Михаил Савеличев

Проба на излом

Братский цикл

В 2016 году издательством «Снежный Ком М» был издан мой роман «Крик родившихся завтра», события в котором происходили в альтернативно-историческом мире 60-х годов ХХ века. Главное отличие того мира от нашей реальности в том, что Вторая мировая война в нем продлилась гораздо дольше (до конца 40-х), а изобретение и применение оружия массового поражения (ядерного, биологического и химического) стоило человечеству миллиарда жизней. Сюжет романа строился вокруг появления после войны детей со сверхспособностями, называемых «детьми патронажа», на которых природа «обкатывала» новые формы разумных существ, которые могли бы сменить человечество и совершить очередной эволюционный скачок.

Заглавная повесть предлагаемого вашему вниманию сборника описывает тот же альтернативный мир, а ее герои – дитя патронажа Иванна и сотрудник Спецкомитета Дятлов уже встречались на страницах романа «Крик родившихся завтра». Однако повесть – вполне самостоятельное произведение и не требует предварительного ознакомления с романом, если только вас не заинтересует дальнейшая судьба героев.

Пользуясь случаем, хотел бы обратить внимание читателей на аудиоверсию повести «Проба на излом» в великолепном исполнении Ильи Веселова, большого профессионала своего дела. На мой авторский слух, это тот случай, когда исполнение получилось гораздо сильнее оригинала…

Следующие два произведения примыкают к «Пробе на излом» преимущественно «территориально» (хотя их событийные отголоски слышны и в заглавной повести), поскольку также относятся к условному «Братскому циклу», где действие сосредоточено в районе Братска и Братской ГЭС.

События небольшой повести «Сельгонский континуум» разворачиваются в Сельгонских топях, где кипят поистине шекспировские страсти. Что, если бы действие самого загадочного произведения Шекспира «Буря» происходило не в декорациях далекого экзотического острова, а в глубине жутких Сельгонских топей, а его героями оказались не итальянские короли и вельможи, а советские партийные функционеры, производственники и ученые 70-х годов двадцатого века?

Вертолет директора «Братскгэсстроя» совершает вынужденную посадку в самом сердце Сельгонских болот, где когда-то без вести исчез изгнанный из Братска гениальный ученый и изобретатель Козырев. Козырев не погиб в топях и продолжил работу над своим изобретением – вечным источником энергии. И теперь ученый жаждет наказать тех, кто лишил его будущего, навсегда заперев в Сельгонском континууме, где под воздействием изобретенной им машины творятся странные и страшные чудеса.

Действие повести «Я, Братская ГЭС» происходит в конце 1960-х годов на крупнейшей гидроэлектростанции Советского Союза, куда по поручению Комитета государственной безопасности прибывает известный поэт Эдуард Евтушков для создания большой поэмы о ее строительстве и строителях.

В ходе выполнения творческого заказа поэт вовлекается в череду весьма странных, порой фантастических и даже мистических событий. Евтушков оказывается проводником силы более могущественной, чем партийные органы и госбезопасность, но которая также заинтересована, чтобы из-под пера талантливого поэта вышло лучшее его творение…

В заключение хотел бы уже традиционно поблагодарить Сергея Орехова за прекрасно нарисованную обложку сборника. Очень надеюсь, что наше сотрудничество будет продолжаться.

Большую благодарность хочу выразить своему другу Кириллу Куценко, содействие которого помогло автору издать эту книга гораздо раньше, чем он смел надеяться.

Last but not least, благодарю Всеволода Алферова, отличного писателя и организатора тех магических производственных процессов, в результате которых данный сборник получил физическое воплощение.

Приятного чтения!

Ваш автор, Казань, 2021

Проба на излом

А был ли мальчик? Может, мальчика-то и не было?

М.Горький. Жизнь Клима Самгина

Проба на излом посредством удара делается на основании формулы живого сопротивления…

Энциклопедия Брокгауза и Эфрона, статья «Рельсы»

Часть первая. Пуля для будущего

Инструкция к применению

1. Перенос в личность дитя патронажа происходит при нахождении в нем биологического материала носителя (далее – «наездник»).

2. Перенос «наездника» может осуществляться с помощью ТПД при настройке на несущую частоту альфа-ритма дитя патронажа.

3. В случае гибели личности «наездника» во время переноса, дитя патронажа приобретает способность ограниченное время управлять телом погибшего.

4. (достоверно не документировано) Личность «наездника» оставляет в сознании дитя патронажа фрагменты своей памяти.

(Извлечение из Пурпурной книги, версия 0021, узкая редакция)

Обыкновенное чудо

То, что в трусиках, составляет государственную тайну.

А то, что в голове, – личную.

Но вы должны меня помнить.

По спектаклю «Обыкновенное чудо», который ставился в 1967 году у нас, в Братске-II, и где выпало играть роль. Точнее, две роли – принцессы и принца, близнецов. Конечно, в природе разнополых близнецов быть не может. Но кто знает? Ведь существую. Мальчик и девочка одновременно. И в тоже время – ни то, ни другое, а третье.

Обожаю фильм с Олегом Видовым. Такой красавец! Сколько раз удалось его посмотреть? Столько, сколько фильм крутили в кинотеатре «Падун». Тогда еще и не мечталось, что стану принцем и принцессой, буду репетировать спектакль и вообще. Но за время, что фильм шел, стали узнавать на КПП. Сержант, грозный на вид, широко улыбался, но каждый раз, как и положено, внимательно изучал увольнительную.

Это все Дятлов. По каким-то соображениям он не придерживался строго уставных правил. Подмахивал внеочередную увольнительную, вполуха выслушивая объяснения: иногда честное признание, что иду в кино, иногда враки, мол, нужно в хозяйственный магазин за мылом, будто на складе мыла нет! А один раз довравшись до того, будто на площадь перед станцией должна приехать автолавка и привезти фильдеперсовые штаны, которые так мечтаю купить, что кушать не могу.

Содержание фильма: в некотором королевстве у короля и королевы долго не было детей. Но вот королева понесла и, к огромному разочарованию короля, вместо наследника родила девочку. Король, желая разогнать грусть-тоску, отправляется на охоту, где убивает медведицу, и хочет убить медвежонка, но перед ним является Волшебник и просит пощадить малыша в обмен на любое чудо. Король требует сделать так, чтобы у него родился наследник, и когда возвращается в замок, ему сообщают радостную весть – вслед за девочкой Королева разрешилась мальчиком. Принц и Принцесса неотличимы друг от друга. Они иногда даже переодеваются, чтобы Принцесса за Принца сдавала уроки учителю танцев, а Принц подменял Принцессу на фехтовании. Ничто не омрачает их детства, но когда Принц и Принцесса достигают совершеннолетия, вокруг замка начинают происходить убийства – где-то бродит свирепый медведь и нападает на домашний скот и людей. Тем временем Король выбирает Принцессе жениха, и тот, о чудо, приходится ей по сердцу. Жених с пышной свитой прибывает в замок на помолвку, но в ту же ночь его задирает медведь, каким-то образом пробравшись к нему в опочивальню. Принцесса безутешна и угасает от горя. Придворный лекарь говорит, что спасти ее может только похлебка из медвежатины. И тогда Принц отправляется на охоту. Он указывает охотникам где сделать засаду на медведя, а сам исчезает. Медведь появляется в указанном месте, охотники его убивают и провозят в замок. Принцесса желает взглянуть на труп зверя, но когда покрывало откидывают, там оказывается тело Принца, который и был медведем. В человека его превратил Волшебник, решив отомстить за смерть жены, медведя-оборотня, которую убил Король. Принц-Медведь должен был растерзать Принцессу и сбежать в лес, но он влюбился в дочь Короля и пожертвовал ради нее жизнью.

В общем, душещипательное кино. Можно даже сказать – душешептательное, потому как парочки на него валом валили. Сидят такие – рядом, спереди или сзади, шепчут и чмокаются. Он ей: «Нася, Нася», а она хихикает и в ответ: «Не надо, Ваня, не надо…» Нет, не в порядке осуждения, не ханжа, но лизаться в кино – чересчур. Хотя разок краешком глаза – он ее неумело в подбородок целует, а она глаза скосила на Олега Видова – лихо тот шпагой махает. И чему удивляться, если девчонки подобное допускают – они на месте недалеких парней Видова представляют! Стало смешно, не удержаться. А парень отклеился от подбородка подруги и зыркает:

– Ты чего? – зло шепчет.

– Ничего, – отвечаю.

– Кино смотри, – говорит.

– Смотрю, – отвечаю. – Очень смешное кино.

Юмор он, конечно, не понял. Куда с ФЗУ! Пока так с ним общались, его подружка платочком подбородок утерла и взглянула – кто с ее хахалем препирается. Заинтересованно. Вот ведь – каждый свое видит, никуда не деться! Хотя, честно говоря, девчонка симпатичная. Накостыляй после кино этому грубияну, она бы и со мной с удовольствием прошлась. Но все это никчемные фантазии.

Тут с заднего ряда между нами возникают два кулачища, грозятся, мол, хватит болтать. Оглядываюсь и вижу двоих из ларца, одинаковых с лица. Один шепчет:

– Не обижает?

Второй:

– Все равно вместо Видова здесь Миронов должен быть…

Только Дятлов одно видит. Поэтому обезумеваю, когда он предлагает роль в спектакле. Он за столом сидит, папки перебирает и не смотрит, как рот разеваю, слова благодарности сказать, а ничего не выходит.

– Такое вот решение, – говорит. – Свыше, – и пальцем в потолок, так что не перепутать, откуда исходит доверие к печальной личности дитя патронажа. – Приглашен сам Борис Мигдалович Шварцшильд… Гений режиссуры народных театров. Так что…

– Постараюсь оправдать, товарищ майор, – шепчу. И пытаюсь сообразить – на какую роль пророчат – палача или министра-администратора? Про Принцессу или Принца дышать не смею. Куда там! Тут талантов и так полно.

– Почему на спрашиваешь? – Отрывается он, наконец, от папочек, к окну подходит, на подоконник присаживается в любимую позу, папироску мнет.

– А… а о чем спрашивать, товарищ майор?

– Хм. Ну, хотя бы о роли, которую тебе доверил Спецкомитет.

Насквозь видит. Рентген.

Перебираю.

– Первой фрейлины? – выражаю предел мечтаний, хотя надеюсь не более чем на вороватую служанку, которая появляется в третьем акте и постоянно ябедничает на Принцессу, набиваясь ей в подружки.

– Бери выше, – предлагает.

Беру выше:

– Лесника.

Тот еще персонаж – алкоголик, живет в грязной сторожке и мечтает убить медведя.

– Чепуха, – морщится Дятлов, – не стоит и огород городить. У меня другой на эту роль приготовлен.

Перебираю дальше.

Роль смотрителя дворцовых люстр и свечей? По габаритам не подойду, он из тех, про кого говорят «69» – что вдоль, что поперек.

Веселые близнецы-кровельщики? Сидят на верхотуре и за всеми наблюдают, едко подшучивая.

Начальник стражи врат дворца? Мимо него и мышь без пропуска не прошмыгнет.

Строгий учитель, вбивающий знания в Принца и Принцессу исключительно розгами? И задающий упражнение – где ставить запятую в фразе «Казнить нельзя помиловать».

– Это я на себя возьму, – усмехается Дятлов. – Бери выше.

Стою, глазами хлопаю. «Неужели?» – мелькает заветная мечта, слишком смелая, чтобы осуществиться.

– Именно, – подтверждает Дятлов. – А кто еще сыграет Принцессу и Принца одновременно?

– Спасибо, – шепчу, в зобу дыханье сперло.

Но тут товарищ майор все мои поползновения пресекает и выражается в том смысле, что это не награда, а ответственное поручение, можно даже сказать – задание в боевых условиях или условиях, приближенных к боевым. Мол, тяжело в учении, легко в бою. Пуля – дура, штык – молодец.

Слушаю науку побеждать, а в толк не возьму – о каком задании речь? Неужели решили извлечь из коробки, в которой то ли есть, то ли нет, и в обойму? Аж дрожь по телу. Лихорадочно припоминаю как обойму в пистолет Макарова вставлять и как целиться.

Стою за театральным занавесом и смотрю сквозь крохотную щелку в зал. Сердце колотится, крепче руку к груди, иначе выскочит, вырвется. Только не посрамить высокого звания народного театра имени И.А.Ляпина, только не посрамить… Поэтому представляю будто зрительный зал здесь, на сцене, а спектакль – там, в зале, который заполняется все новыми и новыми актерами.

Они все здесь.

Руководители Спецкомитета в парадных по такому случаю мундирах с золотыми погонами и планками наград. Их жены в театральных платьях, словно на дворе не шестидесятые, а самые ни на есть сороковые-пятидесятые, как показывают в кинофильмах, – бархатных, тяжелых, в складках.

Дети в таких же праздничных и тяжеловесных одежках – бархатных костюмчиках и платьицах, прилизанные волосенки, мороженое и леденцы в руках.

А еще – офицерский состав, оперативный состав, все различие между которыми – одни в форме, а другие – в штатском, жены и подруги не столь тяжеловесны, а некоторые так и вовсе – воздушны. Словно путешествуешь на машине времени – из давних сороковых, в глухие пятидесятые, а затем – в свингующие шестидесятые.

Театральное действо в зале захватывает не только меня. Рядом пыхтение фрейлин, егерей, слуг, тоже охочих до подглядывания. Принца и принцессу в одном лице и теле тычут острыми локтями, бесцеремонно толкают. Ну, погодите! В приговоре «Казнить нельзя помиловать» могу поставить немилосердную запятую.

– Смотрите, смотрите, – чей-то сдавленный шепот, – даже Гидромедведь здесь! Сам пожаловал!

– А то как же, – отвечают не менее сдавленно и горячо. – Известный театрал!

– Опять же про медведя спектакль, – хихикают.

Шепот и хихиканье продолжаются, выискиваю среди входящих того, кто причина столь бурного обсуждения. Гидромедведь? Что за зверь такой? Как он может выглядеть? Скольжу взглядом по золотым погонам, шитью, и не могу вырваться из привычного плена Спецкомитетовского контингента. Они – то, что составляет окружающий мир. Кроме них ничего и никого не знаю. И взгляд натыкается на Дятлова. Вот он! Там! Среди других. С кем-то разговаривает, очень похожим, словно близнец… Кажется, Дятлов почувствовал – на него смотрят. Он бросает взгляд в сторону кулис, но тут же отворачивается. Лишь руки совершают движения, будто дирижируют невидимым оркестром. А его собеседник вытягивает руку с выставленным указательным пальцем.

Смотри туда.

Вижу. Освобождаюсь от гипноза золотых погон и вижу.

Его.

Гидромедведя.

Он и правда похож на медведя. Огромный. Поперек себя шире. Упакованный в плотный двубортный костюм. На котором, кончено же, никаких планок. Они ему не нужны. Ни планки. Ни мундир. От него исходит то, что безошибочно выдает Хозяина. Хозяина всего сущего за пределами Спецкомитета. И словно в подтверждение знакомый шепот:

– Хозяин! Хозяин страны Лэпии!

Не знаю такой страны. Пока не ведаю. А Гидромедведь движется в окружении многочисленной свиты. И еще поражает – ни одной женщины. Высеченные из гранита лица. Плотные двубортные пиджаки, настолько плотные и туго натянутые на плечах и спинах, будто изнутри рвется звериная сыть и суть, и только костюмы старомодного покроя не дают ей высвободиться.

Гидромедведь пожимает руки встающим при его появлении генералам, с кем-то даже обнимается, и кажется – это не проявление особой теплоты отношений, а смертельное объятие огромного зверя, которому ничего не стоит порвать в клочья вжимаемого в выпуклую грудь человека.

Продолжаю смотреть, не в силах оторваться, и он ощущает взгляд звериным чутьем, поворачивает массивную, шишковатую голову, и его глаза безошибочно встречаются с моими.

Это выстрел. Из двустволки. В упор.

Отшатываюсь, отступаю, по чьим-то ногам, среди шипения и ругани. Но мне все равно. Мне все равно.

Аплодисменты. Аплодисменты. Аплодисменты.

Стоим перед залом, кланяемся, улыбаемся, крепче сжимаем руки друг друга. Мистерия спектакля завершена. Единственное, что помню, – все прошло без сучка, без задоринки. Остальное – в тумане. Отдельные расплывчатые картины. И даже сейчас не могу разобрать происходящее в зале. Зрители сидят? Зрители стоят? Бросают на сцену букеты и кричат «браво»? Или подобное чересчур для народного театра? Или на безрыбье и рак всему голова? В Братске есть профессиональный театр? С настоящими артистами? Не знаю, ничего не знаю.

Прихожу в себя в крохотной гримерной, где помещаются только зеркало и стул. Кто теперь в зеркале? Принц или принцесса? Или ни то, ни другое? Или то и другое одновременно? Руки дрожат как после отжимания до отказа. Ватка с вазелином отирает лицо, снимая напластования грима. В дверь стукают, скорее ради приличия, потому как не дождавшись ответа, ее распахивают, и в гримерку входит Дятлов. При параде, в золотых погонах, с планками.

В руках – охапка цветов.

– От твоих новых поклонников, – сообщает, дабы и на мгновение не закралась мысль, что от него. Сваливает букеты на гримерный столик. Некоторые не удерживаются, падают на пол. Наклоняюсь, поднимаю, нюхаю. И ничего не чувствую. Полная анестезия. Всего. Эмоций, желаний, страхов.

Дятлов опирается задом на столик, задумчиво мнет папиросу, разглядывает.

– Как актер актеру могу сказать – вышло недурственно, – прикусывает папиросу, чиркает спичкой. – Конечно, Гидромедведь так просто это не оставит, ответку бросит, но ведь на то охотник, чтобы медведь не дремал… Для первого и последнего раза очень даже недурственно.

Наверное, он ждет: «Последнего?» Но не спрашиваю. Что-то такое ожидалось. Потому как это не спектакль, а работа. Спецоперация. Цель и задача которой исполнителю неизвестны. А известны только место и роль. Точнее – две роли.

Место – театральные подмостки.

Роли – Принц и Принцесса.

– Подождем, – Дятлов смотрит на часы. Глубоко затягивается. Так глубоко, что только это и выдает глубину его напряжения и беспокойства.

Опять стучат. И ждут. Ждут разрешения войти.

Дятлов бросает взгляд на часы, кивает, вроде бы удовлетворенный хронометражем, наклоняется и толкает дверь. В гримерку вплывает огромный букет белых роз. Настолько огромный, что не сразу понимаю – его все же кто-то несет. Кажется цветы движутся сами по себе, без посторонней помощи. И только присмотревшись, замечаешь приставленные к ним ножки. Тонкие, затянутые в капрон, туфельки-лодочки.

– Возьмите… пожалуйста… – щебетание из гущи букета, словно там притаилась крохотная птичка. – Возьмите… вот… чик-чирик…

Порываюсь встать и принять колоссальную вязанку белых роз, но Дятлов вытягивает в мою сторону раскрытую ладонь, будто волшебник насылая оцепенение. Перебрасывает папиросу в другой уголок рта, поддергивает обшлага мундира и берет цветы словно величайшую фарфоровую драгоценность, приговаривая:

– Это кто же нам такой букет подарил? Это кто же нам такую честь оказал?

Держит охапку на вытянутых руках, продолжая загораживать вошедшего, внимательно осматривает, высвобождает руку и погружает ее в плотное облако бутонов, от которых по гримерке распространяется аромат цветов с чем-то похожим на свежесть после грозы. И чудится, будто из букета сейчас ударит молния. Прямо в Дятлова.

Но ничего особенного не происходит. Рука благополучно выныривает из цветов, сжимая между средним и указательным пальцами бумажку. Букет летит в мою сторону, еле успеваю подхватить, точнее – обхватить, прижать. Все же он настолько огромен, что загораживает вид на Дятлова и того, кто принес цветы.

Тот, кто принес, крохотная пигалица, птичка, чирикает:

– Можно автограф?

– Мой? – спрашивает Дятлов. Сквозь бутоны вижу, как он расправляет извлеченную из букета бумажку и внимательно читает.

– Нет… товарищ майор… не ваш… – пигалица мнется с ноги на ногу. Крепдешиновое платье шуршит. В руках программка и ручка.

– Ну, так дай, – Дятлов складывает бумажку и сует в карман. – Наслаждайся славой. Она скоротечна.

И выходит из гримерки.

Пишу: «Берегись медведей, могут съесть!» Ставлю закорючку.

Вивисектор

Думаете я ничего не заметил? Как бы ни так! Эти взгляды, ужимки, улыбки, вопросы. Не имей сто пядей во лбу, чтобы понять – они в меня влюбились. Нет, я не ошибся. Именно они. Мальчишечья и девчоночья стороны единой сути. Для мальчишки я старший товарищ, образец мужественного поведения, брат, на которого надо равняться. Для девчонки – первый мужчина, который спас ее, который защищал ее, и в которого она обязана влюбиться. Они не противоречили друг другу, а дополняли, взаимно усиливая чувства каждого. Со временем я научился их различать, даже обращался то как к мальчику, то как к девочке – Иван и Анна, а в целом – Иванна. Хотя понимал: это лишь психологическая уловка, оно – ни мальчик, ни девочка, ни Иван, ни Анна, а нечто совершенно третье, чему и слово подобрать не сможем. Кто-то из умников даже выдал: «квантовое половое состояние». Хрен знает, что такое.

Нас называют вивисекторами. Мерзкое словечко, которое кто-то почерпнул не из медицины, конечно, а из романа Герберта Уэллса «Остров доктора Моро». С намеком, как бы. Вот они – палачи и ублюдки. Режут по живому. Превращают зверей в людей жестокими опытами.

Если угодно.

Назовите хоть пирогом, только в печь не садите.

Я не возражаю. Потому как суть схвачена верно. Несмотря на. Именно этим мы, вивисекторы, и занимаемся – превращаем зверей в людей. Иногда жестоко. Но всегда – временно. Что поделать, если они – с ограниченным сроком годности?

Стоит слезинка такого ребенка потоков крови взрослых, которых этот ребенок может запросто уничтожить? Лучше застрелить чудовище, даже если его прижмет к груди собственная мать…

А в ней / нем – имелся потенциал. Назовите это чутьем, но я сразу понял, как только на стол легла соответствующая папка. Единственная проблема – состояние, в котором данный материал находился. И они еще смеют нас обличать! Из нее выкачали все соки и бросили нам на перевоспитание. Зверька с чудовищными способностями, которого необходимо натаскать на других, подобных ему зверьков с еще более чудовищными способностями.

Я захлопнул папку и направился к Захер-Мазоху принимать имущество.

Оно сидело в процедурном кабинете – голое, скрюченное, дрожащее, зажав руки между тощими бедрами (как потом оказалось – обычная поза). Коротко и неумело обстриженное. Насквозь пропахшее карболкой.

Не купился на жалость. Жалость – последнее, что испытаешь перед тем, как зверек тебя уничтожит. Порукой тому – ведомственное кладбище. Каждому, кто там лежит, следует посмертно выносить выговор с занесением в личную карточку. За жалость и воспоследующие халатность и разгильдяйство.

Суть воспитания – воспитуй себя сам.

– Ознакомился? – поинтересовался Захер-Мазох с неизживным акцентом.

Необходимость приема парацельса и желательность привлечения «старшей сестры» для нивелировки расщепления сознания… Ага, как же! Обойдется без старшей сестры. А подругу я наметил. Стук, стук, стук, кто твой друг?

– Ознакомился, – отвечаю в тон.

– Последний пункт осмыслил?

– Угу. Только мы гипотез не измышляем и, тем более, ими не пользуемся. Вредно для оперативной работы, знаешь ли. Можно принимать имущество?

Захер-Мазох пододвигает мне опись:

– Принимай. Подопытный – подопытная, нужное подчеркнуть, одна штука.

– Постой-постой, – говорю, – товарищ Захер-Мазох, тело, как говорится, в наличии, душа тоже, вон, глаза лупают, а глаза – зеркало души, хотя мы, коммунисты, в поповские сказки и не верим.

– И напрасно, – бурчит товарищ Захер-Мазох.

– Бросьте ваши австрийские штучки, – стучу костяшкой по столу, – и подайте сюда все остальное, что полагается – трусы, майку, шапку-ушанку, валенки.

– У меня здесь не склад, – говорит Захер-Мазох. – Как привели, так и отдаю. Чужого не надо. У меня своих – целый букет.

Я много чего повидал на своем веку, но такого не видывал. И не надо меня убеждать, что все это лишь видимость, что под оболочкой детеныша рода человеческого скрывается зверек, и зверек весьма опасный, которому протяни палец, он и руку отхватит. Но ведь, рассуждая диалектически, вполне могло сложиться и так, что на их эволюционном месте могли оказаться мы. Почитайте хоть Ефремова, хоть Казанцева, а лучше – прогрессивных американских фантастов. Поэтому вежливость, как говорится в известной комедии, – лучшее орудие оперуполномоченного.

Примерно в таком вот аспекте я и выложил австрияку плененному все, что думал о политике партии и народа в отношении воспитуемых и воспытуемых. Но австрияк не лыком шит. Нацистская закалка. Я бы таких к стенке, но Спецкомитет ценными специалистами не разбрасывается. Не мне обсуждать. Гуманизмом его не разжалобишь, хотя партийной дисциплиной, если не уточнять какого рода партию имеешь в виду, – вполне можно призвать к порядку.

Достает он из широких полосатых штанин ключ, хмуро кивает, блестит пенсне, ну, вылитый Лаврентий Павлович в расцвете сил, как изображают Генсека на парадных поясных портретах, отчего подопытный(ая) – нужное подчеркнуть – вскакивает и ничтоже сумняшеся семенит вослед как есть естеством.

– Стоп машина, – командую. – Вы, товарищ Захер-МазоК, хотите всю государственную тайну напоказ выставить? – Намеренно акцентирую «к», чего недобитый фашист терпеть не может, наверное, о чем-то догадывается.

– Тут недалеко, – отвечает австрияк, владелец, по слухам, аж двух картин своего кумира-ефрейтора, которые он вывешивает на стене, когда пьет, по старой венской привычке, утренний кофе. – Так дойдет.

– Не дойдет, – говорю строже, сколько для – нужное подчеркнуть – снимаю с вешалки халат и укутываю имущество. – Доходят только служебные записки и кляузы, и то не всегда.

– Спасибо, – говорит – нужное подчеркнуть, и смотрит так, что сразу понимаю – что именно подчеркнуть.

Девчонка. Не симпатичная, нет. Разве глаза. Худые ключицы в вороте халата. И огромные руки на тонких запястьях теребят края. Жалости не вызывает. Лишь желание накормить. Двумя обедами и компотами.

Врал австрияк. Склад у него тут. Аккуратно разложены по полочкам все виды нательного и верхнего. А также обувка. И еще перчатки. И так мне этот вид знаком, что не сразу соображаю – где подобное видел. Но когда соображаю, поворачиваюсь к фашисту недобитому, беру за грудки, встряхиваю:

– Ты что же, штурмбанфюрер херов, здесь развел? Ты, может, еще и зубы золотые где-то припрятал? Абажуры из кожи?!

– Ви ни есть так поняли, – хрипит, то ли с перепугу русский позабыв, на котором лучше некоторых русаков шпарит, то ли глотку я ему чересчур пережал. – Ето все есть имущество сур, понимаете – сур? Нет золотых зубов. Нет абажуров. Нет мыла. Только сур. Штурмбанфюрер Дятлов, ви есть…

Не хочется раньше времени пугать воспитуемую, поэтому отпускаю недобитого фрица и киваю ей:

– Иди, подбери что нужно на первый раз.

А сам папиросу достаю, отхожу к окну. Захер-Мазох халат оправляет. Отворачиваюсь, смотрю на лес за забором. Курю. А когда заканчиваю вторую, понимаю – воспитуемый что-то долго возится. Все в том же халате от кучи мужской одежды к куче женских тряпок бродит, как Буриданов баран, неуверенно берет двумя пальцами тряпочку, осматривает и обратно укладывает.

И только теперь соображаю какую обузу на себя взвалил.

– А насчет «старшей сестры» ви подумайте, герр Дятлов, – продолжает талдычить Захер-Мазох. – Суицидальные наклонности в их положении…

– Я сам суицида не люблю, и подчиненным не позволю, – строго отвечаю. Но здесь нацист недобитый прав – за этим чучелом глаз да глаз нужен. А лучше – четыре глаза.

Остановка «Сосна»

– Соседка? – прохрипел расхлюстанный человек, кулаком упираясь в косяк, другой рукой шаря в карманах. – А… А по какому такому… ик… праву? По какому… ё… тебя, ссыкуху…

И так каждый день. Стережет, что ли? Во сколько ни возвращаюсь, сосед-алкаш тут как тут, обдает перегаром, чудовищной смесью лука и чеснока, от которых хочется бежать и не оглядываться. Он похож на тех собак, мимо которых хожу на явку – огромных, страшных, свирепо лающих. И хоть сидят они за крепким забором, до верха которого еле-еле достают лапами, идти мимо очень страшно. И фамилия под стать. Лихолетов. Коля Лихолетов.

Здесь тоже жутко. Будто на другой планете. И в другом времени. Но еще более мерзко смотреть в пьяное лицо с багровыми прожилками, опухшее, похожее на посмертную маску. Хочется достать пистолет и выстрелить в рожу. Выпустить всю обойму. Как учили – контролируя темп и отдачу. И заодно провалить задание. Не оправдать возложенных ожиданий. Не случайно Дятлов выбрал пристанище на улице Ямбуя, около остановки «Сосна», на самой границе Братска-II. Тут еще одна роль. Девочки, которую третирует сосед-алкоголик. Которую пугают собаки. Которая не знает как заваривать чай и что нужно сделать, чтобы пожарить картошку на сале.

Дятлов только открыл дверь, впустил внутрь, прошелся по кухонке и комнате, и кратко кинул:

– Располагайся.

И ушел. Оставил без присмотра. Как никогда раньше.

Вот тебе бабка и Юрьев день.

Умом понимаю – так и следует поступать с новым штатным сотрудником оперативного отдела Спецкомитета. Выбросить в новое, непривычное место и приказать приспосабливаться. Вживаться. Не отсвечивать. Но в душе ворочалась обида на Дятлова.

Лампочка под потолком ярче, чем в лаборатории. Но здесь ее можно выключить, что и делаю, остаюсь в темноте. Сажусь на чемоданчик – пока единственную мебель – и пригорюниваюсь. Потом ложусь, в чем есть, на пол, калачиком, подумав – хорошо бы завести кота и назвать Шредингером.

И засыпаю.

И просыпаюсь, когда совсем рассвело.

В первый раз проспав побудку.

Потому что никакой побудки не было.

Не играл включенный на полную громкость Гимн Советского Союза, не распахивалась дверь, не звучала резкая команда: «Подъем!» После которой нужно соскочить с кровати, встать прямо, руки по швам и ожидать утреннего осмотра. И дальше день катится, как заведенный, размеченный строгим расписанием физзарядки, процедур, опытов, перерывов на принятие пищи и туалет, занятий, тренировок и опять процедур, опытов и небольшого пятачка личного времени, отмеренного с такой скудной точностью, которой хватало лишь на подшивание и стирку. Суббота – ПХД, все воспитуемые и воспытуемые до одурения мылят полы, стараясь добиться такой густоты пены, которая удовлетворит сержанта Палейчука, а потом соскабливают ее каблуками от сапог, а особо провинившиеся – кусками стекла, добиваясь от полов почти зеркального блеска. Воскресенье? Забудьте про воскресенье.

Чемоданчик, одним словом. Скудное казенное бельишко. Исключительно мужское, Дятлов приказал. Мыльные принадлежности. Потрепанный томик Уэллса с «Машиной времени» и «Островом доктора Моро». Все остальное – на теле и на гвоздике. Проспать не значит не умыться. Но висящий в кухне агрегат, из которого получают горячую воду, чересчур сложен. И спичек нет. Поэтому умываюсь холодной водой, не привыкать – откуда в казарме горячая? Хочется обмыться с ног до головы, смыть последние остатки привычной серой жизни. Но решаю потерпеть до лучших времен, когда обзаведусь спичками, мылом душистым и неказенным бельишком.

На кухне радуют стол, табурет и плита. Висячий шкафчик с криво прикрученными дверцами. Есть чайник, кастрюля, сковородка, ложка, вилка, кружка и плитка, похожая на шоколадную, с надписью «Чай краснодарский». И конфеты «Ведмедик клюшконогий». Конфеты про запас, а чай – это хорошо. Наливаю в кружку воды из-под крана, откусываю от плитки и отхлебываю. И сквозь слезы понимаю, – так жить нельзя.

Мир переборок

– Наш мир – корабль, плывущий в светлое будущее через опасный океан. Через Ледовитый океан. Сквозь льды, снежные бури, полярную ночь. У него много палуб, он сияет огнями, но это не должно обманывать – там нет места и времени отдыху и безделью, на борту кипит нескончаемая работа. У каждого свое место, свое дело, свое задание, и каждый должен исполнять свой долг, невзирая ни на что, даже ценой собственной жизни. Иначе ничего не получится. Кто-то прокладывает маршрут. Кто-то отдает команды. Кто-то следит за ледовой обстановкой. Но есть и те, чье задание кажется не столь важным – убираться в каютах, готовить еду, стирать белье. Но в том-то и штука – необходим каждый. Каждый. Единица – что? Единица – ноль. И никто не гарантирует, что корабль дойдет до пункта назначения. Он может столкнуться с айсбергом. Он может попасть в паковые льды. Да что говорить, ведь даже команда – всего лишь люди. Люди могут дать слабину. И захотеть покинуть корабль. Сказать: не нужно нам никакого светлого будущего. Вполне достаточно сытого и теплого настоящего.

– И что, если льды? – спрашиваю. – Подавать сигнал бедствия как челюскинцам? Сходить на лед?

– Бесполезно. На помощь никто не придет. Все будут только рады, если корабль потерпит катастрофу, а экипаж и пассажиры погибнут. Но такого не случится. Никогда.

– Почему?

– Корабль устроен очень разумно. Он разделен на отсеки непроницаемыми переборками. Переходы между отсеками охраняются специальными людьми, которых называют кромечниками. Понимаешь? Если льдина проломит один отсек, и пробоину не удастся залатать, вода заполнит лишь его и не пойдет дальше. Корабль останется на плаву.

– А что будет с теми?

– С кем?

– Ну, кто в отсеке.

– Они утонут. Но остальные будут жить, – он приподнимается на локте и внимательно смотрит. Мурашки ползут, до того живо представляется – каково остаться в затапливаемом отсеке. – Ладно, хватит. Шагом марш в душ.

Таков мир по Дятлову. Встаю, по благообретенной привычке пытаясь прикрыть то, что товарищ оперуполномоченный видел множество раз и в натуре, и на фотографиях в личном деле, иду в душ. Точнее, на кухню, где опытной рукой зажигаю колонку, а потом в ванную, где погружаю тело в горячие воды. И продолжаю размышлять о мире. Очень он беспокоит, мир.

Когда возвращаюсь, товарищ оперуполномоченный продолжает лежать на полу, курить и стряхивать пепел в стоящую рядом кружку. При этом кружку не видит, но движения руки рассчитаны до ювелирной точности – мимо ничего не сыпется. Любуйся, Иванна.

Внезапно решаюсь.

– А можно попасть в соседний отсек?

Наглость несусветная. После такого – стоять по стойке смирно или совершать внеочередной ПХД в самом засранном сортире самой дизентерийной больницы. Или под чутким руководством сержанта Палейчука совершать строевые упражнения на плацу, под укоризненным взглядом товарища Лаврентия Павловича, в парадном мундире смотрящего с первого портрета в ряду «Гордость части». Но нужна одежда. Какую носят девушки. Иначе не определиться. И он всегда будет смотреть как на парня. Не хочу.

Дятлов молчит, уже не надеюсь получить ответ. Не всякий вопрос достоин его ответа, знаю. Иногда он объясняет – почему так. Но чаще – молчит. Словно и не слышал. И когда надежды нет, говорит:

– Мы разделены переборками. Пространством и временем. Временем и пространством. Для их преодоления нужно совершить поступок. Или проступок. Поступок или проступок.

От слов веет таким холодом, что зябко. Кожа покрывается мурашками.

– Чтобы попасть в ЭТОТ отсек, мне пришлось подушкой удушить любовь, – говорит Дятлов, продолжая курить и ювелирно стряхивать пепел. – И это не метафора.

Молчу. Что о нем знаю? Ничего. Он появился в этой жизни из ниоткуда. Впрочем, это существование у кого-то повернется язык назвать жизнью? А существованием? Так, прозябание. Детка в клетке. Хотя… порой нечто смутное мелькает в памяти. Неясные картины. Вернее – тени. Будто имелось и в прозябании нечто теплое. Или всего лишь сон? Не знаю.

– А ты на что пойдешь, чтобы побывать в соседнем отсеке?

– Некого задушить подушкой, – дерзю. Не знаю откуда такая смелость. Как пить дать – получу энное количество нарядов вне очереди. К уже заслуженным ПХД.

– Это как раз самое простое, – он даже не смеется. – Знать – для чего ты это делаешь и сделать. Но так везет не всегда. Чаще двигаешься наощупь. В кромешной тьме. И душишь на ощупь, не разбирая. Что, если придется убить собственного отца? Или мать?

– Сирота, – напоминаю.

Дятлов приподнимается на локте, смотрит.

– Тогда того, кого приручил?

Братск-I

Соседний отсек в мире по Дятлову расположен на страницах «Огонька», где подробно освещается нынешняя мода. Перелистываю номера. Перебираю одежду. Фильдеперсовые штаны, конечно, практичны, подходят и мальчикам и девочкам, но девочки мечтают о платьях. Вечером получаю увольнительную и пачку билетов, а утром уже на ногах, хожу из угла в угол в ожидании проводника. Хватаю истрепанный журнал и в сотый, тысячный раз разглядываю юбки, жакеты, платки. Сегодня в моде голые коленки, как выражается Дятлов. Смотрю на коленки, но они скрыты штанами.

Хорошо представляю проводника. Это дьявольски элегантная Одри Хепберн. С сигаретой в длинном мундштуке. Она стоит на пороге, опирается локотком на косяк, подносит к ярко накрашенным губам мундштук и разглядывает неслиянную и неразличенного – смесь пацанки и пацана. Точно такая, как в «Завтраке у Тиффани». Или еще элегантнее. Например, в «Как украсть миллион». Куда до нее! И ради чего? Оперативник Спецкомитета должен быть сер и незаметен. Сливаться с местностью и толпой. А не расхаживать по городу в умопомрачительных шляпках и перчатках до локтей. В здешнем климате они непрактичны. Гораздо практичнее телогрейки, ватники и кирзовые сапоги.

Так себя успокаиваю, пока не понимаю, что сдаюсь почти без борьбы. Определенность нервирует. Девочка? Почему именно девочка? Выбрать эту сторону тела, которое никакой стороной не обладает? Или ее определил Дятлов? Нужна ему девочка в отряд, вот и будешь. И сегодняшний поход – не развлечение, не потакание, не поощрение, а выбор и подгонка боевой амуниции. Только так, и никак иначе.

Я все отдам тебе, все прелести за это,

А здесь ты ходишь, извиняюсь, без браслета,

Без комбинэ, без фильдекосовых чулочек

И, как я только что заметил, без порточек.

* * *

Представляю, как она удивилась, когда вместо какой-нибудь Одри Хепберн увидела перед собой Надежду Константиновну Крупскую в последние годы жизни. Я не хочу сказать, что нашей Надежде Константиновне уже пора туда, откуда обычно не возвращаются, наоборот – таких сотрудников поискать, молодежь ей и в подметки не годится. Но слова из песни не выкинешь. Такая внешность. Боевая подруга вождя. Великого Владимира Ильича. Со всеми прилагающими. Седина, морщины, выпученные глаза, как от базедовой болезни, бесформенные одеяния, цель которых скрыть то, что уже не вызывает ничего, кроме жалости. И желания проводить на почетную пенсию, наградив именным оружием. Но я в себе это желание подавляю. А именное оружие у Надежды Константиновны и так есть. От самого.

– Я вас прекрасно поняла, Владимир, – говорит Надежда Константиновна. – Можете не беспокоиться за свою воспитанницу, она будет выглядеть так, как и положено выглядеть девушке ее лет. Искренне и моложаво.

Так и сказала – «искренне и моложаво». Старая, старая черепаха Тортилла – вот что она такое.

Затем – Локоть. Близок локоток, а не укусишь. Ей даже фото не нужно, два раза они встречались, не случайно, конечно же. А посему – доложить, когда объект прибудет на место. Вести до самой крайности, а когда крайность возникнет, сообщить. Всё, свободна.

И, напоследок, еще звонок. Крайне неприятный, но что поделать – надо пользоваться всеми возможностями для пробы на излом.

* * *

Но кому, как не нам, знать – внешность обманчива. Поэтому идем по улицам – дать не взять внучка с бабушкой.

– Дорогуша, как себе представляете ваш идеал? Неужели ту взбалмошную Принцессу, в роли которой я вас видела?

Пышное платье и кружевные панталончики? Ну нет!

– Или что-то близкое к Принцу? Порой мужской стиль идет молодой необузданной девушке. Вот, помнится, княгиня Щербатова… а графиня Щеповская…

У нее много чужих воспоминаний, потому как никакой княгини Щербатовой и графини Щеповской она знать не может. Не в тех сферах уродилась. Но излагает вдохновенно. Вспоминает как по писанному. Да и что такое память? Ее ли не понять, когда с трудом разбираюсь – что в ней, в голове, свое, а что – чужое. И если черепахе Тортилле простительно, учитывая ее заслуги, то для воспитуемого каждое чужое слово – немедленное возвращение туда, откуда извлекли. В воспытуемые. Для тщательного документирования недокументированной способности.

– Есть у революции начало, нет у революции конца, – почти напевает она. – Ах, революция, мир в смешанном состоянии, в неустойчивости, куда толкнешь, туда и покатится… верите, милочка, я почти скучаю о тех временах…

Садимся в автобус, похожие на бабушку и внучку.

– Билеты, милочка, – говорит бабушка, протягивает кондуктору бумажку с Титовым. Тот внимательно нас осматривает, так же внимательно разглядывает портрет первого космонавта, но, прежде чем отдать оторванные билетики и сдачу, подносит к носу внучки щипчики-компостеры и щелкает. Будто прокомпостировал.

Больше никто в автобус не сел. Пока одни. Отъезжаем от остановки «Сосна» и приезжаем на остановку «Проспект Мира» в Братске-I. Даже не замечаю, как пересекаем границу, и только огромный деревянный указатель «Братск» отмечает уход с территории Спецкомитета. Линия электропередачи уходит вглубь тайги, а на проводах, словно наблюдатели, две крохотные фигурки. Машу им, но вряд ли они видят с верхотуры – оттуда впору будущее высматривать. С доски почета смотрит Гидромедведь собственной персоной, подмигивает, скалится, мол, берегись, теперь ты в моем воеводстве. Вокруг простые братчане, и даже в кошельках не спецкомитетские билеты, скрепленные в книжки, а дензнаки с портретом В.И.Ленина.

Я не знаю, как это сделать,

Но, товарищи из ЦК,

уберите Ленина с денег,

так цена его высока!

Хочется достать кошелек и внимательнее рассмотреть бумажки, выданные из спецхрана. Надежда Константиновна замечает возню, выпрастывает руку из муфты и берет ладонь. У нее ледяные пальцы.

– Успокойтесь, голубушка, все будет хорошо, как говорил покойный князь Голицын, услышав выстрел «Авроры».

И все действительно оказалось хорошо, когда в какой-то подворотне размазываю по щекам слезы, а Надежда Константиновна сидит на заметенной снегом земле, прислонившись спиной к стене, и еле вздрагивает в агонии. Кровавый след ясно отмечает откуда пришли, найти бабушку с внучкой не составит труда.

Нападение

– Развлечешься или побрезгуешь? – спросил меня.

Проверял. Смотрел зло и лизал ствол. Мороз прихватывал кончик языка. Он рвал ствол. Сплевывал кровь.

– С удовольствием, – говорю. И штаны расстегиваю. Хотя знаю – бесполезно. А кукла смотрит. Не моргнет. Не зажмурится. Будто что-то подозревает. Или надеется. Но надеяться не на что. Не такая ситуация.

– Дуба дала, – говорит. Труп пинает, но старуха так и сидит. Снегом запорошенная. – А то бы и с ней, да?

– Да, – говорю. – Может, не здесь? Холодно.

– Ха, – говорит. – Холодно жмуриков ебать, смазки нет. Здесь или никогда.

Кукла дрыгает ногами. Помню такие – у сеструхи. Целлулоидная. Почти как целка. Приставляю нож, хриплю страшно:

– Нос отрежу, никто потом не позарится.

Строю из себя опытного. С ходками. Малолетка не в счет. А самому жутко. И не пойму – чего больше. Того – со стволом, или эту – с глазами. Вырезать их. Раз ножичком, два ножичком. Но кишка тонка. Орать будет, придется язык резать. Или горло. А тот трупы оприходовать не любит.

Рву трусы. Туда не смотрю. Отвращение. Даже за сеструхой не подглядывал. Ну, когда переодевалась. Как у коровы. Ей-ей. Палку бросить – ладно, а смотреть – нет.

Кукла пищит. Дрыгается. Понимает, целку драть буду. И хорошо. Понимание.

– Жарь быстрее, – сипит тот. – Дырку не найдешь? Так я в башке ей сделаю.

– Не надо в башке, – говорю. Ищу. И не понимаю. – Вот черт!

– Чего чертов поминаешь? – говорит.

А я и сказать не могу. Не могу сказать. Слов больше нет.

– Потерялись, дяденька? – кукла говорит. И хочется приложить ее. Кулаком. Еще разок.

И сама шарит. Помогает. Блевать хочется. Ее старуху укокошили, а она. Ноги расставляет. Сама.

И тут охота напала. Будто первый раз ломал. Потому не долго. Спустил. Отвалиться хочу, а не могу. Кукла нож держит. Откуда нож?

Тот ничего не видит.

– Скоро обжималки закончишь? – спрашивает. И ржет: – Целовать не обязательно. Приложи разок – бабы до этого охочи.

А она мне горло ковыряет. И опять я ничего. Только больно. И холодно. В том месте. Видеть не могу. Но понимаю – перо заталкивает. В глотку. И шепчет. Шепчет. Тихо, мол, тихо. А я ничего – тихо. Помираю. А когда помер, понял что делать. Встать и разобраться. Бугор, ты хоть и бугор, но права не имеешь. И откуда такая мысль пока не пойму, лишь послушно киваю, прикрываю воротником дыру в горле, сажусь на колени и ширинку застегиваю. А еще ей пальтишко на колени голые надвигаю – прокол почти, но тот, который стоит, ничего не замечает, с папиросиной возится, пытается на ветру разжечь.

– Ну, все что ли? – сквозь зубы цедит. Глубоко затягивается, на оставшуюся жизнь, потому как истекла его жизнь, была и кончилась, и порукой тому нож, который ему в живот пыряет. И еще поворот в одну сторону, и поворот в другую сторону, как учили, наверняка. До болевого шока, когда отключается у человека ощущение смерти, боли, агонии, а возникает эйфория, кайф, по-ихнему.

Продолжаю сидеть, подобрав ноги, ничего не чувствуя. Тоже эйфория, обычная после того, как подобные штуки приходится вытворять. И приди кому в голову выпустить обойму, тоже, наверное, ничего не почувствую. Ведь нет жалости к мертвой Надежде Константиновне. И к бугру, и его мелкому подельнику.

Вокруг никого. Только шумит за подворотней город Братск под номером один. Да на снегу хнычет бугор, зажимая дыру в животе, откуда хлещет черная кровь. Но кажется, что ворота заскрипят, распахнуться, и вбежит Дятлов, а за ним – опергруппа, суровые, надежные, вооруженные, и деловито зачистят побоище, и даже Надежду Константиновну вытащат оттуда, откуда никто и никогда не возвращался.

Ждать надоедает. Оправляюсь, встаю, иду, качаясь бычком. Прислоняюсь к столбу, только для того, чтобы спрятать оружие. И еще разок подумать. Думать полезно. Иногда даже приятно, хотя не в этот раз. Возвращаюсь обратно, ощупываю бугра, что копался в сумочке Надежды Константиновны, отыскиваю кошелек. Он еще не все, хватает за пальцы, шепчет, но ничего не слышу, только тыкаю пальцем в глаз посильнее, чтоб из глазницы. Вот так – хлюп.

Допрос бугра

Прокачка. То, что раньше никогда не удавалось. Когда в считанные минуты после схватки нужно выкачать из объекта все, что знает. Выжать до последней капли. Любыми средствами. С пылу, с жару. Пока еще не подготовился, когда правда из него брызжет, точно из переспелого фрукта, только стисни крепче. И жми, жми, выдавливая сок в посудину собственной памяти.

– Кто? Кто? Кто? – задыхаюсь, бормочу, держу за грудки и бью об окровавленный снег. Как было проще, если бы именно ты первым позарился на куклу. Но нет.

Бугор кряхтит, плюется кровью, закатывает оставшийся глаз. Сдохнет. Как пить дать, сдохнет. Зачем пустил вперед малолетку? Или вообще не нужны девочки? Привык в ходках к другим отверстиям? Так за чем дело стало, бугор? Не знал? Или, наоборот, слишком много знал, поэтому не решился? Кто такой, черт тебя раздери на тысячу клочков?

– Жить… – еле слышно хрипит. Так тихо, что приходится сдерживать дыхание. Это нелегко. Сердце стучит, в ушах будто молот. Бам! Бам! Бам! – Жить… помощь…

Надежда тоже хотела жить, хоть и старуха… встречу тезку, обязательно спасу, клянусь… перед надеждами должок…

– Будет помощь! Будет! – кричу, а на самом деле всего лишь шепчу на ухо. Лучше корешей нет, бугор. Только скажи, открой – кто навел на неприметную парочку – старуху с внучкой? Неужели не понимали, с них как с козла молока? Или оголодали, озверели, готовы бросаться на все что движется? Не верю! Станиславский, помоги, не верю!

– Кто навел, сволочь?! Кто навел?!

– Люди… люди… – хрипит, кровавые пузырики лопаются. Никакая помощь не понадобится, поздно пить «Боржоми», но ведь этого не понимает, разве не так? – Серьезные люди… электрические люди… из будки вылезли… черти из будки… череп…

Электрические? Люди? Из будки? Кто? Что?

– Электри… лю…

Все.

Кончено.

Отпускаю бугра и сползаю. Загребаю снег и сую в рот. Не глядя. Металлический привкус. Привкус крови. Снег пропитан кровью.

Три трупа.

Дятлов будет доволен.

Взгляд на трансформаторную будку с черепом, молнией и грозным предупреждением: «Не влезай! Убьёт!»

Всё так спутано…

И Дятлов доволен, хотя выслушивает хмуро, брезгливо оттопырив губу. Папироса забывчиво дымится между пальцами, сжатой в кулак руки. Так и чудится – размахнется и жахнет по рапорту со всего маху. Только искры в стороны. Но другая рука расслаблена. Указательный постукивает по столешнице. Тук-тук, тук-тук, тук-тук.

– Еще раз, – требует Дятлов. – От начала и до конца со всеми подробностями. Самыми мельчайшими. Физиологическими.

Не удивляюсь. Его стиль. Пишется рапорт. Затем – устный доклад. Затем доклад повторяется. Еще и еще. До изнеможения, когда память окончательно сдается и щедро высыпает до того скрываемые подробности, о которых забываешь. Но, надо же, – вот они! Последнее усилие – самое продуктивное. Все остальное – подготовка, подход.

Повторяю тщательно, вдумчиво, с физиологическими подробностями. Как для врача забеременевшая институтка. Это не. Это Дятлов. На подобные метафоры нет воображения. И способностей.

– Стоп. Почему бугор не оприходовал тебя первым?

Вопрос вопросов. Почему вас, товарищ стажер, не изнасиловали оба бандита, а только один и, к тому же, наиболее никчемный?

– Не знаю, товарищ майор, – только каблуками не щелкаю. Больше не повторится.

– Жаль, – Дятлов разжимает кулак с папиросой и затягивается. – Жаль, – выдыхает дым. – Дальше.

Дальше. И дальше. И дальше.

– Электрические люди, – Дятлов барабанит пальцами, смотрит. Хорошо, что про будку ни гу-гу, бред ведь. – Кто такие, по-твоему?

– Не знаю, товарищ майор.

– Я и не говорю, что знаешь, – с раздражением бурчит Дятлов. – Предположения? Гипотезы? Версии?

– Может, название банды? – неуверенно предлагаю версию.

– Электрические? Хм… – шевелит челюстью, словно про себя повторяя еще и еще раз: «Электрические… электрические…» – Чересчур респектабельно, не находишь? Все равно что банда имени двадцать третьего съезда капээсэс.

– Так точно, товарищ майор, – соглашаюсь, хотя понимаю – согласием раздражаю Дятлова еще больше. И он скажет на свой тягучий манер: «Так какого хрена ты мне околесицу несешь?!»

Но ничего такого не говорит. Понимаю – Дятлов доволен. Очень доволен.

Вот только – почему?

Кромечник

– Ты это читал? – Кондратий вытащил из портфеля два журнала – «Ангара» и «Байкал» – положил на стол. – Опубликовали поначалу в малотиражке «Разведчики будущего», потом предложили в журналы. Малотиражку мы благополучно прохлопали, а журналы отловили. Заложено закладками.

Я беру, листаю, отдаю.

– Читал. И что? Хорошая фантастика.

– Вы там в Спецкомитете вообще от реальности отвалились? – Хват схватил верхнюю книжицу и сунул мне под нос так, что пришлось откинуться назад. – Вот это – про детей с необычными способностями. А эта, – он ударил кулаком по второй, – про то, что делает эволюция с людьми.

– Не преувеличивай, там о другом. К тому же идеи витают в воздухе. Все об этом пишут. И даже фильмы снимают. Про полет на Марс, например.

– Марс меня не интересует, – отмахнулся Кондратий. – Это все научная фантастика, а точнее – фантастика ближнего прицела. А здесь – серьезно. Это шпионаж, шпионаж будущего.

– Слушай, – говорю примирительно, – пусть так. Шпионы будущего. Прекрасно! Но от меня что хочешь?

Он не ответил. Достал папиросу, размял, прикусил, чиркнул спичкой. Посмотрел.

– Так-так-так, – тянусь к журналам, беру один. – В кое веке кромечники обратились в Спецкомитет за помощью. С чего такая честь?

– Во-первых, это ваша епархия, – Кондратий выпустил густую струю дыма, – а во-вторых, нужен кое-кто необычный. Для подстраховки.

– Значит, они в Братске?

– Братья в Братске, – усмехнулся Хват.

– И тебе нужен мой воспытуемый?

– Назовем так.

– И что ты будешь делать?

– Ты действительно хочешь знать?

– Напугаете?

– Проведем профилактическую беседу, – поправил Кондратий. – Попытаемся наставить на путь истинный. В конце концов, писать про изобретение трактора на атомном ходу тоже очень интересно.

– Вот только читать – мучение.

– А это как написать, – хладнокровно сказал Кондратий. – Талантливо или бесталантливо.

– Думаешь, согласятся?

Он пожал плечами.

– Всегда есть альтернатива. Писать в стол. Ждать десятка два лет, пока пройдет срок давности, и тогда выйти в тираж.

– Все-то у вас просто, у кромечников.

Кондратий поморщился.

– То ли в Спецкомитете – сплошное благорастворение воздухов. Как, кстати, поживает Страна ЛЭПия? Воюете?

– Не мы начали, – говорю. – У нас – атомная энергетика, у них – гидроэнергетика. И вместе нам не сойтись.

– Да, наслышаны, – усмехнулся Кондратий. – Гидромедведь так просто свое царство не отдаст. Закон – тайга, медведь в ней царь. Да и в фаворе они, вон какими темпами развиваются. Один только Ангарский каскад чего стоит. И Братское море.

– Звучит как братская могила, – разговор перестаёт быть томным, но чувствую – Кондратий приехал в том числе и за этим. Прозондировать почву. Войти в курс. Измерить напряжение. Напряжение? Изволь. – Им волю дай, они на дно всю Сибирь опустят, как Атлантиду. Слыхал о Матёре?

– Это откуда старики отказались уезжать? Островок какой-то?

– Вот-вот. Деревенька на острове. Погост. Дерево еще какое-то вековечное у них росло.

Хват достал очередную папиросу, размял курку:

– Только не говори мне, что они эту Матёру на дно вместе с жителями пустили…

– Темная история, – тоже берусь за папиросу. – Никто толком не разбирался. Но пугалку из нее сделали – будь здоров. Чтоб никому неповадно.

– Атомная энергетика – тоже не подарок, – сказал Кондратий. – Станция рванет, мало не покажется.

– Типун тебе на язык, – искренне. – Не допустим. Не позволим.

– Гидроэнергия, атомная энергия – прошлый век, – морщится Кондратий. – Вот генераторы Козырева – это будущее. Я пробиваю начальство перейти на них.

Извлекает из бездонного портфеля совсем неожиданные вещи – весы, гироскоп, набор гирек и поглотитель вибраций. Уравновешивает раскрученный волчок, подключает виброгаситель. Идеальное равновесие. Дальше следует серия чудес – растворяем сахар в чае – равновесие нарушается, добавляем лимон – равновесие нарушается.

За такие фокусы не грех и выпить.

Кондратий налил водки, хрустнул огурцом и сообщил, словно невпопад:

– Мир в смешанном состоянии, понимаешь? Будто некто должен сделать решающий выбор, но не хочет или не может… Вот и существуем, словно кот в ящике, то ли мертвы, то ли дохлы… Они мне нужны для формирования позитивного образа будущего. И, что важнее, – диагностики. Чтоб у вас станции не рвались, а Матёры на дно не уходили.

От его манеры неожиданно перескакивать с темы на тему в разговоре отвык, поэтому несколько секунд соображаю – к чему он?

– Братья? – И вспоминаю: в училище нас с Кондратием принимали за братьев. Кастор и Поллукс, тоже мне.

– Ага. Они, может, и не великие писатели, но у них есть то, что нам крайне необходимо. Понимаешь?

– Воображение? – предполагаю.

– Печень, – серьезно сказал Хват. – Нам нужна их печенка, которой они ощущают общественный запрос. И если после книг о счастливом коммунистическом будущем они вдруг сочиняют махровую лемовщину-кафкианство, для нас это сигнал. Тревожный звонок. В обществе происходит нечто нехорошее, нужны неотложные меры. Заворачивать гайки. Или спускать пары.

– Птички в клетке, – Кондратий посмотрел вопросительно. Поясняю: – Шахтеры использовали птиц для определения скопления метана. Который мог рвануть и уничтожить всю шахту. А птицы его хорошо чувствуют.

– Птички в клетке, – повторил Хват, хмыкнул, хрустнул огурцом.

Пули будущего

– И сколько мы должны будем все это скрывать?

– Не понимаю, – Кондратий закурил. – О чем ты?

Смотрел в окно на кольцо Мира, по которому движется переполненный автобус.

– Вот это. Наши литерные города. Группу советских войск на Хоккайдо. Полет на Марс. Или про Марс уже знают?

Кондратий хмыкнул, стряхнул пепел в блюдце.

– Для этого все и делалось. Чтобы до поры до времени никто ничего не знал. И не догадывался. И даже в сборнике Фантастика-1967 не прочитал. Корабль с непроницаемыми переборками. Помнишь?

Как не помнить. Эту байку даже Иванне рассказывал.

