтобы за порог ни единой топотыжкой. Людям на глаза не показываться. Прячься под кроватью, под комодом, под трюмо. На всякий случай, даю тебе умение стать невидимой. Это когда горничная вздумает полы мыть, и всякое такое. Но, главное, следи, чтобы здесь никаких явлений астральных, ментальных или инфернальных и в заводе не было. Будь уверена, хозяйка всякую инфекцию станет притаскивать; она внушаемая, так что долго ждать не придётся. А ты все внушения в зародыше уничтожай. На то тебе зубы даны острые в три ряда. Кроме того, я дарую тебе умение пожирать любые нематериальные объекты.

– Совсем любые? – заинтересованно спросила Игрушка.

Взгляд её был немедленно перехвачен Амбинимусом.

– На Фыху не зыркай! Молода ещё! Давно ли ты у него в желудке сидела и потихоньку переваривалась, а едва свободой пахнуло, тут же оборзела. Вот тебе проверка способностей: видишь у стены две жареные головы? Убери, чтобы их следа не осталось.

Игрушка протопотыжила к стене и захрустела головами.

– Шашлычок! – сказала она. – Барбекю на палочке.

Съедены оказались не только головы, но и огарки свечей и даже иглы, вполне материальные.

– Поела? Брысь под комод и носа не кажи. А у тебя, Фыха, как дела? Ага, полный порядок. Молодец, умеешь раны зализывать. Может, мне тебя не в истопники взять, а в горничные?

– Как прикажете.

– Подумаю. А пока давайте нашего литератора в чувство приводить.

Среди множества флаконов, стоящих на трюмо, Амбинимус выбрал один, поднёс его к ноздрям Гордона. Тот судорожно заперхал и открыл глаза.

– Что это? – слабо спросил он.

– Нюхательная соль, средство старинное, но действенное.

– Я не об этом… Что тут было только что?

– Были последствия вашей семейной политики, себялюбия, наплевательского отношения ко всем и вся, жадности тоже. Вы считали миссис Гордон истеричкой, но одна минута в её шкуре, и вы хлопнулись в обморок, несмотря на всё ваше хладнокровие. Я специально показал вам отвратные картины, чтобы вы поняли: ваша супруга не капризничает, она действительно на грани гибели. А когда она умрёт, все воинство обрушится на вас и, поверьте, вам не поздоровится.

– Уже, уже обрушилось… – забормотал Натаниэль Гордон. – Идёмте, вы не видели, что творится в моём кабинете. Здешние страхи – детский лепет по сравнению с тем, что делается у меня. Идём скорее.

Амбинимус переглянулся с Фыхой.

– Он ничего не понял, – беззвучно проворчал зверь.

– Что же, сходим, поглядим на ваши ужасы.

Незримая преграда не позволяла обитателям библиотеки выбираться в другие помещения, но в основном кабинет был заселен так же плотно, как и в прошлый раз. Но если в женской спальне Натаниэль Гордон видел пробравшихся дьяволят, то теперь глаза его заплыли и потеряли способность видеть незримое. Кабинет казался пустым.

– Никого нет, – сказал Амбинимус. – Призраки и мелкие духи погибли здесь скопом, как и в остальных помещениях. Я уничтожил их всех разом. А серьёзных монстров здесь и не было.

– Вот же она! – закричал Гордон, указывая под потолок.

Чешуйчатая баба сидела на верхушке стеллажа и, расставив ноги, ковырялась в промежности. Увидав, что на неё смотрят, она принялась трясти сиськами, посылать воздушные поцелуи и томно стонать:

– Пуся!..

– Чем она вам не нравится? – спросил Амбинимус.

– Всем! Убейте же её скорее!

– Зато Фыха придерживается другой точки зрения. Фыха, как зовут девушку с сиськами?

– Клофелина, или попросту Клаша. Правда, она диво, как хороша? Я буду скучать без неё.

– Так и забирайте её себе!

– Вот этого сделать нельзя. Она живёт здесь много лет и накрепко привязана к вам. Просто раньше вы её не замечали, а теперь – видите. Можете считать, что это вам такое наказание.

– Вы обещали, что выведете всю нечисть в доме!

– Прежде всего, какая же это нечисть? Негативной энергии у неё нет. И потом, она не имеет никакого отношения к дому. Она связана с вами. Вы можете сменить адрес; она тоже переедет на новую квартиру. Можете сменить город, Клофелина будет ждать вас там. Эмигрируйте в другую страну: Новую Зеландию или Сибирь, Клофелина всюду будет рядом с вами, ведь это ваша муза, без неё вы не смогли бы написать ни одной из ваших знаменитых любовных сцен… Любите её, Натаниэль.

Николай Немытов. ЗаФоТ

Если бы технология действовала безошибочно, мы все остались бы без работы.

Томас Эдисон

– Он, знач, ко мне подходит, говорит, мол, поди к царю, скажи, что шаровые задвижки из Вязьмы плохо держат. Скажи, что нужно их заменить на лепестковые из Тамбова, – в который раз повторил пострадавший, сантехник Сергей Лебега.

Он протянул перед собою правую руку, пальцы с толстыми подушечками и широкими ногтями шевелились, словно пытались ухватить что-то невидимое.

– А я коснуться его хочу, – продолжал Лебега, – а рука сквозь проходит… Коснуться, а рука-то сквозь… – Он взглянул на модератора техногенных реальностей Владислава Рюгина – в выпуклых от природы глазах сантехника застыл ужас. – … рука сквозь… А сам говорит: к царю…

Маленькая медсестра из заводского медпункта, сидящая рядом с Лебегой, обняла Сергея за плечи, осторожно опустила поднятую руку.

– Тихо, родимый, тихо, – приговаривала она, поглаживая по ладони.

Пострадавший печально взглянул на присутствующих, а потом вдруг гордо поднял голову и торжественно произнёс:

– К царю!

– Да, родной, мы уж у царя. – Медсестра указала на директора завода «Ферромагнит» Барматалина Аркадия Савельевича, сидящего во главе стола. – Мы уж рассказали ему всё.

Директор откашлялся, дрожащей рукой пригладил всклоченные седые волосы. Пострадавший одновременно забавлял и пугал его.

– Конечно, я выслушал вас, товарищ Лебега, – заверил Барматалин, пришепётывая нижней оттопыренной губой. – Примем меры. – Директор взглянул на Слоникова Савелия Аркадьевича, руководителя цеха обеспечения производственных процессов – ОПП, – который являлся непосредственным начальником сантехника Лебеги. – Ведь так, Савелий Аркадьевич?

На холёном лице Слоникова застыла маска брезгливости. Розовый галстук, казалось, душил его, манжеты розовой рубашки с золотыми запонками сдавливали запястья, словно кандалы. Под золочёным браслетом-дроном на левой руке выступил пот, и оттого Савелий Аркадьевич всё время тряс бледной нежной ручкой.

– Безусловно, – ответил он директору, извлёк из кармана брюк носовой платочек, вытер круглое лицо и шею.

Порывы ветра врывались в открытое настежь окно, отгоняя июльскую жару, неся с собой небольшую толику прохлады.

– Заранее прошу нашего… – Барматалин задумался и продолжил, – нашего гостя простить за некоторые неудобства. Система микроклимата, знаете, сломалась в самый неподходящий момент.

– Ничего страшного, – заверил Владислав Рюгин.

Модератор техногенных реальностей был одет в форменную рубашку с коротким рукавом с погонами лейтенанта министерства внутренних дел, на столе в сторонке лежала форменная фуражка с государственным гербом. Как технарь, Рюгин видел, что никакой системы микроклимата в кабинете нет и в помине – он не заметил ни щелей вентиляции, ни сопел воздушных потоков – только старый кондиционер висел между окнами, распахнув щель обдува. Зачем директору врать – Владислав не понимал, но догадывался, что дело попытаются спустить на тормозах, замять и похоронить.

– Приступим, – предложил Рюгин.

Его браслет-дрон отцепился от запястья, выпрямил манипуляторы с роторами на концах и взлетел над столом, готовый протоколировать.

– Извините, но ситуация какая-то дурацкая, – сказал Барматалин и натянуто улыбнулся. – Ну, согласитесь: привидение на нашем заводе – абсурд! – Он пожал плечами. – В голове не укладывается!

Рюгин понимающе кивнул, но лицо его осталось невозмутимым без капли сочувствия или удивления.

– Тем не менее в наш отдел техногенных реальностей при МВД поступил запрос на дознание. – Дрон модератора включил виртэкран, на котором красовался электронный бланк запроса. – Вот официальный документ, заверенный мастером цеха ОПП – обеспечения производственных процессов – Бегунковым В. А. Биометрическая подпись самого мастера и дата.

Директор прищурился, извлёк из нагрудного кармана мятой серой рубашки очки, водрузил на нос и принялся шевелить губами, читая текст.

– Это кто писал?! – возмутился Барматалин, тыкая сухим пальцем в «шапку» запроса. – ЗАФОТ «Феррамахнид»! Что за грамотей? – прочёл вслух подпись. – Бегунков В. А. Кто такой Бегунков В. А.?!

– Не важно, – прервал его Рюгин, не давая увести разговор в сторону грамотности сотрудников «зафота». – Запрос принят, и мне, как модератору следует принять меры, провести расследование.

Барматалин насупился, глянул на Слоникова.

– Бегунков ваш подчинённый, Савелий Аркадьевич?

Страдание отразилось на лице начальника ОПП. Его допекало всё: июльская жара, проблемы с мастером Бегунковым, беседа с модератором из МВД, невыносимый одеколон директора и придурковатый сантехник Лебега, который теперь может оформить несчастный случай на производстве. Ах, если бы не этот модератор, и ещё раньше – если бы не ретивый Бегунков, происшествие списали бы на бытовую травму задним числом и… Ну, перепил Сергей Лебега в выходные, началась у него белая горячка и привиделось чёрт знает что. Кому до этого есть дело?

– Бегунков – мастер бригады сантехников, – ответил Савелий Аркадьевич.

– Он мне и говорит, – неожиданно громко вступил Лебега.

– Тихо, миленький, тихо…

– Поди к царю, – просил Серёга, затихая.

– И скажи, что англичане ружья кирпичом не чистят, – решил перевести в шутку Барматалин, цитируя Левшу.

Слоников натянуто улыбнулся, Владислав пропустил шутку директора мимо ушей.

– Давайте прекратим пустые разговоры, – предложил Рюгин. – У нас есть пострадавший – сантехник четвёртого разряда Сергей Лебега. У нас есть запрос от мастера-сантехника Бегункова В. А. У нас есть свидетель происшествия?

Владислав взглянул на директора, тот перевёл взгляд на Слоникова. Савелий Аркадьевич вновь тряхнул рукой с браслетом-дроном, ласково, почти нежно коснулся его пальцем. Вспыхнул голубой виртэкран.

– Бегунков, – произнёс вслух начальник ОПП.

На экране вспыхнула красная отметка вызова. Присутствующие замерли в ожидании ответа. Даже ветер затих в верхушках итальянских кедров за окном.

– Да, Савелий Аркадьевич! – Бегунков выскочил на экране, как чёрт из табакерки. Улыбчивый парень двадцати шести лет от роду – Рюгин читал его личное дело, скачанное из архива цеха – с широко распахнутыми глазами жёлтого цвета имел вид бодрый и придурковатый, как подобает подчинённому.

Слоников вздрогнул от его громкого голоса.

– Вадик, – сипло произнёс начальник ОПП, откашлялся и повторил: – Вадик, ты писал запрос в отдел техногенных реальностей МВД?

– Да! Согласно инструкции, – громко произнёс Бегунков и принялся цитировать, словно стоял он под ёлкой на табурете перед Дедом Морозом. – «При столкновении с несанкционированными нанокластерами, объектами дополненной реальности на территории предприятия…»

Савелия Аркадьевича перекосило. Губа директора Барматалина отвисла сильнее, седые брови поползли вверх от удивления.

– Замечательно, Вадик! – вскрикнул Слоников, останавливая подчинённого. – Я не владею информацией: кто работал в паре с Лебегой, когда всё произошло?

– С ним, – мастер-сантехник задумался, опустил взгляд, – с ним… С ним работал Никошин! Они должны были пройти по проходному каналу, чтобы…

– Спасибо, Вадик! – Слоников быстро отключил соединение, тщательно вытер платком взмокшее лицо, его торчащие уши стали пунцовыми. – Теперь мы владеем информацией. Я вызову Никошина…

– Нет, – остановил его Владислав. – Я сам найду Юрия Никошина, – он уже читал с контактных линз личное дело свидетеля происшествия. – Направлю к нему поисковый дрон.

Браслет-дрон размером с чёрного дрозда взлетел с правого запястья модератора и шмыгнул в открытое окно.

– А не хотите ли пройтись по заводу? – неожиданно предложил Барматалин. – Нашему предприятию скоро исполнится сто пятнадцать лет! Вы только представьте! – горячо говорил он. – А начиналось всё с чугунного литья и потом…

Сантехник Юрий Никошин пил кофе по-варварски. На два кубика рафинада полторы ложки молотого кофе и заливал всё крутым кипятком. Юрий считал, что растворяющийся сахар лучше перемешивает зёрнышки и вкус получается более насыщенным. А когда гуща оседала, он доливал молоко.

Никошин пил небольшими глоточками, заедая домашним персиковым вареньем из литровой банки. На кружке тёмного стекла золотом горела надпись: «Любимому деду».

Чужой браслет-дрон влетел в комнату отдыха, сделал круг по помещению и завис над сантехником.

– Юрий Никошин! Просим вас оставаться на месте! Положите руки на стол! Не делайте резких движений, – строгим голосом предупредил дрон. – В противном случае к вам будут применены спецсредства! – Два тонких усика шокера появились из корпуса.

– И вам здрасьте, добрые люди, – оторопело произнёс Никошин.

На розыгрыш это совсем не походило. Некоторые гражданские дроны имели шокер, однако уступали в размерах. Юрий прищурился – в шестьдесят глаза подводят, – рассматривая эмблему на «брюхе» машины: аббревиатура МВД и порядковый номер.

– Вот такая фейхуа, – пробормотал сантехник, сжимая одной рукой ложку с вареньем, другой – ручку чашки. – Остынет кофий на фиг.

Владислав Рюгин уверенно шёл по территории завода по пути, проложенном поисковым дроном. Мимо прямоугольного бассейна с шестью чахлыми фонтанчиками, вдоль бетонного забора. Огромная кирпичная труба, стянутая широкими металлическими полосами удивила его – великолепный раритет советских времён. Рюгин свернул за угол, прошёл вдоль стены с большими окнами и открыл оббитую железом дверь, крашенную в серый цвет.

В нос тут же ударила вонь кошачьих испражнений, облако табачного дыма окутало лицо.

– Простите, – сказал белобрысый голубоглазый мужчина, отходя в сторону и пряча руку с сигаретой за спину.

Рюгин кашлянул, едва не упал через белого крупного кота, метнувшегося следом за мужчиной. Остальное стадо – больше десятка и почти все белые светлоглазые – громко замяукало, принялось тереться о форменные брюки чужака. Владислава поразило ещё и то, что у некоторых котов отсутствовал правый глаз, отчего стало немного не по себе: кунсткамера какая-то.

– Постойте! – успел он окликнуть мужчину прежде, чем тот скрылся за деревянной дверью. – Мне нужен Никошин. Юрий Никошин.

– Чё Никошин? – переспросил белобрысый.

Отметка дрона показывала, что Рюгин уже должен встретиться со свидетелем, но с площадки, на которой оказался Владислав, лестница уходила вниз и вверх.

– Где?

Мужчина затянулся, глянул на лейтенантские погоны Рюгина, выпуская дым в сторону.

– Да, фейхуа его знает, – пожал плечами он. – Может, наверху.

Три пролёта, три двери. Одну слева украшал круглый знак: в белом кругу чёрной краской нарисованы вилка с ложкой. Кошками воняло здесь сильнее, что-то гремело и надсадно выло над головой и, судя по отметке в контактных линзах, дрон держал свидетеля за дверью со знаком.

Владислав вошёл в комнату с затёртым до дыр линолеумом. Света здесь было мало, потому под потолком горела диодная лампа в жестяном кожухе с рёбрами, похожими на корпус корабля, лишённый обшивки. На дальней стене у окна, обтянутого грязной плёнкой, работал плазменный телевизор – телеканал «Культура» рассказывал о Ватикане. У стены продавленный диван и лакированный советской эпохи стол. Слева – потемневший от времени холодильник, второй стол, накрытый клеёнкой, заставленный банками, чашками и тарелками. У самого входа треснувшая раковина с питьевым фонтанчиком.

Между столом и раковиной… Рюгин дрогнул. Перед ним было круглое белое лицо с близко посаженными глазами, жующий рот, усыпанный хлебными крошками. Женщина в синей заводской робе чавкала, запивая чаем из большой чашки. Она удивлённо глянула на Владислава.

– Фам шего?

– Мне нужен Юрий Никошин.

Женщина молча отвернулась к столу, взяла с тарелки новый бутерброд – на толстом ломте зернового хлеба ломоть сыра, намазанный куриным гриль-фаршем. Щёки округлились, рот зачавкал – полный пофигизм. Владислав растерянно уставился на узел на её затылке: тоже мне, кустодиевская купчиха.

– Я Никошин, – окликнул Рюгина мужчина за лакированным столом. – Отзовите свою жужжалку. Кофий стынет.

У свидетеля оказалось злое лицо, большие залысины, солидный нос. Серые глаза смотрели настороженно. На фото в личном деле Юрий выглядел гораздо моложе, потому модератор отметил про себя, что база данных «зафота» давно не обновлялась.

– Я к вам по делу Сергея Лебеги, – сказал Рюгин.

– Кого? – нахмурился Никошин.

– Сергей Лебега, ваш напарник. Помните такого?

– Лупатый, что ли? – уточнил сантехник и пробормотал: – Тамбовский волк ему напарник.

– Как бы там ни было, вы – свидетель утреннего происшествия.

– Угу. Полная фейхуа. – Он с опаской глянул на поисковый дрон. – Утром с ним работал. А когда выбрался из люка, Лупатого… Сергея Лебеги и след простыл.

Громко захрустело – «купчиха» взялась за слоёное печенье, игнорируя присутствующих. Владислав поднял правую руку, и дрон опустился на запястье, обхватив его манипуляторами. Рюгин придвинул стул, сел напротив сантехника…

– Осторожнее! – крикнул Никошин.

…и успел ухватиться за край стола.

– Чёрт! – вырвалось у Владислава.

Юрий хрюкнул от смеха, запоздало предупредил:

– У нас тут всё древнее. Хочешь жить – будь осторожен.

Рюгин вскочил на ноги.

– Вон тот возьми, – указал сантехник на стул с затёртой до черноты обивкой. – Он крепче.

– Я постою! – заявил Владислав, поправляя сбившуюся фуражку.

Он достал свой флеш-кард, сунул его под нос Никошину.

– Модератор техногенной реальности лейтенант Владислав Рюгин.

Юрий близоруко уставился на биометрическую карточку.

– Ага, – неопределённо произнёс он. – И чё?

Рюгин глянул на «купчиху» – пятое печенье с хрустом погибало за пухлой румяной щекой.

– Вы бы не могли выйти, – обратился лейтенант к женщине.

«Купчиха» оценивающе взглянула на него, громко вздохнула и, неспешно поднявшись с обшарпанного кресла, вышла за дверь, едва не зацепив её широкими бёдрами. «Выход в реальность» – гласила табличка с этой стороны двери.

– Кофий хотите? – предложил Никошин. – По-варварски с молоком.

– Спасибо, – ответил Рюгин. – Предпочитаю по-венски.

– Со сливками. – Юрий цыкнул зубом. – Вкуснятина. А можно я свой допью?

Владислав кивнул, прошёл к дивану, осторожно сел на край. Насмешливые глаза сантехника следили за ним поверх чашки.

Рюгин вывел из браслета-дрона виртэкран, запросил режим протокола и попросил сантехника представиться.

Досье на Никошина он успел пересмотреть – конфликтный, вспыльчивый, но мастер своего дела, любит работать в одиночку. На видео с заводских камер во время происшествия хорошо было видно, как из колодца проходного канала выскакивает Сергей Лебега, а через две минуты тридцать шесть секунд оттуда же появляется Юрий Никошин. Он садится на край люка, сдвигает кепку на затылок и что-то говорит. Программа чтения по губам выдала текст: «Полная фейхуа!» В самом проходном канале видеокамер, к сожалению модератора, не оказалось. Теперь следовало сделать запись со слов свидетеля.

В ходе беседы всплыли новые детали. Владислав узнал, что Никошин не работает в бригаде, а является дежурным сантехником и сегодня утром заступил на сутки. Следуя правилам, он проверил счётчик подачи воды на завод, заметил повышение суточной нормы и доложил бригадиру.

– А Семёнов мне и говорит…

– Стоп. Кто такой Семёнов? – попросил уточнить Рюгин.

Только Никошин раскрыл рот, как в комнату вошёл сутулый мужчина в красной футболке с логотипом завода. Владислав автоматически отметил: мясистое морщинистое лицо, седые курчавые волосы. Сделал запрос в архив по скриншоту с контактных линз.

Сутулый двигался так, будто на его плечах лежит непомерный груз.

– Здравствуйте. – Мужчина удивлённо уставился на модератора. – А что здесь происходит, Юрик?

– Вот вам и Семёнов, – сказал Владиславу Никошин. – Александр Михайлович.

– Да, это я. – Мужчина кивнул, протянул Рюгину руку и вдруг громко засмеялся, а затем, как бы в шутку добавил: – Очень приятно – Саша.

Рюгин пожал его шершавые пальцы, читая личное дело: «Ответственен, трудолюбив…» От бригадира сантехников неприятно пахло старыми носками и ещё чем-то неуловимым, что никак не вспомнить, но очень знакомо. Поисковый дрон шевельнулся на руке, анализируя запахи: остаточные пары алкоголя, освежающее драже «Альпийский воздух».

– Так где у нас случилось, как говорят в Адесе? – спросил Семёнов и вновь громко захохотал.

Никошин смотрел то на модератора, то на бригадира, то совал нос в свою чашку, глотая остывший кофе. Похоже, происходящее его очень забавляло.

– Извините, но здесь идёт дознание, – невозмутимо ответил Рюгин бригадиру сантехников. – С вами я поговорю позже. Если возникнет такая необходимость.

– А! Ну да! Я понимаю. – Семёнов кивнул. Прошёл к креслу, в котором недавно сидела «купчиха», уселся и прикрыл глаза, словно его мгновенно сморила дрёма.

– Я бы просил вас выйти! – окликнул его Владислав.

– Меня? – удивился Александр Михайлович, открывая глаза.

– Да, вас, – сдержанно ответил Рюгин. – Выйдите, пожалуйста.

– А! – Бригадир тяжело поднялся. – Если понадобится что-то…

– Я вас вызову, – по слогам произнёс модератор.

– Если надо будет, Юрик, мы все за тебя подпишемся, – вдруг начал Александр Михайлович. – А то ведь как? Понабирают молодых баранов…

– Выйдите!

– Всё, всё. Понятно. Я ухожу.

Дверь за бригадиром закрылась. Рюгин хотел выдохнуть, но «выход в реальность» распахнулся вновь.

– Вы извините, – сказал бригадир модератору и обратился к Никошину: – Ты как освободишься, зайдёшь в тринадцатый цех. Там у них что-то случилось. Сжатый воздух.

Когда Семёнов ушёл, Владислав подождал некоторое время, прежде чем продолжить работу со свидетелем. Дверь не раскрылась.

– На перекрёстке – в проходном канале – я говорю Лупатому…

– Сергею Лебеге, – напомнил Владислав.

– Ага. Говорю Лу… Фейхуа… Сергею Лебеге… Лебега, иди, мол, к восемнадцатому корпусу, а я двинусь к котельной. Он пошёл. Когда я возвращался, вижу, чей-то браслет-дрон летит под потолком от меня к трапу и на светлом фоне силуэт Лупа… Лебеги мелькает. Бежит и орёт.

– Что кричал Лу… Гм! Лебега?

– Фейхуа его знает. – Никошин пожал плечами. – Он так шагов за двадцать – двадцать пять от меня был. В проходном канале голоса звучат глухо, а Лу… па-атый ко мне спиной бежал.

– Вы постоянно носите браслет-дрон? Почему не связались с Лебегой по мобильной связи?

– Под землёй? – вопросом на вопрос ответил сантехник.

Рюгин осёкся. Мобильный сигнал идёт через башни связи на поверхности. Под землёй сигнала практически нет.

– Простите, – извинился Рюгин. – Последний вопрос: вы делали прививку от гриппа?

Когда Владислав вышел в «реальность», кустодиевская купчиха стояла на площадке у перил. Оттопырив обширный зад, обтянутый чёрными брюками, она курила тонкую сигаретку, громко чавкая жвачкой.

Рюгин собрался спуститься вниз, но тут за дверью с табличкой «МУЖ. РАЗДЕВАЛКА» кто-то надсадно закашлял. Поисковый дрон самостоятельно взлетел с правого предплечья, принялся рыскать из стороны в сторону и выдал на контактные линзы информацию: наноботы, ДНК-маркеры. В контактных линзах лейтенанта лестничная площадка украсилась алыми «крошками».

– Вы оператор-уборщик? – спросил «купчиху» Рюгин.

Она чавкнула жвачкой.

– Я – уборщица, – уточнила женщина тихим голосом с хрипотцой.

– Сколько раз в день убираете?

– Два… Три! Три раза в неделю. В пятницу большая приборка.

Жестяное мусорное ведро в углу площадки полыхало алым.

В раздевалке зашлись кашлем, перекрикивая гул над головою Рюгина.

– Кто там сейчас? – спросил Владислав.

– Токарь Гриндульянов Акакий Гершевич переодевается.

Окурок в пальцах женщины догорел, пепел осыпался на чёрные штаны, уже присыпанные крошками от печенья. Рюгин вошёл в раздевалку.

Он едва не задохнулся от пара и жары. Владислав отпрянул, подождал, когда удушливый воздух выйдет из помещения и только тогда переступил порог. Тучный седой мужчина стоял спиной к лейтенанту, опершись голым задом на стол. Он оглянулся на скрип двери – пухлое лицо, белая короткая борода. «Ветеран труда, кадровый работник, трудолюбив…» – писали в личном деле Гриндульянова. Владислав мельком подумал, есть ли на «зафоте» лентяи, тунеядцы и прогульщики. Личные дела писали под копирку, переставляя хвалебные слова.

– Калитку закрой, – умоляюще попросил Акакий Гершевич, кашлянул и тут же раскашлялся едва ли не до рвоты.

Поисковый дрон облетел токаря по кругу, сканируя тело, но Рюгин уже знал итог.

– Гриндульянов Акакий, вы арестованы!

Длинный коридор проходил через весь цех обеспечения. Обе двери в его концах из-за июльской жары открыли нараспашку, и горячее солнце отражалось на отшлифованном годами бетонном полу, превращая коридор в ослепительную дорогу, по которой шёл Слоников Савелий Аркадьевич. Начальник ОПП, казалось, неспешно плыл, чуть склонив голову вправо. Встречные работники здоровались с ним, тянули руки, и Савелий Аркадьевич протягивал им свою белую ладонь с золотым перстнем, будто благословлял на трудовые подвиги. Так священник даёт верующим целовать перстень, выйдя на крыльцо церкви.

– Святой человек, – прошептал Никошин, отворачиваясь от плывущего по цеху начальства, пряча улыбку.

Рюгин давно понял: Слоников любил шик и признание собственных заслуг, ценил себя превыше всех. Однако личное дело заверяло, что «начальник ОПП трудолюбив, ответственен, уважаем коллективом и неоднократно…». Дальше Владислав читать не стал.

Савелий Аркадьевич протянул модератору руку, хотя они и виделись два часа назад, а мимо Никошина прошёл, как мимо столба.

– Сразу видно, что вы опытный человек, – заметил Слоников, рассматривая оранжевый комбинезон модератора техногенных реальностей. – Светоотражающие полосы, каска… – Он повернулся к сантехнику. – Посмотри на себя! Если с тобой что-то случится, как мы найдём тебя в темноте в тёмной футболке, в чёрной кепке? Я же за каждого из вас отвечаю. Или начальник – по боку? Мне хватило и Лу… Гм! Лебеги хватило. Вот где твоя каска?

– Так ведь жара, – пробормотал Никошин, виновато опустив голову.

Слоников поднял руку и, указывая в цех – перстень яростно сверкнул на пальце, – строго повелел:

– Иди! Иди и получи каску на складе!

Юрий пожал плечами:

– Так ведь Галины Степановны, кладовщицы, нет сегодня. У неё давление.

Савелий Аркадьевич не сдался, напоказ демонстрируя отеческую заботу о работниках:

– Так возьми у кого-нибудь!

– Каски только на складе…

– Я присмотрю за вашим сантехником, – заверил Рюгин начальника ОПП, прекращая перепалку силой данной ему власти. – Идёмте, Никошин.

Однако этим приключения не закончились. У люка в проходной канал собрались все сантехники во главе с бригадиром. Отсутствовал только Бегунков В. А. Рядом стояли две тележки с белым и синим баллонами, мужчина в брезентовой робе – видимо сварщик – уже собрался спускаться в проход.

– Это ж где такие красивые костюмы выдают? – поинтересовался невысокий мужичок с кепкой набок. – Наверно, нам тоже выдавать будут.