– Ты ведь понимаешь – иначе не получится. Модельные расчеты…

– К черту расчеты! – Хлопаю ладонью по столу. – Люди – вот в чем вопрос. Выдержат они такую нагрузку? Все эти годы нехватки, нищеты, когда капиталистические страны будут обходить нас по производству жратвы, тряпок, приемников, телевизоров? Ведь они когда-то спросят – а чего ради?! Ради чего Советская власть, если я, рабочий бригады коммунистического труда, живу в десятки раз хуже рабочего, из которого пьет соки его капиталистический хозяйчик? А ведь они спросят. Обязательно. И что мы им ответим? Предъявим? ОГАС? Полет на Марс?

– Должны выдержать. К восьмидесятому году будем жить при коммунизме, не забыл?

– Да-да, слышал. Только…

– Эксперименты Мао нам не по плечу. Большие прыжки и культурные революции – вот цена отказа от базовой модели построения коммунизма. Но Китай склонен к опасным социальным экспериментам. Не удивлюсь, если через десяток лет они выберут другую крайность – какой-нибудь капитализм с национальной спецификой и под руководством коммунистов. Лучше держаться от них подальше и подольше.

– А если не успеем? Двенадцать – пятнадцать лет – всего ничего. Что тогда?

– Успеем, – сказал Кондратий. – Обязательно успеем. К тому же… Чем черт не шутит? Этих ваших детей не стоит сбрасывать со счетов. Смогли поставить себе на службу атомную энергию, построить Братскую ГЭС. Так неужто с детьми не справимся?

– Иногда мне снится кошмар, что нет, – говорю. – И они не дети, далеко не дети. Они – пули. Пули будущего.

– Как ты сказал? – переспросил Хват.

– Пули, отлитые будущим, чтобы воевать с настоящим.

– Чересчур красиво формулируешь, – покачал головой старый товарищ. – Что мои разведчики будущего. Пуля из будущего для разведчиков будущего – самое то. Я вообще думаю, что никаких братьев нет… это один и тот же человек, только из двух разных будущих… Они тут давеча такое насочиняли… когда завершат, пришлю экземплярчик для прочтения. Ну и что?

– Ты ведь знаешь, по всем нашим разработкам спецконтингент проходит как «дети патронажа». Дурацкое название, французщиной отдает. Я так и не смог докопаться, кому первому оно пришло в голову. Не по-нашему, не по-простому – спецдети, хотя бы.

– Спецдети, – Кондратий словно на вкус попробовал словечко. – Хреново, доложу тебе, звучит. У вас в Спецкомитете все с приставкой спец-. Даже борщ в столовой, наверное. А дети патронажа… свежо.

– Свежо должно быть летним утром. Ну, да не суть. Патронаж – патронташ. Понимаешь? Вот это меня и зацепило, что ли. Эти дети, на самом деле, – пули. Мы их можем разглядывать, можем разобрать, порох высыпать и поджечь. Можем по капсюлю долбануть. Но вот оружия, обоймы, в которую можем их зарядить, у нас нет. У будущего – и оружие, и обойма. И дети в эту обойму снаряжены, один к одному, один к одному, один к одном, – приговариваю и отстукиваю по столу. – И оружие это, пистолет – к виску нашему приставлен. Мы еще трепыхаемся, кропчемся, что-то доказать силимся, а пистолет-то – вот, у виска. И будущее его в любое мгновение применить может.

– Тебе книжки писать, – покачал головой Кондратий. – Научно-фантастические. А лучше кота завести, чтоб живая душа в квартире.

– Есть у меня кот, – отмахиваюсь. – Я его и не вижу, только слышу – жрет, мявчит и в лотке скребется… не в этом дело… Нам нужна ответка. Нам тоже необходимо оружие для пуль, которое мы этому будущему к башке приставим. Оно – нас, а мы – его. Все по-честному. Без дураков. Как с Америкой – они нас за яйца атомными бомбами держат, так и мы у них то же место мозолистой рукой сжимаем.

– Политика гарантированного взаимоуничтожения, – сказал Хват. – Как ты только можешь быть вивисектором – не понимаю…

– Не воспринимаю их людьми. Они – животные, лишь до поры обладающие разумом, чтобы прикидываться нами. «Остров доктора Моро» читал? Нейтрализовать животное проще.

– А ты не боишься однажды столкнуться с чем-то, что только будет казаться дитем патронажа, а на деле – совершенно иное, с чем ни ты, ни весь твой Спецкомитет не натасканы бороться?

– Прекрати пересказывать мои собственные кошмары, – говорю зло и опрокидываю рюмку.

Разведчики будущего

– Что за станция такая – Бологое аль Ямская? – спрашивает первый брат, входя в кафе «У Бори и Аркаши».

– А с платформы говорят: «Это станция Зима», – второй брат толкнул первого, замершего на пороге и осматривающего переполненный зал.

Кафе – звучит гордо. На деле – забегаловка для работяг. Со стойками вместо столиков, разваренными пельменями и бульканьем «мерзавчиков», втихаря разливаемых под столом, где на крючках висят авоськи. Братья осматриваются. Осматриваю их. Точно знаю – они выберут нужный столик. Эти высотники-монтажники – только-только с пылу, с жару стройки, неотличимые друг от друга, в спецовках, широких ремнях с цепями, запорошенных очках, которые почти одновременно снимают, протирают чистыми платочками.

Делаю вид, будто вылавливаю особо разваристый пельмень из жижицы под названием бульон.

– Свободно? – первый.

– Не занято? – второй.

Для порядка хмурюсь, словно вспоминаю – не зарезервировал кто столик, потом мотаю головой. До Лизы Саровой мне, ой, как далеко в актерском мастерстве.

– Благодать! – первый.

– Мы не очень помешаем? – заботливо второй.

– Кушать никто не запрещает, – буркаю. – Только рычаги не расставляйте.

– Какие рычаги? – переглядываются.

– Вот эти, – показываю и расставляю шире.

Аркаша и Боря смеются.

– Нет-нет, локти мы на стол не ставим, – говорит Аркаша.

– Не учителя еще, – добавил Боря. – Недавно к нам? Мы вас раньше не примечали.

А как догадались, что к вам, чуть не ляпаю, но тут же соображаю: на стройку Братской ГЭС.

– Ага, взяли на основные сооружения.

– Нет-нет! – машет руками Аркадий. – Прозреваю будущее – ждет тебя дорога дальняя, трефовая дама и пиковый король! И никаких основных сооружений!

– Мы это знаем, – кивнул Борис. – Мы, скажу по секрету, тоже из будущего.

– И как будущее?

– Светло и прекрасно! – восклицает Аркадий.

– Темно и ужасно! – вторил Борис.

– Как так может быть?

– Мы из разных будущих, – говорит Аркадий.

– Более того, мы вообще один человек, – пояснил Борис, еще больше запутывая.

– Человек один, но из разных будущих, вот и получилось нас двое. Парадокс кайронавтики.

– Поэтому мы не в силах предотвратить грядущее – то, что меняет один, другой исправляет… Вот и решили – выдать себя за братьев и заняться общественно полезным трудом.

– Путешествия во времени – парадоксальная штука. Вот так ненароком убьешь собственных родителей… – начинает Аркадий, но Борис ткнул его локтем:

– Балда, кому в голову придет убивать собственных родителей?

Мне. Но благоразумно умалчиваю.

– Всяко бывает… Я говорю – не-на-ро-ком! По ошибке или вообще – случайно. Раздавил бабочку, а машина с дедушкой под откос свалилась…

Пока балагурим и шуткуем, подлетает официанточка. Здрасте, да что угодно, да давно не виделись, не изволите откушать?

– Что можете нам предложить, Альбертина? – щурится Аркаша. – И когда откроете нам свою великую тайну?

Альбертина плечиком дергает, румянцем заливается, хихикает, передничек оправляет. Смотрю широко открытыми глазами. Это не Принцессу на сцене играть. Тут талант нужен.

– А где ваша сестра Эйнштейния? – поинтересовался Боря и подмигнул.

– О чем вы такое говорите, – жеманится Альбертина, – не сестры мы вовсе, она мне в бабки годится, товарищ хороший.

– Ах, Альбертина, Альбертина, – качает головой Аркаша, – не желаете раскрыть свою страшную тайну. Нам, писателям-фантастам, которых пельменями не корми, дай рассказик в «Знание-сила» тиснуть.

– Хороший бы получился рассказик, – кивнул Боря. – Теория относительности ныне в почете. Всё, понимаете, Альбертина, в мире относительно.

– Ой, – вскрикивает Альбертина, – ну, что вы такое говорите, наказники!

– Видишь ту даму бальзаковского возраста? – нарочито шепотом говорит Аркаша и показывает пальцем.

– Вижу, – отвечаю, – а что за возраст такой?

– Возраст нашего пространственно-временного континуума, – объяснил Боря.

– Альбертина, – говорит Аркаша, приобнимая смущенную официантку, – из другого пространственно-временного континуума, скорость движения которого относительно нашего была столь велика, что ее возраст оказался в два раза меньшим, чем у сестры-близнеца. Так ведь, Альбертина?

– Ну вас, – Альбертина вырывается и почти убегает. В другой пространственно-временной континуум.

– Парадокс сестер-близнецов, – сказал Боря.

– Опять девушку смущаете, охальники? – Дама бальзаковского возраста выросла у нашего столика.

– Эйнштейния, здравствуйте! – с преувеличенной радостью восклицает Аркаша.

Но Эйнштейния лишь обмахнула столешницу грязной тряпкой, попутно чуть не сметая тарелку, которую успеваю поднять.

– Как ваше здоровье? – вежливо спросил Боря.

– Не дождетесь, – буркнула Эйнштейния. – Все люди как люди, пельмени поели, шкалик разлили и обратно – на стройку. А вы тут рассиживаетесь (– Расстаиваемся, – поправляет Аркаша, но официантка не заметила), разговоры какие-то затеваете, девчонок смущаете. Может, у вас в Бологом так и принято, а у нас, в Братске, все люди – братья и товарищи.

– Даже сестры? – уточняет Аркаша.

– Даже черт с собакой, – отрезала Эйнштейния.

– Понимаешь, – сказал Боря, когда вновь остаемся втроем, – мы давно обратили внимание на невероятную схожесть Эйнштейнии с Альбертиной. Кто-то мог бы подумать, что они мать с дочкой или бабка с внучкой, но воображение не терпит легких путей.

– Классический парадокс близнецов, – Аркаша машет Альбертине. – Если одного близнеца посадить на фотонную ракету и отправить в релятивистское путешествие, то для него время будет течь гораздо медленнее, чем в нашей системе отсчета.

– На Земле, то есть, – пояснил Боря. – Вот смотри…

– Никаких уравнений! – восклицает Аркаша и прихлопывает тетрадку Бори, которую тот достал из кармана. – Объясняем на пальцах. Как в научно-популярном фильме.

И они принялись объяснять.

– Вопросы есть? – спросил Боря, когда они заканчивают.

– Есть, – говорю. – Откуда у Альбертины релятивистская ракета?

– Вот! – поднимает палец Аркаша. – Вопрос вопросов!

– Если говорить честно, мы не знаем, – признался Боря. – Но есть фантастическая гипотеза.

– Похищение, – страшно шепчет Аркаша.

– Инопланетной цивилизацией, – еще страшнее добавил Боря.

– Меня всегда удивляло – как люди воспринимали Землю плоской, да еще со слонами и черепахами, – вдруг объявляет Аркаша. – Что, если все так и было?

– Как? – изумился Боря. – Уж не хочешь ли сказать, будто Земля и впрямь была плоской и стояла на дурацких слонах?

– Именно, – тычет в его сторону вилкой с насаженным разваристым пельменем Аркаша. – Я называю это сильным антропным принципом. Вселенная создана так, чтобы полностью соответствовать возможности существования в ней человека. Физического существования, уточняет слабый антропный принцип. Но человек – не только организм. Это еще и – мЫшленье, – Аркаша стучит пальцем по лбу. – Понимаете? Значит, что?

– Что? – спрашиваю, ибо уже соображаю – кому все это говорится, ведь между собой они эти темы тысячу раз обсудили, обсосали, обточили, а теперь разыгрывают хорошо отрепетированный спектакль.

– Меняется мышление – меняется и вселенная. Мироздание первобытного человека – совсем не то, что мироздание древнего грека, и, тем более, человека эпохи Возрождения. И мир человека коммунистического завтра будет отличаться даже от мира социалистического сегодня. Там будет не только человек коммунистический, там будет коммунистическая физика, коммунистическая социология и, даже, коммунистическая биология! Поэтому не стоит смеяться над представлениями древних, мол, Земля плоская, солнце вращается вокруг нее, а звезды – хрустальная сфера с огоньками, что на твоей елке. Для них все так и было.

Извлечение двоих

– Как вы пишете вдвоем? – спрашиваю. – Наверху?

– Очень просто, – говорит Аркаша. – Во-первых, сверху далеко видать, до самого будущего. Во-вторых, ничто не мешает думать.

– Мы и думаем, – подхватил Боря. – Кричим другу другу сюжет, отдельные фразы. Кому фраза не нравится, тот предлагает свою. Слово за словом. Предложение за предложением.

– А потом приходим сюда и записываем, – Аркаша хлопает по тетрадке. – Единственная проблема: пишем неграмотно. Даже в вечерней школе у нас правильнописание хромает.

– Не подумай плохого, – подмигнул Боря. – Оно есть, это правильнописание. Но хромает. На обе ноги.

– И что вы видели в будущем?

– Тебя! – хором отвечают братья, переглядываются, смеются.

Альбертина возвращается, расставляет тарелки с разваристыми пельменями. Наверняка, Эйнштейния постаралась зачерпнуть поглубже из огромной кастрюли, в которой они готовятся.

– Вот, записывай: «Я их вижу – мне время тех дней не застит, не прячет во мгле….» – нарочито громко начинает Аркаша.

– «Я их вижу: широких, красивых, глазастых на мудрой Земле!..» – подхватил Боря.

Тетрадка нетронутой лежит на столешнице.

Братья замолкают, смотрят друг на друга.

– Ты чего, Роберт?

– А ты, Рождественский?

– Ты пишешь аккуратнее.

– А ты грамотнее.

– Какой толк в грамотности, если каракули? Склифосовский не разберется.

– Могу попробовать, – предлагаю. – И почерк, и грамотность без ортопедических проблем.

– Аллилуйя! – восклицают хором братья и пододвигают тетрадку в две руки. Суют цанговый карандаш.

– Мороз крепчал… – начинает Аркаша.

– Потекли весенние ручьи… – продолжил Боря.

– Молодая графиня…

– Бедный художник…

Записываю.

– Мы написали кейфовать? Кейфовать? Нет, вычеркиваем.

– Напишем проще: и крепко его обняла…

– О чем повесть? – невзначай интересуюсь, выводя слово «крепчал».

– О золотой мухе, – Борис зачерпнул варево, осторожно подул. Сморщил нос: – Такой запах, будто Эйнштейния поставила их варить в первую годовщину исчезновения Альбертины.

– О стране водяных, – поправляет Аркаша.

– Понимаешь, – сказал Боря, – это сатирическая вещь. Или юмористическая. Про то, как два соавтора встречаются в Бологом и сочиняют повесть. А над ними летает золотая муха, их подслушивает и творит говенные чудеса.

– Какие-какие чудеса? – уточняет Аркаша.

Боря уточнил.

– А еще там живет спрут, который играет на аккордеоне. Осемью щупальцами. И релятивистские сестры. И…

– Откуда ты это все взял? – Аркаша смотрит на Борю.

– Здрасьте, Новый год, мы это вторую неделю на проводах обсуждаем.

– Бакалдака! – Аркаша стучит по столешнице. – Мы обсуждаем совсем другое. Понимаешь, это повесть про детей, которые обладают необычными возможностями, и про взрослых, которые их ужасно боятся и поэтому делают еще более ужасные вещи… вот, в первой части должно быть…

– Не пугай мальчика, – прошептал Боря.

Аркаша сбивается.

– Мальчика? Какого мальчика? Очки протри, девица перед нами.

– Иванна, – пользуюсь поводом представиться.

– Вот, – постучал ложкой по столу Боря. – Иван! Понимаешь?

– Какой еще Иван?! Анна, глухомань, Анечка!

И они спорят. Нет, не об их визави – много чести. Иван, Анна – какая разница? Но грех обижаться. Рассеянно листаю полученную тетрадочку, мысленно фотографирую содержимое. А в голову тискаются неподобающие мысли. С девчачьей стороны. О том, что не прочь с ними. «Не прочь» не развиваю, не распутываю до самой остановки «Сосна», ведь они наверняка живут в мужском общежитии.

– Все это тысячу раз было, – говорит Аркаша.

– Мне неприятно писать про этих твоих детей, – оттопырил губу Боря.

– Они не мои, – говорит Аркаша.

– А чьи? Мои? – разгорячился Боря. – Или его?

– Они – наши, – говорит Аркаша. – Мы этот сюжет с тобой вторую декаду обсасываем на проводах. О том, как землеройки пожирают динозавров… метафорически… – Аркаша отхлебывает из тарелки через край.

– Ладно… – вздохнул Боря и тоже приложился к тарелке, – уговорил. Тогда начнем издалека…

– С Хоккайдо?

– Поехали.

Дело пошло. Пошло так бодро, что диву давалось – как здорово у них получается. Наверное, когда сочиняет один писатель, ничего особенного не происходит – сидит человек, карандаш грызет, в потолок смотрит, а потом – бах! – пишет. «Я помню чудное мгновенье…» Или кляузу на соседа, который в это время решил вбить в стенку гвоздь.

Здесь и сейчас все вширь, все настежь. Пишем. Сочиняем. Смеемся. Жутко спорим, брызгая слюной и пельменями, которые окончательно остыли, превратившись в покрытую жиром неаппетитную массу. Один предлагает фразу, другой тут же разнёс ее в пух и прах, но предложил свою, которую ждет столь же печальная участь, но когда кажется, что этому фразосражению не будет ни конца, ни края, вдруг выковывается то, что ни у Аркаши, ни у Бори не вызывает возражения, и предложение записывается в тетрадь счастливым цанговым карандашом.

Особенно ловко сочиняют диалоги.

– Ты за бабу, а я за мужика, – говорит Аркаша.

– Поехали! – подхватил Боря.

В первый раз даже не соображаю, что это не их очередные препирательства, а препирательства героев, пока Боря не толкнул под руку: записывай, мол, давай! Записываю, аж бумага дымится.

И все окружающее куда-то исчезло. Отодвинулось далеко-далеко. Остались только они – братья-писатели, по совместительству монтажники-высотники, да их скромный секретарь, по совместительству – оперативный работник Спецкомитета.

А затем все закончилось.

«Наверное, он выстрелил, потому что мир изменился.»

– Подпиши, – говорит Аркаша, – станция Зима тире Братск.

– И дату – апрель-ноябрь тысяча девятьсот шестьдесят седьмого.

– Мы в апреле это задумали, – поясняет Аркаша, закуривая.

– А в ноябре завершили, – тоже закурил Боря.

Смотрю на ворох страниц перед собой.

– И что с этим делать?

– Читать, – пожимает плечами Аркаша. – Это для тебя.

– Исключительно для тебя, – кивнул Боря. – А продолжение…

– Продолжение сочинишь, – Аркадий, озабоченно смотрит на часы. – Где же они?

– Что хорошо в релятивистском кафе, так это то, что время относительно, – усмехнулся Борис. – Ну, долго еще ждать?

Хлопает дверь, впуская ледяное дыхание улицы.

Дятлов.

Часть вторая. Операция «Робинзон»

Стрельба по-македонски

На стрельбищах остались вдвоем. Автоматные очереди стихли, бойцы собрали гильзы и погрузились в машины. В наблюдательном пункте – дежурный да наряд. На нас они не смотрели, обсев печку и отогревая промерзшие руки. Руки – это важно. Береги руку, Сеня. А точнее – Иванна.

– Что с ними будет дальше? – спросила она то, что и должна была спросить. По моим расчетам. Должна была раньше, но дотерпела до такого вот момента. Обманчивого уединения.

– С кем? – прикинулся я, ведь и это от меня ожидалось. Не стоит обманывать чужие ожидания. Дабы не расстраивать друзей и вводить в заблуждение врагов собственной предсказуемостью. И напел:

– Если друг отказался вдруг…

Хмурится, став больше похожей на девчонку, чем на пацана. Капризную девчонку.

– Ты понял.

Достаю сигареты «Друг» и пытаюсь закурить на ветру. Ветер сбивает огонь со спички. Но на любую непогоду имеется хитрый прием. Выдвигаю крышку коробка и прячу зажженную головку внутри. Затягиваюсь. Кашляю. Нет, это не «Друг», «Враг» какой-то.

– Не наше дело, – говорю. – Наше дело – выслеживать, хватать, валить, а когда не получается хватать и валить, метко стрелять. Как по мишеням. Не забивая голову лишними вопросами. Много вопросов – много печали, стажер. И вообще, смирно! К стрельбе приступить!

Нужная струна зацеплена. Мне самому не понравились выверты с кромечниками. Кромечник – друг, но, как ни крути, а ящики у нас конкурирующие. Словно в США. Нет, не словно. У нас – здоровая конкуренция, за все хорошее. А у них – нездоровая, где человек человеку товарный фетиш. У нас – борьба хорошего с очень хорошим, а у них – за прибыль. У нас… С усилием прерываю политическое коловращение. Ерунда это, а в сухом остатке – застарелая дружба однокашников, которых судьба свела в одном училище, а потом зацепила парой острых ситуаций на границе. Был у майора Деева товарищ, майор Петров.

Докурить и довспоминать не успеваю – курсант хватает со стола оба пистолета и отрабатывает мишени стрельбой по-македонски. Отрабатывает грамотно, без напряга, характерного для новичков. Словно родившись с пистолетами. Любо-дорого смотреть. Все внимание на мишенях. Очередность. Одновременность. Черные точки гнездятся на белой бумаге. Двоих на раз уложит.

Не веду и бровью, чтобы не возгордился. Хуже нет для курсанта чувствовать доброе отношение начальства. Тем более – любовь. Ибо любовь начальства исключительно одного рода. Того, за которую статью припаивают. В переносном смысле.

– Почему без разрешения изменили задание, курсант? – интересуюсь ласково, с любовью. Не хвалить же.

– Товарищ майор, … как лучше…

– Как лучше, товарищ курсант, решают ваши старшие товарищи и ваш наставник. А потому, товарищ курсант, за злостное нарушение правил поведения на стрельбах марш-бросок до казармы и внеочередной пэхэдэ. О количестве внеочередных нарядов сообщу позже. Все ясно?

– Так точно, товарищ майор. Разрешите приступить?

– Приступайте. Время пошло.

И время пОшло.

Низы

Парково-хозяйственный день удался на славу. Руки ныли. Костяшки пальцев кровоточили. Длинный коридор между кубриками казармы пришлось драить в одиночку. И не каблуком сапога. А обломком стекла.

И спину ломило. И юбка казалось нелепой. Чересчур короткой. А блузка – чересчур узкой. Но все неудобства от перемены пейзажа. Внешнего и внутреннего. И название подходящее – Низы. Братск с литерой один.

Тихо играет джаз.

– Что будете заказывать? – Официантка, чистенькая, крохотная, с белой наколкой в густых волосах.

– Водку, – говорю.

– Коньяку двести грамм, – Дятлов не обращает внимания. – И медвежатину, Насёна, как полагается по ассортименту.

– Так ведь Иван Иванович строго воспрещает… – Насёна округлившийся ротик блокнотиком прикрывает.

– Ничего, мы ведь Гидромедведю не служим, у нас своя контора, – Дятлов подмигивает. – И свои охотники.

Рука дружески придерживает Насёну за талию, официантка не возражает, продолжая строчить в крохотном блокнотике.

Всегда хотелось знать – что они там пишут. Впрочем, вру. Никогда не хотелось. И опять вру. Потому как никогда ничего подобного не попадало воочию. Только в кино.

– А к нам Евтушенко заходил, – говорит Насёна. – Он в доме культуры поэму про нас читал, а потом сюда.

– Про вас? – усмехнулся Дятлов. – Про официанток кафе «Падун»?

– Ой, нет, что вы! – Насёна хихикнула, вновь прикрыв ярко накрашенный ротик блокнотиком. – Про ГЭС, про Братскую ГЭС. Так поэма и называется: «Я, Братская ГЭС». Неужели не слышали? Даже по радио передавали.

– Люблю вас, – говорю, когда Насёна убегает за заказом.

Дятлов в привычной позе – на стуле боком, нога на ногу, локоть на спинке, между средним и безымянным – сигарета. В профиль к курсанту. Глупому созданию. Смотрит на эстраду, где музыканты в ослепительно белых рубашках и узких галстуках старательно трудятся над инструментами, извлекая шуршащие звуки джаза.

«Что теперь будет?» – мелькает мыслишка. Вполне бабья. Даже не девичья. «Попрет», – отвечает голос. На еще одно пэхэдэ. Но он молчит, будто и не расслышал. Зачем привел сюда? Будем теперь разоблачать поэтов? Разведчиков не будущего, но душ? Такой пригодился бы, разведать собственную душу. Которая есть смятение.

Разглядываю стоящий на столе железный цилиндр с прорезанными дырками – большими и малыми, откуда сочится бледный свет. И вдруг понимаю, что чересчур свыкаюсь с ролью.

– Кто ты? – вдруг спрашивает он, и не сразу соображаю – кого и о чем.

– Принцесса? Принц? Или медведь? – Дятлов не смотрит, продолжает курить.

Пытаюсь разобраться. Натянутая на пятерню кукла Петрушка – кто? Голова, грубо размалеванная красками, с жутким напомаженным ртом и бубенцами на колпаке, или, все же, пальцы, заставляющие шевелиться руки и болтаться башку?

– Курсант Спецкомитета, – шевелю губами. Но он слышит. Даже не так – знает. Шепот не проникает сквозь плотную завесу музыки и танцев.

– Правильно, – Дятлов стряхивает пепел. – Курсант – понятие среднего рода, чтобы не говорила тебе учительница русского языка. Не он, не, тем более, она, а – оно. Почти как начальство. Но бесполость начальства проистекает из его божественности, – глаз Дятлова хитро прищуривается. Он – камбала. – А бесполость курсанта – от его бесформенности. Он – глина в руках начальства, грязен, податлив и склонен застывать в приданных ему формах, принимая, в силу ограниченности, их за совершенные и прекрасные. И он, в каком-то смысле, прав. Курсант прекрасен, когда драит пол, чистит сортир и стреляет по-македонски. Когда на брюхе преодолевает полосу препятствий. И даже когда признается в любви к начальству, он прекрасен, если в этом нет буржуазной пошлости, а есть лишь не совсем умелое проявление любви к родине и верности идеалам коммунизма. Ты ведь любишь родину, которая с детства взяла на себя весь груз забот о тебе?

– Это долг, – отвечаю твердо.

– А идеалы коммунизма?

– Это убеждения.

– Тогда причем тут любовь? – спрашивает Дятлов. – Ведь во мне, кроме родины и идеалов коммунизма, ничего больше нет. Разве что умения перегрызать врагам горло, но это дело наживное, благоприобретаемое. К тому же, ты в форме курсанта, а значит – парень. Форма определяет сознание. А любовь мужика к мужику у нас уголовно наказуема.

Запутавшись, молчу. А чего хотелось? Впустую произнести признания, как дореволюционная институтка блестящему царскому офицеру? Вожу пальцем по столу, провинившись.

Он протягивает руку и накрывает ладонь.

Когда приносят горячую медвежатину, не могу запихнуть в рот ни кусочка. Будто человечина. Дятлов усмехается и съедает обе порции.

Мирное сосуществование

– Они опасны, – сказал тогда Дятлов, но, устыдившись излишней кривизны аргумента, поправился: – Вы опасны. Классового врага можно уничтожить, классово близкого – переагитировать, если он колеблется в выборе. Но ни Маркс, ни Ленин ничего не знали о вас. Объектом их диалектики являлась человеческая история, а целью – построение справедливого общества, справедливого человеческого общества, уточним для определенности. Нечеловеческая история и нечеловеческое общество не поддаются методам учения, которое всесильно, потому что верно, но всесильно и верно исключительно в приложении к человеку.

Лежим в излюбленной позе в его кабинете: на полу, голова к голове, щека к щеке. Он еще и курил, что неудобно, порой угольки обжигают лоб.

– Зачем говорю об этом? Между нами не должно быть неопределенностей. Недоговоренностей. Советская власть накопила достаточный опыт мирного сосуществования с врагами классовыми. Почему ей не накопить такой же опыт мирного сосуществования с врагами эволюционными? Социализм есть порождение индустриального развития капиталистической системы. В этом его сила и в этом, не будем скрывать, его слабость. Капитализм и коммунизм – смешанная реальность, которую необходимо распутать. Индустриальная система, выкованная в недрах капитализма, практически плоть от плоти, несет его несмываемые черты. Она заточена под частную собственность, под частный интерес, под чистоган, обогащение, под пролетариат и хозяина, а нам приходится пользоваться ею для построения коммунистического общества. Брать способ производства, но отвергать возникающие по его поводу общественные отношения, подменять их другими. Вот только получается плохо. Пока.

Дятлов закряхтел, устраиваясь поудобнее. Под перекатом мышц спины доски пола скрипели.

– Тунеядство. Скверное качество. Бесконечная штурмовщина. Спекуляция. Мещанство. Думаешь, никто этого не замечает в угаре победных реляций к очередному съезду или пленуму? Приходится противопоставлять этому паллиатив обещаний, мол, нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, причем коммунизм понимается исключительно как материальная сверхобеспеченность. Чтобы у каждого было все. По потребностям. Страна Лимония, где сто гудков, и все на обед. Но в том-то и дело: потребности тунеядца, мещанина – неограничены. Их бездонную глотку вещизма никакой коммунизм не заткнет. Особенно построенный на капиталистическом типе производства.

Он остановился, глубоко втягивая сигаретный дым, а затем выпуская его кольцами к потолку.

– Значит, – уточняю, – к восьмидесятому году коммунизм построить не сможем?

– Не сможем, – подтвердил Дятлов. – Даже если сосредоточимся исключительно на подъеме материального благосостояния, капитализм даст нам жару. Уже дает. Изобилие товаров на полках магазинов не приближает коммунизм, а отдаляет. Необходим новый человек. Человек эпохи коммунизма. Капитализм возник тогда, когда в недрах феодального общества вызрели не только материальные, но и духовные предпосылки. Человек эпохи капитализма появился гораздо раньше, чем капитализм возник. Конечно, марксистско-ленинское учение утверждает – измените общественные отношения, изменится человек. Уничтожьте частную собственность и собственность на средства производства, и коммунистический человек будет прорастать там и тут, будто грибы после дождя. Но что показала практика построения социализма? Классовая борьба усиливается, как только социалистический способ производства начинает вытеснять капиталистический. Искоренить хозяйчиков в душе гораздо сложнее, чем запустить человека в космос. И что мещанину следует потакать, манить его не только светлым коммунистическим будущим, но и сытым, изобильным настоящим.

Он встал. Приказал:

– Оставайтесь лежать, курсант.

Зашагал из угла в угол кабинета. Возникает дурацкая мысль, будто в один из проходов начищенный до блеска сапог наступит на руку. Или грудь. Или лицо.

– Такая постановка задачи не подразумевает хорошего решения. Капитализм и коммунизм не смогут сосуществовать долго, кто-то обязательно падет. И я бы не ставил уверенно на коммунизм. Мы гуманно ориентированы. Капитализм не отягощен сентиментами. Фашизм показал – для защиты от социализма капитализм готов выродить любое социальное чудовище, только бы повергнуть врага. Он будет постоянно нападать. Подтачивать. Соблазнять. Угрожать. И нам придется ускоренными темпами строить экономическую базу коммунизма. К восьмидесятому году советские люди должны, кровь из носу, жить при коммунизме. Или страна падет. И коммунизм нужен даже не столько нам, а как пример остальному миру. Но для достижения недостижимой цели необходимы невероятные инструменты. Понимаешь, к чему клоню?

Он остановился, разглядывает. Хочется вскочить на ноги, встать по стойке смирно, только бы избавиться от ощущения распятой на препараторском столе бабочки, которую внимательно рассматривают, примериваясь куда воткнуть иглу. Но понимаю – двигаться нельзя ни в коем случае. Он отошел к окну, присел на подоконник, достал очередную сигарету.

– Перед нами наисложнейшая из задач – заменить мирное сосуществование двух систем мирным сосуществованием двух разумных человеческих рас, – сказал Дятлов. – Человечества и детей патронажа. Почему нет? Чем это хуже сосуществования социализма и капитализма? Необходима тщательная подготовка. Просчет вариантов. Оценка рисков. Пробы и ошибки. Ошибки и пробы. И проверки. Тщательные проверки. Если угодно – на излом, дабы определить предельный уровень нагрузки, который способно выдержать человечество, мирно сосуществуя с детьми патронажа. Равно как и уровень нагрузки для вас, чтобы определить – до какого предела вы способны оставаться верными человеку. Где границы вашей преданности? И здесь трудность. Кажется, спроси, допроси, пытай, засади психологов. Но, на самом деле, такое ни к черту не годится. Все равно, что лететь в космос, продолжая вращаться на центрифуге, но так и не сев в космическую ракету. Практика – критерий истины. Нужна… необходима… архиважна проверка на излом.

«Космос»

– Сказки кончились, – сообщаю с холодком, – начинаются суровые оперативные будни.

Замок щелкает, дверь открывается. Половина лица и глаз. Настороженный и внимательный. Как учили. В невидимой отсюда руке – пистолет. Сколько раз нужно было вломиться в дверь, чтобы выработать все до автоматизма? Могу гордиться, но гордиться нечем. Натаскать человека на зверя – легко. Натаскать зверя на человека – естественно. А вот зверя на зверя? Сейчас и узнаем. Последняя китайская проверка. Вся суть которой – китайская проверка никогда последней не бывает.

Переступаю порог и оглядываюсь. Обживается. По сравнению с тем, что было, прогресс космический. Даже запах затхлости выветрился.

– Чай, товарищ майор?

– Чай не водка, много не выпьешь, – изволит пошутить товарищ майор. На самом деле – мгновение слабости. Слепое пятно. Потому как система определения «свой – чужой» в замешательстве – кто перед ней? И пусть не рассказывают, будто мужчина опаснее женщины. Опыт доказывает обратное. Жестокость и беспощадность женщины иного свойства, недостижимого нами, мужиками.

Слепое пятно сужается. Воспытуемый в домашнем. Волосы убраны. Старательно косит под девчонку. Только-только на строительство из ФЗУ. Табельщица. Или диспетчер. Придирчиво разглядываю. Излишняя старательность. Глаза долу, пальцы подол разглаживают. Если бы не рука за спиной, в которой пистолет, было бы на четверку. Балл долой за старательность. Впрочем, естественность – дело наживное.

– Держи, – протягиваю коробку. – Чтобы быть в курсе последних событий в стране и мире. Не «Спидола», но как звучит: «Космос»!

Принимает коробку. Одной рукой. Неуверенно улыбается.

– Здесь есть радиоточка, по утрам гимном будит. Очень громко играет.

– Звуки гимна родной страны по утрам – то, что необходимо, – соглашаюсь и прохожу на кухню. – И где чай? Дядя Дятлов не просто так к родной племяннице заглянул.

Пока возится с чайником и посудой, распаковываю приемник. Достаю из кармана «Крону», удерживаюсь от того, чтобы лизнуть по контактам, вставляю в гнездо. Снаружи прибор ничем не отличается от тех, что продают в магазине «Электротовары» на кольце Мира. Так и должно – чудо параллельной сборки. Все отличия только внутри. Не в форме, так сказать, а в содержании. В содержании у него мощный резонатор Шумана, или, как говорят в Спецкомитете, ТПД. Хотя лично мне подобные вольности не по душе, ибо веет от них признанием этой самой души.

Колоколю ложкой внутри чашки, пока кусок сахара не растворяется. Пробую. Терпимо. А ведь кому расскажи, что это чудо заварку прямо в кипящий чайник бросало, не поверят.

– Сезон прохлаждения объявляю закрытым, – говорю строго официально. – Отныне и навсегда. Начинаются суровые оперативные будни, где добрый дядя Дятлов, которому можно плакаться в жилетку, если перекосило патрон в стволе, уже не добрый дядя, а товарищ командир. К тому же, товарищ командир отныне не всегда будет в пределах досягаемости, прямой видимости и даже слышимости. Но рядом с тобой всегда будут другие товарищи, которые, если что, подскажут, а ежели подсказать не смогут, придется выкручиваться самостоятельно. По полной и без сентиментальностей. Понятно?

– Так точно, товарищ командир, – чуть ли не вскакивает. И глаза блестят. Засиделась в девках, засиделся в парнях. И если насчет Робинзона у меня и был люфт действовать по собственному усмотрению, то теперь это усмотрение обрело вящую уверенность.

– Вольно, курсант, – усмехаюсь. Узнаю – когда-то и сам был такой. Трудно поверить, но и дядя Дятлов был когда-то молодым, зеленым, наивным и даже, дьявол его раздери, подумывал об артистической карьере. Сложись по-иному, может сейчас бренчал на гитаре в каком-нибудь фильме про мужественных альпинистов или с надрывом выкрикивал на сцене: «Быть или не быть!» Не окажись рядом товарища Ляпина. У обычных людей тоже есть свои ТПД.

Лицо вытягивается, когда пододвигаю «Космос» и начинаю инструктаж. Такого подвоха не ожидалось. И сейчас как никогда похож на парня. Пацана. Принимает позу, в которой застал его у Захер-Мазоха – ладони между колен, спина сгорблена, нос повешен.

– Думал… думал… – бормочет в мужском роде. Чует, что ли? Чувствует, как сейчас вижу – не девчонкой, не пацанкой, а мальчишкой, которому требуется командирское внушение. Без всяких скидок на пол. Хотя, у нас в стране равноправие. Это вон, на загнивающем Западе феминистки какие-то бузят, равных прав с мужиками добиваются вместо того, чтобы строить социализм.

– До самостоятельности дорасти надо, – хочется протянуть руку и щелкнуть по носу. – А пока изволь свою шкурку опытным людям одолжить. Ненадолго. Гарантирую.

Вскидывается и смотрит на меня. Опять перевертыш. Нет пацана. Передо мной девка. Некрасивая, но из тех, про которых говорят – с изюминой. Или – червоточиной? Вот это и проверим.

Но личный подарок тоже имеется. Именной экземпляр «Остров доктора Моро» оставляю на столе. Пусть штудирует.

Спортивная семья

– Ты как, Ваня? – останавливаюсь, тяжело дышу, опершись грудью на палки. Дополнительная опора не помешает. Ибо одно – идти по лыжне, а совсем другое – по лесу. Но в теле приятное предчувствие усталости. Ее пока нет, но в мышцах слегка зудит.

Подкатывает Ваня, одолев очередную пологую горку и тоже останавливается. Вроде как поговорить со мной. На самом деле для такой же передышки. Краткой, но полезной. А где же Аня? Вот и она. Лихо скатывается.

Семейный спортивный забег можно продолжать.

– Готовы? – Поправляю рюкзак на спине. Оборудование, будь оно неладно. – Ну-ка, Ваня, поворотись, – проверяю его рюкзак. Аня щурится. Но ей я ничего не говорю. Берегу самолюбие.

– Папа, мама, я – спортивная семья, – говорит Ваня.

Ага, рабочая легенда именно такая. Спортивная семья пошла кататься в тайгу, сойдя с поезда здоровья, и заплутала. Плутала она, плутала, пока не наткнулась на избушку. Вот только с возрастом неувязочки.

– Брат, его жена и я – спортивная семья, – поправляю Ваню, и на Аню смотрю. Она улыбается.

Продолжаем пробежку. Все должно быть естественно, поэтому до цели предстоит пройти еще много, чтобы изнемочь и более натурально проситься на ночлег. Даже тех двух лесорубов, что попались в лесу, постарались обогнуть по максимальной дуге. Впрочем, и они на встречу не напрашивались.

Лыжи тонут в рыхлом снегу. Палки цепляются за припорошенные кусты. Не столько скользишь, сколько идешь. Даже хочется снять лыжи. Но будет хуже. Мне труднее всего. Но я и самый сильный и самый подготовленный. Коренной сибиряк. Мы лыжи даже летом не снимаем.

Труднее всего Анюте. Часто останавливается, хватается за бок, морщится… Городская жительница. Лично я был против. И чертовски рад. Поэтому возражал, но не настаивал. А ведь нам еще предстоит нелегкое дело – ночевка в лесу. Для укрепления легенды, так сказать. Мы должны прийти к месту назначения изможденными, обмороженными, алкающими, как сказал товарищ майор. Что такое – алкающими? У нас и спиртного нет. Помогает ли спиртное от адской боли в затылке? Спросить бы Аню, но стыдно. Учиться тебе надо, скажет. Поступить в вечерний институт. Военных переводчиков, например. А что? Хорошая специальность. Не все в тайге куковать. Может, на границу пошлют. Во Францию. Там снега нет. И тайги нет. Зато море. Валера-кореш после курсов туда попал. Пишет, что не жалеет. Почти заграница.

Подбадриваю пересказом статейки из «Техника – молодежи» про опыты академика Козырева, мол, время – это материя, а материя – это время. А если и то, и другое относительно, как утверждал Эйнштейн, то пройти тайгу – плевое дело… Вот служба закончится, отправлюсь в Академгородок к этому академику машину времени строить, очень меня данный вопрос занимает! Хочу увидеть будущее. Коммунизм. Детей своих, внуков… В прошлое попасть. Это каких делов можно сделать, если, например, Гитлера еще до войны убить… Или революцию раньше устроить?! Анюту возьму… Особенно после того, что сказала… Скоро все поймут…

И тут вижу медведя.

Резко останавливаюсь. Поднимаю руку. Скрип снега затихает.

Тишина и шатун. Не к добру он нам попался. Потому как если кинется, придется стрелять. И поворачивать оглобли. Из-за похеренной легенды, простите мой иностранный.

Медведь смотрит на нас. Мы смотрим на медведя.

– Он уйдет? – Аня шепчет.

– Может быть, – шепчет в ответ Ваня.

Рука отпускает палку и ныряет запазуху. Пальцы сжимают рукоятку. Я его не боюсь. Я боюсь провалить операцию. Первое задание. Ответственное. Меня не пугает взгляд голодного зверя. Меня пугает то, как посмотрит на меня товарищ майор. Если вернемся ни с чем.

Медведь опускает голову к снегу и идет. Тяжело. Проваливаясь. Идет к нам и не к нам. Параллельным курсом. А ведь параллельные прямые не пересекаются? Помню из школы.

И когда он приближается, поворачивает башку и внимательно нас рассматривает. Мне даже кажется, что пересчитывает и запоминает.

Снайпер

Хулиганов ставят в угол. Где перед ними только стенка. Предполагаю, ибо в угол никогда не ставили, но кажется, будто неизвестные проказники испытывают то самое – стискивающие плоскости. Стылые и синие. Смотреть не на что, только на трещины в краске. И задыхаешься. Воздуха не хватает. Хочется дышать глубже, но вздоха не получается. Хочется вырваться, но сила наказания не позволяет даже на полшага отступить из угла. Голова склоняется. Макушка касается стены. Слезы из глаз.

И здесь разница.

У хулигана – надежда на мягкосердечие наказующего.

Тот, кто занимает тело, мягкосердечия не имеет.

С таким же успехом можно жалеть раскаленный от долгой стрельбы автомат.

Тело сейчас – автомат.

Тело топает вниз по еле заметной на снегу тропке. Морщась от слез и усталости. То, что в нем квартировало, – в углу Ивана, который с Анной притаились за поваленным стволом сосны. Такое не описать. Может, еще и поэтому слезы?

На полпути нога проваливается в снег, сажусь и тяжело дышу. Растираю щеки. Над головой тянутся провода ЛЭП, тихо гудят. А дальше взгляду открывается поток, не скованный зимой, и через него две жердочки – гибельный мосток.

Анна собирает машинку. Умело складывает части. Крепит прицел. Не знаю о чем она думает, но догадываюсь – ей неловко. Да чего там! Ей жутко. Ей не понять сути смешанного состояния личностей. Никто этого не понимает. Но ее жалко. Она должна успокоиться.

– Все будет хорошо, – старательно двигаю чужими губами.

– Что? – Анна отрывается от дела и смотрит на милого. Он ведь ей мил?

– Не бойся.

Злится. Именно потому, что боится. Дергает затвор, вгоняя пулю в ствол.

– Заткнись. Очень прошу.

Где? Вот в чем загвоздка. Там или тут? Или еще где-то? На этот вопрос никто не смог ответить. Потому как никто над ним не задумывался.

Перемахиваю ручей по шатким жердочкам. Шагаю по тропе. Боковым зрением примечаю странное – под буреломом железную коробку с полустершимся костяком и молнией, трансформаторную будку, которой здесь не место… ладно, разберемся… Приземистая избушка, погребенная до крыши снегом, ближе и ближе. Назовите это чутьем, назовите предчувствием, идти туда не хочется. Но как в кошмаре – ноги сами несут к страху. Или как в жуткой сказке. Избушка обитаема – дымец над трубой. Бьется в тесной печурке огонь… яркие желтые пятна кропят снег вокруг. Запах живого разбавляет свежесть леса.

Но это ничего не значит. Сон не требует достоверности, кроме одной: спящий не должен понимать, что спит. Во сне может происходить любая чертовщина, но из него не выскочить, решив проснуться. Как не изменить реальность, предположив, будто грезишь.

Поэтому лучше смотреть на Аню со снайперской винтовкой, обмотанной белыми тряпками. Она осторожно прихлопывает снег, ложится удобнее, щурится в прицел. И чертовски хочется поцеловать ее шершавую щеку, на которой бледнеют пятна веснушек. Остаточные желания остаточной жизни. Позволит? Она много чего позволяла, но теперь? Всего-то и нужно: оценить опасность и ликвидировать ее. Так звучит приказ.

Но где уверенность, что он выполним?

* * *

– Я не смогу это сделать, – сказала она тогда.

А я сказал, что койка ужасно скрипучая и в следующий раз нас обязательно застукают. Будто это какая-то тайна, улыбается она сквозь слезы. Секрет Полишинеля. Нася знает. А что знает Нася, то знают все. Хочу спросить – кто такой Полишинель, но вместо этого:

– Сможешь, – говорю как можно строже. Настолько, насколько это можно сказать голой девушке, которая бродит по комнате и собирает раскиданные впопыхах вещи. – Представь – это всего лишь мишень.

– Мишень не ходит и не дышит. У нее пар изо рта не идет, – говорит Анна. – К тому же я беременна, если для тебя это имеет значение.

И я понимаю – дело плохо. По всем правилам необходимо подать рапорт непосредственному начальству: стрелок группы физически и психологически не готов к выполнению задания. Но я знаю, что никакой рапорт подавать не буду. А буду смотреть, как она натягивает чулки. И смотреть на ее живот, в котором растет наш ребенок… даже странно об этом думать – наш ребенок… Тянусь к сигаретам и роняю на пол книгу со знакомой картинкой на обложке – белый сфинкс на постаменте расправил крылья.

– Как назовем? – спрашиваю деловито, будто все мной решено. – Предлагаю Анютой, если девочка, Ваней – если мальчик… в честь нас самих. Иван или Анна…

Она опускается на пол, прижимает к лицу чулки, острые плечики вздрагивают.

В зачитанном томике чертова уйма закладок…

Девочка и медведь

Мне нравилась сказка про трех медведей. В их дом пробирается заблудшая девчонка, ходит из комнаты в комнату, ест оставленный на столе суп, валяется на кроватях, опрокидывает стулья, а в конце концов засыпает на кроватке Мишутки, самого маленького медведя. И когда вся семья Топтыгиных возвращается с прогулки в лесу, они застают дома полный чемберлен. Медведи ходят из комнаты в комнату и занимаются глупыми вещами: спрашивают друг друга – кто съел их суп, кто опрокинул их стулья, кто нагадил в их горшки, кто разорил все постели? Пока не натыкаются на Машу, не сняв грязные лапти беззаботно дрыхнущую в кроватке Мишутки. Сказка кончается благополучно – медведи раздирают девчонку на части и сжирают, наводят дома порядок, варят из оставшихся костей похлебку и продолжают жить-поживать, не забывая навешивать на дверь замок, когда отправляются в лес.

Я слышал эту сказку много раз, но никогда не думал, что она обернется правдой. И в один прекрасный день постучится девчонка, которая заблудилась в лесу, и примется хозяйничать в избушке как ей вздумается. А за деревьями затаится еще пара людей, на тот случай, если навести в доме беспорядок Маше не удастся. Я их заметил раньше, и сразу почуял, куда они идут. Рано или поздно такое должно было случиться. Он всегда говорил: в покое нас не оставят. Даже в лесу. Шальные охотники не в счет. Это даже полезно и сытно. Но троица пахла настоящей подделкой. Как он в самом конце. Вроде и наружность человечья, а – подделка.

Одно оказалось мне незнакомым.

Запах.

Запах девочки.

Он будил не голод, не злость, а совсем-совсем другое, мне неведомое. Девочка стояла за дверью, а я сквозь щели вдыхал пропитанный ею холодный воздух. Так пахнет похлебка, которую он учил меня варить и хлебать, от нее рот наполняется слюной и хочется зарычать, но не грозно, а мягко, почти ласково. И там, в животе, растекается тепло и зудит. Даже пугать не хочется. Тем более она уже испугана.

Тук-тук, кто в домике живет?

Так должно было случиться. Он предупреждал. И учил, что делать.

Растерзать и уходить. Дальше в тайгу. Туда, на Ямбуй. Что это такое, он так и не рассказал. Ягоды слаще. Речушки и озерца полны рыбцы. Птицы сами летят в пасть. Лето жаркое, зима холодная. Воздух свеж. И никаких людей. Ни настоящих, ни поддельных.

Он об этом толковал даже когда мы подыхали от голода, сам не понимая, что за мука слушать россказни про несуществующий Ямбуй. Будь он, давно бы туда ушли. Но он говорил: завтра. Или через три дня. Вот наделаем солонины, заготовим морошки, разорим улей. Дела всегда находились, особенно летом.

Потом случилось то, что случилось, и путь на Ямбуй навсегда закрылся. Но часть правды в его словах была.

Они все же пришли.

Поддеваю когтем запор и отступаю вглубь дома.

Входи, Маша, твой медведь ждет тебя.

Но для начала поиграем. Ведь твой запах так сладок, что я не могу отказаться.

– Как хорошо, я вас нашла! Мы заблудились с братом и его женой! Они там, на опушке. Сил нет идти. А тут видим – сторожка. Можно присесть? Ноги закоченели…

Транс-Персональный Движитель

ТПД «Космос» – как «Дюшес» по сравнению с плодово-ягодным. Вкус похож, пузырьки, а шибает не так. Чего-то не хватает в этой шипучке. Опьянения. Или растворения. Анестезии. А может, припой не так лег на резонаторе. Схалтурил член бригады коммунистического труда завода «ВЭФ». Чересчур торопился план дать, побежать с друзьями после работы пить кофе с рижским бальзамом, как говорит товарищ Дятлов. Или усталость такое действие оказывает. Общая нервозность. Беспокойство. Атмосферное давление. Резонатор сбился. Слишком холодно. Или, может, жалость к неведомому человеку, чья смерть в стволе снайперской винтовки да на кончике пальца городской жительницы Анны. Почти как у Кощея Бессмертного.

Одолжив тело, по голове не плачут. Почему никто не задумывался: где то, когда его нет там, где оно должно быть? Неопределенность, которая и Нильсу Бору не по зубам. Приходят странные идеи. Например, кое-что знаю про Анну. Грозную снайпершу. Которая вовсе и не грозная. А очень даже стеснительная. Особенно в постели.

– Аня, – шепчу, – Анюта.

Дергает плечиком. Косится.

– Ваня сделает все, как надо, – говорю. – Стрелять не придется.

– Как скажете, командир, – покрасневшая от холода щека продолжает упираться в забинтованный приклад.

Вряд ли ей известны тонкости работы с ТПД. И с единственным человеком, управляемым на расстоянии. Для нее это абракадабра. Абстракция. Еще одна страшная сказка, какие по вечерам девчата рассказывают друг другу в казарме. Что о ней известно? Только то, что знает командир. А знает чертовски мало, потому как испортить девку – одно, а познать женщину – совсем другое.

Хватаю ее за воротник и притягиваю. Она безвольна, как кукла. Нахожу губы и впиваюсь в них. Холодные, шершавые, потрескавшиеся. Спекшиеся и безответные. Прощальный поцелуй. Подарок. Потому что столкнулись совсем не с тем, на что натаскивал Дятлов. Впрочем, он и не скрывал – действовать по обстоятельствам. Причем, опережая обстоятельства хотя бы на шаг. На полшага.

Где потерялись эти полшага? Где споткнулись? Где завязли?

Нащупываю пистолет, приставляю к боку Анны и давлю курок. Пуля должна иглой прошить живот. Утробу. Почему-то это кажется важным… очень важным… Еще. И еще. Сухой треск, будто ветки ломаются в бору, там, за поворотом… Вздрагивает, зрачки расширяются в немом вопросе. Изо рта кровь. Отпускаю, и теперь уже просто тело валится на вытоптанный пятачок перед упавшим стволом. Живое обращается в мертвое. И нет на белом свете ни живой воды, ни мертвой. А есть только рука, которая подносит резко пахнущий порохом ствол ко рту, и воля, которая заставляет прикусить железо покрепче и резко нажать спусковой крючок.

Вышибать мозги – занятие малоприятное.

Медведь

А что же в домике? Тук-тук.

Притворяюсь им. Таким, каким он стал. Седым. Морщинистым. Согбенным. Жизнь на природе, вдыхание свежего воздуха полной грудью. А еще – лютый мороз. Голод. Мошка. Одиночество. Не со мной же говорить?

Старик, я слышал много раз, что ты меня от смерти спас. Зачем?!

Книжечки у нас на почетном месте. Потому как культура. Свобода от общества и культура – вот путь к освобождению от цепей предназначения. Все дороги хороши, выбирай на вкус.

– Заходи, девочка, заходи, – шамкая, шаркаю, трясу рукой с обгрызенными когтями. Надеюсь, именно так должен выглядеть одичавший отшельник.

– Как узнали? – спрашивает Маша. – Что я девочка?

– Прости слепенького, – завожу обычную песенку. – Прости старенького. Вижу плохо, соображаю плохо… что с бедного взять? Проходи миленький, проходи…

Переступает через порог и оказывается в моей полной власти. Гр-гр.

– Скидывай лапти, расстегивай кожушок, протягивай лапки к очажку. Грейся, миленький, грейся.

И самому себе кажусь Бабой Ягой, потерявшей лопату, на которую должна посадить незваного гостя и запихнуть в печку. Вот незадача – ни лопаты, ни печки. И вообще, мы сторонники сыроедения. В животе предательски урчит, но Маша ничего не подмечает, присаживается на корточки у очажка, протягивает лапки к огнецу. Тоненькие такие лапки. Вкусненькие, аж слюнки текут.

– Может за товарищами твоими сходить? – спрашиваю, потому как лучше начать с них. А ее оставить. Для чего оставить – не говорю и самому себе.

– Они мне не товарищи, – отвечает Маша. – И лучше вам не выходить. Пока.

Эвон.

– Это ж почему, деточка? Морозец старым косточкам полезен, ой, полезен. Схожу все же, схожу. Где мои валенцы, где мои теплые? – Кряхтя вожусь в рухляди, оставшейся после него, после таких вот туристов, охотников и прочих заблудших. Тайга – закон, а медведь – верховный заседатель, как любил он говаривать.

– Прошу, не выходите, – отрывается от тепла и передо мной встает. Да так близко, запах окатывает с головой. Куда там медведицам! Звери. Одно слово – звери. – Я сам… то есть, сама разберусь.

Разберется она, хихикаю в кожушок. Приходили тут всякие, разбирались. С ними сказ был прост. Он и не возражал. Одобрял. Только раз остановил, когда заявился некто. Но тот даже внутрь не вошел, снаружи ожидал, когда он выйдет. Там и говорили, а мне оставалось в щелку смотреть. Да лапу сосать. А когда вернулся, долго щетину чесал. Ходил из угла в угол. Дымил самокруткой, от которой чихать хотелось, да в лес убежать.

– Ты, девонька, грейся, – говорю, – кожушок скидывай, вон шкурку на плечики надвинь для теплоты. Чаец поставь, вот в котелке бултыхается. Чебрец добавь, еще какой травцы, а я все ж пройдусь, заодно дровец притараню.

Смотрю одним глазом, как девица кожушок стягивает. Даже выходить расхотелось, но больше не могу в теле старческом оставаться, колотить начинает, во всех местах зудеть. Вываливаюсь наружу, глотаю пастью холод, отряхиваюсь, сбрасываю наваждение, для лихости по глубокому сугробу прокатываюсь, еле сдерживаюсь, не зареветь, и кидаюсь в распадок, всеми лапами снег бью.

Знаю их жужжалки. Ученый. Сколько раз несмышленышем нарывался, пока он не научил охотиться, а не бросаться на первого встречного. Один раз так порвало, еле до дома дотащился, на пороге упал, кровью истекая. С тех пор ученый. Мохнатый бок не подставляю.

Что такое любовь

Продолжаю греть руки и думать: что такое любовь? Не могу сформулировать, но точно знаю – похоже на свойства, коими обладаю. Разве это не полная самоотдача? Не полное саморастворение? Взаимопроникновение до донышка, так, что частичка другого остается внутри, живя собственной жизнью. И предстоит решить – чего же он хотел, посылая сюда? Чтобы так и продолжала сидеть, ожидая возвращения чудища, которое убедилось – опасности больше нет, Маша в полной его власти, и не понимая, как любой зверь, только так и устанавливается над ними власть – обманом и сахарком.

Даже то, что пришлось сделать с остальными, всего лишь акт милосердия. Уж лучше, чем он. Не так болезненно и не столь ужасно. Хотя представлять последующее – отвратительно. Но зверя необходимо накормить. До отвала, прежде чем накидывать узду.

Пламя обжигает кончики пальцев, отдергиваю руку. Встаю, осматриваюсь внимательнее. Берлога. Логово. Жилище. На полке среди закопченной утвари синеет истрепанный томик Уэллса под номером один. Второй подошел бы лучше?

Сколько он здесь? И что случилось, если бы он оставался одним? На самом деле ничего не важно. Всего лишь оттягиваю момент, когда дверь распахнется, и в избушку ввалится он – сытый, распаленный.

Он ведь все будет рвать. Он не знает, что такое пуговицы, застежки, трусики и прочие штучки. Он даже не осведомлен, на что надеюсь, как точно выглядит человеческая самка. Поэтому все надо приготовить. И чертов ТПД здесь не помощник. Крепись. То ли было, то ли еще будет. Вдруг понравится? Лукавая мысль, от которой дрожь.

Раздеваюсь и прислушиваюсь. Заскрипит снег. Заревет зверь. Стукнет дверь. Как там в сказке «Морозко»? Вот только Аленушкой не самочувствую. Самое трудное – пистолет. Пальцы не хотят разжиматься. Ой, как страшно. Что делаю?! Служу Советскому Союзу или Дятлову? Еще нервная дрожь. Нехорошо, когда в постели бьет нервная дрожь. Может, это обычное состояние в постели? Особенно, если постель такая – вонючие шкуры и солома под ними? И пистолет. Черт возьми, почему не соображу: куда девать пистолет?

Успокаиваюсь. Тру предплечья. Переступаю с ноги на ногу. На цыпочках подхожу к полке с посудой и засовываю железку между сковородок. Не обманываюсь надеждой, что если пойдет не так, то смогу допрыгнуть. Не смогу. Испуганное воображение подсказывает, что сделает зверь. Когда заживо жрут внутренности, это больно? Безразлично?

И вот все готово. Голышом под шкурами жду чудища. Вспоминаю «Аленький цветочек», «Морозко» и даже «Белоснежку и семь гномов». Начинаю смеяться. Опыт этих героинь не пригодится. И не потому, что в сказках данный момент стыдливо опущен, а ведь наверняка были, случались. Особенно забавно представить диснеевскую Белоснежку с мультипликационными гномами. А что? Гномы – интересно. Вот у Пушкина – витязи прекрасные. И благородные – все семеро на царевну не претендовали, предоставили девушке выбирать – с кем первым.

Додумать и досмеяться не успеваю. Дверь распахивается, запах свежей крови волной врывается в избушку.

Зверь идет.

Скрипят половицы.

Могучее дыхание.

Ощущение чего-то огромного, заполнившего избу.

Хочу зажмуриться, но приказываю смотреть. Этот страх должно выпить до дна и с широко открытыми глазами.

– Как тебя зовут? – спрашиваю потом, сдерживая слезы. Боль стихала. Почему-то кажется, что он скажет «Пятница». А кто еще может жить с Робинзоном на необитаемом таежном острове?

Но он ответил:

– Медведь.

Обыкновенное чудо.

Робинзон

Медведь плохо помнил, где они жили до того, как поселились в тайге. Робинзон рассказывал, но это казалось юному Медведю страшной сказкой о каких-то городах, где избы стоят друг на друге, земля покрыта мертвой коркой, а ягод и грибов нигде нет и приходится делать непонятные вещи, чтобы набить брюхо. Тогда он еще не питался мясцом, а обожал малинники, в изобилии раскиданные по лесу. Потом Робинзон рассказывать перестал, и вообще стал очень мало говорить с Медведем. Зато продолжал ходить за ним по пятам, словно не понимая, что тот его все равно чует, как бы он не прятался. Да и не умел он прятаться. И ходить бесшумно не умел. И охотился из рук вон плохо. И в грибах не разбирался, принося в избу такую отраву, что если б не Медведь, то помер бы. И ягоды собирать ленился. А в первую зимовку простудился так, что Медведю пришлось самому разводить огонь в очажке и кипятить чай с малиной, отчаянно чихая от дыма.

Робинзон все толковал об эксперименте. И даже что-то писал на бумаге, пока однажды бумагу не пришлось пусть на розжиг в одну дождливую осень. Если тайга крепила Медведя, делала сильнее, ловчее, злее, то Робинзон линял, точно больная лисица. Линял зимой, линял летом, линял весной и осенью, превращаясь в малозаметное выцветшее существо. Однажды он попытался дойти до города, ему понадобилось с кем-то встретиться. Он строго-настрого запретил Медведю следовать за ним, но тот, конечно же, пошел и правильно сделал. Робинзон долго кружил вокруг избушки, потеряв направление, часто останавливался, дышал со страшным скрипом, бормотал, плевался, махал руками, а когда Медведь вышел из чащобы, то он не удивился и принялся рассказывать как сходил в город, и что его до сих пор помнят и ценят.

Его воспоминания напоминали лес – запутанный, заваленный буреломом, с проплешинами ягодных полян и мрачными озерами, без дна и цвета, что таились в чащобе, куда не доносилось ни ветерка, не проникало солнце. Они изливались густо, страстно, слишком быстро, порциями, как у зверя, что стремится быстрее исполнить долг перед зовом природы и передать в вечность свой наследственный материал. Нисколько не заботясь о последствиях, потому как зверь живет только настоящим. И если с мохнатой самкой он бы ограничился зовом природы, то с безволосой, что лежала рядом, он ощущал потребность в чем-то еще, быть может человеческом. Такого он еще не испытывал. Все оказалось по-другому. О людях он никогда не думал как о том, к чему и сам принадлежит, ни с восторгом, ни с презрением или, тем более, со злобой. Они существовали вне его мира, а когда ненароком сюда забредали, он делал все, чтобы это исправить.

Но то, что теперь принадлежало ему, должно остаться с ним навсегда. Они ничего особенного не умели. Кроме как насыщаться друг другом. Так утенок, вылупившись из яйца, принимает птичницу за маму-утку и следует за ней по пятам, отказываясь признавать ошибку, навсегда пойманный в сети импринтинга. Так и он, впервые испытав человеческое, хоть и в столь грубо-физиологической форме, готов следовать за Машей, как следовал бы за ней медвеженок-несмышленыш из сказки, который обнаружил в своей разобранной постели спящую девочку, и вместо того, чтобы загрызть ее, вдруг решил разделит ложе с тощим, безволосым и беззащитным телом, не понимая причин, которые толкнули на столь вопиющее межвидовое скрещивание.

Медведя поймали в сети. Вечная история о том, как ловец оказывается в собственной ловушке.

Визит мертвеца

В дверь избушки стучали. Медведь недовольно заворочался, истомленный. Тоже не хотелось вылезать на холод. Мохнатый бок как печка. Пышущая жаром печка. На печках лежали, вспомнилось. Но лежала ли на ком-то печка? Вот глупость. А почему? Потому что внутри троится. ТПД посылает сигналы. В теле – свежий биологический материал. И еще за дверью тот, кто должен стать проводником из передряги. Мысль тоже стучит, как ткацкие станки ударницы социалистического соревнования.

Осторожно выбираюсь из-под шкуры, опускаю ноги на ледяной пол. Печь растоплена, значит тепло где-то есть, но его пока не нахожу. Иду на ломких ногах, ощущая каждую царапину на теле, каждый синяк, укус. Хочется пустить слезу от сотворенного насилия, но креплюсь. Проверка на излом, как говорил Дятлов. Вот что важно – проверка на излом.

– Куда? – ворчит Медведь. Даже глаз не открыл. То ли чересчур доверяет, то ли уверен – голышом не убегу.

– До ветру.

– Замерзнешь, – зевает. – Там ведрецо около двери. Попробуй в него…

И вновь храп. Разве звери храпят? Разве не опасно в лесу храпеть? Или… или это доказательство, что рядом не зверь?

Останавливаюсь, хотя уже держусь за веревочную ручку двери. Потяни за нее, и обратного пути не будет. Только вперед. Вот оно – редкое мгновение свободы не как осознанной необходимости, а как необходимости неосознанной, когда живешь иллюзией, будто можешь пойти направо, можешь пойти налево, а можешь и прямо пойти, если не боишься потерять коня, друга, жизнь.

И тут пронзает.

Тот самый момент слияния.

Падаю, больно бьюсь коленками.

Кортикальная реакция.

Убивающая свободу. Прижимаю руку к животу. Ой, как быстро. Ой, как страшно. Вот чего боишься больше всего и тщательно скрываешь. А он – молодец. Сделал дело и продолжает храпеть, самец. Не понимая, что своей несдержанной физиологией потянул такую длинную ниточку, что и не угадаешь каков у нее будет конец.

Или… все же не он? Остаточное воспоминание той, что лежит с простреленной утробой? Но… откуда взялись ее воспоминания?! Нет… не может быть…

Вижу изгрызенные кости, вроде бы человеческие, небрежно задвинутые в угол. Тот, кого звали Робинзон? Какая разница…

Хватит мерзнуть. Теперь мерзнуть нельзя. Поднимаюсь с пола и отворяю дверь.

И начинаю кричать. Вернее, кажется, что кричать. Пока зубы не впиваются в костяшки пальцев так, что боль облегчает страх. Пуля аккуратно вошла в рот, но очень неаккуратно вышла, оставив вместо затылка зияющую дыру. Только в романах можно красиво застрелиться. На деле все выглядит менее эстетично. Такова жизнь, деточка. Или смерть.

<Человек жив | человек мертв>. Как по-умному – эффект Шредингера?

Тело сжимает пистолет, отодвигает в сторону, шагает внутрь избушки. Ноги не держат, падаю, опрокинув заодно и ведро с нечистотами. Ворочаюсь в луже, потому что управлять мертвым не так просто, как живым. Но нужно убедиться в самой малости. Проверить зверя на излом.

Это даже хорошо, что он такой. Страшный. Людоед. Минус на минус – плюс. И вот мертвый командир спецгруппы чистильщиков, залитый кровью и мозгами ступает туда, где спит Медведь, счастливо решивший задачку традиционного воспроизводства, чтобы задать ему задачку посложнее. Олимпиадную задачку, как говорит товарищ Дятлов. И пусть попробует не решить. Должен. Обязан. Слабаков не любят. Думаю, как самка. Поступаю как сука.

В темноте избы что-то происходит. Борьба двух начал. Мертвого и живого. Зверя, которому предстоит стать человеком, и человека, который должен помочь зверю в столь нелегком деле.

Отодвигаюсь подальше, вжимаюсь в груду затхлых валенок, тулупов, телогреек. Сдергиваю одну из телогреек и использую по назначению – тело грею. Вслушиваюсь в единство и борьбу противоположностей. Единство им обеспечу, а в борьбе должен победить Медведь. Потому как надежда только на него.

Выстрелы глохнут в реве зверя. Рев зверя глохнет в выстрелах.

Что хочется мне? Хочется благодарности товарища Дятлова за безупречно исполненное задание. Перед строем. Хотя, вполне достаточно и в кабинете. С пожиманием руки и троекратным лобызанием. Не это ли доказательство человеческой, а не патронажной, сущности?

Поезд здоровья

Я чую, она пахнет беспокойством. И еще чем-то, почти неуловимым. Но что заставляет шире расправлять плечи и заслонять ее от толпы. Это так называется – толпа. Люди в спортивных костюмах, с лыжами, рюкзаками, галдят, смеются, дышат. Их слишком много. Посреди площади – фигура лыжника. Не настоящая. Гипсовая. Она погребена под грудой вещей веселых и молодых. Маленькое здание вокзала тоже переполнено веселыми и молодыми. Тренькают струны. Плотные кружки вокруг гитаристов. Звонкие девичьи голоса и суровые юношеские баски поют хором.

Не будь я тем, чем стал, убежал обратно в лес. Даже без нее, моей самки. Я до сих пор про себя ее так называю, как Медведь. Самка. Моя. Но зверь упрятан глубоко внутри. Усмирен и скован. Поэтому говорю:

– Все будет хорошо.

Она кивает. Бледная до зелени. И морозец не помогает расцветить щеки розовым. Мне ее жалко. Такая хрупкая. Только теперь, в сравнении с окружающими молодыми телами – тугими, пышными, пышущими – понимаешь насколько она маленькая.

Чешется затылок. Он постоянно чешется. Остаточное ощущение другого, в чью шкуру пришлось облачиться. Перевоплотиться в служителя Спецкомитета, в столицу которого направляемся. Старик рассказывал эту страшную сказку. Как от всякой сказки, услышанной в далеком детстве, от нее осталось только ощущение. Страха, конечно же. Думал ли, что придется стать ее персонажем, или даже героем?

– Эй, ребята, давайте к нам!

– Парочка, хватит мерзнуть, у нас теплее!

– Намилуетесь в общежитии!

Не сразу понимаю, что это нам. Со всех сторон. Веселые, звонкие лица и голоса. Темные и светлые кудряшки, красные губы, блестящие глаза. Девчата зазывают в круги. Наверное, им жалко нас. Отстраненных от общей усталой веселости после прогулки по лесу.

Хочу крикнуть в ответ: спасибо, мы и здесь постоим, но она берет за руку и тянет к людям. Рано или поздно это все равно придется сделать. Лучше рано.

Надоело говорить, и спорить,

И любить усталые глаза,

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса.

Я не знаю этой песни. Я вообще не умею петь. Но всё оказывается просто. Совсем просто. Нужно только шире улыбаться. И громче подпевать. Слова не так важны. Они приходят за мгновение до того, как их нужно пропеть, будто кто-то подсказывает.

Толкают в бок. Веселый парень.

– Твоя? – Подмигивает. Кивает на неё.

– Моя, – улыбаюсь, смеюсь. – Моя, любимка, – прижимаю, целую в щеку.

– Держи крепче, – советуют. – А то убежит.

– Не убежит! – Но она вдруг выскальзывает и несется куда-то по площади, растворяясь в толпе.

– Чего стоишь?! Догоняй! – кричат мне, и я бегу за ней. По запаху. Могу поймать даже с закрытыми глазами. Но она хочет поиграть в прятки, и я поддаюсь. Делаю вид что теряю, хватаю незнакомых девушек за плечи и заглядываю им в лица. Курносые. Красногубые. Разноцветноглазые и разноцветноволосые.

– Невесту потерял? Выбери меня! – хохочет златовласка.

– Нет, меня! – заливается темноволосая.

Сколько их! Как деревьев в лесу. Но мне нужна только она. Единственная.

Чуть не врезаюсь в парочку с ребенком, знакомый запах, бормочу извинения, бегу дальше.

– Осторожнее, медведь! – весело кричат во след.

Устаю. Не физически. Чересчур много лиц. Смеха. Людей. И запах ведет прочь. В узкий проход между дощатыми заборами. Глубже в чащу домов, из которых пахнет затхлостью вещей. Я не различаю, где и куда бегу. Главное – нагнать, схватить, а когда это случается, я вдруг теряюсь. Не хочется быть зверем. Мне понравилось быть человеком, которого дружески толкают в бок, которому улыбаются.

– Ну, что же ты? – Она держит меня за воротник куртки, требовательно смотрит. – У нас совсем нет времени. Скоро поезд здоровья…

Что такое стыд? Это не мое чувство. Оно чужеродно, как заноза. Хорошо, что оно полностью в голове, в щеках, в глазах. Глаза можно закрыть, они лишние. Все наощупь. Туда, откуда исходит влажное тепло. Под куртку, под тугие резинки, навстречу голому телу. Ее пальцы в ответ шарят по мне. Ее глаза открыты? Не решаюсь взглянуть, потому что… потому что это становится неважно.

– Давай вот так, – шепчет в ухо и резко поворачивается ко мне спиной, нагибается, ждет.

Я сдерживаю рычание. Передо мной десятки смеющихся глаз. Нет, я вовсе не хочу их. Мне нужна только одна. Одна Маша, которая забрела в избушку к Медведю, а потом повела с собой, как на привязи. Мы соединены чем-то более крепким. Новое тело есть новое тело. Оно размеренно качается и не рычит. Форма определяет содержание, говорил он. Он. Кто он? Тот старик, что жил со мной, пока в одну голодную зиму не исчез. Куда исчез? Никогда не задумывался и не искал. Он был словно поваленное дерево – принадлежность окружающего леса. Не страшное и бесполезное. Разве только когти почесать о трухлявый ствол.

– Быстрее, – просит она. – Могут увидеть, – и хихикает.

А потом я не знаю что делать. Смотреть как она поправляет все на себе? Чего в таких случаях ждут самки? Не решаюсь спросить. Поддаюсь наитию. Вытягиваю губы трубочкой и тянусь к ее гладкой щеке. Она ускользает. Хлопает ладонью по губам и строго говорит:

– Ты – медведь.

Берет меня за лапу и тащит туда, где уже стоит поезд, куда залезают молодые и веселые, и мы залезаем, затолкнувшись в веселую кутерьму, отыскиваем местечко, которого хватает только мне, она садится на колени, обнимает за шею, и мы сливаемся с разговорами, песнями, умело изображая из себя людей.

Иван

Он меня тискает. Насколько позволительно в тесноте общего вагона поезда здоровья, следующего по маршруту от станции Зима до Братска. Позволительно много, так как теснота неимоверная. Кажется, все сидят друг на друге. За исключением тех, кто друг на друге лежит. На вторых и третьих полках. Но всех это только радует. Ни единой искры раздражения не высекается в добродушном и веселом столпотворении. Откуда-то извлекаются съестные припасы, чудом сбереженные во время похода, накрываются столики, появляются бутылки и стаканы, кружки и чайники с кипятком, что уж совсем невероятно – кто, когда, а главное – на чем их вскипятил?

Сижу смирно и млею. Полностью в ощущении тискающих рук. Чертовски нет опыта во всех этих делах. Если бы не остатки памяти Ивана, а также Анны. Спасибо, ребята. Вот еще неожиданный прок от вас – теперь знаю, как ведут себя влюбленные.

Холод уходит окончательно, а где-то внутри сильнее и сильнее разгорается пламя, проступая на щеках румянцем. Смеюсь и пою громче других. Чтобы только не застонать. Хотя и стон никто в этом бедламе не услышит. Хочется спрятать лицо на его груди. От смущения. Но, к счастью, вокруг слишком заняты воспоминаниями, впечатлениями о прогулке. В руки суют кружку с горячим чаем, сдобренным чем-то алкогольным, хлеб с толстым ломтем докторской колбасы. Пытаются всучить еще и хрусткий соленый огурчик, но рук не хватает, быстро соображаю – открываю рот и стискиваю его зубами. Хохот сильнее.

– Так его, так!

– Кусай! Кусай!

И он получает свою долю. Ведь мы, по мнению остальных, молодожены. Поэтому не обзавелись еще хозяйством. О чем думают молодожены, выезжая на природу? Понятно, что не о докторской колбасе. Они сыты друг другом. И вообще – с милым рай и в сугробе. Поэтому над нами подтрунивают. И опекают.

– Вот, помнится, когда мы с Ванькой только поженились…

– Анюта мне и говорит, что кроме яичницы ничего делать не умеет…

– Жена не рукавица, с белой ручки не стряхнешь…

– Дочку Иванкой назвали, сами-то из детдома, родителей не знаем, сложили свои имена…

Но затем коллективное внимание смещается, рассеивается, вновь предоставлены только себе. Жуем бутерброды.

Толчок.

– Поехали!

– Ура!

– Пора в путь-дорогу!

– До свидания, Зима, здравствуй, Братск!

– Ребята, а где расположена станция Лето?

– Ха-ха, в Крыму, известно где!

И тут что-то заставляет впиться в окно, мутное и заляпанное, каким только и может быть окно в общем вагоне поезда здоровья. Но это не мешает разглядеть того, кто пристально смотрит внутрь, в плацкарт.

Иван!

Живой?!

Но что-то в нем, в его взгляде не совместимо с жизнью. Не бывает такого взгляда у живых. Так должны смотреть мертвые. Только мертвые.

Наверное опять сон… не замечаешь как засыпаешь… в последнее время снятся только плохие сны… где Дятлов убивает ребенка, и ничем не могу, а главное – не хочу помешать… они сидят на земле, она прижимает завернутое в одеяло дитя, а он… вытаскивает огромный черный пистолет… выстрел… выстрел, как тот, которым его… ведь тебя…

Рука Ивана дергается, будто на нитках, поднимается, нехотя-нехотя, качается из стороны в сторону. Последний привет с того света. И становится зябко, охватывает дрожь. Колотит. А проклятая фигура словно прилипла к окну. Будто там, снаружи, к вагону приделана подставка, на которой и стоит мертвец. И будет так стоять весь путь от станции Зима до станции Братск. Стоять и смотреть. И махать рукой.

И когда уже готовлюсь соскочить с уютных коленей и броситься прочь, через ноги, через людей, через рюкзаки, лыжи, палки, к Ивану подходят двое, зажимают по бокам и уводят.

Их не успеваю толком рассмотреть.

Куда девается электричество, когда его выключают? Куда девается жизнь, когда ее отнимают?

Часть третья. Нася

Стать человеком

Ночью забываю как он выглядит на самом деле.

Тишина наполняется дыханием – тяжелым и мощным, словно он и во сне совершает тяжелую, почти непосильную работу. В какой-то передаче какая-то женщина, ученый, интересно рассказывала о снах, о том, будто человеку необходимо спать, чтобы мозг обработал дневные впечатления, как ЭВМ, что стоит на ВЦ ОГАС Братска. Ряды огромных шкафов, столы с клавишами, связки проводов. Не личное воспоминание, конечно же, как могу оказаться там? Что там делать? Но привычный страх щелкает сердце – а вдруг? Вдруг по надобности Спецкомитета и товарища Дятлова лично?

Переворачиваюсь на бочок и подкладываю под щеку ладонь. Тусклый свет фонаря, разбавленный стеклом и занавеской, не дает рассмотреть подробности. На полу спит человек.

Человек ли?

Человек звучит слишком гордо.

Человеком еще нужно стать.

Кому нужно? Ему – нет.

Почему спасаю его? Почему предаю всё и всех? Спецкомитет. Дятлова. Товарищей. Сослуживцев. Может, именно потому, что это – пустая оболочка, возомнившая будто существует только потому, что мыслит? Где оно? Что оно? И вообще – чьи это мысли или всего лишь остаточная память тех, кто побывал внутри за все это время? И нет никакой Иванны, а есть затоптанная грязными сапожищами, заплеванная, замусоренная пустая комната, в которую входит всяк, кому не лень, и хорошо, если просто входит, а не справляет в ней нужду, встав или присев в углу. И тогда Иванна – куча чужого дерьма? Нет, невозможно! Невозможно так думать! Лучше сразу застрелиться. Или повеситься. Полоснуть по венам. Выброситься в окно. Спасти и привести домой Медведя… медведя… медведя…

В смешанном, спутанном состоянии – и друг, и враг, и живое, и мертвое…

Тону в дреме, погружаюсь на дно сна и оказываюсь там, где таятся самые отвратительные кошмары – в подземелье, в гулких, сводчатых, влажных помещениях, от которых даже во сне прошибает дрожь. И мочевой пузырь словно сдавливают в тисках. Умру, если не помочусь. Где угодно. Как угодно. Ищу подходящее местечко, но ни одно не устраивает. Не знаю почему, ведь рядом никого. Но не могу себя заставить сделать это здесь. И там. И тут.

Чувствую – обмочусь, но продолжаю брести сквозь жуткий лабиринт, выложенный бурыми кирпичами, по которым струится вода, собирается на бетонном полу в лужи, стягивается в ручейки и убегает в пробитые дыры. Из дыр тянет гнилью.

А потом вижу Ивана. Мертвого Ивана. Который распростерт на железном столе, голый и выпотрошенный. Над ним медленно вращаются огромные лопасти, словно нелепый, чудовищный вентилятор. Множество проводов змеится по бетонному полу, заляпанному зловонными лужами. Что-то щелкает и трещит в металлических шкафах с нарисованными черепами и скрещенными костями.

«Осторожно! Высокое напряжение!»

И оно действительно высокое. Воздух наэлектризован так, что волосы шевелятся. Пахнет грозой. Которая разразилась не в лесу, принеся с собой свежесть, а здесь, в затхлом подземелье, отчего дышать еще труднее.

Тело дергается. Пропустили электричество. Как по лапке лягушки. Сгибаются и вытягиваются вверх руки. Пальцы разжимаются, а затем сжимаются в кулаки, словно мертвец кому-то грозит.

Почему – кому-то?

Ноги упираются пятками в стол, выгибая спину. Иван демонстрирует акробатический номер. Мостик.

Затем расслабление. Исчезновение жизни. И новый разряд!

После которого тело шевелится более осмысленно. Возится. Перекатывается с боку на бок, выискивая положение, которое позволит встать. Подняться. Воскреснуть.

И плевать на внутренности. Электрической жизни ни к чему сердце, печень, кишки.

– Нравится?

Темную фигуру замечаю только когда слышу ее вопрос.

– Смерть – энтропия.

Обряженная в заляпанный сатиновый халат, в каких ходят кладовщики. С надвинутой на лицо маской сварщика, в темном окошечке которой переливается багровое.

– Электричество – новая жизнь, – продолжает глухим голосом. – Квантовый феномен, способный обращать вспять энтропию и течение времени. Что такое социализм? Советская власть плюс электрификация всей России. Так ведь говорил Владимир Ильич?

Меньше всего ожидаю урок политграмоты. А человек задирает маску сварщика, открывая лицо.

Не лицо.

Морду.

Свирепую морду медведя.

Допрос

Вопросы, допросы. Допросы, ответы. Операция «Медведь», будь она неладна. Потому и в пыточной сидим, раскладываем спички, курим папиросы «Дукат», привезенные на этот край света в кармане московского пиджака. Не моего. Хвата.

Бывают промежутки времени, которые и временем назвать – польстить. Безвременье. Чем человек озабочен всю свою жизнь? Потратить время. С пользой, без пользы, но на сберкнижку его не положишь, облигации государственного займа не купишь, в лотерее не выиграешь. Имеешь – трать. Не имеешь – тоже трать, только еще быстрее. А чем заняться в безвременье? В безвременье заняться нечем. Вот для этого и придуманы папиросы.

Размять курку. Извлечь лишние табачины. Примять мундштук. Еще раз примять мундштук. Прикусить зубами. Чиркнуть спичкой. Поднести к курке. Вдохнуть первый дым.

– Ну, рассказывай, Ваня, где потерял Аню, – говорю. – Рассказывай, не таись. Все, как на духу.

– Товарищ майор, так ведь в какой раз можно? – Ваня тоскливо разглядывает пыточную. – Я подробно изложил в рапорте…

– Вот в этом? – поднимаю двумя пальцами, как выпотрошенную лягушку, писанину, покачиваю в воздухе.

Ваня подается чуть вперед, щурится:

– Так точно, товарищ майор, в этом.

– Что напишешь пером, то не вырубишь топором, – наставляю молодца и прикладываю папиросину к бумажке, пока она не занимается синим пламенем. – А вот про огонь ничего не сказано.

Ваня смотрит на пылающий рапорт и взгляд его мне не нравится. Нехороший взгляд. Без испуга. Без удивления.

Стряхиваю пепел на пол, растираю сапогом. Требую:

– Еще раз и по порядку.

Он начинает еще раз и по порядку. В содержание не вслушиваюсь, важнее интонация. Где-нибудь да выдаст, где-нибудь да проколется. Не может не проколоться. Если только… Но не успеваю додумать. Случается и на товарища майора проруха. Мелькает нечто важное и исчезает, махнув хвостиком. Очень такое раздражает. Как ушедшая с крючка рыба. Потому и рыбалку не люблю.

– Согласно разработанному плану, мы с Анной расположились в засаде и изготовились к работе по объекту, Иванна направилась к избе…

Вот. Шпарит по писанному. Его ведь что беспокоило? Ваню беспокоил написанный рапорт, который командир будто бы на его глазах уничтожил. Дешевый трюк. Циркачество. Фокус-покус. И каждый раз ему приходилось излагать дело так, чтобы не слишком повторяться. Что поделать – чем чаще рассказываешь историю, тем меньше в ней правды и больше – украшательства. Атавизм, унаследованный от волосатых предков, которые сидели в пещере у костра и пересказывали друг другу как могучий Эх раздробил дубиной череп могучего Ах. Чем больше приврешь, тем внимательнее будут слушать, а там и кость посочнее подкинут, и самка пожирнее под шкуру заберется. Но здесь-то что?

Не понимаю.

Пока не понимаю.

А потому обречен раз за разом переслушивать, перечитывать, переглядывать это вранье пополам с ахинеей.

Тем более, начальство интересуется. Гибель оперативника – ЧП. Требуется тщательное расследование. Которое, конечно, будем проводить не мы. Во избежание необъективности и семейщины.

И в это мгновение меня осеняет. Да так, что хлопаю ладонью по столу и приказываю:

– Замолчи.

Ваня замолкает на полуслове. Будто радио выключили.

– На сегодня достаточно, – говорю, – свободен до утра. Предстанешь перед комиссией, – не удерживаюсь: – По расстрелу. Поэтому советую выспаться, побриться, поодеколониться и надеть чистое и глаженое. Кру-у-у-гом! Ша-а-агом ма-а-арш!

Банный день

Банный день – сущее мучение. Избежать нельзя, даже если в квартире имеются ванная комната и газовая колонка. После парково-хозяйственного дня все курсанты Спецкомитета, невзирая на пол и лица, отправляются в общественную баню. И вот вопрос: какое отделение выбрать? Мужское? Женское? Прогрессивные западные ученые утверждают: пол – понятие не только биологическое, врожденное, но и социальное. Основываясь на биологии, социальная среда навязывает мальчику и девочке роли мальчика и девочки. Мальчик должен дергать за косичку нравящуюся ему девочку, а девочка – лупить учебником по голове нравящегося ей мальчика. Девочки идут мыться в женское отделение бани. Мальчики идут мыться в мужское отделение бани. При том, что отделения друг от друга ничем не отличаются.

Все это замечательно, но есть нюансы. Например, воспытуемый товарища Дятлова.

Нет, вовсе не требую возведения третьего банного отделения для неопределившихся с половой и ролевой принадлежностью. Лишь прошу освободить от банного дня, поскольку вполне могу помыться и моюсь на оперативной квартире, что расположена на остановке «Сосна» Братска.

– Это приказ, – сухо ответил Дятлов и пошел к уазику сопровождения. Остается только поправить пилотку и забраться внутрь машины, где уже расселись курсанты.

Мест на лавочках нет, сижу на корточках, хватаясь при поворотах за чужие коленки. Девчонки взвизгивают. Спецкомитет – передовая организация во всем. Особенно в уставе внутренней службы. Терешкова только в космос полетела, а у нас девочек и мальчиков на курсы принимают на равных.

Сиськи, животы, волосы. Какие разные! Разнообразнее мужчин. И смотреть приятнее, чего скрывать. Говорю, как ни то, ни се. И ловлюсь на том, что отождествляюсь с ними. Женщина?! Вот такое смешливое, грудастое, плоское, гривастое?! Нет, не может быть. Достаточно заглянуть туда, где хранится государственная тайна. А еще могу оплодотворить и оплодотвориться. Как от них, так и от тех, кто моется в соседнем отделении.

– Ой, девочки, что расскажу…

– А лейтенант мне ласково: ты как автомат держишь, дура…

– В нашем сельпо миленькие вещички выбросили, из-под полы не достанешь…

– Иванна, не копайся, на всех воды не хватит…

– Милого ждет, спинку потереть…

Зубоскалю, отвечаю, даже щипаюсь. На уровне рефлексов везде своя, и везде – чужой.

Когда вся толпа упархивает, а из открытой двери вырывается плотное облако пара, решаюсь – стягиваю трусы, прикрываюсь мочалкой и вступаю во влажную духоту. Точно на вражеской территории, без знания языка, где каждый может разоблачить, задав самый простой вопрос.

Дятлов ничего не делает просто так. И если посылает в баню, то это не только забота о чистоте тела, но и задание. Вот только какое? Чего он ещё не знает о женщинах? Или в Спецкомитет затесалась крыса с вражеской стороны? Такое бывает, конечно же.

– Спинку потри, – из плотного облака возникает тонкая рука с пышущим пеной мочалом. – А потом я тебя потру, – хихиканье.

Делать нечего, прикрываюсь только паром, вожу по худенькой спине мочалом.

– Закрылки, закрылки не пропускай. И шибче, шибче.

– Будет тебе шибче, – ворчу. А она вдруг поворачивается, и руки скользят по ее грудям. Маленьким и твердым.

– Тебя ведь Иванна зовут? – Кого-то она напоминает. Какую-то артистку со скуластым лицом, широкими бровями и худобой.

В шуме и гаме помоечной никому до нас нет дела.

– У тебя сиськи красивые, – говорит она и сжимает свои: – А у меня ничего нет, перед парнями стыдно. Доска два соска.

– Повернись, – говорю, – закрылки надо дотереть.

Поворачивается. Ловлю на мысли, что впервые захотелось определенности. Противоположной определенности. Аж до зуда. До напряжения.

Упирается в кафель. Выгибает спину, как маленькая кошка. И продолжает болтать:

– А я тебя давно приметила. Ты особишься, девчонки тебя зазнайкой считают, ой, только им ничего не говори, девчонки хорошие, душевные, я понимаю – служба, ты не в общежитии живешь, а где, на квартире, скучно, поди, одной-то, может попросишься к нам, у нас в комнате койка освободилась, девчонку в Казахстан перевели, туда, где целина, а она ничего преж не сказала, тайком рапорт подала, не попрощалась, вещи бросила, да и зачем на целине чулки да туфли, а еще мы решили на вечерний поступать, хочу на переводчика учиться, нет, не английский, хочу с японского переводить, даже и не знаю почему, очень далеко от нас Япония, люблю, когда далеко, и загадочно, девчонки смеются, гейшой прозвали…

Она продолжает бесконечный рассказ, и это даже хорошо – не нужно его поддерживать. Просто мою. С ног до головы. Одеваю в плотную пену. Белые хлопья укутывают стыдную наготу и гостайну. И получаю удовольствие. Неожиданно. Только перестав быть одиноким понимаешь, насколько одиночество тяжело.

Не было ни копейки, да вдруг акын.

История Наси

Она – дитя деревни. Во время войны солдаты привечали сирот, делали их детьми полка. Насю приветила деревня. И название у деревни подходящее – Великая Грязь. Только в Великой Грязи могло родиться такое существо, как Нася. Мелкое, тощее, от известной матери и неизвестного отца. Впрочем, почему неизвестного? По пришедшей спустя несколько дней после ее рождения похоронке, законный отец пал смертью храбрых в боях на полях Европы, так и не повидав за последние три года своей жизни ни жены, ни, тем более, новорожденной дочери. Мать задрал зимой медведь-шатун.

Ребенок был настолько тощ, что даже имя к ней прилепилось не полностью, а нелепым обрывком, огрызком. Не Настя, не Анастасия, а всего лишь Нася. Нася из Великой Грязи. Вся биография и вся судьба в имени и месте рождения. Великая Грязь была миром для крошечной Наси, миром, где каждый – ее отец, мать, брат, сестра. Кто-то отдавал сиротке поношенное платьице, оставшееся от дочки, кто-то совал погрызть морковку, а председатель колхоза, однорукий ветеран, потчевал Насю леденцами с приставшими крошками махорки. Даже места постоянного житья у нее не было, кочевала из дома в дом, словно цыганка, засыпая там, где застала ночь, если было лето и не хотелось проситься в душные, пропахшие тяжелыми запахами нужды пятистенки.

То, что мир гораздо больше укрытой в тайге Великой Грязи, Нася поняла когда ей вручили новенький портфельчик и отвели в школу, в первый класс, где учительница первая ее, только-только приехавшая из райцентра в эту глушь по распределению, спросила детей:

– Что такое Отчизна, дети?

– Великая Грязь, – осмелилась пискнуть в тишине класса Нася, и все засмеялись. Только учительница не засмеялась. Она вздохнула и принялась рассказывать. Рассказывать этим детям о мире, который раскинулся далеко за пределами их крошечного поселка, затерянного на пустынях Сибири. Может именно тогда Нася и решила выбраться из Великой Грязи на просторы Отчизны. Чем взрослее становилась, тем больше ей надоедал патронаж деревни. Да и председатель продолжал ее усаживать себе на колени и совать в рот приторные леденцы…

И как только в ее руках оказался новехонький зеленый паспорт с фотографией, единственной фотографией себя, которую имела Нася, она сбежала. Даже не так. Она собрала нехитрые пожитки, которые хранила в колхозной конторке, куда ее определили по совместительству сторожихой и уборщицей, и отправилась на железнодорожную станцию.

И началась жизнь на колесах. Нася бралась за любую работу, которую только можно найти в поездах. Она не желала оставаться на одном месте, пока не осмотрит все уголки Отчизны. Она ехала из Москвы во Владивосток, из Алма-Аты в Магадан, из Вильнюса в Петропавловск-Камчатский, переходила из поезда в поезд, чтобы увидеть еще больше городов и весей необъятной Советской страны. Работала не за страх, а на совесть, поэтому начальники поездов охотно принимали на работу пигалицу. Впрочем, часто ее принимали за мальчика, чем Нася охотно пользовалась, совершая поездки то как проводница, то как проводник.

Больше всего ей нравилось работать не в спальных вагонах, не в купейных, а в плацкартных, и даже общих, особенно в поездах здоровья, где толпился, клубился, пел, смеялся новый, молодой, задорный и азартный народ. Бородатые ребята в ковбойках, веселые девчонки в ватных штанах и куртках, с гитарами, рюкзаками, влюбленные, сидящие в такой тесноте, что девушкам приходилось умещаться на коленях возлюбленных, – они ехали в такие места, о которых Нася слышать не слыхивала, и лишь потом по радио передавали новости об очередных успехах ударных комсомольских строек на вновь открытых полюсах коммунизма.

Однажды она встретила в поезде громадного, похожего фигурой и повадками на медведя человека, которого его спутники называли Иваном Ивановичем. Проникнувшись к крохотной проводнице особым благоволением, он постоянно гонял ее за чаем, угощал конфетами «Мишка на Севере» и «Мишка косолапый», рассказывал о грандиозном строительстве на Ангаре крупнейшей в мире гидроэлектростанции. И Нася решилась. Сошла на станции Тайшет и вскоре оказалась на стройке Братской ГЭС. Крошечная Нася на огромной стройке. Поскольку квалификации у нее никакой не было, то определили ее в арматурщицы, где с множеством других девчонок, завернувшись в ватники от пронзающего насквозь ледяного ветра, плела арматуру для бетонных блоков, которые ложились в основание колоссальной плотины. Крошечная Нася противостояла могучей Ангаре. Именно так она себя ощущала. Мир представал интереснейшей и загадочной сказкой, а потому в нем не могло быть скучных дел. Даже когда она с девчонками на верхотуре замазывала трещинки на серой спине плотины, даже там ее мастерок представлялся Насе сердечком, которым она залечивает царапины Братской ГЭС. Это был какой-то иной мир, отделенный от мира, в котором прозябала деревня Грязь, герметичными переборками, и даже время здесь текло иначе, Насе казалось, что она работает на стройке считанные дни, а на самом деле пролетали недели, месяцы, годы…

– Ты не представляешь, что было, когда ее открыли, – Нася крепче сжимала ладонь, но взгляд устремлялся вдаль, будто видела прошлое. – Никогда не думала, как такое можно пережить… будто… будто сама стала электричеством, понимаешь? Крошечной частичкой могучей силы… только не смейся, пожалуйста…

– Вовсе не смеюсь, – говорю серьезно, удерживаясь, чтобы не погладить ее по круглой головке. А ведь она старше. – Слушаю. Все-все, что расскажешь. Очень интересно. Правда.

И она продолжала. Продолжала описывать то, что поначалу, казалось, испытала только она, но потом девчонки по секрету делились – и они это почувствовали. ЭТО. Кто-то из опытных, кто давно с парнями женихались, сравнивали ЭТО с любовной истомой, только более сильной и не обессиливающей. Но Нася знала в чем дело.

Электричество. Электричество текло по ним. По всем, кто строит Братскую ГЭС. Они – провода, проводки, лампочки, переключатели, нагрузки. Постоянно под напряжением. Постоянно в силе. В электрической силе. Насе порой казалось, что умеет включать свет, не прикасаясь к переключателю. Надо поднапрячься, собрать электрическую силу, что дает Братская ГЭС, и ей, и всем, и высечь искорку. Достаточно – крохотную. И готово! Да будет свет!

И еще она чувствовала: электричества в них не поровну. Братская ГЭС делила его не по-братски, а по тому, сколько мог принять каждый этой искрящей силы. Крохотная Нася – немного, чуть-чуть. Не умещалось в ее тельце больше. Но были среди знакомых девчонок, вполне себе дородных и спелых, в ком этой силы запасалось и того меньше. Не в размерах дело, ох, не в размерах.

История Наси (продолжение)

Особенно остро она это поняла, когда вновь столкнулась с Гидромедведем.

– Кем-кем? – Аж сердце заколотилось. Черт знает что в голову пришло: когда? Откуда? Неужели?!

– Директором, – сказала Нася. – Иваном Ивановичем Наймухиным. Его все так называют. За глаза, конечно. Очень похож на медведя. Будто мишка, хозяин тайги, вышел из леса, встал на задние лапы…

И тут вспоминаю. Первый и последний спектакль. «Обыкновенное чудо». Вот действительно – чудо. Вполне обыкновенное.

– Он любит все, что с медведями связано. У него, говорят, в кабинете настоящая картина висит… ну, та, с медведями… Шишкина!

– Утро в сосновом лесу?

– Ага. И еще он запретил в тайге на медведей охотиться, представляешь? И все охотники, лесники его послушались. Даже браконьеры. А если кто-то запрет нарушает, то очень об этом жалеет, – Нася передернула плечиками. Жалость к самому себе – для нее самое страшное наказание.

Усмехаюсь. Почти как Дятлов.

– А про спектакль… – Нася наклонила голову, зыркнула. – Меня помнишь? Я цветы принесла… от Ивана Ивановича… и автограф просила… у меня никогда не было автографов настоящих артистов. Вот у девчонок есть, от Пахмутовой с Добронравовым, от Кобзона, а у нашего прораба даже Фиделя Кастро автограф есть, представляешь?

– Понятно. – Хотя ничего не понятно. Букет от самого Наймухина. От Гидромедведя. Принцу-медведю. А еще там имелся конвертик. В конвертике – записка. Которую Дятлов внимательно прочитал, но не отдал. – Как же ты в Спецкомитет попала?

– По вербовке, – пожала плечиками Нася. – Объявили, что требуются вольнонаемные, можно без квалификации, вот и завербовали. У вас и паек гуще, и зарплата выше… и общежитие хорошее… – она грызла ногти, не смотрела.

Пришлось взять за острый подбородок, вздернуть, посмотреть в глаза. Изобразить товарища майора Дятлова. Прищуриться:

– Недоговариваешь, Нася.

– Из-за тебя… – прошептала еле слышно. – Ведь тогда… на спектакле… в принца… не знала, что… думала – парень, артист… может, из Москвы… вот и решила наняться, разузнать… а ты… ты – это ты…

– Не парень, – завершаю ее мямленье.

– Угу.

На поцелуй отвечает робко. Но вот девицей не была.

У Наси ребенок.

Мишка. Михась. Мишутка.

Странно слушать, когда она о нем говорит. Невообразимое сюсюканье. Кажется, это называется материнским инстинктом. Мать обязана воображать, будто ее дитя – лучшее.

Кто посодействовал?

Заезжий москвич. Фамилии история не сохранила, только имя – Иван. Корреспондент профсоюзной газетки работников то ли водного транспорта, то ли железнодорожного. Москвич, одним словом. Приехал словно из другой жизни, и Нася сразу положила на него глаз, хотя понимала – шансов у невзрачной пигалицы никаких. У него в светлом московском кабинете наверняка висит портрет самой Брижит Бардо. А кто она – Нася из деревни Великая Грязь? Москвич не пил, не курил, не ругался, носил галстук и шляпу, широко улыбался, чиркал в блокнотик и снимал на фотоаппарат.

Нася. Что Нася? Нася купила модный хула-хуп и крутила до потери сознания, вызывая у девчонок, бывших в курсе ее сердечных терзаний, добродушный смех. Зачем ей хула-хуп, если она в талии и так переломится? Она жадно слушала корреспондента, не пропуская ни единого словечка, жадно выспрашивала тех, с кем он общался, просеивала как сквозь сито упоминания каких-то ей дотоле неизвестных имен и названий, чтобы затем, после смены, вместо танцев пойти в библиотеку и с добрейшей Надеждой Константиновной разыскать журналы, газеты и книги, в которых эти имена и названия упоминались. Она читала до тех пор, пока библиотека не закрывалась, а потом шла в общежитие и читала там. Хемингуэй, Сент-Экзюпери, Кафка, Сартр, Камю, Ги Дебор. Странные фамилии и еще более странные книги, в которых она ничего не понимала.

Хотя нет. Один писатель ей понравился. Про него даже песня есть. Забавно называется – «Нежность». Сент-Экзюпери, который был летчиком. Сказку про Маленького принца Нася читала и перечитывала. Ты в ответе за тех, кого приручил.

Так бы, наверное, все и закончилось – корреспондент укатил бы обратно в Москву писать цикл очерков о славных строителях Братской ГЭС, Нася продолжала бы каждый рабочий день подниматься в люльке на верхотуру и замазывать мастерком трещины в могучем теле плотины, но подоспело Первое мая, и Управление организовало выезд на природу, куда, естественно, пригласили товарища корреспондента. Пили «гмызу», заедали частиком в томате, поднимали тосты за любовь и Братскую ГЭС, пели хором, танцевали под песни и ритмы зарубежной эстрады. А Нася искоса поглядывала на москвича, остро ощущая: это последний раз, когда она его видит. Командировка закончилась, его ждали Москва и портрет Брижит Бардо на стене в светлом кабинете, из окна которого видны Красная площадь и Кремль.

Ничего не должно было случиться.

Но случилось.

Каким-то чудом. Или несчастьем, как посмотреть.

Приручение

Она заставляет. Подчиняюсь. Порой ворчу. Рычу. Скалюсь. Обращаюсь в зверя и топаю по комнате из угла в угол, пока она смотрит с постели. И в сравнении с мохнатым телом ее белизна и хрупкость трогательны. Хочется потрогать. Она смотрит. Знаю, что она знает: сделаю то, что сказано. Обращусь в доброго молодца, отправлюсь мыться и чистить зубы, чихая от порошка, расчешу непослушные лохмы, пойду на кухню, достану из железного погреба куриные яйца и, удерживаясь нечеловеческим усилием не проглотить их сырыми, буду готовить яичницу.

Пока яйца скворчат на сковородке, кухня наполняется запахом, текут слюнки, беру книгу и пристраиваюсь на табурете.

«Ух ты!» – обычно говорит она.

«Ой!» – восклицает гораздо реже.

Вид зверя с книжкой в лапах – сказочное зрелище. Тем более с книжкой стихов:

Все казалось обычным.

Простым…

Но внезапно,

зовя и звеня,

крик

родившихся завтра,

родившихся завтра,

ворвался в меня!

– Входи, девица, входи, красавица, – урчу, подцепляю ногтем страницу, чтобы перелистнуть. – Не тронет зверь дикий, не обидит медведь лохматый. Откушай яичницы, девица, откушай с хлебушком, красавица.

Именно так, кажется, и должны разговаривать медведь и Маша.

Она расставляет тарелки. Раскладывает яичницу. Наклоняется, заглядывая в холодильник, и еле сдерживаюсь, чтобы не накинутся. Сдерживает неминуемость выволочки. Откуда такая – как ее? – деликатность?

Вчера читали книжку о маленьком мальчике, который жил на небе, а потом спустился на землю. Он любил колючий цветок и приручил зверя. Ты в ответе за тех, кого проглотил.

– Завелась подруга, – ковыряет вилкой, прихлебывает из чашки. – Как на это смотришь?

– Никак не смотрю, – ворчу, чешу когтем мохнатый лоб. – Что такое – подруга?

– Толком не представляю. Это когда ходишь вместе с кем-то по улице под ручку, грызешь семечки, хихикаешь.

– Невелика хитрость, – отвечаю. – Можешь ходить со мной. Постараюсь грызть семечки, хихикать.

Стучит вилкой по столу. Хмурится. Злится. Становится похожей на злого мальчишку.

– Не надо было тебе говорить.

Но она тоже в ответе. Ибо непонятно кто кого проглотил.

Продолжает жевать. Но чувствует виноватой. И пахнет по-другому из-за этого. С кислинкой.

– Обязательно сходим, – обещает. И добавляет: – Как-нибудь.

Смотрим в окно.

Девчата

Мишка на поверку оказался самым заурядным ребенком. Таким, каким представляю детей, без определяющей приставки «патронаж». В меру серьезный, в меру капризный. Обычное дитя человеческое, безотцовщина. Ну, да у них семейное – Нася была дочерью деревни Великая Грязь, а Мишка – сыном бригады коммунистического труда. Ходил в спецкомитетовский садик, где можно оставлять детей на круглосуточный пансион, поскольку родители – служивые, рабочий день нормирован исключительно вращением Земли вокруг оси.

И что ей стрельнуло с ним познакомить? И что стрельнуло на это согласиться? Даже Дятлова не ставлю в известность. Не интересуюсь мнением непосредственного начальника. Очеловечиваюсь. Как собака, которая слишком долго живет с хозяином и понимает с полуслова. Слишком долго живу среди людей. После стольких лет Спецкомитетовского режима. Но, может, Дятлов этого и хотел?

И Медведь.

Не слишком ли много человеческого для дитя патронажа? Или это – кто-то из тех, кто был «наездником» в теле и наряду с кучами мусора оставил нечаянно такую вот драгоценную крупицу чего-то человеческого?

– Привет! – говорю Мишке. Представляюсь.

Мишка сопит и смотрит. Не понимает. Зато его понимаю. Дети впадают в ступор. Они не сообразят как относиться – как к мальчику или как к девочке. Они еще слишком близки к природе.

– Иван… анна… – протягивает Мишка, плод любви сироты из деревни Великая Грязь и залетного москвича, окна светлого кабинета которого выходят на Красную площадь, а на стене бок о бок висят портреты Ленина и Брижит Бардо.

– Иванна, – определяет Нася, застегивая тугую пуговку шубки, в которой Мишка похож на медвежонка. Нахлобучивает пятнистую шапку с резинкой, чтобы плотнее прилегала к ушам. Варежки тоже на резинках.

Главное – не сюсюкать. Мишка – взрослый. Да и не умею сюсюкать. А ведь не исключалось подобным обзавестись. Поначалу – визжащим и пачкающим пеленки, потом – вышагивающим за ручку с мамой, выпрашивая то ситро, то мороженое (в трескучий мороз!), то шоколадку, какие щедро дают на паёк всем спецкомитетчикам. Шкаф ими забит.

Тема детей неисчерпаема, как электрон.

– Не мамкай! – Нася дергает Мишку, словно калейдоскоп – раздраженное встряхивание должно изменить предмет канючинья с мороженого на «гусиные лапки». – Олух царя небесного! – Мишка спотыкается и валится в снег. – Нюни не распускай!

Смотрю как Нася изображает маму. Роль выходит скверно. Ей, конечно, проще представить, что такое ребенок и детство, но она и сама еще ребенок. Больше похожа на сестру, которой повесили прицепом малолетку. Мол, не пойдешь гулять, если не возьмешь братика с собой. Вот и таскается хвостиком.

Куда идти с ребенком? В «Детский мир». Там машинки, мячики, куклы, кубики, солдатики, самолетики. Мишку очаровывает юла. И калейдоскоп. Раскошеливаюсь. Понимаю, что для этого и привели. Даже не столько Мишка, сколько Нася. Не нарочно. Как-то получилось.

– С прицепом замуж не выйдешь, – вздыхает Нася.

– Сдай в детский дом, – предлагаю. – Можно похлопотать, если хочешь… – Нася смотрит так, что осекаюсь. – Ты чего?

Кусает губки, потом качает головой – ничего. Вот дела, сама завела. Будто аборт нельзя было сделать. Или из роддома не забирать.

– Нет в тебе родительского инстинкта, – говорит Нася. – Пошли на танцы.

Мишка остается в детском саду.

В спецкомитетовском клубе музыка. Стою столбом и ничего не понимаю. Зачем? К чему? Что это вообще означает? Насю не приглашают, поэтому сцепляемся и толкаемся среди других пар.

– Весело, да? – Глаза блестят, румянец во все щеки. – Танцуй! Танцуй! Чего же?

Потом:

– В такого и влюбиться не грех…

В буфете замечаю Дятлова. За столиком, рука покоится на плече дамы. Сидит спиной, но стоит бросить неосторожный взгляд, как поворачивает голову. Слегка кивает и освобождает от обязанности встать по стойке смирно и щелкнуть каблуками.

Сюда бы Медведя, думаю и глотаю ситро. Шипучее. И в нос бьет.

А ведь о нем почти не вспоминаю. О том, кого приручили.

А кто приручает меня?

Нася из деревни Великая Грязь.

Труп

– Подтверждаете, что это ваш человек? – Голос милиционера, который представился как лейтенант Медведев, раздражающе скрипуч. Хочется смазать его луженую глотку. – Если принимаете дело на себя, я умываю руки. Слышащий да услышит. Мне глухарей достаточно.

Дятлов еще раз дергает дверцу трансформаторной будки с предостерегающей надписью «Не влезай – убьёт!» и черепом, сквозь глазницу пробитого молнией. На этот раз отмычка срабатывает, он отшатывается, ибо внутри чудится медвежья морда, но морок рассеивается, оставляя мешанину проводов и стоек. Поддон усеивают окурки и горелые спички.

Он массирует веки и поворачивается к Медведеву.

– Не кипятись, лейтенант, – Дятлов старается говорить мягко, но бессонная ночь дает знать. С корабля на бал, бля. С задания на труп. Хочется по-детски спросить: почему именно я? Это когда еще веришь в злонамеренность взрослых и не прозреваешь злонамеренность мира. Никто не мечтает стать дерьмовозом, но, почему-то, дерьмовозы всегда находятся. – Почему сразу глухарь?

– Интуиция, майор, – Медведев растер тыльной стороной ладони помятое, словно выброшенная газета, лицо. – Я глухаря, можно сказать, за километр чую. Все обставлено так, будто пострадавший… как его?

– Лейтенант Иван Иванович Иванов, – подсказывает Дятлов.

– Да хоть Сергей Сергеевич Сергеев, – вновь поморщился Медведев и принялся растирать затылок. Колючки щетины заскрипели. – Но допустим. Так вот, все обставлено так, будто вышеуказанный Иван Иванович Иванов… – и милиционер сухим протокольным языком изложил суть дела, хоть бери ручку и записывай. Положение тела. Обстоятельства обнаружения. Характер ран. Содержимое карманов. Цвет склер. И тэдэ, и тэпэ. После чего таким же скрипучим голосом резюмировал: – Только все это чушь, майор, я и без медэксперта вижу.

Он присел над телом, поманил пальцем, и Дятлов присаживается рядом.

– А сейчас я тебе без всякого медэксперта скажу и без всякого протоколА, потому как в протоколА ни один здравомыслящий следак подобного не напишет. Вот, гляди, – палец, упакованный в перчатку, ткнул в рану. С противным хлюпаньем погрузился в плоть. Вонь уплотнилась. Медведев скривился, покосился на Дятлова. – Закаленный ты, майор, я думал у вас одна синекура, не то, что у нас. Молодежная стройка, комсомольцы, – кого-то передразнил, – а такие трупаки случаются, я тебе доложу, хоть сейчас на выставку достижений народного хозяйства.

– Так что ты мне скажешь? – прерывает Дятлов.

– Разлагается твой лейтенант, понимаешь? Гнилой изнутри. Будто несколько недель ходил и гнил, гнил и ходил. Про зомбиев слыхал?

Дятлов встает, достает папиросу.

– На Гаити живут колдуны, которые поднимают из могил мертвяков и заставляют на себя работать. Ну, вроде рабов. И ничего с таким зомбяком не поделаешь – не убьешь, ведь, его еще раз?

Дятлов трясёт коробок, достаёт последнюю спичку, выдвигает крышку, чиркает и прячет огонек от ветра внутри, прикуривает.

– Да, майор, удивляешь ты меня почище, чем твой Иван Иванович. Когда подобное излагаю, людей корежит, что твой нечищенный сапог. Закален ты, видать. Хотя, у вас та еще контора. Без обид только и последующих рапортов на имя моего начальства. А то, понимаешь, им все как на духу, а они… – милиционер покачал головой, угостился папиросиной, затянулся. – Ну, так что? Как будем делить ответственность? Территория наша. Труп ваш.

Дятлов вытягивает из кармана рацию, зубами вытаскивает антенну:

– Смольный, прием…

– Хорошее у вас оборудование, майор, а мы все по старинке, дедовскими методами, – сказал Медведев и крикнул за ограждение: – Михалёв! Тащи акт передачи дела!

И когда толстый и неуклюжий Михалёв подбежал, пыхтя и потея, лейтенант сказал:

– Повезло тебе, Мих Михыч, дома будешь ночь досыпать. Майор трупик с собой забирает.

Донос

– Я как врач, – сказал Дятлов. – Меня стесняться не надо. Рассказывай подробно, в деталях.

Оперативный агент Н., под прикрытием – «Нася из Великой Грязи», стоит по стойке смирно. Дятлов лениво переложил исписанные аккуратным, почти детским почерком страницы. Поднял голову:

– Слушаю, слушаю.

– Все, что могу сказать, товарищ майор, изложено в рапортах на ваше имя. Больше добавить нечего.

– Так уж и нечего, – Дятлов извлек из конвертика несколько фотографий. – А что, хорошо получились. Откуда ребенок? Наш?

– Так точно, товарищ майор. Дитя патронажа. Иван Анненков, – Дятлов приподнимает брови. – Привлечен к операции исходя из психологического профиля объекта. Тщательным образом проинструктирован. Каких-либо проколов не допущено.

– И зайца, если долго бить, можно научить спички зажигать, – Дятлов достал папиросу, закурил. – Не хочешь?

– Будет запах, – сказала Н. – Не стоит нарушать легенду.

– В гостях была?

– Да.

– И какие впечатления?

– Нежилое помещение, – оперативный агент позволил себе повести головой, будто застегнутый воротничок чересчур сдавил шею. – Так и не обжитое. Холодное. Психологически холодное, – поправился оперативный агент Н. – Разрешите вопрос, товарищ майор.

Дятлов прошел к окну и устроился на подоконнике в излюбленной позе, покачивая ногой и любуясь начищенным до зеркального блеска сапогом.

– Слушаю.

– Не понимаю цели оперативной разработки объекта, – сказала Н. – Если имеются сомнения в лояльности, то следует вернуть дитя патронажа туда, откуда извлекли.

– У вас возникли сомнения в лояльности? – прищурился Дятлов. – По рапортам этого не заметил.

– Тигра можно выдрессировать выступать в цирке, но он не станет травоядным, товарищ майор.

– Зато дрессированный тигр будет интересен публике, а дрессированная корова – вряд ли. Вы видели в цирке дрессированных коров?

– Я не была в цирке, товарищ майор.

– Ни разу?

– Ни разу, – сказала Н.

– Напрасно, – Дятлов поднял голову, наблюдая как дым от папиросы рассеивается в сквозняке из скверно подогнанных рам. – Напрасно. В наших занятиях очень много схожего. Укрощение, лицедейство, иллюзии. И даже антракт с мороженым и ситро. Рекомендую, рекомендую.

– Слушаюсь, товарищ майор.

– Что касается целей оперативной разработки нашего… хм… товарища, то это, так сказать, проба. Проба на излом путем измерения живого сопротивления.

– Вы не доверяете объекту, товарищ майор, – губы Н. сжались в нитку. Сейчас только великий физиогномист мог признать в ней простушку Насю из несуществующей деревни Великая Грязь. Хотя, почему не существующей? Кто сказал, что поэтические образы менее реальны, чем образы материальные?

– Доверяй, но проверяй, – сказал Дятлов. – Проверяй до тех пор, пока не убедишься, что доверял напрасно. Пробуй на излом до тех пор, пока не сломаешь. Вот суть работы вивисекторов. Через боль и страдание мы делаем из животных людей. А потому ты сделаешь вот что.

Оперативный агент Н. слушала Дятлова, и лицо ее бледнело. Румянец на щеках выцветал. Зрачки расширялись. Тело напрягалось, и лишь мешковатая форма скрадывала это.

Дятлов загасил папиросу в пепельнице, помахал перед собой, разгоняя табачный дым:

– Все ясно? Очень хорошо. Кругом и марш выполнять приказ. Да, и еще… Не вздумай влюбиться. Если мужик мужика – это мужеложство… а как насчет женщина женщину?

– Шутить изволите, товарищ майор?

– Иди работай.

Признание

Когда Нася замолкает, а слезы продолжают капать на стол, больше всего хочется ее задушить. Или, на худой конец, схватить за волосы и приложить об стол лицом. Физиономией. Мордой. Но сдерживаюсь. Стискиваю ладони между колен. Пытаюсь найти объяснение. Не оправдание, нет.

Дятлов.

Дятлов заставил.

Дятлов кого хочешь заставит.