Он насмешливо смотрел на Рюгина, выпуская в бледное июльское небо сигаретный дым. Владислав игнорировал вопрос.

– Тебе и каски хватит, – заверил мужичка Никошин. – Она тебе по колено будет, мухомор.

– А чё ты сразу обзываешься? – насупился мужичок.

Бригадир Семёнов вдруг громко заржал.

– Что здесь происходит? – спросил его Рюгин.

Семёнов потупился, ссутулился больше обычного, глянул на Слоникова.

– Так ведь плановые работы, – сказал бригадир. – Савелий Аркадьевич, мы же…

– Никаких работ здесь быть не может! – перебил его Владислав. – Проходной канал завода «Ферромагнит» – место техногенного преступления. В люк спущусь я со свидетелем Никошиным. Никто больше за нами не последует. – Он повернулся к Слоникову и добавил: – В противном случае это будет расценено, как препятствие следствию. Вы овладели информацией, Савелий Аркадьевич?

Начальник ОПП скривился, будто ему наступили на мозоль, но промолчал, махнул бледной ручкой Семёнову.

– Собираться, что ли? – спросил тот, не понимая жеста. – Так мы план к концу месяца…

– Собирайтесь! – рявкнул Слоников. – Завтра доделаете!

Мужики переглянулись, «мухомор» гыгыкнул и пошёл прочь, дымя сигаретой. Сварщик, ворча что-то про «грёбаного-карёбаного», принялся укладывать шланги на прежнее место.

Сантехники укатили телеги с баллонами – железные колёса прогрохотали по старому асфальту заводского двора.

Никошин натянул рабочие перчатки, зацепил крючком «лапу» люка и рванул на себя. Люк подлетел, упал под ноги, словно дрессированное животное.

– Вот так как-то, фейхуа, – пробормотал Юрий, опускаясь в колодец.

– Стоп, Никошин! Я первый, – остановил его Рюгин.

Владислав не хотел пускать вперёд человека без спецснаряжения.

– Ты, начальник, у себя в кабинете командывай, – зло ответил сантехник. – Вон, – он махнул в спину Слоникову, – других гоняй, а здесь я командир. Я знаю эту дыру, как свои пять пальцев. Мне здесь никто не указ.

Браслет-дрон отцепился от его запястья, взлетел и юркнул в темноту люка. Никошин неторопливо спустился следом. Рюгин ни без удивления отметил, что дрон у сантехника не из дешёвых, если запускается мысленной командой пользователя.

Ржавая лесенка, сваренная из труб, вёла в глубину. Рюгин с опаской ступил на перекладину, вспомнил, что тут только что прошёл более тяжёлый Никошин, и последовал за сантехником.

Юрий ожидал его у торцевой стены канала. По левой стене подземного коридора шли трубы разного размера, торчали штоками и рычагами задвижки. По правой – пучками ползли кабели. Пахло землёй, прохладный сквознячок дул в лицо, где-то в глубине шипело. Рядом с Владиславом вдруг плеснулась вода, пластиковая труба вздрогнула и затряслась, словно в лихорадке.

– Фекальный насос с цокольного этажа перекачивает, – пояснил сантехник.

Рюгин запустил поисковый дрон, мощный фонарь машины осветил проход вперёд – Владислав замер, не решаясь ступить дальше.

– О так, – пробормотал Никошин за спиной модератора. – Полный апопаклипсис на отдельно взятом зафоте…

Штукатурка давно осыпалась со стен и потолка, обнажив ржавую арматуру, которая в некоторых местах провисла до пола, кабели свивались в кольца, изгибались, переплетались с трубами. «Пеньки» кабелей и труб торчали в разные стороны, обрезки валялись под ногами.

– И Лебега бежал здесь? – спросил Рюгин.

– А то, – ответил Никошин. – Шпарил как ужаленный. Не, вы не думайте. Это только с виду тут невозможно пройти. Так-то проход есть, только успевай уворачиваться.

Он повернул кепку-немку козырьком назад, браслет-дрон повис под потолком, подчиняясь мысленному приказу.

– Дети подарили на шестьдесят, – указал на него Юрий. – Хорошая вещь: надёжный движок, долгая батарея, отличная камера.

До перекрёстка они прошли тридцать два метра – поисковый дрон отмечал протяжённость.

– Теперь налево, – указал трубным ключом Никошин. – К восемнадцатому корпусу.

Здесь проход понижался почти вдвое. Владислав заметил про себя, что долговязому Лебеге в нём было очень не просто передвигаться.

– Почему вы не пошли с Сергеем? – спросил Рюгин.

Никошин присел на корточки, усмехнулся.

– Человека надо бросить в воду, чтобы научился плавать.

– Лебега утонул.

– Да ладно! В наш век нанотехнологий и дополненной реальности пугаться привидения? Я вас умоляю. – Сантехник уселся на большую трубу, положив ключ на колени. Рюгин с ужасом отметил, что обмотка на трубе асбестовая. К чему приводит контакт с асбестом, он знал из инструкций.

– Вот вы же этим занимаетесь? Техногенных привидений ловите? Профессия-то новая, и никто серьёзно вас не воспринимает, а в инструкции нашего мастера указан пункт о столкновении с техногенной реальностью. – Сантехник говорил уверенно, со знанием дела. – Да только Слоникову кажется всё это баловством. Директору, нашему древнему Барматале и подавно.

– А вы понимаете всю серьёзность положения?

– Ещё не понял. – Никошин пожал плечами. – Хлопотное это дело – быть свидетелем. Только зря вы спустились в проходной канал. Володька настоящее привидение, ничего техногенного в нём нет.

Рюгин улыбнулся, едва сдерживая смех.

– Вот видите! Вы мне не верите. Вот так же мы верим вам! – Юрий улыбнулся в ответ.

– А не знаете, откуда взялось привидение Володьки? – спросил Владислав. – Должны же быть какие-то заводские предания, легенды, если уж на то пошло.

Никошин тяжело вздохнул, задумчиво покрутил большим пальцем гайку трубного ключа.

– Да какие предания. Володька Жиличкин в том месте кровь свою пролил, два часа провалялся, пока спохватились, – рассказал он. – Вот психологическая энергия да кровь и сделали своё дело – появилось привидение.

– Так Жиличкин умер?

– С чего вдруг? Тогда-то он жив остался. Вообще-то, было это года четыре назад, может, нынче он и… того. – Сантехник на мгновение задумался. – Вы правы… Раз уж привидение появилось. Володьку после несчастного случая окончательно списали на пенсию. – Никошин усмехнулся. – Оформили бытовую травму, отсыпали пригоршню медяков – честь по чести, с обоюдного согласия. Такая фейхуа.

– А подать в суд? Наверняка и свидетели были.

Юрий рассмеялся.

– И чё? Кто будет против начальников показания давать? Кому охота вылететь с работы?

– Какое-то крепостничество.

Никошин отмахнулся и встал.

– Давай, товарищ лейтенант, двигаться дальше. Не могу я век с тобой сидеть и балачки балакать. Там метров через десять – двенадцать будет компенсационный колодец. Потолок в полный рост. В нём всё и произошло сначала с Жиличкиным, потом с Лупатым.

Когда Владислав ступил в помещение и выровнял спину, он едва ли не нос к носу столкнулся с длинноволосым невысоким мужичком в потёртой заводской робе. Рюгин невольно отступил назад, стукнулся головой о стену – от шишки спасла каска.

– Чёрт!

– Отойди, лейтенант! – крикнул позади Никошин, которому испуганный Владислав перекрыл проход.

Выбравшись в колодец, Юрий, кряхтя, выровнялся, повертел головой, разминая шею.

– Старые раны, фейхуа, – пробормотал он, морщась. Глянул на патлатого призрака. – Ну, вот вам и Володька. Чё с ним теперь делать будете?

Мужичок стоял, глядя печальными глазами то на Рюгина, то на Никошина.

– Здорово, Володь, – поприветствовал его сантехник, но руки не протянул.

«Я его хочу коснуться, а рука сквозь проходит», – вспомнил слова пострадавшего модератор. По идее, так быть не должно. Нанокластер обладает плотностью человеческого тела, однако мало ли что могло случиться с кластером Жиличкина за четыре года. Например, могла заглючить программа самовоспроизводства наноботов, и кластер потерял плотность.

Жиличкин пристально всмотрелся в лицо Юрия, будто не сразу узнал, попытался пальцами коснуться ключа в руках сантехника.

– Снова вытаскивать меня будешь? – грустно спросил Володька Никошина.

– Нет, не буду. Чё уж теперь, – ответил тот.

Поисковый дрон облетел привидение, на контактные линзы Рюгина поступила первая информация – никаких алых отметок не было и в помине.

– Странно, – пробормотал лейтенант, расширяя спектр поиска.

– Юрик, сходи к царю, – затянул знакомую песню Жиличкин.

Никошин лишь тяжко вздохнул, слушая просьбу.

– Хорошо, брат, хорошо, – соглашался он, кивая, стараясь не смотреть на привидение.

– Никошин, ваш браслет-дрон что-то проецирует? – отрабатывал очередную версию модератор техногенных реальностей.

– Куда? – не понял сантехник.

– Где ваш дрон?

– Да вот. – Юрий показал запястье с браслетом-дроном. – Отдыхает, чё заряд зря тратить.

– Так, – неопределённо произнёс Владислав.

Наноботов в помещении не оказалось, проецирующих систем дополненной реальности поисковый дрон не обнаружил, каких-либо других технических устройств здесь тоже не было.

– Чёрти что…

– Нет твоих ботов, лейтенант? Я ж говорил: Володька обычное привидение.

– Прекратите, Никошин, – ответил Рюгин, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Расследование не закончено.

Никошин смолк.

Всё сходилось: размытый на молекулярном уровне силуэт, статика… И полное отсутствие нанотехники. Рюгин менял длину волны, просвечивал рентгеном – ничего.

– Сходите к царю… – Голос привидения затухал, Володька начал таять. – Скажите ему-у-у-у-у-у…

В трубе плюхнула вода, с шумом понеслась… Рюгин вздрогнул.

– Фекальный насос заработал, – напомнил Никошин.

– У него нет ДНК-маркеров, – сказал Владислав и почувствовал, как неприятный холодок бежит по спине. – У Гриндульянова есть, а у Жиличкина…

– Привидение – неприкаянный дух, – заметил Никошин. – Откуда у него маркеры с ДНК? У него, скорее всего, будут маркеры сознания.

Никошин вернулся с вечернего обхода в дежурку.

– Жара спала немного, – сказал он и положил трубный ключ с крючком на холодильник.

Глянул на Рюгина, покачал сокрушённо головой.

– Товарищ лейтенант, есть будете? – тихо спросил он Владислава.

За последние три часа Рюгин выпил не одну чашку «кофия», как говорил Никошин, по-варварски, однако усталость давала о себе знать. Модератор техногенных реальностей в очередной раз пересматривал видео из проходного канала, которое снял поисковый дрон. Вот камера дрона показала компенсационный колодец, вот облетела по кругу помещение – никаких привидений.

«– Фекальный насос заработал, – сказал Никошин на виртэкране проектора.

– У него нет ДНК-маркеров, – сказал Владислав…»

Если начальство увидит запись, предстоит долгое расследование действий модератора Рюгина.

– Не вижу, – по слогам произнёс Владислав, поставил локти на стол, обхватил руками голову, запустив пальцы во влажные от пота волосы. – Я ничего не вижу.

Он не вернулся в управление в свой отдел, а остался на «зафоте» на ночь с дежурным сантехником, чтобы разобраться в происходящем до конца. Если получится… Получалось плохо. Снова спускаться в подземелье, Рюгин не стал. Дрон выдал полный отчёт во всех возможных диапазонах с видеосъёмками и картографией компенсационного колодца. Так что каждый кирпич стены, каждая труба, каждая мелкая деталь была снята и зафиксирована, но источник привидения себя не обнаружил.

– Простите, товарищ лейтенант, – окликнул его Никошин. – А с этой фейхуёй что делать?

Нанокластер токаря Гриндульянова Акакия Гершевича стоял в углу помещения для отдыха, объятый голубым коконом блокирующего слоя оперативных наноботов.

Рюгин глянул через плечо на арестованного.

– Вас что-то смущает? – спросил он сантехника.

– Да нет, – пожал плечами Никошин. – Голое изваяние токаря в дежурке то, чего нам так не хватало.

– Можете накрыть чем-нибудь, – разрешил модератор, с интересом взглянул на сантехника. – Странный вы человек, Никошин. Привидения не испугались, а нанокластер вас смущает. Это просто высокотехнологичная колония микроскопических машин, не более. Обычный кластер.

Юрий сорвал с дивана покрывало и накинул его на токаря.

– Та тут главное, фейхую с бубенцами спрятать, – проворчал сантехник. – И ничё смущать не будет.

Он полез в холодильник и стал выкладывать на стол с клеёнкой ужин. Когда в комнате запахло сваренными сосисками, свеженарезанная зелень защекотала ноздри, Рюгин услышал вой своего желудка.

– Полный провал, – устало произнёс он, выключая запись с поискового дрона, убирая виртэкран.

– Почему провал? – удивился Никошин, заливая зелень подсолнечным маслом. – Предоставите своему начальству фейхую. – Он указал ножом на нанокластер, накрытый покрывалом. – Давно надо было его… Гм! …арестовать. Толку от Гриндульянова. Как в песне: только страшным кашлем страх наводил.

– Это, конечно, но запрос в наш отдел получен по другому происшествию и спросят с меня за Жиличкина. Поимка Гриндульянова – побочное дело. Кстати, он туберкулёзный больной?

– Чё вдруг? – удивился Юрий. – Аллергик. Так в справках ему доктора писали.

– Удивительно, как точно его скопировали. Хорошая модель.

Никошин замешал салат, вышел в «реальность» и вернулся вновь с большим блокнотом. Он подсел к Рюгину, лизнув палец, стал листать страницы. На самодельных уголках в блокноте были прикреплены несколько фото. Стены компенсационного колодца, трубы на них модератор узнал сразу.

– У вас, товарищ лейтенант, конечно, суперсовременная техника, однако скажу вам, – Никошин вытащил фото из уголков, положил перед Владиславом, – для съёмки привидений надо применять плёночный фотоаппарат. И у меня ещё сохранился одиннадцатый «Зенит», которым я Володьку и заснял.

На чёрно-белой фотографии хорошо был виден силуэт привидения, на следующей Рюгин отчётливо различил печальное лицо Володи Жиличкина с открытым ртом.

– Пойдите к царю и скажите, что англичане ружья кирпичом не чистят, – вспомнил Левшу Владислав и заметил: – Однако ваш директор не похож на царя.

– Та при чём тут директор. – Сантехник улыбнулся. – Царь у нас Слоников. А про задвижки… Володька ему за них все уши прожужжал, Слоников уже дёргаться начал…

– Простите, что перебиваю. Можно взять снимки?

– Бери, чё там. Я ещё распечатаю. – Никошин отошёл к столу, доделать ужин. – Слоников дёргаться начал, подумывал, как избавиться от назойливого пенсионера, посылал его в одиночку на работу. Вот и послал в проходной задвижку вяземскую менять, гори она синим пламенем. Я-то видел, что Володька в колодец залез. Час колодец открыт, два открыт. Спрашиваю бригадира, мол, кто в колодце работает? Мол, Жиличкин где? А он мне: какой Жиличкин? А Володьке задвижка на ногу… Фейхуа…

– Так это вы его вытащили? – догадался Рюгин и повторил слова привидения: – Снова будешь меня вытаскивать?

– Угу. Потом бригадир долго рассказывал, как под его чутким руководством… Он это любит, фейхуа.

– И ржёт, как конь.

Никошин рассмеялся, сдвинул в сторону блокнот и стал выставлять на полированный стол готовый ужин.

– А за дело не переживай, лейтенант. Найдём мы тебе нанокластеры.

Никошин разбудил Рюгина без пятнадцати минут четыре.

– Давай, лейтенант. Сейчас твои кластеры на завод попрут.

– Ничего не понял, – сонно пробормотал Владислав.

– Увидишь – поймёшь. – Юрий подмигнул, натянул перчатки, взял с холодильника ключ с крючком для люков.

– А умыться? – промямлил Рюгин.

– Потом. Мы почти проспали.

Они спустились с лестницы – кошками воняло сильнее, по углам лейтенант заметил свежий помёт и лужи. Потому рассветный воздух показался Владиславу особенно свежим. До дрожи в теле и горячий кофе сейчас не помешал бы, пусть и кофе по-варварски. Рюгин зевнул, завывая, поплёлся следом за сантехником.

– Слышь, лейтенант, а чё это ты меня за прививку спрашивал? – Никошин остановился над люком.

В шагах тридцати хорошо просматривалась проходная, охранники за стеклянными витринами, кабинки с пропусками. Справа широкие двери основных корпусов, позади котельная – кирпичная труба торчит древним орудием в рассветное небо.

– Существует такая технология у мошенников. – Владислав не удержался, вновь широко зевнул, содрогнулся от утренней свежести. – Делается укол, якобы прививка от гриппа. На самом деле вводится наностроитель для снятия ДНК-маркера и создания наноботов на его основе. Получается кластер – точная копия человека со всеми привычками, повадками, а главное, навыками.

– Так ведь, – Никошин задумался и продолжил: – Надо же как-то после отделить. Или чё?

– Отделить не сложно. У вас на заводе проводят постоянные медосмотры, приезжают автомобили МРТ. – Рюгин потёр плечи, чувствуя под ладонями гусиную кожу. – И незаметно снимают кластер специальной ловушкой. Настоящего человека отправляют на пенсию, сокращают, увольняют по несоответствию. Короче, заменяют кластером, который работает даром.

– Моя паранойя меня и спасла. Не люблю я лишних уколов, фейхуа. – Никошин усмехнулся, поднял руку. – Тихо. Кажется, идут.

Из щелей и углов, из-под дверей и ворот подтянулись ручейки тёмной массы. Они смерчами поднимались с асфальта, от образовавшихся столбов отделялись руки, «хвосты» раздваивались, превращаясь в ноги, от плеч цветочной почкой росла голова. Обретя человеческие черты, нанокластеры начинали привычную для настоящего человека жизнь – здоровались, обменивались новостями, шутили и спорили.

– Ну, чё, лейтенант? Хватит тебе привидений? – спросил Никошин.

Сонливость с Владислава как рукой сняло. Такого количества кластеров за раз ему ещё не приходилось видеть. Рюгин на мгновение растерялся, машинально поправил форму, с сожалением подумал, что оставил фуражку в комнате отдыха. Да, бог с ней, с фуражкой, это сейчас не главное. Поисковый дрон взлетел с его предплечья, сделал большой круг над нанокластерами – силуэты людей горели алым светом в контактных линзах лейтенанта.

– Вы арестованы! – громко произнёс модератор техногенных реальностей.

Никошин сидел на трубе, обшитой асбестом и шпоном. Наверно, он ещё не родился, когда строители обматывали этот трубопровод. На выступившем из стены кирпиче Юрий закрепил иконку, перед ней тонкую восковую свечу. Рядом поставил стопку с водкой и прикрыл её ломтиком чёрного хлеба.

Затвор фотоаппарата щёлкнул.

– Поди к царю, – просил Володька Жиличкин.

– Да теперь идти не к кому, – сказал Никошин, наливая себе из чекушки. – Прикрыли наш «Ферромагнит» до особых указаний. Мошенничество в крупных размерах, незаконное использование нанокластеров…

– …задвижки из Вязьмы не держат…

– Задвижки и прочая арматура тоже по делу пошла. Неликвид, к фейхуе.

– …лепестковые из Тамбова…

Затвор щёлкнул вновь.

– А я снова свидетелем прохожу. – Юрий вздохнул. – Считай, работу потерял. Ну, да ладно! Дети выросли, внуки учатся… До пенсии ещё, конечно, как до Луны, но чё-нибудь придумается.

– Поди к царю…

Никошин посмотрел с грустью на одинокое привидение – не дай бог так маяться. Не дай бог, так привязаться к незавершённому делу, что духом неприкаянным век сидеть в колодце завода. А ведь наверняка Володька Жиличкин был не один, кто, посвятив всю жизнь заводу, не желали его покидать до последнего. Преданность стала их каторгой.

Юрик глянул на догорающую свечку. Затвор щёлкал и щёлкал.

– Пора. – Он поднял стопку. – Упокой, господи, душу, – не хотелось говорить «раба твоего», слишком уж много высокотехнологичных рабов он повидал недавно, – сантехника Володьки Жиличкина.

Он закусил ломтиком хлебушка, достал из рюкзака и открыл вторую бутылку с винтом.

– Эх, никакой кисточки не захватил, – с досадой произнёс Никошин. – Ну, да ладно. Если уж ты сантехник…

Святая вода обильно потекла на трубный ключ.

– Покойся с миром, Володька Жиличкин, – сказал Юрий Никошин, трижды окропляя привидение ключом крест-накрест.

– …к царю… – выдохнул Володька.

Капли воды засверкали на его бледном лице, словно звёзды, и призрак растаял.

– К царю, – прошептал Никошин. – К настоящему.

– Плёнка кончилась, – тихо произнёс Владислав Рюгин после затянувшейся паузы.

Никошин оглянулся, забросил на плечи рюкзак.

– Хорошо. Будет, что начальству показать, – заметил он.

– Поймите меня правильно, Никошин, – заговорил модератор, глядя на сантехника. – Мне надо было собрать материал по делу Лебеги и отчитаться.

Юрий смотрел на него в упор своим злым взглядом, молчал.

– И потом, я впервые сталкиваюсь с настоящим призраком, – продолжал Владислав. – Столкнусь ли ещё когда-нибудь – не знаю. Но теперь я готов, – он помолчал, – готов отпустить неприкаянный дух, если понадобится.

Никошин печально улыбнулся.

– Тут главное, чтобы самому духа хватило, – ответил он, пригнулся и пошёл к центральному проходу.

Дарина Стрельченко. Букет императрицы

Крики, звон и музыка ветра, пряные и хлебные ароматы долетали под самую крышу. Неоновые блики – малиновые, золотые и бирюзовые – вовсю плясали на смуглом и остроскулом лице Рамины Маус. Она лежала под кроватью неподвижно, затаив дыхание, глядя на плававшую в лучах прожекторов пыль.

На кровати после суточного дежурства храпел Кирилл Карманенко. Дождавшись фазы глубокого сна, Рамина планировала вылезти из-под кровати и забрать два из его семнадцати картриджей. Семнадцать – это было слишком хорошей цифрой. Столько картриджей бывало только у мажоров и чиновников.

Судя по каморке в рыночном районе, мажором Кирилл не был. Рамина бесшумно извернулась и выползла по плечи. Карманенко вздохнул во сне и свесил с кровати руку, едва не попав ей по лицу. Рамина отклонила голову. Рывком выбралась полностью. Кирилл не шелохнулся.

Она присела на корточки, затем разогнулась, повела плечами и, выждав, пока он вдохнёт, склонилась и молниеносно, наотмашь ударила ладонью по шее. Кирилл вскрикнул и на мгновение распахнул глаза, но увидел только её узкую загорелую кисть, а затем обмяк и задышал глубоко и медленно – слишком медленно для спящего обыкновенным сном человека.

Кивнув, Рамина расстегнула его рубашку, положила ладонь на грудь и надавила. Кожа бесшумно отошла в сторону. Рамина ловко приложила ледяной кубик, и сосуды мгновенно сузились; крови почти не было. Ещё несколько скупых, резких движений, и второй и десятый картриджи оказались в её руках.

Рамина вернула на место кожу, убрала ледяной шок и слегка ущипнула Кирилла за шею. Он рывком втянул воздух и застонал, а когда пришёл в себя до такой степени, что смог сесть, она была уже на той стороне залитой неоном площади – в ожидании троллея сбрызгивала духами запясться и волосы: в полночь её ждало свидание, на которое она возлагала большие надежды.

– Ваш заказ, – с улыбкой произнесла она пятью минутами позже, сойдя с троллея и протягивая свёрток высокому мужчине в кожаном комбинезоне. Прежде чем поблагодарить, он развернул габардиновую тряпку и обвёл пальцем гравировки на обоих картриджах.

– Реакция хороша. Острота зрения могла быть и получше.

– Вы сами назвали реципиента, – непреклонно произнесла Рамина. Требовательно протянула руку. – Плата.

Мужчина вытянул свою руку так, что их запястья соприкоснулись.

– Электронной валютой, как вы и просили. Не ливерсами.

– Само собой. Всего доброго, господин, – усмехнулась она и круто повернулась.

– Эй! Маус! – окликнул он. – Один мой друг…

– Я не против, – бросила Рамина, вскакивая на сияющую платформу последнего троллея.

– Возьмётесь за пять сразу?

– Разумеется.

– Когда? – быстро шагая за разгоняющимся троллеем, спросил мужчина.

– Через полчаса! – задорно крикнула Рамина и, перегнувшись через перила, схватила протянутую записку. Поднесла к глазам и в скачущем, пронзительно-зелёном свете прочла: «Авеню Монпансье, 35». – Передай, чтобы ждал меня около дома клиента…

Троллей нырнул в туннель и покинул площадь. Дождавшись, когда платформа вновь выскочит на свежий и ледяной вечерний воздух, Рамина вскочила на перила и перепрыгнула на встречный троллей, нёсшийся к авеню Монпансье.

* * *

Реципиент, у которого ей предстояло украсть сразу пять картриджей, оказался большой шишкой: его дом был огорожен мерцающей аргоновой завесой, а чтобы вскрыть старинный механический замок задней калитки (видимо, владелец не доверял электронике), Рамине пришлось потратить три магнитные шпильки и полторы минуты.

«Антирекорд», – с неудовольствием отметила она, бесшумно шагая по тёмной тропинке. Закрывшаяся калитка отрезала мельтешение уличных огней, гул и вечерний шум. В роскошном и мрачном саду было неестественно тихо. Рамина услышала, как скрипит под подошвами песок, которым были усыпаны дорожки, а о непромокаемое пальто шуршит мелкий, редкий, смешанный с первым снегом дождь.

У неё ушло ещё тринадцать минут, чтобы добраться до спальни. Обычно, если дело занимало больше четверти часа, Рамина старалась избегать камер, но в этот раз шла открыто: охранник, чьё сердце теперь билось в четыре раза медленнее положенного, спал в комнатке управления, трёх девушек в одинаковых серых платьях – видимо, горничных, – она скрутила шутя. Можно было бы поживиться картриджами – наверняка в таком богатом доме и у прислуги нашлось бы кое-что за душой, – но отчего-то с этим заказом хотелось покончить поскорее.

Разобравшись с прислугой, Рамина бесшумно взбежала по широкой лестнице, миновала лунную дорожку и достала ещё одну намагниченную шпильку, чтобы открыть дверь хозяйской спальни. Расположение комнат ей услужливо предоставил охранник – упал носом на клавишу, которая вывела на экран поэтажный план дома.

Но шпилька не понадобилась: дверь была открыта. «Непростительная беспечность», – усмехнулась Рамина, подкрадываясь к кровати.

Её не зря назвали мышью – хозяин дома не пошевелился. Она нависла над ним, подойдя со стороны, противоположной окну, – чтобы не разбудить, резко заслонив яркий лунный свет. Крупный мужчина («Лет пятьдесят», прикинула она) лежал, развалившись на всю кровать и сбросив одеяло. Под боком у него свернулась крохотная темноволосая женщина. Рамина прикинула, не стоит ли «затормозить» и её, но решила, что это лишние хлопоты: даже если дама проснётся, оглушить эту хрупкую птичку не составит труда.

Маус привычно задержала дыхание, чтобы подстроиться под его ритм, подождала вдоха и резко, скользнув по шершавому подбородку, ударила по шее. Мужчина всхрапнул, со свистом выдохнул и обмяк. Жестом, повторённым сотню раз, Рамина надавила ему на грудь, отвела лепестки разошедшейся кожи, провела ледяным кубиком и ловко вытянула пять из двенадцати картриджей: второй, третий, шестой, десятый и одиннадцатый. Подчинившись внезапному порыву жестокого вдохновения, прихватила седьмой – для симметрии.

Кожа вернулась на место.

Рамина завернула картриджи в кожаную плёнку, привела мужчину в чувство лёгким щелчком по лбу и была такова.

* * *

Час спустя Маус стояла на сверкающем эскалаторе, поднимавшем её на пятьдесят третий этаж «Небесной Короны». Она успела встретиться с заказчиком, отдать картриджи и даже заскочить домой: сменила оранжевую брезентовую юбку и камуфляжную куртку на длинное светлое пальто, стёрла с губ вызывающую лиловую помаду и распустила ершистый пепельный хвост. Теперь, если не вглядываться пристально, её можно было принять за обыкновенную, благопристойную и даже вполне симпатичную гражданку.

С такой высоты, видимый сквозь прозрачные стены «Короны», Борзунг походил на объёмный пазл: блоки жилых кварталов, цистерны заводов, кубы и плоские эллипсы развлекательных центров и торговых площадей. Вдалеке поблёскивали кирпичные чёрно-голубые градирни, а в самом центре копошилась слобода ремесленников – кажется, снова митинговали против сноса. Рамина привычно скользнула взглядом вдоль стены, змеившейся с юга на север и рассекавшей город на два неравных осколка. Подумала о тех, кому никогда не попасть в сверкающую западную часть и усмехнулась, сжав в кармане свёрток с украденным картриджем. Интересно, что на нём записано?.. Ещё интересней, как себя сейчас чувствует мистер, которого она обокрала; впрочем, совсем неинтересно…

Рамина сошла с эскалатора, стукнула в дверь и оказалась в квадратной уютной комнате, которую потенциальный партнёр арендовал для первого знакомства.