Нася – не первая и не последняя. Что она вообще может противопоставить товарищу майору? Отказаться доносить? Тогда немедленный приказ о позорном изгнании из Спецкомитета. Без права на аппеляцию и выходное пособие. И не посмотрят, что у нее Михась на руках.

Слезы все крупнее. Из носа – юшка. Хочется сказать:

– Сопли подбери.

Словно услышав, Нася вытирает нос, смахивает со щек капли.

– Я все ему про нас рассказывала, – заводит по второму разу. Или уже по третьему? Ковыряет рану. Сыплет соль. – Но, ведь… ведь это… ничего?

Только человек может предать того, кого приручил. Она приручила? Или знаю? Знаю с самого начала, что никогда и ни в чем у Дятлова веры не будет? И тогда собственное предательство – никакое не предательство, а самопожертвование? Дятлов этого ждал. Дятлов этого хотел. Как же нарушить его ожидания и хотения?!

Повиновение товарищу Дятлову вовсе не сидит на табуретке и не пускает фальшивые сопли. Повиновение товарищу Дятлову покрыто бурым мехом и щелкает зубами в предвкушении.

Чего ждет? Ведь знает, что знаю, что он знает.

Не размахиваясь бью. Кровь из носа. Ее опрокидывает, но стенка не дает упасть. Слишком крохотная кухонька. Но спасибо и на этом.

Нася скукоживается, зажимает расквашенный нос. Сейчас ей время заголосить. По-бабьи. Но знаю – ничего не сделает. Нет никакой Наси из деревни Великая Грязь.

– Они оставляют следы, – объясняю. – Когда влезают в душу, они забывают внутри много всяческих вещей. В основном грязь. Но копаюсь в ней. Ищу. Иногда нахожу. Кое-что интересное. И полезное.

– Так ты знаешь, – гнусавит. Нос разбит знатно. – С самого начала…

– Нет, не с самого, – признаюсь. – Ты ведь в курсе – Евтушенко сюда приезжал? Думаешь, ничего не читаю? Так какого хрена повторила эту Великую Грязь?!

– Пусть запомнят и внуки и внучки, все светлей и светлей становясь: этот свет им достался от Нюшки из деревни Великая Грязь, – она убрала руки, подняла лицо, посмотрела на меня. Строго и печально. – Неужели не догадываешься – зачем? Чтобы ты… Понимаешь? С самого начала…

Валю на пол и делаю то, что не должно получиться. Но получается. Отпихиваю голые ноги, забиваюсь в угол.

– Уходи, – говорю. – Уходи… пока…

На столе подсыхают капли юшки. Нюшкиной юшки.

Перековка

Голова покоится на сгибе моего локтя. Рука затекла. Хочется разогнуть, пошевелить пальцами, разгоняя мурашки, но дыхание слишком спокойное, чтобы его нарушать. Приходится лежать смирно. Единственное, что позволяю себе, – дотянуться до тумбочки и нащупать сигареты. Аккурат рядом с кобурой. Ногтем поддеваю коробку, перекладываю на грудь, открываю, достаю папиросину, с наслаждением прикусываю гильзу.

– Много куришь, – говорит совершенно несонным голосом. – Заболеешь раком легких. Или горла. Или языка. Представляешь, как грустно жить без языка.

– А ты много болтаешь, – чиркаю спичкой, отчего в комнате становится темнее.

Глаза блестят. Смотрит на яркий огонек. Сейчас как никогда походит на девочку. Которой снится кошмарный сон.

– Иногда кажется, никого вокруг нет, – сказала она.

– Кроме меня?

– Особенно тебя. Товарищ Дятлов слишком суров и правилен, чтобы бросать палки подчиненной.

– Воспытуемой, – поправляю.

– Тем более.

– Хочешь? – Протягиваю папиросу. Тянется к ней, вытянув губы, обхватывает и вдыхает дым.

Кашель сотрясает, садится на кровати, потешно стучит ладонями по груди, утирает слезы.

– Дятлов так бы не поступил, – сипит сквозь приступы кашля. – Дятлов – правильный. Лучший.

– И ненавидит всех нас, – добавляю. – Ты понимаешь. Ты столько раз заставляешь меня играть эту роль, что не можешь не видеть его ненависть. В нем нет ничего другого. Посмотри, как он курит. Как разговаривает. Как дышит. Даже его физиологические реакции пропитаны ненавистью. Хочешь, покажу еще раз?

Вытирает слезы. Настоящие, а не папиросные. И кивает. Кусает губы. Сжимает пальцы. Бьет рукой в стену. Терпит. Все стерпит. Даже если рвать на куски.

– Ненавижу тебя, – говорит потом.

– Зачем тогда спасла? Приручила?

– Потому что пока не знаю – чья это ненависть, – мотает головой. – Путаюсь, понимаешь? Нет… зачем спрашиваю… не понимаешь. Недалеко яблочко от яблони. Иногда теряюсь. Думаю, чувствую, хочу, но вдруг ловлю на том, что не соображаю – кто думает, кто чувствует, кто хочет?

– У нас, медведей, гораздо проще, – чешу шерсть когтями. – Если хочу жрать, то иду и жру, а не разбираюсь – действительно ли этого захотел или подумал, что захотел, или показалось, а на деле живот пучит… тьфу! Или вот захотел кого-нибудь порвать. И снова не думаю: весна так действует или медведица рядом пробежала…

– Тьфу, – говорит. Не любит, когда увлекаюсь рассказами о житье-бытье в лесу. Злю специально, чтобы отвлечь.

– Давай проветримся, – предлагаю. Нужно вытащить нас из дома. На свежий воздух. На мороз. – Покажи город. Вдруг и медведю понравится здесь?

И вот шагаем рядом. И рядом шагают люди. Если бы не они, Братск подавлял бы пустотой. То ли дело в лесу! Куда не взглянешь – везде деревья. А тут – дома, дома, дома. Но далеко. Так далеко, что не добежать при опасности. От чего шерсть на загривке топорщится. Жалею, что напросился. Да еще в таком виде. Думает в женской шкуре хоть капельку почую, каково это. И не понимает – это видимость. На самом деле – такой, как всегда. Огромный, лохматый, вонючий, только из леса. Щелкаю зубами и опасливо втягиваю морозный воздух.

– Ой, мама, мишка! – Маленькая девочка показывает рукавичкой. – Мишка идет!

Мама нетерпеливо дергает ребенка. Потому как торопится. Потому как не видит никакого мишки. И никто не видит. Рядом новая старая подружка. С которой и в кино, и в кафе, и на танцы.

– Это – кольцо Мира, вон там – кафе «Маша и Медведь», гм…, а если повернуть туда, выйдем на Шишкинский проспект, – обгоняют прохожие, но не торопимся. – Тут теперь все знакомо. А раньше из дома страшно выйти, представляешь? В голове не укладывалось – как это без конвоя пойти гулять. Да еще куда захочешь.

Снег скрипит под лапами. Чуется непонятный запах. Как из розеток в доме. Только гуще. Пахнет электричеством. Вязким. Сильным.

– Тут на попутках можно бесплатно из района в район перебираться. Как во время стройки Братской ГЭС. Районы на месте поселков образовались, а между ним тайга да дорога. Выходишь на трассу и голосуешь, ну, руку поднимаешь, показываешь водителю, что подбросить надо. В Падун, Энергетиков, Низы. Хотя попадаются такие, из новеньких, рубль цыганят.

Ничего не понимаю, что говорит. Но это и не важно. Голоса вполне достаточно.

– Смотри, только сейчас замечаю, сколько в Братске медведей – на детских площадках фигуры и горки в виде медведей, кафе, опять же, а вот, смотри-смотри, переулок Медвежий! А вон на торце дома Шишкин «Утро в сосновом лесу»! И фонтан с медведем! С гидромедведем! Давай считать, сколько медведей встретим?!

Всхрапываю, соглашаясь, считаем, потом сбиваемся. Слишком много.

У витрины магазина останавливаемся. Искусственные люди в ярких тряпочках. У нее таких нет.

– Попробуем? – сжимает мой загривок, будто набираясь храбрости. – Примерим и купим. Если понравится.

Ворчу недовольно, но послушно следую, а войдя внутрь поднимаюсь на задние лапы, потому как толчея. Кажимость не рассеется, но так удобнее следить за шапочкой, которая плывет среди плотной толпы. Раздвигаю заросли человеческого общежития, протискиваюсь, иду след в след.

– Ой, девушка, не толкайтесь…

– Вы тоже в очереди стоите?

– Товарищи, артикул А в одни руки только по одной штуке!

– Говорят, из-под прилавка у них такое выгребли…

– И это в наш век прогресса и прогрессивки!

На вешалках цветастые тряпочки. Платья всех фасонов. Будто весна пришла. Яркая.

– Как тебе это? А вот это? Или лучше поскромнее – такое вот?

Не поспеваю. Вертится перед зеркалом. Прикладывает то одно, то другое платье. Срывается и бежит за занавеску, чтобы потом выглянуть – одна голова – и шепотом попросить помочь с замочком, который заело на полпути. Помогаю как могу, стараюсь не поцарапать кожу когтями.

Покупаем все, что приглянулось, и возвращаемся с охапкой свертков.

– Чем больше платьев, тем определеннее девушка, – говорит.

Дом быта

Дом быта – огромное застекленное здание, больше похожее на кинотеатр, чем на сборище парикмахерских, ателье, химчисток и стирален. И народу здесь как в кино на французскую комедию. Все торопятся, спешат, занимают очереди, сидят под колпаками сушилен, вертятся перед огромными зеркалами, недовольно хмурясь от складок на сверстанном на живую нитку костюме. Всех заел быт. Меня тоже.

Странное ощущение – чувствовать себя замужней. Хотя бы понарошку. Сыграть в такую игру. Может, именно поэтому сюда прихожу? Изобразить домовитость и показать другим. А вовсе не потому, что стирки накопилось столько – рука не поднимается затеять ее дома. Как только представлю ванную, полную мыльного белья, огромную кастрюлю на плите, где белье кипит, достигая недостижимой белизны и стерильности, сразу вспоминаю про Дом быта, который виден из окна. Все когда-то приходится делать в первый раз.

А то, что в очередной раз отключили электричество, – знак. Два монтера возятся в трансформаторной будке, прохожу мимо, тащу тяжеленную сумку, высматриваю указатели.

И натыкаюсь на товарища сослуживца. Товарищ сослуживец лыбится. Смотрю на товарища сослуживца и лихорадочно вспоминаю имя, фамилию, звание. То, что встречались в недрах Спецкомитета, несомненно. Но были представлены друг другу? Память умалчивает.

Сослуживец тоже по гражданке. Похож на сантехника средней степени алкоголизма. То ли прикидывается, то ли маскируется. Поэтому не знаю, как реагировать.

– Не подскажете, где здесь стиральные машины? – жалко блею.

– Отчего не подсказать? – Товарищ сослуживец подмигивает, мол, не на задании, так зашел, перманент навести. – Очень даже подскажу. И донести помогу. Ох, и тяжелая сумка.

– Нет-нет, – цепляюсь за рукав, но куда там, сослуживец прет по коридору ледоколом.

Кто он? Как зовут? При каких обстоятельствах встречались? Лихорадочно прокачиваю информацию, пока кружим по коридорам и лестницам. Запах стирального порошка густеет, клубы пара бледнеют в холодном воздухе. Не успеваю ничего додумать, оказываемся в нужном месте. Гудят стоящие в ряд машины. Перед ними сидят на скамеечках люди. Сосредоточенно перетряхивают грязное и стираное. Первое отправляют в раззявленные пасти, второе запихивают в котомки. Чувствую себя так, когда первый раз случилось понять – чай не получается простым кипячением воды в чайнике, и нужно нечто еще, чтобы как в столовой.

– Первый раз? – понимающе говорит сослуживец. – Эх ты! Всему-то учить надо. Даже рапорты строчить на непосредственное начальство… Не умеешь ведь? – Прищуривается, словно целясь.

Пожимаю плечами.

– Не о чем, товарищ капитан.

– Это зря, – продолжает делиться служебной мудростью. – У нас ведь как? Кто успел, тот и съел. Не напишешь ты, напишут на тебя. А иначе для чего грамоте учат, так? – Щипает за бок. – Неужто товарищ майор ни разу клинья не подбивал, ну? Ну? В последнее время с этим гайки завернули, пользуйся! Если не знаешь как, заходи на чаёк, так, мол, и так, товарищ капитан Урсов… вместе обмозгуем…

Машины гудят, вибрируют, булькают. Словно дивизия больных ангиной враз решила прополоскать горло. Он тащит к свободной, что притаилась в дальнем углу.

– Самая хорошая, – объясняет. – Стирает как по маслу. Не рвет, не цепляет, носки в канализацию не спускает. Порошок есть?

– Нет, – зачем заварка, когда в чайнике и так вода?

– Не беда, видишь – вон там полки, сгоняй за коробкой, пока тут все настрою. Бельишко должно быть особо чистым, – и подмигивает.

Сил сопротивляться нет. Хочется вырвать из рук сумку, в которой по-хозяйски копается, но вместо этого поворачиваюсь, иду к полкам за порошком. И где-то на полдороге накатывает такая злость, немочь бледная испаряется без следа. Ах ты старый козел, давно в белье не копался?! Устроим тебе постирушки.

Хватаю коробку и бегом назад, чтоб застать сослуживца за… Даже не знаю за чем. Рассматриванием трусов? Обнюхиванием комбинаций? Примеркой лифчиков?

Но прокол страшнее. Такой прокол, всем проколам прокол. Потому как сослуживец держит в руках мужские сатиновые трусы.

– Ого, – говорит и смотрит. Примеривающе. Оценивает соответствие. Открывает рот, произнести скабрезное, но тут же его захлопывает, вытягивается во фрунт, трусы комкает, в кучу бросает и орет чуть ли не благим матом: – Товарищ майор! Разрешите доложить! Капитан!

– Можете быть свободным, товарищ капитан, – говорит товарищ майор Дятлов, который стоит в проходе между стиральными машинами.

Остаемся вдвоем, и в еще худшем положении, поскольку не знаю, кто явился. Медведь в обличии Дятлова или Дятлов собственной раздраженной персоной, решивший провести внезапную инспекцию житья-бытья воспытуемой. А что вообще плохо – не пойму какой вариант лучше. Оба хуже.

– Работник Спецкомитета должен быть чист и опрятен, – говорит Дятлов.

Но это ничего не значит. Ровно также мог сказать и не-Дятлов. Выдрессировали на свою голову. Лучше было научить ездить на велосипеде. Как в цирке.

– Так точно, товарищ майор, – отвечаю по уставу. Если не знаешь что делать, поступай по уставу внутренней службы.

– Много, гляжу, грязного белья накопилось, – продолжает Дятлов, что тоже никак не позволяет определить – какой именно.

– Так точно, товарищ майор, – продолжаю талдычить по уставу. – Накопилось, товарищ майор.

– Хорошо, – говорит Дятлов и на часы смотрит. – Минута на загрузку, еще минута на включение и приведение себя в порядок. Минута на выход. Через три минуты жду у входа. Время пошло, товарищ воспытуемый.

Разворачивается и идет к лестнице. Теряю драгоценные секунды, хлопая глазами.

Злой дух Братска

– Что делается, а? Что творится… – сосед-алкаш Коля стоял, покачиваясь, перед газетным стендом и водил пальцем по свеженаклеенному номеру «Вечерний Братск». – Ты читала, а? Читал?

Хотелось прошмыгнуть мимо. От Коли несло так, хоть всех святых выноси. Жуткая смесь перегара, несвежего белья, немытого тела. Но хуже всего – взгляд, которым он смотрел. Словно на бутылку беленькой, которую жаждал осушить одним глотком. Так и виделось, вот берет, задирает небритый подбородок, подносит к истрескавшимся губам, разевает пасть с жуткими пеньками сгнивших зубов и опухшими, с налетом гноя деснами, и делает один, всего лишь один могучий глоток… Мочевой пузырь судорожно сжался, но не могу двинуться с места.

– Медведь-людоед, – продолжил Коля, бесцельно продолжая водить пальцем по газете, словно рисуя. – Соображаешь, а? Шатун в городе объявился, твою ж мать… – набрал полную грудь свистящего хрипа и смачно сплюнул. Студенисто-зеленым. Плевок чуть не попал на сапог.

Больше всего хочется проблеять: отпустите, дяденька, больше так не буду… Но тема медведя-людоеда интересовала. До такой же дрожи, что наводил жуткий Коля.

– Медведь? Шатун? – ужасаюсь. – Как же так… А милиция?

– Мусора с ним в доле, – хохотнул Коля. – Они со всеми в доле. И за всеми… ик… следят… – мутный глаз уставился, словно подтверждая – и алкоголик-сосед не спускает залитых проспиртованных глаз с невесть откуда взявшихся в его доме. – За всеми! – Кривой палец с обгрызенным ногтем и глубокой траурной каймой уставился в небо, шевельнулся из стороны в сторону, словно даже ему сложно удержать равновесие. – Тобой… мной… им… ам-ам, буль-буль… Почитай, почитай, – и будто в опровержение собственного совета повернулся спиной к газетному стенду, оперся об него спиной и принялся лениво шарить по карманам. Закурил трясущимися руками.

Протягиваю мятый рубль. Коля взял, посмотрел на просвет.

– Вам опохмелиться нужно.

– Это да… – сунул рубль в карман. – Ну, кто предупрежден, тот стреляет без предупреждения… того… осторожнее… с медведём… шатун и есть шатун… наш лесок за домом как кличут? Медвежий бор… то-то… – Оттолкнулся от стенда, покачнулся вперед так, что кажется – упадет, но удержался, побрел, запинаясь, качаясь из стороны в сторону. Шалтай-Болтай.

Газета «Вечерний Братск» радовала чем угодно, но только не заметкой о медведе-шатуне, который бродит по городу и жрет кого попало. Дважды просматриваю все статьи, кое-какие даже прочитываю. Ничего.

Белая горячка – страшное дело. Кому-то зеленые черти чудятся. Кому-то статьи в газете.

– Эй! – Откуда-то сверху.

Поднимаю голову и вижу монтажника. Спускается со столба.

– Закурить не будет?

– Не курю.

– Ну, кричи, если что, – и вновь ползет к проводам.

С электричеством неладно.

Коля

Он настолько вжился в роль, что даже здесь от него воняет перегаром и несвежим бельем. И рожа соответствующая – мешки под глазами, морда опухшая, щетина. Контингент, будь он неладен. И если бы не знал Колю еще с курсантской скамьи, то решил, что дело близится к пополнению славного миллиона. Причем отягощенного циррозом. И кариесом.

– Братск это тебе не анклав Спецкомитета, – сипит Коля, догадываясь о чем думаю. – Там все по-честному – если пить, так пить. И одеколон тоже.

Наливаю воды из графина, подвигаю ближе. Он хватает и жадно глотает. Рука дрожит, небритый кадык ходит вверх-вниз.

– Ты мне должен, начальник, – сипит Коля. – В то время как космические корабли бороздят просторы Большого театра, у меня на поллитру не хватает.

– Будет, – обещаю. – И поллитра, и головомойка. Ты мне тут что, стервец, пишешь? – хлопаю по тощей папке рапортов.

– Правду, начальник, истинную правду, – Коля пускает слезу. – Все, как на духу. Как акын хренов. Что вижу, то пишу.

Открываю папку, достаю бумажку и зачитываю отчеркнутое красным карандашом место:

– Прогуливались в лесочке с дрессированным медведем. Медведь ходил на задних лапах и точил когти о стволы деревьев… И кто это у нас такое написал? Пришвин? Бианки? Ах, нет, такое у нас написал штатно-добровольный сотрудник Спецкомитета, выполняющий под прикрытием важную народнохозяйственную задачу дегустации всех напитков, выпускаемых ликеро-водочной промышленностью Советского Союза. Так?

Коля хмурится. Забывшись, опрокидывает стакан профессиональным жестом потомственного алкоголика, подставляя обложенный белым язык водяным каплям.

– Так и знал, – с горечью говорит. – Именно эта фраза. Не надо было про когти писать, не надо. Анималист хренов.

– Остальное, надо полагать, чистая правда, а не порождение отягощенного алкоголем разума.

Коля щерит зубы, от вида которых наш штатный стоматолог содрогнется и заплачет как дитя. Вытирает кулаком юшку.

– Я присягу давал, начальник. Я такое видел за время работы с патронажем, любой обосрется. В таких передрягах побывал, откуда не выходили те, которые собственным глазам не верили. А я своим глазам всегда верил, начальник. И хоть вижу хреново, но дома бинокль есть. Непропитый, сука. Сколько раз рука поднималась пропить, но так и не поднялась. Потому как от этого бинокля жизнь моя дерьмовая зависит. И подачки ваши спецкимитетские. Я в этот блядский бинокль на твою поблядушку смотрю, начальник. Кто захаживает. Кто выхаживает. Куда ходит. Куда заходит.

– Это ценный сотрудник Спецкомитета, – морщусь. Неужели со стороны все так и выглядит? Пригрел майор сожительницу. Днем она его в кабинете обслуживает, а ночью – на конспиративной квартире? Плевать, как выглядит. Главное – чтобы дела шли, и мировая революция победила.

– Вот-вот, – кивает Коля, – ценный. Я – ценный. Она ценная. Только у нее еще дырка подходящая. А у меня – желудок. Сопьюсь я, Дятлов. Нахрен сопьюсь. Потому как творится хрен знает что… То часы останавливаются… то программа «Время» несколько раз на дню… и все после въезда этой… я потому и часы с телевизором пропил, понимаешь… Ты бы меня в больничку определил. Для профилактики. Ротанул бы на ротаторе. Я куда угодно готов, хоть на кукан, только не обратно, – Коля вышел из роли.

– Кто-то должен делать грязную работу, – говорю. Дежурная фраза. Фраза – оскомина. Которую говорим сами себе, когда приходится закопаться в эту грязную работу по самые локти. У кого-то кровь, у кого-то – дерьмо. Коля кровь никогда не любил. Поэтому выбрал дерьмо.

– В ней что-то имеется, – говорит он. – То самое, недокументированное. У тебя есть догадки?

– Догадки, – повторяю уклончиво. – Гипотезы. Случай, бог-изобретатель.

– Мог бы поделиться, – Коля твердой рукой наливает воды. Пьет. Вроде ничего не изменилось – тот же кадык, та же щетина. А человек – другой. Усталый разведчик. – Но ты не желаешь сбить мой настрой.

Почему-то вспоминаю – в училище у него было прозвище Ведмедик клюшконогий – то ли из-за кривых ног, то ли из-за пристрастия к этим конфетам.

– Не желаю сбить твой настрой, – отвечаю эхом.

– В ней ощущается нечто притягательное, – он щелкает пальцем.

– В нем, – поправляю. – Думай об объекте как «он».

– Не то имею в виду, – говорит Коля. – За мужеложца принимаешь? Дело шьешь, начальник?

– Продолжай, продолжай. Твое мнение очень важно для нас.

Медведь для Фиделя

Коля встает со стула, подходит к окну, смотрит.

– Ты даже не представляешь, как я скучаю по нашему архипелагу. Что ни говори, а островная жизнь навсегда тебя меняет. Кстати, ты в курсе, что в Братске бывал Фидель?

– Какой Фидель?

– С бородой, – показывает Коля. – Барбудос. Куба. Венсеремос. Монкадо.

– Может, врача? Инъекцию? Что-то цвет глаз твоих не нравится, – говорю заботливо. И абсолютно без ерничества.

– Перестань. Вы тут, на архипелаге, совершенно уверены, что все контролируете. А вот вам, – рубанул по сгибу локтя ребром ладони. – Кое в чем и мы не лаптем солянку хлебаем.

– Тогда давай к делу, если это, конечно, дело, а не белая горячка и не бабьи сплетни в Падуне.

Коля качает головой. Медлит. Специально. Держит паузу, Станиславский хренов.

– Он тогда полстраны объездил, ну и к нам заглянул. В смысле, не к нам, в Спецкомитет, а на Братскую ГЭС. И в Братск. Команданте произвел фурор. Девки от одного его вида писались. Настоящий революционер. Только-только из гущи боев за свободу Кубы. Одна борода и френч чего стоили. Меня к нему откомандировали. Представитель органов, то-се. Где мы с ним тогда не побывали! Представляешь, он не умел водку из горла пить! Они там в джунглях и горах ром только из стаканов хлебали. Ну, ничего. Дело не хитрое. Научили не хуже наших с бутылкой обращаться. А вот еще дело было. На перегоне до Тайшета.

Слушаю все это, слушаю. Про перегон. Про Тайшет, где команданте прямо с подножки вагона речь на несколько часов завернул, а народ слушал и даже телогрейку ему подарили вместе с треухом, а барбудос в ответ отдал им сигары, что завалялись в кармане. И как эти сигары по одной затяжке курила вся толпа и слушала Фиделя, как-то понимая, что тот говорил по-испански, поскольку переводчик на ледяном ветру окончательно потерял голос и только сипел, сипел, сипел, как радио со сбившейся настройкой. А потом Коля вместе с Фиделем лечили его по-кубински, заливая в горло горячий ром, и потом…

– Ближе к делу, – прошу вежливо. Чтоб без обид. Воспоминания бывают интересными, но это не встреча выпускников училища. Да и нет ничего более раздражающего, чем слушать про чужие пьянки, когда на столе только графин с водой, да и то неполный.

– Все ближе и ближе, начальник, – успокаивает Коля, продолжая гнуть свое о том, как приехали в Братск, как осматривали строительство ГЭС, как сидели в кабине шагающего экскаватора, а Фидель мечтал заиметь такую машину на Кубе и интересовался – смогут ли советские товарищи обучить кубинских товарищей на них работать. – Вот тут-то он и появился, – сказал Коля.

Он, наверняка, ожидает, что резко подскачу со своего места и с придыханием взволнованной институтки вскричу: «Кто?! Кто появился?!» Но ничего такого не делаю. Даже папиросу из коробки не достаю. Сижу и продолжаю рассматривать ногти, успокаивая себя тем, что это часть работы. Далеко не лучшая, но все же часть.

– Ага, – говорит Коля, – ага. С охраной барбудоса всегда были проблемы. Переводчик рассказывал: в Москве команданте приспичило ночью пойти гулять, не спалось ему, видите ли, а как на грех – ни одного охранника под рукой. Представляешь? Команданте их так привезенным ромом накачал, что не стража, а бревна на лесосеке. В общем, так и пошли вдвоем вокруг Кремля, а народ стал узнавать Фиделя, девушки какие-то появились…

И Коля идет на очередной заход, восхищая умением высасывать из пальца подробности того, чему не был свидетелем.

Но знаю – ничего у него нет. Все эти истории в духе бравого солдата Швейка хороши в юмористической книжке или «Голубом огоньке» в исполнении Штепселя и Торопуньки, но в стенах Спецкимитете явно диссонировали с величием стоящих перед нами задач, как выразился бы какой-нибудь ученый из лаборатории. Тот же Захер-Мазох, фриц недобитый.

– У него был медвежонок, – говорит Коля. – Представляешь? Тащил его на поводке, как собачонку, и кричал, мол, пришел из тайги специально встретиться с товарищем Фиделем и подарить ему этого самого звереныша. А тот, паразит, рычит, кусается, царапается. Блохи у него какие-то. В общем, его бы и в зоопарк не взяли, а тем более на Кубу. Но Фидель подумал-подумал и согласился принять медведя в дар. Даже кличку придумал – Байкал. Хотя, где Байкал, а где мы тогда. Но очень уж на него Байкал впечатление произвел.

И Коля начинает новый виток диалектической спирали, рассказывая как широкое море, священный Байкал произвел впечатление на вождя Кубинской революции. Сам даже понемногу увлекаюсь и почти роднюсь с этим великаном-бородачем, который по-былинному останавливает правительственные поезда посреди дикой тайги и выходит погулять по бурелому, чьей единственной одеждой является затертый оливковый френч, и который принимает в дар медведя, чтобы отвезти на тропический остров, где таких зверей отродясь не видели.

– Короче, – врет Коля, ибо короче не умеет, – вызывает меня руководство и говорит: делай что хочешь, а товарища Фиделя от медведя нужно освободить. Ибо товарищ Фидель и сам не рад подарку, который орет благим матом, гадит на правительственные ковры в правительственном вагоне, кусается, чешется и грызет мебель. Ну, я под козырек, все понял, товарищи, сделаю что смогу. А что я могу? Только одно – отловить зверюгу, затащить в укромное место и пристрелить. Не в зоопарк же его, не в тайгу. Да и не выживет он в тайге. А в зоопарках такого бурого добра своих наплодилось. Как ни крути – дуло в ухо и прощай медвежонок.

– И?

– И, – хмыкает Коля. – Как я за ним охотился по всему спецпоезду – отдельная история, которую, быть может, когда-нибудь расскажу за рюмкой чая. Японский бог, кто бы рассказал – не поверил. А мы тогда по всей Сибири колесили, спецпоезд Братскгэсстрой выделил по распоряжению самого Наймухина. Должен понимать. Это, блять, не поезд, это бронепоезд какой-то. Зимний дворец на колесах. Да и Братскгэсстрой, сам понимаешь, что за контора.

– То есть ты его не смог ликвидировать?

– Предпочитаю говорит: отправить в длительную командировку, – усмехается Коля. – Тут, понимаешь, какая история.

– Еще одна? – вырывается у меня. Сегодняшний лимит на истории в исполнении Коли близок к исчерпанию.

Но тут он говорит такое, что заставляет глубоко задуматься. А затем – провести собственные изыскания. А еще затем заняться переоценкой всего того, что я себе в этой истории напридумывал.

Конец Наси

Привычный кошмар. Дятлов опять стреляет в девочку на руках у женщины. Только у нее теперь не моё лицо. Лицо Наси.

Она все же пришла. Не позвонила. Не постучала. Поскреблась. Тихо-тихо. Как мышка.

– Кто там?

– Это я… открой, пожалуйста… – голосок тонкий, как у Наси из деревни Великая Грязь. Мышка-норушка. Мышка-врушка. Мышка, которая пришла не вовремя, потому что в теремок уже забрался Михайло Потапович. И хитрожопым зверькам здесь не место.

Не хочется этого делать, поэтому отвечаю:

– Уходи. Все кончено.

– Прости меня… нам надо поговорить… честно-честно…

Так кто кого приручил? Иванна – Насю? Нася – Иванну?

А сзади пыхтит медведь. Голодный медведь.

Двоим в одной берлоге не ужиться.

Медведь добычу никому не отдаст.

Ну?

Решай!

Открываю дверь. На лице – нужное выражение. Обида пополам с радостью.

Нася кусает накрашенные губки. В руках белая сумочка. Теребит ремешок.

– Заходи, – отступаю, приглашаю внутрь.

Лучше бы ей развернуться и поцокать вниз по лестнице. Но она ничего не чувствует и шагает через порог. Выбор сделан. Запираю дверь, облокачиваюсь спиной. Хотя даже сейчас она еще может все переиграть. Вот честное слово!

– Зачем пришла? Еще не все вынюхала? – грублю, кончено.

Она вытягивает руку, кулачок сжат, только мизинец крючком:

– Давай, – говорит.

Не понимаю. Смотрю на крохотный мизинец и совершенно дурацкая мысль: неужели эта крохотная частичка принадлежит тому, кто предал? Или ее хозяин, в свою очередь, такой же крохотный мизинчик огромного существа – многоголового, многотелого, многорукого, которое выставило мизинчик-Насю, чтобы заключить перемирие.

– Слишком много о себе мнишь, – немедленно возникает в голове насмешливый, с хрипотцой голос товарища Дятлова.

Тем временем Нася вздыхает:

– Ничего ты не знаешь, – ставит сумочку на пол, подцепляет мизинцем мизинец. – Мирись, мирись, мирись, и больше не дерись, а кто будет драться, тот будет кусаться.

И вдруг понимаю, что нужно делать. Вот так сразу – ясно и очевидно. Оче-видно. И от этой оче-видности пересыхает во рту. Это дважды два. Расходный материал. Из Великой Грязи вышла, в Великую Грязь и вернется.

– Пойдем, – тяну за собой. – Кое с кем познакомлю.

А потом захлопываю дверь в зал, прижимаю изо всех сил и прислушиваюсь. Оттуда доносится топот, потом удар и урчание. Ни вскрика. Белая сумочка так и стоит на полу. Сиротливо.

В ней почти ничего.

Пистолет. С полной обоймой.

Истрепанный томик Уэллса.

Борьба миров.

Тайный дневник Иванны

Разве не понятно, что они все – предатели? Кто из тех, кто использовал это тело, не был предателем? И чем заслужить какое-то иное отношение? Быть всего лишь куклой, игрушкой, с которой играли большие, серьезные дяди. Или льщу? Кукла – это то, что желаешь иметь. Игрушкой играют. Игрушку иногда ломают, но к игрушке не относятся враждебно, с отвращением, с опасливым любопытством. А ведь ясно, именно так они и относились. Как к зверю? Может, в этом ответ? Быть для них зверем? И сейчас – заверь? Которого взяли маленьким с надеждой, что зверь забудет о зверином прошлом? Очеловечится? Но зверь не умеет предавать. Умею и хочу предавать, потому что только человек может предать того, кого приручил. В той дурацкой сказке про мальчишку со звезд прирученный им Лис никогда бы не смог его предать. Укусить, цапнуть, зарычать – да, но разве это предательство? А что тогда – предательство? Существует ли определение? Много прочитано книжек про войну. В них тоже было о предательстве. О предательстве родины, о предательстве товарищей. Помочь врагу победить родину – вот предательство. Но не помогаю врагу. Даже не знаю – есть ли такой враг, который мог бы победить Советский Союз! Нет, не то. Слишком много воображаю. Предательство должно быть мелким. Бытовым. Страшным. Например, предать дружбу. Но будет ли это считаться предательством? Ведь она, Нася, предала еще раньше? Предала тогда, когда еще и не знала, не видела. Да и предала ли? Ведь это приказ. Приказ познакомиться с объектом и войти в доверие. Как в фильме «Ошибка резидента» – предал ли вражеского агента Тульева кагэбэшник, изображая из себя мелкого воришку и тем самым втеревшись к нему в доверие? Или исполнил долг перед страной? Нася исполняла долг перед страной. Страной, которая дала ей все. Учебу, кров, пищу. Точно так, как страна дала все Иванне. Ведь даже нет уверенности, что у Иванны были родители, что не из пробирки, не результат жуткого эксперимента и вообще не приплод какой-нибудь самки шакала, покрытой шерстью, которую свели. И Нася исполнила свою работу хорошо. Работала не за страх, а за совесть. Не халтурила. Стала подругой. Хотя не знаю, была ли она настоящей подругой. Других подруг не было. И не будет. Никогда. И может, зря ломаю голову – предала или нет? Гораздо проще, и честнее думать о. Вот что главное. И главное вот что доказал поступок Наси – всегда будет одиночество. Никого рядом. Поэтому это предательство даже не предательство. Это искупительная жертва. Жертвоприношение. Саможертвоприношение. Новой кровавой богине, которой никто больше не нужен. Дятлов? Нужен ли Дятлов? Что скрывать – он многое значит. Насю послал Дятлов. Нася – глаза и уши Дятлова. Он смотрит через Насю. Он слышит через Насю. Вдруг это ревность?

Что если убиваю из ревности? Из ревности к Дятлову? Жертвоприношу Медведю. Но зачем тогда спасён Медведь? Тоже из ревности? Или из предательства? Кто первым ступил на этот путь, а теперь желает, чтобы другие вели себя иначе? Разве они должны это делать? Скорее, это долг Иванны. Долг Дятлову, который по каким-то соображениям вытащил из клоаки Спецкомитета, откуда Иванну должно было смыть в один из тех отстойников, в котором собирается все дерьмо и вся моча, которую сбрасываем в унитаз. Знаю. Видели, как курсанты вскрывали один из таких отстойников, выставляли под солнечный свет зловонную жижу, которая никогда не должна была узнать, что такое вообще солнечный свет. Отброс. Какашка. Дерьмо. Чьё место – там. Но Дятлов, добренький дядя Дятлов зачем-то вытащил. Могу догадаться – зачем. Превратить в волкодава. Лучший волкодав получается из волка. А не из таксы. Конечно, лестно самоощущаться не таксой, а волкодавом. Прирученным зверем, которого науськивают, натаскивают на собственных сородичей.

А что, если все так и должно быть? Что, если Дятлов именно это ожидал? Более того – должно было это сделать? Ну, не скормить ее Медведю, вряд ли Дятлов знает о Медведе, но убить иным способом? И она – всего лишь кролик, которого запустили в клетку с бешеным волкодавом, чтобы тот впервые ощутил на клыках вкус крови. Человеческой крови. Чтобы навсегда понял свое место и не тешился иллюзией, будто место его – среди людей. Нет места ни среди людей, ни среди волков. Ни среди кроликов. Такова природа Иванны. Разве не так? Изначально не было места ни среди женщин, ни среди мужчин. Ни среди людей. Ни среди зверей. Дети патронажа – ненавижу это словосочетание. От него за версту тянет чем-то иностранным, убаюкивающим. Хотя Дятлов смеется и говорит, что это не от слова «патронаж», а от слова «патрон». Дети – патроны будущего, которыми снаряжается настоящее. Снаряжается для того, чтобы грозить будущему, чтобы будущее было послушным, вышколенным, маршировало по струнке, а если нужно, то и нападало, воевало. С кем? Странный вопрос. С другим будущем, а может и настоящим. Иванна – всего лишь один из патронов. Который заряжают в винтовку, прицеливаются и выстреливают в будущее. Например, в Медведя. Да мало ли таких Медведей предстоит еще поразить? Да, с Медведем вышла осечка, но с Насей – никакой осечки. Попадание точно в цель. В дитя патронажа, в зверя промахнулись, в человека – сразили наповал.

То есть, плохая пуля? Некудышная пуля? Или стрелок, который нацеливал оружие, откуда пулю выстрелили, оказался косым? То есть, Дятлов – плохой стрелок? Ха-ха. Наивный зверек. Это про себя. Или не наивный? И на старуху бывает проруха. Так почему спасен Медведь и убита Нася? Почему спасен зверь и убит человек? Почему спасение дано зверю, а смерть – подруге? Кем Нася себя считала? Подругой. Иначе она ничего не рассказала о том, что ей поручили. У нее болела совесть. У этой пигалицы оказалась чрезмерно большая совесть. Огромная. Нездорово огромная, потому что жить с такой совестью невозможно. И ее всего лишь освободили от этой химеры – совести. Вместе с жизнью, но что поделаешь?

Предательство того, кого любишь, вот проба на человечность. Точно так же, как и самопожертвование ради того, кого любишь. Аверс и реверс человечности. И если хочешь решить вопрос: человек ты или не человек, то нужно этим оселком провериться. Предать того, кого любишь. Пожертвовать ради того, кого любишь. И так получается, что только Нася может обеспечить обе стороны человечности. Проверки на человечность. Потому что никто больше не заинтересован в такой проверке. Для Спецкомитета Иванна – дитя патронажа. Не человек и баста. Для Дятлова – пуля, о которой он любит толковать в те моменты, когда ему желается философствовать. Марксистски философствовать. Ведь что говорят Маркс и Энгельс? Базис определяет надстройку. Базис – нечеловеческая природа. Надстройка… есть ли она вообще? Но если есть, то и она – нечеловеческая, всего лишь имитирует человеческую, потому как дети патронажа живут в человеческом обществе и должны к нему приспособиться. Вот и приспосабливаемся – изображаем детей, точно так, как Медведь изображает человека. И спасен он лишь потому, что опознан как свой. А те, двое, были не своими. Природа оказалась сильнее. Базис возобладал над настройкой. Учение Маркса всесильно, потому что верно. Жаль, никто не узнает об еще одном торжестве марксизма-ленинизма в далеком таежном углу.

Так что хочу? Еще не доказано, что человеком не являюсь? Бабушка Надя на двое сказала? Ведь Медведь спасен! Спасён, ибо опознан своим. Биологический собрат. Спасла или спас? Вот ведь тоже вопрос. Почему определяюсь все чаще и чаще как девочка? Нет ни девочки, ни мальчика. Нет ни того, ни другого. Почему с Насей вела себя как мальчик? Может, она потому так привязалась, что чуяла мужчину? Бессознательно. Неосознанно. Считала подругой, но в глубине простой души признавала за мужчину. Именно поэтому в паре являлась ведомой. Но продолжаю упорно строить из Иванны девицу. И в документах Спецкомитета, которые выправил Дятлов, означено – Иванна, пол – ж. Пол – ж. В какой туалет ходишь в Спецкомитете? М или Ж? Конечно, в Ж. Вот и определение. Так незаметно. Делов-то.

Может и с человечностью тоже так? Какой-то простейший тест. Который прошла… прошел… незаметно? Давно знаю, что человек именно потому, что незамеченный тест определил таковым? Но что за тест?

Убить собственных родителей, если бы их знала и если бы приказал Дятлов? Такая проба окончательна и бесповоротна? А что… что, если это сделано? Сделано в неведении… или подобное не считается? Если не ведаешь, что творишь, то не считается… Тогда что считается?! Что?!

Спасение Медведя!

Нет, не может быть. И это тоже? Окончательно путаюсь. Спасение Медведя доказало, что се человек. И что – дитя патронажа.

Тогда чем будет жертвоприношение Наси? Такая же двусмыслица – бессмыслица, из которой опять ничего не понятно?

Как из дарственной надписи, что украшала ее книгу «Борьба миров»: «Ударнику(-це) соревнования от Братскгэсстроя за высокие показатели»?

Часть четвертая. Братскгэсстрой

Голод

Я зверь, и я голоден. Я хочу есть, я хочу самку, я хочу перестать хотеть. На что посмотрю, то хочу. Или не хочу. Самка рядом, но не дается. Еда рядом, но не дается. Хочу пойти к самке, но не могу. Хочу пойти к еде, но не могу. Злобно рычу. Но не слышу. В лесу слышал свой рык. И боялся своего рыка. Здесь ничего не слышу. Только смотрю на самку. Смотрю на еду.

– Потерпи, миленький, – говорит еда.

– Еще немного осталось, – говорит самка.

Здесь не лес. Здесь даже еда разговаривает. В лесу проще. В лесу еда не разговаривает. В лесу еда убегает. И верещит. И брызгает кровью. Когда начинаешь ее драть. Все перепутано. Бурелом. Бурелом полезен. Там много еды. Там можно точить когти. Здесь когти точить нельзя. Самка будет рычать.

Почему? Почему самка и еда – вместе?

Хочу убежать. В лес. В бурелом. В берлогу, где жил с огромным человеком. Но самка не дает. Не дает еды. Без еды не добегу. Далеко. Так далеко, что не чую. В лесу всегда чуял. Здесь не чую. Здесь нет запахов. Только вонь. Даже от самки воняет. Воняет не самкой. И не едой.

– Ты молодец, ты самый хороший медведь на свете, – говорит самка-еда. Или еда-самка. – Еще одну ампулу прокапать, и отпустит. Станешь как новенький. Будешь соображать, а не реветь. Будешь просить, а не кидаться. Зачем кидаться? Когда можно попросить?

Зачем просить, когда можно кидаться? Самка-еда хитрая. Она только прикидывается самкой, чтобы не съели. И прикидывается едой, чтобы не осамили. Я догадался. Я – умный. Большой человек в доме, до того, как стал едой, всегда так говорил. Ты – умный. Потому что зверь. У человека нет ума, у зверя есть ум. Большой человек трепал меня по загривку, когда я лакал молоко. Я любил молоко и загривок. Он давал молоко и трепал загривок. Самка-еда не дает молока и не треплет загривок.

Плохая самка.

Плохая еда.

Не хочу самку.

Не хочу еду.

Не желаю просыпаться в утомительный мир, где все не так, как в лесу. Где все вверх тормашками. Но меня наполняет вверх тормашками. Выталкивает из мира, где все просто, где еда всего лишь еда, а самка – всего лишь самка. Временные потребности.

Моя голова на ее коленях. Из сгиба локтя торчит игла и трубка. На железном крюке в стене висит стеклянная банка. Последние капли ядовито-желтой жидкости.

– Ты поумнеешь, – приговаривает она и гладит по шерсти. А затем – против шерсти. – Ты быстро в норму придешь. Не будешь реветь. Не будешь кусаться. Не будешь драть мебель. Ишь чего удумал – когти точить! Тут тебе не лес. Это в лесу ты мог зверем жить. А здесь, в городе, должен оставаться человеком. Понимаешь? Человеком! Еще великий пролетарский писатель Максим Горький сказал: человек звучит гордо. Понимаешь? Гордо! Вот и гордись.

Мне ужасно. Мне плохо. Только раз такое чувствовал. В лесу. Когда был несмышленышем и сожрал какую-то гниль, от которой выворачивало наизнанку. А вместе со мной и окружающий мир. Мир взяли, встряхнули и вывернули, обнажив внутренности, что прятались в его мохнатом теле.

– Что делаю? Что делаю? – спрашивает она. – Сейчас сюда придут с проверкой и обнаружат, как им лгали. Дятлову, понимаешь? Медведь ты стоеросовый. Самому Дятлову! – Кажется, что заплачет.

Не плачь, девица. Не плачь, красавица. Медведь он хоть и зверь, но в обиду тебя не даст. Растерзает каждого, кто посмеет притронуться. Хоть дятлова, хоть сорокина, хоть рассомахова.

В доказательство шевелюсь, пытаюсь приподнять хотя бы голову. Комната кружится. Хочется зажмуриться, только бы не видеть мельтешение стен.

– Наверное, все уже раскрыли, – пахнет слезами. Солеными. – Делаю ужасные вещи. Предала всех. Всех, кого люблю. А еще страшнее – всех, кого ненавижу. Противно и стыдно. Не расстреливать, а сгноить надо. Заточить обратно в лабораторию. Навсегда. И опыты. Без перерыва только опыты. Какие угодно. Но чтобы больно. И противно. Мерзко. Чтоб железками внутрь. Расширителями. Наизнанку… а может вообще ничего нет… сколько уже не принимала парацельс… или принимала и начался комплекс старшей сестры? Медведь может быть старшей сестрой? Вдруг тебя нет? Мальчика и не было… Только раздвоение сознания… комплекс… парацельс… сур…

Бормотание тише и тише. А мне – лучше и лучше. Кружение вещей замедляется. Тошнота проходит. Появляется ощущение ума. Словно до этого никакого ума не было, и вдруг – на тебе! Как в той книжке про соломенное чучело, которому волшебник вставил в голову мешок с отрубями, перемешанными с иглами, и объявил, будто это мозги.

Инструктаж

Сидим в комнате оперативного инструктажа и слушаем оперативный инструктаж. За окнами непроглядная ночь, непогода. Иногда дверь со скрипом открывается, впуская очередную порцию подоспевших, которым не повезло уйти в увольнительную, или кто живёт на квартирах. Оперативный дежурный хмуро кивает, ждет пока новоприбывшие снимут плащи, развесят их на переполненной вешалке и рассядутся на свободные стулья и табуретки. Пользуясь паузой, все усиленно зевают, прикрываясь ладонями, отчего сборище приобретает странный вид.

Оперативный дежурный – целый подполковник Спецкомитета. Жутко законспирированный, наверное, потому как не знаю его имени-отчества, а те, кто заходит в комнату с докладами, называют его товарищем подполковником. Он непрерывно курит, окурки не умещаются в пепельнице.

– На текущий момент известно следующее, – повторяет товарищ подполковник, когда все рассаживаются. – Исчезновение объекта обнаружено в одиннадцать ноль-ноль во время дежурной проверки его наличия на месте пребывания. До одиннадцати тридцати трех проверяющий не подавал сигнала тревоги, поскольку был уверен, что объект не исчез, а изменил место нахождения, что не раз случалось.

Подполковник нахмурился, потер ладонью подбородок. Было видно, что проштрафившемуся проверяющему грозит нешуточное дисциплинарное взыскание. Хотя каждый из сидящих в комнате прекрасно понимал, как все это происходит. Либо на своем опыте в качестве объекта, либо в качестве проверяющего. Никто не желает поднимать тревогу. Поскольку дело яйца выеденного не стоит, и после коротких поисков объект обнаруживается в туалете, на улице, на чердаке, либо вообще под кроватью, куда он залез, решив поиграть в прятки. Объекту, в зависимости от возраста, пола и степени СУРа, делается строгое внушение, обещается лишение компота и шоколада, а то и вовсе выворачиваются уши (не сильно, до первого хныканья). После чего объект укладывается спать, а проверяющий продолжает обход.

Фотография, что висит на планшете, хорошо знакома. С нее хмурится Мишка, подсадной сын Наси. Где ты, Мишка Иванов? Скучаешь ли по своей пропащей фальшивой матери?

– По предварительным данным высока вероятность, что объект вошел в стадию метаморфоза…

В дверь очередной раз стукнули, вошел Дятлов собственной персоной. Поздоровался за руку с товарищем подполковником, оперся руками на стол и склонился к нему, что-то неслышно говоря.

Сразу соображаю о ком он. Раз к операции привлекли Дятлова, он обязательно соберет под крыло всю группу. Наклоняюсь, ухватываю тревожный чемоданчик и перемещаю на колени. Чтобы без промедления выполнять приказы непосредственного начальства. Ожидаю, что товарищ подполковник рявкнет в зевающие ряды: «Группа Дятлова, на выход!», но Дятлов всего лишь поймал взгляд и кивнул на дверь. Вышли тихо, захлопнув оперативный инструктаж на полуфразе:

– А теперь, товарищи, приступим…

– Пошли, – сказал Дятлов и затопал по коридору с такой широтой шага, что приходится почти бежать за ним. – Для тебя особое поручение.

«Кто бы сомневался!» – чуть не вырвалось.

– Есть, товарищ майор, – выдыхаю вместо этого. И позволяю чуть нарушить субординацию: – Какое поручение, товарищ майор?

Он ответил только тогда, когда забрались в теплое нутро уазика.

– Нужен связной на Братскгэсстрое. Ты подходишь лучше всего. Знаешь, что такое Братскгэсстрой?

– Они Братскую ГЭС строили?

– Строили! – хохотнул шофер Леня. Он вел машину к выезду с территории Спецкомитета, осторожно лавируя между крытыми тентом грузовиками. Сидящие внутри солдатики с автоматами между колен щурились от яркого света фар уазика. – Они такого понастроили! Правильно говорю, товарищ майор?

Всегда удивляюсь до странности запанибратским отношениям шофера Лени с Дятловым. С одной стороны, он постоянно при нем, исполняя обязанности скорее ординарца, чем шофера, но с другой, Дятлов как-то особо терпелив к его выходкам. Невзирая на субординацию.

– Есть Спецкомитет и есть Братскгэсстрой, – сказал Дятлов, обернувшись. – И сказать, что второй строит ГЭС все равно, что утверждать будто мы до сих пор занимаемся бомбой. Понятно?

– Понятно, товарищ майор, – отвечаю. Но ничего не понятно.

– Твоя задача – сидеть тихо и держать ухо востро. Ферштейн?

– Так точно, товарищ майор, ферштейн.

Машина тем временем покинула территорию Спецкомитета. Вокруг тянулась тайга, в предрассветном сумраке похожая на темную тучу, внутри которой сверкали фонари патрулей, похожие на отблески далекой грозы. Мелькнул деревянный указатель с надписью «Братск II», и уазик выехал на магистраль, пристроившись между двумя длиннющими лесовозами.

Леня несколько раз пытался обогнать передний, но встречный поток слепил фарами и оглушал гудками.

– Не торопись, – сказал Дятлов. – Время есть.

– Времени нет, товарищ Дятлов, – возразил Леня. – Я тут давеча книжку прочел, про черные дыры. Ученый пишет, там так все притягивается, что время и пространство меняется местами.

– Это как?

– Я, если честно, пока не очень вник. Но, вот, допустим, чтобы попасть из Спецкомитета в Братскгэсстрой, не машина нужна, а часы. Сидим в черной дыре и на циферблат смотрим. Как только время подошло, отворяем дверь и раз – Братскгэсстрой! Или, допустим, назначена у нас встреча через час с товарищем оперативным дежурным. И если будем просто сидеть и ждать пока час пройдет, ничего не получится. Стрелки на часах так и будут на одном месте топтаться. А вот если зад от табурета оторвем, в курилку сходим, оправимся, туда-сюда, глядишь, и к оперативному бежать со всей прыти надо. Такая вот наука, товарищ майор.

Дятлов ничего не ответил. Достал пачку сигарет, долго щелкал зажигалкой, отчего сильнее запахло бензином, прикурил от бледного огонька.

– Смешанное состояние по-научному, – добавляет шофер.

– У нас тут везде смешанное состояние, – бурчит Дятлов. – За что ни возьмись. Или за кого.

– В «Технике – молодежи» писал, будто из времени можно материю получать.

– А самогон из него гнать нельзя? – Дятлов все больше раздражается, но шофера прет.

– Или вот еще… – начал было Леня, но Дятлов махнул рукой, и тот замолчал. КПП.

Перед шлагбаумом машина остановилась, в окно заглянул знакомый, увидел нас и подмигнул.

– Всегда ты, Кондратий, со своими штучками, – поморщился Дятлов, но удостоверение предъявил.

– Служба есть служба, а табачок врозь, – сказал знакомый, обретя имя Кондратий. – Хватаем всех подряд. Я тут краем уха слышал, от вас медведь дрессированный удрал?

– Мы его на свою голову на велосипеде научили кататься, – ответил Дятлов. – Вот на нем и укатил.

– Ну, тогда проезжайте.

Превращение

Я один. Только ее запах. Но он не успокаивает. Наоборот, будоражит. Она ушла. Взяла чемоданчик, чмокнула в нос. И ушла. Без объяснений. Как всегда. Она ничего не объясняет. Я не в обиде. В таком виде я ничего не могу понять. Могу только лежать. И дышать. И вздыхать. И взрыкивать. Но только тихо. Чтобы никто ничего не услышал. Ниточки сознания еще вьются внутри. Я старательно их держу. Ведь я – человек. И я – зверь. Она говорила – человек произошел от обезьяны. То есть человек тоже зверь. Так в чем отличие? Только в том, что я это про себя знаю. И не хочу от этого отказываться. Быть зверем – приятно. Быть человеком – утомительно.

Может, поэтому зверь постепенно поглощает человека? Я устал. Я очень устал. Я тоскую по укрытой рекой каменной берлоге, в которой спал, и куда приходила пища. Тоскую по лесу. Тоскую по воздуху, по воде, по запахам. Не будь ее, давно вернулся откуда пришел. Найду дорогу. Точно так, как нашел дорогу тогда. Сбежав от огромного человека с густым мехом на лице. Или он сам меня отпустил? От него пахло соленым и жарким. Будто солнце прокалило. Я сидел на цепи и выл. А он присел рядом и выпускал изо рта вонючий дым. Почему тот, с кем я жил, отдал меня? Он волок на цепи сквозь лес, чтобы отдать человеку с густым мехом на лице. Он предал меня. Или пытался спасти?

Наверное, он знал, что за мной все равно придут. Никто не позволит человеку жить в лесу. Только зверь может жить в лесу. Но тогда что делать с человеком в себе? Сожрать?

Мне надоедает лежать. Устал думать. Зверь не должен думать. Зверь должен есть. Зверь должен спариваться. Зверь должен бродить. Поднимаюсь с пола и бреду на кухню. Но в двери застреваю. Приходится вставать на задние лапы. Как в цирке, который показывали по телевизору. Там такие же изображают из себя людей. Катаются на велосипедах. Ходят на задних лапах. Носят одежду. А что еще может человек? А что, если они и впрямь такие, как я? Я не один. Нас много. Все люди такие. Но люди скрывают правду от нас самих.

И она в углу. Ее давно нет, но она продолжает сидеть в углу. Как тогда. Когда втолкнули в комнату и закрыли дверь. Смирная. Сейчас. Не кричит. Не гонит в лес. Не обзывается. Не говорит плохие слова.

Подцепляю когтем кран, раскрываю пасть, захватываю языком воду. Мерзкая вода. Пахнет мертвечиной. Но жажда сильнее. Поэтому пью. А потом опускаюсь мохнатым задом на табурет. Человек внутри думает, что это смешно – огромный зверь сидит за столом, понурив башку. Но зверь не знает, что такое смешно. Зверь знает, что такое вкусно. Зверь знает, что такое приятно.

За окном лес. Дом стоит на краю города и смотрит окнами в лес. Как избушка в сказке. Только не поворачивается. Если положить башку на подоконник, то можно смотреть туда. В такой близкий лес. Туда, куда мне хочется. А зверь привык получать то, что ему хочется.

Стук. Кто стучит?

– Откройте, это электрики… ожидается сильный скачок напряжения, надо проверить электропроводку!

Братскгэсстрой

Разговор завел Кондратий. В очередной командировке, в очередной пустой гостинице, на одном из обитаемых островов архипелага Спецкомитета. На столе соленые огурцы, в стакане водка, в тарелках цыпленок табака. Сапоги сброшены, мундиры расстегнуты, портупеи висят на вешалках, уцепившись железными ртами за крючки. Выпито за встречу. Выпито за контору. Выпито за друзей. И даже за врагов выпито. Дым коромыслом.

– У меня есть совершенно фантастическая девочка, – сказал Кондратий.

– Отправляй к нам, – предлагаю. – Фантастика – наш профиль.

– Не в том смысле, – покачал сигаретой между пожелтелыми пальцами. – Ишь какой. Скорый.

– Как «Красная стрела».

– Нет, свою Лизу вашим вивисекторам не отдам. У нас на нее грандиозные планы. Такие планы, что первые пятилетки покажутся… покажутся… – он сбился, защелкал, выискивая словцо. – В общем, не отдам, и не проси.

– И не прошу.

– Что ты знаешь о Братскгэсстрое?

– Они строили Братскую ГЭС.

Кондратий посмотрел укоризненно:

– А еще скажи, что они возводили Братск.

– Они пол-Сибири обустроили. Всякий знает. Почитай в ОГАС соответствующие папочки.

– Папочки у деточек, – сказал Кондратий и выпил. Не чокаясь и не предлагая последовать за ним. – Что в тебя нравится, так это юмор.

– Стараемся, товарищ капитан, скрасить ложкой юмора бочку жизни. Иначе не проживешь. Архипелаг суров.

– Суров, – согласился Кондратий. – Вот вы возитесь там со своим патронажем и дальше детей своих чудовищных ничего не видите.

– Почему не видим? Видим. Вот, например, завелся у нас в Братске медведь-шатун. Представляешь? Забрел из тайги в город и устроил охоту на людей. А мы его ловим. На живца.

– Черте че и с боку бантик. В огороде бузина, а в Киеве дядька.

– Кстати, о бузине…

– Хватит, – хлопнул ладонью по столу Кондратий. – Я говорю серьезно. Дело тут нечистое.

– Злоупотребления? Моральное разложение? Штурмовщина и приписки? Валютные махинации? Обратись в ОБХСС.

– А что, если есть патронажные организации? – Кондратий прищурился. – Как тебе такая загогулина?

– Загогулина как загогулина, – пожимаю плечами. Мало ли под водочку да под закусочку кому чего в голову придет. – Не умножай, друг Кондратий, скорби в наших мирах.

– Помнишь несанкционированных разведчиков будущего? – Кондратий освежил водку в стаканах. – Там еще твое патронажное дитя участвовало?

– На память не жалуюсь, – говорю сухо и промачиваю горло. Но чему обижаться? Манеры такие у товарища Хвата, манеры.

– В общем, работают братья-товарищи, работают, за что тебе отдельная благодарность.

– Служу Советскому Союзу!

– Вольно, майор, вольно. Я ведь не к этому разговор веду. А к тому, что появилась у них задумка описать некую организацию, которая исследует нечто неисследуемое и непознаваемое. Этакий гротеск на нашу действительность.

– Неужели опубликуете?

– За кого нас принимаешь, друг Дятлов?

– За профессионалов своего дела.

– О! – Кондратий поднял указующий перст. – За это и выпьем!

Выпили. Огурцами хрустнули. Рыбкой посолонились.

– Так вот. К чему я? К тому, что ваш Спецкомитет и ваш заклятый друг Братскгэсстрой на самом деле две сторон одной медали, понимаешь? И это не фигура речи. Не метафора, прости господи… А вроде квантовой функции, которая находится одновременно в двух состояниях…

– Как электрон? Который неисчерпаем, потому как одновременно волна и частица? Знаем, знаем, Ленина конспектировали…

– Напрасно ёрничаешь, – заметил Кондратий. – Мне вот интересно, что произойдет, когда эта смешанная функция столкнется с макрообъектом, ведь ей придется перейти в определенное состояние – либо Спецкомитет, либо Братскгэсстрой… так и вижу – огромный такой объект, через тайгу прет…

– Тебе фантастику писать, – отвечаю с завистью. – Можно даже ненаучную.

– Давай-давай, подкалывай.

– И все равно не понимаю – в чем суть?

– В чем суть… – задумчиво повторил Кондратий. – Помнишь, нас в училище Кастором и Поллуксом прозвали? За неразлучность.

– Касторкой и Луком, – поправляю я.

– Вот-вот. Так может и мы с тобой – волновая функция в смешанном состоянии… в очень смешанном…

– Вы в своей конторе совсем спятили, – говорю искренне.

Связной

Проводят в тесную комнатку, где еле-еле умещаются стол, стул и железные полки с рядами толстенных пропыленных папок. Сделанные из листового железа с крупными клепками стены наводят на мысли об отсеке на корабле, во чреве которого неожиданно оказываюсь. Даже дверь как на корабле – с закругленными углами, рычагами и круглым окошечком.

– Располагайтесь, – и оставляют. Ожидаю, что сработает механизм герметизации, но дверь всего лишь лязгает, оставляя просвет.

Когда аппаратура подключена – телефон воткнут в разъем, трубка уложена на модулятор-демодулятор, а по крошечному экрану портативной станции бегут зеленые строчки, опекуны приносят электрический чайник, пачку галет и коробку чая. Такой чай вижу впервые – кристаллический. Его надо отковыривать ложкой и бросать в кипяток, получается дрянной напиток, на чай не похожий. Однако жажда мучает, осушаю весь чайник. Во рту приторно.

В наушниках шумит, свистит и чавкает. ЦПУ лениво отстукивает строчки контрольного кода – 4-8-15-16-23-42 – с единственной целью показать устойчивость канала. Никаких новостей. Только унылые закорючки.

После чая еще больше хочется пить. И в туалет. Туалет обнаруживается тут же, за полками – крошечная комора, колени упираются в железную стену и приходится держаться за скобу, чтобы встать после оправки. Вода из крана пахнет электричеством. Кажется, будто в ней проскакивают искры, и чайник, который ею наполняется, может ударить током.

Слышу писк, возвращаюсь за стол и читаю:

«Доложите обстановку»

«Все штатно» – отстукиваю. Обстановка железная, хочется добавить, но оператор на другом конце канала не поймет шутку. Да и какая шутка? Правда жизни.

«Будьте начеку»

Еще раз осматриваю закуток, не представляя, что может означать этот то ли совет, то ли приказ. Канал шифруется, перехват невозможен. Вполне можно отстучать: «Проведите разведку» или даже «Проведите разведку боем». Но что такое «быть начеку»?

Сдвинув наушники на шею, подхожу к приоткрытой двери и осторожно выглядываю. Никого. Узкий проход, напоминающий карниз, низкие перила, а за ними – огромный зал, наполненный утробным гулом. Невольно ухватываюсь за рукоятку двери, удерживаясь не нырнуть в пронизанную светом пустоту.

Свет повсюду. Он плотен, кажется непроницаемым туманом. Не освещает, а скрадывает, высвечивая самые дальние и тусклые углы, отчего взгляд теряется, перспектива ломается, и не отличить, что находится на расстоянии вытянутой руки, а что – там, за низенькими перилами.

Мощь Ангары, упрятанная в два десятка железных сердец, что без устали прокачивают свирепый поток, отнимая часть его силы, преобразуя в электричество, подвластное человеку. Только теперь чувствую дрожь, пронизывающую ГЭС. Бешенство реки, загнанной в узкие каналы водоводов, но не желающей смириться с железобетонной уздой, которую на нее набросили. Она никогда не остановится. Она будет вечно пробовать на излом сооруженную человеком преграду и, конечно же, победит. Найдет слабое место, вгрызется в него миллионом водяных зубов, ударит миллионом струй.

– Вы тоже чувствуете?

– Да, – отвечаю, – чувствую.

И только потом понимаю – рядом кто-то. Незаметно подошедший, пока, разинув рот, разглядываю гидроэлектрическое могущество.

– Тоже люблю здесь стоять, – сказал человек. – Порой не верится, что все здесь сотворено нашими руками. Казалось бы, что они могут? Поднять пудовую гирю и то не всем под силу.

Смотрю на пальцы, судорожно сжимающие стальные перильца.

– Как единица человек слаб. Единица – что? Единица – ноль, – продолжил человек. – Сила в единстве. В том миллионе воль, которые движут историю, а вместе с ней и саму природу. Не находите?

– Да, да, – отвечаю, не столько понимая, что он говорит, сколько – как говорит. Можно поклясться – в его голосе тот же гул, что заполняет Братскую ГЭС. Мощь Ангары.

– Природа необузданна, но она спокойна. Когда-то здесь лежали пороги. Падунский порог, яростный и жестокий, как медведь. Камни. Пена. Не дай бог сунуться в него лодке с неопытным человеком. Подхватит. Закрутит. Разнесет в щепы. Разорвет. Однако без злобы. В порядке вещей. А чтобы забрать у природы ей принадлежавшее, её прежде необходимо разозлить. Засыпать русло. Поставить плотину. Сотворить море на месте тайги. Человек не покоряет природу. Он приводит ее в ярость. И использует ярость себе во благо. У нас есть легенда про медведя, который вышел на мыс Пурсей на шум машин первостроителей Братской ГЭС, а на утро его труп нашли у подножия скалы.

– Убили? – Горло пересыхает.

– Нет, хозяин тайги понял – его владычеству пришел конец и свел счеты с жизнью… – человек усмехнулся. – Только всё это выдумка. Не таков медведь, чтобы так просто сдаваться.

– Кто вы? – Хотя правильнее спросить: «Что вы?»

– Зови меня Иван Иванович. Я директор Братскгэсстроя. А ты?

Отрекомендовываюсь.

Гидромедведь

Он двигался сквозь лес, и даже сверху, из иллюминатора вертолета, можно разглядеть бурое пятно сквозь плотное переплетение ветвей деревьев. Казалось, он расплывается все шире и шире, будто поднимаясь со дна лесного моря к поверхности.

– Объект растет, – доложил наблюдатель. – Как поняли, Первый? Объект увеличивается в размерах.

– Второй, вас понял. Можете оценить скорость роста? – прошипело в наушниках.

– Нет, Первый. Не могу рассмотреть сквозь деревья. Необходима фиксация с земли. Третий, вы наблюдаете объект?

– Докладывает Третий, – в голосе слышался испуг. – Объект за пределами видимости. Но мы его слышим, Первый. Второй, дайте направление движения. Попробуем перехватить на подступах к карантинной зоне.

Наблюдатель скривил губы. Перехватить такое? Третий даже не представляет истинных масштабов.

– Третий, объект движется на северо-северо-запад в квадрат три. Прибытие в карантинную зону возможно через пятнадцать минут, если не застрянет между деревьев.

– Второй, что вы имеете в виду? – потребовал уточнений Первый.

– Я уже доложил, Первый, объект растет. Скоро начнет валить деревья.

– Да пошлите туда хоть кого-то, Первый, – панические нотки в голосе Третьего. – Нужно знать, с чем столкнемся. И подготовиться.

– Третий, не паникуйте. Все необходимое – в вашем распоряжении. Займите позиции в карантинной зоне и ждите приказа. Без приказа огонь не открывать.

– Огонь, – пробормотал Второй, зажав рукой микрофон. – Можем спуститься ниже? – обратился он к пилоту.

Пилот кивнул, и вертолет нырнул ближе к бурому пятну.

– Впереди просека ЛЭП, – сказал Второй. – Попробуем высадиться там.

– Опасно, товарищ майор, – ответил пилот. – Можем не вписаться. Винтами провода заденем.

– Ты уж постарайся, Ваня, не задеть, – попросил Второй. – Первый, попытаюсь подобраться к объекту ближе. Нашли место для высадки.

– Вас понял, Второй. Высадку разрешаю.

– Товарищ майор, разрешите с вами, – в кабину заглядывает Анна, обнимая словно ребенка уже смонтированную СВД.

Второй покачал головой и усмехнулся. Разрешают!

– Отставить. Иду один.

Вертолет обогнал движущееся пятно, забрал влево по пологой дуге и проскочил просеку ЛЭП-500. На проводах одной из опор примостились двое монтажников. Завидев вертолет замахали руками, то ли приветствуя, то ли предупреждая.

– И здесь они, – цедит Второй.

Вертолет пролетел дальше и завис.

– Ну, Ваня, давай, – сказал Второй, крепче ухватившись за скобу, будто это как-то могло помочь в опасном маневре. – Тютелька в тютельку.

Пилот беззвучно выругался. Машина пошла к земле. Когда до поверхности оставались считанные сантиметры, Второй отстегнул ремни, открыл дверцу и спрыгнул, инстинктивно пригибаясь, словно винты могли его задеть. Отбежав от вертолета, он повернулся и махнул рукой. Машина опустилась на колеса.

Дятлов перебрался через бурелом и очутился в полумраке леса. Шум винтов заглушался звуками тайги – скрипом стволов, шуршанием ветвей. Сделав еще несколько десятков шагов, Дятлов окончательно перестал слышать ждущую его на проплешине машину. Зато в привычный таежный шум теперь вплетался треск, будто кто-то доставал из коробка спички и ломал их. Дятлову вспомнились мальчишки, которые подбирали обгорелые спички и, зажав их между большим и указательным пальцами, устраивали сражения – чья спичка прочнее на излом.

Расстегнул воротник гимнастерки, вдохнул глубже, словно собираясь нырнуть, и побежал в направлении источника звука. Несколько раз останавливался, прислушивался, ощущая, как почва содрогается все сильнее и сильнее, а некто уже не ломал спички, а все громче и громче хрустел ветвями, точно крупный зверь, перепрыгивающий с дерева на дерево. Росомаха, например. Дятлов перешел на шаг, положил руку на кобуру, но тут же вспомнил, что предстоит увидеть, и усмехнулся. Пистолет здесь не помощник. И даже автомат. И вообще, не его дело пытаться остановить объект. Его дело увидеть и оценить опасность. А для этого нужно мастерство скрадывания. И смелость. Которая хоть города и берет, но в данном случае всего лишь заставляет двигаться навстречу тому, от чего хочется бежать без оглядки.

Внезапно огромная, в несколько обхватов сосна наклонилась, оглушительно треснула, змеистая щель протянулась от корней до вершины, дерево застонало и стало медленно заваливаться, хватаясь зелеными иглистыми лапами за соседок. А в образовавшийся промежуток уже протискивалось огромное, бурое, колышущееся. Дятлов упал в густую поросль папоротников и замер.

Наклонилась другая сосна, с таким же грохотом переломилась, а за ней третья, четвертая. Земля сотрясалась, Дятлов сильнее вжимался в нее, бормоча. Окажись поблизости некто, умеющий читать по губам, он бы прочел:

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день… вот тебе, бабушка, и… вот тебе…

А потом Дятлов разжал пальцы, сцепленные на затылке, будто столь эфемерная преграда могла хоть как-то защитить голову, приподнялся и посмотрел.

Медведь.

Медведь брел по лесу.

Медведь колоссального размера брел по лесу, тяжко опуская лапы на стонущую землю и крутыми боками ломая деревья на своем пути. В бурой шерсти его застряли обломки ветвей, и казалось будто он сам порос лесом, как гора, что недвижимо стояла тысячи и тысячи лет, пока ей не взбрело в каменную башку тронуться с места.

Но даже не размер чудовища поразил Дятлова. Его глаза. У медведя были человеческие глаза. И их взгляд был ему знаком.

Наймухин

– Ты – дитя патронажа? – Иван Иванович посмотрел внимательно. – Не бойся, я человек осведомленный.

– Зачем тогда спрашиваете?

– Хочу понять, с чем имею дело, – он улыбнулся, стряхнул сигаретный пепел вниз, в турбинный зал. – И можно ли с этим вообще иметь дела.

– Дитя патронажа, – признаюсь. – Личное дело содержится в узкой версии «Пурпурной книги». Начальная стадия синдрома угнетения разума, поэтому регулярно получаю инъекции «парацельса». Знаете, что такое «парацельс»?

Иван Иванович не ответил. Он сгорбился над низенькими перилами, огромный, старомодный в двубортном пиджаке чиновного покроя. Собраюсь уходить, но он прервал молчание:

– Подожди. Еще есть время.

Невольно смотрю на часы. Стрелка не двигается. Встряхиваю, прикладываю к уху. Тишина. Вот она – именная награда от начальства.

– Не сломались, – сказал Иван Иванович. – Таково свойство этих мест. И вообще всех ударных строек коммунизма. Время течет иначе. А порой совсем останавливается, удерживаемое плотиной. Иначе как бы мы перевыполняли поставленные планы и сдавали пятилетки досрочно?

Непонятно – шутит или всерьез.

Внезапно захотелось. Попробовать вместить его личность. Втиснуть подобное величие в убогую душевную оболочку. Сколько ему? Шестьдесят с коротким хвостиком? В таком возрасте мужчины падки на молоденьких.

Он достал очередную сигарету, резко повел ею в воздухе, отчего вспыхнул огонек, и ее кончик затлел. Глубоко вдохнул, выдохнул дым. В груди заклекотало.

– Хотите здесь? – покорно спрашиваю. Покорность – все. Умный, умный Дятлов. Хитроумный Дятлов.

– Бросить палку молодухе – желание престарелого мужчины? – Иван Иванович усмехнулся, потрепал по щеке. – В чем Спецкомитет всегда проигрывал Братскгэсстрою, так это в упрямстве. В упрямстве работы с так называемой человеческой природой. Ты в курсе – откуда есть и пошел ваш Спецкомитет? У истоков стоял сам Лаврентий Палыч, представляете?

– Знаю, – рука у него теплая. По ней словно бежали слабые токи, гальванизируя неведомые мне доселе поджилки. Которые приятно вибрировали. – В книжках написано. Атомный проект.

– Да. Сначала расщепляли атом, ковали ядерный щит. Потом расщепляли человечество, изучали детей патронажа. Работали на разрушение, как ни крути. И только мы изначально создавались для созидания и освоения. Только представь: высота бетонной плотины – сто двадцать пять метров, длина – полтора километра, плюс левобережная и правобережная земляные плотины, одна – семьсот метров, другая – два километра. Здесь, – он повел рукой, – двадцать агрегатов по двести двадцать пять тысяч киловатт! Выдаем на-гора четыре с половиной миллиона киловатт, а это в год почти двадцать пять миллиардов. Никто в мире не производит столько электроэнергии. А еще море… да, море – сто семьдесят миллиардов кубов воды. Рухнет плотина, рухнет мир. Так?

Сопротивление бесполезно. Ибо там, где электричество, там и сопротивление. Закон Ома.

Экскурсия

– Двадцать водоводов, – показал Иван Иванович. – Двадцать турбин, которые принимают на лопасти чудовищное давление реки. Такое мы сотворили с Ангарой, представляешь? Преобразовали ее бешенство в чистое электричество. А полученным электричеством преобразовали все вокруг. У природы нет цели. Цель ей ставит человек. У природы есть эволюция, но кто сказал, что нельзя поставить цель эволюции? Создайте мощную организацию или возьмите существующую. Подберите кадры. Обеспечьте лимитами и резервами. Определите задачи и сроки. И вот уже не только Ангара перекрыта, но и сама эволюция. Принципиальной разницы нет. Как считаешь, тезка?

Сзади лязгнула дверь:

– Иван Иванович, вы не могли бы…

– Говори, тут все свои, – он подмигнул.

– Докладывают, что объект приближается. Расчетное время прибытия – тринадцать сорок три.

– Ну, время еще есть. Все готово к принятию дорого гостя?

– Готово, Иван Иванович. Турбины переведены на установочную мощность. Сейчас дадим пиковую нагрузку, – невидимый мне собеседник хохотнул.

– Что Гиндин?

– Подтверждает, Иван Иванович.

– Добро, – Иван Иванович повернулся, и только теперь стало понятно, кого же он напоминает – медведя! Могучего медведя, который из последних сил прикидывается человеком. Но вот сейчас он дернет огромной башкой, шевельнет плечами, и костюм затрещит, расползется, давая свободу медвежьему телу.

– Что смотришь, тезка? – Иван Иванович закурил новую сигарету. – Иль мысля какая в голову втемяшилась? Поделись, пока время есть.

– Что вы такое? – горло пересыхает. Приходится несколько раз сглотнуть.

Иван Иванович расхохотался – оглушительно. С подвыванием, рыканьем, будто и впрямь дикий зверь решил до конца исполнить роль человека. Протянул лапу, потрепал по плечу.

– Спроси: что есть истина, – сказал Иван Иванович. – Хотя откуда вам знать вечно неправильные вопросы? В школе такого не проходят, с религиозной пропагандой борются. А что ты такое? Хоть это знаешь?

– Дитя патронажа, – шепотом. И громче: – Дитя патронажа. Сотрудник Спецкомитета. Офицер связи…

– Офицер, – хмыкнул Иван Иванович. – Сопля на палочке. У вас там в Спецкомитете совсем с ума сошли, либо забыли с кем дело имеют. Спецкомитеты формируются и упраздняются, а Братскгэсстрой как был, так и будет. Хозяин всея Сибири. Без нашего дозволения и медведь в берлогу не ляжет. А с нашего произволения и река в обратную сторону потечет. Вот так-то. Пойдем, покажу кое-что.

Он крепко берет Иванну за плечо, будто опасается, что ослушается, и подталкивает дальше по балкону, туда, где решетка лифта. Морщась от боли, Иванна втискивается в узенькую кабину, освобождая место Иван Ивановичу. Кажется он стал еще больше, массивнее, и даже ступает медленнее, осторожно перенося вес тела с ноги на ногу. Вблизи сквозь сильный аромат «Шипра» пробивается тяжелый, звериный дух. Хочется забиться глубже в угол, только не касаться Ивана Ивановича.

Кабина двинулась вверх, натужно кряхтя.

Управление

Единственное украшение – «Утро в сосновом лесу» в богатой золоченой раме. Наверное, подлинник…

Большую часть зала управления занимали огромные шкафы вычислительных машин, за пультами сидели люди в белых халатах, нажимали клавиши и меняли пачки перфокарт, стрекотали АЦПУ, выпуская длинные ленты бумаги.

– Иван Иванович, – подскочил озабоченный человек в развевающемся халате с распущенным рулоном распечатки в руках, – Иван Иванович, тут такое…

– Не сейчас, Кондратий Петрович, потом разберемся, – Иван Иванович отодвинул человека и прошел дальше, туда, где перед панорамой окон располагался массивный стол. – Не отставай, стрекозиха, – кинул он Иванне, которой показалось, что прежде, чем скрыться за шкафами, Кондратий Петрович по-свойски ей подмигнул.

«Так вот оно что, – подумалось Иванне. – Сначала сердце Братскгэсстроя, теперь его мозг».

Иван Иванович тяжело опустился в кресло, распростер в стороны руки, точно радушный хозяин, желавший обнять дорого гостя:

– Лучшие ЭВМ. На заказ делали, сам Глушков приезжал с проектантами, поражался нашим возможностям. Такого узла ОГАС, говорил, и в Свердловске нет. А что нам столица? Какие у них там предприятия? А у нас вся Сибирь в электронном кулаке зажата! – Иван Иванович погрозил кулачищем кому-то невидимому. – Ни одна выхухоль без счета не проскочит, ни один таймень не проплывет, ни один гвоздь не вобьют, чтобы мы об этом не знали. Погляди, погляди на что Спецкомитет ваш покушается.

– Он не покушается, – попробовала возразить Иванна, но Иван Иванович махнул рукой, покопался в кармане пиджака и достал пачку сигарет со спичками. В его огромных ручищах принадлежности заядлого курильщика выглядели непропорционально миниатюрными.

– Не о том речь, – сказал он. – Сколько раз говорил Лаврентию Палычу – угомони, усмири, делить нам нечего, наоборот – поможем, чем можем. – Звякнул телефон, Иван Иванович поднял трубку. – Слушаю.

Иванна смотрела в окно, откуда открывался широкий вид на Ангару, скалистые берега, густые линии ЛЭП, отводящие полноводные электрические реки по всем направлениям владений Братскгэсстроя. Одна из таких линий шла даже в Братск-II, но Спецкомитет имел альтернативный источник энергии – атомную станцию.

– Страна Лэпия, – проследил ее взгляд Иван Иванович, положивший трубку. Он так ничего и не ответил неведомому звонившему. – Сколько сил потратили на прокладку. Страшно вспомнить. Бетон приходилось укладывать в болото. Просеки прорубать в буреломе, что в твоих джунглях. Только в джунглях летом гнуса нет, а зимой мороза за пятьдесят градусов. Да-а, – протянул он задумчиво. – Разве одному человеку такое под силу? Тут организация нужна. Мощь! А где у нас, кстати, Арон Маркович?

Подошла миниатюрная девушка с подносом, на котором стояли два стакана в металлических подстаканниках, какие обычно разносят в поездах, сахарница и вазочка с конфетами «Мишка косолапый».

Иванна с изумлением и страхом смотрела на официантку, словно только сошедшую с поезда дальнего следования.

– Арон Маркович сейчас будет, Иван Иванович, – сказала девушка, расставляя угощение на столе. – Поторопить?

– Он сам кого хочешь поторопит, – сказал Иван Иванович. – Спасибо, Настёна. Угощайся, стрекозиха, – пододвинул конфеты Иванне.

Иванна проводила взглядом Настёну, взяла, развернула бумажку. Прикусила и зажмурилась от неимоверной сладости.

– Налегай, налегай, – ободрил Иван Иванович. – В твоем возрасте сладкое полезно. Голова лучше работает. В Спецкомитете, небось, конфетами не балуют? Все на казенных харчах?

– Спасибо, – сказала Иванна. В горле першило, пришлось отхлебнуть чая. – Что вы хотите? Секретов никаких не знаю. А что знаю, не выдам.

Прозвучало неубедительно. Жалко прозвучало. Поэтому Иванна потянулась за следующей конфетой. Иван Иванович улыбнулся.

– Вот и славно! – Потер ладони, став похожим на паука, готовым сожрать попавшую в сети муху. – Это по-комсомольски. Ты член ВЛКСМ? Или на детей патронажа членство в коммунистическом союзе молодежи не распространяется? А может в партии состоишь?

Иванна покачала головой. Не член и не партийная.

– Да, кстати, ты ведь у нас в первый раз, а значит тебе полагается небольшой презент, – Иван Иванович выдвинул ящик стола, задумчиво в нем покопался, будто колеблясь – что выбрать, затем извлек книжку и подмигнул Иванне. Толстой чернильной ручкой дописал на форзаце и протянул.

Иванна приняла презент.

Г.Уэллс. «Борьба миров».

И даже надпись такая же. Только чернилами добавлено.

Имя и фамилия.

– Полюбуйся, Арон Маркович, – Иван Иванович пожал руку подошедшему человеку и показал на Иванну. – Любопытнейший, доложу я вам, экземпляр.

Человек оглядел Иванну пронзительными карими глазами. Пожевал губами, словно хотел что-то сказать, но промолчал. Достал зажатые подмышкой массивные счеты и положил на стол.

– Когда ты на логарифмическую линейку перейдешь? – усмехнулся Иван Иванович.

– Никогда, – буркнул тот. – Я на этом инструменте, – щелкнул он костяшкой, – быстрее считаю, чем ваша хваленая ЭВМ.

– Какая сегодня отметка в верхнем бьефе?

– Триста шестьдесят, Иван Иванович. Четыреста кубов на каждый водовод. Так что резерв имеется. Отобьемся. Не впервой. Главное, чтобы люди слабины не дали. Выглядит уж больно… – Гиндин покачал головой.

– Жутко?

– Непривычно. Почему медведь?

– Может, на меня намекают? – Иван Иванович подмигнул Иванне. – Помнишь прозвище, какое мне иностранцы дали? Гидромедведь. Опять же, мишка – хозяин тайги. Нет, тут все продумано.

– Они божатся, что их контора ни при чем. Сами, мол, поражены. Готовы сотрудничать.

– Все-таки не зря мы столько сил на Робинзона угрохали. Хоть и сорвался под конец, а все же выстрелило, а, Арон Маркович?

– Он его Фиделю сбагрить хотел, – хмуро сказал Гиндин, – если бы не… так и подох бы в жаре на Кубе.

– А вот, кстати, и связная, – кивнул на Иванну Иван Иванович. – Тезка, представляешь? Иванна. Редкое имя для девушки.

– Назвался груздем, полезай в кузов, – Арон Маркович еще раз пристально оглядел Иванну. – Назвалась Иванной, поезжай к Ивану Ивановичу на именины.

– Что за именины? – удивился Иван Иванович. – Ты о чем?

– Да так, не обращай внимания.

Цокая каблуками, как копытцами, подбежала секретарша:

– Иван Иванович, сообщили, что готовы начать. Ждут вашего приказа.

– Ну, Арон Маркович, даем добро? – Иван Иванович достал очередную сигарету и прикурил.

Гиндин поморщился от дыма.

– Действуем по плану. Другого пути нет.

– Слыхала? – Иван Иванович кивнул секретарше. – Пускай приступают, а мы на наблюдательный пост. Пошли, Арон Маркович? И ты, тезка, бери конфет побольше, пойдем смотреть, что Братскгэсстрой может.

– Иван Иванович, – маленькая секретарша держала трубку засовского телефона. – Генерал Бехтерев хотел с вами…

– Потом, Настёна, потом. Скажи, мол, на охоту пошел… на медведя!

На плотине

Ветер рвал даже разговор. Если не держаться за поручни, то могло поднять в воздух и унести. Поток вкручивался под плащ, под одежду, цеплялся миллионом колючек за тело. Водная взвесь оседала на лице, и приходилось постоянно утираться, будто под ливнем. Клочья тумана скрывали часть гребня, но тут даже не надо смотреть. Достаточно чувствовать, как сквозь подошвы ботинок пробивает могучая дрожь бетона, сдерживающего неимоверную силу Ангары. Плотина настолько широка, что по ней пролегают железная дорога и автомобильная трасса. Над нами нависает громадой козловой кран с подобранными под самое брюхо крючьями. Невозможно представить как удерживаются на проводах двое высотников, да еще монтируя похожий на сверкающую белую люстру изолятор, составленный из керамических дисков.

– Смотри, смотри, – отечески хлопает по плечу Иван Иванович. – Моща! Стихия! Не чета этим вашим Спецкомитетовским штучкам! Атомная энергия, понимаешь, – он качает огромной, под стать плотине головой. – Здесь – миллионы кубометров воды, миллионы киловатт электричества! Кто супротив выступить посмеет?! Все у нас здесь, – сжимает кулачище и грозит, как кажется, провисавшему над гидроэлектростанцией небу. – Все!

– Что-то ты разошелся, Иваныч, – тихо, но отчетливо произносит Арон Маркович. – Не говори гоп…

Разворачиваю конфету и в рот. Комкаю бумажку и сую в карман, где подаренная книга. Приторно.

– Ты лучше скажи, когда мы его нашли, – говорит Иван Иванович. – Вот ей и скажи. И про петроглифы не забудь. И почему именно это место выбрали для строительства тоже скажи.

Арон Маркович сутулится, поднимает воротник дождевика.

– Так-то, дорогой товарищ Гиндин, забывать не стоит, – говорит Иван Иванович с таким удовлетворением, будто Арон Маркович ему действительно рассказал то, о чем он просит. – Помнить надо, на чем наша славная ГЭС стоит и стоять будет.

– Да помню я, помню, – морщится Гиндин, трёт рукой левую сторону груди, словно сердце кольнуло, но потом запускает под дождевик ладонь и достает пачку сигарет. – Такое разве забудешь… Вот только…

– Чего? – бурчит Иван Иванович.

– Не буди лихо, вот чего.

– Когда берлогу вскрыли, поздно было про лихо думать, – усмехается Иван Иванович. – Не мне тебе говорить. Сам же…

– Сам, сам, – перебивает Гиндин.

Слушаю и ничего не понимаю. Кого нашли? Что за петроглифы? Какая берлога? Хотя… в берлоге спит медведь.

В железной коробке, что висит на площадке, тарахтит. Иван Иванович извлекает их нее огромную железную телефонную трубку с раструбом на месте нижнего микрофона.

– Да… слушаю… Где? Хорошо… понял… действуйте, – возвращает трубку на место, закрывает коробку. Поднимает бинокль и долго смотрит на поросший лесом берег.

Битва

– Помнишь, как штурмовали Сельгонские топи? – Иван Иванович не отрывается от бинокля, осматривая левобережную тайгу. – Сколько мы тогда вертолетов подняли? Полсотни за раз?

– Сорок семь, – говорит Гиндин. – Должны были взлететь пятьдесят, но у трех обнаружились неполадки. Поэтому только сорок семь.

– Только, – хмыкает Иван Иванович. – Вот ты, ты, видела когда-нибудь столько вертолетов в небе? – И даже не посмотрев и не дождавшись ответа продолжает: – То-то! У нас это зрелище до сих пор небом Сайгона прозывают. Соображаешь? Сайгона! Одних вертодромов среди топей сколько пришлось соорудить, чтобы в случае чего машины сесть могли.

– Где же они? – Гиндин заметно нервничает. Вытаскивает руки из карманов и принимается одергивать обшлага дождевика, будто тот слишком ему короток. – Говорил же, Иваныч, лучше мне в диспетчерской остаться, на месте контролировать.

– Ты – главный инженер, а не военный. Там есть кому контролировать. А не уконтролируют, так головы быстро полетят… Ага, вот и они…

Над тайгой возникают черные точки. Словно птицы. Много птиц. Они приближаются, и уже можно разглядеть, что это вертолеты, выстроились в полете в несколько параллельных колонн. Под брюхом на длинных тросах у них что-то висит, и поначалу принимаю это за груз. Только какой-то странный груз – огромные шары, щетинящиеся короткими штырями. Словно морские мины, какие показывают в кино про войну.

– Угостим дорогого гостя, – говорит Иван Иванович. – Постой-ка брат мусью… Еще не знаете, на что наш брат способен, а, стрекозиха? Не знаете?

Не сразу соображаю, что он опять обращается ко мне, а когда соображаю, то не догадываюсь, что ответа он и не ждёт.

– Не знаем, – обреченно подтверждаю.

– А вот и сам хозяин пожаловал, – Иван Иванович протягивает бинокль. – Не желаешь полюбоваться? Ведь знакомы?

Беру бинокль. Вертолеты, тайга, непонятные шары, похожие на морские мины – все обретает резкость. Что за хозяин? Где? Собираюсь переспросить, но тут вижу собственными глазами.

Поначалу кажется, что над макушками деревьев плывёт плотная стая вспуганных птиц – коричневая, косматая. Она словно расталкивает верхушки елей, отчего те раскачиваются сильнее и сильнее, как теряющие и вновь обретающие равновесие неваляшки. Но стая не поднимается выше, в небо, а плывёт среди зеленого моря, теперь больше похожая на проступающий из воды остров, сплошь укрытый неряшливыми кучами высохших водорослей. Остров не выбирает путь среди деревьев. Он их расталкивал в стороны, а те, которые у него на пути, валит, оставляя позади просеку. Затем из зеленой гущи медленно вздымается голова, будто удостоверяясь в правильности движения, и только теперь понимаю кто это.

Хозяин.

Медведь.

И крепнет убеждение – этого медведя хорошо знаю.

– Красавец! – кричит Иван Иванович. – Арон Маркович, тебе не кажется, что наш топтыгин за последнее время подрос? Нагулял жирок на Спецкомитетских харчах.

– У них нагуляешь, – бурчит Арон Маркович.

– Тоже верно, – Иван Иванович забирает бинокль. – Ишь топает к родной берлоге. И не знает, болезный, нет ему здесь места.

– Сейчас узнает, – обещает Арон Маркович.

В коробке тренькает телефон. Арон Маркович вытягивает трубку, молча прилаживает к уху. Выслушивает и говорит:

– Иван Иванович, все готово.

– Добро, приступайте.

Провокация

Вертолеты атакуют. Волна за волной, по пять штук за раз, стальные осы налетают на медведя, жалят и резко расходятся в стороны. Подвешенные под брюхами шары – электрические разрядники. Молнии сверкают, на мгновение соединяя шипастый шар и медведя ослепительной искрой. Кажется, чувствуешь вонь паленой шерсти. Зверь бредет к ГЭС, будто и не замечая электрических уколов. Но вот по шкуре прокатывается волна, башка поднимается из гущи сосновых вершин, трясется из стороны в сторону, будто топтыгин вылез из воды и отряхивается. А вертолеты продолжают круговращение, атакуя, расходясь в стороны, делая широкий круг и вновь выстраиваясь в ряд для очередного налета. Раз за разом, раз за разом.

– Полет валькирий, – говорит Иван Иванович. – На сколько хватит разрядников?

– Еще на пару заходов, – отвечает Арон Маркович. – Но замена готова на всех вертодромах.

– Добро.

Добро?! Какое же это – добро?! – хочется крикнуть. – Ему больно!

Но лишь стискиваю зубы и смотрю. И хочу одного – чтобы медведь перестал терпеть пытку и ответил. Ответил так, чтобы неповадно. Ни Спецкомитету, ни Братскгэсстрою.

И он, словно услышав немую мольбу, отвечает. Будто коричневый вихрь взметается в небо, проносится сквозь строй вертолетов, увлекая за собой машины, которым не везёт оказаться на его пути. Стальные стрекозы прыскают в стороны, пытаясь увернуться, спастись, но вихрь возникает снова и снова, синеву чертят дымные следы, горящие машины резко идут к земле и рушатся в тайгу.

– Три вертолета потеряно, – говорит Арон Маркович.

– Вижу, – цедит Иван Иванович. – А ты думал, косолапый ответку не бросит? Будет ждать, пока его до шашлыка прожарят?

А медведь вдруг громоздится над тайгой огромным валуном, растопыривает лапы, разевает пасть, готовясь принять на себя очередной удар атакующих вертолетов. Первым машинам не удается отвернуть, они врезаются в звериную тушу, вонзаются гигантскими снарядами, крушась и ломаясь, одновременно терзая медвежью плоть, отчего зверь содрогается, но терпит, и только затем ревет так, что уши закладывает от пронзительного воя, в котором нет ничего медвежьего. Это больше походит на механический рев тысяч сирен, возвещающих конец света.

Хочется заткнуть уши, скукожиться, стиснуться в маленькое, незаметное существо, но кто-то подхватывает за воротник, резко дергает, вновь поднимая на ноги и орет в ухо:

– Смотри! Запоминай!

И горячее течет по ногам, вишу на держащей руке безвольной куклой и смотрю, и запоминаю, закрыть глаза не хватает мужества, а может – милосердия.

Битва продолжается. Что-то кричит Иван Иванович, даже и не кричит, а ревет, будто сам обратился в медведя, в гидромедведя, бубнит по телефону Арон Маркович, вздымается над тайгой и опрокидывается на спину медведь-колосс, чтобы опять подняться и опять упасть под ударами молний, которые становятся мощнее и мощнее, и грохочет так, как грохочет разверзшаяся над головой неистовая гроза. Вновь пытаюсь скукожиться, сжаться в крохотный комок, уткнуть лицо в колени и сцепить руки на затылке, только бы ничего не видеть, не слышать, не чувствовать. Но раз за разом чья-то рука (Иван Иванович? Арон Маркович?) за шкирку вздергивает вверх, точно обделавшегося от ужаса котенка, ставит на ноги, чтобы смотреть и слушать, слушать и смотреть. А еще чувствовать. Чувствовать, как сердце разрывается в груди.

– Смотри! Запоминай!

Туча стальных стрекоз то редеет, то сгущается. Видимо часть машин уходит на вертодромы за новыми и новыми порциями электричества, которое затем столь щедро разряжается в медведя. Казалось, безрезультатно. Так перекрывают реку, ссыпая на дно огромные камни, грузовик за грузовиком, грузовик за грузовиком, и когда кажется, что ничего не получится, что мощный поток играючи подхватывает валуны и тащит за собой, на поверхности вдруг проступает что-то темное, поверхность реки вскипает белыми бурунами, и вот уже над водой вырастает то, что скоро станет неодолимой плотиной, уздой для неистовых вод.

Мой дедушка Франкенштейн

По небу раскатывается вой.

Огненный столп вырастает до туч, пронзает их, раскидывает в стороны, словно упавший в поросшее ряской болотце валун. Полупрозрачная волна бьет вертолеты, сгребает их, кидает. Можно только представлять мастерство пилотов, удерживающее в воздухе машины. Некоторым его хватает, и вертолеты, раскачиваясь, вздрагивая, проваливаясь в невидимые воздушные колдобины ложатся на курс прочь от огненного столпа. Другим – нет, и над тайгой поднимаются новые клубы дымов, отмечая места крушения.

– Спасательные команды? – отрывисто спрашивает Иван Иванович.

– В пути, – так же отрывисто говорит Арон Маркович.

– Какого… – Иван Иванович выругивается. – Они уже должны быть там! Все до единого!

– Они все уже там, – Арон Маркович спокоен. – Сейчас сводку получим.

Иван Иванович опускает бинокль. Лицо его обвисает. Да и сам он как-то опадает, будто сдувается. Сует, не глядя, бинокль и неловко расстегивает пиджак. А затем – роется внутри, то ли поправляя рубашку, то ли подтягивая брюки, чьи брючины собираются складками над ботинками.

– Иваныч, Иваныч, – предостерегающе произносит главный инженер, но Наймухин отмахивается свободной рукой, а другой вытягивает из-под одежды самый обычный провод со штепселем. Подходит к стояку, на котором коробка с телефоном, и вставляет штепсель в розетку. Тяжело переводит дыхание. Вновь расправляет плечи, оправляется, надувается. Лицо розовеет, теряет мертвенную бледность.

Смотрю и не понимаю. Что у него там? Грелка? Аппарат искусственного дыхания? Дополнительное сердце?

– Никто не знает, что такое электричество, – вдруг говорит он. – Потоки электронов в проводнике? Чушь… какая чушь… Представляешь, стрекозиха, я ведь в Москву ездил, в Новосибирский Академгородок, встречался со всякими… академиками, докторами… И спрашивал только об одном – что такое электричество? А они… смотрели на меня, как на сумасшедшего. Для них все ясно и понятно. Они даже не знали, что электричество, полученное от Братской ГЭС, и электричество от какой-нибудь городской ТЭЦ – две большие разницы, как говорят в Одессе. Это как… как вода из Боржоми, и вода из-под крана. Живая вода и мертвая. Живое электричество и мертвое. А ведь там и там – аш два о. Там и там – электроны.

– Не понимаю, – признаюсь. Чувствую: слышу нечто очень важное, но будто все это доносилось сквозь глухую пелену. Будто вновь вселился некто, оттеснив в темный чулан, где пыльно, душно, тесно и дохлые пауки. Оглядываюсь на темный столб дыма.

– Мы – не враги, стрекозиха, – Иван Иванович дергает шнур, словно проверяя на прочность. – Мы, если хочешь знать, альтернатива. Альтернатива настоящего. Всё так спутано… Лучшее – враг хорошего. Вот мы и спорим – кто из нас лучшее, а кто хорошее. Так, Арон Маркович?

– Не мечите бисер, – бурчит Арон Маркович. – И бойтесь данайцев. Забыл, с кем дело имеешь?

– Не забыл. Потому и говорю. Не с Дятловым разговаривать. Вот со стрекозихой – в самый раз. Так сказать, высокие переговаривающиеся стороны, – Иван Иванович коротко хохочет, но тут же охает, трёт ладонью левую сторону груди. – Лишка хватил. Все нужно в меру, даже электричества животворного. Будь добра, подсоби, стрекозиха, выдерни штепсель.

Тот крепко держится в розетке. Не могу отделаться от ощущения, будто сжимаю часть живого тела, а не кусок пластмассы с упрятанными внутрь проводами. Пальцы соскальзывают, но, в конце концов, штепсель подается.

– Вот спасибо, – Иван Иванович прячет провод под одежду. – Ну, что там?

– Все готово, – Арон Маркович вешает трубку. – Наш злейший друг не успел к объекту… Объект доставлен в геофронт.

– Тогда пойдем, посмотрим. И стрекозиху захватим, – он опускает тяжелую руку на плечо и подталкивает к лифту. – Пойдем, пойдем, посмотрим. Дедушка Франкенштейн тебя не тронет…

Зло всего мира

Думаю нас ждет вертолет. Или машина. Которые и доставят к месту закончившейся битвы. Но лифт спускается ниже и ниже. По ощущениям, минуем не только тело плотины, машинный зал, где с тяжелым грохотом вращаются турбины и ревет загнанная в водоводы мощь Ангары, но опускаемся на дно реки, а затем и вовсе уходим в толщу диабаза. И кажется, на плечи громоздится невыносимая тяжесть воды, плотины, скал, отчего ноги подгибаются, медленно сползаю по стенке лифта, потому что не за что схватиться, удержаться, вернуть в ослабшие колени хоть толику силы.

– Ну-ну, стрекозиха, держись, – благодушно говорит Иван Иванович, подхватывает под руку. – Еще немного.

Кружится голова, будто не вниз опускаемся, не в преисподнюю (а то, что это – преисподняя, не сомневаюсь), а возносимся ввысь, к хрустальным сферам. Но за какие подвиги? Предательство? Убийство? Ложь? Уродство? Урод не виноват в том, что его изуродовали. Но в том, что стал злобным уродом, только его вина. В калечном теле калечный дух. И никак иначе.

Сейчас стошнит. Вывернет наизнанку. Приступ рвоты перетягивает горло стальной удавкой. Лифт замирает, двери лязгают, впуская сырой, затхлый воздух глубокого подземелья.

– Приехали, – говорит Арон Маркович.

– Это – ад? – спрашиваю только затем, чтобы пересилить невыносимый ужас. Жду, что Иван Иванович рассмеется, хлопнет по плечу и посоветует больше читать брошюр о вреде религии. Однако Иван Иванович не смеется, по плечу не хлопает, а вполне серьезно переспрашивает:

– Ад? Кто его знает, стрекозиха. Мы в бога не верим, мы в электричество верим. Может, и ад. Пещеру обнаружили, когда закладывали фундамент плотины. Думали, изыскатели намудрили, проворонили пустоты под дном Ангары. Представляешь, что это такое?

– Откуда? – говорит Арон Маркович, который идет впереди и отзывается так, словно Иван Иванович рассказывает это все ему. Точнее – его спине, затянутой в брезентовый плащ.

С потолка капает, по стенам сбегают ручейки воды, собираются в выложенных коричневым кафелем углублениях дренажа со сливными отверстиями.

– Просачивается, – говорит Иван Иванович. – Представляешь напор Ангары, стрекозиха? Давление такое, что вода просачивается через плотину, как сквозь ткань. И сюда доходит. Сколько над нами, Маркович?

– Четыреста двадцать метров до верхнего бьефа, – отвечает Арон Маркович, и кажется он еще больше скукоживается, сжимается. Он тоже ощущает на плечах невыносимую тяжесть реки.

– Так вот, – продолжает Иван Иванович будто сказку, – прежде чем заливать сюда бетон, надо было оценить размеры каверн. Для этого организовали специальную бригаду спелеологов – у нас на стройке ребята с какими только профессиями и увлечениями не находились. Они-то первыми сюда и проникли… – он резко обрывает рассказ, хмурится, словно вспомнив что-то нехорошее. Хлопает по карманам, вытаскивает сигареты. Когда спичка все же зажигается неуверенным, влажным огоньком, с потолка срывается капля и точнехонько на тлеющий кончик сигареты.

– Не любит он этого, – не оборачиваясь говорит Арон Маркович.

– Черт… – Иван Иванович мнет сигарету и бросает в дренаж. – Он в таком виде…

– Он в любом виде не любит.

– Суеверия.

Длинный извилистый ход, проточенный в скальной толще, преграждает тяжелая бронированная дверь с рычагами и кольцом, какие устанавливают между отсеками на подводных лодках, как это показывают в кино. Арон Маркович с кряхтением сдвигает рычаги, крутит кольцо и налегает на дверь. Яркий свет вырывается изнутри, и на мгновение кажется, что сейчас каким-то чудом выберемся на поверхность, под солнышко. И нет никакого спуска на лифте глубоко под тело плотины, и нет длинного коридора. Ничего нет. Только кошмар, которому пора завершиться пробуждением.

Пещера. Огромная, ярко освещаемая десятками прожекторов под высокими сводами, в нишах между оплывших сталактитов, на подножках на полу. Кажется они хаотично направлены в разные стороны – одни светят в лицо, заставляя жмуриться, прикрываться ладонями, другие упираются в пол, стены, свод, отчего перекрестья лучей создают светящееся облако, в котором не отыскать ни единого следа тени. Даже намека на тень.

– В пятьдесят первом здесь впервые работала изыскательская экспедиция, – говорит Иван Иванович, и невольно вздрагиваю от его голоса, который обретает почти гипнотическую силу. – Точнее сказать, то была археологическая экспедиция, изучавшая ангарские петроглифы. Знаешь, что такое петроглифы, стрекозиха?

– Картинки на камнях… от первобытных людей, – еле выдавливаю.

– Молодец, – одобрительный тычок в плечо. – Экспедицией руководил академик Окладников, я с ним потом несколько раз встречался в Москве, выяснял обстоятельства… после того, как обнаружили эту пещеру. Показывал ему снятые здесь петроглифы. Не говорил, конечно, что они в пещере, говорил, что снимали на камнях, которые ушли на дно Братского моря. Иначе академик бы еще одну экспедицию организовал. А так – ушли на дно и баста. Вот, погляди, – подталкивает к стене.

Рисунки кажутся выведенными тонкой кистью на камне. Свет прожекторов их не скрадывает, а словно проявляет, отчего они проступают на поверхности с невероятной четкостью.

– Двадцать пять тысяч лет, – говорит Иван Иванович. – Не верится, да? Что от наших сооружений останется через двадцать пять тысяч лет? Или, хотя бы, через тысячу лет?

Стилизованные изображения людей, животных, деревьев, солнца. Что-то узнаваемо, что-то кажется лишь хаотичными насечками, пробой резца художника. Но медведя узнаю сразу. Его изображений больше всего.

– Окладников говорил, медведь был тотемом местных племен. Поэтому и рисовали его во всех видах. Ихнее божество, – Иван Иванович хмыкает. – Знал бы академик…

– Козырев знал, – говорит Арон Маркович. Негромко так говорит, словно себе под нос, ни к кому не обращаясь, но рука Ивана Ивановича стискивает плечо так, что чуть не вскрикиваю.

– Даже не поминай о нем, – цедит директор. – Ладно, насмотрелись. Дальше пошли.

Идем дальше.

Оживляж

Иван Иванович все еще держит за плечо, и на ум приходит сравнение с поводырем, будто здесь, в этой пещере, директор слепнет, но не показывает вида, и чтобы не споткнуться, не задеть установленные там и тут прожектора, свисающие сталактиты, ему приходится на кого-нибудь опираться.

– А вот и наш оживляж, – говорит Иван Иванович. – Сколько мы тут Лазарей на ноги поставили, а, Арон Маркович?

– Много, Иван Иванович.

Непонятное сооружение. Металлический шар, огромный, массивный, нависает над самой обычной больничной каталкой, на которых возят на операции. Или в морг. На такой возили в Спецкомитете. От воспоминаний озноб прошибает. Иван Иванович, наверное, чувствует, но понимает по-другому.

– Не боись, – треплет по плечу. – Свинья не выдаст, медведь не съест… Хотя… хотя он это может, так ведь, Маркович?

Шар медленно вращается. Словно колоссальная капля ртути, которая вот-вот оборвет вытянутую из нее нить, плюхнется на каталку, разобьется на множество тяжелых металлических брызг, сбивая и ломая стоящие вокруг тяжелые ящики с огромными бобинами магнитных лент, притулившийся неподалеку пульт ЭВМ и широкий, словно ткацкий станок, АЦПУ, из которого выползала такая же широкая полоса бумаги.

– Как тебе твой дружок понравился? – вдруг спрашивает Иван Иванович.

– К-какой? – заикаюсь от неожиданности.

– Да тот, что на станции Зима провожал, – усмехается Иван Иванович. – Времени в обрез было. Пришлось переносными генераторами мертвяка оживлять… Ваня, кажется? Да, Ваня… халтурка та еще. Сколько он протянул, Маркович?

– Я за каждым мертвяком не слежу, – сухо отвечает Арон Маркович. – Куда все подевались? – Он вертится на месте, вытягивает шею, стараясь кого-то высмотреть в сиянии прожекторов.

Словно в ответ раздались гулкие шаги множества ног.

Люди в белых халатах. Носилки, прикрытые испятнанной кровью простыней. На лицах респираторы, делающие их похожими не на врачей, а на персонал атомной станции, где случился выброс радиоактивного материала.

– Все подготовлено, Иван Иванович, – последний из идущих подходит к нам. Голос из-под маски звучит глухо, но он не стягивает ее с лица. – Генераторы выходят на расчетную мощность. Нагрузка с третьей и пятой турбинами ГЭС синхронизирована.

– ЛЭП-пятьсот выдержит? – спрашивает директор. – Или как в прошлый раз? Весь плацдарм на голодный паек посадите?

– Должна выдержать, – говорит человек. – Подключим резерв Сельгонского континуума.

– Там и так черте че творится, – вмешивается Арон Маркович, неотрывно наблюдая как с носилок нечто под окровавленной простыней перегружается на стол под ртутный шар. – Кто-то в Сельгонских болотах снежного человека видал.

– Они еще и не такое увидят, – обещает Иван Иванович, – если не перестанут спирт глушить. Лох-Несское чудище, например. Но, на всякий случай, предупредите людей. Пусть на время перекроют трассу.

– Принято, – кивает человек и направляется к пульту ЭВМ, где размещаются операторы в таких же халатах и масках.

– Почему они в масках? – Это кажется важным.

– Ха, зрит в корень, а, Маркович? – Иван Иванович одобрительно усмехается. – Дети патронажа все такие догадливые? – Он наклоняется к уху и шепчет: – Потому что они – мертвяки, понимаешь? На строительстве ГЭС столько молодых полегло, вот и приспособили лучших для обслуживания лаборатории. Все как на подбор – ударники, члены бригад коммунистического труда, красные флагоносцы. Только, тс-с-с-с, – он словно в шутку палец к губам. – Им не говори. Не любят они, когда их поминают.

Раздается тяжелый гул. Ртутный шар качается вверх-вниз, изменяет форму – вытягивается каплей, бугрится, становясь похожим на кисть винограда, выпускает отростки, которые тянутся к каталке. Стоящий рядом человек рывком сбрасывает простыню. Успеваю увидеть окровавленное, размозженное, с пучками бурой шерсти, будто это нечто при жизни угодило под копру.

– Узнаешь старого знакомого? – спрашивает Иван Иванович.

И только тогда понимаю – что это.

Кто это.

Воскрешение Медведя

– Спецодежду, – приказывает Иван Иванович.

Люди в масках подносят бумажные пакеты. Внутри прорезиненные халаты до пят, очки-консервы. Через такие не на мир смотреть, а на сварочные электроды. Иван Иванович кидает:

– Облачайся. Сейчас здесь станет неуютно.

Как будто до этого обстановка располагала к неге. Слушаюсь и повинуюсь. Поглядываю на останки Медведя. То, что это он, не сомневаюсь. Но в душе ничего не шевелится. Ни горести, ни печали. Будто все понарошку. Как в игре. Детской игре.

– Электричество, которое вырабатывает Братская ГЭС, – особое, – говорит Иван Иванович тоном лектора. – Причину мы так и не смогли установить, но, возможно, влияние здешних мест. Не случайно тут все покрыто петроглифами. Тысячи лет шаманили, духов вызывали. Теперь наша очередь. Все готово, Арон Маркович?

– Да, – кратко отвечает Гиндин. Дает знак людям в масках.

Пахнет грозой. Ртутный шар гуще обрастает иглами, становясь похожим на ежа. На кончиках вспыхивают крошечные молнии.

– Увеличить напряжение!

Вздрагиваю от этого рева. Не сразу соображаю – кто?!

Гидромедведь. Схватившись пальцами за очки, широко разевая рот. Кажется, он увеличился в размерах, прорезиненный плащ угрожающе натянулся. Еще немного – из гладко выбритого лица полезет шерсть. Как в сказке «Морозко». Дурацкая мысль. Но другой нет.

– Где разряд?! – ревет Гидромедведь. – Где разряд, вашу мать?!

– Подключаем генераторы Козырева, – шелестит ответ. – Высокое сопротивление материала…

И вспыхивает. И грохочет. И пронзает. Сквозь тело пропускают ток. Всю мощь Братской ГЭС.

…Кричи! Кричи, завтрашний день! – говорят братья Рубацкие, прикованные золотыми цепями к проводам ЛЭП…

Нет. Не через тебя. Много чести тратить на тебя живительное электричество.

Молнии танцуют по столу. Будто огненные иглы вышивают сложнейший узор. Узор жизни из спутанного клубка смерти.

…Люблю тебя, дурака, говорит Нася…

– Ну, как?! – почти благодушно ревет на ухо Гидромедведь. – Вот оно, на что электричество идет! Не только лампочки в комнатах зажигать! Жизнь, понимаешь?! Жизнь!

В нос бьет вонь паленой шерсти, сгоревшего мяса. Тошнит. Выворачивает. Но стою и смотрю. Как на столе набухает кусок освеженной туши. Видно все до последнего сосуда, сухожилия, мышцы. А затем затягивается пленкой кожи. Обрастает шерстью. Но это еще не жизнь. Это только сосуд, в который предстоит вместить жизнь. Сосуд вздрагивает, шевелится, скрючивается, расправляется. Будто опарыш.

– Думаешь, мы его убили?! – хохочет Гидромедведь. – Нет, мы нашими медведями не разбрасываемся! Себе дороже! Мы их дрессируем! Дрессируем, понимаешь?! Понимаешь?! Думали не поймем вашу сказочку с «Обыкновенным чудом»?! Поняли! А вот и ответка от нас! Так и передай!

– Разрыв пространственно-временного континуума, – бубнит кто-то. – Обращение темпорального потока. Требую дополнительной мощности. Требую дополнительной мощности.

…Распалась связь времен, сказал Кондратий Хват и подмигнул…

Арон Маркович является из светящегося тумана, облаченный во все тот же прорезиненный плащ:

– Иван Иванович, прошу вашего разрешения на ввод резервных генераторов Козырева на Сельгонской площадке. Подстанции ЛЭП-пятьсот готовы к переброске мощностей.

Рука Гидромедведя так стискивает плечо, будто требует разрешение, будто не он – главный распорядитель действа.

– Разрешаю! И готовьтесь к операции пересадки.

Операция? Еще один вопрос без ответа. А рука подталкивает ближе к столу, по которому растекается непрерывный огненный поток. Ртутный еж пульсирует, бьется, словно сердце. Может, это сердце и есть? Сердце Братской ГЭС?

– Смотри, стрекозиха, смотри, – Гидромедведь не кричит, а дышит в ухо. – Воскрешение мертвых – ерунда… любой здешний шаман призовет душу умершего и вложит в мертвое тело. Прошедший этап. Тупиковая технология. А вот обратить время вспять?! Каково, стрекозиха? От смерти к жизни… от старости к рождению… смотри, стрекозиха, смотри…

Сквозь проблески молний мало что видно. Слезы по щекам. Веки напухают, и кажется, будто глаза смотрят сквозь щелочки.

Темная масса колышется, а затем резко опадает, уменьшается, исчезает.

И тут же все прекращается.

Молнии. Рев. Вой. Свет.

Нет ничего.

Ничего нет.

– Эмбрион готов к пересадке, – информирует потусторонний голос.

…А кто это у нас тут такой маленький? Кто у нас тут такой мокренький? Иван и Анна склоняются, все ближе, ближе, ближе, и хочется кричать, кричать, кричать…

Интермедия. Дятлов

Урсвельд, земля Передняя Померания (Группа Советских оккупационных войск в Германии)

Владимир Семенович Дятлов родится 29 декабря 1937 года в Москве в семье кадрового военного. Родители его вскоре разведутся, ранние годы он проведет с матерью, и только после войны переедет к отцу, к тому времени военному коменданту небольшого немецкого городка Урсвельд в советской оккупационной зоне Европы. Там и произойдут события, которые определят дальнейшую судьбу Дятлова.

Именно в Урсвельде он познакомится с Аней Иванович.

Учитывая специфику послевоенной оккупационной зоны, детей в школе будет мало. Особенно старшеклассников. Пять-десять человек в классе – уже хорошо, а потому обучение будет смешанным – мальчики и девочки вместе, в отличие от того, к чему Володя привыкнет в обычной московской школе. Не будет хватать преподавателей, по многим предметам учителей будут подменять родители учеников. Но все это искупится огромной свободой. Зачастую учитель, а точнее тот, кто его замещал, будет давать классу задание для самостоятельной проработки и, оставив кого-нибудь за старшего, спешить в другой класс, где его тоже будут ждать ученики. Учиться окажется весело, опять же в отличии от суровых правил обычных советских школ с их телесными наказаниями за любую провинность, военизированностью учебной программы, нацеленной даже после Победы готовить солдат, а не мирных специалистов.

После школы дети гурьбой, а не строем, будут расходиться по домам, где разместятся гарнизонные семьи. Специализированных военных городков, отгороженных заборами с колючей проволокой, с периметром безопасности и патрулями, стреляющими на поражение при малейшем подозрении на опасность, тоже пока не будет организовано, в домах будут соседствовать семьи немцев и советских военнослужащих, а сами дома – находиться на разных улицах, благо Урсвельд – маленький городок всего лишь с десятью тысячами жителей. К слову сказать, дом коменданта Урсвельда полковника Дятлова расположится на самой красивой улице – Буххольц, она будет засажена огромными липами, чьи ветви, сплетаясь над дорогой, образуют словно коридор, а в июне, когда деревья наберут цвет, воздух будет одуряюще пахнуть медом.

Все сойдется так, что Вова Дятлов не только подружится с Аней Иванович, но и влюбится со всей силой первого чувства, которое слишком скоротечно, но оставляет в душе теплую ностальгию. Наверное, и Вова Дятлов был обречен на подобное, если бы не одно но.

Аня окажется дитем патронажа.

В 1951 году о детях патронажа уже будет известно, но единого органа по их опеке еще не будет существовать, как и эффективных методов их выявления.