– Добрый вечер, – услышала она откуда-то из угла и резко обернулась, успев, отметить панорамные стёкла, громадную, застеленную бархатным покрывалом кровать, два глубоких кресла и стол с лёгкой закуской.

– Добрый вечер, – поздоровалась Рамина, обнаружив, наконец, худого, плохо выбритого молодого мужчину с аккуратной стрижкой, переброшенной через локоть курткой и мрачным взглядом.

– Ничего не выйдет, – угрюмо произнёс он. – Вы не виноваты; если захотите, можете остаться тут. Но меня сегодня обокрали… Сами понимаете – после этого никакого настроения.

Рамина нашарила на стене выключатель, щёлкнула, зажигая лампы. Настенные светильники окутались ровным, оранжевым сиянием. Она сделала шаг вперёд и едва удержалась, чтобы не ахнуть.

– Ладно бы деньги – дело наживное. Картриджи увели, – зло бросил мужчина. – Пока спал. Жить становится совершенно невозможно.

– Как вас зовут? – тихо спросила она, подходя ещё ближе.

– Кирилл, – хмуро ответил он. – Со мной впервые такое. А с вами когда-нибудь приключалось? Я сталкивался с десятком подобных дел, но ни разу не был, как говорится, по эту сторону. Даже не представляю, что делать. Заявить в полицию? Знаю я, как там эти дела делаются… Искать вора? Поздно!

Кирилл стукнул кулаком по кровати. На бархатном покрывале осталась некрасивая складка. Сжимая в кармане картридж, Рамина, сглотнув, присела на край кровати.

– Может, всё-таки стоит заявить?

– Да ничем это не поможет, – покачал головой Кирилл. – Говорю же – я в курсе, что там за кухня. Заявление примут, а потом? Кого искать? В миллионнике-то, спустя несколько часов! Вора уже и след простыл. Небось сидит в какой-нибудь забегаловке в восточной части… Туда полиция даже не ходит – сунешься, живым не выйдешь…

– Чаю?.. – не зная, что сказать, слабо предложила она.

– Давайте, – махнул рукой Кирилл. – Там, в кухне, есть чайник, и заварка тоже, кажется. Отыщете? Простите. Испортил вам вечер… Как, кстати, вас?..

– Рамина.

– Рамина. Красивое имя. Редкое. В одной детской книжке так звали королеву полевых мышей.

Рамина вздрогнула. Случайность или?.. Нет. Не может быть. Её прозвище знали только в узких кругах. А вот официальная фамилия, увы, мелькала на разных бланках всё чаще. «Рамина Карманенко», – примерила она и нервно усмехнулась: говоряще…

Встала из кресла и прошла в узкую, как пенал, кухню, освещённую голубыми бликами. Крикнула:

– Кирилл, может, хотите кофе?

– Не откажусь, – сумрачно донеслось в ответ.

…Бабушка всегда утверждала, что вода для кофе должна быть ледяной, и Рамина никогда не отходила от этого правила. Пара ложек сахара, зёрна, размолотые в пыль ручной мельницей, корица и мёд, много молока и восточные специи – удивительно, но на съёмной кухне нашлись даже они.

Когда Рамина вернулась в комнату, Кирилл, до того окаменело сидевший на кровати, шевельнулся и вынул из кармана фляжку. Вдохнув аромат, покачал головой:

– В такой кофе добавлять коньяк грешно. Где вы научились?

– Работала баристой. Кстати, здесь же, в «Короне»…

– А. А внутри были? В апартаментах?

– Да где уж…

Допив кофе, Кирилл болезненно улыбнулся. Поставил кружку на стол.

– Спасибо. Отменный. Никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Вы… Рамина, я пойду, наверно.

– Кажется, вы не в том состоянии, чтобы гулять.

– Может быть.

– Лучше я уйду.

– Лучше останьтесь! – резко попросил Кирилл. – Простите. Глупый страх. Я сегодня всё равно не усну. Сложно, – растерянно усмехнулся, словно оправдываясь, – после такого спать… Я когда проснулся сегодня – сердце бухало, и горло ужасно болело, как будто по нему прошлись пилой, а потом наскоро залатали.

Он помолчал немного. Неуверенно добавил:

– К тому же вы наверняка собирались провести ночь здесь. Квартиру, наверное, законсервировали до завтра. А свидание… не выйдет у нас с вами сегодня. Простите. Я…

– Ложитесь спать, Кирилл, – холодностью скрывая растерянность, предложила Рамина. – Идите, идите в кровать. А я в кухне устроюсь. На диване. Ещё кофе хотите?

– Буду премного благодарен…

* * *

Сначала Рамина устроилась относительно неплохо: набросила на диван плед, выключила верхний свет и оставила только золотисто-розовый спиральный ночник.

Тикали стилизованные под старину часы, сквозь двойные рамы доносился едва слышный шум улицы; несильно, но приятно пахло от гигантского букета в углу. Интересно, это деталь интерьера или Кирилл заранее заказал цветы?..

Кухня для посуточной квартиры выглядела на удивление уютной и обжитой: пёстрые полотенца, цветные половники на крючках, разномастные плетёные подставки под горячее. Рамина проглотила снотворное (с её-то профессией сон сбился тысячу лет назад и не восстановился даже за неделю пребывания в «Нарзане») и улеглась на жёсткую, рубчатую подушку, от которой пахло лавандой. Искусственная дремота уже нависла над ней, но тут в комнате громко скрипнули пружины. Тяжело, с присвистом, вздохнул Кирилл, и сна как не бывало. Подушки на диване начали разъезжаться, а в голове с новой силой закопошились забитые успокоительным мысли.

В том, что этот Кирилл был тот самый реципиент, которого она ограбила несколько часов назад, Рамина не сомневалась, но пребывала в совершенной растерянности относительно другого. Она крала картриджи почти пять лет, но со своей жертвой столкнулась впервые. И не знала, как себя вести.

Резко откинув плед и сев, Рамина вдруг поняла, что, будь у неё сейчас Кирилловы картриджи, она отдала бы их не думая, лишь бы избавиться от разраставшегося, раздражающего, доселе неведомого чувства. «Вина, – вспомнила она подходящее. – Кажется, это называется вина. Или стыд».

Но картриджи Кирилла давно были у заказчика. Зато… Рамина вскочила и бросилась к барсетке. У неё остался седьмой картридж того богача… Интересно, что за качество? Она ведь даже не посмотрела…

В слабеньком, рассеянном свете ночника, поднеся почти холодный картридж к самым глазам, Рамина разобрала: неподкупность.

Ёлки-палки, вот так качество. Вот так подарочек она сделает Кириллу, если вставит ему эту мутотень. С неподкупностью ещё никто далеко не уходил; впрочем… Наверняка этот богатый хлыщ из дома с садом подбирал свои картриджи не один месяц. Возможно, это качество ему для чего-то сгодилось… Да и стояло в самом центре наверняка неспроста.

Рамина, в жизни в руки не бравшая картриджей вроде честности, искренности и стыда, усмехнулась и, вытянув шею, выглянула в комнату. Кирилл спал, разметавшись по кровати. Ну что же…

Жестом профи, в третий раз за ночь, она замедлила сердце, раскрыла грудную клетку и остановила кровь. Подумала мимоходом: «Надо было включить свет, не видно ни черта…» И наугад втиснула картридж в одно из ею же разорённых гнёзд. Кирилл слабо вздрогнул, но она успокаивающе погладила его по лбу, «закрыла футляр», вернула на место кожу и, глубоко вдохнув, восстановила сердечный ритм.

И вдруг силы кончились. Третий раз за ночь – что вы хотите…

Кое-как вытерев окровавленные пальцы о платье, Рамина бухнулась на кровать. Бесцеремонно отодвинула руку Кирилла, закрыла глаза и, тяжело дыша, отдалась головокружению. Сейчас бы сладкого чаю… Но сил, чтобы приготовить чай, не осталось. Их не осталось, даже чтобы просто улечься поудобней.

Она зажмурилась, сглотнула подступившие соль и горечь и провалилась в густой, горячий, отупляющий сон.

* * *

Рамину разбудил сытный запах поджаренного хлеба. Первые несколько секунд она никак не могла сообразить, как оказалась в этой помпезной комнате на гигантской разворошённой кровати.

Память вернулась толчком.

– Кирилл? – крикнула она, садясь и собирая в хвост разлохмаченные волосы.

Он возник в кухонной арке – в заляпанной желтком рубашке, с вилкой в руке.

– Кофе я варить, как вы, конечно, не умею. Но гренки сооружу. Будете?

– Спасибо, – кивнула Рамина, судорожно ища в нём следы ночного происшествия. – Вы как?

– Знаете, гораздо лучше, – с удивлением кивнул он. – Может, за ночь отпустило немного. Говорят же, с бедой надо переспать. Меня вчера такая пустота окатила после всего этого… А теперь она как будто уменьшилась…

«На один картридж», – мрачно добавила про себя Рамина. Выдавила:

– Ну… это хорошо. А откуда тут продукты взялись?..

– Думаете, я совсем размазня? – усмехнулся Кирилл. – Закоренелый холостяк, у которого в холодильнике мыш повесился?

– Так это разве не…

– Точно. Я ж не сказал вам вчера. Это не съёмная квартира. Вернее, съёмная, но не посуточная, а обычная аренда. Я тут живу.

– А… вчера…

Она едва успела прикусить язык, чтобы не спросить: «А что ж вы вчера вечером в какой-то каморке у рынка дрыхли?»

Кирилл понял её по-своему.

– Вчера было не до того. Извините. Рамина, плохо выглядите. Вам лучше умыться, наверное. А я как раз закончу.

– А вы прямолинейный! Интересно, что бы вы сказали, будь я в рыжей брезентовой юбке, – не без иронии заметила она, слезая с кровати. В теле по-прежнему была слабость, но, как и Кирилл, Рамина чувствовала себя гораздо бодрей, чем накануне.

– Я бы сказал, что каждый одевается как хочет. Но при чём тут юбка? Я про ваш сонный вид. Однако духи у вас шикарные. «Букет императрицы», я не ошибся? Редкий по нынешним временам аромат. Но очень узнаваемый.

Рамина задумчиво усмехнулась. За ночь от вчерашнего беспомощного паренька не осталось и следа. Но с духами он угадал.

…В крохотной ванной она осмотрела себя в узком высоком зеркале. Платье измято («А чего ты хочешь, проспав в нём всю ночь?»), лицо – как после стирки, в морщинах и складках. Волосы – ведьмы отдыхают.

Вздохнув, Рамина вынула из барсетки флакончик с тоником, ватный диск и пробник тонального крема. Затем в ход пошла расчёска. С платьем пришлось сложней, но в конце концов ловкость рук победила даже заломы и синеву под глазами.

В кухне её ждало широкое блюдо с поджаристыми гренками. Кирилл, хрустя лезвием ножа о корочки, терпеливо намазывал их маслом.

– Роскошно, – оценила Рамина, садясь у окна.

– Да нет, могло быть лучше. Подгорели, – самокритично заметил он. – Вода вскипела. Чай только в пакетиках.

– Ничего.

– Есть граппа Стравеча, если вы приемлете алкоголь по утрам…

– Стравеча?.. – Рамина помолчала, размышляя. Бутылочка такой граппы стоила не меньше ста тысяч ливерсов. Снимать квартиру в «Небесной Короне», пусть и небольшую, – тоже удовольствие не из дешёвых. Сам Кирилл выглядел ухоженным, да и хлеб у него, судя по вкусу и хрусту, был не с рыночного лотка, а из Рунзенской пекарни.

– Стравеча… – уже спокойней произнесла она и выразительно обвела глазами кухню. – Кирилл, где вы работаете?

– А что такое?

– Тоже хочу так зарабатывать.

– Где – не скажу. Но скажу, что занимаюсь кое-каким мухлежом. Правда, планирую всё это активно закруглить.

– Взятки? Воровство? – напрямую спросила Рамина.

– В некотором роде, – поморщившись, ответил Кирилл.

– Что ж… Значит, в некотором роде мы коллеги, – вздохнула она, сама не зная, к чему так сомнительно откровенничает. Может быть, влияла открытость Кирилла. Но неужели он такой профан – первой встречной выкладывает про какие-то махинации?..

– Слушайте, Рамина, – подбирая с блюда одну из последних гренок, предложил он, – как вы смотрите на то, чтобы всё-таки устроить свидание? Зря вы, что ли, так тщательно выбирали кандидата?

– Откуда вы знаете?!

– Просмотрел вашу историю поиска в приложении знакомств.

– Каким, интересно, образом? Это ведь закрытая информация…

– У меня есть связи, – тонко улыбнулся Кирилл. – Но речь-то не об этом. Вы ведь тоже мне понравились, иначе я бы не согласился на встречу. Так что? Сходим куда-нибудь?

– Например?

– Я свободен до половины пятого. Потом на работу. Так что до тех пор – куда пожелаете.

– Как насчёт Маскарадных Рядов?

– С удовольствием, – с некоторым сомнением отозвался Кирилл. – Не подумайте, что я против, но для дамы выбор стра…

Его прервал писк мобильного телефона; Рамина мельком отметила флагманскую модель. Кирилл кивнул ей в знак извинения и вышел в комнату. Она не прислушивалась к разговору, доедая гренки и размышляя об этом полуслучайном знакомом.

Да, она выбирала его весьма тщательно, купила премиум-доступ и просмотрела даже скрытые характеристики, в том числе отзывы предыдущих дам сердца. Но этот Кирилл – мало того что оказался её «клиентом», так он ещё и действительно представляет интерес… Надо же, какие бывают совпадения…

– Надо же, какие бывают совпадения, – задумчиво и слегка расстроенно произнёс он, возвращаясь в кухню. – Рамина, времени у нас не так много, как я надеялся. Незапланированный рейд в два.

– Что за рейд?

– А… – Он махнул рукой. – Работа. Жалоба какого-то сноба, я даже не разобрал, в чём дело. Но это важный дядя, действовать придётся оперативно.

– Жаль, – лаконично ответила Рамина. – Но…

– Впрочем, – перебил Кирилл, – мы ранние пташки. Если поторопимся, успеем добраться до Рядов без пробок. Погуляем, позавтракаем где-нибудь как следует и распрощаемся… например, до вечера?

Рамина впервые уловила в его тоне неуверенность и мысленно ухмыльнулась. Но Кириллу ответила вполне нейтральной, с тенью лёгкой симпатии улыбкой:

– Прекрасный план.

– Тогда идёмте! – воодушевлённо воскликнул он. – Оставьте посуду. Потом помою… Когда вернусь с работы…

* * *

Они провели хорошее утро: набережная, солнечная и полупустая, пестрела лавочками и пахла вылизанными волной досками; на пирсе, несмотря на ясный день, то и дело вспыхивали цветные огоньки фонарей, а далеко впереди, на мысу, широким веером сиял маяк.

По пути к местному фудкорту они надолго застряли в книжном магазине: в крохотном бункере продавали винтажные издания, старинные граммофонные пластинки, колоды карт ручной росписи и расшитые шёлком древние географические карты.

– Беру, – уверенно сказал Кирилл, едва заметив витую, вышитую на холсте родословную Рюриковичей, украшенную бахромой и кистями.

– Зачем вам это? – удивлённо подняла брови Рамина. – Увлекаетесь историей?

– Да. Бывают любопытные случаи… Одна «Русская Правда» чего стоит. К тому же исторические прецеденты… Иногда помогает в работе. Наталкивает на мысли.

– А князья-то тут при чём?

– Интересуясь историей, невозможно сосредоточиться лишь на одной стороне прежней жизни, – усмехнулся Кирилл. – Ниточки тянутся… Одно влечёт за собой другое. Я давно хотел разобраться в этих родственных связях. Тут ведь не только Древняя Русь. Византия, Скандинавия, Франция… Столько династических браков.

– Кажется, это модно до сих пор.

– Сегодня брак скорее социальный лифт, нежели гарантия мира. А некоторые просто меняют фамилию, чтобы сбежать от обязательств. Или подозрений.

Рамина, вздрогнув, быстро глянула на Кирилла. Снова укололо подозрение: знает? Да быть того не может!

Но Кирилл вёл себя совершенно спокойно. Не дождавшись больше никаких намёков, Рамина слегка расслабилась и согласилась перекусить в гранж-кафе на терраске подвального ресторана.

Усевшись на изодранный, но некогда щеголеватый стул с изящной спинкой и шёлковым сиденьем, она быстро проглядела меню. Кирилл, постукивая по ржавому столу-бочке, принялся насвистывать очень знакомую мелодию.

– Что это?

– «Ода к радости».

– Так вы увлекаетесь не только историей, но и музыкой?..

– В ней, как и в истории, есть множество интереснейших прецедентов. Например, Моцарт и его знакомый Хов де Мель…

Рамина, подперев кулаком щёку, скептически, но не без удовольствия послушала о моцартовской страсти к картам и связанных с этим разбирательствах, а затем они принялись за мраморные колбаски и яблочный штрудель.

Время летело стремительно – когда они прикончили по второй чашечке грильяжного эспрессо, Кириллу снова позвонили.

– Просят приехать раньше, – скривился он. – Подходящее время для обыска. До вечера?..

– До вечера, – кивнула Рамина, ложечкой собирая со стенок чашки кофейную пенку и чувствуя какое-то неприятное, не сулящее ничего хорошего шевеление внутри. Кирилл улыбнулся ей, слегка извиняясь и словно обещая, что вечер компенсирует оборванную встречу.

Пока он шагал по высокому, в гору, тротуару, Рамина не спеша разглядывала его со спины: высокий, осанистый, весьма и весьма симпатичный… К тому же интеллигентный, вежливый, достаточно прямой в суждениях.

Она кивнула своему выбору и ещё раз примерила: Рамина Карманенко. Как он там сказал?.. Люди меняют фамилию, чтобы убежать от ответственности и обязательств?.. В точку, Кирилл, в точку…

Она сорвалась из-за стола через мгновение после того, как в одной из арок вдоль тротуара блеснуло лезвие. Когда старомодный киллер – мастер холодного оружия подскочил к Кириллу, Рамина была рядом.

Да, движения не совсем те, что при краже картриджей: в конце концов киллер – не спящая жертва. Но отточенные навыки пригодились: Рамина испугалась, когда всё было кончено. Ребром ладони по шее, скупой, но сильный толчок в грудь, резкое замедление пульса…

– Ну ты даёшь… – растерянно заявил Кирилл, глядя на осевшего у стены киллера. Узкое лезвие со стуком выпало из его обмякшей ладони. – Ну ты даёшь, Рамина…

– Хорошо, что заметила вовремя, – быстро дыша, ответила она. – Ты его знаешь?

– Впервые вижу.

– Есть предположения, кто заказал тебя среди бела дня? – Рамина села на корточки и внимательно, не касаясь, рассмотрела нож. – Таким бьют наверняка… Шилом под сердце.

Кирилл поёжился.

– Неспокойная у меня работа, Рамина. Имей в виду… на будущее.

– А ты ходи с оглядкой, ладно? А то опять свидания не получится…

– Ладно…

– Может, тебя проводить? – с удивлением заметив, что они перешли на ты, спросила она.

– Вызову авто, – медленно ответил Кирилл. – И поехали-ка вместе со мной. Я тебя подвезу. Куда тебе? Хочешь, сразу домой. Отдыхай, жди меня. А?

– Да нет, – покачала головой она. – У меня тоже работа. Правда, всего один заказ на сегодня… Если подкинешь до улицы Механиков, буду благодарна.

– Хорошо. Мне почти по пути, – подзывая такси, кивнул Кирилл. – Спасибо, Рамина… Если бы не ты…

«Если бы не я, у тебя бы картридж «бдительность» был на месте, и ты бы такого не пропустил», – сумрачно подумала она, забираясь в подлетевшую машину.

* * *

Кирилл прошёл сквозь комнату, в которой ютилась семья из пяти человек, миновал следующую, где жил одинокий унылый служащий, и ногой распахнул дверь в угловую каморку. Это было последнее помещение в квартире, а значит, подозреваемая обитала именно здесь.

Комната оказалась невыразительно-серой, с пыльным, давно не топившимся мраморным камином, с огарками свечей на подоконнике, с тщательно заправленной кроватью и кривобоким шкафом. Больше, кроме крутящейся табуретки и двух коробок у стены, в каморке ничего не было.

– Обыскать, – приказал Кирилл. Двое пришедших с ним солдат принялись за дело. Один начал выворачивать постель, вспарывая одеяло и встряхивая тонкий матрас, второй взялся за коробки. Сам Кирилл подошёл к шкафу – и вдруг незнакомо, невпопад перестукнуло сердце.

«Надо сходить к врачу, – подумал он, кладя ладонь на круглую облупленную ручку. – Мало ли что мо…»

В шкафу висели в ряд комбинезоны и блузки.

«Интересно, что бы вы сказали, будь я в рыжей брезентовой юбке», – вспомнил он, ведя рукой по плотной оранжевой материи.

Осторожно коснулся белой водолазки из гладкого, прохладного материала. Тронул короткую тёмную куртку. В кармане светлел уголок какой-то бумажки. Кирилл машинально потянул за него; это оказался всего лишь носовой платок. От него тонко, узнаваемо и тепло пахло «Букетом императрицы».

– Я… со… солдаты! – хрипло велел он, поднимая к уху чугунную руку и вхолостую нажимая в наушнике кнопку приёма. – У меня срочный вызов. Закончить обыск. Если подозреваемая явится, арестовать.

Быстро, смотря себе под ноги, скрипя половицами, не обращая внимания на унылого гражданина и любопытную семью, Кирилл выбрался на воздух. Острый осенний снег колол лицо, горячими иглами летел за шиворот и щипал пальцы. Ещё кололо где-то в груди. Стремительно и бесцельно шагая всё глубже во вьюгу, Кирилл механически, не отдавая себе отчёта, думал: и как снег умудряется забраться под пальто?..

* * *

Заявитель оказался не просто «шишкой» – это был человек со связями в правоохранительной сфере. Заседание назначили на тот же вечер.

– Зачем тянуть? – спросил председатель. – У старшего судьи Карманенко вечером всё равно дежурство. Вот пусть проведёт заседание.

Кирилл открыл было рот, но председатель уже разговаривал с обвинителем: обсуждали детали, хотя делать это по телефону категорически воспрещалось.

– Какой романтичный случай, однако… Или вы сами по себе романтик… Надо же. Букет императрицы. Ну-ну. Если эта та самая Маус, её действительно можно назвать императрицей… криминальная дама… да…

– Что за букет императрицы? – глухо спросил Кирилл, когда председатель положил трубку.

– Вы же знаете нашего обвинителя, Карманенко. Вечно он сочиняет названия… В этот раз назвал набор доказательств «Букет императрицы». Знаете, духи такие были? Ещё при царе?.. Места преступления, где побывала Маус, отмечены этим ароматом. И жертвы – все как одна – его припоминают. К тому же она владеет искусством замедлять и даже мгновенно останавливать сердце – это ли не императорский дар? А самое любопытное… Она занимается кражами пять лет. И за это время украла картриджей ровно столько, сколько ингредиентов содержится в этой парфюмерной композиции. Вот ведь обвинитель… дотошный. Подсчитал. Совпадение-то какое.

Кирилл молча направился к выходу. Мысли в голове метались судорожные, но чёткие. У дверей председатель негромко окликнул:

– Кирилл. И за лучшими из нас водятся грешки. Но сегодня я прошу вас быть честным судьёй.

Председатель особенно налёг на «честным». Что-то трепыхнулось у Кирилла в груди, и он резко ответил:

– Вряд ли я смогу по-другому.

* * *

Рамина вошла в зал с гордо поднятой головой. Присяжных заседателей по ту сторону аргонового барьера сидело не шестеро, а двенадцать. На возвышении для судей она тоже разглядела целых три трона. Выходит, разбирать её дело суд будет расширенным составом…

– Добрый день, господа! – звонко крикнула она, натягивая юбку, чтоб не было видно, как дрожат колени. – Рада встрече!

Кто-то из присяжных хихикнул. Рамину Маус знали – и в Борзунге, и в стране. Но, стоило появиться судьям, и в зале повисла тишина. По традиции все трое были в капюшонах: судьи не открывали лиц до тех пор, пока не был вынесен приговор. Увидав кожаные брюки высокого судьи, замыкавшего процессию, Рамина задумалась, а не тот ли это господин, что заказывал ей обворовать Кирилла.

– Рамина Маус, вы обвиняетесь в неоднократной краже картриджей. Против вас – четверо свидетелей, письменные улики, а также показания потерпевших. Что имеете сказать в свою защиту?

– Это было весело. – Рамина тряхнула пепельными волосами, сверкнула глазами и вцепилась в барьер. – Слишком весело, чтобы отказываться, рискуя всего лишь лишиться собственных картриджей.

– Вы признаёте свою вину?

– У меня есть выбор?

– Рамина Маус, вы признаёте свою вину? – пророкотал всё тот же высокий судья.

«Нет, не он. У этого голос гораздо грубее», – решила про себя Рамина и переключилась на двух оставшихся. Если она хотела разглядеть их как следует, следовало поторопиться: отпираться было бессмысленно, доказательства не требовали разъяснений – а значит суд предложит наказание, а присяжные либо согласятся, либо отвергнут. Так и так на решение уйдёт едва ли пять минут.

– Рамина Маус!

– Что?..

Она только-только впилась глазами в судью по центру: высокий, хорошо сложенный, из широких рукавов выглядывают худые запястья и сжатые кулаки. Кажется, напряжён. Неужели новенький? Быть не может, главным судьёй новеньких не назначают. Может, это его первое дело в таком статусе?

– Рамина Маус! Вы признаёте свою вину?..

Судья откинул капюшон. Рамина, покачнувшись от удивления, едва не обожглась о барьер.

Но его взгляд сработал странным образом: вместо того, чтобы растеряться, она разъярилась. Как подрубленная, упала на пол. Дождалась, пока в зале поднимется шум, а дверца в аргоновом барьере отворится, чтобы впустить охранника. Вскочила и, даже не задумываясь, мгновенно проделала всё, чтобы обезвредить его как можно качественней.

Следом пришёл черёд его напарника; затем – охраны у дверей, присяжных заседателей, обвинителя и секретаря. Понимая, что в запасе осталось всего ничего, она взлетела на судейское возвышение.

Кирилл смотрел на неё молча, стеклянным взглядом.

– Опять не вышло свидания, – выдохнула она и вырубила его в третий раз за последние двадцать часов.

После этого, наконец, пришла знакомая, головокружительная слабость. Вернулась погашенная запалом рассудительность. «Надо же, какие бывают совпадения…» – вспомнила Рамина, чувствуя во рту кисловатый железный привкус и проваливаясь в пучину тьмы, тьмы, тьмы…

* * *

– Самое смешное – это ведь я вставила тебе картридж-неподкупность, – усмехнулась она, вертя в пальцах упакованную в целлофан буханку хлеба. – Вчера ночью. Какое глупое совпадение, да?

– Зачем? – хмуро спросил Кирилл.

– Души прекрасные порывы, – процитировала она, не помня источник. – Ты выглядел совершенно потерянным. Я, видимо, решила что такое совпадение неспроста – сначала обокрала тебя, а потом оказалось, что ты и был моим вероятным другом. У меня как раз завалялся картридж – видимо, я посчитала справедливым отдать его тебе.

– Ясно…

– А хлеб ты мне зачем принёс?

– Мне показалось, утром тебе понравились гренки. Я купил накануне две буханки. Съешь потом… Ты же сегодня так и не ужинала…

– Какая забота, однако. Может, съедим прямо тут? Позавтракали вместе, пообедали. Теперь поужинаем.

– Нет, – резко велел Кирилл. – Съешь потом. Когда будешь одна. Я не голоден.

– Ну, как скажешь… Кирилл.

– А?

– Ты говорил, что мухлюешь на работе. Что ты имел в виду?

– Кирилла Карманенко, – железным голосом, насмешливо-горько блестя глазами, ответил он, – считают самым нечестным, самым легко покупаемым судьёй Борзунга. Но бывают дела, когда против улик не пойдёшь. Ты была слишком неосторожна в доме главного архитектора.

– Так вот кто это был… А я-то думаю: какая безвкусица весь его особняк. Неудивительно, что город выглядит как разномастный свинарник.

Кирилл хмыкнул.

– И как ты умудряешься шутить сейчас?..

– Так ведь и ты пошутил. Не было никаких особых доказательств. Не ври, что я наследила у архитектора. Ты мог повернуть это дело, как хотел. Если бы хотел…

– За мной наблюдали, Рамина, – тихо ответил он. – Я не мог сделать ничего. К тому же теперь я совершенно неподкупный судья… Удивительно, что такой картридж не выдают вместе с удостоверением.

Рамина молчала.

– Я не мог ничего сделать, – повторил он. – Единственное, что в моих силах… Я…

Кирилл быстро дотронулся до её руки, зацепив буханку хлеба. Она едва не упала. Рамина подхватила её и встала из-за стола.

– Ну… прощай?..

– Удачи, – пожелал он и суетливо вышел.

…В глухой предрассветный час Рамина разломала буханку надвое. В хлеб был запечён томик Державина. Она с недоумением раскрыла книгу, но вместо поэм под обложкой оказался флакон духов.