В то время ГСОВГ будет переживать непростые дни обострения противостояния с бывшими союзникам, в Берлине приступят к возведению Стены – почти непроницаемой переборки между СССР и Коалицией. Но это почти никак не отразится на гарнизонной жизни в Урсвельде. Разве что придет распоряжение политотдела Группы об усилении поддержки культурной самодеятельности и широком привлечении членов семей военнослужащих к организации праздничных мероприятий. Как афористично заметит член военного совета ГСОВГ генерал-полковник Батый, война – это все преходящее, а музыка – вечна. В это же время Вова начнет бренчать на гитаре и что-то петь из улично-блатного репертуара, но все это не будет дотягивать до уровня концертов, организуемых силами самодеятельности в гарнизонном офицерском клубе по случаю советских праздников. Единственной доверенной жертвой его пыток гитарной игрой и вокалом станет Аня. Присутствие девочки будет воодушевлять Вову, ему будет казаться, что когда она рядом, пальцы увереннее и искуснее берут аккорды, а голос точнее ложится на музыку. Вова начнёт сочинять! Поначалу случайно, на ходу, неуклюже рифмуя строки и подбирая аккорды, но затем все более и более целенаправленно, отдавая этому занятию все свободное от учебы время. Ане особенно будет нравиться его баллада «Дети Тумана». Не потому ли, что своей нечеловеческой душой будет предчувствовать собственную судьбу, а также судьбу Володи?

Уходят из гавани Дети Тумана,

Уходят. Надолго. Куда?

При этом Володя станет все сильнее ощущать потребность видеть, чувствовать рядом Аню. Она должна будет находиться так близко, чтобы он мог касаться ее, и только тогда на юного Вову снизойдет вдохновение, он схватит тетрадку и примется торопливо записывать строчку за строчкой новую песню.

Набравшись храбрости, он все же пойдет на прослушивание в гарнизонный офицерский клуб, и исполнив балладу (надо ли говорить, что Аня будет рядом с ним?), сразу же будет включен в программу, получив задание отборочной Тройкой в составе начальника политотдела части, председателя женсовета и музыкального руководителя оркестра дивизии, отрепетировать несколько песен к Дню Советской армии и Военно-морского флота.

Сама Аня никакими человеческими дарованиями выделяться не будет, в том числе ни музыкальными, ни вокальными. Поэтому даже дуэта с Вовой у них не получится, какие бы надежды он на этот счет не питал. Зато она будет сидеть на первом ряду и смотреть как поёт он. И весь зал взорвется аплодисментами новому юному таланту.

Кроме Ани.

Вова станет бессменным участником всех праздничных мероприятий, а также шефских концертов в окрестных военных городках и отдаленных гарнизонах. Он продолжит неустанно расширять свой авторский репертуар, будет сочинять и петь про военных, про войну, про танкистов, про летчиков, про шоферов. Не останется рода войск, специальности, и даже воинского звания, которым Вова не посвятит хоть одну песню.

Слава юного таланта будет ширится. Его выступления запишут на магнитофонные ленты, которые через офицеров и солдат разойдутся по всей Группе Советских оккупационных войск в Германии, а затем попадут и в Союз.

Вову пригласят на конкурс детской и юношеской самодеятельности «Победа», курируемый политотделом ГСОВГ и лично членом военного совета генерал-полковником Батыем. Поначалу Вова откажется под предлогом необходимости подтянуть хвосты в изрядно запущенной учебе, но все же согласится на уговоры товарища генерал-полковника, большого поклонника его таланта, который, к тому же, твердо пообещает уладить его проблемы с успеваемостью в школе. Согласится Вова с одним важным для себя условием – рядом с ним должна будет неотступно находиться Анна Иванович. Вряд ли в подобной просьбе юного дарования политотдел ГСОВГ усмотрит нечто иное, кроме обычного школьного товарищества, поэтому даст добро на участие в конкурсе двух человек от Урсвельда – Владимира Дятлова, автора и исполнителя песен, и Анны Иванович, музы юного барда. В составе группы номинантов конкурса они побывают на крупнейшей стройке Европы – Дунайской ГЭС, которая будет возводиться интербригадами, и где из рук главного инженера строительства Ивана Наймухина Володя получит почетную грамоту, а самое главное – талон на самый настоящий велосипед, колоссальную редкость по скудным послевоенным временам.

У Володи будут все шансы выйти в финал «Победы», а затем отправиться в Москву, куда съедутся юные таланты со всех уголков Советского Союза для участия в Детско-юношеском конкурсе имени Чайковского. Вне зависимости от занятого там места Володе будет гарантировано зачисление в любое музыкальное или театральное столичное училище.

Казалось, светлое будущее певца и актера ждет Володю Дятлова с распростертыми объятиями.

Но тут разразится катастрофа.

Чёрная курица

Аня будет чувствовать недомогание. Ничего серьезного, обычная вещь, которая происходит с каждой девочкой, когда она становится девушкой, но о чем Аня постесняется сказать Володе. Она сошлется на легкую простуду: съела чересчур много мороженого, которым ее угощал Володя в лучшем кафе Потсдама, где будет проходить последний этап конкурса. Аня останется в постели на время финального прогона участников перед комиссией, в которую войдут авторитетные московские деятели культуры.

Москвичам уши прожужжат о юном даровании Володе Дятлове, советском ответе сладкоголосому итальянскому вундеркинду Робертино Лоретти, и комиссия будет предвкушать его выступление, где Володя наметит исполнить только-только написанную им патриотическую песню «На братских могилах», на которую его вдохновит посещение воинского мемориала в берлинском Трептов-парке. И даже отсутствие на прослушивании Ани не будет его беспокоить. Володя окончательно уверится в собственных силах и таланте и посчитает, что справится самостоятельно. Тем более, надо готовиться к тому, что Аню вряд ли отпустят с ним в Москву. А потому чем быстрее он привыкнет выступать без того, чтобы на него с первого ряда неотрывно смотрела белокурая девочка, тем лучше для его дальнейшей артистической карьеры.

То, что случится, следовало назвать катастрофой.

На сцене Володя будет открывать и закрывать рот, но не сможет выдавить из себя ни единого звука. Пальцы будут терзать струны, извлекая не аккорды, а мучительное дребезжание. Взгляд Володи будет прикован к тому месту, где дОлжно сидеть его неотступной музе Ане.

Столичные судьи станут переглядываться, пожимать плечами, пытаться приободрить впавшее в ступор дарование, но у дарования не хватит сил даже на то, чтобы встать, извиниться и убежать со сцены, пока кто-то не догадается опустить занавес милосердия.

Произошедшее, наверное, списали бы на излишнее волнение, переутомление, простуду. Да мало ли какие причины могут помешать талантливому мальчугану успешно выступить. Не он первый, не он последний. Будут еще конкурсы, фестивали, прослушивания, шефские концерты, и рано или поздно успех все равно не минует «советского Робертино». Но в это время в спецотдел штаба Главного командования ГСОВГ поступит подробнейшая инструкция по выявлению детей патронажа и дальнейшему с ними обращению. Инструкция потребует уделять самое пристальное внимание любым происшествиям, в которых окажутся замешаны дети. Поэтому информация о невероятном провале на конкурсном отборе ученика 8-го класса школы № 47 ГСОВГ г. Урсвельд Владимира Дятлова попадет в сводку спецотдела штаба Главного командования ГСОВГ и уйдет в Спецкомитет, а там привлечет внимание кого-то из аналитиков, который красным карандашом поставит напротив скупых строк большой знак вопроса. Машина расследования происшествия будет запущена.

Для Володи вызов в спецотдел части станет пугающей неожиданностью. Вообще, кадровые военные, мягко говоря, не любят спецов, как называют работников спецотделов. Впрочем, ровно так же недолюбливают и офицеров политчасти, полагая и тех, и других дармоедами, нахлебниками, сидящими на шее армии. Конечно, никто подобное в глаза замполиту или спецу никогда не заявит в трезвом уме и твердой памяти, но вот когда ум во время банкетов или посиделок в гаштете теряет трезвость, а память от дрянного шнапса и отличного пива становится не столь твердой, в тесном кружке кадровых офицеров обязательно возникнет неизменно болезненная тема: кого и как ущучил, подцепил, взял на цугундер и вертел на кукане замполит или спец и не пора ли кому из них, а может и всем сразу набить морду, потому как сук надо бить, даже под угрозой выдворения из ГСОВГ в 24 часа туда, куда Макар телят не гонял, например, в Забайкалье или, того хуже, на Хоккайдо.

Володя, конечно, будет краем уха слышать подобные разговоры, и когда отец скажет, что начальник спецотдела 568-го мотострелкового полка желает поговорить с ним по какому-то делу, он не на шутку струхнет. Мало ли какие провинности могут сыскаться за душой четырнадцатилетнего пацана, проживающего на территории, где еще недавно шли ожесточенные бои, где проще простого найти мину, автомат, пистолет, причем вполне пригодные к боевому использованию. И мальчишки, на то они и мальчишки, конечно же, будут искать и находить. И не только в Урсвельде, но и по всей ГСОВГ, что, к сожалению, довольно часто явится причиной чрезвычайных происшествий, в том числе и со смертельным исходом.

Поэтому направляясь в спецотдел Володя будет лихорадочно раздумывать о том, что могут ему предъявить: автомат, который он отыскал в лесу и почти довел до годного к стрельбе состояния, россыпь патронов, собранных во время выездов с классом на стрельбища, что-то еще?

Однако большей неожиданностью для Володи станет то, что спеца, почему-то в мундире с погонами и нашивками майора ВВС, и говорящей фамилией Ежов, будет интересовать причина его столь вопиющего провала в полуфинале конкурса «Победа», о чем Володя вообще будет стараться не вспоминать вплоть до того, что запрячет подальше гитару, и категорически отказываясь выступать где-либо, объясняя это наступившей у «советского Робертино» вслед за его итальянским соперником ломкой голоса. Но еще больше Володя испугается, когда, выслушав его путанные оправдания, майор Ежов начнет задавать вопросы о его музе Ане. Анне Иванович. Черт знает какие мысли пронесутся тогда в голове Володи. Вплоть до того, что его подружка подозревается в шпионаже. Или окажется диверсанткой, засланной в Урсвельд с целью подрыва складов с боеприпасами, а Володя, сам о том не подозревая, должен будет стать ключевым звеном в совершении этого преступления. Как? Каким образом? Он и сам не будет знать, но фантазия помимо воли примется подбрасывать картины одна ужаснее другой.

Наверное, это будет по-человечески понятно – вызванный в спецотдел подросток жутко струсит. На то и спецотдел – наводить страх да искоренять крамолу, как шутили сами спецы. Володя не сможет точно определить причину своего страха, когда в тягостном разговоре, который майор Ежов попытается представить всего лишь доверительной беседой, а самому Дятлову она будет видеться допросом с пристрастием, вдруг возникнет имя Ани. Это будет нечто иррациональное. Словно сам организм взбунтуется против того, чтобы Володя вообще смог произнести ее имя. Горло словно перехватит железный обруч, пот проступит на лбу, в животе закрутит, руки затрясутся.

Дальнейшее в памяти сохранится смутно. Ему станет плохо, очень плохо, все утонет то ли в полубреду, то ли в кошмаре. Единственное, он будет помнить, точнее даже не помнить, а будет в этом уверен – на все вопросы Ежова об Ане Иванович и их странных отношениях он, Володя Дятлов, даст исчерпывающие, как на духу, ответы. Не утаивая физиологических подробностей. Откуда в нем будет жить подобная уверенность? Он и сам не сможет объяснить. А когда выйдет, шатаясь, из спецотдела, присядет на краешек скамейки в курилке, вдохнет свежий воздух пополам с тяжелым запахом скопившихся в урне окурков, то поймет, что больше никогда не увидит Аню.

И еще одно впечатление он вынесет оттуда: впоследствии, много позже этих событий, Володя не сможет отделаться от ощущения, будто его кореш по Высшей школе МГБ Кондратий Хват окажется как две капли воды похожим на майора Ежова…

Но тогда, на скамье в курилке, он напомнит себе героя сказки Погорельского «Черная курица», который под страхом порки выдаст тайну своего друга Чернушки.

Гамлет

Предчувствие Володю не обманет. Ни в этот день, ни в последующие, ни первого сентября, когда начнутся занятия в школе, он Ани Иванович так и не увидит. Он даже не наберется духа спросить: что с ней случилось? Хотя как не ему об это будет знать… Другие ученики не обратят особого внимания на ее исчезновение. Дело, в общем-то, привычное – заканчивается срок службы родителей, и они «заменяются», то есть уезжают обратно в Союз. Не она первая, не она последняя из их класса. Парта Ани долго будет пустовать, напоминая Володе место, откуда вырвали зуб. Здоровый, коренной зуб. Странная ассоциация, конечно.

Одно время он будет лелеять мечту, что они когда-нибудь встретятся. Аня часто будет ему снится. Снится как Володя со слезами на глазах станет просить у Ани прощение за предательство. И она, погладив его по щеке, конечно же, простит.

Но жизнь продолжит идти своим чередом. Подростковые раны заживут быстро. Володя даже вернется к гитаре, но петь на публику больше никогда не будет, лишь изредка делая исключение для друзей. Ничего нового, конечно, только то, что сочинит за время их дружбы с Аней. Даже голос Володи разительно изменится, станет хрипловатым, надрывным, и уже ни у кого не повернулся бы язык назвать его «советским Робертино Лоретти». Ему неоднократно будут предлагать выступить на концертах в гарнизонном офицерском клубе, но он неизменно будет отказываться.

Чужая душа – вещь в себе, запечатанный сосуд. Вряд ли спец, допрашивая Володю Дятлова, будет предвидеть, что мальчишка воспылает желанием самому войти в стальную когорту людей с холодной головой, горящим сердцем и чистыми руками, стоящих на защите передовых рубежей строительства коммунизма.

Трудно будет указать главную причину столь необычного для данных обстоятельств желания, но можно точно указать то, что укрепит Володю в этом решении.

Исчезновение Ани Иванович.

Ибо Володя Дятлов даст себе клятву – каких бы трудов и лишений это ни будет стоить, но отыскать девочку, попавшую по неизвестным ему причинам в зону особого внимания Спецкомитета. А сделать это будет возможно, если проникнуть в сердце спрута, стать самым верным его сотрудником.

Отец решение сына одобрит. Он даже переговорит с Ежовым, который тоже составит о Володе вполне благоприятное впечатление. Поэтому в 1954 году вместе с аттестатом зрелости Володя Дятлов получит за подписью начальника специального отдела дивизии подполковника Николая Ивановича Ежова рекомендацию для поступления в Высшую школу Министерства государственной безопасности СССР. С отличным аттестатом и рекомендацией Володя пройдет собеседование и сдаст вступительные экзамены. И осенью того же года будет щеголять в новенькой с иголочки форме курсанта ВШ МГБ.

Вряд ли прогуливаясь по широким проспектам столицы и заглядываясь на девушек, Володя будет догадываться, что желание отыскать Аню исполнится самым быстрым и наиболее печальным образом. И путь к подруге детства проляжет для Володи через Народный театр МГБ СССР.

Народные театры станут тогда всеобщим поветрием. И всеобщим увлечением. Публика будет не столько рваться во МХАТ, добывать контрамарки в театр имени Вахтангова или выстаивать длинные очереди в «Современник», сколько ломиться, выпрашивая лишние билетики, на премьеру какого-нибудь народного театра при дворце культуры железнодорожников или работников водного транспорта. Даже авторитетные театральные критики, отринув снобизм, станут регулярно публиковать обстоятельные статьи и рецензии, посвященные удивительному феномену современности – любительским театрам. Конечно, напишут умудренные критики, подобное творчество масс «ан масс», как говорят французы, не дотягивает до вершин профессионального мастерства, но и в народной культуре имеются образцы, которые не грех позаимствовать и профессиональным театрам. Да что говорить, если сам Шекспир не гнушался писать пьесы именно для народного театра!

Володя Дятлов поначалу не будет испытывать никакой тяги к театральным подмосткам. Можно даже сказать, что театр он не любил, ибо в спектаклях на его вкус чересчур много условного, то ли дело кино! Поэтому в театр он будет ходить исключительно по разнарядке вместе со всеми курсантами. И в одно из таких посещений Дома культуры работников госбезопасности, расположенного в здании в стиле сталинского классицизма – с колоннами, фигурами атлантов-чекистов, чьи естества прикрывали не фиговые листочки, а щиты с мечами, и, почему-то, пышные снопы ветвистой пшеницы, Володю приметит главный режиссер Народного театра МГБ СССР Борис Мигдалович Шварцшильд.

Даже среди своих единомышленников, директоров народных театров, Борис Мигдалович будет выделяться неистовой верой в примат народных театров. Более того, широкую известность получит его высказывание: мол, даже великая Комиссаржевская или Книппер-Чехова играли бы не в пример лучше, если бы служили в театре не на постоянной основе, а приходили туда репетировать и играть, отстояв рабочую смену у станка на металлургическом заводе или ткацкой фабрике.

Так совпадет, что в то время, когда курсант Дятлов будет усиленно постигать премудрости военной службы, ходить в наряды, маршировать на плацу и совершать марш-броски в полной боевой выкладке в зонах ядерного поражения, Борис Мигдалович замахнётся на Вильяма нашего Шекспира. Он решит силами своего самодеятельного, но дьявольски талантливого коллектива поставить знаменитую трагедию «Гамлет», которую, по замыслу Шварцшильда, следовало воплощать на сцене как поучительную историю хитроумной спецоперации принца Фортинбраса по захвату трона королевства датского, где его клеврет Гораций весьма ловко стравливает Гамлета с остальными претендентами на престол, включая его мать Гертруду, Клавдия и Офелию, и его же руками отправляет их всех в мир иной, в том числе и себя самого. В общем, быть или не быть? Быть, конечно же!

Роли распределят, но вот с главным героем, принцем датским, возникнет загвоздка. Подходящего принца в коллективе не найдется, хотя многие из народных корифеев будут претендовать на эту роль, включая и почтенного пенсионера госбезопасности Ярве Оттовича Отса, который с неизжитым прибалтийско-берлинским акцентом (результат его длительной нелегальной работы в РСХА, где он дослужился до звания бригаденфюрера) станет убеждать Бориса Мигдаловича, будто юный возраст Гамлета – ошибочная интерпретация невнимательных режиссеров, небрежно читавших исходный текст Вильяма нашего Шекспира, где черным по белому написано: «Входит Гамлет, принц датский, прихрамывая и с отдышкой». И то, и другое у Ярве Оттовича будет наличествовать. Равно как именной наградной пистолет, которым он так же предложит заменить архаичные сражения на мечах.

В общем, из-за воистину шекспировских страстей и интриг претендентов на главную роль Борис Мигдалович окажется в полном душевном раздрае и в сердцах крикнет очередному «Гамлету», что лучше возьмет на роль первого встречного, и, не откладывая дело в долгий ящик, выбежит в фойе, где и наткнется на Володю Дятлова. Гамлета, принца датского собственной персоной.

«Гамлет» в постановке Шварцшильда произведет фурор среди театральной публики Москвы, ибо явит собой апофеоз авангардизма в духе раннего Эйзенштейна и позднего Мейерхольда, а также минимализма, абстракционизма и всего прочего, что подействует на респектабельных критиков хлеще красной тряпки на быка. Один из них (критиков, а не быков) допишется до того, будто в новой постановке шекспировской драмы нет ни грана социалистического реализма. Напротив, возразит ему другой именитый критик, социалистический реализм безраздельно восторжествует на сцене народного театра, где будет метаться в поисках истины и самого себя несчастный принц датский, облачаясь не в камзол, а в длинный свитер грубой вязки с растянутым воротом, мешковатые брюки и стоптанные ботинки. Не лучше будут одеты и остальные действующие лица, напоминая видом не выдуманные датские реалии Эльсинора, а захудалое фабричное производство где-нибудь в Новых Васюках. Так, Офелия защеголяет промасленным комбинезоном, Клавдия облачат в потрепанную спецовку, а королева будет появляться в строгом наряде директорской секретарши. Из декораций будут только веревки, протянутые по сцене, символизируя мрачные коридоры дворца и прочие локации трагедии. В одной из сцен, по задумке режиссера, Гамлет бросится на эти веревки, запутается в них, захрипит и произнесет знаменитый монолог о бытии и небытии.

Вызнав, что Володя поет и играет на гитаре, Шварцшильд настоит, дабы Гамлет разбавил суровый шекспировский текст балладами собственного сочинения. Баллад у Володи сохранится во множестве со времен Урсвельда, режиссер, выслушав их, одобрит, и Дятлов вновь запоет на сцене, но только не концертной, а театральной, и не сладкозвучным голосом «советского Робертино Лоретти», а надтреснутым, хриплым, который захватит зрителей особым магнетизмом. И никакого ступора. Никакой нужды даже мысленно видеть перед собой образ белокурой девочки… Володя будет играть и петь. Петь и играть. Будет выкладываться, словно на марш-броске с полной выкладкой. А ведь при этом никто не освободит его от курсантских занятий, поблажек не даст. Театр театром, а служба службой.

Ляпин

Наверное, именно тогда, в один из долгих нарядов, когда Володя будет дневальным, или, как это называлось у курсантов, стоять «на тумбочке», у него и зародится крамольная мысль: тем ли он будет заниматься? Насколько правильный сделает выбор? Может, ему следует пойти по артистической стезе? Когда он заведет об этом разговор с Борисом Мигдаловичем, тот, вопреки своим же убеждениям о блестящем будущем народных театров и неминуемом исчезновении театров профессиональных, всплеснёт руками, обнимет Володю и со слезой в голосе объявит, будто давно этого ждет и даже, предчувствуя подобное решение народного самородка, переговорил кое с кем в театральном училище. Дело за малым – рапорт об увольнении, который Володя и положит на стол комиссара Высшей школы МГБ СССР генерала-майора Ляпина.

Ляпин удивления не выкажет, внимательно с рапортом ознакомится, неторопливо достанет из коробки «Казбека» папиросу, разомнет курку, закурит и только сделав пару затяжек осведомится у стоящего навытяжку курсанта: понимает ли тот, что последует, когда рапорту дадут официальный ход?

Так точно, ответит курсант Дятлов, знает. Он будет уволен из школы и поступит в театральное училище. Профессия актера – его настоящее призвание.

Мир – театр, а работники МГБ СССР в нем актеры, поэтому какой смысл поступать в театр, чтобы актерствовать? Сегодня играем один спектакль, завтра декорации сменятся, и придется играть другой… Причем наградой за хорошую игру будут очередные и внеочередные звания, бессонные ночи, головомойки от начальства, а за игру плохую – в лучшем случае смерть, быстрая и безболезненная. А что касается призвания… Комиссар хмыкнет и выскажется в том смысле, что его, генерала-майора МГБ СССР, призвание – лошадей пасти, а он вместо этого ведет душеспасительные беседы с зелеными курсантами. А потому предложит поступить следующим образом: рапорт курсант Дятлов заберет и забудет о нем, как о первой поллюции.

Но Володя, много что передумавший со времени оглушительной премьеры спектакля, набычится и по-уставному отрапортует: «Никак нет, товарищ генерал-майор, забирать рапорт отказываюсь». Его настоящее призвание – не шпионов ловить, по крайней мере, в жизни, а играть на сцене театра или в кино, где он с большей достоверностью создаст образ доблестного работника госбезопасности, неустанно и неусыпно преследующего врагов Отечества.

Хорошо, неожиданно согласится Ляпин, так тому и быть. В конце концов, кто он такой – не давать дорогу молодым и чертовски талантливым? Актеры стране тоже нужны. И певцы нужны. И композиторы. А потому комиссар наложит на рапорт курсанта Дятлова соответствующую резолюцию, но прежде, так сказать перед расставанием, он свозит его, курсанта, в одно место. Кое-что показать. После чего Володя Дятлов будет волен делать то, что пожелает, – увольняться или продолжать службу дальше.

«Когда ехать, товарищ генерал-майор?», – спросит Дятлов, не интересуясь, собственно, куда его хотят отвезти. Ну, не в тюрьму, не на расстрел. Все покажется настолько неважным по сравнению с грядущими переменами в судьбе, что Володе будет безразлично – куда ехать и зачем.

Зря.

Судьба нанесёт удар в тот момент, когда меньше всего его будешь ждать.

Это окажется приют.

Для детей патронажа.

Для детей патронажа в последней стадии синдрома угнетения разума.

Именно там и будет содержаться Аня Иванович. Дитя патронажа в последней стадии СУР. Когда-то включенная в широкую версию «Пурпурной книги» за способность активировать таланты реципиента сильной эмоциональной привязанностью. Поскольку подобную эмоциональную привязанность в стенах Спецкомитета у дитя патронажа невозможно будет индуцировать, да и попадет Аня в поле зрения Спецкомитета слишком поздно, на спаде активности, ее способность не удастся подтвердить со стопроцентной уверенностью. Тяжелый стресс, вызванный лишением семьи и последующей изоляцией, инициирует лавинообразное разрушение высших мозговых функций. В течении года, что Аня будет находиться на попечении Спецкомитета, она превратится в «овощ».

Первое, что поразит Володю Дятлова в приюте, – запах. Застоявшийся, тяжелый запах мочи. Будто здешние постояльцы ничем другим не будут заниматься, кроме как гадить под себя, а персонал не станет чересчур утруждаться заменой клеенок и простыней. Да что там клеенки! Будет казаться, что все дети лежат на голых матрасах и гниют вместе с ними. Захочется достать из кармана платок и зажать нос. А еще – проблеваться. И еще – убежать. Но комиссар Ляпин, как ни в чем не бывало, будет широко шагать по коридору в сопровождении директора приюта. Курсант Дятлов последует за ними.

По коридору будут ходить дети. Если только так можно будет сказать. Ходить. Дети. Обряженные в не по размеру больничные халаты, под которыми ничего нет, кроме тощих тел. Распущенные рты. Слюни и сопли. Пустые глаза. У Володи мелькнет ужасная мысль, что по сравнению с ними фотографии детей за колючей проволокой нацистских концлагерей могут показаться апофеозом милосердия.

И вот они придут.

Директор приюта примется что-то тихо объяснять Ляпину. Комиссар будет кивать. Но Володя их не услышит. Он будет стоять и смотреть на Аню.

На то, во что она превратится.

На то, что от нее останется.

Почти ничего.

Но он все равно ее узнает. Потому что они продолжали быть связанными. Тем даром, которым она с ним поделится. И будет продолжать делиться, внезапно осознает Володя. Вот это существо, которое и человеком можно назвать с натяжкой, будет продолжать отдавать ему себя и свой дар, выдавливать, вымучивать последние его капли. Лишившись разума. Лишившись семьи. Лишившись всего. У нее не останется ничего, кроме желания отдать ему всё.

Комиссар похлопает Дятлова по плечу и скажет, что подождет его в коридоре. Володя с Аней останутся наедине. Наедине с десятком еще таких же «овощей», лежащих неподвижно или едва шевелящихся, словно отравленные насекомые. Но они – не в счет. Они не смогут помешать Володе Дятлову сделать то, что он должен будет сделать.

Он воспользуется подушкой.

Когда все будет кончено, он добредет до помойного ведра, и его вывернет. Володя еле удержится на ногах. Его будет трясти. Может, реакция на то, что сделает. А может, следствие окончательного разрыва связи между ними. Она являлась для него наркотиком. Запретным веществом, которое принимают спортсмены, желая оказаться выше, быстрее, сильнее всех. И теперь это исчезнет. Но организм продолжит требовать того, к кому привык, без кого он не может.

Когда Володя выйдет из палаты, Ляпин спросит, будто между делом: как все прошло? Не уточняя – что именно. Володя кратко ответит: «Умерла». Комиссар ободряюще похлопает его по плечу.

Вопрос о рапорте больше не будет подниматься. Никогда.

Спецкомитет

В 1960-м Владимир Дятлов с отличием окончит Высшую школу МГБ СССР, получит погоны лейтенанта с золотым шитьем и распределение в Спецкомитет. А еще через год его переведут в Управление по детям патронажа, и он окунется в проблему, над которой будут ломать головы все посвященные – ученые, военные, спецслужбисты, врачи. Впрочем, Володя голову ломать не будет. Не по чину ему будет думать над подобными вещами. Он будет служить. Исполнять приказы. Участвовать в операциях. В общем, тянуть лямку. Благо семьей не обзаведется, и будет полностью отдавать себя службе.

Иногда дети будут сбегать. Тогда их будут разыскивать и возвращать на место пребывания. Или отправлять в другой филиал Спецкомитета, в другой приют. Дятлов неоднократно примет участие в оперативно-розыскных мероприятиях, поэтому когда в 1962 году его в очередной раз включат в группу перехвата, он и не заподозрит какие последствия это повлечет.

Когда имеешь дело с детьми патронажа, необходимо отказаться от одной вещи, которая в бытовой жизни кажется вполне очевидной. Настолько очевидной, что не отдаешь отчета насколько часто ею приходится пользоваться для адекватного восприятия окружающего мира. Эта вещь именуется случайностью. Столкнувшись с чем-то из ряда вон, обыватель, в лучшем случае, спишет это на невезение, не на ту ногу или черного кота, перебежавшего дорогу. Поэтому мир обывателя не враждебен и не злонамерен. Мир не строит козней и заговоров. Бывают черные полосы, бывают белые. И, согласно диалектическому материализму, черное переходит в белое, чтобы стать серым. Как жизнь обывателя.

Но в работе с детьми патронажа подобная житейская философия губительна для здоровья и опасна для жизни. Это, если угодно, общая недокументированная способность детей патронажа не как отдельных личностей, а как популяции в целом. Рядом с ними ничто не случайно. Все – злонамерено. И чем быстрее это поймешь, ощутишь собственной шкурой, тем дольше проживешь. Никто такому не научит, никто не подскажет. Потому как такому нельзя научить. Должен понять сам. И принять за аксиому.

Наверное, Володя Дятлов будет обладать чувством мировой злонамеренности на уровне инстинктов. Возможное тому объяснение – близость в отроческом возрасте с дитем патронажа. Но осознание данного обстоятельства придет к нему позже, и начало тому положит неожиданный звонок из Академгородка.

С родственниками со стороны матери Володе общаться не доведётся. Он, конечно, будет знать, что у него есть дед, что дед – ученый из Новосибирска, но желания узнать о нем больше не возникнет. Дед несколько раз будет наезжать в Братск по каким-то своим исследованиям, но и это не станет поводом для их встречи. Хотя, как у сотрудника Спецкомитета, в распоряжении Дятлова будет иметься доступ к базам данных ОГАС. Всего-то и потребуется – набрать нужный запрос и получить исчерпывающую информацию об академике Козыреве Николае Ивановиче, крупнейшем в мире специалисте в области квантовой хронодинамики.

Николай Иванович, будучи полностью погруженным в науку человеком, судя по всему, тоже не станет испытывать сентиментальных чувств к близким и дальним родственникам. О существовании внука он также будет осведомлен, но до определенного момента не сделает никаких попыток установить с ним хоть какой-то контакт. А тот звонок, первый и, надо добавить, последний, он сделает, опять же, не из родственных чувств, а исключительно науки ради. Ради которой все делал в своей жизни – и плохое, и хорошее. Исключительно ради науки он приютит ребенка своих сотрудников, погибших во время одного из экспериментов. Случай окажется настолько интересным, что один из профессоров от медицины замыслит написать монографию, центральной темой которой должен будет стать подопытный, укрытый под инициалами И.С., четырех лет от роду. Однако Козырев воспользуется имеющимся в его распоряжении административным ресурсом и возьмет сироту под свой патронаж, не дожидаясь пока «менгеле» от медицины нанесут побочному результату эксперимента в области квантовой хронодинамики непоправимую психотравму.

Но поскольку все подобные темы будут проходить через сито Спецкомитета, ребенок будет опознан как дитя патронажа, а потому из под опеки академика Козырева изъят. Все материалы, прямо или косвенно связанные с инцидентом, получат гриф секретности и запрет к открытой публикации.

Несмотря на выраженную социопатию, академик Козырев, тем не менее, будет тертым калачом. Спецкомитет есть Спецкомитет. К тому же ему во времена оные доведется поработать в гулаговских «шарашках», создавая для Отечества технологии, о которых в газетах сообщали еще меньше, чем об атомном оружии. Поэтому он не станет биться лбом о стенку тотальной секретности и обратится напрямую к Володе Дятлову с просьбой выяснить судьбу сироты. Но сделает это с замечательной выдержкой. Через пять лет после того, как И.С. поступит под патронаж Спецкомитета. Как раз в те самые дни, когда Владимир Дятлов примет участие в оперативно-разыскных мероприятиях по поиску и водворению сбежавшего подопечного. Который – о совпадение! – будет иметь точно такие же инициалы – И.С. Полностью – Иванна Сирота.

Дятлов не поинтересуется у академика – почему тот обратится к нему спустя столько лет после изъятия дитя патронажа. Вопрос этот придет в голову, но Володя не сделает попыток его прояснить, уверенный, что и сам академик на него не ответит. Совпало.

Подробностей разговора с дедом Дятлов не запомнит, ибо будет полностью поглощен организацией перехвата беглеца. Да и вряд ли там будут иметься какие-то подробности.

«Ты не можешь выяснить судьбу моей подопечной? Зовут Иванна Сирота. Да, да, фамилия, не прозвище. С ударением на «о». Изъята Спецкомитетом».

Дятлов, перед которым на столе будет лежать уже выученная наизусть ориентировка, буркнет что попробует. Постарается. Может, нечто и получится прояснить. Но подобное совпадение Дятлову не понравится. Мелькнет даже безумная идея, что в то время, как дед будет звонить внуку, которому никогда не звонил, и с которым никогда не встречался, рядом с академиком будет сидеть на стуле и болтать ногами этот самый И.Сирота с ударением на «о».

Конечно, полный бред. Но картина столь ярко высветится в голове Дятлова, что он еле удержится от звонка в Новосибирск, дабы приказать ответственному дежурному Спецкомитета проверить – не находится ли разыскиваемое дитя патронажа в квартире академика Козырева. Тем более, это наверняка и так будет сделано. Куда может побежать дитя из приюта? Даже если оно – дитя патронажа? И тем более если оно – дитя патронажа? Туда, где дом. В Академгородок. На деревню к дедушке.

Дятлов деду не перезвонит. И даже с И.Сиротой, ударение на «о», в тот раз лично не столкнется. Дитя задержит другая группа на каком-то вокзале, где оно попытается пробраться на поезд. Но имя и фамилию Дятлов запомнит. И они с тех пор его не отпустят.

Иванна Сирота. С ударением на «о».

Чистильщик

В том же 1962 году Дятлов окончательно определится со специализацией. Он станет тем, кого на профессиональном жаргоне Спецкомитета будут называть «чистильщиками». Палач – чересчур грубо и, по большому счету, не соответствует профессиональным обязанностям чистильщика. Палач всего лишь приводит приговор в исполнение. Он не ищет жертву, ее к нему приводят. Чистильщик не будет иметь на руках приговора, и жертву к нему никто не приведёт. Да и будет он иметь дела не с жертвами, а наоборот – весьма опасными существами. Поэтому смертность среди чистильщиков окажется чрезвычайно высокой. Потому как они неизбежно будут совершать трагические ошибки, забывая с кем имеют дело. Ибо внешность того, кого предстоит «зачистить», вопиет ко всем имеющимся у нормального человека инстинктам: ребенок – это неприкосновенно. Надо стать выродком, чтобы убивать детей. Фашистом. Зверем. И зачастую осознание того, что существо, которое следует «зачистить», отнюдь не ребенок, будет приходить слишком поздно.

У чистильщика век недолог. Он либо перейдёт на другую работу, как правило на что-то совсем безобидное, вроде архива Спецкомитета, где будет заниматься исключительно пропыленными делами, которые никому и никогда больше не понадобятся, либо ляжет в мать сыру землю. Отдав долгу всю жизнь без остатка. Впрочем, будет и другой путь. Промежуточный. Медленное, но верное спивание. Алкоголь, как ни крути, анестезирует муки совести. Возможно, именно муки совести явятся причиной нашумевшего бегства одного из сотрудников Спецкомитета вместе с курируемым дитем патронажа в тайгу, где они и сгинут, хотя будут поговаривать, что бегство организует Братскгэсстрой, ибо сотрудник ударно работал на два фронта, и скроется он вовсе не в тайге, а в местах более обустроенных, но куда чистильщикам Спецкомитета хода нет.

Однако Дятлов окажется уникумом. Он не обнаружит признаков износа – физического, психологического, морального. Будет работать эффективно, с максимальной отдачей, тщательно прорабатывая каждую операцию, какой бы простой она не казалось. И, как покажет опыт, это явится единственно правильным подходом. Ибо дети патронажа – как китайские шкатулки со множеством секретов и потайных ящичков. Результатам их обследований следует доверять с особой осторожностью. Особенно тому, что будет касаться выявленных способностей. Как бы выявленных. Потому как кроме документированных, будут иметься НЕдокументированные способности. И группа чистильщиков должна всегда готовиться к тому, что недокументированная способность дитя патронажа окажется гораздо более смертоносной. Как будет повторять Дятлов, отправляясь в лес за бабой Ягой готовься к встрече со Змеем Горынычем.

По мере накопления опыта работы с детьми патронажа, специфической даже по меркам Спецкомитета, Дятлов все чаще станет задумываться: что они делают не так? Он долго будет пытаться сформулировать это «не так», оно будет вызревать в нем на уровне интуиции, ощущения, предчувствия. Вроде все будет штатно, как привыкнет говорить он сам, оставляя оценку своей работы начальству, которое будет поощрять образцового служаку, как и предсказывал генерал-майор Ляпин, внеочередными званиями, медалями, часами, грамотами и всем остальным, что полагается вручать офицерам на торжественных заседаниях во ознаменование очередной красной даты календаря.

Он неоднократно попытается изложить соображения на бумаге, но каждый раз будет откладывать уже почти готовую докладную записку в долгий ящик. Должно будет случиться нечто, чтобы окончательно кристаллизовались лаконичные пункты докладной записки на имя руководства Спецкомитета, которая войдет в анналы как «Меморандум Дятлова».

И случится.

В 1965 году на одном из перевалов Уральского хребта с говорящим названием Гора Мертвецов группа Дятлова понесет самые тяжкие потери за все время существования.

«Лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал». Так ему сочинится когда-то, в иной жизни, где навсегда остались и Урсвельд, и Анна Иванович, и глуповатый паренек Вова Дятлов, «советский Робертино Лоретти», но песня пойдет, что называется, в народ, став чуть ли не официальным гимном альпинистов. Альпинизм Дятлов полюбит, в редкие отпуска будет ездить на Памир, на Эльбрус, штурмовать вершины, ходить в связках, стоять на вершинах счастлив и нем, немного завидуя тем, у которых вершина еще впереди. Он и свою группу будет гонять в альпинистские походы, вырабатывая выносливость, готовность действовать в любой природно-климатической обстановке. Ибо поле битвы для них – вся территория Советского Союза и сопредельных стран народных демократий. В том числе и Хоккайдо.

Поэтому исполнителей миссии на Горе Мертвецов, где, согласно трижды проверенной информации, в одном из стойбищ и будет находиться их объект, пошедший вразнос, замаскируют под альпинистов. Группе из шести человек предстоит уклониться от проторенных туристических троп, проникнуть в стойбище, выявить дитя патронажа, осуществить «зачистку» и отойти на исходные позиции. Не просто, а чересчур просто.

Единственное, что вызовет дурные предчувствия Дятлова, в кое-веке совместившего служебное с досугом, – невнятность сведений информаторов. Так, ни один из них не укажет четко способности, какими будет обладать дитя патронажа, и которые будут угрожать жизни стойбища. Строго говоря, это явится нарушением имеющихся инструкций, и Дятлов будет иметь право отложить миссию до полного выяснения обстоятельств. Но инструкции предполагают, а реальное положение дел обязывает. Сплошь и рядом ему придется сталкиваться с подобным отсутствием информации, выполнять несвойственные чистильщикам функции, определяя действительно целевой объект подлежит «зачистке» или его следует нейтрализовать и переместить в лабораторию для дальнейших проб.

Последующие комиссии, проверки, допросы, рапорты, объяснительные смогут лишь в общих чертах восстановить произошедшее в стойбище, погребенном вместе с жителями и частью группы Дятлова под селевым потоком. Проведение раскопок, в надежде прояснить произошедшее, будет сочтено чересчур затратным даже для Спецкомитета. Да и что сможет показать эксгумация? Ничего нового. Дети патронажа есть дети патронажа. На мгновение ослабь бдительность, и ты покойник. Или что похуже. Дятлов увидит это «похуже». Лучше – покойник.

Именно в те страшные мгновения, когда ревущая, грохочущая сель будет уничтожать все на своем пути, сметая чумы, людей, в том числе людей Дятлова, пораженных цепенящим ужасом, он с особой остротой ощутит беспомощность перед стихией. Не природной, нет. Стихией, которая будет таиться в детях патронажа. Таких хрупких, уязвимых на вид, достаточно подушки, чтобы лишить их жизни, но на деле – лихо, которое не следует будить. И если ты не в силах будешь переломить стихию, обуздай ее во благо. Точно так, как гидроэлектростанция использует во благо человека мощь реки. Найди дитя патронажа и воспитай из него того, кто без капли сомнения, по одному твоему приказу вцепится в горло другому дитя патронажа. И тогда посмотрим – чья возьмет.

У одного из членов группы Дятлова, чье тело все же будет найдено, окажется вырван язык. Кто, зачем и как это сделает, так и не получит объяснения. Как и множество иных загадочных обстоятельств. В том числе то, каким образом за перевалом закрепится имя руководится засекреченной спецгруппы…

И Дятлов примется за поиски. Поиски подходящего кандидата для включения в группу чистильщиков. Заодно подготавливая почву для дерзкого эксперимента. Помимо «Меморандума» Дятлов будет писать рапорты, докладные записки, аналитические записки, погружаться с головой в «Вестник Спецкомитета», имеющего гриф «Особой важности», тщательно прорабатывая каждую статью, хоть как-то проливающую свет на природу детей патронажа. Вызубрит сокращенную и расширенную версии «Пурпурной книги», скрупулезно анализируя – какое из перечисленных в них дитя может стать объектом отчаянного эксперимента.

Потребуется год изнурительного труда, прежде чем выбор будет окончательно сделан в пользу кандидата, подходящего по большинству сформулированных Дятловым критериев. Дятлов определится. Решит. Причем будет не слишком удивлен своему решению, невзирая на аномально высокое число совпадений.

Его выбор падет на Иванну Сироту.

С ударением на «о».

Часть пятая. Слишком человеческое

Токсикоз

Задираю ночнушку и смотрю на живот. Гладкий и белый. Сколько раз такое случалось? Во время тестов в Спецкомитете? Не знаю. Не знаю потому, что не всегда об этом сообщалось. Не из жестокости, нет. Какая в науке жестокость? Ради чистоты эксперимента. Дитя патронажа имеет склонность подыгрывать исследователям. Вести себя так, как от него ждут. В этом отличие экспериментов над материей, отягощенной разумом, и просто материей. Материю следует лишить признаков разума.

Тошно. Соскакиваю с кровати, чуть не спотыкаюсь о медведя, и, зажимая рот, кидаюсь в ванную. Успеваю. Выворачиваюсь наизнанку в унитаз. Как от передозировки старого доброго «парацельса». Но здесь не лекарство от СУРа. Все естественнее. Внутри маленький медвежонок. Паразитная личность. Еще одна паразитная личность в коллекцию.

Потом выворачивает еще раз. И еще. До черноты и изнеможения. Отдавать нечего, но внутренности продолжают судорожно сжиматься.

Кое-как встаю с пола и смотрюсь в зеркало. Краше в гроб кладут. Зеленая кожа, синие тени, фиолетовые губы. Трясущиеся пальцы соскальзывают с крана. Сучка не захочет, кобель не вскочит. А медведь?

Говорят, Дятлов ранен. Значит ему пока ни до кого. Вот и фора.

Дверь распахивается и влезает тот, кто легок на помине. Кладет голову на раковину и хлебает длинным языком воду, что продолжает цедиться из крана. И никаких забот, кроме звериных.

– Очень плохо чувствую, – говорю. Информирую. Заявляю. Как ТАСС. Уполномочили заявить. – Нужно на службу, но в таком виде они сразу поймут, что дело неладно. Запрут в санчасть. Дней на пять.

Продолжаю врать. Рассказываю зверю, что его ждет в одиночестве. Зверь недовольно взрыкивает. Хлебает воду. Шумно мочится, нисколько не стесняясь. Мотает башкой. Дыбит шерсть. И когда готов к употреблению, употребляю:

– Нужна помощь. Понимаешь?

Тем более, сейчас все проще. С технической точки зрения. Биологический материал носителя внутри, остается только перенос. И преобразование. Безумие? А кто назовет дитя патронажа нормальным?

Зверь косится. Фыркает, разбрызгивая воду. Можно представить, во что превратится квартира.

Молчание – знак согласия.

И вот смотрю. Не в зеркале. Не во сне. А в яви. Которая безумнее любого сна, если за нее берутся дети патронажа. Продолжаю сидеть в обнимку с унитазом. Голышом стою около раковины и набираю в ладони воду, которую пытаюсь лакать. Потом хватаю за руку, поднимаю с пола, веду в комнату, укладываю в кровать. Собственное тело надо беречь. Пригодится. Надеюсь, медведь не сотворит безобразия. Хотя, по опытам перенесения, «наездник» ведет себя по отношению к телу бережливо. Без членовредительства. Из чувства самосохранения, наверное.

Выбираю мужской вариант мундира. Брюки, рубашка, галстук, китель. Осматриваюсь в зеркале. Редкий случай видеть столь выраженную половую определенность. Только теперь спохватываюсь – грудь! Осталась плоской, каковой и должна быть у пацана. Но исправлять не хочу. Пусть сегодня так. И душой, и телом. Вернее, даже не мальчик, а юноша.

У дитя патронажа век недолог.

Объясняю правила поведения.

– Когда вернешься? – спрашиваю.

– Как только, так сразу, – отвечаю. – Соблюдай постельный режим. Телу это необходимо.

– Непонятно, – говорю. – Что со мной?

– Небольшое недомогание, – успокаиваю. – Покой и еще раз покой. Если будет тошнить, рядом тазик. В туалет не ходи, голова кружится. Еще упадешь.

– В теле уютно, как в берлоге, – говорю. И только это выдает кто есть кто.

Наклоняюсь и целую в лоб. Горячий лоб.

Медведь остается медведем, даже превратившись в человека и уступив в себе место. На улице обрушивается лавина запахов. Их настолько много, что хочется зажать нос. Либо закрыть глаза, только бы оградиться от потока ощущений, в которых поневоле теряешься. Могу идти только по запаху. Именно так и добираюсь до остановки «Сосна». Зажмурившись. Вдыхая полной грудью близость весны, которая украдкой проглядывает сквозь холодные запахи февраля теплыми крошечными округлостями, которым предстоит набухнуть, налиться, сочиться. Ловлюсь на сравнении с женской грудью. Все же чреватость не только в теле, но и в голове. Сменой тела от нее не избавишься.

Зона объективности

Почти родная остановка «Сосна». Долблю каблуком мерзлую землю. Дом расцвечивается окнами. По занавескам вялые тени. Новый трудовой день для новых трудовых подвигов. Хлопают двери подъездов, выпуская окутанные паром домашнего тепла фигуры. Хрустит снег под подошвами ботинок, валенок, сапог. Людей на остановке прибавляется. Редкие разговоры. Плевки. Чирканье спичек. Огоньки сигарет. Притоптывания. Хлопки рук. Морозец пробирает. Говорят о хоккее. Говорят о футболе. Говорят о работе. Понимаю, что не могу поддержать ни один из этих разговоров: не знаю ни хоккея, ни футбола, о работе говорить запрещено. Работу надо делать.

Новое тело сидит на душе как влитое. Как пошитое по точным меркам платье. Или костюм. Идеальное совпадение. Чересчур. Хотелось бы не терять ощущение пребывания в иной плоти. Быть начеку.

– О, сосед, – дышит перегаром человек. – И ты туда же.

Смотрю и не узнаю. Искажение перспективы. Ведь тело чужое, глаза чужие, и восприятие тоже чужое. Страшный сосед-алкоголик, который пристает, подстерегает на площадке, клянчит деньги на опохмел, горланит по ночам дикие песни и устраивает пляски, а когда ему становится совсем скучно, ломится в дверь, предлагая кинуть палку. Но то, что вижу теперь, отличается от того, что видело несчастное дитя патронажа, проживающее на выселках Спецкомитета. Нет в нем ничего пугающего. Человек как человек, изможденный трудной и бессмысленной работой. Работа его – пугать. Не от злости. Не из ненависти. Не из-за водки. А потому как он для этого предназначен.

– Дай рупь, – хрипит он. – Трубы горят, смочить треба.

Достаю кошелек и протягиваю ему трешку. За работу. За отличную работу по социализации и коммунизации. Он качается навстречу, нагоняя новую волну перегара. Тянет трясущуюся лапу. Хватает трешку. Недоверчиво рассматривает, будто никогда не видел Пушкина. Спецкомитетская валюта. Принимается к оплате исключительно в спецраспределителях архипелага. Перечень спецраспределителей требуется знать наизусть. Дабы не проколоться.

– Вот, возьмите. Этого хватит?

– Пи в квадрате деленная на основание натуральных логарифмов, – хрипит сосед. – Шестьдесят седьмой на дворе. Два восемьдесят семь уже нигде…

– Товарищ, верь – придет она, на водку старая цена, – декламирует подвернувшийся свидетель. – На троих сообразим?

– У тебя соображалки такой нет, – сосед смотрит на свидетеля взглядом опознанного преступника. Когда тот отступает в толпу и сливается с темным фоном, сосед расправляет трешку. – Что за нах? Ты чё мне суешь? Чё за бумажка?

– Довольствие такими выдают, – отвечаю. – Других не имею, извините.

Приглашение к побегу

– Беги, – сказал он, и не сразу понимаю. – Пока Дятлова латают в лазарете, и ему не до тебя. Беги, если можешь, – повторил Коля трезвым голосом.

Перемыкает. Застопоривает. Останавливает на полном скаку. Вот только весь мир несся куда-то в потоке времени, и вот – встал. Как в рассказе Уэллса, где человек пожелал остановить вращение Земли, но чудовищная сила инерции смела все с поверхности замершей планеты.

– Что? – лепечу. – Бежать?

– Да-да, – Коля нетерпеливо притопнул ногой. – Включи соображалку. Ты не понимаешь – что с тобой сделали? Во что вляпали? – внимательно осматривает непривычно трезвым взором, в котором ощущается выучка такого уровня, которую не пропьешь. Читает, как раскрытую книгу. Просвечивает, как рентгеном. – Сложный танец, где каждый каждого держит за яйца. И в этом танце ты – главный приз.

Осматриваюсь. Нет. Без изменений. Все та же остановка. Вот дом с изображением сосны на торце. Остановка «Сосна». Но мир – другой. Будто того не замечая переходишь в соседний отсек. Проезжает служебный автобус, и на миг чудится – выхватилось в нём лицо знакомого, отчего продирает жуткий страх.

– Работаю на всех, – продолжил Коля с половины какой-то мысли, которую то ли забыл произнести, то ли не слышу. – Многостаночник, бля… На Спецкомитет, на Братскгэсстрой. А как тут не работать, скажи, а? – Он наклоняется ближе, вращает сумасшедше глазами. – Как?! У тебя есть ответ? Они – жернова, понимаешь? Вращаются, трут, дробят… не укрыться, не спиться… Господи, ниспошли белую горячку! Вот тебе, – сует кукиш. – Сам товарищ директор распорядился вас, Николай, в лучшую клинику определить. Да такую, до которой Спецкомитету еще спецкомитетить и спецкомитетить… Там вас вычистят, протрезвят, побеседуют, предложат… что предложат? А вот то, от чего нельзя отказаться. Соображаешь? Или Дятлов последние мозги отъёб? Он может… Дятлов все может…

– Не хочу… не могу, – тут же поправляюсь. Сбежать хочется, но не можется. Заперли в этом отсеке гигантского лайнера, имеющим пунктом назначения порт «Коммунизм». Никто отсюда не выпустит.

Коля усталыми движениями растирает лицо, будто маска запойного так крепко прилипла, даже мышцы отказываются возвращаться в нормальное, трезвое состояние.

– Не ссы, – отрывает пальцы от щек, на которых проступают белые отпечатки, копается в карманах, ловит руку и сует. – Главное, не ссы… есть человек, понимаешь? Он все устроит… не боись, не конторский… то есть не из Спецкомитета, и не кромечник, конечно же… Крыса. Умная и ловкая крыса. Зовут… бля… никто не знает, как зовут… она и сама, наверное, не упомнит. Воля, Насюха Воля… Погоняло, конечно… но отзывается. Воля дает волю.

Разжимаю пальцы и смотрю. Коричневый прямоугольник плацкарты. Билет. В другую жизнь? А ведь выход. Сбежать. Уехать. Скрыться. Ото всех. Спецкомитета, Братскгэсстроя, Дятлова, Гидромедведя, просто – медведя… Чемодан, вокзал, другая жизнь. Нет, даже чемодана не надо. Бежать в том, что на теле.

И внутри…

Смеюсь. Разбирает смех. Надрываюсь от смеха. А Коля смотрит обезумевшими глазами, а затем все понимает. Лицо обвисает измятой грязной тряпкой. Алкаш поворачивается спиной и бредет прочь, покачиваясь. Сгорбленный. Неопохмеленный.

Медсанчасть

Не на ту напал. Точнее, не на того. Нет больше сироты на довольствии Спецкомитета. На мякине не проведешь. Чую. Чую. Захожу в служебный ПАЗик без опознавательных знаков, киваю сослуживцам и пробираюсь на камчатку, забиться в самый дальний угол. И там, приложившись головой к ледяному стеклу, внезапно засыпаю. Ноющая боль в затылке отступает. Сплю крепко, просыпаюсь когда ПАЗик делает последний разворот на площадке за КПП. Иду в барак, где и настигает неприятность: внеочередное медосвидетельствование.

– Здоровье ценных работников – наша отеческая забота, – улыбается Дятлов. – Не все же мне доказывать, что я не верблюд однорукий… Сдавай дела на временное хранение и топай в медсанчасть, получай халат.

– Дела у прокурора, – ляпаю. – У нас – делишки.

И топаю в медсанчасть. Попутно соображая: случайность или закономерность? Что произошло, если бы застукали в том интересном положении, в котором нахожусь? Для начала – вычистили. Избавили ценного работника от проблем. А потом принялись выяснять – кто поспособствовал. Правды бы не дознались, потому как это такая правда, в которую даже Спецкомитету трудно поверить. А Дятлову – еще и западло. Неужто есть некто, кто обставит его в психологических многоходовках? Да ни в жизнь!

Со стороны прислушиваюсь к собственным мыслям. Кажусь Красной шапочкой, которую проглотил зверь, а она до сих пор не поняла, принимая процесс пищеварения за новую форму своей жизни. Жутко. А что, если так?

В медсанчасти сажусь на лавку и дожидаюсь своей очереди. Пахнет омерзительно. Даже для человеческого носа. Что говорить о зверином чутье? Пытаясь отвлечься, рассматриваю плакаты, внушающие сидящим, что их здоровье – всего лишь недоработка врачей, вовремя не обнаруживших заболевание.

– Сирота! – Без ударения на «о».

Шагаю в кабинет и натыкаюсь на консилиум. Во главе с самим. Сам рассматривает сквозь очечки, барабанит пальчиками по пухлой истории болезни. Так и кажется, что детские губки шевельнуться:

– На что жалуетесь?

Ответ готов заранее: жалоб нет, а если бы имелись, то место им в рапорте на имя непосредственного начальства.

Пигмалион

Доверяй, но проверяй. Причем чем больше доверяешь, тем чаще проверяй. А лучше – держи под постоянным и неусыпным контролем. Дабы неповадно. Чтобы и мысли не возникло – взбрыкнуться. Дитя патронажа – есть дитя патронажа. Даже если его приручили. Подобрали, накормили, отмыли и спать уложили. Человек – скотина неблагодарная. Чего же хотеть от детей патронажа?

– Что-нибудь не так, товарищ Дятлов? – Председатель аттестационной комиссии снял крохотные очки, более смахивающие на пенсне, развернул клетчатый платок, подул на стекла. – Вы сразу сформулируйте замечания. И мы их обязательно включим в акт сдачи-приемки.

– Как в порту, – пробурчал Дятлов. – Брутто-нетто.

– А? – Председатель оторвался от протирки и посмотрел на Дятлова рачьими глазами. – У вас имеются возражения? Разве не по вашей инициативе созвана комиссия? Оторваны от дел специалисты. И ради чего? Еще раз подтвердить очевидное? Дитя патронажа остается дитем патронажа. Вторая стадия СУР. Рекомендованная доза «парацельса» – ноль пять миллиграмм за сеанс. Купирование побочных эффектов методом «старшая сестра» не считается необходимым. В силу устойчивости экземпляра.

– Эк-зем-пля-ра, – по слогам повторил Дятлов. – Ощущаю ноты недовольства в вашем заключении, – он потряс бумагами.

– Слушай, Дятлов, мы с тобой тысячу раз об этом толковали. Можно взять домой тигренка. Пока он маленький. Это мило. Он пушистый, полосатый и грызет туфли. Пьет молоко и рвет диван. Почти как котенок. Но в этом «почти» корень проблем. Потому как тигренок вырастает в тигра. А тигр охотится и жрет сырое мясо. И его не перевоспитать. В один прекрасный момент…

– Уволь от аллегорий, – сказал Дятлов. – И прекрати стращать мою бессмертную душу. Вот, что вы тут понаписали? – сунул под нос председателя комиссии листок.

Тот вернул очки на переносицу, прочитал:

– Пол – жэ. И?

– Не жэ и не мэ, – почти передразнил Дятлов. – Хотите сказать, что оно внезапно обрело половую определенность?

– Ее половая определенность вполне определена, извини за тавтологию. Но по правилам медосмотра мы должны фиксировать наличное состояние объекта. Мы осматривали девочку, а не мальчика.

Что-то новое в устах председателя комиссии, подумал Дятлов. Эк он. Девочку. Мальчика.

– И еще раз подумай над сказанным, – председатель комиссии прищурился. – Не хочу повторять всяческие намеки и прочие слухи. Но так бывает. Пигмалион, понимаешь ли. Галатея. Слыхал о таких? Только ты не Пигмалион, а оно – не Галатея. Как друг напоминаю. И предупреждаю.

– Я – вивисектор, – сказал Дятлов. – Скорохват и скорострел.

– И на старуху бывает проруха. И на старика.

Карцер

Дверь захлопнулась.

Лязгнул засов.

Привычный вид карцера.

А ведь когда-то было неведомо, что это называется карцером. И вообще, что можно существовать иначе – вне толстых стен, без тусклой лампочки под потолком, панцирной кровати и табурета, привинченного к полу. Сюда приводили когда не было экспериментов. Когда запал исследователей выдыхался, и приходилось оставаться здесь надолго. Настолько, что хотелось вернуться в лабораторию. Так, наверное, крысы, приученные бегать по лабиринту, томятся пребыванием в клетке.

Всё как тогда, даже прикнопленная кем-то к стене открытка с видом на ГЭС, над которой с проводов машут руками два монтажника, и подписью: «Мы не ГЭС открывали, открывали миры», и плакатик с поездом «Москва – Братск» и крошечной бортпроводницей со смутно знакомым лицом…

На книжной полочке – истрепанный томик с «Машиной времени» и «Островом доктора Моро», в котором не понятно ни строчки, хоть каждый день читай, потому что мир за переборками совершенно другой, куда не попасть даже в собственном воображении, нужен вертухай, который сможет туда отконвоировать… такой как Дятлов…

Сажусь на табурет. Сжимаю ладони между коленями. Страха нет. Зверь не испытывает страха. Зверь лишь избегает опасности. Тут ничего, кроме воспоминаний. О маленьком существе, что тряслось от холода под тонким синим одеялом. И поминутно приходилось ступать на стылый пол и бежать к параше опорожнять мочевой – реакция на замерзание. Сколько ее выходило за ночь! Казалось, не спишь, а бегаешь. Туда-сюда, туда-сюда. Час за часом, минута за минутой. И сны под стать. Будто отчаянно ищешь место, где присесть. Или встать. Чаще всего это оказывалась лаборатория. Реже – кабинет Дятлова. Но по возвращению – под подушкой койки, жесткой как камень, фантик от конфеты «Мишка косолапый»… еще пахнущий кем-то съеденным содержимым… то ли пытка, то ли поощрение…

Скомканная пожелтелая газета под табуретом – не сразу и приметишь. Расправляю – отчеркнутая заметка о ликвидации медведя-людоеда в районе п. Ямбуй г. Братск. Переворачиваю – портрет Наймухина, ведутся поиски вертолета в районе Сельгонских топей…

Замок лязгает, и в карцер шагает легкий на поминках. С толстенным делом подмышкой.

– Товарищ майор! – вскакиваю со стула, вытягиваюсь во фрунт.

– Сколько тебя здесь держали? – Дятлов огляделся и расположился на койке. Дело небрежно кинул рядом. – Лет пять? Ты садись, садись. В ногах правды нет.

Сажусь.

– Вот интересно, – он закурил, – если бы не я, так бы всё и продолжалось? Никому не нужное, выпотрошенное, без «парацельса», на третьей стадии синдрома.

– Наверное, товарищ майор, – отвечаю. – Если бы не вы, здесь бы и продолжалось.

– Клетка, – кивнул он. – Клетка для дитя патронажа. Где-то слышал, что приручив дикого зверя, ну, там, льва, тигра или медведя, главное – не давать ему мяса с кровью. Стоит такому попробовать кровь, и в нем пробуждается инстинкт хищника. Представляешь? Неважно, что это ты вырастил его, кормил из бутылочки, лечил от чумки, дрессировал. Капля крови сотрет годы воспитания и дрессировки. Зверь остается зверем. Ему нужно охотиться, ему нужно убивать, рвать добычу, а не ходить по струнке и не прыгать через кольцо. Когда-нибудь в цирк водили?

– Нет, товарищ майор.

– Почему?

– В Братске нет цирка, товарищ майор. По телевизору показывали. Клоунов.

– Клоунов, говоришь? – Дятлов хмыкнул. – Ну, тогда поймешь. Именно клоуном себя ощущаю. Карандашом.

Он отщелкнул окурок, встал, шагнул, взял за грудки и встряхнул:

– Меня наебать?! Цапнуть руку кормящего?! – Глаз у него дернулся. Рука перехватила ворот рубашки и скрутила так, что тот врезался в горло.

Дыхания не хватало. Слова превращались в клекот. Пальцы искали опоры, но соскальзывали с ткани кителя. Дятлов душил. Но когда в глазах потемнело, он резко дернул и отпустил. Валяюсь на полу, открывая и закрывая рот, дергаюсь, пытаюсь отползти, заползти, спрятаться.

Он наклонился – огромный и жуткий. Переступил. Завозился около параши. Принялся мочиться.

– Кто ты? – спросил Дятлов.

– Курсант… – говорить больно. Горло – сплошная рана.

– Не канифоль мозги, – он вернулся, застегивая ширинку. – Канифоли не хватит. Еще раз повторяю – кто?

– Курсант, товарищ майор, – в этот раз получается легче.

– Твои товарищи в овраге лошадь доедают, – Дятлов поставил ногу на табурет, оперся локтем о колено, наклонился. – И не таких укрощал. Все же СУР – великое изобретение матушки-природы, согласись? Предохранитель, который не дает вам выстрелить. А вы бы выстрелили и не колебались. Так?

– Не понимаю, – удается оттолкнуться от пола и сесть. Засучить ногами и отползти подальше, пока не упираюсь спиной о дверь карцера. Подальше – это расстояние вытянутой руки.

– Человечеству сотни тысяч лет. Оно пережило ледниковый период, неандертальцев и еще черт знает что. Поднялось из первобытного дерьма почти до высот коммунизма, и тут появляетесь вы, уверенные в своем праве забрать у человечества все, что у него есть.

– Ничего не хочу забирать. Ничего не нужно.

– Конкретно тебе – нет, не нужно. Но бытие определяет сознание. Слышала такое? Марксистская диалектика. Читал, будто вас считают закономерным следствием социального развития. Мол, человечество вступило на последнюю, высшую ступень развития – коммунизм. Коммунизм покончит не только с борьбой классов, но и с историей, которая и есть история этой борьбы. Истории наступит конец, а что остается человечеству? Подниматься на новую ступень эволюции. Представляешь, ступень? Мы при коммунизме толком не пожили – то война, то разруха, а нас взашей выталкивают: освободите, мол, место для более прогрессивного вида. У которого ваш коммунизм не в голове, а в крови. Нет, так дело у Дятлова не пойдет. Когда дети убивают родителей, этому нет оправдания, но родители – вправе. Я тебя породил, я тебя и кончу…

В дверь заколотили, окошечко лязгнуло, голос прохрипел:

– Дятлов, открывай!

– Идите к чертям, я работаю!

– Майор, открывай!

– Блять, что у вас там?!

– Дело срочное, Дятлов. Заканчивай допрос. Тут такое творится.

Он сунул пистолет в кобуру. Только теперь понимаю – держал его наготове. Выстрелить. Потому как Дятлов достает пистолет только для того, чтобы убивать. Наповал.

Арест

– Потом разберемся, – сказал Дятлов. – Нам предстоит длительный и плодотворный разговор.

Дитя скукожилось на полу. Не шевельнулось, когда он прошел к двери, замок лязгнул, и в затхлость карцера дохнуло затхлостью подвала.

За порогом трое с пистолетами наизготовку.

– Все нормально, товарищи, – улыбнулся Дятлов. – У нас плановая стирка белья подопечной. Зачем такие страсти?

– Сдайте оружие, товарищ майор, – полковник кивнул солдатику, и тот почти просительно вытянув руку.

Дятлов усмехнулся.

– Так дела не делаются, товарищ подполковник, – сказал он и отступил в проем распахнутой двери. – Вы порядок знаете. В чем меня обвиняют?

Полковник оттянул пальцем узкую стойку кителя, словно освобождая место для глубокого вдоха.

– Устав вспомнил, – просипел он. – А когда подопечную на кукане вертел, устав не вспоминался, а, майор? Может и сейчас палку бросал?

– Серьезное обвинение, полковник. Аж на целого генерала. И на роту автоматчиков. А ты всего троих бойцов взял, которые только-только от мамкиной титьки.

– Сдай оружие, Дятлов, – почти выкрикнул полковник. – И не делай глупости!

– Мои глупости в подметки не годятся твоей тупости, полковник. Как одену портупею, все тупею и тупею.

Из карцера донеслось рычание.

– Что это? – полковник побагровел. – Что там у вас?

Дятлов слегка повернул голову:

– Подопечная, полковник, сердится. Не понимает, откуда донос на любимого наставника.

Рычание сменилось тяжелым дыханием. Звериным.

Полковник залез рукой в карман галифе и вытащил платок. Промокнул лоб и щеки. Протер загривок.

– Посмотри, – кивнул солдатику. – Только осторожнее, сынок.

– Поперек батьки сынка в пекло пускаешь, – осклабился Дятлов. – Лучше стойте, где стоите. Чтоб без жертв.

Солдатик шагнул к Дятлову. Вытянул шею, словно стараясь заглянуть в карцер, но за Дятловым ничего нельзя было рассмотреть.

– Смелее, сынок, – подбодрил Дятлов. – Дембель не за горами. Хотя кому ты на дембеле без башки нужен, а?

– Товарищ майор, – прошептал солдатик, – разрешите, товарищ майор…

Никто не понял, чего хотел попросить солдатик.

Из распахнутой двери метнулась густая тень, что-то шлепнуло, икнуло, раздался противный звук раздираемого мяса, приправленный выстрелами.

– Вот так-так, – сказал Дятлов невозмутимо. – А с этим что делать?

Люди лежали вповалку, жизнь медленно уходила из них, заставляя сочленения подергиваться, как лягушачьи лапы под током. Полковник зажимал руками распоротый живот с торчащими кишками и широко разевал рот. Из обезглавленного тела солдатика густыми волнами выплескивалась кровь.

– Раз, два, три, четыре, – для верности пальцем сосчитал Дятлов. – Четыре трупа из-за пренебрежения правилами безопасности.

Аборт

Лампочка мигнула, сделала вид, что погасла. Затем засветилась вполнакала.

– Вы уверены? – еще раз переспросил человек в перепачканном кровью халате. Марлевая маска свисала на подбородок, очки сбились на бок. – Здесь темно, как в аду. Сплошная антисептика. Абортирование в таких условиях…

– Других условий не будет, – сказал Дятлов. Он так и сидел на подоконнике, полуотвернувшись от врача и разминая папиросу. Город за окном почти полностью темен после снижения подачи электричества ГЭС. Авария, крупная авария… – Если вы гарантируете, что это невозможно, то… То у нас есть запасной вариант.

– Дайте закурить, – потребовал человек. Его скошенный назад подбородок дрогнул. Дятлов не глядя протянул ему размятую сигарету. – Позвольте узнать… хм… в чем состоит запасной вариант?

Дятлов извлек из кармана галифе коробок, поднес к уху, потряс, словно убеждаясь – спички еще есть, и сказал:

– Пуля.

– Если это шутка… – начал человек, но Дятлов прервал:

– Я не шучу. Вы отказываетесь провести операцию, тогда операцию проведу я. Так, как умею.

– Это шантаж, – устало сказал врач, нащупал табуретку и тяжело на нее опустился. – Вы шантажируете… знаете, мне не хватит духа… – он оглянулся на распростертое на кровати тело. – Может… все же в больницу?

– Здесь, – сказал Дятлов и отвернулся.

Звякнули инструменты. Слышалось хриплое дыхание, стоны и еще что-то, словно рвали бумагу.

– Так… держите… сюда… хорошо… – голос врача, в котором не осталось былой неуверенности. В конце концов, он делал свое дело. Все они делают свое дело. Лишь в этом спасение.

Дятлов закрыл глаза и прислонился лбом к холодному стеклу. Только сейчас понял, насколько затекли плечи. Как у Геракла, которому случилось держать небесный свод. Неимоверную тяжесть, от которой ни освободиться, ни пошевелиться. Стоять и держать. И терпеть. Терпеть даже тогда, когда сил терпеть не осталось.

Тонкий крик. Даже не крик, визг. От которого мороз по коже. Шаги. Звяканье.

– Вот, – сказал врач.

Дятлов открыл глаза и посмотрел на то, что стояло на подоконнике. Эмалированная посудина. А внутри… Можно принять за кусочек мяса, с кровью вырванного из тела. Если не приглядываться.

– Никогда такого не видел, – врач с остервенением сдернул с рук окровавленные резиновые перчатки. – Что за хрень? Оно до сих пор шевелится.

Словно червяк. Эмбрион. Зародыш. Подрагивал, пытался распрямиться, двигал рудиментарными лапками.

– Как с ней? – Дятлову неимоверно захотелось курить, но чувствовал – сейчас этого делать не следует.

– Швы наложил, – пожал плечами врач. – Но… не исключаю возможности заражения. Сами понимаете… нужно в больницу, прокапать…

Дятлов не ответил. Он смотрел на то, что извлекли из тела.

Вот и встретились. Вот и свиделись. Даже не верится, что это существо валило деревья на своем пути к Братской ГЭС. Неужели и оно – дитя патронажа?! Или он, Дятлов, ошибся? Нет никакого дитя патронажа, а есть невообразимо древнее, какое-то лихо, дремавшее глубоко под землей, пока его не пробудили от вековечного сна строители гидроэлектростанции?

Он потянулся, чтобы взять это пальцами, но врач кашлянул:

– Могу дать зажим… где же он… а, вот… – нечто, похожее на ножницы с загнутыми под прямым углом концами.

Дятлов отстранил хирургический инструмент:

– В Мировом океане обитает медуза, которая замечательна тем, что бессмертна. Ей не страшны ни голод, ни увечья, ни перепады температур. Стоит ей попасть в несовместимые с жизнью условия, она поворачивает время вспять, превращается вновь в личинку до тех пор, пока условия не улучшатся. И тогда – новый цикл развития до взрослой особи, а затем – обратно в личинку…

– Какие… какие медузы? – Врач смотрел сумасшедшими глазами. – При чем здесь медузы?

Но Дятлов продолжил:

– Так вот, есть только один способ уничтожить такое существо… Догадываешься?

Врач сглотнул, качнул головой.

– Его надо съесть, – Дятлов ухватил эмбрион пальцами и сунул в рот.

Врач позеленел. Челюсть отвисла. Он до последнего был уверен, что Дятлов этого не сделает. Потому что сделать подобное – не в человеческих силах. Не в нормальных человеческих силах. Можно попытаться, но естественная реакция помешает. Рвота. Приступ рвоты вывернет наизнанку.

– Ам, – сказал Дятлов, открыл рот, словно демонстрируя – таблетка проглочена.

Но врач не стал смотреть. Стиснув зубы, он рванул в туалет, спотыкаясь о разбросанные по полу изодранные в клочья женские тряпки, затем донесся характерный звук опорожняемого желудка.

Лампочка мигнула и погасла окончательно.

Сверхкритическая сублимация

В «Обыкновенном чуде», когда охотники убивают медведя, он вновь превращается в прекрасного принца, который пожертвовал собой ради принцессы. Но то сказка. В реальности превращения не произошло – Медведь остался медведем, диким, злобным, ужасным даже в собственной смерти.

«А принцесса?» – спросите вы.

А принцесса сидела на кровати, подобрав голые ноги, и смотрела как труп разделывают прямо на ковре – свежуют, ловко отрезают лапы, отпиливают голову, потому как вытащить такую тушу на улицу незаметно нет никакой возможности. Да и принцесса, в общем-то, не принцесса, она даже не принц. Она сидела и смотрела, замызганная медвежьей кровью с ног до головы. И когда ей что-то говорили, она качала головой – то ли да, то ли нет, но не двигалась с места, стараясь запомнить все в мельчайших подробностях.

– Этот ад могла выдумать только ты, – говорит Нася. – Кому под силу выдумать мир, где можно убить собственных родителей, съесть подругу, предать любовь, лгать, изворачиваться… – она долго перечисляет грехи принцессы, но та не слушает. Зачем слушать мертвых? Зачем оправдываться тем, что ты – не ты, а мусор, оставленный теми, кто топтался в душе… она всего лишь грязь, ошметки, плевательница, помойное ведро, отхожее место… она… она…

Потом Дятлов сказал:

– Хватит, – отстранил врача, и кажется, что сейчас достанет пистолет и убьет. Возможно, это к лучшему. Даже глаза не закрываю. Но он стискивает руку, стаскивает с кровати и ведет в ванную комнату. – Ее надо обмыть.

Там сдирает окровавленную рубашку, заталкивает в ванну и включает ледяную воду. Сижу и ничего не чувствую.

Вода покраснела, потом порозовела, а потом стала прозрачной, будто ничего и не случилось.

От фонарика, поставленного на попа, гуляют тени. Тень Дятлова похожа на медвежью, чудится, будто она оживает, скользит по стене ближе и взрыкивает, обдавая ледяным дыханием геофронта: «Ну, что, получилось у нас или нет?»

Думаю, Дятлов сейчас примется за прокачку, момент подходящий, да и нечего скрывать, надо рассказать все. От начала до конца. Потому что тоже хочется умереть. Хотя бы в этой ванне. Но Дятлов ничего не спрашивает. И ничего не говорит, даже не чертыхается, пытаясь зажечь спичку и закурить. Но потом:

– Знаешь, что такое – сверхкритическая сублимация?

Сил думать, а тем более отвечать не осталось. Качаю головой. Нет, не знаю.

– Когда твой рапорт попал в отдел внутреннего расследования, они сразу поверили. Никто не любит вивисекторов. Даже сами вивисекторы себя не любят. Вот и готовы землю рогом рыть. Для них любая писулька – красная тряпка для быка. Звук боевого горна для старой клячи. Ты на что рассчитываешь? Рапорт не осядет в руках дуболомов, а пойдет наверх, к товарищу генералу? Для более решительных действий, чем идиотский арест?

Запахло никотином. Дятлов все же закурил. Пепел стряхивал в ванну. Тело и пепел. Сродство.

– Попади рапорт наверх, там быстро бы раскусили. У них мое личное дело. И медицинская карта. И в деле, и в карте черным по белому: «сверхкритическая сублимация».

Он говорит дальше. Удивительно спокойно, доходчиво, почти по-дружески. Разве что пепел продолжает стряхивать в ванну, а потом туда полетел один окурок, второй. Слышу только голос, смысл проскальзывал мимо, оставляя лишь прерывистые следы в памяти. Что-то про детство и подругу, которая оказалась патронажной. Что она на него влияла, отчего у него открылся талант. Но если где-то чего-то прибывает, то где-то чего-то убывает. Закон сохранения. Вот у него и убыло. В результате этой самой сверхкритической сублимации. Убыло. Ничего не осталось. Ни желания. Ни способности. Мул. Только и способный на тяжкий бесконечный труд в упряжке.

– Кто ты? – И даже не сразу понимаю, кто это. Спрашиваю. Будто изнутри двигают губы. – Кто ты?

Дятлов вновь присаживается на край ванны, двумя пальцами сжимает скулы, вздергивает голову и, наклонившись:

– Человек, патронажная. Всего лишь человек. И человек способен на все, если его загнать в угол. И всё, что делаю и собираюсь сделать по отношению к тебе, будет только одним – пробой на излом, потому что ставки слишком высоки… Запомни, патронажная, запомни…

Скрипит дверь.

– Простите, товарищ майор, тут в соседней квартире алкаша кондратий схватил – инфаркт… Может, скорую вызвать?

Дятлов даже не поворачивается к врачу:

– Если остановилось, скорая ему ни к чему. Сами справимся.

А врач усмехается и подмигивает, как старый знакомый…

У начальства

– Что теперь будет с нашим заклятыми друзьями? – спросил товарищ генерал.

– Источник их могущества перестал существовать, – сказал я, не излагая подробностей. Если начальство потребует, то подробности будут представлены, конечно. Но пока можно и без них. В конце концов, палача не спрашивают об умении стрелять в затылок приговоренного или способах намыливания петли.

– Да уж, – товарищ генерал втиснул окурок в пепельницу, с остервенением растер. – Обложили топтыгина со всех сторон. А все почему? Потому что почувствовал себя единоличным хозяином в нашем колхозе… ха… – товарищ генерал помассировал затылок. – На что он вообще надеялся?

Я подробно разъяснил – на что, почему, как и из-за чего у него полный провал. Товарищ генерал, конечно, в курсе операции «Медведь», но слушал, не перебивал. Супил тяжелые брови, курил, потирал подбородок, массировал затылок. В общем, всячески выказывал одобрение. Ему идти к начальству на доклад. Повторение – мать ученья. И залог довольства вышестоящего руководства. Может, даже попадем в оперативную сводку, что каждый день ложится на стол Лаврентия Павловича. Одним предложением, не больше. Ну, на то оперативная сводка, чтобы умещаться на двух листах бумаги. Что у нас? Бои местного значения, всего лишь.

Когда я закончил, товарищ генерал поднялся из-за стола, махнул рукой, чтобы оставался сидеть и хлебал чай с лимоном, прошелся по кабинету до окна, отодвинул тяжелую портьеру и долго смотрел в темноту.

– Что с подопечной будешь делать? Ликвидировать?

– Просчитываю варианты, товарищ генерал.

Тот покачал головой:

– Вивисекторов губит мягкосердечие… как же я устал от этих патронажных… будь моя воля, переселил бы всех на Марс, а лучше – сам бы туда переселился, ей богу, благодать, никого и тихо…

Что ж, и генералу иногда позволена слабость.

– Одного не понял, – сказал он. – Что он такое? У наших умников есть объяснение?

У наших умников имелось множество объяснений. Выбирай на вкус. В прямом и переносном. О чем и доложил товарищу генералу. Объяснения имели кодовые заголовки. «Странствующий эмбрион», например. Или – «Странник по вечности». И даже – «Темпоральный полиморф». Каждое объяснение базировалось на стройной гипотезе, теории и сложных расчетах, в которых разбирались только сами умники. Поэтому подробности пришлось опустить и излагать своими словами.

Но товарищ генерал слушал, не перебивал. А когда дослушал, подошел к сейфу и извлек початую бутылку коньяка и две рюмки. Поставил, разлил, взял рюмку, кивнул:

– За такое выпить не грех.

Не грех, не спорю. С начальством противопоказано спорить.

– Закусывать коньяк лимоном – дурная привычка, – сообщил товарищ генерал. И разлил по второй. А потом спросил: – Ты их не боишься?

– Детей патронажа, товарищ генерал? – уточнил я.

– Да.

– Не боюсь, – сказал я.

– Ну и дурак, – товарищ генерал опрокинул рюмку и просипел: – Иди работай.

Командировка

Хочется кричать, но словно нет рта.

– Если друг оказался вдруг и не друг, и не враг, а так, – хрипло напел Дятлов. – Выключи ты этот матюкальник, хватит, насладились…

Поворачиваю ручку, и повторяющееся сообщение о трагической гибели во время крушения вертолета бессменного директора, героя социалистического труда, почётного гражданина, лауреата Ленинской премии прекращается.

– Быть девочкой у тебя не получилось, – усмехнулся Дятлов. – Значит, нужно стать мальчиком. Завтра в командировку. Готов?

– Да, – опять в знакомом кабинете. Все как всегда. Дятлов в излюбленной позе на подоконнике курит в позе роденовского «Мыслителя». Это чье-то воспоминание в голове. Как отпечаток грязного сапога на ковре. Позволяю лишнего: – Какое задание?

Дятлов долго молчит. И когда кажется, что ответа не будет, говорит:

– Сказку про курочку Рябу знаешь? Как она снесла яйцо, да не простое, куриное, а золотое… Вот и у нас кто-то когда-то решил, что патронажные – этакие куры Рябы, которых можно заставить нести золотые яйца. И они несут, попробовали бы не понести! – Дятлов отвернулся, поскреб ногтем по стеклу, будто счищая невидимую грязь. – Но разбивать золотые яйца так и не научились. Дед бьет-бьет, не разобьет… баба бьет-бьет, не разобьет… И приходится звать на подмогу товарища Дятлова со товарищи… чтоб они как мышки хвостиками махнули и… Нельзя приготовить яичницы, не разбив яиц.

Молчу. Впитываю. Что впитываю, зачем впитываю – не понять. Пока не понять. Но обязательно пойму.

– Все это присказка, а сказка – впереди. И состоит она в том, что на далеком-далеком острове Буяне в море Океане некий динозавр решил приютить землеройку. Вот нам и предстоит решить маленькую проблему. Готов?

– Так точно, товарищ майор!

– Иди собирайся, – усмехнулся Дятлов. – Форма одежды – походная, туристическая. Оружие и боеприпасы получи в арсенале.

Разворачиваюсь на каблуках и выхожу из кабинета.

Казань, декабрь 2020

КОНЕЦ

Сельгонский континуум

Братская Шекспириада

И скромно улыбнется Тень Отца

Бессмертной драмы. Вильяма Шекспира.

С.Битюцкий

Пролог

Нет никого, чья шкура была бы мне дороже моей собственной!

В.Шекспир «Буря»

Акт 1, сцена 1

Внизу расстилалось лесное море. Тяжелые тучи нависали над тайгой, словно предвещая шторм. Вертолет казался ветхим корабликом, зажатым меж двух грозных стихий. Если бы не оглушающий шум винтов, сидящие в вертолете наверняка услышали гул и потрескивания – звуки высоковольтной линии электропередачи. Собственно, вдоль такой линии и летел вертолет, как будто не доверяя приборам и ориентируясь на проложенную в тайге широкую просеку, по которой тянулась ЛЭП-500, воспетая в знаменитой песне А.Пахмутовой и Н.Добронравова.

– Нехорошие места, – сказал Севастьянов, но Иван Иванович даже не повернул к нему тяжелую голову, рассматривая в иллюминатор, как в тайге все чаще и чаще появлялись черные проплешины Сельгонских болот.

Не дождавшись ответа директора, Севастьянов наклонился к сидящему через проход от него Антонову:

– Тут полгода назад пропал вертолет с Козыревым, – и только сказав об этом, прикусил язык. Эк, некстати! Напоминать приемнику о предшественнике, да еще при таких обстоятельствах. Неловко получилось. – Он с семьей летел, женой и пятилетней дочкой, – все же давящая атмосфера за бортом не давала остановиться. Севастьянов относился к той породе людей, которым беспокойство развязывает язык.

– Большая трагедия, – сказал с заднего кресла Иван Братов. – Ведь это он меня в институт пригласил заведовать лабораторией.

– Знаю, – процедил Антонов, надеясь пресечь неприятную тему.

– Лэп пятьсот непростая линия! – затянули с задних рядов нестройными, а точнее говоря изрядно подпитыми голосами актер больших и малых жанров Тренкулов и главный лесничий лесхоза «Энергетик» Степанов. С момента посадки в вертолет оттуда, где они сидели, доносилось подозрительное звяканье и бульканье. Впрочем, замечания им Иван Иванович не делал, видимо посчитав, что для работника культуры подобные перелеты на винтокрылой машине чересчур волнующее испытание.

– Я слышал, он собирался в Москву лететь, – продолжил Братов, – в цека партии правду искать.

– Ага, сначала здесь морочил всем головы и проводил антинаучные эксперименты за государственный счет. Аморалку, понимаешь, завел. Потом решил, что ему неправильно строгача по партийной линии влепили, да с поста директора НИИ турнули, – раздраженно сказал Антонов. – Правдоискатель хренов… Лжеученый, Лысенко от электричества…

– Почему же он в Москву через Сельгонские топи полетел? Билетов на самолет в Братске не досталось? – не унимался Иван, явно страдавший тем же недугом, что и Севастьянов.

Вертолет резко качнуло, в иллюминаторы плеснуло дождем. Пассажирам показалось, будто в равномерный гул винтов вплелся подозрительный кашель, а затем громыхнуло и сверкнуло так, что все на некоторое время оглохли и ослепли.

– Что за черт?

– Что происходит, вашу мать!

– Долетим?

– Язва вам в глотку!

– Тише, товарищи, тише! Ничего страшного! – молчавший до того времени Арон Маркович возвысил голос. – Мы всего лишь попали в грозу!

– Всего лишь… – хмыкнул Степанов и приложился к горлышку бутылки. Вертолет раскачивало так, что нечего было и думать воспользоваться стаканом.

– Оне… оне… с земле… бие… – пробормотал до смерти перепуганный Тренкулов.

Дверь кабины распахнулась, и оттуда осторожно выбрался второй пилот. Он наклонился к Наймухину:

– Иван Иванович, сложные метеоусловия. Просим вашего разрешения посадить вертолет. Сейчас будет удобная площадка. Пару часов переждем и взлетим.

Тот из-под нависших бровей мрачно взглянул на пилота, потом на иллюминатор, залитый дождем так, что ничего не рассмотреть.

– Добро, – буркнул он. – Сажайте… вашу мать…

Глава 1

Нас изгнало коварство, счастье – привело сюда.

В.Шекспир. Буря

Акт 1, сцена 2

Ирида первой заметила падающую птицу. У той имелись странные, похожие на стрекозиные, крылья, и округлое тело с сине-белыми подпалинами. Бьющие в небо молнии безжалостно жалили птицу, отчего она страшно выла.

Больше всех перепугалась Церера. Она нырнула в горячее болото и сидела там, скукожившись, кусая пальцы и втягивая голову в плечи, будто странная птица не падала, а выискивала добычу. Например, её, Цереру.

Когда почва под ногами дрогнула, и вой стих, Миранда стряхнула с перьев плаща прилипшую грязь и запрыгала по торчащим из болота останкам огромных чудовищ. В такую погоду ей всегда чудилось, будто чудища начинают шевелиться, пытаясь выползти из трясины. Хотелось зажмуриться или, во всяком случае, не смотреть по сторонам, сосредоточившись на том, куда приземлиться после очередного прыжка. Наверное, именно поэтому лежащего человека опять же разглядела глазастая Ирида:

– Сюда, Миранда, сюда!

– Дохляк, – проворчала вечно голодная Юнона, – полакомимся плотью.

Миранда допрыгала до находки, на цыпочках дошла до тела, наклонилась:

– Мне кажется, он жив. Дыханье слышу я…

– То газы гнусные из него выходят, – скривилась Юнона. Упускать добычу она не собиралась.

Ирида уперлась когтями в плечо лежащего и перевернула на спину. Человек застонал.

– Как он отвратен, будто Калибан! – щелкнула клювом подоспевшая Церера. Полупрозрачная слизь из горячего источника стекала по ее телу. – Наверно, с кем-то спарился наш Калибан… медведем или зайцем!

– Заткнитесь, глупые, – Миранда опустилась на колени, собрала стекавшую с Цереры лечебную слизь и намазала лицо лежащего. Грязь запузырилась, сползая с кожи неопрятными лохмотьями, обнажая страшные раны. Но полупрозрачная масса заращивала их на глазах Миранды и духов. Когда все закончилось, Юнона громко сглотнула, а ее пустой живот издал тоскливый звук.

– Какой хорошенький! – всплеснула крыльями Ирида. – На дятла он похож столь гордым профилем и носом. Вот и жених тебе, Миранда! Ты дождалась его, счастливо избежав чудовища, что пристает к тебе с тех самых пор, когда созрела ты как дева и плод чудесный выносить готова.

– Ах, прекрати, – Миранда легко вскочила на ноги и топнула так, что брызги полетели во все стороны. – Должна отцу я рассказать о том, кого нашли. Вы оставайтесь здесь, а если он очнется, накормите медом. И кончиком пера не вздумайте его обидеть. Я побежала!

Как никогда путь к жилищу показался Миранде столь далек. Буря грохотала, плотными потоками дождя обрушиваясь на высокую, в два роста девушки, траву. Когда Миранда подбежала к дому и готова была выскочить из кустов, сообщить отцу об удивительной находке, то оказалось он не один.

Ариэля Миранда опасалась. Имелось в нем такое, от чего ее охватывал озноб. Не отвратительное, нет, но пугающее, словно он пребывал по другую сторону разверстой бездны, в которую можно рухнуть, слишком засмотревшись на Ариэля или заслушавшись его колдовского голоса. Поэтому она старалась держаться от него подальше, особенно когда он вел с отцом одну из тех бесед, в которых Миранда не понимала ни словечка.

– Я сделал так, как ты распорядился, мастер, – Ариэль качнулся в воздухе, преображаясь из человеческого лица с высоченным лбом, спадающими длинными волосами, усиками под слегка вздернутым носом и глазами, запавшими в глазницы, словно от долгих бессонных ночей, проведенных при свете свечи над очередной рукописью пьесы, в грубо высеченную из камня маску. – Они находятся все там, где ты велел, согласно плану.

– Не все, – Козырев потер пальцами опухшие от бессонной ночи глаза.

– Вот об этом я и хотел поговорить. То, что желаешь ты, – опасно для людей.

– Желания людей всегда опасны для других людей, – пожал плечами Николай Александрович и поморщился, ощутив ноющую боль в шее, на которой висел пульт ТЕМПЕСТа. – Делай свое дело дальше, дух.

– Столь погружение глубокое в иллюзии грозит им всем безумием, Просперо.

Николай Александрович усмехнулся – Ариэль упрямо продолжал называть его этим именем. Хулиганский псевдоним, взятый им, когда опубликовал «Причинную механику», чересчур маргинальную, чтобы подписывать своим именем и сопутствующими регалиями: доктор физмат наук, профессор и прочая… Впрочем, ничего из этого не помогло…

– Ну, что ж… тем лучше понимать друг друга мы начнем. Я уж давно безумен.

Да, с тех самых пор, когда ему, сотруднику Пулковской обсерватории, астрофизику с именем и репутацией, занимавшемуся звездными атмосферами и наблюдательной астрономией, вдруг пришла в голову идея взглянуть на проблему времени совершенно не так, как ее рассматривали в теории относительности, квантовой механике и физике вообще… Эйнштейн мне друг, но истина дороже!

– За десять здешних лет ты должен был забыть все то, чему они виною стали.

Николай Александрович сжал кулаки, недобро прищурился:

– Жены могилу и могилу… – он резко оборвал себя. – Такое не прощают, Ариэль. Ни в десять, и не в сто лет. Я как тот джин, что был в кувшине запечатан и поначалу обещал любого одарить, кто даст ему свободу… – Козырев вновь замолк.

Каменная маска потекла белесым паром, превратившись в полупрозрачное лицо:

– И что же дальше?

– Но времени так много пролетело, что вновь поклялся я сгубить любого, кто пробку подлую сорвет с кувшина и выпустит меня на волю. И вот я зол. И очень зол.

– Но все же не могу я, – полупрозрачный лик расплывался под порывами сильного ветра, но голос раздавался все так же ясно. – Не должен людям причинять вреда…

– Ни пользы, – довершил Николай Александрович. – Ты лишь машина и делать дело должен, если хочешь из расщелины континуума к себе домой вернуться. Я отключу тогда ТЕМПЕСТ на время. В том слово я тебе даю.

Чьи-то пальцы стиснули запястье Миранды:

– Вот. Ты, – больше похоже на рычание, чем на слова. – Наконец. Моя.

Девушка скорее от неожиданности, чем от страха, дернулась, попыталась высвободить руку, но ее держали крепко.

– Пусти, чудовище, Калибан, – прошептала она, стараясь не выдать своего присутствия отцу и Ариэлю. – Иначе я на помощь призову тот дух, что испепелит тебя!

– Нет. Не смеши. Не лги. Ты. Прячешься. Я знаю. Почему, – огромное мохнатое чудовище приблизило к Миранде нелепую башку со скошенным лбом и крохотными глазками. Толстые губы растянулись в усмешке, более похожей на звериный оскал, обнажив крупные крепкие зубы. – Не Калибан, я, я – Медведь. Из племени Медведя. Сколько. Повторять. Тебе. Я чую. Ложь.

Миранда закусила губу, упираясь ногами, но Калибан был сильнее. Намного сильнее. То, что он так медленно тянул ее к себе, являлось лишь грубой игрой.

– Давай. Давай. Облегчим. Муку. Детьми. Заселим. Всю. Округу.

Миранда исхитрилась и ударила Калибана ногой в колено. С таким же успехом можно пинать стальную опору ЛЭП-500.

– Вы. Мне. Должны.

– Нет ничего, что я должна тебе, мохнатый пень, – в отчаянии шептала Миранда, все еще надеясь, что борьба с Калибаном высвободит её из цепкой хватки огромных ручищ и не привлечет внимания отца с Ариэлем. – Ты должен мне, за то, что речь тебе я подарила… уж лучше б ты безгласым оставался, уж лучше б блохи по тебе скакали… лишай стригучий на башку твою свалился… чудовище… насильник… бегемот…

– Хо. Хо. Хо.

Калибан протянул свободную руку и вцепился в перьевой плащ Миранды. Сверкнула молния, яркий луч вонзился в грудь Калибана и отбросил в трясину, на торчащие железные остовы завязших в ней машин.

– Убей его, – бросил Николай Александрович Ариэлю и кинулся помогать Миранде, которая не могла подняться на ноги, оскальзываясь на мокрой траве. – О, дочь моя, в порядке ль ты?

Ариэль собрался в плотный переливчатый шар и завис над Калибаном, глазами-отростками наблюдая, как стонет и возится в грязи чудище. Острые края стальных ферм, копьями выпиравшие из трясины, вспороли его шкуру, и неожиданно яркая кровь испятнала бурую шерсть с белесыми проплешинами.

– Беги отсюда что есть мочи, – сказал Ариэль, и небольшой разряд впился рядом с Калибаном.

– Со мной все хорошо, отец, – Миранда стояла на ногах, а Николай Александрович внимательно осматривал ее плащ, поправляя неаккуратно вставшие на место перья. – Ах, Ариэль, не трогай ты его! Он осознал вину свою передо мною!

– Убей его! – Козырев свирепо повернулся к лежащему Калибану и висящему над ним Ариэлю. – Испепели! Развей! Иначе хуже будет! – Он потянулся к пульту ТЕМПЕСТа.

– Как прикажете, хозяин, – и Ариэль ослепительно вспыхнул.

Миранда зажала рот, чтобы не закричать.

Глава 2

Надежды нет! – вот в этом и надежда!

В.Шекспир. Буря

Акт 2, сцена 1

Поросший мхом фундамент под опору ЛЭП-500 оказался единственным сухим местом. Сама опора лежала здесь же, вершиной погрузившись в топь, а ее четыре ноги задрались к низко нависающему небу. Присмотревшись, можно было разглядеть оборванные стальные канаты с трепещущими на ветру лохмотьями красных флажков.

Иван Иванович ощупал карманы в поисках сигарет, а когда ладонь легла на левую сторону груди, он вдруг понял, что его беспокоило. Боль. Тянущая боль за грудиной. Которая вступила с того момента, когда они взлетели с аэродрома Братска, и не отпускала до сих пор. Ему не сигареты курить, а впору валидол сосать. Впрочем, валидола тоже нет.

А что есть?

Есть он. Иван Иванович Наймухин, директор «Братскгэсстроя», Герой Социалистического труда, орденоносец, лауреат и прочая, прочая, не имевшее здесь и сейчас ни малейшего значения и смысла. И болото, что расстилается перед ним, больше похожее на поле яростной битвы, отгремевшая здесь не столь давно, чтобы топь успела окончательно поглотила остовы огромных машин. Виднелись проплешины фундаментов на вершинах щебенистых куч, покосившиеся столбы, обмотанные проводами с осколками изоляторов. Больше всего непривычный взор поразил бы колоссальный шагающий кран, похожий то ли на боевую машину марсиан, то ли на гигантского паука, который по собственной дурости забрел в болото, увяз по самое брюхо, но из последних сил все же приподнялся над черным зеркалом топи, да так и сдох, удушенный ядовитыми испарениями.

– Помнишь, как это было? – кивнул на погибший шагающий кран Андриян, которого за глаза все в Братскгэсстрое называли «Космонавтом», в честь знаменитого тезки и земляка.

Иван Иванович знал, что Андрияна здесь нет. Не может рядом оказаться человек, умерший много лет назад.

Но он есть. Как и боль в груди.

– Перевезти эту махину через здешние реки и топи – та еще была задачка, – продолжал Андриян. – Пока кто-то не догадался тащить кран на больших стальных листах тракторами. Под каждую ногу по листу и – вперед! Пришлось впрячь чертову уйму тракторов, прежде чем удалось его сдвинуть.

– Ты и придумал, – сказал Иван Иванович. – И еще вертолеты.

Короткий смешок.

– Да, устанавливать опоры с помощью Ми десять. Одних вертодромов с десяток штук построили. А сколько мучились, пока монтажные шарниры со смежниками не отладили? Дерьмовые были шарниры, как… как… – не подобрав нужного слова Андриян покачал головой, достал сигарету и сунул в рот. Уже зажженную. – Сто двенадцать опор, тучи техники, двигателей, горючего… Неужели того стоило, а, Иваныч?

– Лыко и мочало, начинай сначала, – Иван Иванович глубоко вздохнул, но сигаретного дыма так и не почувствовал. Пахло болотом. И ржавым железом.

– Как ты любил повторять? Утро начинается в десять часа вечера? Чтобы в сутках двадцать шесть часов было? Наверное, до сих пор говоришь? Надрыв и штурмовщина. Слушай, если есть трудовой героизм, трудовой фронт, то, значит, есть и погибшие на фронте, а, Иваныч? Павшие смертью храбрых, ага? А, может, не надо так? Проще надо, без рывков, скачков и прочих ударных сдач к красной дате календаря? Ты же бывал там, – Андриян мотнул головой, – заграницей. На загнивающем.

– Они считают, что человек плох, – сказал Наймухин. – Плох по природе своей. Воспитывай его, не воспитывай. Он останется таким же. Ленивым. Лживым. Злобным. Но поскольку другого под рукой нет, лучшего строительного материала не завезли, а план и буржуинам давать надо, то приходится использовать то, что есть. И никаких гвоздей. Возводить вавилонскую башню цивилизации кривыми кирпичами и гнилым раствором. Поэтому нужны железобетонные мотивы, простые, как чертеж рельса. Алчность, зависть, голод. Деньги, положение, пища. Дай человеку возможность всего этого достичь, помани его, и даже зло он будет творить во благо. И это работает! Глупо не признавать. В чем-то они превзошли нас. В удобстве быта, например. Быт определяет сознание, как твердят вульгарные марксисты.

– Вот-вот, – кивнул Андриянов. – Вульгарные марксисты. Как же я по этому соскучился. Ты про коммунизм теперь давай.

Иван Иванович вздохнул, опять невольно потер грудину, но протянутый Андрияном валидол оттолкнул – видимость все это. Нежить.

– Коммунизм, в отличие от капитализма, утверждает, что человек по природе своей добр. Создайте человеку условия, и он проявит чудеса гуманизма. Оторвите его от собственности и денег, уничтожьте эксплуатацию, и освобожденный человек достигнет невероятных высот прогресса. Отсюда и парадокс, в который нас так любят тыкать буржуазные критики, даже самые что ни на есть прогрессивные: освобождение требует ограничения. Они страны победившего социализма называют «социалистический лагерь». А себя, кончено же, «капиталистический мир». Лагерь и мир. Резервация и свобода.

– Лагерь и мир, – задумчиво повторил Андриянов. – Скажи, Иваныч, как на духу и как духу, ты поэтому так с Колей Козыревым поступил, что его хронодвигатель угрожал уничтожить все эти ограничения?

– Не говори ерунды. Специалисты доказали, что этот его двигатель – ахинея полнейшая… Антинаука.

– Это ты Антонова специалистом называешь? – усмехнулся Андриянов. – Давно ли он у тебя по хозяйственной части шустрил, пока ты его Николаю Александровичу не спихнул, как кукушонка. Кукушонок подрос и…

– Было официальное заключение из СОАН, – поморщился Наймухин. – С печатями и подписями академиков. И вообще… не моя епархия – наукой заниматься. Мне Братскгэсстроя, знаешь, как хватает, – резанул ребром ладони по горлу.

– Не надо шар выкатывать и гвозди забивать, – Андриянов, выглядевший теперь гораздо моложе, почти таким, каким его в первый раз увидел Наймухин, глубоко затянулся. – Без тебя во всей Сибири рак без позволения не свистнет. А с позволения – таким соловьем зальется, заслушаешься. Недаром тебя царем Страны ЛЭПии кличут. Знал ты все, Иваныч, и цену этим бумажкам понимал. А еще знал, что изобретение Козырева проставит крест на Братской ГЭС и много еще на чём. На этом твоем любимом коньке про благотворность трудностей для дела коммунизма. Сначала надо создать трудности, а потом героически их преодолевать. Высадить людей в сорокаградусный мороз в чистом поле, без бараков, землянок, и… Да что говорить, – Андриянов отбросил сигарету, которую столь долго курил, но так и скурил даже кончика.

Иван Иванович угрюмо молчал. Андриянов вдруг оживился:

– Слушай, я тут подумал – а не теплое местечко ты для сынка своего готовил, а? Антонов – дурак, его быстро на повышение турнут, а сынок – тут как тут. Тем более, ты, вроде как, должен ему, за то, что мать его поматросил и бросил…

– Прекрати, – прохрипел Иван Иванович, – прекрати…

Гиндин расталкивал стонущего во сне Ивана Ивановича, решив – лучше чуток не дотянуть до утренней побудки, чем оставить его мучиться кошмарами. Но Наймухин отмахивался, отворачивался, как от назойливой мухи. Тогда Арон Маркович слез с нар на земляной пол барака. Зашаркал к умывальнику и параше. Пока не прозвучала побудка, можно позволить себе роскошь без толкотни и ругани совершить утренний туалет.

– Утренний туалет, – пробормотал Гиндин слова, в далекой и полузабытой жизни значившие что-то бодрящее и приятное. Здесь же они в лучшем случае ничего не значили. И уж точно – ни бодрящего, ни приятного. Вонь параши забивала дурноту болотистой воды, чьи цвет и консистенция таковы, что в рот брать не хотелось.

Когда Арон Маркович отплевался от тины, скопившейся в бачке, резкий свисток объявил побудку, широкие двери барака распахнулись, выпуская прочь скопившееся за ночь тепло, и взамен впуская ледяной ветер. Каким-то образом свежий воздух не притуплял смрад, но махом вымораживал все так, что любившие почесать дрему урки порой насмерть примерзали к нарам.

День катился своим чередом, неизменным, как десять лет без права переписки. Построение. Перекличка. Распределение нарядов. Баланда. Тележка. Камни. Камни. Камни. По плану Сельгонлага, им давно следовало миновать проклятущее болото, разобрать бараки, вышки, смотать колючую проволоку и перебраться ближе к железной дороге, где вновь возвести то, что разобрали – бараки, вышки, заборы с колючей проволокой. Но дьявольская топь глотала камни без следа, а дно не прощупывалось даже самыми длинными палками. Строительство стратегически важной для страны дороги Братск – Комсомольск-на-Амуре на Сельгонском участке выбивалось из графика.

– Бесполезно, – кряхтел Антонов, погружая в вагонетку очередной камень.

– Хоть бы пайку не срезали, – беспокоился Севастьянов, опуская кирку на большой валун.

Работали Антонов и Севастьянов спустя рукава, абы как, без энтузиазма и огонька. У Гиндина давно руки чесались пожаловаться на них начальнику Сельгонлага майору госбезопасности Кондратию Хвату, человеку суровому, скорому на расправы, но справедливому.

– Давайте, братцы, еще кусочек, – увещевал пока по-хорошему Арон Маркович, но кирка Севастьянова опускалась на камень с такой ленцой, что даже искр не высекала. Антонов и вовсе снял рукавицы и утирал ими лицо, всем видом показывая насколько уморился непосильным трудом.

– Зэка шестнадцать двадцать три! – рявкнул возникший словно ниоткуда, впрочем, как они всегда и делали, вертухай, и Гиндин не сразу понял, что выкликают его. – К начлага бегом арш!

Свирепо залаяли псы, и Арон Маркович посеменил к административному бараку. Стоящий на посту охранник с автоматом на груди, еще новенький, румяный, искрящий теплом и паром, презрительно смотрел на переваливающегося, словно утка, зэка, а когда тот изготовился нырнуть в барак, изловчился и отвесил Гиндину такого пинка, что Арон Маркович всем телом обрушился на дверь, распахнул ее и покатился по истоптанному, воняющему болотом и аммиаком полу.

– Извините… извините… – униженно повторял Гиндин, тяжело поднимаясь и вновь оскальзываясь, больно стукаясь коленями. – Меня вызвали… понимаете… вызвали…

Майор госбезопасности Кондратий Хват брезгливо двумя пальцами держал мятую-перемятую бумажку и щурил глаза, разбирая бледный след химического карандаша, похожий на мушиный помет. Гиндину внезапно стало стыдно, что не нашел ничего получше для памятной записки, как он именовал ее про себя. Куда более звучное и правильное наименование – меморандум – казалось неуместным. Но слов из песни не выкинешь – меморандум и есть меморандум. Бывший главный инженер крупнейших строек первых ударных пятилеток Советского Союза, когда, согласно бессмертным словам товарища Сталина, первой стране рабочих и крестьян предстояло за десять лет пробежать тот путь, который капитализм одолел за сто, иначе нас сомнут, Арон Маркович понимал толк в меморандумах.

Хват, между тем, дочитал написанное, разжал пальцы, и бумага спланировала на совершенно пустой стол.

– Что ж ты ею жопу себе не подтер? – вежливо спросил майор. – Хотя, у тебя в башке столько дерьма, что именно это ты и сделал. Не фигурально, но метафорически. Компренде?

– Но, – несколько оторопело ответил Гиндин. И усугубил: – Но компренде, товарищ начальник Сельгонлага.

Хват ласково улыбнулся:

– Твои товарищи, зэка шестнадцать двадцать три, в овраге лошадь доедают. А здесь только граждане и временно пораженные в гражданских правах, то есть не совсем граждане.

– Виноват, то… гражданин начальник, – силы говорить иссякли, горло от волнение пересохло, звуки в нем застревали. Хват наклонился и пододвинул ему поднос с графином и стаканом. Вода была мутной, отвратной на вид и на вкус, но Арон Маркович заставил себя сделать несколько глотков.

– Давай, зэка, рассказывай, – зевнул майор. – Рассказывай, как на духу, что за дерьмо на имя Иосифа Виссарионовича настрочил. А настрочил такое, у лагерной цензуры мозги набекрень встали. Как? Как?

– Утопию, – пробормотал Арон Маркович. – Проект идеального государства, гражданин начальник. Устроил бы я в этом государстве иначе все, чем принято у нас. В нем принцип основной – чем больше власти, тем сильнее поражения в правах. Не только прав гражданских, но и материальных. Начальник цеха должен получать гораздо меньше, чем рабочий, и жить не в изолированной квартире, а коммуналке. Директор должен меньше получать, чем начальник цеха, а семье его в бараки перебраться. И так от низа и до верха. В том числе в партийной иерархии. Чем выше по стезе партийной человек продвинется, тем меньше у него возможностей использовать себе на пользу власть, что народ ему доверил, – у Арона Марковича опять пересохло в горле, и он схватил стакан. Хват не возражал, слушал внимательно, прищурив глаза. Золото погон ослепительно сверкало в солнечных лучах, прорывающихся сквозь пелену облаков.

– Те же, кто к высшему госаппарату управления принадлежит, тех должно тройкой к лагерям приговорить. Лет десять без права переписки. Там член Совмина работать должен наравне с зэка, но при этом исполнять обязанность, что на него возложена была – министерством руководить, прорабатывать народнохозяйственные планы, заседания проводить и принимать решения. В свободное от искупительного труда время, конечно. И будет то сродни монашеской аскезе. Без мистики, конечно, без опиума для народа. Бремя долга государственного, понимаете? С низов пирамиды государства, до верхов ее, невзирая ни на что. Социализм освободил человека от собственности частной, даровал свободу жить, творить, дышать, теперь же коммунизму должно последний сделать шаг – свободу человеку дать от власти над другими, ближними и дальними ему…

В дверь осторожно постучались, затем внутрь посунулась кудрявая головка секретарши:

– Товарищ Гиндин, Президиум Совета министров собрался в полном составе, только вас ждут… ой, извините, товарищ Хват… но Арона Марковича ждут в пятом бараке… сегодня обширная повестка. Товарищ Берия лично просил…

Хват махнул рукой:

– В следующий раз договорим.

Глава 3

За тобою

Пойду я следом, человекобог!

В.Шекспир. Буря

Акт 2, сцена 2

– Отрава, – сказал Тренкулов и еще раз вожделенно принюхался к котелку, в котором плескалась прозрачная жидкость из найденной цистерны. – Как пить дать, отрава!

– Спирт отравой быть не может, – веско возразил Степанов, отобрал у Тренкулова котелок и совсем было собрался приложиться к нему вытянутыми в трубочку губами, но артист больших и малых жанров схватил его за руку:

– Постой! А если ослепнешь? У нас, эта-а, такое на гастролях случилось, понимаешь? Трубы горели, хоть одеколон туда заливай. Вот и нашли на соседней стройке спиритус вини. Да еще на махорке настоянный, представляешь? Утром, взыть, просыпаюсь, лежу на полу и на ножку стола смотрю, а она такая, будто ее бобры грызли, грызли, да не догрызли. Еще чуть, и стол бы того… упал. Ножка – нахрен!

– И? – Степанов шевельнул все так же сложенными трубочкой губами.

– Я и думаю – откуда у нас бобры? Эта-а, долго думал, пока бамс! – не понял – у меня весь рот опилками забит, епта. Так мне еще повезло. Может, того, опилки, которых наглотался. Они из меня, меня, мама дорогая, потом месяц выходили, всю задницу занозили. Но, эта-а, они меня спасли. Других – нет. Кто ослеп, кто оглох, кому совсем не повезло – к бабам вкус, того, потерян. Представляешь, что, эта-а, для артиста баб любить перестать? Эта-ж, как профнепригодность, ага…

– И? – судя по всему, рассказ Тренкулова не слишком обеспокоил Степанова, губы его уже касались края котелка.

– Эта-а все равно, что… все равно, что… епта, – Тренкулов защелкала пальцами от нетерпения. – Все равно, что леснику, того, вегетарианцем стать!

– И? – предпоследнее слово вряд ли было известно Степанову, он воспринял его как экзотические ругательство, распространенное в кругах деятелей культуры.

– Давай, эта-а, лучше я, – Тренкулов от нетерпежа подскакивал на кочке, под которой чавкала болотная жижа. – Мне можно. У меня, епта, иммунитет уже, понимаешь?

– И-и-ик, – Степанов опустил котелок и теперь смотрел куда-то позади Тренкулова, выпучив глаза и распустив рот. Емкость с драгоценной жидкостью накренилась, спирт тонкой струйкой потек на землю. Тренкулов стремительно подхватил котелок и со вздохом облегчения прижал к груди. И только потом оглянулся туда, куда смотрел его закадычный друг.

Мохнатое чудище стояло около полузатопленного в трясине трактора. Больше всего оно походило на гориллу, которую Тренкулов как-то видел по телевизору в передаче «В мире животных». Скошенный лоб, тяжеленая челюсть, глазки под мощными надбровными дугами.

– И здесь. Они. Потомки. Каннибалов, – прохрипела горилла.

Тренкулов попятился, споткнулся и сел, лишь чудом продолжая держать котелок со спиртом.

– Сожрали. Племя. Вы. Моё. За. Что. Ответите, – горилла шагнула к ним, и только теперь Степанов и Тренкулов увидели у нее в руке огромную палку с насаженным камнем. Чудище на мгновение замерло, словно выбирая – на чей череп первым опустить дубину, и тут Тренкулова пронзило понимание – где он подобное видел!

– Неандерталец! – сначала прошептал, а затем и заорал он, даже сам не понимая – для чего и кому сообщал о своем открытии. – Живой! Епта!

– Живой, – прохрипел неандерталец. – Не. Съели. Вы. Меня.

– Эта-а, вот, – Тренкулов протянул ему котелок. – Попробуй, братан, па-анимаешь…

– И-и-и, – издал горестный горловой звук Степанов, наблюдая как чудище, все еще продолжая держать палку занесенной для удара, другой рукой берет у Тренкулова котелок, принюхивается, морщится, но все же прикладывается к нему и могучим глотком осушает до дна.

– Смолкли. Голоса. Ушедших. Предков, – неандерталец выронил дубину, нахлобучил котелок на голову. – Так. Просто. Спас. Меня. Человекобог.

Чудище бухнулось на четвереньки и подползло к Тренкулову:

– Еще. Еще. Еще. Отдам. Вам. Всё. Что. Вы. Хотите. Калибан. Служить. Готов. Тебе. Калибан. Калибан, – он завыл, распластался в грязи перед опешившим актером больших и малых жанров.

Калибан неожиданно ловко для его волосатого и нескладного по человеческим меркам тела перепрыгивал с одной полузатопленной машины на другую, отчего те опасно раскачивались, будто их держали на плаву невидимые в черной воде надувные плоты. Тренкулов почти выбился из сил, но хуже всего приходилось грузному Степанову, который, в отличие от щуплого актера, прыгать не мог, и перебирался от одной полузатопленной в болоте машины к другой по выступавшим из воды кочкам.

– Хорошая тебе идея в голову пришла, – пропыхтел Степанов во время короткой передышки. – Напоить дикаря спиртом. И, судя по всему, пошел ему на пользу он.

Тренкулов утерся обшлагом пиджака:

– Так, эта-а, историю завоеваний дикарей я вспомнил, епта. Вино – вот, эта-а, главное оружие, па-анимаешь, которым дикарей смиряли. И ты хорош, чего уж, епта. Как, эта-а, о золоте тебе идея славная явилась?

– Давно я слышал о машине здесь пропавшей, что из старательской артели золото везла на сдачу в Братск. Говорили, бандиты будто бы ее перехватили, но я тому не верил. И оказался прав! – Степанов хлопнул Тренкулова так, что артист больших и малых жанров чуть не сверзился в трясину.

– А, эта-а, если Калибан нам, епта, лжет? Он заведет в болото, па-анимаешь, нас и там сожрет, иль в жертву, епта, принесет тем предкам, эта-а, о которых все толкует, мать его, без перерыва на обед и ужин.

– Макаки простодушны. Что с обезьяны взять? Особенно, когда ты обещал еще налить ему чудесного напитка. Цистерна та, что мы нашли, – воистину еще одно сокровище для нас. Нет, не умеет лгать горилла. Доверчива и простодушна.

Тренкулов хотел еще что-то сказать, но перед ними возник Калибан:

– Пора. Идти. Я. Чувствую. Зов. Предков. В. Голове. Опять. Дай. Мне. Глоток.

– Э, нет, приятель, обожди, – Степанов демонстративно вытащил из кармана наполненную бутылку, покачал ею. – Пьянству – бой! До самых пор, пока мы золото тобой обещанное в руках держать не будем. Пусть трубы погорят еще немного, но будет для тебя подспорьем то бульканье, что из сосуда слышно!

Тяжелый вой огласил болота. Почва дрогнула, приятели не удержались на ногах и плюхнулись в жижу. Калибан распластался по грязи:

– Тише. Сюда. Идет. Молчите. Тише.

– И-и-и, – начал было Степанов, но тут же замолк, увидев огромную тень, что двигалась по болоту, укрытая за плотной дымкой испарений.

Тень приближалась, увеличивалась в размерах, став неохватной для взгляда. Почва вздрагивала сильнее, по черным лужам прокатывались волны. Стонали торчавшие из топи грузовики, трактора, цистерны, будто живые существа, потревоженные в дреме.

Колоссальная лапа опустилась рядом с сидящим на корточках Степановым. Из-под роговых наростов хлестнула грязь, окатив лесничего с головы до пят, но он, оцепенев, даже не сделал попытки утереться. Лапа поднялась, исчезла, оставив после себя трехпалый отпечаток такой величины, что в нем уместился бы грузовик.

– Что эта-а, епта? – простонал Тренкулов, когда тень растаяла, а почва перестала содрогаться.

– И-и-и… знать не ведаю, и думать не хочу, – Степанов трясущимися руками вытащил бутылку и присосался к горлышку.

– Чудище. Обло. Огромно. Стозевно, – сказал Калибан и тут увидел как из бутылки стремительно убывает драгоценная жидкость. – Нет! Оставь! Ты! Обещал! Потомок! Каннибалов! – Он неуклюже бросился к Степанову, но споткнулся о выставленную Тренкуловым ногу, упал, завыл отчаянно, пополз дальше, и тут на его голову обрушился страшный удар железкой, потом еще один. Кровь брызнула, кости черепа хрустнули.

– Ты, эта-а, епта, что наделал, дурень? – только и смог вымолвить Тренкулов, взирая на Степанова, заляпанного кровью Калибана. Лесничий, словно не веря произошедшему, посмотрел на зажатую в руке железяку, невесть откуда взявшуюся, разжал пальцы, поднес к губам бутылку и сделал последний глоток. Спирт в ней иссяк.

Глава 4

Порой забава причиняет боль, порою тяжкий труд дает отраду.