– Да что за ерунда… сентиментальщина…

Когда Рамина замахнулась, чтобы швырнуть его об пол, заметила – он слишком тяжёлый. Ложится в руку точно как её собственный, что остался в раскуроченной обыском квартире. Но… слишком тяжёлый.

Она поднесла флакон к лицу – точь-в-точь как картридж почти сутки назад – и разглядела внутри твёрдый, тёмный, со слегка искажёнными контурами брусок. «Ловкость», разобрала она.

…Из двадцати слотов у Рамины Маус были заполнены только девять. Она замедлила десятки сердец, но своё не останавливала никогда.

Легла на жёсткую кровать. Вдохнула. Подумала: жаль, нет никакого льда. Ну, ничего. Кое-как сгодится холодный флакончик.

Правой рукой она сжала пахнущий «Букетом императрицы» картридж, левой осторожно провела по шее, словно репетируя жест…

* * *

Кирилл выбрался с работы только под утро. Усевшись в первом, почти пустом, холодном и трескучем троллее, он развернул на экране новости – лишь бы заглушить хаотичные, колючие мысли.

«При попытке побега была застрелена осуждённая накануне женщина с крайне редкой профессией – воровка картриджей».

«Фу, как длинно для заголовка», – ввернула редакторская жилка, прежде чем до Кирилла дошла суть фразы.

Он медленно убрал телефон подальше. Нахохлился. Едва не проехал свою станцию. Чувствуя, как тело наливается чугунной тяжестью, еле вытерпел бесконечный эскалатор до пятьдесят третьего этажа. Равнодушно скользнул по металлической шпильке, почему-то валявшейся у дверей. Вошёл. Размотал шарф, бросил на тумбочку папку с документами и протоколом вчерашнего заседания. Шагнул к кровати.

И остолбенел.

Поверх одеяла, накрывшись утащенным с кухни пледом, среди подушек и брошенного пальто, мирно спала Рамина Маус.

Андрей Буторин. Купировщик

Мороз щипал за уши всё чувствительней. Игорь подумал, что шапка бы не помешала. Но это было бы не круто, потому что Ведерин всегда носил зимой шапку, а он не собирался сейчас хоть чем-то походить на этого прихвоста. Серёга был тоже без шапки, а Миха, увидев их, сразу сдёрнул и сунул за пазуху свою чёрную вя́занку. Теперь он явно об этом жалел, то и дело потирая уши.

– Слышь, Коротов, мы долго будем ждать? – не выдержал первым Серёга. – Может, он дома давно? Жопу свою хвостатую греет, а мы тут…

– А ты замёрз, да? – зыркнул на него Игорь. – Ну так вали, тоже грей свою жопу! Может, она и у тебя с хвостом?

– Короткий, ты думай, что лепишь! – зашипел сквозь зубы Серёга. Но его возмущение было обычной рисовкой; промолчать, когда назвали прихвостом, отстойно, тем более при свидетелях.

Но и «свидетелю» Михе морозить уши и прочие части тела надоело. Из них троих он был самым «домашним», и если бы не боязнь оказаться в изгоях, вряд ли бы он тут вообще появился. Да и дружба с Игорем дорогого стоила. Только он и в самом деле сильно замёрз – вот-вот достанет и напялит шапку. А пока всего лишь сказал, а точнее, как обычно, проныл:

– Ну а ты точно его видел? Может, это не он к твоему бате ходил? А мы тут ждём…

– Ещё раз, для непонятливых, – сказал Игорь, которому от холода не удалось как следует разозлиться. Лучше повторить то, что уже говорил: пока треплешься, про дубак забываешь. – К моему бате приш ёл отец Ведра, это его я успел заметить. Но Ведро за ним тоже зашёл, я слышал их бубнёж. Что, я его голос не узна́ю?

– А вдруг они… – продолжил ныть Миха, но Игорь оборвал его уже более резко:

– Просто так пришли, на купировщика позырить?.. Давай я тебя к нему отведу, хочешь?

Миха попятился.

– Не!.. Я так… Ты чего?

– Но он ведь его не резал? – не обращая внимания на лопочущего Миху, спросил Серёга. – Ты говорил, они быстро ушли. Может, у Ведра и нет хвоста?

– Вы что, дебилы?! – наконец-то всерьёз разозлился Игорь. – Я ещё раз спрашиваю: хотите, я вас к бате отведу? Просто так, блин, узнать о трудностях работы купировщика? Профессия редкая же – один на сто тысяч… Или лучше не надо, вдруг купировщик хвост учует? Вдруг он только-только начинает расти?

– Лучше не надо… – попятились теперь оба парня.

– Тогда лучше не надо гнать пургу! Если кто-то пришёл к купировщику, значит, у него есть хвост. А если ушёл быстро, значит, купировщик учуял, что резать хвост бесполезно – вырастет новый. Хотя по мне без разницы, вырастет или нет: если он у тебя был – ты всё равно прихвост, всё равно обезьяна! Понятно вам?!

– Понятно, – шмыгнул носом Миха. А Серёга вдруг воодушевился:

– А вот мы сейчас сами узнаем, есть у Ведёрка хвостик или нет. Правда, Ведёрко?

Вышедший из-за угла дома худощавый парень в тёплой шапке-ушанке, увидев одноклассников, замер.

– Иди сюда, Ведро, – процедил Игорь.

– З-зачем?..

– Лучше сам иди. Или я тебе ногу сломаю, тогда понесём. Что выбираешь?

– Я с-сам, – закивал Толя Ведерин по кличке Ведро. – Я пойду, но… Что вы хотите?

Толя стал озираться в надежде на чью-нибудь помощь, но в наступивших декабрьских сумерках за отсутствием поблизости фонарей видно было плохо, да и времени ему не дали: Игорь подскочил, резким ударом сбил с головы шапку, вывернул руку, толкнул вперёд, в совсем плотную тьму подворотни.

Нет, это только при взгляде извне там казалось очень темно. На деле предвечерний свет добирался и сюда. Его было достаточно, чтобы видеть озлобленные лица одноклассников, а ещё… блеснувший в руке у Игоря Коротова нож.

– Снимай штаны, – сказал Игорь.

– Что?! – рванулся Толя, в отчаянной, но бесполезной надежде проскочить меж парнями. Сергей и Миха схватили его с двух сторон.

– Серёга, держи его один, – как дирижёрской палочкой взмахнул ножом Игорь. – А ты, Ведро, снимай штаны. Ты же хотел, чтобы тебе купировали хвост? Твоё желание сейчас сбудется. Ты ведь не против, если это сделает не сам купировщик, а его сын?

– Я против! Против! – завопил и стал вырываться из Серёгиных рук Ведерин. – Помогите!

– Миха, правда, помоги, сними с него штаны. А ты, Серёга, держи крепче, а то я кроме хвоста ещё чего-нибудь отчикаю.

– Я не буду!.. – отпрянул от Ведерина Миха. – Ты чего, Игорян? Ты ему точняк хвост резать хочешь? Я думал, только попугать…

– Попугаю я сейчас тебя! – взмахнул ножом Игорь. – Снимай с него штаны! Быстро!

Миха дрожащими руками задрал куртку Ведерина. С безумным отчаянием жертвы Толя задёргался, бесцельно пиная воздух. Его истошные вопли слились с трелью полицейского свистка.

* * *

Мальчику было всего восемь месяцев. Однако он не плакал и, кажется, вообще ничего не боялся. Лежал на узком, длинном купировочном столе и смотрел ярко-синими глазёнками на Семёна. Мама ребёнка суетилась рядом, затем протянула к сыну руки, собираясь снять курточку.

– Не надо, – сказал Семён.

– Почему?.. Вы даже не посмотрите его? На его… ну…

– Нет. Вы же сами сказали: ребёнку восемь месяцев. В этом возрасте…

– Да, я знаю, мне говорили: можно понять после года, а то и позже. Но режьте всё равно! Я заплачу, сколько скажете.

– Сколько скажу?.. – Ноздри Семёна стали раздуваться, он с трудом сдерживался. – Я скажу вам одно: ни за какие деньги я не собираюсь мучить ребёнка. Уходите. Придёте ещё раз через полгода, лучше через год, тогда и посмотрим.

– Через полгода?! – взвилась женщина. – Через год?! Когда все вокруг будут знать, что мой сын прихвост?

– Вас больше волнует это, чем риск его здоровью? Сейчас не средние века, даже не прошлый век. С дискриминацией давно покончено, люди с хвостами и без них равны. В наше время такое понятие, как толерантность – это…

– Хватит с меня пропаганды! – истерично взвизгнула мать мальчика. Теперь и тот заплакал. – Вы прекрасно знаете, как всё на самом деле! Прихвостов ненавидят и презирают, они как были, так и остаются людьми низшего сорта. Даже не людьми – обезьянами! Стоит кому-то узнать, что ты прихвост, – всё, можешь бежать, уезжать в другой город, страну… Но и это вряд ли надолго поможет.

– Вы преувеличиваете, – поморщился Семён. Шум он не любил в принципе, а женских истерик попросту не выносил. Он готов был прикрикнуть на посетительницу и указать ей на дверь, как та вдруг замолчала и тихо произнесла:

– Преувеличиваю?.. Я?.. У которой покончил с собой затравленный из-за хвоста сын-подросток? От которой после рождения второго хвостатого сына ушёл муж и отвернулись друзья?.. Это мне вы будете говорить про толерантность?

– Простите. Но ваш сын ещё действительно мал, чтобы увидеть, поможет ли ему купирование. А резать наугад… Тогда вам лучше обратиться к хирургу. В больничных условиях операцию проведут безболезненно и без лишних рисков.

– А хвост через полгода-год вырастет снова!

– Вот тогда и придёте ко мне.

– Но запись об операции останется в карте. И мой ребенок всё равно станет изгоем! Спасибо за совет, – прожгла женщина взглядом Семёна. – Хорошо же вы исполняете клятву…

– Я не давал никому никаких клятв! – закричал Семён. – Купировщик – это не профессия, которой можно обучиться! Это… – Его голос вдруг сел. – Это проклятие.

Очень толстый, но с худым длинноносым лицом, с острой короткой бородкой, в длинном, до пят, широком багровом халате, купировщик самим видом будто намекал о чём-то дьявольском. Слово «проклятие» при взгляде на него и впрямь не резало ухо.

Полицейский заявился вскоре после того, как ушла мать с хвостатым ребёнком. Лицо женщины, когда она оглянулась в дверях, исказилось таким отчаянием, что Семён едва не сдался, чуть было не совершил непростительную ошибку.

Оттого он был непомерно зол на себя, испытывая при этом горечь бессилия. И тут – звонок в дверь. Семён был уверен: вернулась та женщина, и понял, что боится с ней встретиться взглядом – всему есть предел. Увидев стража порядка, он поначалу даже обрадовался, но, разглядев за его широченной спиной сына, почувствовал, как возвращается злость.

– Господин Коротов, – заискивающе проговорил богатырского вида сержант полиции, – тут это…

– Что он натворил? – бросил Семён, закипая всё больше.

– Не натворил. Не успел… Мы прибыли раньше. Но у него был в руках… – протянул сержант нож.

– Что ты собирался сделать? – перехватил Семён взгляд Игоря, слегка напуганный, но вовсе не виноватый.

– Ничего. И пусть отпустят Серёгу с Михой, они вообще только держали, я их заставил.

– Заставил держать кого? – процедил сквозь зубы купировщик. Он уже всё понял, но хотел услышать это от сына.

– Прихвоста, – поднял тот блеснувший вызовом взгляд. – Я хотел сделать то, за что ты не взялся.

– Мальчика?.. – вздрогнул Семён, хотя тут же сообразил, что Игорь бы попросту не успел, да и ребёнок… Ведь он же не стал бы ребёнка… – Кому ты хотел это сделать?! – Не дожидаясь ответа, купировщик махнул полицейскому. – Забирайте его! Зачем вы его сюда привели?

– Но ведь он… – смахнул сержант выступивший на лбу пот. – Он же ничего не сделал. Может, он просто пугал…

Вот уж кто-кто, а сам полицейский был испуган до чёртиков. И Семён его понимал. Спорить с купировщиком… С единственным на весь город… От возможных услуг которого зарекаться столь же безрассудно, как от тюрьмы и сумы. Может, придётся самому приползти к нему с мольбой о помощи: по неофициальным данным количество прихвостов, явных и скрытых, приближалось к трети всего населения, чего не скажешь о преступниках и нищих.

– Давайте, – мотнул головой Семён, и сержант едва не отпрыгнул, пропуская Игоря. – И тех двоих тоже отпустите.

– Будет сделано, господин Коротов! – козырнул полицейский.

Семён впервые в жизни ударил сына. Сильно, с замаха. Заныли сбитые костяшки пальцев. Из лопнувшей губы Игоря потекла алая струйка.

– Он мог истечь кровью, – превозмогая заполнившую легкие горечь, выдохнул купировщик.

– Прикинь! – осклабился Игорь. Зубы его тоже были красными, и он, бледный, с горящим взглядом, напоминал сейчас юного Дракулу. – На одну обезьяну стало бы меньше – как бы ты такое пережил?

Семён замахнулся снова, но быстро опустил руку.

– Они не обезьяны! Они такие же люди, как ты. Как все мы!

– Особенно как те, которым ты отре́зал хвосты, – снова оскалился сын. – Кого ты хочешь обмануть своей мерзкой работёнкой? Они же всё равно обезьяны, отчикал ты им хвост или нет – от этого ничего не меняется!

– Они люди, а не обезьяны! – зарычал Семён, чувствуя пульсацию в ссаженных костяшках и едва сдерживаясь, чтобы снова не пустить в ход кулаки. – Моя работа – помочь тем, кому можно, чтобы избавиться от нападок безумных идиотов!

– Таких, как я?

– Да, таких, как ты!

– А ты знаешь, что прихвостов не пускают в церковь? Нанимают даже специальных привратников, которые чуют наличие хвоста. Тебе не кажется это странным? Или церковники тоже безумные идиоты?

– Ты знаешь моё отношение к религии. Безумными идиотами я их не считаю, но уверен, что они ошибаются.

– Не ошибаетесь только вы, купировщики?.. А сколько вас на всю Землю – тысяч сто? Нет, даже меньше… Тысяч восемьдесят, да? У-у, как много! Да вы всех задавите правдой! Начните с обезьян, ладно? Жаль, у них короткие хвосты – было бы удобно прямо ими…

– Замолчи! – всё же вскинул Семён ободранный кулак.

– Ну, бей, чего же ты? – приподнял подбородок Игорь. – Правда должна быть с кулаками, так ведь говорят те, кто не любит ошибаться?

– Я не ошибаюсь, – опустив руку, скрипнул зубами купировщик. – Не ошибаюсь, что люди – все, кроме тех, кто отнимает у других право на жизнь. Не ошибаюсь в этом так же точно, как и когда выполняю свою… да, не очень красивую работу. Я уверен в своей правоте, я чувствую её нутром, так же, как чую, вырастет после купирования хвост или нет. И я никогда не удалю его, если вижу, что это напрасно. Но если человек может жить без хвоста – помогаю.

– Это не тебе решать! – взвился вдруг Игорь. Его лицо перекосило ненавистью, взгляд сделался по-настоящему бешеным. – Это решили за тебя там, свыше! Хвостом не награждают праведников!

– Тогда бы он вырастал после свершения греха! – в отчаянье, будто споря не с сыном, а с собой, закричал Семён. – Но хвосты бывают и у детей, а дети безгрешны!

– Зато не безгрешен ты, – прищурившись, процедил сын. – Я много раз слышал, что купировщики ничего такого не видят, просто вы умеете так отре́зать хвост, чтобы он больше не вырос. А эти ваши «чуйки нутром» – всего лишь слова, чтобы набить себе цену. Все прихвосты одинаковые, и за хорошие деньги ты отрежешь хвост любой обезьяне.

И тогда Семён опять его ударил.

* * *

В школе к Игорю первым подошёл Миха.

– Прикинь, Короткий, нас отпустили, – тихо сказал он, искоса поглядывая на разбитую губу приятеля и синяк под его глазом. – А тебя что, менты били?

Ответить Игорь не успел, появился Серёга. Хлопнул по плечу:

– Спасибо. – В отличие от Михи, он сразу понял, почему так быстро оказался на свободе. Понял и другое, посмотрев на лицо Игоря. – Батя?

Игорь неохотно кивнул.

– У! – вытаращил глаза Миха. – На меня родичи тоже орали…

– А на меня нет, – усмехнулся Серёга. – Даже похвалили. Сказали только, чтобы в следующий раз поаккуратнее, бабла от ментов меня отмазывать нет. Не то что у…

– Не то что у кого?.. – дёрнулся к нему Игорь. – Ты думаешь, меня за бабло отмазали? Ментам просто ссыкотно связываться с хвосторезом!

– Хвосторез – это ты? – послышалось сзади.

Игорь вмиг развернулся. Перед ним стояла девчонка. Короткие рыжие волосы, нос картошкой, россыпь веснушек по лицу. По некрасивому, чего уж там, лицу. И рост подкачал. И… этих самых не наблюдалось. Да и как-то вообще ничего интересного в ней не наблюдалось; он бы при другом раскладе и говорить с такой не стал. Но слишком уж интересный вопрос задала эта неинтересная конопуха.

– Чё ты сказала? – переспросил он.

– Ты слышал, что. А вот я слышала, что ты любитель хвосты подрезать. Так?

– Тебе не всё равно?

– Нет. Я хочу с тобой подружиться. Можно?

Серёга с Михой заржали. А Игорь от неожиданности заморгал.

– Чего ты хочешь?..

– Я смотрю, ты ещё любитель отвечать вопросом на вопрос. Ну да ладно, мне повторить не трудно, – язвительно прищурилась девчонка. И лишь теперь Игорь заметил, что глаза-то у нее красивые, зелёные. – Меня зовут Катей, и я хочу с тобой дружить, – протянула она руку.

Игорь её машинально пожал.

– Можешь не говорить, как тебя зовут, я знаю, – мотнула головой Катя, а потом кивнула и Серёге с Михой. – И про вас тоже знаю.

– Ты больше на шизу похожа, чем на шпионку, – хмыкнул Серёга. – Знает она про нас…

– Да, знаю. Потому что с сегодняшнего дня буду учиться в вашем классе. Мы с мамой из Краснодара приехали.

– И чё, в Краснодаре про нас на заборах пишут?

– Да нет, на здешнем форуме, – махнула смартфоном Катя. – Правда, модеры потёрли уже, но я успела прочесть.

– Шустрая, – то ли с подколкой, то ли одобрительно сказал Серёга. – А почему дружить только с Коротким хочешь? Потому что у него батя купи…

Игорь так двинул приятеля в бок, что тот ойкнул от боли.

– Кто?.. – округлила зелёные глаза Катя. – Кто у тебя отец?

– Хвосторез, – сказал, словно выплюнул, Игорь. – Ещё вопросы есть?

– Да, – побледнела вдруг новая одноклассница так, что веснушки стали казаться нарисованными. – Скажи… А это правда, что хвосто… что купировщики режут хвосты только тем, у кого они больше не вырастут?

– А у тебя что, вырос? – прожёг её взглядом Игорь.

– Я бы жить не стала, если бы он у меня был, – отчётливо, хоть и очень тихо, произнесла Катя.

– Чего тогда спрашиваешь?

– У нас спорили… Ты прости… Я понимаю, это идиоты говорят, но…

– Да рожай уже!

– Говорят, что если заплатить очень много, то купировщик отрежет хвост любому, – скороговоркой протараторила Катя.

– Неси пару лимонов, я попрошу батю, тебе точно отрежет… – побледнел теперь Игорь. – Язык. А я могу и бесплатно. Обращайся!

И развернувшись, он зашагал к дверям класса.

* * *

Он не знал этих троих – точно никогда не видел. А вот они его откуда-то знали. И про то, что, возвращаясь из школы, он часто срезает дорогу через заброшенную стройку, тоже были в курсе, иначе бы не тёрлись в надвигающихся сумерках там, где и при свете дня особо никто не ходил.

Вышли из-за покрытой инеем недостроенной стены и встали, загородив Игорю путь.

– Чё надо? – спросил он.

– Говорят, Коротышка, ты хвосты круто режешь, – ответил один, самый высокий – Штырь, как про себя окрестил его Игорь.

– Вам тоже отрезать?

– Можешь рискнуть! – заржал Штырь, и двое других захрюкали тоже. – Мы же прихвосты.

– С кого начинать? – спросил Игорь, мысленно выругавшись: нож отец отобрал, а новым он ещё не разжился.

– А давай с тебя, – сказал всё тот же высокий парень и с деланной неспешностью достал складник. Щёлкнуло, выныривая, блестящее лезвие.

– У меня нет хвоста, – сплюнул под ноги троицы Игорь.

– Мы найдем, что отрезать, – сказал Штырь. – Снимай штанишки, гладкозадый!

Троица прихвостов, как по команде, шагнула вперёд. Игорь непроизвольно попятился. Но у парней, вероятно, были заранее расписаны роли. Двое рванулись вперёд: один сунулся за спину, другой толкнул Игоря в грудь.

Он, взмахнув руками, завалился навзничь. Чья-то нога прижала его к земле, кто-то ещё стиснул ладони. Белым пятном нависло лицо Штыря. Тот медленно сплюнул, попав тягучей слюной на нос и щёку. Игоря передёрнуло, он попытался освободить руки, но держали их крепко.

– Да, штанишки тебе теперь не снять, – хмыкнул Штырь и повёл носом. – А мне руки марать стрёмно – чёт пованивает уже. Ну ничё. Я тебе пальчик отрежу. Или ухо. А может, нос?.. Точняк, давай тебе нос подрежу, раз у тебя хвоста нет. Нос – хвост. Прикинь, поэзия!

Лезвие блеснуло у самых глаз. Игорь зажмурился, приготовившись к боли. Просить пощады у прихвостов он не собирался – лучше сдохнуть. И тут услышал звонкое:

– Отстаньте от него, уроды!

Игорь распахнул глаза, но всё равно пока не увидел ничего, кроме темнеющего неба. А вот ножа у его лица больше не было. Убрали с груди и ногу, теперь его держал за руки кто-то один. По-прежнему крепко, но Игорь по крайней мере сумел повернуться набок. И увидел, как Штырь и ещё один прихвост приближаются к стоявшей на тропинке… Кате! Игорь даже поморгал, но несмотря на полумрак, окончательно убедился, что на помощь к нему пришла конопатая шмакодявка из Ставрополя. Или откуда там она? Из Краснодара?..

– Ух ты, – сказал, подойдя к ней, Штырь. – А чё, мы для тебя точняк уроды, красава?

– Все обезьяны уроды! – выкрикнула Катя.

«Вот дура-то! – подумал Игорь. – Не только сисек, мозга тоже нет. Спасительница долбаная…»

– А ты у нас, значит, гладкозадая? – с наигранным любопытством спросил Штырь. – А ну, покажь! А мы тебе свои хвосты покажем. И сзади, и те, что спереди. Хочешь? Вижу, что хочешь. Таран, тащи её в подвал и помоги даме раздеться. А я Коротышку ещё чутка укорочу, и мы с Фигасом тож подтянемся.

Тот, кого назвали Тараном, растопырил руки и неуверенно шагнул к девчонке, определенно не зная, как её ухватить, – скорее всего, вообще побаивался представительниц женского пола. А Штырь шагал к Игорю, держа наготове складень. Назад он не оглядывался – и напрасно. Катя, по-кошачьи зашипев на Тарана, заставила того попятиться; сама же ринулась вслед за Штырём и с разбега толкнула его в спину. Прихвост сунулся носом в снег, но и сама конопатая воительница, не удержавшись на ногах, завалилась по инерции на Штыря. Тот вывернулся и, отплевываясь от забившего рот снега, махнул ножом. Катя ойкнула и схватилась за предплечье.

– Убью-у-у! – завопил Игорь. – Срыгни от неё, обезьяна!

Он бы не смог объяснить, как избавился от захвата, – вероятно, напуганный Фигас сам отпустил его руки, – но уже в следующий миг он вскочил на ноги и бросился к поднимавшемуся Штырю. Ботинком в подбородок он заехал ему смачно – завывший прихвост снова рухнул наземь. Только отплёвывался он теперь не снегом, а кровяными сгустками, наверняка с осколками зубов.

Его ножик валялся рядом, и первым желанием Игоря, когда он его увидел, было по-настоящему отрезать хвост ублюдку. Но двое других опомнились, ринулись на помощь заправиле, Фигас протянул руку к ножу. К счастью, Игорь успел первым. Он, заслонив спиной всхлипывающую Катю, повёл перед собой лезвием поблескивающей дугой: вправо – влево, вправо – влево.

– Срыгнули все нах, пока жопы не шлифанул! – рявкнул Игорь.

Таран помог подняться стонущему Штырю:

– Идём, Штык, мы их потом достанем.

«Надо же, – подумал Игорь, – с погонялом я почти угадал», а вслух выкрикнул:

– Когда будете доставать, хвосты прижмите – оторву!

У Кати оказался распоротым рукав куртки. Хоть и стемнело, но в свете отдалённых фонарей было видно, что ткань пропитана кровью. Игорь снял с шеи одноклассницы шарфик и перетянул им руку под локтем. Снимать куртку и осматривать рану не имело смысла – темно, холодно, да и что это даст?

Игорь достал смартфон и стал набирать номер:

– Ты кому? – спросила Катя.

– Деду Морозу. Пусть пришлёт волшебные сани.

– Я серьёзно.

– Скорую вызываю, не ясно, что ли?

– Не надо скорую! – накрыла Катя смартфон здоровой рукой.

– Ты что, голову тоже ушибла? Или у тебя одна рука лишняя?

– Игорь, но в скорую нельзя… Там же спросят… Рана-то ножевая. Я ведь не скажу, что картошку в куртке чистила и нечаянно порезалась. Врачи полицию вызовут. И что потом говорить?

– Полицию не надо бы, – буркнул Игорь.

– Слушай… – нерешительно начала Катя. – Ты, конечно, прости, но… если твой папа купировщик, он же умеет обрабатывать раны?

Игорь нахмурился, а потом, решительно тряхнув головой, снова принялся набирать номер.

– Ну Игорь!.. – взмолилась Катя. – Ну прости! Проводи тогда меня домой, я сама как-нибудь… Только не надо скорую!

– Я такси вызываю, – проворчал тот. – Грохнешься в обморок – тащить тебя, что ли?

– Куда поедем?.. – едва расслышал Игорь шёпот девчонки. И разозлился непонятно на кого:

– Я ведь сказал: к Деду Морозу!

* * *

Первым в квартиру вошёл Игорь. Ещё из такси он предупредил отца, что везёт раненую, и тот встречал их в прихожей. Не дожидаясь, пока войдёт Катя, он набросился на сына:

– Ты опять во что-то вляпался?! Я не собираюсь каждый раз тебя покрывать, будешь выпутываться сам! Или сядешь – может, тебя это чему-нибудь научит!

Игорь ничего не успел ответить – из-за спины вынырнула Катя:

– Он не виноват! Он ни в чём не виноват! Это на него напали, а он меня спасал!

– Погодите, девушка, – поморщился отец. – И не надо так громко… Я ничего не понял: напали на него, а спасал он вас?..

– Сначала я спасала Игоря. То есть пыталась спасти. А потом ему пришлось спасать меня.

– Вы спасали его?.. – поднял брови купировщик. – Вот уж…

– Пап, она меня реально спасла, – раздражённо бросил Игорь. – Но теперь бы её спасти, а? У Катюхи рука распорота.

– Да, простите, – кивнул отец и сказал Кате: – Идёмте.

Та одной рукой попыталась снять куртку. Из кармана выпал смартфон.

– Оставьте! – замахал на неё купировщик. – Не надо ничего снимать! Пусть повязка пока будет на месте! – Он посмотрел на сына. – Это ты перетянул? Как давно?

– Полчаса назад, – сказал Игорь.

– Хорошо. Идёмте, девушка!

Они скрылись за дверью отцовского кабинета. Игорь поднял Катин смарт, положил на тумбочку в прихожей и пошёл к себе. Лёг с ноутом на тахту, пробежался по соцсетям, попробовал слушать музыку, но почему-то всё его раздражало. Не проходили злость и отвращение к трём прихвостам, напавшим на него и ранившим Катю. Обезьяны нападают на бесхвостых! И отец после этого будет говорить про какое-то равенство? Что они тоже люди?.. Дикие животные сбиваются в стаи, чтобы напасть на одиночную жертву, точно так же, как и эти обезьяны! Потому что они и есть животные, от людей в них разве что облик, но это обман, уловка…

– Почему?! – прервав ход мыслей, долетело до ушей Игоря.

Кричала Катя. Истерично, громко – не помешали и двое дверей. Игорь, откровенно говоря, прифигел. Это если выразиться мягко. И тут, вдогонку:

– Я вам… сына… а вам трудно… скажите сколько… найду!..

Слышно было не всё, но и того, что услышал, ему хватило. Это что же получается – Катя просит отца сделать ей купирование?.. Она… прихвост?! Да нет, что-то здесь не то, она же дралась сегодня с обезьянами, они её ранили…

Игорь почувствовал, как его бросило в жар от ужасной догадки. А по спине, вдоль хребта, наоборот, пробежал ледяной ручеёк. Ну конечно же! Нападение было подстроено! Потому он и не знал этих прихвостов, а они его – да. И потому так удачно и вовремя оказалась там эта… рыжая обезьяна! Да, её ранили, царапнули ножом, но лишь для того, чтобы она могла попасть к его отцу и требовать от него купирование за спасение сына! «Если твой папа купировщик, он же умеет обрабатывать раны?..»

Игорь выбежал в коридор… Рванулся к отцовскому кабинету, но в последний миг тормознул: заходить туда без разрешения запрещалось.

Пиликнул смартфон: пришла эсэмэска. Игорь сунул руку в карман, и лишь тогда понял: звук шёл из гаджета, лежащего в прихожей на тумбочке. Не думая о том, что нельзя читать чужие сообщения – обезьяны не люди, к ним это не относится! – он схватил Катин смарт и прочёл СМС от адресата Штыкина: «Он выбил мне зуб. Доплачивай три косаря».

Штыкин – Штык – Штырь… Теперь пазл сложился полностью. Хвостатая гадина заплатила своим сородичам за устроенный цирк. «Сегодня на нашей арене три дрессированные обезьяны!» И рыжая. Так ведь вроде и называют в цирке подсадного: рыжий. С-сука! Тварь!..

Возможно, он это выкрикнул вслух. Дверь отцовского кабинета распахнулась, и оттуда вылетела с забинтованной рукой Катя. В другой она держала куртку. Лицо её было красным, как от ожога, из глаз текли слёзы. Она обернулась и крикнула в открытую дверь:

– Это нечестно! Нечестно! Вы не можете знать, каково жить с хвостом! Зато можете, но не хотите помочь! Вам должно быть стыдно!

Катя рванулась к двери, но он схватил её за руку – так уж вышло, за раненую. Девчонка охнула от боли, однако Игорь продолжал её держать, ещё крепче сжав пальцы.

– А вот это честно?! – рявкнул он, сунув ей под нос телефон. – А за это не стыдно?! Ах да, откуда у обезьяны стыд? Хвостатая продажная тварь! Срыгни отсюда, пока я сам тебе не помог!

Он толкнул Катю к двери. Та, ударившись об неё, устояла. Игорь метнулся к ней, Катя съёжилась, но он лишь щёлкнул замком и снова выкрикнул, брызжа ей слюной в лицо:

– Срыгни отсюда, обезьяна!

Когда она наконец убежала, в прихожую вышел отец. У Игоря тряслись руки, почему-то всё расплывалось в глазах. Он даже не понял, что это слёзы, пока отец не сказал:

– Ах вот оно что! Теперь я понял. Не плачь. Да, предательство – это всегда больно, но её тоже можно понять…

– Её?! – едва не задохнулся Игорь. – Кого понять – её?!

– Пожалуйста, не кричи, – поморщился купировщик. – Ты же знаешь, я не выношу шума. И единственное, что я могу посоветовать тебе: если понять не получается – просто забудь. Пусть она перестанет для тебя существовать. Только не вздумай мстить! Не вздумай, слышишь?

Игорь мотнул головой, разбрызгивая слёзы, и нырнул к себе в комнату, словно моллюск в спасительную раковину.

* * *

Кати не было в школе три недели. Игорь очень надеялся, что больше она не придёт никогда. Но Катя пришла. На него не взглянула ни разу, даже мельком. Ему бы радоваться, а он, напротив, стал потихоньку звереть и беситься, и к последнему уроку завёл себя настолько, что готов был прямо в классе наброситься на рыжую зеленоглазую обезьяну. Но терпения дождаться звонка у него всё же хватило.

Игорь бегом, через две-три ступеньки, спустился к раздевалке, накинул куртку и выскочил на школьное крыльцо. Разгоряченные лёгкие обожгло морозом – январь выдался лютым. Игорь повертел головой: где лучше спрятаться, чтоб не спугнуть эту тварь? Мысль, мелькнувшая сразу, показалась дурацкой: а что если на той самой стройке?.. Но ведь в тот раз она пришла специально, не потому, что было по пути. И всё же предчувствие подсказывало: иди туда и жди, она придёт.

Он вышел из-за недостроенной стены и перекрыл ей путь, как когда-то ему – трое прихвостов. Катя даже не вздрогнула, будто ждала этой встречи.

– Прости, – сказала она. – Я не могла по-другому. Не знала… как.

– «Прости?..» – вытаращил глаза Игорь. – «Не могла по-другому?.. «Не знала?..» Ну да, у обезьян же не так много мозгов, чтобы знать. У них только подлые звериные инстинкты.

– Я не обезьяна! – сверкнула зелёным взглядом Катя. – И я сделала это не ради себя!

– Не обезьяна?.. Всё верно, ты – крыса! Вонючая, гадкая, хвостатая мразь!

– Я сделала это не ради себя! – вскинула руки и потрясла ими девчонка. – У меня есть маленький брат! И он… И у него хвост.

– Какой ещё брат? Что ты лепишь? – поморщился Игорь. – У тебя и в самом деле так мало мозгов, чтобы…

– Я говорю правду! – шагнув к нему, выкрикнула Катя. – У меня был хвостатый брат, которого такие, как ты, довели до того, что он покончил с собой. А восемь месяцев назад родился Костя. И у него тоже хвостик! Отец ушёл от нас, он и Витю еле терпел… А мама не хотела, чтобы Костя – как Витя… Мы уехали, здесь у мамы тётя. Мы думали, тут, где никто нас не знает, мы найдём купировщика, тот удалит Косте хвост, и… Но твой отец отказался это делать! Сказал, что не может, что рано… Я не знаю, правда – нет, что они делают это за большие деньги, но у нас всё равно их не было. И тогда я решила… Ты знаешь, что я решила. Только и это не помогло… Наверное, твоему отцу и в самом деле важны только деньги.

– Замолчи, тварь! – рванулся к ней Игорь, протянул руки – вцепиться в плечи, но тут же брезгливо отдёрнул их, убрал за спину. – Засунь свой язык в хвостатую задницу! Как можно к вам относиться, как к людям, если вы даже детьми прикрываться готовы? Пусть выдуманными, но детьми! Запомни, крыса: хвосты у людей не растут! А у тебя он вырос. Значит, ты не человек!

– У меня нет хвоста, – сказала Катя.

Она резко повернулась – Игорь решил: чтоб уйти. Но Катя одной рукой задрала вместе с платьем куртку, другой сдёрнула вниз тёплые, вязаные рейтузы… Трусики не съехали сразу, задержались резинкой на круглых, розовых ягодичках. Но Игорь увидел и так: хвоста у Кати нет. Но она всё равно доделала начатое – спустила трусы почти до колен. Игорь отвернулся и побежал.

* * *

Купировщик сидел в кресле спиной к двери с планшетом в руках, когда сын впервые в жизни ворвался в кабинет без спроса. Семён, выронив гаджет, натужно поднялся, плотней запахнул свой багровый халат и не оборачиваясь выкрикнул:

– Вон! Я запрещаю входить сюда без…

– Без хвоста?! – прерывая его, завопил Игорь. – Ты запрещаешь входить сюда без хвоста?! Ну извини, таким уж я уродился! По крайней мере я не вру, как те обезьяны, которым ты режешь хвосты. И как сам ты… – Он запнулся, и Семён, отпихнув кресло, подошёл к сыну:

– Когда я тебе соврал?

– Ты… Ты не врал. Но ты мне сказал, чтобы я забыл о Ка… крысе, а сам втихаря отрезал ей хвост. Она всё-таки заплатила тебе? Значит, это правда, что за деньги ты можешь…

Хлёсткий удар по лицу заставил Игоря замолчать. Семён будто сам ощутил эту боль. Не сдержался, опять… Злясь на себя, он выкрикнул:

– Безмозглый щенок! Тявкаешь вслед за дебильными шавками, разносящими это дерьмо!

– Но ты отрезал хвост той рыжей твари! Почему?!

– Если ты о своей однокласснице, которая тебя обманула, то я ничего ей не резал. И я прошу… нет, я настаиваю, чтобы ты не называл людей тварями! Не важно, есть у них хвост или нет.

– У неё как раз нет хвоста! Куда же он делся, если ты его не трогал?

– Вероятно, его и не было. Она устроила то представление, чтобы уговорить меня купировать хвост её брату. До этого с ним приходила мать, я отказал, он ещё очень маленький, и тогда она…

– Погоди… – оторопел Игорь. – Значит, брат – это правда?

– Я видел его собственными глазами.

– И ты отказал… Извини, папа… Пожалуйста, прости меня!

Игорь шагнул к нему, раскрыв руки, но Семён отступил.

– За что ты просишь прощения?

– За то, что я подумал о тебе… Будто ты и правда можешь вот так, за деньги, любой обезьяне…

– Замолчи! – Купировщик выпалил это так громко, что сам невольно зажал уши. Прошло не менее полуминуты звенящей тишины, когда он продолжил ровно, практически без интонаций: – Если я ещё услышу от тебя подобное о людях – ты уйдёшь отсюда навсегда вслед за своей матерью. Ты стал таким же, как она.

– Ку-уда я уйду?.. – заморгал Игорь. – Ты хочешь моей смерти? Мама умерла…

– Сейчас, может, и да, не знаю. Хотя вряд ли. А тогда она просто ушла.

– Но почему?! И почему ты молчал об этом?..

– Молчал – потому что для меня она и правда умерла. И для тебя тоже. Она отказалась от нас.

– От нас?.. – продолжал недоумевать сын. – Может, это из-за твоей профессии… Но почему – от меня?

– Потому что ты родился с хвостом. А она таких не считала людьми.

Игорь стал белым, как снег за окном.

– Я… не… У меня нет… хвоста.

– Потому что я его купировал. Я был тогда обычным человеком. Думал, что обычным. И я очень хотел её удержать. А когда вдруг почуял, что ты сможешь жить без хвоста, не задумываясь, сделал это. Я любил бы тебя в любом случае, но я надеялся и на её любовь.

– Почему же… – сглотнул сын, – почему же она всё равно ушла?

– Потому что считала, как и ты, что хвост у человека вырасти не может. Неважно, отре́зали его потом или нет.

Из глаз Игоря покатились слёзы. Но лицо его при этом сделалось каменным, жёстким:

– Сдали бы меня в интернат и жили дальше счастливо. У тебя же не было хвоста.

– До тех пор не было, – сказал Семён.

– Что ты хочешь сказать?

– Купировщикам платят… Не те большие деньги, за которые мы якобы отрежем хвост любому, но гонорар за работу я беру, жить на что-то надо. Только никто, кроме нас, не знает, что́ платит за это сам купировщик…

Сын не спросил, но вопрос пылал в его взгляде. И Семён ответил:

– Когда я отре́зал твой хвост, точно такой же вырос у меня.

– У тебя теперь… мой хвост?! – ахнул Игорь.

– У меня – все хвосты, которые я когда-либо купировал.

Купировщик развязал халат и распахнул его багровые полы.

* * *

Сначала Игорю показалось, что тело отца обмотано жёлтой верёвкой. Но, приглядевшись и осознав увиденное, он тихо завыл и стал пятиться, пока, запнувшись о кресло, не упал. Однако перед глазами всё равно стоял многократно обмотанный вокруг купировщика бескровно-мертвенный хвост, выросший взамен тех безобидных отростков, от которых так мечтали избавиться… люди.

Евгений Филенко. Девятнадцать часов чужой жизни

1

Девушка по имени Маша Тимофеева сидит, стиснув пальцы острыми коленями, на краешке гигантского, очень удобного кресла. Кресло готово подстроиться под любого, кто угодит в его объятия. Но добраться своей всеобъемлющей заботой до Маши оно не может.

– Я не могу заснуть, доктор.

– У всех бывают бессонные ночи.

– Моя ночь затянулась.

Доктор Касаткин видит всё. Это его работа, на то он и психомедик. У него доброе лицо с непременной бородкой клинышком и глубокие чёрные глаза, способные заглядывать в душу собеседнику. Но с креслом и его неудовлетворёнными потребностями доктору Касаткину проще разобраться, чем со смущённой двадцатипятилетней девушкой. Потому что в её душе тёмным облаком клубится печаль.

– Как долго вы не спите, Мария?

– Уже неделю.

– Вы знаете причину?

– Конечно, знаю. Со мной происходило подобное, но так тяжело ещё не бывало.

– Тогда мы с этим справимся. Вы профессионал, объясните мне. Что это было? Сильное переживание? Стресс? Эмоциональное выгорание?

– Наверное, всё вместе. А ведь я в отпуске, – горько замечает Маша.

– Вы можете рассказать?

– Могу. – Маша задумчиво лохматит волосы и устраивается в кресле поглубже.

«Уфф… наконец-то!» – думает кресло и принимает её в себя бережно и нежно, как колыбель дремлющего младенца.

– Знакомый пригласил меня к себе на работу. Странный способ ухаживать… но мы слишком долго не могли найти общих тем для бесед. С его стороны то был жест отчаяния. Да и шансов, если честно, никаких. Я на его месте давно бы нашла способ оборвать незадавшееся свидание. Но я была на своём месте…

2

Центр управления дальними полётами напоминал собой картинный вернисаж. Полотна всех размеров и художественных стилей, от фотографически точной классики до импрессионистов, спятивших от богатства выразительных средств. И у каждого полотна был хотя бы один зритель. Не в каждой галерее такое встретишь.

– А почему здесь пустота? – спросила Маша, показывая на белый экран в центре пёстрого вернисажа.

– Аллегория идеала, – пошутил Артур Сароян. – Полное отсутствие информации. То ли нужно к такому стремиться, то ли надлежит избегать. Каждый понимает по-своему.

– Да вы философы, – сдержанно заметила Маша.

– Я же говорил, будет скучно, – вздохнул Артур.

– Отчего же, – вежливо возразила Маша, хотя и вправду была не слишком впечатлена. – А чем ты здесь занимаешься?

– Если упрощённо, – сказал Артур, – я поддерживаю контакт с грузопассажирским транспортом на линиях, что соединяют Солнечную систему и Зефир. Слышала когда-нибудь о такой планете?

– Тройная звёздная система 40 Эридана, иногда называемая Кеид, – сказала Маша занудным голосом студента на экзамене. – Расстояние от Солнца чуть меньше пяти парсеков…

– Всё время забываю, с кем имею дело, – сконфуженно заметил Артур. – У тебя бездонная память.

– Однажды я там побываю, – сказала Маша. – Увы, это неизбежно. В таких мирах, как Зефир, всегда есть место подвигу. А значит, найдётся работа и для энигмастеров, которым придётся разбираться, по какой причине и по чьей вине кому-то пришлось совершать подвиги.

– Не очень-то ты романтична, – промолвил Артур с иронией.

– Я ужасно романтична, – запротестовала Маша, обиженно понизив свой кукольный голосок. – Но никто в это не верит. Все думают, что я только для виду ношу розовое и жёлтое, а наедине с собой пью чёрное пиво, курю сигары и дрессирую гремучих змей.

– Разве нет? – ляпнул Артур и тут же сменил тему. – Сегодня я бездельничаю, потому что транспорты с Земли отправляются в сторону Кеида только по нечётным дням недели. Хочешь посмотреть, как происходит управление грузопотоками?

– Не очень, – честно призналась Маша. – Ой, мишка! – вдруг пискнула она, завидя плюшевую игрушку на одном из пустых столов.

– У одной сотрудницы состоялось прибавление семейства, – пояснил Артур. – Надарили подарков чуть больше, чем она смогла унести.

– Как мило… Но ведь прибавление случилось не на рабочем месте?

Артур мысленно напрягся, чтобы придумать подходящую шутку, но взгляд его задержался на группе людей возле одного из экранов. Экран был неприятного серого цвета, однако же все, кто там был, смотрели на него молча и с ощутимым напряжением.

– Я тоже это вижу, – шепнула Маша.

– Такое бывает, – успокоил её Артур. – Это же дальний космос. Постоянно что-нибудь идёт наперекосяк.

– А нам позволят побыть рядышком?

– Это зависит от сложности ситуации. И от доброй воли координатора.

– Ничего, – беспечно сказала Маша. – У меня есть опыт общения с координаторами. И даже с главными.

Артур поглядел на неё с пытливым интересом.

– Но ведь ты в отпуске, – напомнил он.

– Я устала отдыхать, – томно промолвила Маша. – И вряд ли здесь найдётся причина для моего вмешательства. Мне просто любопытно.

– Амосов меня убьёт, – вздохнул Артур. – Пойдём, несчастная трудоголичка.

– Ура, нас будут убивать! – воскликнула Маша, оживляясь. – А кто такой Амосов?

– Степан Амосов, координатор направления. Тот лысый громила в свитере и джинсах. Циник и грубиян. От него даже кошка сбежала. Это ему сейчас ты будешь старательно нравиться.

– Кокетничать с человеком в таком настроении – плохой выбор. Уж лучше я прикинусь незаметной.

Артур тихонько засмеялся. Машу, худую высоченную девицу средиземноморской внешности (смуглая кожа, большой нос, большие блестящие глаза, яркие губы), в розовых шортах, лиловой блузке с черными драконами, с громадной алой розой в спутанных чёрных локонах, не заметить мог разве что слепой.

Они спустились по пандусу в угловой коридор зала. Артур, шедший первым, отвечал на приветствия знакомых с некоторой даже вальяжностью. Не каждый день его можно было встретить со столь эффектной спутницей.

Но, поравнявшись с Амосовым и его коллегами, Артур с растерянностью обнаружил, что остался в одиночестве. Маша словно испарилась. Как ей это удалось на открытом пространстве центра, можно было лишь гадать.

– Салют, – тихонько сказал Артур.

– Ты же выходной, – вместо приветствия пробурчал Амосов.

– Я и есть выходной.

– Тогда стань в сторонке и не мешай. У нас че-пэ.

Маша была права: настроение у координатора мало располагало к светским беседам.

– Лайнер «восемь-девятьсот восемь», – вполголоса объяснил Артуру сменный оператор Стрижевский, который был расположен более дружественно. Невзирая на чёрную повязку на левом глазу, сообщавшую ему несколько хулиганский вид. – При выходе через портал в районе Ипсилона Андромеды угодили в поток метеоритного щебня. Пока барахтались, их унесло чёрт знает куда, побило и выплюнуло на окраине Тёмного Царства.

– Офигеть! – вырвалось у Артура.

– Ещё бы…

– Что у тебя с глазом?

– Они едва успели поднять активную защиту. В общем, ребятам перепало по полной программе. Связь плохая, но держится. Тёмное Царство… там всё иначе. Лайнер как решето. Все системы в режиме глубокого энергосбережения. Есть раненые… собственно, там все раненые разной степени тяжести.

– Сколько человек?

– Сорок восемь. Смена наблюдателей на галактической базе «Ипсилон-Ф».

– Лайнер движется в субсвете вне видимости маяков, – добавил дубль-оператор Бакшеев. – Искать в Тёмном Царстве – пустое занятие. Гравитационные транспондеры отключены, дабы не тратить энергию впустую. Есть надежда, что они выдержали удар. Если мы всё правильно рассчитали, лайнер войдёт своим ходом в зону контроля через девятнадцать часов. И тогда потребуется включить транспондеры, чтобы спасатели могли увидеть лайнер.

– Ну, это ещё не так страшно, – сказал Артур.

– Мы пока не знаем, страшно или нет, – возразил Стрижевский. – Чтобы оживить транспондеры, потребуется вмешательство навигатора.

– Так пусть вмешается, – пожал плечами Артур.

– Навигатор тоже ранен, – отозвался Бакшеев. – По правде говоря, ему досталось больше других.

Артур прикусил язык. Ситуация не нравилась ему с самого начала, но ничем, кроме несообразных советов, он посодействовать не мог. Он поискал глазами Машу, не нашёл и совсем уж было огорчился, но вдруг ощутил взволнованное сопение у себя над ухом. Маша привидением возникла за спиной, аккуратно пристроив подбородок ему на плечо.

– Ничего интересного, – сказал Артур с покровительственной небрежностью. – Здесь прекрасно управятся без нас.

– А мы пойдём есть мороженое? – спросила Маша.

Артур не успел ответить, потому что серое полотно экрана внезапно расцвело яркими блямбами, в которых с трудом угадывалось человеческое лицо.

– Мы тебя видим, Тим, – сразу же сказал Амосов.

– Я вас тоже, – ответил человек с экрана. Голос временами уплывал, хотя слова звучали вполне отчётливо. – Но плохо. Какой-то театр теней.

– Не отвлекайся, – строго велел Амосов, вплотную придвинувшись к экрану.

– Я отправил экипаж в гибернацию, – сообщил Тим. – Толку от них всё равно немного.

– На борту должен быть медик.

– У него сломаны четыре ребра, внутреннее кровотечение и все сопутствующие радости. В гибернации у него больше возможностей пережить полёт.

– А сам ты как?

– Я в порядке. Только не могу двигаться. Если верить биометрии, повреждены позвоночник и таз. И у нас утечка кислорода, а я даже не могу ничего исправить. Метеоритная гроздь прошла через инженерный отсек, когда мы поднимали защиту… Ни черта не вижу. С кем я говорю?

– Координатор направления Степан Амосов.

– О, я тебя знаю! Это хорошо, это мне поможет. Но у тебя очень грубый голос.

Затылок Амосова побагровел.

– Голос как голос, – уязвленно буркнул координатор. – При чём тут голос?

– Он меня не удерживает, понимаешь?

– Не понимаю.

– В первую очередь нас заботили люди в гибернаторах. Поэтому мы растягивали защиту над жилыми отсеками. Наверное, о бортовых системах тоже следовало позаботиться. Но думать было некогда. Нас бомбили, как на войне.

– Транспондеры, надеюсь, не пострадали?

– Пострадали! – с неожиданным весельем ответил Тим. – Но я смогу ими управлять. А потом вы меня подхватите, верно?

– Верно, – сказал Амосов с фальшивой уверенностью. – Но это случится не раньше…

– …чем лайнер войдёт в зону видимости маяков, – закончил Тим. – Я помню.

– Ты должен продержаться девятнадцать часов, – проговорил Амосов. – Это реальный прогноз. Навстречу тебе выдвинулись четыре группы спасателей. Если повезёт, они обнаружат лайнер раньше, чем ожидается.

– В Тёмном-то Царстве… – сказал Тим. – Постараюсь не вырубиться. Но мне нужна ваша помощь, парни. Вы должны понимать: всё, на что я сейчас гожусь, это сидеть в кресле и ждать, когда потребуется выполнить протокол вхождения в зону видимости.

– Ты неплохо выглядишь, – ободряюще солгал Амосов.

– Это потому что я пристёгнут. Иначе я давно ссыпался бы на пол, попутно теряя запчасти.

– Запчасти? – потерянно переспросил координатор.

– Фигура речи, – пояснил Тим. – Хорошо, что ты не видишь меня в подробностях… Сколько прошло времени?

– Минут десять, – осторожно произнёс Амосов. – Отсчёт времени только начался.

– Парни, – сказал Тим, – не дайте мне заснуть. Я могу не проснуться в нужную минуту. – Он вдруг засмеялся. – Кто это у вас такой яркий, с красным пятном на голове?

– Где, где?! – вскричал Амосов, озираясь.

Его дикий взгляд упал на Машу, затем на розу, пылавшую у неё в волосах. Маша невольно присела, желая совершенно потеряться за спиной Артура.

– Посторонние! – зарычал координатор. – С цветочками! Ботанический сад! А ну, брысь отсюда!

– Это со мной, – нерешительно попытался вступиться Артур.

– Сароян, у тебя выходной?! Вот и выметайся!..

– Амосов, – послышался за его спиной слабый голос навигатора, – пускай останется.

Казалось, координатор вот-вот взорвётся от негодования. Но всё обошлось.

– Чтоб ни звука мне! – прошипел Амосов, обращаясь к Артуру.

– Амосов, – снова сказал Тим, – я про этого… с красным пятном.

– Не этот, а эта, – возразил координатор. – Она вообще посетитель.

– Ни черта не вижу, – сказал Тим. – Лишь серые тени без лиц. А красное пятно я почему-то вижу хорошо.

Без единого слова Амосов растолкал притихших коллег, шагнул к Артуру (тот в страхе попятился) и вытащил Машу из-за его спины.

– Стойте рядом, – приказал он сквозь зубы.

– А ещё нос, – сказал Тим.

– Что – нос? – в смятении переспросил координатор.

– Вижу нос. Большой. Красивый. Где такие дают?

– На Урале, – впервые за всё время отверзла уста Маша. – Посёлок Екатерининские Мысы. Это в тридцати километрах от…

– Я знаю, – заявил Тим. – Я бывал на Урале. Сплавлялся по рекам. Какой смешной у тебя голос, игрушечный.

– Голос как голос, – пискнула Маша, подражая амосовским интонациям. Получилось очень похоже.

Она попыталась вернуться к Артуру, но координатор цепко держал её за локоть своей громадной клешнёй.

– Почему навигатор видит цветок? – спросил он злобным шёпотом. – И ваш нос? Почему он, к примеру, моего носа не видит?

– Не знаю, – честно призналась Маша. – Если навигатор тяжело ранен, у него могут быть серьёзные девиации восприятия. Не забывайте, он в любую минуту может потерять сознание. И он с этим борется как умеет.

– А нам что делать? – в грубом голосе Амосова впервые прорезались беспомощные нотки.

– Он же вам объяснил, – наставительно сказала Маша. – Не дайте ему отключиться. Коль скоро он видит красное пятно, зафиксируйте его внимание на ярком предмете…

– Бакшеев! – рявкнул координатор. – Срочно разыщи мне что-нибудь ярко-красное.

– Что именно? – растерялся тот.

– Да хоть что! Цветок, кофту, обезьяну…

– Возьмите мой цветок, – предложила Маша, аккуратно извлекая розу из волос.

– И куда мне его? – опешил Амосов.

– К примеру, за ухо. И не молчите, говорите с ним. Всё время говорите, не умолкая ни на минуту.

– Бакшеев, профессионального переговорщика сюда! – шёпотом распорядился координатор. – Савчук, психолога с общемедицинским образованием! Заремба, говори с навигатором, трави анекдоты, что ли… Стрижевский, свяжись с его родными…

– Вам не следует приглашать сюда родных, – осторожно заметила Маша. – Это внесёт в работу ненужные невротические нотки.

– Послушайте, девочка… как вас… – начал Амосов, набычившись.

– Маша. Маша Тимофеева.

– Ну, допустим. Вы вообще кто?!

– Энигмастер, – вздохнула Маша, мысленно приготовившись отбивать агрессивные и нелицеприятные выпады, как частенько доводилось.

Амосов с неожиданным проворством развернулся к ней всем корпусом.

– Эниг… ма-а… Что, настоящий?!

– Мой личный номер ноль сорок – пятьсот восемьдесят два, – кротко промолвила Маша и снова вздохнула.

– Я так и подумал, – с неожиданным облегчением сказал Амосов. – Просто не верил собственному везению. Обычно ваши коллеги выглядят иначе.

– Я в отпуске, – сказала Маша.

– Прекрасно. Сароян, иногда ты бываешь неожиданно полезен. С меня пиво. Хорошее, пермское. Девушка… э-э-мм… Маша… Вы ведь знаете, как вести переговоры. Бакшеев, отбой. У вас наверняка есть психологическое образование. И в медицине вы тоже разбираетесь. Савчук, отбой…

– Верно, – обречённо сказала Маша. – Всего понемножку.

– Мне нужна ваша помощь.

– Осторожнее с этим, – предостерегла Маша. – Вы только что попытались передать контроль над ситуацией профессиональному сообществу энигмастеров, известному как Тезаурус, в лице его представителя.

– Что это значит?

– Прошение о помощи, высказанное в произвольной форме и адресованное энигмастеру, – объяснила Маша. – Мы это называем «формальный контракт».

– Я так понял, вы отказываетесь помочь? – насупился Амосов.

– Вы поняли неправильно, – мягко возразила Маша. – Я могу отказаться от формального контракта при наступлении нескольких обстоятельств, ни одно из которых в данном случае не усматривается. Например, угроза интересам человечества. Или противоречие актуальным этическим нормам. Или моя внезапная смерть.

– Знаете что, девочка?! – вскипел координатор. – Окажись на вашем месте сам дьявол, я бы и с ним ударил по рукам!

– Я не дьявол, – сказала Маша ровным голосом. – И, кажется, даже не сильно похожа. Хочу предупредить: моя работа – решать неоднозначные задачи и загадки, а не вести переговоры. Но я готова помочь вам, господин Амосов. Всем, чем смогу.

– Ну слава небесам, – вздохнул тот и с некоторым облегчением вернул ей розу, которую бессмысленно вертел в пальцах, как соломинку для коктейля. – Что от нас потребуется?

– Тишина. Сотрудничество. Кстати, профессиональный переговорщик – это была хорошая идея.

Маша поискала взглядом Артура. Тот стоял в нескольких шагах. Вид у него был самый несчастный.

– Ты ведь побудешь со мной? – спросила она юношу умильным кукольным голосом. – Скоро нужда в моём участии отпадёт, и мы отправимся есть мороженое.

– Я тебе сюда принесу, – сказал Артур, оживляясь. – И буду рядом, сколько потребуется.

– Так! – шёпотом рявкнул Амосов. – Все отошли! Глаза не мозолить! Занять места в пределах досягаемости, чтобы по первому слову энигмастера…

– Что у вас там творится? – спросил Тим недоумённо. – Дикое мельтешение. Девушка с носом и розой, ты ещё здесь?

Маша придвинула кресло поближе к экрану и забралась в него с ногами.

– Я здесь, – сказала она раздельно, чеканя каждое слово серебряным молоточком. – Мы поболтаем немножко, чтобы ты не уснул. Ты ведь знаешь, это в наших общих интересах.

– Не говори, что ты психолог. Недолюбливаю этих шарлатанов.

– Могу тебя уверить, я не психолог. Тим – это твоё имя?

– Вообще-то я Тимур. Тимур Колчанов. А тебя как звать?

– М-м… Зося, – сказала Маша и, обернувшись к затихшим на манер театрального партера сотрудникам центра во главе с окаменевшим в неудобной позе Амосовым, поднесла палец к губам. – Меня зовут Зося Майданчик, я… м-м… несостоявшийся музыкант и… э-м-мм… бывший космический пират.

Как ни старалась, Маша не могла собрать плясавшие по экрану цветные блямбы в связную картинку. Обращённое к ней лицо выглядело, будто дурно сложенная мозаика из слишком больших осколков смальты. Это мешало сосредоточиться и настроить себя на волну собеседника. А тут ещё Артур шёпотом допытывался у Стрижевского, что у того с глазом…

Удивительно, но грубиян Амосов её понял. Подкравшись на цыпочках, он развернул справа от Маши дополнительный экран и вывел на него цветной портрет Тимура Колчанова. В лётной форме, с эмблемой училища на груди и золотым значком в виде окольцованной планеты, тот выглядел очень браво. Как следовало из справки в углу экрана, Тимуру недавно исполнилось тридцать лет. У него были светлые короткие волосы, широкое, немного простоватое лицо с отчётливыми признаками космического загара и весёлые серые глаза. А ещё редкие встопорщенные усы, что сообщали портрету некоторое легкомыслие.

– Извини за вопрос, – сказала Маша. – Трудно разглядеть. Ты всё ещё носишь усы?

– А как же! – гордо ответил Тимур. – Что с ними не так?

– Они делают тебя моложе и забавнее, чем ты есть.

– Пустяки, – сказал тот беспечно. – Знала бы ты, что мне приходит в голову при звуках твоего голоса! Страшно хочется назвать тебя «кукла Маша»…

Амосов развёл руками, всем своим видом изобразив: «Ложь – плохая политика». Маша пригрозила ему кулачком.

– Ты говорил, что различаешь цветок в моих волосах, – продолжала она. – А ещё нос. Тогда ты должен понять, что на куклу я не очень-то похожа.

– Зося, ты удивишься, – заявил Тимур, – но временами я вижу твоё лицо. Какой-то чудной дефект связи. Космическое пространство неоднородно, а в Тёмном Царстве вообще все через… гм… пень-колоду. Наверное, мой лайнер пересекает участки повышенной проницаемости для связи. И тогда я вижу не только твой дивный нос и глаза, но и надпись чёрными буквами на блузке.

– Вообще-то это дракон, – возразила Маша. – Но согласна, не требуется много фантазии, чтобы усмотреть в нём какой-нибудь старинный иероглиф.

– Сколько мне ещё осталось?

– Прошло полчаса. Мы с тобой в самом начале долгого пути. У тебя ведь нет намерений с него сбиться?

– Я буду править прямо на твою розу, – засмеялся Тимур. – А почему ты бывший пират? Это какая-то шутка?

– Нет. Долгая история. Даже не знаю, захочешь ли ты слушать.

– У меня полно времени.

– Осторожно, Тим. Тебе грозит не только долгое, но и запутанное жизнеописание одной незнакомой девушки. По тебе не видно, чтобы ты был ценителем дамских романов.

– У меня была знакомая. Подружка. Ну, ты понимаешь… Она читала эти романы запоем. И меня заставляла вникать в сюжет. Пожалуйста, не пересказывай мне что-нибудь из той слюнявой белиберды!

Амосов опять скорчил гримасу в том смысле, что попытка была хорошая, но явно не прокатила, и теперь придётся как-то выпутываться, не теряя при этом лица и контакта с собеседником. На сей раз Маша показала ему язык.

– Не беспокойся, Тим, – сказала она навигатору. – Я и сама ненавижу дамскую прозу.

– Волнующий коктейль из дорогого парфюма и чистой мужской кожи пробудил в ней доселе дремавшие чувства, – с большим подъёмом продекламировал Тимур. – Его могучие плечи охватывали её со всех сторон…

– Она не могла отвести взгляда, которым пожирала его длинное мускулистое тело, – радостно подхватила Маша.

– Любовники устремились в библиотеку…

И оба радостно засмеялись.

3

– Так что там с пиратами? – спросил Тимур. – И, заодно уж, с музыкой?

– Это личное, – предупредила Маша. – А я неважный рассказчик.

– Но большой интриган, – заметил навигатор. – Специально разжигаешь во мне интерес. Будь уверена, я вполне созрел. И никому не выдам твои маленькие тайны.

Маша снова покосилась на Амосова. Тот неопределённо покачал головой.

– Ну вот, – ступила она на зыбкую почву вымысла, – как ты уже догадался, я родилась в посёлке Екатерининские Мысы. В самом мегаполисе, возле которого выросло целое кольцо таких вот небольших посёлочков, почти никто не живёт. Там остались архитектурные памятники времён царизма, да ещё руины безобразных серых зданий периода, который мои родичи называют Межвременьем. Раздолье для любителей экстремального туризма. Когда я была совсем маленькая, меня там выгуливали специально, чтобы воспитать эстетическое чувство. Наглядно продемонстрировать разницу между прекрасным и ужасным.

– И как? – с интересом спросил Тимур. – Удалось?

– Это было несложно. Перед тем я гуляла по Риму. А сразу после того – в Химэдзи, в замке Белой Цапли. Это Япония, остров Хонсю.

– Я слышал о нём. Но никогда не бывал.

– Обязательно побывай. Там наконец-то завершили реставрацию главной башни. А ещё меня представили императору.

– Ух ты! Настоящему?

– Игрушечному! – фыркнула Маша. – Мы понравились друг дружке и с той поры при встречах находим время для партии в рэндзю.

– Врушка! – завистливо протянул навигатор.

– Врёт? – строго осведомился Амосов у Артура, что как раз вернулся с двумя вазочками розового мороженого.

– Я тоже так думал, – шепнул Артур. – Пока третьего дня не увидел, как она затеяла обнимашки с принцессой Нидерландов.

Он поставил одну вазочку перед Машей, а сам сиротливо пристроился в сторонке и принялся в задумчивости уписывать мороженое большой посеребрённой ложкой. Маша даже не взглянула в его сторону.

– Чистая правда! – воскликнула она, обращаясь к Тимуру. – Можешь сам спросить у Хозяина Поднебесной.

– Угу, – сказал тот с иронией. – Как только представится случай. На чём мы остановились?

– На эстетическом чувстве, – сказала Маша. Она украдкой, чтобы навигатор не заметил, сунула палец в вазочку и теперь облизывала его. – Мои папа с мамой трепетно относились к эстетике предметов, звуков и образов, находили её повсюду. Или не находили, что их до чрезвычайности огорчало. Папа мог восторгаться карканьем вороны и рычать от ненависти при виде какой-нибудь модернистской импровизации.

– Представил себе картинку, – хмыкнул Тимур. – Твой папенька – очень особенный человек.

– К несчастью, мне не передалось ничего из присущих ему достоинств. Я спокойно отношусь к ужимкам модернистов и актуалистов. Понимаю, что они ведут себя так из-за невыносимого для их утончённых натур разрыва между жаждой самовыражения и дефицитом одарённости. Я также не стала ни медиком, ни музыкантом. То есть ни в чём не оправдала возлагавшихся на меня надежд… Кстати, о музыке. Ты знаешь, что такое табелла?

– Нет, – признался Тимур.

– И я не знаю, – пробормотал Амосов. – А ты, Сароян?

– Вот сейчас и узнаем, – уклончиво проговорил тот.

– Табелла – удивительное порождение человеческого гения, – воодушевлённо сказала Маша. – Это музыкальный инструмент нового поколения. По классификации Хорнбостеля – Закса он относится к сенсорным самозвучащим инструментам… но, подозреваю, тебе это мало что говорит.

– И твои подозрения всецело оправданны! – подтвердил Тимур.

– Табелла похожа на изящную лопаточку для торта, выточенную из драгоценного тёмного дерева, со скруглеными краями, вообще без единого острого угла или кромки… Эй! – внезапно вскричала она сердитым голосом и защёлкала пальцами перед экраном. – Я что, с собой разговариваю?! Дома есть кто-нибудь?

– Не злись, пожалуйста, – смиренно сказал Тимур. – Я очень внимательно тебя слушаю. Просто ты так аппетитно описываешь. От кусочка торта я бы не отказался.

– Я бы тоже… Но, пожалуйста, иногда вставляй какие-нибудь реплики или хотя бы понимающе мычи.

– Договорились. М-мымм… так сойдёт?

– Вполне. Ну вот… Джазмены, приверженные традициям, а вслед за ними – и попса, которой вообще-то должно быть стыдно, обзывают табеллу как угодно: лопата, грабарка, мусорный совок… Ни один серьёзный человек, знающий толк в музыке, чуждый пристрастия к эрзацам и поделкам, так не скажет. У него просто не повернётся язык! Потому что табелла – самый изысканный, самый нежный из инструментов, когда-либо созданных под солнцем и луной.

– А почему она так называется? – зачарованно спросил Тимур.

– По-латыни это и означает «лопатка», – пояснила Маша. – Но мало ли что и на каком языке означает! Хотя, что скрывать, табелла похожа на лопатку, но не для торта, а вынутую из скелета диковинного древнего животного. Миллионы лет назад оно бродило по степям безлюдной ещё планеты в неописуемом одиночестве, оглашая пустынные просторы не слыханным ни раньше, ни позже тоскующим зовом. А потом вымерло от неразделённой печали, оставив в наследство разрозненные кости. На радость палеонтологам, разорителям всех и всяческих могил.

– Ты всегда так образно изъясняешься? – удивился Тимур.

– Ну что ты! Иногда я даже ругаюсь. Хотя и по-испански. – Спохватившись, Маша мысленно прикинула, не пострадает ли от нечаянного признания её маскарадная личина, и решила, что вряд ли. – Но если мне некуда спешить… как и тебе… и есть человек, которому я неподдельно интересна… например, ты…

Артур едва не уронил ложечку. Он вдруг осознал, что в его огород прилетел даже не камешек, а здоровенный метеорит. Возможно, железоникелевый. Хотя он не усматривал в том своей вины: ничего нет труднее свидания с девушкой, которая тебе до мурашек симпатична, но вам совершенно не о чем говорить. Кроме пустяков. Увы, пустяки имеют обычай скоро иссякать.

– Мне интересно, – заверил Тимур. – Даже сонливость пропала. И не так больно.

– Послушай меня, Тим, – сказала Маша неожиданно серьёзным голосом. – Послушай очень внимательно. Ты слушаешь?

– Ага, – ответил тот заинтригованно.

– Так вот: я забираю твою боль.

– Как такое возможно? – удивился Тимур.

– А вот это тебя совершенно не касается. Забираю, и всё.

– И что ты намерена с нею делать?

– Ничего. Просто сложу где-нибудь в укромном уголке, чтобы никто ненароком не вступил в неё и не пострадал. А потом её сжует какой-нибудь киберуборщик, которому всё равно, боль это или клубок свалявшейся пыли.

Амосов, что нависал над Машей подобно горной круче, уперевши руки в бока, на всякий случай отшагнул назад и плюхнулся в кресло. «Что за бред…» – было написано на его лице большими буквами цвета отчаяния.

– Но мне и в самом деле!.. – промолвил Тимур с изумлением.

– Я знаю, милый, – сказала Маша голосом мягким и в то же время неоспоримым. – И мы не станем больше возвращаться к этой теме, правда, правда?

– Расскажи ещё про табеллу, – попросил Тимур.

– Конечно. Студенты младших курсов консерватории иногда позволяют себе вольность называть табеллу «скрипкой». Это всё равно, что экзометральный галактический лайнер назвать ракетой. А человека – одетой обезьяной. С годами фамильярные наклонности у непосвящённых, как правило, исчезают. Да, табелла ведёт родословную от реликтовой деревянной скрипки с её резонирующим акустическим ящиком вместо корпуса и струнами из воловьих жил. Как и в случае с человеком и обезьяной, у неё со скрипкой были общие предки. Только и всего.

– Жаль, что ты не захватила её с собой, – сказал Тимур. – Ужасно хочу услышать, как она звучит.

– Я не гуляю с инструментом в сумочке. Да она там и не поместится. Но я тебе расскажу. У табеллы нет ни торчащего грифа с колками, ни струн, которые нужно всякий раз настраивать после концерта. – Маша водила рукой перед собою, будто бы рисуя невидимую картину. – Ей не нужен смычок для извлечения звука. Она сама себе и резонатор, и струны, и смычок. В то же время вся её тёмная, слегка вогнутая поверхность – сплошная дека. А звук порождается простым, самым лёгким, даже неосторожным прикосновением к любому участку этой поверхности. Достаточно провести мизинцем, чтобы родилось фантастическое глиссандо. Вот так. – Маша, зажмурившись, изобразила: – Пи-и-и-у-у-у…

Тимур засмеялся, а задремавший было в своём кресле Амосов подскочил и заозирался, пытаясь сообразить, откуда возник высокий и совершенно неуместный в рабочей обстановке звук.

– Табелла, – продолжала Маша, – настраивается один раз в жизни. Это делают руки лучших мастеров, имена которых известны всей планете. Как в прежние времена на слуху у всех были имена Страдивари, Гварнери или Амати. В самом же изготовлении табелл нет никаких секретов, конвейерная штамповка. Чтобы выпустить на свет миллион табелл, достаточно месяца работы поточной линии. Но в этом нет смысла: наштампованные, безголосые инструменты обречены будут на годы ожидания своей очереди к мастерам-настройщикам. Лишь выходя из рук настройщика, табелла по-настоящему рождается на свет. Между прочим, давненько я не слышала твоего мычания.

– Прости, пожалуйста, – сказал Тимур. – Во мне сейчас играет твоя музыка.

– Пускай играет погромче, чтобы я тоже слышала… Ну вот. Конечно, не всем достаёт терпения ждать. И тех, кто считает себя музыкантами, численно больше, чем элитных инструментов. И в цехе настройщиков найдутся криворукие халтурщики без искры божьей в душе. Так появляются глуховатые, туповатые, сипловатые табеллы – почти со скоростью штампующего их конвейера. Эти несчастные уродины влачат сиротское существование на пыльных полках музыкальных салонов, а их хозяевами и слушателями становятся потребители бессмертной, неистребимой эрзац-культуры. Попса, которой должно быть стыдно, но при этом не стыдно ни капельки.

– Ты действительно не читаешь мне вслух? – спросил Тимур с подозрением.

– Какой ты мнительный! – сказала Маша осуждающе. – Зачем мне обманывать тебя в мелочах?

– Немного настораживает, что я никогда прежде не слышал ни о каких табеллах.

– Надо полагать, ты изрядный знаток высокой музыки, – заметила Маша с ехидцей.

– Да я вообще… гм… – Тимур смущённо кашлянул. – Если честно, это не имеет значения. Я всё равно тебя слушаю. Ты ещё побудешь здесь какое-то время? Ну, чтобы покончить с табеллой?

– Ещё пару слов, – кивнула Маша. – Обожаю о ней говорить!.. В конце прошлого века ценители впервые не смогли отличить голос табеллы мастера Аминторе от скрипки Гварнери дель Джезу. Для всех стало очевидно, что эпоха смычковых инструментов закончилась. Дерево благородных пород навсегда уступило место ординарному пластику. Ещё долго табеллы могли бы копировать голоса скрипок великих мастеров эпохи барокко. И копировали, пока не удалось поставить дело на поток… Ау!

– Ау, – отозвался Тимур.

– С той поры тупо штамповались неотличимые копии, «адекваты». Пусть и в меньшем количестве: всё же технология репликации тончайших нюансов ручной настройки оставалась очень сложной. Хотя и это был вопрос времени. Корпус «под дерево», голос «под Гварнери». А потом стали возникать новые, небывалые, ни с чем не сравнимые голоса, потому что в табелле, этом сплаве музыки и электроники, открылись феерические возможности… Но ты прав, достаточно о табелле. Я задержалась на ней только потому, что без неё в моём рассказе не обойтись, а ты забросал бы меня глупыми вопросами.

– И наконец-то я услышу про пиратов, – обрадовался Тимур.

– Не сразу, дружок, не сразу. У нас бездна времени, и я ещё не рассказала про моих родителей.

– Учти, – сказал Тимур, – если к исходу моей вахты ты не доберёшься до пиратов, тебе придётся назначить мне свидание и закончить историю.

– Я не против, – кивнула Маша.

Много позже, когда всё закончилось, она подумала, что не стоило так говорить в присутствии Артура. Но тут же нашла себе несколько вполне годных оправданий. Во-первых, она выполняла ответственное задание и была в образе. Во-вторых, здоровую конкуренцию за её благосклонность никто не отменял, даже если в итоге никому и ничего не светило.

– Ты назвал моего папу особенным человеком. Но ничего особенного в нём не было. По крайней мере, по младости лет я не замечала ничего, что выделяло бы его из числа прочих. Разумеется, кроме везения быть моим папой. В пору невинности я ставила умение шевелить ушами выше чувства безупречной гармонии. Но сейчас, с высоты прожитых лет, я бы с тобой согласилась. Мой папа – нейрохирург с золотыми руками. А ещё он был недурным музыкантом. Однако же к табелле прикасаться не рисковал. Посмотри на мои пальцы. – Маша старательно растопырила пятерню.

– Красивые пальцы, – сказал Тимур не слишком уверенно. – Длинные. Пять в комплекте.

– Папины пальцы были ещё длиннее и гнулись, как мне казалось, во все стороны. Они чутко отзывались на малейшее подрагивание живой плоти, но всё же не годились на то, чтобы обуздать звучащую плоть инструмента. Оттого он предпочитал «бряцать», по его же собственному выражению, на стареньком, весьма расстроенном пианино. Тем не менее он отважился на решительный поступок и принёс в дом мою первую табеллу. Это был адекват «Il Cannone Guarnerius», копия инструмента, на котором играл Паганини. Мне исполнилось четыре годика, я не слишком хорошо читала, в устном счёте с шести перескакивала сразу на двенадцать, не выговаривала ни «эр», ни «эл», в общем – далеко не вундеркинд. Можешь в это поверить?

– Конечно, – согласился Тимур. – Из вундеркиндов редко вырастает что-нибудь дельное. Знала бы ты, каким я был родительским горем в четыре-то годика!

– Представляю себе… Моя табелла осталась в детской вместе с прочими подарками. Но в ту ночь я не спала. Игрушки и книжки были забыты. Я обнимала табеллу, как самую любимую из кукол. И ласково, даже с опаской, касалась неверными пальчиками её деки. А табелла отвечала мне дивным своим голосом. Наверное, родителям нелегко далась та ночка, хотя утром они не показали вида. Тем более что к рассвету я подобрала мелодию «В траве сидел кузнечик».

– Какой ещё кузнечик? – спросил Тимур.

– Ты не знаешь эту песенку?! Где, в каких амазонских дебрях прошло твоё детство?

И Маша с большим чувством, немного срываясь, но не пропустив ни строчки, исполнила древнюю, как мир, песенку.

Неожиданно Артур, к своему изумлению, обнаружил, что тихонько подпевает. Он смущённо огляделся. Амосов, смежив веки и кивая головой в такт, подтягивал задушевным басом, а две операторши в глубине зала танцевали под сводный хор мужского персонала ЦУДП.

– Запомнил припев? – осведомилась Маша. – Теперь все вместе!

– Представьте себе, представьте себе!.. – летел слабый человеческий голос сквозь безумные пространства космоса.

4

– Так что там с твоими родителями?

– А вот что. Звуки, извлекаемые мною из табеллы, сводили папу и маму с ума и одновременно внушали им иллюзии, как приятные, так и пугающие. Моя мама – тоже медик, но детский, широкого профиля. Она выглядит женщиной мягкой и уступчивой, не то что я. Но с детьми нельзя быть размазнёй, иначе они сразу взнуздают тебя и оседлают.

– Откуда такие познания в детской психологии? – поразился Тимур.

– Я сама недавно была дитём и не упускала ни единого случая воспользоваться своими привилегиями… Такое впечатление о маме вызвано… как бы выразиться изящно и в то же время не растерять подобающей иронии… некоторой пышностью её форм. Но под уютной внешностью скрывается железный характер. Поэтому от папы я унаследовала внешность, а от мамы душевные качества. Хотя бы отчасти. Надеюсь… Ну так и папа не был совсем уж рохлей и подкаблучником. В молодости он, надо признаться, много шалил. Но маме хватило здравого смысла и силы воли сохранить семейный очаг. Да и папуля, видя такое к себе расположение, впоследствии раскаялся, хотя вряд ли совершенно усмирил свои порывы… Но мысли о будущем единственной дочурки воспламенили угасшие было страсти с новой силой.

– Надеюсь, семейный очаг не захлестнуло цунами раздора? – шутливо и в то же время не без тревоги осведомился Тимур.

Маша вскинула руки над головой и поаплодировала так, чтобы он мог видеть.

– О! – воскликнула она. – «Неповторимое изящество слога свидетельствовало о подлинной утончённости натуры». Это из древнеяпонской «Повести о Гэндзи», но ты вправе принять на свой счёт. Мама желала видеть во мне медика, ибо такова была семейная традиция. По маминой линии все достоверно установленные предки женского пола были педиатрами. По линии же Майданчиков, то есть папулиной, отмечались некие девиации: свободные предпринимательницы, не менее свободные непризнанные художницы, пара-тройка пламенных революционеров… Потому-то папенька к соблюдению традиций относился вполне наплевательски. И вообще он хотел бы, чтобы я сама избирала свой путь, когда наступит пора ответственности.

– А что же мама? – спросил Тимур, веселясь.

– Мама была не против. В том смысле, что кто же мешает девочке самой выбрать стезю, какую укажут родители? Папа был согласен, с одним уточнением: но пусть при этом девочка ещё играет на табелле. Маменька возражала: нельзя научиться музыке, не продав ей свою душу. Она говорила мягким, однако же непреклонным контральто, в то время как папин голос звучал, как строптивый срывающийся фальцет. Это придавало дискуссии подобающий симфонизм…

– Но ведь табеллу у тебя не отняли?

– Ха, попробовали бы! Я любила табеллу. Табелла не сказать, чтобы отвечала взаимностью, но терпела мои нежности и ласки, как терпит их кошка. Я таскала табеллу за собой, как таскала бы и кошку, без особенных церемоний ухватив поперёк живота. В отличие от кошки табелла не царапалась. Но по вечерам из детской доносились стоны и взрыды терзаемой табеллы. Иногда тихое глиссандо от ультразвука до самого подножия звукоряда серебряным кинжалом вспарывало чёрный бархат ночной тишины…

– Красиво сказано, – заметил Тимур. – Совершенно в духе дамских романов.

– Я из хорошей семьи. Выросла на высокой литературе и продолжаю расти.

– Не обижайся. Ты удивительная девушка.

– Да, я такая, – гордо заявила Маша.

Чья-то лёгкая рука легла ей на плечо. Маша подняла глаза. Рядом с ней стояла женщина средних лет в строгом брючном костюме, застёгнутом на все пуговицы. У неё было жёсткое умное лицо, короткая мужская стрижка, а взгляд мог бы приковать к месту взбесившегося слона.

– Переговорщица, – одними губами пояснил Амосов.

– Но тут застигло Шахразаду утро, – не меняя интонации, промолвила Маша, – и она прекратила дозволенные речи. Увидимся, Тимур.

Она проворно выбралась из кресла и с видимым облегчением повисла на плече как нельзя кстати проснувшегося Артура.

– Мавра сделала своё дело, – прошептала она с закрытыми глазами. – Мавра отправляется спа-а-ать…

– Кто такая Мавра? – удивился Артур, но ответа не дождался.

5

Суровая женщина заняла кресло перед серым экраном. Привычным движением придвинула к себе чашку дымящегося кофе.

– Меня зовут Криста, – сказала она низким, отчётливым голосом. – Я буду с вами всё оставшееся время. Как вы себя чувствуете, Тимур?

– Привет, Криста. Нормально я себя чувствую. Что могло измениться… А где Зося?

– Зося?! – опешила переговорщица. – Какая Зося?

Она обернулась к Амосову за разъяснениями: никто не предупреждал её, что у собеседника начались галлюцинации.

– Зо-о-ся! – страшным шёпотом заорали все. – Здесь была Зося!..

– Ах, Зося! – протянула Криста с притворным озарением. – Видите ли, Тимур… Она устала и ушла отдохнуть.

– Блин, так и не дорассказала ничего, – сказал Тимур с громадной досадой. – А она придёт ещё?

– Наверное… спустя какое-то время. Но давайте вернёмся к нашей теме.

– Какой теме? – рассеянно спросил Тимур. – Вы кто?

– Меня зовут Криста, – терпеливо напомнила переговорщица. – Я буду с вами…

– Хорошо, – сказал Тимур тусклым голосом. – Спасибо. Я ужасно устал. Голова как свинцовая чушка. А лучше всего оставьте меня в покое. Разбудите, когда придёт время…

Криста яростно стукнула себя кулаком по лбу.

– Верните её! – крикнула она, не оборачиваясь. – Эту вашу… Зосю! Живее, чёрт вас дери, он уходит!

6

Когда они вышли из зала через галерею, Артур спросил, протирая опухшие после дрёмы глаза:

– Куда пойдём?

– А что сейчас на дворе? – вяло осведомилась Маша.

– Уже вечер.

– Тогда спать. Куда угодно. Мне всё равно. Хоть на скамейке в парке.

Артур развернул плечи и сделал мужественное лицо.

– Предлагаю ко мне, – сказал он. – Здесь совсем рядом.

– Хорошо, к тебе, – покорно кивнула Маша. – Ты ведь не обидишься, если я буду просто спать?

Артур не успел придумать подходящего ответа. Откуда-то сверху, возможно – через перила второго яруса, на них ссыпался взмыленный и расхристанный Амосов.

– Вы ужасны, – потрясенно молвила Маша.

– Знаю, – легко согласился тот и сгрёб её за руку. – Мне нужна ваша помощь. Формальный контракт номер два.

– А как же переговорщица? – спросила Маша.

– У неё не получилось. Колчанов не идёт с нею на контакт.

Маша попыталась освободиться от хватки.

– Я валюсь с ног, – сказала она жалобно. – Я выжатый лимон. У меня в голове пустота. И звёзды мерцают в тумане…

– Отказываетесь? – злобно осведомился Амосов.

Маша вздохнула. Длинно и выразительно.

– Ну вот ещё! – сказала она голосом сердитой куклы.

– Я так и знал, – с облегчением произнёс Амосов.

– И я тоже, – уныло сказал Артур, присаживаясь на скамеечку в холле.

Он чувствовал себя лишним и никому не нужным. Словом, отвратительно.

7

– Эй! – позвала Маша и для верности потыкала пальцем в экран. – Ау! Кто-кто в теремочке живёт? Меня кто-нибудь слышит? Это я, Зося Майданчик. Мы ещё не закончили дозволенные речи.

Прошла вечность, на протяжении которой никто не дышал.

Медленно, невыносимо ме-е-едленно мельтешение цветных пятен упорядочилось, складываясь в импрессионистские очертания взъерошенной макушки. Затем показалось одно ухо. Всплыли два зажмуренных глаза. Показался нос, немного свёрнутый набок от соприкосновения с экраном за миллионы миллионов миль отсюда.

– Просыпайся, дружок, – промурлыкала Маша. – Я снова здесь, и я расскажу тебе сказку.

– Зося… – протянул Тимур, улыбаясь во весь рот. – Солнце… Ты ведь не бросишь меня здесь одного?

– Ни за что на свете, – обещала Маша. – На чём мы остановились?

– На пиратах! – радостно объявил Тимур.

– Фигушки! – запротестовала Маша. – На первой любви!

– Мы ведь не вторгаемся в запретные для сторонних ушей материи?

– Первая любовь чиста, как светлая поэма, пересказом её не испятнать. Но у первой любви есть один серьёзный недостаток: чаще всего она несчастна.

– А уж после о пиратах, – напомнил Тимур.

– Это взаимосвязано. Как обыкновенно поступают несчастные девушки с разбитым сердцем? Уходят в пираты, куда же ещё!

Маша украдкой посмотрела на часы. Недавно девятнадцать часов представлялись ей почти вечностью.

Но эта вечность таяла.

…Крышка люка со скрежетом отползла в сторону, и Харибда ступила на металлический пол шлюзовой камеры бронированным сапожком в бриллиантовых стразах. Безвкусно, хотя кого это может здесь заботить?!

Чёрный Волк и Грубый Тролль, топотавшие следом, нависали над Харибдой, как две штурмовые башни. Их коричневые рожи были непроницаемы, пудовые кулаки глубоко упиханы в карманы обтёрханных комбинезонов. На смуглой физиономии Харибды застыло выражение глубокого презрения ко всему, что уже попало в сектор обстрела её прекрасных карих глаз или должно было попасть во благовремении.

Экипаж танкера «Трефовая Чума» шествовал по просторным коридорам галактической базы, погружённый в атмосферу недоброжелательного любопытства. Фронтир содрогался от их поступи…

– Чёрт, как она это делает?! – негромко спросила Криста, ни к кому специально не адресуясь.

8

– Тимур, – позвала Маша осипшим голосом, – время вышло.

– Подожди, – сказал Колчанов запальчиво, – я одного не понимаю. Как тебе, то есть Харибде, пришло в голову… – Он ненадолго замолчал, а затем продолжил совсем другим, казённым голосом: – Всё верно. Мы уже должны покинуть Тёмное Царство.

– Тебе пора включать транспондеры.

– Сейчас попытаюсь. Надеюсь, они проснутся… Послушай, Зося. Обещай, что дорасскажешь мне про пиратов.

– Обещаю, – промолвила Маша. – Финал тебя безмерно удивит. В квартале от моего дома есть маленькое кафе, прилепившееся к какому-то памятнику архитектуры прошлых веков…

– Годится, – сказал Колчанов. – Пока, Зося.

– Пока, Тимур.

На Машу никто не обращал внимания, когда она, спотыкаясь и с трудом огибая столы, как слепая без поводыря, покидала зал ЦУДП. В холле она обнаружила Артура, который спал, сидя на скамейке в неудобной позе. Маша присела рядом, повозилась немного и прилегла, уложив голову Артуру на колени. Глаза её сами собой закрылись.

– Есть сигнал, – объявил дежурный оператор.

– Есть контакт, – прозвучал незнакомый мужественный голос.

– Кто это? – сердито спросил Амосов.

– Флагман спасательной группы. А вы кого ждали? Видим цель, сближаемся. Это займёт время…

– Сколько?!

– Не больше часа.

– Не критично, – сказал Амосов с облегчением.

Спустя сорок минут, что прошли в утомительно-вязкой тишине, центр управления вдруг наполнился голосами.

– Мы на борту транспорта «восемь-девятьсот восемь». Выглядит, как после семейного скандала в итальянском стиле.

– Откуда ты знаешь, как это выглядит?

– Из кино. А теперь ещё и отсюда.

– Гибернаторы целы. Показатели в норме. Разверните в точке финиша большой медицинский модуль.

– Навигатор, – напомнил Амосов. – Тимур Колчанов. Как он?

– Мы как раз пытаемся войти на центральный пост.

Невнятные реплики, технические шумы, тени мечутся по экрану.

– Ничего не понимаю, – вдруг сказал кто-то из спасателей.

– Что там у вас? – сердито спросил Амосов.

Ему пришлось повторить вопрос, пока на него обратили внимание.

– Центр, вы слышите?

– Слышим, слышим! – закричали со всех сторон.

– Предварительный отчёт… – Командир спасателей замялся, как если бы мучительно подбирал верные слова. – Навигатор находится на штатном месте. Он мёртв.

– Ч-чёрт… – зашипел Амосов, нервно ломая пальцы.

– Он получил увечья… не раны, а именно увечья… несовместимые с жизнью. Даже не стану их описывать, такое не для слабых натур, а у вас там в зале женщины. Могу лишь ответственно утверждать, что он умер сразу, как только всё произошло, то есть ещё в Тёмном Царстве.

– Неверное утверждение, – с отчаянием произнёс Амосов. – Он разговаривал с нами битых девятнадцать часов и включил транспондеры, когда нужно. Он был жив всё это время!

– Невозможно, – сказал спасатель. – Мистика. Мне по долгу службы мистика запрещена.

В холле Маша вдруг открыла глаза и села.

– Я не могу уснуть! – воскликнула она с гневной досадой.

9

В пустой галерее для посетителей, что широкой дугой нависала над центром управления, Амосов сердито и неумело плакался в жилетку переговорщице. Жилетка была частью делового костюма Кристы и часто исполняла подобную ритуальную роль. В своей работе Криста повидала немало всякого, поэтому утешала профессионально, с прохладной отчуждённостью.

– Вам надо выпить, – промолвила она, извлекла из кармана жилетки и протянула Амосову серебряную фляжку.

– Терпеть не могу алкоголь.

– Это не алкоголь. Особый бальзам из сорока таёжных трав. Он примирит вас с действительностью.

Центр управления дальними полётами шумел, пульсировал, жил своей жизнью, напряжённой и непрерывной. Что-то закончилось, а что-то продолжалось. Катастрофа транспорта «восемь-девятьсот восемь» стала историей, которой суждено навсегда раствориться в бездонных архивах.

– Никогда не примирюсь с чьей-то смертью, – упрямо сказал Амосов.

– И не нужно. Смерть есть смерть. А речь идёт о действительности.

Амосов с недоверием приложился к фляжке. Помедлив, сделал первый осторожный глоток. Затем последовал другой, уже на славу.

– Ненавижу, – сказал Амосов, утирая рот. – Ненавижу, когда кто-то погибает. Как будто потерял самого близкого человека. Как будто сам виноват в этой потере. А ведь я даже не знал Тимура Колчанова. Он меня знал, а я его нет.

– Зато вы спасли остальных.

– Не я. Эта девчонка-энигмастер, Маша Тимофеева.

– Ваша заслуга в том, что вы своевременно включили её в спасательную операцию. Поставили перед ней задачу, которая требовала решения: спасти обречённый корабль. – Криста забрала фляжку и тоже глотнула. – Никогда не видела энигмастеров в деле. Право, у них есть чему поучиться. Знаете, чему?

– Откуда мне…

– Когда энигмастер решает задачу, он не видит преград. У задачи может не быть решения, но энигмастеру всё равно. Он плюет на обстоятельства непреодолимой силы.

– Что это было? – вдруг спросил Амосов с ожесточением. – Что?! Не понимаю. Как эта девчонка держала его битых девятнадцать часов? Не идиотским же дамским романом, который явно сочиняла на ходу… Объясните мне.

– Удивительная девушка, – сказала Криста, рассеянно улыбаясь. – Так назвал её Тимур. Вы и вправду не понимаете. Такую не встретишь в толпе, а если встретишь, то не сразу выкинешь из головы. Она – сочетание неожиданных достоинств.

– Алая роза? – грустно спросил Амосов. – Мультяшный голос? Нос?..

– Дело даже не во внешности. Ну да, голос… манера говорить… открытость… воображение… всё неповторимо. Это не те качества, которые нужны в нашей профессии. Из неё вышел бы плохой переговорщик. Но она фантастический манипулятор. С ходу зацепила Колчанова и на пустяках удержала возле себя столько, сколько потребовалось. Подозреваю, на своём месте она пользуется успехом. И… не завидую её мальчикам. – Криста покачала головой, словно удивляясь самой себе. – Вы знаете, что она выдумала всю историю? Что никакой табеллы не существует? И никаких пиратов?

Амосов озадаченно поскрёб лысину.

– Неужели? – проронил он.

Криста показала на пустой белый экран посреди пестроты командного центра.

– Tabula rasa, – сказала она. – Вот вам и табелла. – Затем обвела широким жестом панораму ЦУДП. – Вот и майданчик.

– А папа-хирург и мама-педиатр?

– Ваша фамилия, кажется, Амосов? – сощурилась Криста. – Мне ведь не нужно напоминать, что вы однофамилец известного русского хирурга и писателя? – Амосов неопределённо пожал плечами. – В зале я видела плюшевого медвежонка на чьём-то столе. Полагаю, о происхождении пиратов вы и сами догадались.

– Стрижевский с повязкой на глазу, – припомнил Амосов. – Чёртов Джон Сильвер.

– Точно, – сказала Криста. – Хотя у Сильвера все глаза были целы, но не хватало левой ноги. Впрочем, неважно. Маша всего лишь огляделась и собрала разрозненные детали в одну длинную незатейливую выдумку.

– Я ей поверил, – признался Амосов.

– Как и Тимур Колчанов, который унёс эту выдумку в своём сердце.

– У него была… – Амосов мучительно сморщился, – нескучная смерть.

– Не пытайтесь узнать, что в голове у энигмастера, – усмехнулась Криста. – Там звёзды мерцают в тумане.

Они помолчали, глядя на полыхающие экраны с белым пятном в середине.

– Нужно ей рассказать, – наконец промолвила Криста.

– Может быть, не стоит? – проворчал Амосов. – В конце концов они были знакомы всего девятнадцать часов.

– Вы забываете, с кем имеете дело. Она энигмастер. Допустим самое невероятное. Не сегодня, не завтра – однажды она вспомнит о нём и поинтересуется его дальнейшей судьбой. И узнает, чем всё закончилось. Но ведь она ещё его не забыла. Самое позднее, когда она захочет послать ему пакет с мандаринками, это утро завтрашнего дня.

– Как вы собираетесь это сделать?

– Просто скажу ей правду. Она сильная девочка.

– Сильная девочка двадцати пяти лет от роду… Напрасно мы её впутали в это дело.

– Но ведь она помогла. И бог с ним, с грузом… Экипаж, сорок семь человек из сорока восьми живы. Без неё у этих ребят не было бы ни единого шанса.

– И без Колчанова.

– Да, без Тимура Колчанова и без Маши Тимофеевой. – Криста тяжко задумалась. – Одного я боюсь. Она держала мёртвого человека на этом свете лишних девятнадцать часов.

– И забрала его боль, – проронил Амосов.

– Что?.. Ну да, всё одно к одному. Она понимала, чем ей это грозит. Для того и выдумала несуществующую личность, чтобы отвести опасность от себя подлинной. Но мёртвых не обмануть. Что, если теперь уже он держит её?

10

– Я не могу спать, – сетует Маша в ласковом кресле, которое тихонько мурлычет и мнёт ей напряжённую спину. – Наверное, я жалкая трусиха и просто боюсь уснуть. Или, что ещё постыднее, безвольная кукла. Глупая, противная кукла Маша. Внутри которой что-то сломалось, какая-то невидимая пружинка. Стоит починить, и дело пойдёт на лад. Ведь вы почините мою пружинку, доктор, правда, правда?

– Понимаешь, милая… Мы все питаем спасительную иллюзию, будто имеем представление о том, как функционирует человек. Как работает его сердце, его мозг. Это помогает лечить те недуги, что на поверхности. Но стоит столкнуться с тем, что не укладывается в шаблоны, и мы начинаем совершать ошибки. Самое безопасное в таком случае – лечить симптомы, а не болезнь.

– Опять снотворное? – сокрушённо вздыхает Маша.

– Самое безопасное, какое только существует. И надежда, что твой молодой организм и твоя здоровая психика сами справятся.

– Оно хотя бы вкусное?

– Я подберу тебе самое вкусное снотворное, какое только существует. Если ты сочтёшь, что щадящая терапия бесполезна и нужны сильные воздействия… есть способы принудительно погрузить тебя в сон. Однако вряд ли это понадобится. Ведь ты никакая не кукла. Ты обыкновенная красивая девочка, которая взвалила на свои хрупкие плечи ношу тяжелее себя.

– Энигмастеры поступают так сплошь и рядом, – вяло протестует Маша.

– Если я… – Доктор Касаткин делает бесконечно долгую паузу. – Если я посоветую тебе сменить профессию на такую, где не нужно сжигать столько душевных сил, ты ведь не проклянешь меня каким-нибудь особым энигматическим проклятием?

– Не прокляну, – задумчиво произносит Маша. – Но, по-видимому, займусь самолечением.

Теперь они вздыхают в унисон.

11

Полдень. Моросит слепой дождик. Не так чтобы сильно, все гуляют без зонтиков. Маша пересекает улицу и заходит в маленькое кафе, пристроенное к древнему, с массой архитектурных излишеств, зданию. Садится у окна, делает заказ. Теперь перед нею бокал с замороженным апельсиновым соком, и ещё один бокал напротив, где пустое кресло. Осунувшееся Машино лицо с синяками под глазами не выражает ничего, кроме усталости.

С дождя в помещение входит молодой человек в лётной форме астронавта. На клапане нагрудного кармана вышита золотом эмблема училища – окольцованная планета. У пришедшего короткая стрижка, простое лицо с лукавым выражением весёлых глаз и смешные встопорщенные усы. Несколько мгновений он стоит в проходе между столиками. Заметив Машу, приветственно кивает и садится напротив. Рассеянно изучает взглядом пустой бокал. Улыбается, как будто знает какую-то тайну, но молчит.

– Я не знаю, слышишь ли ты меня, – наконец говорит Маша. – В моей короткой жизни случалось всякое, и я уже ни в чём не уверена. Может быть, и слышишь. Во всяком случае, хочу, чтобы ты знал.

Она не однажды произносила эти болезненные речи. В условном кресле напротив, каждый в своё время, побывали и Витя Гуляев, оператор узла связи с «Тинтореры», и доктор астрофизики Корнеев, и ещё несколько человек. Та же участь с неизбежностью ожидала и бедного Артура Сарояна. Не всегда это было кресло за столиком в кафе. Но ситуация повторялась, хотя бы даже в иных интерьерах, и ничего нового в ней для Маши не было. Пожалуй, сегодня впервые никто ей не возражает.

– Ты ведь не поверил моей болтовне, правда? Всё это я выдумала, чтобы удержать твоё внимание. Но ведь получилось же. Да, я не еврейская девочка с фантазиями. Мой папа русский, а мама испанка. Я никогда не занималась музыкой и не слонялась по фронтиру с пиратами. Ты не узнаешь, чем всё кончилось, потому что я не успела выдумать. И не выдумаю уже никогда. Я энигмастер, моя работа – решать задачи, у которых нет решения. Была поставлена задача: спасти сорок восемь человек на борту разбитого космического аппарата в Тёмном Царстве. И я решила эту задачу, прибегнув к обману и манипуляции. Но ведь ты простишь меня, правда, правда?

– Я не сплю по ночам. Это не обычная бессонница, которая иногда случается у всякого. Дело в том, что я вовсе не могу спать. Словно бы эти девятнадцать часов не истекли, а тянутся, тянутся и никак не могут закончиться. Я так не хочу, я так не могу. Если это продолжится, я сойду с ума.

– Конечно, я была у доктора. У меня прекрасный психомедик, Игорь Иванович Касаткин. Он специализируется на неврозах у людей экстремальных профессий. Почему-то считается, что быть энигмастером – опасное занятие. Игорь Иванович сказал, что субъективно я здорова. У меня хороший аппетит, адекватные реакции. Лёгкая заторможенность вполне объяснима пережитым стрессом. И непонятно, почему я перестала спать.

– Ты славный, ты сильный. Ты сильнее всех людей, кого я знала. Наверное, выражение «как за каменной стеной» придумано о таких, как ты. Но дело в том, что я люблю другого человека. Вы с ним совершенно не похожи. Он старше меня, и он очень умный. Я хочу говорить с ним, слушать его и быть рядом, даже когда он молчит. И старательно молчать в ответ… как ты уже знаешь, для меня это тяжкое испытание. Это чтобы не выглядеть глупой. Хотя рядом с ним кто угодно выглядел бы глупо.

– Понимаешь, я не дурочка. Мужчинам нравится быть умнее и сильнее. Сильнее – пожалуйста, я не против. Но быть умнее меня… это нужно постараться. Я не хвастаюсь, мне самой это доставляет кучу хлопот. Но я умная и никогда не стану это скрывать.

– Человеку, которого я люблю, со мной проще других. С высоты своего опыта он, наверное, и не подозревает, что я чем-то выделяюсь, что я ближе к нему, чем прочие. Точно так же и мне проще с ним. Я могу молчать, могу говорить, но у меня никогда не возникнет нужды в притворстве. С ним я просто могу быть собой. И быть уверенной, что его это нисколько не бесит.

– Иногда он ведёт себя как сущий идиот. Однажды он… Хотя неважно. Как ребячество сочетается в нём с умом и здравым смыслом? Мне никогда не понять. Зачем я тебе это рассказываю? Я могу говорить о нём бесконечно, но только сама с собой. Это не для посторонних ушей, понимаешь?

– Теперь самое время предложить остаться друзьями. Но мы оба знаем, почему это невозможно. Впрочем, и так никто никогда не соглашается.

– А теперь отпусти меня, – наконец говорит Маша. – Не вредничай, тебе это не к лицу. Пожалуйста.

В полном молчании проходит несколько минут. Затем Маша встаёт и покидает кафе.

Молодой человек в лётной форме молча глядит ей вслед. И улыбается грустной прощальной улыбкой.

Маше хочется одновременно и побыть одной, и порыдать у кого-нибудь на плече. У Артура Сарояна широкие плечи, но они не годятся.

Есть только одно плечо во всех мирах, которое справится с подобной задачей. Точнее, их два, левое и правое, как и полагается, свобода выбора налицо. Но сейчас они далеко, ужасно далеко, так далеко, что и вообразить невозможно.

Маша чувствует себя самой одинокой девушкой во Вселенной.

Это ничего не меняет. Уходя – уходи.

«Прости», – шепчет она виновато.

Проходя мимо зеркала, в котором отражается зал, Маша, сама того не желая, бросает в него мимолётный взгляд. Она знает: зеркала не всегда отражают настоящее, иногда они показывают то, что нельзя увидеть просто так.

Но в зеркале нет никого, кроме Маши.

Юлия Гладкая. Окоматограф

Солнце нещадно палило сухую потрескавшуюся землю, выжигая добела стены невысоких глиняных домов. Однако зной не мог помешать торговцам. Многоголосый рынок зазывал и заманивал. В воздухе витал аромат свежего хлеба и жирного плова.

Смуглые улыбчивые продавцы сулили за гроши богатства самого Соломона. Темноокие красавицы примеряли нитки разноцветных бус. Недовольно ворчала старуха подле прилавка с пряностями. Тонкими сухими пальцами она перетирала каждый корешок и прикладывала его к крючковатому носу. Чуть дальше чёрные, точно смоль, скакуны с жарким, как здешний климат, норовом, соседствовали с флегматичными верблюдами, лежащими на горячем песке. Животные неспешно жевали траву, и им не было дел до суеты и гама.

Мимо всего этого благолепия, сутулясь, прошёл путник. Некогда светлая кожа его потемнела от загара. Ещё не старое лицо обрамляла криво обстриженная борода.

Босой, в шароварах, таких же, как у других торговцев, он мог бы оказаться незаметным, если бы не одна мелочь. Из-под жилетки, расшитой стеклянными бусинами и шёлком, неуместно торчала цепочка, на какой носили карманные часы.

Вот он, наклонившись, зашёл под навес барахольщика и оглядел полки, заваленные товаром. Монисты и колокольца мелодично зазвенели, стоило неосторожно задеть их. Отражения заплясали в мутных зеркалах и на отполированных вазах. Игрушки, картины, глиняные и каменные статуэтки уставились на покупателя.

– Чего желает душа пришедшего под мой навес? – приветствовал странника хозяин, по-кошачьи щуря глаза.

Покупатель огляделся и, видимо, не найдя того, что искал, только покачал головой.

– Э, погоди огорчаться, – посоветовал торговец, – осмотрись, в моей лавке много чудесного. Хочешь, вот портрет принцессы, а вот книга, в которой записан рецепт бессмертия; я бы давно приготовил это зелье, да жизнь и так хороша. А может, ты ищешь власть?

– Есть ли у тебя око Одиссея? – вместо ответа спросил путешественник. Перестав улыбаться, торговец отвернулся от гостя и молча зажёг ароматную палочку. По лавке поплыл запах сандала, тревожный и вместе с тем чарующий.

– Зачем тебе око? – тихо спросил торговец. – Ещё никому не приносили радость вещи, пришедшие к нам сквозь века.

– Я ищу его давно, для меня это цель жизни, понимаешь? – горячо произнёс путник. – Если бы мне только удалось его отыскать, я бы…

– Что? – спокойно спросил хозяин лавки.

– Я стал бы великим, – прошептал гость, и глаза его нездорово заблестели.

– Ты сам не знаешь, чего просишь, – вздохнул торговец. – Это не принесёт радости.

Порывшись на одной из полок, он извлёк нечто, напоминающее подставку для яиц, только сбоку от чаши примостилось круглое зеркало.

Вырезанная когда-то из кости, пашотница пожелтела от времени, а зеркало стало мутным.

Путник сдавленно вскрикнул, выронил посох и выхватил реликвию у торговца. Бережно держа её в руках, мужчина опустился на песок и разрыдался, и слёзы, скользящие по его щекам, были слезами радости.

* * *

– Хорош, ох, как хорош! – Маркиз Креньи одобрительно похлопал по плечу своего гостя. – Всё же окоматография – это поистине ваше призвание.

– Стараюсь. – Лука, чуть склонив голову, почтительно улыбнулся.

– Которая по счёту у вас награда? – Маркиз грузно опустился в ушастое кресло цвета бордо и вытянул ноги к камину.

– Двадцатая, – ответствовал Лука, стоя подле покровителя.

– А лет вам тоже двадцать, – скорее утвердительно, чем вопросительно, произнёс Креньи, поглаживая клиновидную бородку.

Лука кивнул.

– Превосходно! Ваш фильм о создании механического сердца потряс зрителей. Конечно, не так, как мой, о жизни фей, но почти.

Это «почти» резануло по ушам, и Лука нахмурился – он так и знал, что в сладкой похвале маркиза таится горчинка.

Тень, омрачившая лицо Луки, не осталась незамеченной.

– Полноте! – Маркиз, кряхтя, дотянулся до бокала и, слегка покачав хрусталь, сделал глоток тёмно-медовой жидкости. – Ах, – поморщился он, – хорошо! А вы что же стоите, друг мой? Садитесь, не стесняйтесь.

Лука улыбнулся и осторожно опустился на соседнее кресло.

– Пить будете? – поинтересовался Креньи.

– Спасибо, не пью, – мягко, но решительно отказался Лука. Ему не давал покоя один вопрос – зачем маркиз пригласил его к себе домой? Наверняка не для того, чтобы хвалить его окоматографические способности или поить дорогим вином. Осторожно рассматривая радушного хозяина, Лука не мог не отметить тёмные круги вокруг глаз маркиза, жёсткие складки в углах рта и бисерные капли пота, проступившие на висках. Несмотря на то, что осень стояла тёплой, в комнате жарко горел камин. Поленья потрескивали, и искры, точно стайки светляков, взлетали вверх. Такой огонь уместен в лютую стужу, а вовсе не сейчас.

– И вот тогда удача улыбнулась мне! – продолжал рассказывать Креньи, и Лука с ужасом понял, что прослушал начало истории. – Да, мой юный друг, да! Мне в руки попался уникальнейший предмет – окоматограф Одиссея. Тот самый, что не просто транслирует увиденное оком, а словно затягивает зрителя в мир видений. И уже сложно различить, где видение, а где явь. Я вижу на вашем лице удивление, – сухонько рассмеялся он, – но это чистая правда. – Маркиз перешёл на доверительный шёпот: – Именно благодаря окоматографу, созданному непоседливым греком, я стал так же богат, как и знаменит!

– Но разве история про глаз Полифема, с которого Одиссей передал в Итаке пережитые им опасности и тем самым вернул себе трон, – не одна из легенд, которыми потчуют новичков? – Лука вопросительно взглянул на старика.

– Легенда, конечно, легенда, – закивал тот, – а я всего лишь старый выживший из ума дед, но послушайте, я стар, и у меня нет наследников. В вас я вижу ту искру, что сделала меня великим, и я решил… – Он сделал большой глоток и вдруг зашёлся надсадным булькающим кашлем. Бокал выпал из его рук и бесшумно упал на пол. На светлой шерсти ковра медленно расплылось тёмное пятно, наполняя комнату нотками кориандра и дуба.

Лука, вскочив, кинулся на помощь маркизу. Он забарабанил по спине старика, так, как в детстве делала мать, если он давился склизкой, вонючей кашей, главным и единственным блюдом стола в полутёмной избе.

Затем, осторожно придерживая маркиза, дрожащими пальцами распутал узел его шейного платка и помог откинуться на спинку кресла.

Креньи, заметно побледнев, цеплялся за руку Луки, точно утопающий за спасательный круг. Выпучив глаза, маркиз беззвучно шевелил губами. Лука нагнулся пониже и едва разобрал:

– Элейн, ищите Элейн.

В залу вбежали слуги и, оттеснив Луку, занялись своим господином.

Лука некоторое время глядел на старика, на его беспомощность, принесённую возрастом, и ему становилось страшно – ведь что бы ни увидал за свою жизнь маркиз Креньи, всё это исчезнет в один миг, как только в нём погаснет огонёк жизни.

Не привлекая к себе внимания, Лука вышел из залы, принял у служки шляпу и трость и молча покинул дом знаменитого окоматографиста.

Несмотря на раннее утро, в порту царило оживление. Механические монстры, подцепляя клешнями тюки, грузили товары на корабли. Матросы сновали по палубам, готовя суда к отплытию.

В лазурных небесах среди крикливых птиц кружило с десяток очей-наблюдателей, забавных механизмов, управляемых с земли хозяевами.

Воздух, пропитанный запахами йода и соли, сулил приключения.

Блестя медным боком, вдоль причала двигалась самоходная карета. Ехавший в ней мужчина осторожно прижимал к себе саквояж. Костюм-тройка и шёлковый цилиндр странно сочетались с тёмным, обветренным лицом, и, хотя подбородок путешественника был чисто выбрит, он то и дело проводил ладонью так, будто приглаживал несуществующую бороду.

– «Святая Эрида» – самый быстрый из кораблей этого типа, – рассказывал ему водитель авто, – на корабле есть не только паруса, но и механический двигатель, приводимый в движение паром!

– Разве это не опасно? – Путешественник покосился на корабль, к которому они приближались.

– Не больше, чем ехать на этой колымаге, – усмехнулся водитель. – Поверьте, вам понравится путешествие, а главное, совсем немного – и вы будете дома.

– Дома… Я и забыл это слово, – эхом откликнулся мужчина. – Пять лет ушло на поиски… – Он осёкся.

– Но вы нашли, что искали? – заинтересовался водитель, однако пассажир не ответил. Его мысли были далеко отсюда. Низкие тучи ползли по небу, омрачая и без того нерадостное событие. Прощающиеся в своих чёрных нарядах походили на стаю воронья, что мерзко каркала среди тщедушных ветвей деревьев. На похороны знаменитого окоматографиста маркиза Креньи собрался весь цвет общества, и это лишь те, кого пустили к склепу. Толпы же простого люда таращились на церемонию из-за кладбищенской ограды, провожая в последний путь любимца публики. Лука стоял в первом ряду как подопечный маркиза и задумчиво рассматривал размокшую под ногами грязь. Известие о смерти старика застало его в лаборатории. Вернувшись от Креньи, Лука не мог уснуть, он отправился в святая святых, туда, где хранились лучшие образцы очей, собранные им по всему свету. Лука доставал то одну, то другую склянку, всматривался в расширенные зрачки, любовался разноцветной радужкой и всё думал над словами Креньи.

Действительно ли старик хотел сделать его своим наследником и отдать изобретение Одиссея или это был лишь бред больного человека, стоящего на пороге смерти?

Увы, теперь Лука не мог узнать ответ на свой вопрос. Со смертью маркиза все его тайны умерли вместе с ним…

– Вам грустно? – Мелодичный женский голос пробился сквозь мысли Луки, точно лучик света сквозь кладбищенские тучи.

– Пожалуй, – кивнул Лука, разглядывая собеседницу. Тёмные локоны обрамляли бледное сердечко лица. Густая траурная вуаль скрывала её глаза, и Лука почувствовал себя неуютно.

– Не стоит печалиться: маркиз прожил яркую жизнь и ушёл не прощаясь, как и положено джентльмену. – Девушка улыбнулась.

– Но он мог бы столько сделать для окоматографа! – возмутился Лука. – Только подумайте, сколько историй он ещё мог отыскать! Сколько мог бы показать людям! То, что является собственностью одного, увидел бы целый свет!

– Возможно, вы правы, – собеседница слегка коснулась волос, – но, говорят, синемация…

– Ах, полно вам, – недовольно отмахнулся Лука, – живые рисунки – ничто рядом с подлинными событиями, увиденными людьми!

Собеседница промолчала, как раз сейчас священник завершил молитву.

Все разошлись быстро, хотя, может, Луке только так показалось. А он всё стоял под пронизывающим холодным дождём, глядел на серые стены склепа и думал: правда или нет, правда или нет?

– Прощайте, – донёсся до него голос давешней собеседницы.

Лука обернулся и, не успев осознать, что делает, выпалил ей вслед:

– Вы Элейн? – сказал и залился краской.

– Элейн? – удивилась девушка. – Нет, я Вероника.

– Простите, так неловко получилось, – забормотал Лука, чувствуя себя последним глупцом.

– «Элейн» – это название корабля, который принадлежал моему отцу, – будто и не заметив извинений, продолжила незнакомка.

– Корабль? – переспросил Лука.

Девушка кивнула, щелчком раскрыла над собой чёрный купол зонта и медленно пошла по дорожке к выходу.

Лука глядел на неё, исчезающую среди старых могильных плит и каменных крестов, и в голове его вертелась мысль, что им необходимо встретиться.

Над ухом резко и противно каркнула птица, и Лука, вздрогнув, бегом бросился догонять Веронику. Не замечая луж, он мчался следом, придерживая одной рукой цилиндр, а другой крепко вцепившись в трость. Условились встретиться назавтра. Весь вечер Лука не находил себе места. Морщась, разглядывал полученные награды, пересчитывал их, вздыхал и вновь пересчитывал.

А во сне он вновь видел себя голодным мальчишкой, босоногим Ванькой, которого мать спозаранку выгоняет на дорогу выпрашивать копейку у господ, едущих в самоходных каретах.

Проснувшись, Лука, точно больной, покачиваясь, прошёл к рукомойнику и долго плескал холодной водой в лицо, смывая липкие тенета кошмара.

Он не любил вспоминать прошлое и оттого, почуяв в себе силу к окоматографии, сбежал из дому, сменил имя и больше не показывался на ненавистном пороге.

– Я должен найти окоматограф старика, – решил для себя Лука; он предвидел, что именно этот легендарный предмет поднимет его на новые вершины. Никто и не вспомнит через несколько лет маркиза Креньи, все будут говорить лишь о нём, Луке. К его кабинету будет стоять очередь, чтобы отдать свой глаз на благо искусства. А он станет тщательно выбирать и слегка кривить губы, глядя на очередного посетителя. Поднявшись на борт, путник заперся в своей каюте и, устало сев на койку, прикрученную к полу, открыл саквояж. Окоматограф был на месте. Всё та же желтизна кости неведомого зверя, всё тот же мутный блеск отполированной пластины, которая вовсе не являлась зеркалом.

Осторожно достав этот предмет, мужчина поставил его на стол. Затем извлёк из саквояжа керамический горшок, расписанный цветастыми узорами из диковинных птиц, и открыл его. Посторонний человек мог бы прийти в ужас от содержимого горшка, но не окоматографист. В горшке, в золотистой жидкости, пахнущей мёдом и алкоголем, плавали человеческие глаза. Карий, зелёный и даже необыкновенного лазурного цвета.

Осторожно ухватив один из них, с ярко-зелёной радужкой, мужчина опустил его в углубление, словно сваренное на завтрак яйцо, так, чтобы глаз смотрел на металлическую пластину.

Затем окоматографист положил кончики пальцев на подставку и осторожно использовал силу. Магия, текущая в его венах, забурлила и потекла тонким ручейком в чудное приспособление. Кость мягко засветилась, и око ожило. Зрачок, до этого широкий и безжизненный, резко сузился, и комнату наполнили силуэты. Вначале размытые, точно сотканные из тумана, они постепенно приобрели чёткость и полноту, и вот уже не плоские картинки мечутся по стене каюты, а словно окоматографист волшебным образом перенёсся в один из залов древнего храма Повелителя морей.

Можно разглядеть каменных кракенов, что держат щупальцами свод храма. Барельефы с изображением акул и китов. И глубокий бассейн в середине, чья вода светится изнутри.

Внезапно поверхность забурлила, и оттуда из недр появилась настоящая русалка. Тот, кто видит её, старается запомнить каждый изгиб тела девы волн. Даже теперь она настолько взаправдашняя, что хочется коснуться её обнажённого плеча, вдохнуть аромат волос, украшенных жемчужинами и ветками кораллов. И никогда не отводить взора от её чудесных лазурных глаз.

Русалка шевелит губами, из-под которых проглядывают мелкие острые зубы, но слов не слышно, а затем протягивает ларец.

Тот, чей глаз сейчас в аппарате, принимает подарок морской красавицы дрожащими руками. Открывает крышку и видит в нём вырезанный из кости древнего чудовища окоматограф.

– А вы видели морских воительниц? – поинтересовалась за обедом тощая леди, похожая на сушёную воблу, кокетливо глядя на капитана.

– И не единожды, – ответствовал тот. – Эти создания чертовски красивы; пожалуй, ни одна женщина на земле не сравнится с ними. Их формы, волосы, а глаза! Если бы вы хоть раз увидели такую, не забыли бы до самой смерти!

– Вы тоже так думаете? – спросила дама у окоматографиста, явно недовольная ответом капитана.

– Я не моряк и ничего не могу сказать по этому поводу, – отозвался мужчина.

– Если увидим хоть одну, вы поймёте меня, – пообещал капитан.

– Надеюсь, что не увидим, – вежливо ответил окоматографист.

– Видимо, дома этого джентльмена ждёт дама сердца, – вздохнула вобла. – Это так, голубчик?

Мужчина промолчал.

Погода с утра стояла отменная. Лука шагал по мостовой, постукивая тросточкой, и сердце его пело, словно на дворе царила весна, а не предшественница холодов – осень.

Мимо проносились самоходные двуколки и брички. Выбрасывая облака чёрного дыма, скрежеща суставами, проехал почтальон на железном ходоке, похожем на страуса.

Лука картинно прикрыл лицо батистовым платком, не желая вдыхать дымы.

В парке он оказался, как раз когда часы городской ратуши пробили полдень. Достав из внутреннего кармана брегет, Лука щёлкнул кнопкой и сверил свои часы с городскими. Секунда в секунду. Оставалось дождаться Веронику.

И она пришла, вновь в густой вуали, скрывающей глаза, в чёрном траурном платье.

– Вы носите траур по маркизу? – как бы невзначай спросил Лука, когда они неспешно прогуливались у пруда.

– Нет, – в голосе Вероники задрожали горькие нотки, – по отцу. Он пропал без вести в свой последний рейс на «Элейн».

– Так корабль затонул? – Лука резко остановился и забарабанил пальцами по набалдашнику трости – подобного поворота он не ожидал.

– Это неизвестно. – Его спутница чуть пожала плечами. – Возможно, затонул. Или был захвачен пиратами.

– То есть вы не располагаете сведениями о его судьбе и тем не менее носите траур? – Лука лихорадочно пытался понять, как быть.

– Вестей нет уже год, поэтому… – Девушка замолчала.

– А подскажите, – пытался подобрать подходящие слова Лука, – на борту корабля имелся груз маркиза?

– Если вы о его бесценном окоматографе, том, с которым он прославился, то да, корабль перевозил и его. Как раз после крушения «Элейн» маркиз и занемог. – Вероника медленно пошла вперёд. Глядя на её ладную фигуру, на расправленные плечи и приподнятый подбородок, на алые губы на бледном лице и скрытые вуалью тайны глаза, Лука ощутил необычайный трепет. Но желание разыскать незаменимый предмет пересилило.

– А вам известен маршрут корабля? Возможно, я мог бы что-то узнать о его судьбе, – осторожно предложил Лука, догоняя спутницу и теребя меж пальцев цепочку от часов.

– Конечно, – обернулась Вероника, – я с удовольствием расскажу вам всё, что знаю.

Всё же осень пахла сыростью и грустью. Лука, стоя на палубе корабля, отправлявшегося по тому же маршруту, что и пропавшая «Элейн», разглядывал город, по достоинству оценивший его талант. Смотрел на чаек, перекликающихся в небесах, на цеппелины среди облаков и ощущал всю важность события – отплытие ради поиска реликвии.

Когда капитан скомандовал отдать швартовы, Лука последний раз взглянул на флюгера, венчающие шпили, на алую и жёлтую черепицу крыш и покинул палубу.

«Святая Эрида» бросила якорь через две недели после отплытия из жарких земель. В лицо мужчине, спускавшемуся по трапу, дохнула осень, наполненная грустью и сквозняками.

Зябко поведя плечами, он покрепче ухватил за ручку саквояж и поспешил к самоходной двуколке, ожидавшей его внизу.

Несмотря на поздний час, город не спал. Ярко освещённый газовыми фонарями, он гудел, точно растревоженный улей.

Лука, пять лет проведший вдалеке отсюда, удивлённо разглядывал знакомые улицы. Вот кучер затормозил у крыльца родного дома.

Поднявшись по ступеням, Лука робко повернул в замке ключ и облегчённо вздохнул, услышав щелчок.

Войдя в пустой, замерший дом, он, оставляя следы на пыльном полу, прошёл в гостиную и, скинув белую ткань с мебели, со вздохом облегчения и счастья опустился в любимое кресло.

Утром, утром он поедет к Веронике, покажет ей окоматограф, он станет знаменитым и сделает ей предложение.

Во сне он снова гулял с ней по парку. Любовался тонкими чертами лица, нежно касался тёмных локонов.

– Я хочу увидеть твои глаза, – прошептал Лука, приподнимая тонкую вуаль.

– Как пожелаешь, – ответила девушка. – У меня глаза цвета моря. – И улыбнулась, демонстрируя мелкие острые зубы.

Лука в ужасе закричал и проснулся.

Прежде чем встречаться с Вероникой, Лука решил посетить контору окоматографа.

К его удивлению, в холле вместо витражей, которые изображали лучшие сцены из фильмов, теперь висели бумажные плакаты с разноцветными рисунками.

Недоумённо разглядывая их, Лука подошёл к секретарю:

– Добрый день, я хотел бы видеть господина Ларуа.

Секретарь, молодой человек с клацающим щипцами протезом вместо руки недоумённо взглянул на Луку:

– Господин Ларуа здесь не работает.

– Ну хорошо, тогда мне к тому, кто сейчас за главного, – согласился Лука, теряя терпение.

– Подождите, я уточню, могут ли вас принять. Как вас представить?

– Лука Тьери.

Секретарь снова странно покосился на него, но послушно покрутил ручку аппарата и тихо произнёс в раструб его имя. В ответ раздалось невнятное бормотание и наконец тонкий писк, точно некто наступил на хвост мыши.

– Проходите, вас ждут, – с уважением и интересом произнёс секретарь.

На лифте Лука поднялся к кабинету, который некогда занимал Ларуа, а до него Креньи, и, чего греха таить, Лука надеялся, что однажды на табличке появится его фамилия.

Дверь в кабинет была приоткрыта, и Лука осторожно заглянул:

– Можно? – уточнил он.

– Войдите! – Звонкий женский голос пронзил его в самое сердце. Голос Вероники он не мог спутать ни с чьим другим. Как часто ночами в странствиях он вспоминал их прогулку по парку и прокручивал в голове разговор, наслаждаясь тембром её голоса!

– Вероника? – ахнул он, увидев её тёмный силуэт на фоне окна. – Что вы здесь делаете?

– А вы? – спросила девушка.

– Я пришёл засвидетельствовать своё почтение главе гильдии окоматографов. Хотелось бы поскорее вернуться к работе. Но я даже не знаю, кто сейчас за старшего.

– Я, – просто ответила Вероника, – но у меня для вас плохие новости, Лука.

– Какие? – тихо спросил Лука, чувствуя озноб, точно при лихорадке, перенесённой им в джунглях.

– Окоматограф умер, он более никому не интересен. – Она всё так же смотрела в окно, даже не обернувшись к посетителю.

– Этого не может быть! – Лука замотал головой.

– Помните, на кладбище я говорила про синемацию? Вот именно она и вытеснила ваш жуткий вид искусства. Теперь не нужны жертвы и глаза, не нужна даже магия!

– Вероника, вы наверняка шутите. – Лука потёр висок пальцами. – Я не понимаю, зачем.

– Я не шучу, Лука, я создала синемацию, я уничтожила окоматограф, и я возглавляю новую гильдию.

– Но я не понимаю, зачем? Как? В конце концов будьте добры смотреть мне в глаза, когда говорите то, что уничтожает всю мою жизнь! – Лука почувствовал, как в нём закипает гнев, он быстрым шагом двинулся к Веронике, коснулся её плеч и повернул к себе. Очередной вопрос застыл на его устах.

Вероника смотрела на него одним глазом. Не русалочьим, а голубым, а вместо второго на лице располагалась бархатная повязка, расшитая блестящими камушками.

– Затем, что ваш окоматограф испортил мне жизнь! Видите, видите это? – Она указала пальцем на повязку. – А когда-то у меня было два глаза, два прекрасных голубых глаза! И знаете, кто забрал у меня один?

Лука замотал головой.

– Креньи, – выдохнула Вероника, – его всемирно известный фильм о феях. Люди смотрели его моим глазом! И я постаралась, чтобы его реликвия, его окоматограф сгинул.

– Тогда зачем вы рассказали мне о том, как его найти? – непонимающе спросил Лука.

– Потому что надеялась, что вы исчезнете: чем меньше окоматографистов, тем лучше людям.

– Но я вернулся, и я нашёл его. – Он оттолкнул Веронику и кинулся к саквояжу.

– Нашли и радуйтесь, радуйтесь: ведь эта реликвия – всё, что осталось от окоматографа! – Вероника расхохоталась. – Вы больше никому не нужны; о чём бы вы ни мечтали, забудьте!

– Вы мне противны, – выдохнул Лука и, подхватив антик, покинул кабинет, а в ушах звучал смех Вероники. Смех, полный ненависти и восторга.

Выскочив из полутёмного холла конторы, Лука на мгновение зажмурился от яркого солнца. Сделал шаг, оступился и, нелепо взмахнув руками, рухнул на тротуар. От удара застёжка саквояжа сломалась, и из его недр прямо на проезжую часть выкатился глиняный горшок и око Одиссея.

– Нет! – только и успел выкрикнуть Лука, как по дороге промчалось авто, под колесами которого с хрустом рассыпался древний раритет.

Гудели, останавливаясь, авто, кричали погонщики железных ходоков, удивлённо таращились зеваки. Последний окоматографист ползал по дороге, собирая осколки древнего сокровища, осколки несбывшейся мечты.

Марк Москвитин. День служивого

– Подъё-о-о-о-м!!! – истошно завопил дневальный Лёшка Огурцов.

– Совсем одурел… – пробормотал Кузякин. Он уже и так просыпался. Наконец, начал привыкать к подъёму в шесть. Но всё же, как не хочется вылезать из постели! Бросать недосмотренный сон. Во сне Кузякин тянул за собой на верёвочке пустой троллейбус. Громадина катилась легко, даже верёвочка иногда провисала… Кругом раздавались голоса, шорохи, двойное буханье пяток об пол. Народ вскакивал. Кузякин, ворча и мотая невыспавшейся головой, сбросил одеяло. Оделся, застелил койку не самым последним. Вместе с толпой продавился в дверной проём и побежал на свой левый фланг.

Сосед справа Вовка Хохлов подмигнул.

– Скажи, Вовка, – спросил Кузякин, – почему Лёша орёт как крокодил? Всю роту заиками сделает.

– Так уж и всю роту… Селиванов велел. Чтобы я, говорит, в штабе услышал.

– Паразит…

– Сегодня, кажется, в духе.

– Ага, опять что-нибудь выдаст.

– Р-р-рота-а-а! – раскатился бас помкомроты прапорщика Селиванова. – Смир-р-на!

У правого фланга кучкой стояли офицеры в бледно-зелёных плащах. Утро выдалось прохладным. Полковник Мирошников глянул вдоль строя, буркнул вполголоса:

– Блядь, одни животы…

– Так точно, товарищ полковник, – отозвался капитан Скалкин. – Паскудное зрелище.

– Интересно, – сказал майор Строганов, – чем их так по воскресеньям закармливают?

– Напишу рапорт, – с отвращением произнёс полковник. – Пусть обратно переводят на войсковую часть.

Селиванов между тем набрал полную грудь воздуха.

– Юные пионер-ры! Кор-р-рупционер-ры! Инженеры-кор-р-рупторы! Конструкторы коррупции! Напра… во!

Обожал прапорщик поиграть словами.

«Юные пионеры» вразнобой повернулись.

– Слуги нар-рода! Друзья человека! Вокруг казармы бегом… Марш!

* * *

В коридоре сидели посетители. Кузякин на ходу поздоровался и вошёл в свой кабинет с именной табличкой. Открыв боковую дверку, оказался в каморке-переодевальной. Быстро скинул форменное х/б и надел белую рубашку, костюм и галстук. Сел за стол. Часы показывали девять.

Динамик в углу захрипел и рявкнул голосом Селиванова:

– К несению службы… при-сту-пить!

Кузякин опустил палец на кнопку. В коридоре зажглась зелёная лампа. Раздался короткий звонок.

Вошёл первый посетитель. Старик. Ему надо было прирезать к своим шести соткам прилегавший бесхозный клочок земли. Кузякин открыл в компьютере бланк заявления.

– Сами заполнить сможете?

– Не знаю…

– Давайте паспорт.

Он сделал старику заявление, пару других документов и «шпаргалку» – куда идти дальше, к кому обращаться, с какими бумагами. Поставил печати и расписался.

Следующей была старуха, от порога заявившая:

– Я пензию получаю…

Она желала переписать садовый участок на внука. После неё вошла маслено улыбающаяся тётка, явная торговка.

– Господин начальник! Дельце-то небольшое, но уже давно мучаюсь. Сосед забижает, уж так забижает… – и она вдруг всхлипнула.

– Говорите, говорите, – подбодрил Кузякин.

По мере того, как он слушал тётку, ему всё яснее становилось, что она сама норовит «забидеть» соседа-программиста, которому не нравится, что тёткины собаки бегают непривязанные и кусают его. Да, если программист, в свою очередь, проявит активность, то этой дуре и хамке не позавидуешь…

– Господин начальник, – пела тётка, – я всё понимаю. Любая услуга стоит денег. Говорите номер вашего счёта, я переведу любую сумму… лишь бы в пределах разумного.

– Переведёте, сколько не жалко, – усмехнулся Кузякин. – Записывайте. Пять – четыре нуля – восемь…

Он продиктовал двадцатизначный счёт.

– Ой, спасибо, господин начальник! – всплеснула руками тётка.

– Гарантий никаких, – предупредил Кузякин. – Ведение не только моё.

– Я понимаю, понимаю, – закивала тётка и удалилась.

Кузякин ничем не рисковал. Продиктованный им счёт принадлежал местному фонду поддержки детских учреждений. Все произнесённые цифры остались на магнитной ленте, фиксирующей разговоры с посетителями.

Следующей была элегантная, стройная дама-риэлторша. Она внушала Кузякину безотчётную симпатию. Бумаги были в порядке, сделка проходила безоговорочно. Он нажал клавишу интеркома:

– Елена Петровна! Направляю к вам риэлтора. Пожалуйста, сделайте ей все документы четырнадцатого списка. И потом – мне на подпись.

* * *

Столовая днём работала в цивильном режиме. Не надо было на обед переодеваться и идти строем.

За дальним столиком одиноко сидел Вовка Хохлов. Он замахал рукой:

– Кузякин! Александр Ильич!

– Иду, Владимир Иванович!

При галстуках служивые были обязаны именовать друг друга по имени-отчеству. Чуть отклонившись от прямой, Кузякин ухватил с большого раздаточного стола поднос с обедом. Вовка чуть подвинул свои тарелки.

– Садись, Саня… Ну что, много сегодня соблазняли?

– Двое. Мужика я выгнал. А тётка… дал ей номер счёта Барановской.

– Правильно. Пусть детишкам подможет, коли лишние бабки завелись… А у меня сегодня – сплошные коммерсанты. Почти все – с лишними бабками. Задолбался выгонять.

– День на день не приходится.

– Ну да…

– А Коровина воскресного увольнения лишили.

– За это самое? – уточнил Вовка.

– За это. Дал посетителю свой городской телефон. Ну, не свой, а контактный.

И служивые, и клерки проявляли чудеса изобретательности, чтобы получать левые вознаграждения. А командование части проявляло свои чудеса изобретательности, чтобы выявить и схватить за руку. Вольняшки-исполнители тоже были под колпаком, хотя их за коррупционные поползновения могли только штрафовать.

– А Мишку Ерёменко и Витьку Сизова тоже лишили, – сообщил Вовка.

– Тоже за это?

– Нет. Ты что, не знаешь? Они же подрались на губе!

– Фу ты… А чего не поделили?

– Этаж на нарах. У Мишки третий ранг, а Витьке недавно второй кинули. Заважничал. Желает спать только на нижних. А Мишка толстый, ему наверх лезть неохота.

– Мир вам, отроки, – раздался хорошо поставленный баритон. И на край столика опустил свой поднос служивый первого ранга, заместитель мэра по ЖКХ Валентин Грибцов, в просторечии – Валька Грибец.

– Об чём хохот? – спросил он.

– О драке на губе, – ответил Кузякин.

– Да, знаю. Мои парни… А меня сегодня порют.

– Как плохого начальника?

– Если бы! Самоволка.

– В женскую казарму?.. – подмигнул Вовка.

– Нет, у меня же в городе.

– Ну-у, Валентин! Бьют-то не за то, что бегал, а за то, что попался.

– Так оно… – вздохнул Валька.

– Интересно, – сказал Кузякин, – а наши бабы в самоволку бегают?

– Да нет, – усмехнулся Грибец. – У них кураж не тот. Не мужики.

– Да их и не порют, – завистливо сказал Вовка. – Как же, женщины…

– Порют, – засмеялся Валька. – Хотя и не так, как нас. Другим способом, другим орудием…

* * *

Перерыв заканчивался. Хохлов и Грибцов ушли в кабинеты, Кузякин задержался на площадке третьего этажа. Не было особого смысла идти к себе – всё равно через полчаса совещание у мэра. Лестничная клетка имела сплошное – сверху донизу – окно. Кузякин видел почти всю территорию служебного городка. По периметру, чередуясь с участками бетонной стены, шли офисы. Парадные входы открывались в город. Они были для посетителей. Служивые пользовались чёрным ходом. Даже в увольнение ходили не через офисы, а через ворота с проходной… Всю глубину городка занимали ротные казармы, аккуратное здание штаба и плац. В сторонке, над особым забором, виднелась крыша небольшой женской казармы. Возможно, она и притягивала чьи-то воспалённые взоры. А у Кузякина были нормальные отношения с женой. Им обоим хватало его воскресных увольнений. Больше всех скучал по отцу двухлетний Генка.

Непростое решение они с женой принимали совместно. После двадцати лет государственной службы человек выходил на весьма приличный пенсион. Особенно если демобилизовался в звании служивого первого ранга. Кроме того, получал от государства неслабое единовременное вознаграждение, среднего престижа иномарку и участок земли с коттеджем. Но… отслужить надо было не менее двадцати лет. Кто оставлял госслужбу раньше или выгонялся за недостойное поведение, тот не получал ничего.

Вспомнив мэра и Вальку Грибца, которым уже светил «дембель», позавчерашний новобранец Кузякин только вздохнул. И тут же улыбнулся: приближалась его собственная ежегодная побывка.

* * *

На совещании, кроме служивых, присутствовали офицеры городка. Мэр говорил о внимательном отношении к посетителям, особенно к ветеранам. Потом привстал майор Строганов.

– Вы позволите, Михаил Петрович?..

Мамаев кивнул. Майор выпрямился во весь свой внушительный рост.

– Вы что же это, раздолбаи, делаете? Старухи от вас плачут, жалобы пишут. Только что уважаемый мэр, господин Мамаев, с этаким олимпийским спокойствием упомянул заявление бывшей учительницы Нестеровой. Она собрала все документы на субсидию по оплате услуг ЖКХ, но на два дня опоздала подать их. Ну там, хвори всякие возрастные, старческая рассеянность… И была вынуждена уплатить за апрель по полной! Тысячу восемьсот рубликов! А пенсия у неё, между прочим, и двух тысяч не достигает. Она, бедняга, ходила по вашим кабинетам, а вы все тыкали её носом в закон: документы сдаются до пятнадцатого… Вместо того, чтобы снизойти и списать этот нечаянный долг. Она так и написала в жалобе: «Нашей власти пальца в рот не клади! А положил по нечаянности, по оплошности, по нездоровью – с громадным удовольствием откусят!» Мы в штабе с этим делом разобрались. Учительнице её апрельскую пенсию вернули. Виновники – Ерёменко и Сизов – были высечены и пошли на гауптвахту, но и там ухитрились передраться. Их начальник, уважаемый Валентин Николаевич, вместо того, чтобы разобраться по-человечески, не доводить до жалобы, бегает, извините, по бабам! Не стану уточнять, какого пошиба. Я приказал его высечь. Вы понимаете, что вы позорите государство? Народ перестаёт доверять! Тот самый народ, заработавший деньги, на которые страна вас содержит! Вы же государственные служащие! Как говорили раньше – чиновники. Если вы не смирите ваши жестокие и равнодушные нравы – помните! К вашим услугам гауптвахта, воскресенье на службе, нагайки наших казаков и другой сервис. От тех, кто вообще не способен работать с людьми, госслужба будет, как обычно, избавляться…

После совещания Кузякин попался на глаза Селиванову. Прапорщик ткнул его пальцами в живот.

– А, Пузякин! Брюхо сыто, жопа не бита! Ну ничего, дела поправимые…

– Я Кузякин, товарищ прапорщик.

– Кузякин будешь, когда похудеешь. Что, любишь поесть?

Собственно, обжорство тут было ни при чём. Все мужчины в кузякинском роду были ниже среднего роста, зато с солидными в меру животиками. Как шутили в роду – запасец на чёрный день. И все отличались живостью характера и здоровым оптимизмом.

Спорить с помкомроты по поводу фамилии Кузякин сейчас не собирался. Бесполезно, да и опасно…

– Беги к воротам, – распорядился Селиванов. – Поможешь ребятам жалобы принести. В штаб, в жалобный отдел, капитану Мурову.

– Есть, товарищ прапорщик!

За воротами он увидел двух лейтенантов, снимающих жалобные ящики. Это были обыкновенные ящики, позаимствованные у почтовиков и выкрашенные в оранжевый цвет. Первый лейтенант взял оба опечатанных ящика и взвесил на руках.

– Накидали!..

– Нашкодили, – ответил второй. – Вот на них и накидали.

– Ну, опять по кому-то губа и нагайка плачут.

Заметили Кузякина.

– Служивый, чего глазеешь? Марш в расположение!

– Меня прапорщик Селиванов послал, вам помочь.

– Ну, тогда тащи.

Они отдали полные ящики, повесили пустые и пошли не спеша через улицу, к пивной. Кузякин, вздохнув, повернулся к воротам. Не в первый раз прочитал вывеску: «Госслужебный городок № 1 города ***». И внизу помельче, в три строки: «Аппарат главы администрации. Жилищно-коммунальный отдел. Земельно-территориальный отдел».

Капитан Муров, маленький, мрачноватый, подозрительно глянул на Кузякина, внимательно осмотрел печати.

– Всё, свободен.

У входа в офис, негромко пересмеиваясь, стояли Костя и Лена – подчинённые Кузякина.

– Александр Ильич, – спросил Костя, – а на государственную службу очень сложно оформиться?

– Нет, – ответил он. – Оформиться не сложно. А сложно выдержать эти двадцать лет. Нужен характер. Да ещё в начале – «камча».

– Что за «камча»?

– КМЧ, – объяснила продвинутая Лена. – Курс молодого чиновника.

– Правильно, – согласился Кузякин. – А вы вообще знаете, что такое камча?

– А что?

– Плётка. Вроде нагайки у казаков.

– Понятно… – протянула Лена. – Александр Ильич, – умильно улыбнулась она, – можно, мы с Костей сегодня раньше уйдём?

Кузякин чуть подумал.

– Константин Андреевич, а данные по Октябрьскому району у вас готовы?

– Н-нет…

– Так чего же вы? Ещё вчера должны были сделать. Нет-нет, работайте.

Он считал, что совершенно справедливо «обломал» молодых. Пусть приучаются к обязательности. Пусть им и не грозят такие наказания, как служивым – вольнонаёмные клерки-исполнители, не законтрактованные на двадцать лет, получали зарплату и жили дома. Но работа-то должна делаться!

* * *

На вечернем построении прапорщик Селиванов, развернув молодецкие плечи, как всегда, блистал перлами чернушного остроумия. С дальнего угла плаца, не видного за казармой, доносились вопли и матюги.

– О-о-о-о-о! Полегче, в бога мать! О-о-о!..

– Валька… – сказал Кузякин через уголок рта Вовке Хохлову.

– Угу… – совсем не разжимая рта, отозвался Вовка.

Селиванов покосился на них.

– Разговорчики!

Углядел, паразит… Кузякин и Хохлов «сделали морду ящиком» и замерли. Прапорщик не спеша прохаживался вдоль строя.

– Канторович, равнение на середину! Не лови ворон!.. Мамаев, застегни пуговицу! Мэр города называешься!

Из-за угла вышел, застёгивая штаны, бледный, взбешённый Валька Грибец. Временами он морщился. Селиванов простёр к нему руку.

– Все видят! Бледен блядун от блядства своего!

По шеренге прокатился смешок.

– Грибцов! – сказал майор Строганов. – Пойдёшь в увольнение – перед женой не забудь извиниться.

– За что, товарищ майор?

– Будто не понимаешь! За то самое.

– За измену, – разжевал тупому Селиванов. – Стать в строй!

– Есть стать в строй…

Под конец прапорщик не удержался, выдал-таки любимую шуточку:

– После отбоя в казарме не дрочить! Знаю я вас. Кого замечу – пойдёт не домой, а на губу. Вольно, разойдись!

* * *

…Кузякин, присев на койку, вытащил мобильник и набрал номер.

– Люда, это я. Ну как вы там?..

Сноски

1

В рассказе использован фрагмент стихотворения А. С. Пушкина «Зимний вечер».

Content

Профессионариум. Антология фантастических профессий

Герой не нашего времени. «…Там, в добром будущем вашем»

Ольга Олесина. День экзамена

Дарья Рубцова. Шиншилла слышит

Антон Дождиков. Профессионалка

Таисия Севрюкова. Голова Агаты

Дмитрий Корсак. Испытательный срок

Далия Трускиновская. Тренер компаньонов

Андрей Зорин. Зимний вечер

Алексей Репин. Мораль превыше всего

Юрий Нестеров. Главное наше богатство

Татьяна Томах. Рерайтер

Майк Гелприн. Психари

Дарья Зарубина. Доктор неживого

Сергей Хортин. Пойманные души

Юлия Рыженкова. Читальный клуб

Александр Богданов. Дворник должен быть метущий

Герой не нашего мира. «…Там, где мы открыли новые миры»

Святослав Логинов. Дом Натаниэля Гордона

Николай Немытов. ЗаФоТ

Дарина Стрельченко. Букет императрицы

Андрей Буторин. Купировщик

Евгений Филенко. Девятнадцать часов чужой жизни

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Юлия Гладкая. Окоматограф

Марк Москвитин. День служивого

Сноски