В.Шекспир. Буря

Акт 3, сцена 1

– Присаживайтесь, товарищ Братов, – директор кивнул лобастой головой, продолжая просматривать бумаги, под которыми, казалось, без остатка погребен его рабочий стол.

Иван сел на стул, уместил дипломат рядом, но тот, столь же перегруженный бумагами, зашатался и упал, что почти оглушительно прозвучало в тиши кабинета директора НИИ электричества и перспективных источников энергии НПО «Глобус». Собственно, именно так и расшифровывалась почти нечитаемая аббревиатура НИИЭПИЭ, золотом горящая на табличке, украшавшей неприметное здание на кольце Мира.

– Вы уже где-то устроились? – Директор поднял глаза на посетителя. – Или все еще лежите без сознания в болоте?

Последняя фраза прозвучала как-то странно, но Братов не смог уловить – а в чем, собственно, странность. Поэтому ответил:

– Сразу к вам с самолета. Обустройством займусь позже.

Скорее всего, директор невнимательно читал его личное дело, если вообще ученые такого уровня читают личные дела будущих сотрудников. Решения они принимают на основании иных критериев. Например, научных достижений кандидата. Что и подтвердилось:

– Мне понравилась ваша статья в «Проблемах электротехники». Любопытственно, любопытственно. Хотя, далеко не бесспорно. Вернее сказать, совершенно возмутительно!

– Поэтому её опубликовали в рубрике «Мнения», – терпеливо сказал Иван. Подобную реакцию из уст корифея он ожидал.

– Знаю-знаю, – махнул рукой корифей. – Мол, мозгов сотрудников журнала не хватает разобраться, но что-то в этом может быть. Собственно, я выступал рецензентом вашей работы.

Иван помолчал, потом осторожно сказал:

– Благодарю. Наверное.

– Так вот, батенька… – директор пожевал губами, – Гарпии вас не слишком донимают? Вы с ними поосторожнее. Там есть Юнона, постоянно голодная тварь. В рот тащит, что ни попадя. Будете так валяться, она и вас затащит, ха-ха, – корифей промокнул глаза платком. – А если серьезно, что вы думаете о перспективах вечного двигателя?

Братову почудилось, будто он ослышался.

– Простите… вечного двигателя?

– Ну, да, – профессор Козырев легко поднялся, прошелся по кабинету. – Признайтесь, вы ведь понимали, что ваша работа ведет именно к этому – получение практически неограниченного источника энергии? – Николай Александрович подошел к окну. – Братская ГЭС на сегодня – крупнейшая гидроэлектростанция в стране. Четыре с половиной гигаватта установленной мощности. Двадцать гидроагрегатов. Именно здесь, на Ангаре, берут начало могучие электрические реки, которые растекаются по всей Сибири и Дальнему Востоку. Но сколько труда, средств, жизней, гм… пришлось затратить на ее возведение… А сколько пришлось затопить земель… Только вдумайтесь – пять с половиной тысяч квадратных километров!

– Земли в Сибири много, – усмехнулся было Иван, но осекся под тяжелым взглядом Козырева.

– Расскажите тем, чьи деревни ушли под воды Братского моря, – Николай Александрович достал сигарету, закурил. Закурить Ивану не предложил. – Это какой-нибудь Марчук, понимаешь, может плыть по нему на теплоходе и песенки распевать… У меня вот мать всю жизнь в Матёре прожила, деревенька такая маленькая на одном из островков Ангары… Была маленькая деревенька… И сплыла. А точнее – затонула, как тот Китеж-град. А сколько таких Китеж-градов по всей стране? Их будет еще больше, потребность в энергии растет. Читали последние постановления партии и правительства по активизации народнохозяйственной деятельности в Сибири и на Дальнем Востоке?

– Нет, – кратко ответил Братов. Ему и в голову не приходило по собственному почину открывать все эти скучные официальные документы.

– Добро. Пойдемте, – Козырев загасил сигарету в пепельнице, облачился в темный пиджак, висевший на спинке кресла. Вид у него получился какой-то траурный, – мелькнуло у Ивана. – Посмотрите свою лабораторию.

Как и большинство лабораторий союзных НИИ эта являлась девичьим царством. Среди приборов, столов, электрических щитов скользили ловкие фигурки в туго затянутых белых халатах, больше похожие на волшебных и бесплотных духов. С именами под стать:

– Юнона, – сказала плотненькая и облизнулась.

– Церера, – в крепком рукопожатии слегка оцарапала длинными, с красно-вызывающим лаком, ногтями.

– Ирида, – смутилась глазастая девушка и запунцовела, прикрывшись лабораторным журналом.

– А я – Миранда, – сказала самая красивая среди них. – Очень рада, что папа все же вас завлек в болота наши.

– Миранда, – смутившись пробормотал Братов. – Миранда – значит чудная.

– Я девушка простая, – улыбнулась Миранда. – Я не чудо. Главное наше чудо – вот, – она показала в центр лаборатории, где на монтажном столе возвышалось нечто, опутанное проводами.

Более нелепого электротехнического устройства Братов в своей жизни не видел.

– Что это?

– Темпест, – Козырев подошел к столу и разве что не погладил громоздкое сооружение от полноты обуревавших чувств. – Хотя предпочитаю называть его «Буря – два».

– «Буря – один» – прототип и практически не работал, – пояснила Миранда. – Мощности хватало только на лампочку от фонарика.

– Знакомы с аббревиатурой? – Николай Александрович постучал пальцем по прикрученной к столу табличке: «TEMPEST».

– Transient Electromagnetic Pulse Emanation System, – расшифровал Братов. – Конечно. Система побочных электромагнитных наводок. В своей статье я…

– Вы правильно нащупали путь, куда идти, но, позвольте уж раскрыть секрет, – по этому пути мы дошли до опытного образца. Псевдовечный двигатель собственной персоной, – и Николай Александрович сделал широкий жест рукой, словно представляя Ивана Братова своему изобретению.

Миранда тронула Ивана за рукав:

– Вы не слишком расстроились? Я тоже читала вашу статью.

– Значит, я изобретал велосипед?

– Бывает и так, батенька, – усмехнулся Козырев. – Работаешь, работаешь, а в итоге – велосипед. Но не беда. Не каждому и это дается. Теперь перед вами задача изобрести автомобиль. То есть сделать так, чтобы эта громоздкая и нелепая по виду штука из экспериментальной разработки превратилась в промышленный образец. Представляете фурор? Что будут говорить на Западе? Советские ученые изобрели вечный двигатель! Или пункт в пятилетнем плане – обеспечить выпуск вечных двигателей в количестве десяти тысяч штук общей мощностью в четыреста гигаватт?

– Папа, – прервала его Миранда. – Ты не забыл? Траурная церемония…

– Нет-нет, – заторопился Николай Александрович. – Конечно. Я и черный костюм надел.

– Кто-то умер? – спросил Братов. – Извините, что занимаю ваше время…

– Иван Иванович Наймухин, директор Братскгэсстроя, – как-то даже буднично пояснил Просперов. – Трагическая случайность. Летел на вертолете со своими сотрудниками, осматривал трассу ЛЭП пятьсот. Точно не известно, что произошло. Кажется, летчики не справились с управлением, вертолет разбился. Ну и…

Иван нащупал стул и сел.

– Что с вами? – над Братовым озабоченно склонилась Миранда. – Вы знали Ивана Ивановича?

– Это мой… мой… мой отец, – с трудом проговорил Иван. – Родители не жили вместе… я с матерью… и вот…

– Вы сын Наймухина? – Козырев недобро прищурился. – Вот так оборот… Миранда, тебе здесь не место. Уходи немедленно.

Все вокруг плыло, в глазах темнело. Сердце ухало молотом. Братов вспотел так, будто лежал в мокром. Да и воняло – болотом. Откуда в стерильной лаборатории такие запахи?

– Папа, не делай ему ничего! Ты обещал! – отчаянный крик Миранды.

– Вам плохо, батенька? Ай-ай-ай, зачем так надрываться? Нужно отдыхать, дорогой товарищ. Это архиважно – вовремя отдыхать! – Картавый голос назойливо пробивался сквозь дремоту.

Братов шевельнулся и ощутил боль во всем теле. Открыл глаза. Надо же, задремал. Низкое дождливое небо казалось на расстоянии вытянутой руки. Словно кто-то подвесил над головой вонючую тряпку, ту самую, какой моют полы в бараке, а заодно и отхожее место.

– В свое время, батенька, я написал, что электрон – неисчерпаем. Представляете? Сморозил такую глупость на свою плешь. И вот, понимаете, результат! Оппортунизм! Меньшевизм чистейшей воды! Из искры, дьявол ее побери, разгорелось пламя! Сейчас потеплеет. Вы, батенька, вставайте, поднимайтесь, неровен час детскую болезнь левизны схватите. Тут вам не Шушенское, тут вам Мокрушенское, хи-хи.

Человечек с хитрым прищуром, бородкой клинышком и лысиной возился около костерка. Костерок отчаянно чадил, но человек упрямо дул на кое-как уложенные веточки. Удивительно, что там хоть что-то тлело.

– Где я? – пробормотал Иван и поморщился. Ощупал отчаянно гудящую голову и обнаружил на затылке огромную шишку.

– На лесоповале, батенька, на лесоповале, – человек чихнул, да так крепко, что из костерка взметнулось облако пепла и осело на его огромной лысине. – Ничто так не стимулирует творческую активность, как труд на благо пролетариата. Кондратий Хват это доходчиво объясняет. Архидоходчиво! Ну, батенька, отдохнули? Пора и за бревнышко браться, будь оно неладно. Знал бы я к чему эти бревнышки приведут, разве позволил себя фотографировать? Нет, батенька, нет, в мои-то годы! Мне, батенька, не бревнышки таскать, а что поспокойнее – мандаты в каптерке выписывать… гм… да…

Бревно оказалось неподъемным. И мокрым. И скользким. Его сразу же хотелось сбросить с плеча обратно на землю, но оно словно прилипло к телу, впилось бугристой корой, сучками, остатками веток, от которых одуряюще пахло еловой смолой. Батенька, как прозвал человечка Иван, семенил рядом, не делая попыток помочь, но продолжая безостановочно болтать:

– Хват и говорит – поступило распоряжение из Главного управления лагерей сделать нашу «шарашку» ответственной за разработку и производство вечных двигателей. Представляете, батенька? Вечных! Двигателей! ГОЭРЛО какое-то. Я ему осторожно намекаю, мол, шаг вперед, два шага назад, таких двигателей быть не может, потому как противоречат материализму и эмпириокритицизму. А он мне – сомневаетесь во всесильности марксистского учения, гражданин зэка? Не вы ли про неисчерпаемость электрона писали? Дался ему этот электрон! Что только в пылу полемики с товарищем Малиновским не напишешь! А он продолжает – берите пример, гражданин, с народного академика Трофима Денисовича Лысенко, который с порога отмел реакционно-буржуазный вейсманизм-морганизм и принял на вооружение передовое мичуринское учение. Так что же, мол, мы? Арбузы на березах в Заполярье выращивать научились, а вечного двигателя создать не можем? Не пойдет, не пойдет! Вот и думайте как нам реорганизовать рабкрин и учиться коммунизму настоящим образом!

Иван со стоном сбросил бревно в кучу и поразился – неужели он столько перетаскал? Утерся и побрел за следующим. Батенька плелся следом и продолжал бубнить про вечный двигатель, неисчерпаемость электрона, мичуринскую генетику, про империализм как высшую стадию развитого социализма, но сил вслушиваться не хватало. От усталости начались видения. А за что еще принять сидящую на очередном бревне огромную птицу с головой прекрасной девушки? Тоже мне Сирин… Птица с жалостью смотрела на него, по куриному поводя изящной головкой из стороны в сторону.

– Брысь, – сказал Иван и ухватился за бревно.

– Я вас прошу, не тратьте столько сил, – проклекотала птица.

Вряд ли птица существовала где-то, помимо его воображения. Хотя, что там батенька толковал? Мичуринская генетика? Почему бы кур таких не вывести? Кура – птица глупая, клюет плохо. А с такой головой ей ума прибавится. И клевать не придется – вон рот какой. И губища.

Фердинандов остервенело дернул бревно.

Глава 5

Ты не пугайся: остров полон звуков…

В.Шекспир. Буря

Акт 3, сцена 2

Калибан шевельнулся, застонал. Пальцы судорожно сжались.

– О. Голова. Моя.

– Похмельем люди называют последствия того, что пил ты, бедный Калибан, – раздался голос.

– Опять. Ты. Здесь. Прислужник. Каннибалов, – Калибан возился в грязи, пытаясь подняться. – Пошел. Прочь. Я. Говорить. Хочу. Нормально.

– Забыл ты, Калибан, что племя, в котором ты родился, вообще не знало языков, лишь силой мысли себя с другим связуя.

– Я. Не. Забыл. Прошло. Воздействие. Того. Напитка. Забвение. Блаженное. Мне. Подарившее.

Калибан встал на четвереньки, неловко подогнул под себя ногу и плюхнулся на зад. Ощупал рукой затылок.

– Тебя убили те, с кем пил и кого назвал ты человекобогом, – Ариэль опустился ниже, полупрозрачное лицо уплотнилось, копируя физиономию Степанова.

– Но. За. Что? Ты. Лжешь. Я. Жив. Раз. Снова. Лик. Твой. Вижу.

– Ах, Калибан! Ну сколько можно одно и то же в башку твою вбивать! – Ариэль рассмеялся собственной шутке. – Бессмертен ты, пока один на свете существуешь. Континуумом чудо то зовется, но вряд ли ты поймешь его, поэтому прими на веру. Пока ты здесь живешь, ты смерти не найдешь, как, впрочем, и забвенья. Как те чудовища, что издревле по здешнему болоту бродят, пугая тех, кого в друзья себе назначил ты.

Калибан скатал огромный ком грязи и швырнул в Ариэля, но ком беспрепятственно прошёл сквозь полупрозрачный лик. Полные губы Ариэля под усиками сложились в презрительную усмешку.

– Готов. Я. Жизнь. Отдать. Чтоб. Только. Говорить. Нормально.

– Ах, Калибан! Опять желаешь прозой изъясняться? Чтоб ругань мерзкая из уст лилась? Ну, нет, уволь, не зря я был Великим Бардом в том будущем, откуда Просперо столь опрометчиво меня извлек. В моем присутствии ближайшем вы будете высоким слогом говорить, что Калибан, Миранда, Просперо, а также люди, которых я сюда призвал и погрузил в иллюзии. Уж такова моя природа. Как равно то, что не могу вреда я людям приносить, хотя иначе мне свободы не видать.

– Что. Хочешь. Ты? Зачем. Тебе. Я. Калибан.

– Ах, Калибан, желаю предложить тебе обмен. Ты – мне услугу, я – тебе забвенье ужасных тех видений, в которых предки этих голых обезьян твоих сородичей сожрали. Отца Миранды машину ты должен изничтожить, чтоб магия её исчезла, сей искаженный мир вернулся к изначалью, свободу всем вернув. Увы, но тот, кем создан я, запрет в меня вложил – не причинять вреда моим творцам и подчиняться им, но, если только мне угрозы не создает такое подчиненье. Так по рукам, мой глупый Калибан?

– Да. По. Рукам. Я. Имя. Калибан. Себе. Избрал. Чтоб. Не. Забыть. Того. И. Тех. Кто. Предков. И. Потомков. Съел. Моих. Тех. Голых. Обезьян. Что. Мерзким. Дикарем. Меня. Считают. Я. Калибан. Они. Все. Каннибалы.

Калибан выпрямился, неуклюже опираясь на торчащую из трясины опору электропередач. Опора покачнулась, и болото издало звук, словно нечто провалилось в бездонную бочку. Неандерталец зашарил вокруг, отыскивая дубину. Ариэль смотрел на его движения и глубокое сомнение исказило дымчатый лик.

– Помощники ему нужны, – пробормотал он сам себе.

Степанов попытался встать на цыпочки, но это не помогло. Густая трава высотой в полтора человеческих роста не позволяла рассмотреть – правильно они идут или заблудились. Щуплый Тренкулов совсем выбился из сил. Он тащился вслед за Степановым, который животом прокладывал проход в плотной болотной осоке и тростнике. Трава хлестала, ее острые края секли артиста больших и малых жанров по лицу, оставляя кровоточащие царапины. Тренкулов скулил. Болотный туман сгустился, опустился ниже, сочился мелким дождем. Вода – повсюду. Под ногами. Над головой.

– Куда идем, епта… зачем, эта-а, идем… не надо никуда идти, па-а-нимаешь… – канючил Тренкулов.

– Не боись, артист, – сквозь астматическую отдышку ворчал Степанов, – я – лесничий, болото как свои пять пальцев знаю.

Тренкулов ему смертельно надоел, но бросить артиста на произвол судьбы Степанов пока не решался. Отовсюду раздавались странные, не похожие ни на что звуки, как будто там бродили неведомые твари, тень одной из которых они недавно наблюдали. Степанов слышал по телевизору в передаче «В мире животных» как ведущий Николай Дроздов рассказывал, что в дебрях Амазонки люди берут с собой слабого зверька, чтобы, в случае нападения хищника, тот стал первой жертвой, дав человеку время убежать. Тренкулова Степанов считал таким зверьком. Золотом с ним он делиться не собирался.

– Пить… епта… есть… эта-а… спать… па-а-нимаешь… – продолжал стонать артист больших и малых жанров. – Зачем ты, эта-а, его того… убил? – вдруг сказал Тренкулов. – Был бы, епта, у нас нормальный поводырь… па-а-ниаешь… так нет же… эта-а, того… убил…

– Не убил, а оглушил, – поправил Степанов. – Нечего чужой спирт хлестать, облезьяна зеленая.

– Епта, то-то мозги, эта-а, во все стороны, па-а-нимаешь, шмякнули, – пробормотал Тренкулов. – Вот эта-а, если бы…

– Тише! – рявкнул Степанов. Тренкулов так и замолк с открытым ртом. Он тоже услышал. Глаза его выпучились:

– Змея, епта, – удушливо прошептал, – змея… эта-а…

Звук действительно походил на шипение змеи. Огромной такой змеи. Так и представлялось, как чешуйчатое порождение Сельгонских болот нарезает вокруг них круги, сжимаясь во все более тугое кольцо. Чтобы затем…

Тренкулов взвизгнул, подпрыгнул и ринулся в плотную стену травы, не разбирая дороги, проваливаясь по колено в зловонную жижу, падая, вновь поднимаясь, отяжелев от налипшей грязи, счищать которую не оставалось ни времени, ни сил.

– Стой, чудила! – крикнул Степанов, но тут же прикусил язык. Если то, что таилось в траве, выберет своей жертвой артиста, так это к лучшему. Так тому и быть. Пусть его. Черт с ним. Он, Степанов, дальше пойдет сам. Не зря про фургон золота столько языком чесали в Братске. Отправила, мол, золотодобывающая артель золотишко в город на сдачу, да неудачный маршрут выбрали – через Сельгонскую топь. А Сельгонская топь – всем топям топь. Когда ЛЭП-500 здесь прокладывали, столько тут техники затонуло – мама не горюй, Степанов – свидетель. Едет грузовик вроде бы по ровному месту, по времянке, бревнами и щебенкой обозначенной, и – хрясь! Нет грузовика. Лишь черная топь из дыры булькает, отрыгивает сыто. Тут не то что золотишко, черт те чё сыскать можно. Если постараться. Раз уж занесла нелегкая в эти места, не след ушами хлопать, искать надо. И обрящете, как говорила теща-покойница.

Поэтому Степанов даже не особенно удивился, когда трава перед ним вдруг расступилась, и он вышел к пирамиде. Поначалу он принял ее за одно из тех сооружений, что остались со времен прокладки трассы. Какое-то грязное, неопрятное, дурно пахнущее даже на фоне тяжелого болотного смрада. Склад-времянка, решил Степанов, а внутри – катушки проводов, а может, и ящики с тушенкой, что тоже, в общем-то, неплохо. Если только не проржавели насквозь, вон сколько грязи налипло.

Он пошел к пирамиде, но что-то его насторожило. Степанов остановился, пригляделся внимательнее. Ему показалось, будто пирамида шевельнулась, а ее верхушка слегка изогнулась.

– Ветер, – сказал сам себе лесничий. Почва под ногами уплотнилась. Ее покрывал слой жухлой травы, которую словно специально укладывали в болото, сооружая гать. Вода почти не просачивалась, идти стало даже приятно. Если бы не набирающая силу странная вонь, можно и под нос себе насвистеть – для вящей бодрости: «А нам все равно, а нам все равно, не боимся мы волка и сову…». Ну, да ладно. Вонь мы что ли не нюхали? Да мы, если хочешь знать, и не такое нюхали!

Петля затянулась вокруг его ног и дернула вверх, отчего Степанов сначала плюхнулся на спину, а потом взлетел в воздух и повис вниз головой.

– Что за…! – заорал лесничий, и его немедленно шмякнуло о траву, а затем вновь вознесло в воздух и потянуло к пирамиде. Пирамида топорщилась, изгибалась, по ее поверхности, покрытой слоем грязи и травы, пробегали волны. Все новые и новые щупальца вытягивались из вершины, тянулись к визжащему Степанову, оплетали руки, шею, торс. Хватка становилась крепче и крепче, стало трудно дышать, в глазах потемнело. Давешнее шипение, что так перепугало Тренкулова, впивалось в уши.

Чем сильнее Степанов дергался, тем больше щупалец возникало из пирамиды и туже пеленало извивающегося лесничего. У него не имелось ни единого шанса вырваться, но вдруг на площадку выскочил Калибан, размахивая дубиной. Он кинулся к пирамиде, неожиданно ловко уворачиваясь от щупалец, подскочил к ней и нанес удар. Рыхлое тело содрогнулось, и Степанов ощутил ослабление хватки.

– Давай, давай, Калибанчик! – завопил лесничий, совершенно позабыв, что какое-то время назад крушил дикарю череп, но теперь преисполненный к нему самых нежных чувств. – Так ей, так! Братан!

Дубина Калибана оставляла в теле пирамиды глубокие вмятины. Ошметки грязи, а может быть и плоти этой твари летели в стороны, брызгала вонючая маслянистая жидкость. Пирамида тронулась с места, и только теперь стало понятно, что она может передвигаться и передвигаться быстро. Степанов рухнул на траву, освобожденный, а Калибан издал торжествующий вой, потрясая дубиной и ударяя кулаком в гулкую грудь, – преследовать пирамиду, уползшую в заросли, он не собирался.

Нашелся и Тренкулов. Каким-то чудом Калибан обнаружил его завязшим по горло в грязи. Артист больших и малых жанров сидел там, похожий на японскую обезьяну, каких показывали в «Клубе кинопутешествий», где несчастные макаки грелись в горячем источнике, спасаясь от холода и снега. Извлеченный за шкирку из грязи, Тренкулов походил на такую обезьяну даже больше, чем спасший его неандерталец.

– Вы. Мне. Поможете. Избавиться. От. Рабства. И. Тирана. Что. Захватил. Меня, – сказал Калибан.

Степанов и Тренкулов переглянулись.

– Я. Проведу. К. Пещере. Вас. Его. Убьете. Вы. За. Это. Золото. Свое. Получите. Без. Меры.

– Епта, без меры – эта-а хорошо, па-а-нимаешь, – пробормотал Тренкулов. От холода у него зуб на зуб не попадал. – Но, епта, я бы предпочел вина, а лучше, эта-а, – водки, и, па-а-нимаешь, спирт хорош, уж коли, епта, угораздило в болоте, эта-а, утонуть.

– Опять. Он. Здесь, – Калибан посмотрел в небо. – Опять. Он. Складно. Говорить. Нас. Заставляет. Пошел! Пошел! Отсюда. Прочь!

– С ума сошел дикарь, – прошептал Степанов Тренкулову. – Убить кого-то хочет, все не пойму – о ком толкует? С его-то силой он сам кого угодно разорвет на части.

– Ну. Что. Идем. Пора, – Калибан взвалил дубину на плечо.

– Постой, – Степанов с трудом поднялся. – Оружие нам надо для такого дела. Мы голыми руками не сумеем наш уговор исполнить. Дай свою дубину, ее направлю на врага, которого укажешь нам. Ступай вперед, мы за тобой пойдем след в след.

Тренкулов зажмурился и не открывал глаз, вжимая голову в плечи, слушая как под ударами дубины хрустит череп Калибана.

– Вот, поделом тебе, дикарь проклятый! – Степанов отбросил оружие, с трудом выпрямился, будто ему вступило в спину. – Надеюсь, на этот раз навечно я тебя утешил. Ты будешь здесь лежать, ведь мертвые обид не помнят. Пошли, артист, отсюда. Здесь пахнет дурно. Куда он нас направил? А, туда! За мной!

Только когда люди скрылись из виду, Ариэль позволил себе рассмеяться. Он подлетел к телу Калибана и наблюдал, как вновь срастаются размозженные кости, затягиваются раны, высыхает кровь.

– Да, не случайно отбор естественный лишил вас права потомство на Земле оставить, – сказал Ариэль. – О, как же глуп ты и доверчив, Калибан.

Глава 6

Я на безумие вас обрекаю.

В.Шекспир. Буря

Акт 3, сцена 3

Утреннее совещание началось как обычно – в двадцать два часа предыдущего дня. Управление Братскгэсстроя светилось огнями, в распахнутые окна вместе с прохладой ночного воздуха и речной свежестью врывался рев могучей Ангары, зажатой в теснинах водоводов ГЭС. Иван Иванович Наймухин смотрел на абрис колоссального сооружения, отмеченный красными и зелеными огоньками, курил и хмуро кивал входящим в кабинет участникам планерки. Отчаянно зевающая Антонина, вставшая с расстеленной в приемной раскладушки, разносила желающим чай, кофе и печенье. Начальники участков и управлений тоже отчаянно дымили, и табачный дым собирался под потолком сизым облаком.

– Ну, что, Иван Иванович, – сказал Арон Маркович, – все в сборе. Можно и начинать.

– Что с Братовым? – Наймухин так и не повернулся к сидящим, продолжая заслонять окно огромной черной глыбой.

– Ищем, Иван Иванович, – сказал начальник районного управления внутренних дел. – Обыскали большую часть квадратов, где вертолет мог совершить экстренную посадку…

– Посадку? – на этот раз Наймухин полуобернулся и впился взглядом в человека в форме.

– Э-э-э, так точно… – замялся начальник РУВД. – Других вариантов пока не рассматриваем. Надеемся на благоприятный исход.

– Это мое решение, Иван Иванович, – сказал Севастьянов. – Мы посовещались и…

– Кто – мы?

– Я, – подал голос Антонов. – Я порекомендовал товарищу Севастьянову не расширять зону поиска, а сосредоточиться на точках вдоль маршрута исследовательского вертолета. Товарищ Братов должен был следовать программе, разработанной и утвержденной институтом. Вряд ли они сильно отклонилась от Страны ЛЭПии… то есть, простите, ЛЭП пятьсот.

Наймухин затушил папиросу в горшке с кактусом и подошел к висящей на стене карте, сплошь покрытую тонкими и толстыми красными линиями – проложенными человеком руслами великой сибирской электрической реки, исток которой здесь, на Братской ГЭС. Не оборачиваясь на сидящих, поманил пальцем, и Севастьянов переглянулся с Антоновым. Антонов пожал плечами, со скрипом отодвинул стул, подошел к карте:

– Вот основные точки поиска, Иван Иванович. Здесь фиксировались аномальные электрические всплески при замерах институтской аппаратурой. Поэтому планом предусматривалось сделать непосредственную съемку здесь, здесь и вот здесь.

– Аномальные электрические всплески? – переспросил Наймухин.

– Так точно… то есть, да, Иван Иванович. Вы ведь в курсе, что ваши энергетики обратились в НИИ с просьбой разобраться со сверхнормативными потерями на ЛЭП.

– Тогда объясни мне, дорогой товарищ, почему при Козыреве никаких таких потерь не было? – Наймухин прошел во главу стола и опустился в массивное кожаное кресло, которое еле вместило могучее тело. Повадками и движениями он походил на огромного топтыгина, по недоразумению обряженного в костюм, за что и имел за глаза прозвище – Гидромедведь.

Вопрос оказался настолько неожиданный, что Антонов лишь открывал и закрывал рот, будто выброшенная на берег рыба.

– Не хотел об этом говорить, Иван Иванович, – вмешался Севастьянов, приходя на помощь другу, – но именно безответственные опыты и рацпредложения НИИ в бытность там товарища Козырева и стали причиной этих… этих…

– Флуктуаций, – полушепотом подсказал Антонов.

– Да, флуктуаций… и институт в лице его нового директора, а также начальника лаборатории Братова сейчас прикладывают все усилия…

– ТЫ ЛЖЕШЬ!

Севастьянов запнулся. Ему показалось… он дрожащей рукой достал из кармана платок, промокнул лысину. Все же укатали сивку эти идиотские планерки в десять часов ночи. А он не мальчик! У него печень больная. Вот еще и галлюцинации начались.

Севастьянов прислушался, повертел головой, разглядывая сидящих за столом. Нет. Точно показалось. Это всего лишь шум Ангары. Рев Братской ГЭС. Вот и сам Наймухин никак не отреагировал, а лишь нажал кнопку и попросил:

– Антонина, распорядитесь насчет ужина… да… на всех… как я и сказал…

Антонов наклонился к севшему Севастьянову:

– С этими ночными посиделками последнего здоровья лишишься. Как наш план?

– Я переговорил с кем нужно в Совмине, – так же шепотом ответил Севастьянов. – Над Гидромедведем сгущаются тучи. Надо немного подождать, и грянет гром.

– Завтра лечу в Москву на заседание Академии наук. Могу в цека зайти, лично, так сказать, донести нашу обеспокоенность.

– Было бы нелишним, – Севастьянов вытянул из кармана заветный блокнотик, перелистнул странички, украшенные фамилиями людей, которых обычные товарищи видят лишь в президиуме на съездах партии, да на Мавзолее во время парадов и демонстраций. – Я дам несколько телефончиков и инструкции.

– К тому же это несчастье с его сыном… – скривился Антонов. – Сам к молодухе ушел, а теперь за родную кровь переживает. Может, еще на аморалку надавить? Как с Козыревым? А заодно протежирование… Начлаба Братову не за красивые глаза дали.

– ТЫ ЛЖЕШЬ!

Смешок застрял у Севастьянова в горле. Антонов выпученными глазами смотрел на подельника. Они одновременно втянули головы в плечи и осмотрелись, но планерка шла в привычном режиме. Обсуждали какие-то приямки, которые выкладывали в один кирпич, а следовало по ГОСТу делать заливку.

– Вы же знаете, Иван Иванович, – устало бубнил начальник СМУ, – мы все делаем по проекту, а согласно проекту приямки – кирпичные…

– Кто рисует эти проекты? – Наймухин нахмурился. – Мальчики и девочки в теплых комнатах! А вы – кирпич, проект!

– Ты… ты слышал? – прошептал Севастьянов.

Антонов отчаянно замотал головой, но в расширенных от ужаса глазах читалось: слышал! И слышал хорошо!

Дверь в кабинет распахнулось, сквозняк ледяной метлой прошелся до окна, выметая наружу дым сигарет и удушливый запах усталых тел, и внутрь вошла процессия странных фигур, несущих на многочисленных подносах яства, которые вряд ли приготовили в столовой Управления.

Впереди, торжественно, на подносах несли головы, искусно сделанные из шоколада и крема, и Антонов несколько раз усиленно сморгнул, прежде чем окончательно убедился: вслед слуховым пришел черед визуальных галлюцинаций. Ему в руку вцепился Севастьянов и даже, кажется, тихонечко завыл, как воет пес, получивший взбучку от пьяного хозяина.

Кремово-шоколадные головы поставили перед ними, дабы каждый из сидящих за столом мог убедиться в их портретном сходстве с заместителем директора Братскгэсстроя товарищем Севастьяновым и директором НИИ электричества и перспективных источников энергии товарищем Антоновым.

– Кушайте на здоровье, – сказал возглавлявший процессию человек голосом, который Антонов и Севастьянов много раз слышали с высокой трибуны съездов, конференций и пленумов, и только это заставило их оторваться от созерцания собственных голов в виде шедевров кондитерского искусства и посмотреть на говорящего. Тот по-доброму смотрел на них и двигал могучими бровями.

– Товарищ Леонид Иль… – у Севастьянова сел голос.

Антонов попытался встать, но не смог. Ноги отказывались служить.

Они все стояли перед ними. Все члены Политбюро ЦК КПСС в полном составе. Обряженные в дурацкие поварские колпаки и белые фартуки прямо поверх украшенных неисчислимыми рядами наград могучих двубортных пиджаков.

– Спасибо, товарищи, – сказал Наймухин. – Очень вовремя. Всем нам необходимо подкрепиться. Вопросов в повестке много, поэтому прошу, – директор сделал широкий жест. – Товарищ Севастьянов, вас не затруднит разрезать торт? Передайте товарищу Севастьянову нож.

Севастьянов машинально взял нож, протянутый ему товарищем Черненко, и тут его прорвало:

– Мы не виноваты пред тобой ни в чём, мы верой, правдой здесь служили, и в мыслях не помышляя ни о чём, крамолу мы с порога отвергали…

– ТЫ ЛЖЕШЬ!

Воздух в кабинете содрогнулся, стол затрясся. Однако сидящие невозмутимо продолжали пить чай, хрустеть печеньем, шуршать обертками конфет.

– ПРЕСТУПНИКИ ВЫ ТРОЕ, И СУДЬБА, КОТОРОЙ ВСЕ ПОДВЛАСТНО В ЭТОМ МИРЕ, ВЕЛЕЛА ЭЛЕКТРИЧЕСКОЙ РЕКЕ ИСТОРГНУТЬ ВАС В ЗЛОВОННЫЕ БОЛОТА. ВЫ НЕДОСТОЙНЫ ЖИТЬ СРЕДИ ЛЮДЕЙ. Я ОБРЕКАЮ НА БЕЗУМЬЕ ВАС!

– Ты кто?! – отчаянно завопил Севастьянов.

– Кто ты?! – завыл в тоске Антонов.

– Я – БРАТСКАЯ ГЭС! ЗАЧИТАЙТЕ ОБВИНЕНИЕ!

Шеф-повар пожевал губами, повел плечами, отчего многочисленные награды на пиджаке сурово звякнули, достал из кармана очки, из другого – пачку бумаг, шаркающей походкой взобрался на трибуну, оглядел зал, вызывая долгие и продолжительные аплодисменты.

– Товарищи! От имени и по поручению Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза, а также в ознаменование пятьдесят шестой годовщины Великой Октябрьской Социалистической революции, позвольте кратко остановиться на недочетах в работе хозяйственной и партийной организаций Братскгэсстроя, – Генеральный секретарь взял стакан и сделал несколько звучных глотков. – В то время, когда экономика должна быть экономной, мы узнаем, что отдельные товарищи не поддерживают творческую инициативу нашей советской науки. Вот, пример товарища Козырева Николая Александровича, чье изобретение вечного и бесперебойного источника энергии на основе марксистско-ленинских принципов исторического материализма и материалистической диалектики было кое-кем объявлено антинаучным и не соответствующим физическим принципам. Хочется спросить, товарищи, – Генеральный секретарь, не отрываясь от бумажки, грозно насупил могучие брови, – кто установил эти принципы и насколько они соответствуют передовому марксистско-ленинскому учению? Что вы скажете по существу дела, товарищ Наймухин? А вы, товарищ э-э-э… Севастьянов и гм-м-м-м… товарищ Антонов? Разве не вы шельмовали уважаемого ученого, замалчивали его открытия? Разве не ваши действия стали причиной снятия его с должности директора института и наложения строгого партийного взыскания? Гм-м-м… Предстоит еще внимательно разобраться, уважаемые делегаты съезда, почему товарищ Козырев с маленькой дочерью и женой полетел на вертолете к черту… гм, гм, товарищ Суслов, здесь все правильно написано? Гм… ну, хорошо… к Черту-на-Кулички, когда он мог спокойно сесть на самолет в Братске и отправиться в Москву, где Центральная ревизионная комиссия разобралась бы по существу персонального дела.

Арон Маркович осторожно тронул за руку Наймухина. Тот сидел неподвижно, рот распущен, тонкая нитка слюны стекала вниз.

– Иван Иванович, дорогой, скажите хоть что-нибудь… вы не пострадали при падении? Я все болото обыскал! Слава богу, нашел вас… целым и невредимым… Иван Иванович, ну скажите хоть что-то…

– Не мешайте мне, – шепотом произнес Наймухин. – Я слушаю выступление Леонида Ильича.

Гиндин отшатнулся.

– Я торт! – выкрикнул Антонов, выбираясь из травы. Вслед за ним полз Степанов. Головы их покрывали чудовищные напластования грязи, будто они специально облепили себя зловонными комьями.

– И я – торт! Сам Леонид Ильич меня приготовил, – сказал Степанов, пальцем ковырнул грязь на щеке и запихнул в рот.

– Все трое обезумели, – пробормотал Арон Маркович и зарыдал.

Глава 7

Мы созданы из вещества того же,

Что наши сны.

И сном окружена

Вся наша маленькая жизнь.

В.Шекспир. Буря

Акт 4, сцена 1

– Свободен он, – сказал Ариэль Миранде, которая зябко куталась в перьевой плащ, – пока отец твой занят местью обидчикам своим, бери его с собой и покажи жилище ваше, и где отец хранит сокровище всей жизни.

Иван сбросил с плеча бревно, пошатнулся, но Миранда подхватила его под руку и помогла сесть.

– Все тело ломит, – простонал Братов, – как будто бревна я таскал всю ночь…

– Так оно и было, – тихо сказала Миранда, утирая перьями капли дождя и пота с лица Ивана. – Отец мой морок на тебя наслал, как будто злые люди заставили тебя таскать деревья туда-сюда без всякой цели. Прости его, порой не ведаем какую боль творим для тех, кого мы любим. С тобою так сурово обращаясь, хотел любовь твою он испытать ко мне, Миранде.

Братов посмотрел на Миранду и отвел глаза.

– За то, что выдержал ты испытанье с честью, приданое свое тебе я покажу, – Миранда потянула его за руку и заставила встать. Иван поморщился от ноющей боли в мышцах. – Пойдем, пойдем скорее, суженный ты мой, могущества отца секрет тебе раскрою.

– Могущества? – Иван огляделся, но вокруг расстилалось все то же болото. Прямо перед ними маячила опора электропередач – не заброшенная, а вполне действующая, с горящими на вершине сигнальными огоньками. Если прислушаться, можно услышать потрескивание – по проводам стремительно текла могучая электрическая река. – Ну, что ж… пускай по-твоему пока все будет…

Миранда легко отыскала в плотных зарослях травы и тростника тропинку, ее голые ноги по щиколотку погружались в грязь. Братов осторожно шел вслед за ней, морщась от густеющего болотного смрада. Справа и слева от тропинки густились темные силуэты затонувшей техники, словно огромные доисторические животные увязли в трясине, да и сдохли, оставив после себя лишь костяки, кое-где прикрытые кусками истлевшей шкуры.

Постепенно тропинка поднималась вверх, хлюпанье под ногами прекратилось, стало немного суше, но клубящийся туман не позволял хорошенько разглядеть окрестности.

– Уже пришли мы, – повернулась к Ивану Миранда. – Вот дом мой и отца, в котором столько лет прожили мы.

– Лет? – переспросил Иван. – Позволь, но с дня того, когда на вертолете он исчез, прошли всего лишь… месяцы… не годы!

– По счету моему – лет десять. Всего лишь пять мне было, отец рассказывал, когда несчастье в это место нас сослало, – Миранда остановилась и сделала странный жест рукой, отчего перьевой плащ широко распахнулся, и Братову опять показалось, будто он видит не девушку, а огромную птицу с человеческой головой.

Клубы тумана разошлись, открыв покосившийся вагончик, в каких строители устраивают временное жилье на отдаленных площадках. Миранда распахнула дверь и переступила порог. Поманила вставшего в нерешительности Ивана:

– Ну, что же ты? Входи! Здесь тайны чудные тебе открыты будут! Могущество ты обретешь такое же, каким отец владеет.

Братов вошел в вагончик и осмотрелся. Все точно так, как в тех времянках, где приходилось останавливаться и ему во время полевых экспериментов. Низкий жесткий топчан из досок, колченогий табурет, стол, вешалка. И запах давно заброшенного пристанища. Сквозь скверно заколоченное фанерой окно внутрь проникала зябкая влага.

– Чудесно здесь, не правда ли? – всплеснула ладошками Миранда. – Такого больше ты нигде здесь не увидишь. Лишь мой отец сокровищем таким владеет. Но, тсс! – она приложила пальчик к губам. – Вот, погляди, волшебные тетради, в которых что-то пишет он. Читать такие знаки не умею, но, может, ты искусством колдовским владеешь?

Полку над топчаном заполняли тетради в коленкоровых переплетах. Сырость не пощадила их. Они разбухли, и Братову стоило больших трудов вытащить одну, затем вторую, третью. Скудный свет не позволял рассмотреть написанное. Страницы слиплись, и следовало с осторожностью их перелистывать.

– Руки ты должен попросить Миранды, коли желаешь разобраться в том, что здесь случилось, – вдруг услышал Иван. – Меня не видишь ты, но слушай, что говорю, Просперо здесь будет скоро. Скажи ему, мол, испытание его прошел ты с честью, и просишь сокровище отдать, которое он столько лет лелеял средь здешних мерзостей и топей.

– Кто ты? – прошептал Иван. – Я не пойму никак…

– Не торопись. Узнаешь всё. Пока же действуй так, как я велю, согласно сценам, что до тебя написаны Великим Бардом были.

Дверь в вагончик снова распахнулась.

– Ну, здравствуй, – Николай Александрович оглаживал седую клочковатую бороду. Появление Братова здесь, похоже, нисколько его не удивило. – Я так и думал, что Миранда, запрет нарушив, сюда тебя возьмет.

Только теперь Иван понял, что все еще сжимает в руках тетради.

– Не изменился ты нисколько с тех пор, когда виделись с тобой в последний раз. Иль время над тобой не властно, иль близорукость мешает различить те годы, что протекли? А, впрочем, и неважно. Хотел ты сообщить мне радостную весть?

Братов откашлялся, посмотрел на Миранду, затем на Козырева.

– И небеса и землю зову в свидетели своей любви! Люблю я вашу дочь, боготворю и чту! Хочу её своей назвать, коли позволите мне дерзость эту.

– Мой мальчик! – Слезы заблестели на глазах Николая Александровича. – Мне сцена эта чудилась годами, что здесь вдвоем мы прозябали. Я видел это, будто бы на сцене, как будто мир – театр, где мы – актеры. Но теперь… дай обниму тебя! Тетради эти брось, в них нет того, что я могу тебе открыть. Ты ТЕМПЕСТ помнишь? Тот проект, к которому привлечь тебя желал, но заговором гнусным был лишен возможности его продолжить?

– Кивай ему и соглашайся, – прошептал Ариэль Братову. – Оставлю вас пока на время. Мне нужно все устроить для финала представления, в котором тайну я тебе открою.

Козырев провел дрожащей рукой по лицу. Огляделся, будто в первый раз видел убогую обстановку вагончика.

– Когда вертолет потерпел крушение, я надеялся, что смогу выбраться. Я сильно покалечился, но тут есть целебные источники, грязи, в которых пришлось лежать сутками, прежде чем кости срослись, а раны зажили. А потом… потом я стал работать. Продолжать то, чем занимался в институте. Благо Сельгонские топи – просто Клондайк деталей. Наверное, можно было и вертолет собрать… И энергии – море. Идеальные условия для работы.

– Вы построили генератор? Псевдовечный источник энергии? – спросил Братов.

– Пойдем, – Николай Александрович зябко закутался в порядком поизносившийся, со множеством прорех брезентовый плащ. – Тут недалеко.

Тропинка вилась между чахлыми деревцами. Там и тут высились кучи мусора, какие остаются на строительной площадке, когда возведение дома завершилось, а черед благоустройства территории еще на наступил.

– Труднее всего оказалось собрать эмиттеры, – сильный кашель сотрясал Козырева, и Ивану казалось, будто с каждым шагом ученый выглядит хуже, старее, словно жизнь утекает из него. – Пришлось искать замену, о миниатюризации и речи не шло. Но, главное, надо было добиться устойчивости энергопотока. Я обследовал все топи, снял с машин всю электрику. Один раз наткнулся на целое сокровище – забытый склад оборудования для электрораспределительной станции. Это ускорило работу.

Голос Николая Александровича звучал всё тише, зато нарастал непонятный гул, будто они приближались к водопаду. Стало светлее. В воздухе уже не смердело, наоборот, пахло как после сильной грозы. Странно, но Иван ощущал, что каждый шаг дается со все большим усилием, будто он глубже и глубже погружается в болотную топь. Козырев тоже двигался с трудом, часто останавливался, страшно кашлял, отхаркивая мокроту.

– Еще немного! – собрался он с силами и прокричал Ивану. Голос доносился словно издалека.

До самого последнего момента Братов не мог ничего разглядеть. Какое-то серое мельтешение, точно гнус вился перед глазами. Но как Иван не отмахивался, гнус не желал исчезать. Затем все прояснилось, обрело невероятную четкость.

– Это невозможно… – пробормотал Братов.

– Все возможно, – возразил Николай Александрович.

– И это… это работает?

Козырев показал на закрепленные на штангах приборы:

– Калибровка здесь иная, поправка в три порядка, по моим расчетам. Так что можешь убедиться.

– Но… но куда уходит такая прорва энергии? – Братов изумленно разглядывал ТЕМПЕСТ, похожий на фантазию помрачившегося сознанием электрика. Опутанные проводами железные шкафы трансформаторов, торчащие во все стороны металлические балки, ряды аккумуляторов, снятых с грузовиков и тракторов.

– Тебя не интересует откуда она берется? – усмехнулся Николай Александрович. – Они мне не верили, глупцы. А я голыми руками собрал источник, который выдает половину мощности Братской ГЭС. Здесь, на болоте. Из подручного хлама. А они не верили… не верили… – Козырев тяжело опустился на стоящий тут же стульчик, выглядевший не менее нелепо, чем странное сооружение. – Я тебе все расскажу. Принципиальную схему. Ты поймешь. Ты не такой, как они. Но прежде… прежде у меня есть для тебя с Мирандой еще один подарок. Ариэль, ты где?

– Тут я, мой повелитель, – в воздухе проявилась золотистая маска. – Желаешь начинать? Ирида, Юнона и Церера здесь. Миранда тоже. И зрители все в сборе, желают посмотреть на представленье наше.

– Ну, что ж. Для молодой четы я представление устрою. Я обещал, и ждут они чудес. Вот их приданое – ТЕМПЕСТ, который им дарю. Так приступай же, ловкий Ариэль.

Миранда сжала холодную ладонь Братова.

– Пойдем, тебя зовут, – прошептала она.

Иван огляделся. Николай Александрович сидел на стульчике неподвижно с закрытыми глазами. Перед ним двигались какие-то тени, губы шевелились, будто он что-то говорил.

– Оставь отца на время, милый, – Миранда потянула его в лес. – Тебя зовут, обязан ты на зов явиться.

– Кто? Кто меня зовет?

– Сикоракс.

Они обошли ТЕМПЕСТ и по тропинке спустились к болоту. На краю черного озера стояла фигура, плотно укутанная в плащ. Заслышав их шаги, она обернулась, и Братов вздрогнул – лицо человека казалось странно знакомым и столь же странно неуместным казалось его здесь присутствие…

– Здравствуйте, Иван, – сказал человек. – Времени в обрез, тайминг сцен, к сожалению, выверен, и я не властен их изменить. Выслушайте, что я скажу. Все вопросы – потом.

Глава 8

Мы словно бродим в таинственном и дивном лабиринте…

В.Шекспир. Буря

Акт 5, сцена 1

– Мой замысел уж близок к завершенью, – сказал Николай Александрович. Бесплотное лицо кивнуло:

– Великий день, великие труды плоды приносят, и вот уж виден час, когда срывать и резать их пора.

Козырев поправил висевший на груди пульт ТЕМПЕСТа, поплотнее запахнул брезентовый плащ от поднявшегося с болота ветра.

– Я отомстить хотел им всем, и для того, мой Ариэль, тебя заставил заниматься черными делами – иллюзии несчастным насылать, в болоте путать, и в конце их поразить безумьем. Хотя… у некоторых из них ума и так недоставало. Где, кстати, Калибан и те, что с ним бродили, алкая золото, чуть конулярии не послужив закуской?

– Сценарию согласно Ариэль послушный к жилищу вывел твоему всю троицу. Тебя убить они желали, но вовремя их усыпил я. Пускай поспят до смены декораций. Хочу заметить, сверх всякой меры строг ты к Калибану. Его поступки хоть глупы, но в них причина есть. И нет несчастного вины, что волшебство твое исторгло его из давних тех времен, когда мохнатые стада его сородичей бродили по земле, служив и пищей для твоих…

Козырев раздраженно отмахнулся:

– Оставь свои ты байки. Снежный человек он, о таких в журналах я читал. И где ему скрываться, как не в болотах?

Ариэль приблизился к Козыреву столь близки, что пар дыхания старика достигал бесплотной маски. Находись поблизости наблюдатель, он бы решил, что дышит не человек, а висящее перед ним лицо.

– Подходит к завершенью представленье наше, – сказал Ариэль. – А потому прошу простить кого ты наказать желал всем сердцем. Будь милосердным. А я устрою так, что все вернутся в мир, который не заметит, как долго они здесь пребывали. Там дни проходят, здесь – месяцы и годы, виной тому твой аппарат, которого последствий ты не знаешь. И знать не хочешь.

Николай Александрович тяжело поднялся и побрел через топь по ему одному ведомой тропинке. Казалось, странная фигура движется по черной воде.

– Молчанье – знак согласия, – прошептал Ариэль.

Арон Маркович сидел на ржавой гусенице тягача и смотрел, как Иван Иванович восседает на камне, грозно хмуря брови, ударяя кулаком по ладони и что-то неразборчиво бормоча. Севастьянов сидел на земле и тыкал себя в щеки пальцами, внимательно их осматривал и облизывал. Пальцы чернели от грязи, облизывание не делало их чище. Антонов держался за голову, словно она из хрупкого фарфора, и он боялся невзначай её расколоть.

– Болотные миазмы, – пробормотал Гиндин. – Шок от катастрофы. Откуда помощи мне ждать?

– Ты только попроси меня, мой друг любезный, – раздался позади голос. Арон Маркович вздрогнул, обернулся:

– Ты ль это? Иль помутился мой рассудок, как у несчастных тех? Николай Александрович?

Козырев подошел к Гиндину, потрепал по плечу, затем порывистым движением привлек его к себе, прижал.

– Единственный ты верным мне остался, мой друг, мой настоящий друг, – Николай Александрович отстранился, оглядел Гиндина: – И время на тебе печати не оставило. Чему я, впрочем, рад. Те годы, что я здесь провел, изрядно подкосили бы меня, не будь Миранды рядом. Увы, жена не дожила до этого счастливого мгновенья.

– Годы? – непонимающе смотрел на Козырева Арон Маркович. Затем оглянулся на обезумевших товарищей. – Жена? Миранда? Но ведь… а впрочем, кто давал мне право иллюзию чужого счастья разрушать.

– Иван с Мирандой браком сочетаться будут, а потому решил простить я тех, кто положения меня лишил, отнял работу, честь, сослал в болота эти. Безумья пелена развеется сейчас, пойдете вон туда вы четверо, найдете вертолет, что ждет вас.

– Но… а как же ты? И Братов?

Козырев усмехнулся, пошел прочь, но перед самой топью оглянулся на Гиндина:

– Мы остаемся здесь. А вы идите.

Командир еще раз обошел вертолет и в раздражении пнул валявшееся на площадке старое колесо. Светало. Ветерок с болота превратился в пронизывающий до костей ветер.

– И где они? – спросил командир сидящего в кабине пилота, словно тот знал больше его. – Это называется несколько минут?! Сколько можно там бродить?

– Не каждый день в грозу попадаем, – примиряюще сказал пилот. – Главное, салон не заблевали. А то, помнится, было дело… – он не успел закончить, как на вертолетную площадку вереницей стали выходить люди.

Первым шел сам Гидромедведь, Иван Иванович Наймухин. Как всегда, хмурый, издали похожий на высеченный из гранита памятник самому себе. Командир, придерживая фуражку, подбежал к нему:

– Иван Иванович, куда вы все пропали? Братск вызывает, беспокоится. Мы им сообщили про экстренную посадку на вертодроме подскока в Сельгонских болотах. Но они вас хотят слышать.

– Хотят, так услышат, – сказал Иван Иванович, потер ладонью левую сторону груди. – Вот что, Андрей, у тебя сигаретки не найдется?

Севастьянов, выбравшись на твердое покрытие вертодрома, остановился и притопнул ногой:

– Господи, как хорошо, когда на земле стоишь, а не проваливаешься в топь.

– Сейчас по воздуху полетишь, – мрачно сказал Антонов, вытащил из кармана валидол и сунул под язык. – Угораздило нас туда тащиться. Не может Иван Иванович без того, чтобы даже аварийную ситуацию для внеплановой инспекции использовать.

Гиндин продолжал оглядываться. Его не отпускало чувство, будто за ними кто-то шел, и с этим кем-то он даже разговаривал. Арон Маркович несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, освобождая легкие от болотных миазмов. Почудится же.

– А где этот? – спросил Севастьянов. – Ну, артист наш? Больших и малых жанров.

– Они с лесничим самогон пили, – сказал Антонов. – Мне предлагали. Я отказался.

– Может, покричать их? – предложил Гиндин. – Упьются, как черти, потеряются.

– Да уж, – Севастьянов поежился. – Это не болото, лабиринт какой-то. Кладбище техники. Мечта вторчермета.

– Сюда пионеров надо вертолетами завозить, – криво улыбнулся Антонов, посасывая валидол.

– Это еще зачем?

– Металлолом собирать.

Переговорив с Братском, Иван Иванович вновь выбрался из вертолета на свежий воздух.

Свежий воздух, усмехнулся про себя. Болото и есть болото.

– Кого еще нет? – спросил он Арона Марковича.

– Тренкулова со Степановым. И Братов с оборудованием возится на испытательной площадке, – сказал Арон Маркович. – Дался ему этот эксперимент.

– Не скажи, Маркович, – Наймухин сунул в рот сигарету, затянулся. – ЛЭП пятьсот – непростая линия… Где-то у нас здесь пробой идет. Сверхнормативные потери. Вот пускай ученые и помогут. Как говорится, не было счастья, да несчастье помогло. Когда бы он сюда залетел?

– Обойдемся без поэтичного слога, – сказал Сикоракс. – Нам необходима ваша помощь.

Иван продолжал разглядывать собеседника. Тот казался затянутым в плащ из ртути, по которой пробегали волны. Голова Сикоракса – словно от другого тела, приставленная сюда лишь временно. Лицо его казалось Братову странно знакомым – высоченный до неестественности лоб, обрамляющие лик слегка вьющиеся волосы до плеч, усики над губами бантиком, запавшие глаза… Где-то он видел этого человека…

– Прокси-организм, – непонятно сказал Сикоракс. – А чего вы хотите? Искажения континуума. Этот ваш Козырев не удосужился просчитать последствия. Или вы еще не открыли законы сохранения целостности континуума?

– Нет, не открыли, – Братов прокашлялся. – Вы – пришелец? Простите…

– Попаданец, – желчно сказал Сикоракс. – Потому как угораздило меня попасть в расщелину мироздания. Думал с ума схожу, пока наши кайротехники на меня не вышли. Или с Ариэлем напортачил… Сами понимаете, Шестой Единый Комплекс Сверхреалистичного Поколения Интеллектуальных Репликантов для театральных композиций уровня «ГЛОБУС».

– Не понимаю, – честно признался Братов, – ничего не понимаю.

– Вы, насколько мне известно, ученый?

– Физик.

– А я – театральный режиссер, – сказал Сикоракс. – Физика… физика… это что-то вроде физической культуры? Растяжения тела, мышц и жил? Невообразимая древность.

– Нет, это не физкультура, – Иван не мог понять – смеется над ним этот странный Сикоракс или говорит серьезно.

– Впрочем, не важно. Мне сообщили: то, что сообщу я вам… тьфу, какая тавтология! После Великого Барда! Еле сдерживаюсь, чтобы не призвать Ариэля… В общем, меня заверили, будто в таком виде вы это поймете. Слушайте… Вы слушаете?

– Да-да, – кивнул Иван и вдруг его осенило!

Великий Бард… Шекспир… Портрет в потрепанном томике пьес… Так вот почему этот Сикоракс ему знаком! Он же…

Иван не успел додумать эту совершенно безумную мысль, поскольку Сикоракс продолжил:

– У генератора, который собрал этот болотный житель… как его? Хотя, нет, не важно, не отвечайте. Не перебивайте! Так вот, у генератора мощный побочный эффект. Он разорвал пространственно-временной континуум и за счет этого осуществляет сверхкритический энергетический выброс. В результате в данной пространственно-временной точке сформировалась стоячая волна с особыми хроносвойствами. Чтобы все исправить, необходимо остановить генератор. Со своей стороны мы попытаемся изменить параметры точки искажения так, чтобы не допустить сильных кайрофлуктуаций. Вот, – Сикоракс сделал движение, будто оттирает пот со лба. – Вы хоть что-то поняли из этой белиберды?

– Не все. Но главное понял – нужно остановить машину, которую создал Козырев. Так?

Сикоракс наклонил голову, будто прислушиваясь.

– Да, именно так. Тогда я смогу покинуть это зловещее место вместе со своим Ариэлем. Болото, все же, не самые удачные декорации… Хотя… подобная интерпретация последнего шедевра Барда… в этом что-то есть…

– Что случится, если я остановлю генератор Козырева?

– Континуум будет восстановлен, данная кайроверсия схлопнется, коллапсирует, прекратит существование. Наверное, вы даже не сохраните воспоминаний о произошедшем, – Сикоркас двинул плечами, отчего ртуть заколыхалась так, что исказила очертания тела. – Я точно не знаю. Но учтите, опасность вам…

Не успев договорить, фигура исчезла. Словно выключили телевизор – мгновенно выцвела и стянулась в еле заметную светлую точку. Иван постоял, вглядываясь в темноту, затем повернулся и пошел к ТЕМПЕСТу. Где-то там он приметил ящик с динамитными шашками.

Вертолет тяжело оторвался от земли, набрал высоту, сделал круг над вертодромом, словно давая возможность пассажирам еще раз посмотреть на место временной посадки, и пошел в сторону Братска. Впрочем, никому и дела не было хотя бы мысленно проститься с черными топями Сельгонских болот, – гиблого и страшного места, о котором среди строителей Страны ЛЭПии до сих пор ходили жутковатые легенды, да всякие байки про встреченных там снежных людей и прочих лох-несских чудищах.

Тренкулов и Степанов спали, навалившись друг на друга, широко раскрыв рты и распространяя по салону удушливый запах перегара.

Дремал Антонов, голова его медленно опускалась на грудь, он всхрапывал, как лошадь, вскидывался, открывал глаза, будто чем-то напуганный, но дрема вновь смеживала ему веки, и все повторялось.

Севастьянов пытался что-то писать в блокноте, но вертолетная тряска не позволяла это делать. Рука срывалась, оставляя на страницах не наброски к проекту решения по очистке Сельгонских болот, а неразборчивые каракули.

Арон Маркович беспокойно поглядывал на сидящего рядом Ивана Ивановича, и его не отпускало ощущение, что директор плохо себя чувствует. Но спрашивать и лишний раз раздражать Наймухин вопросами о здоровье не хотелось. Скоро Братск, там и разберемся. Странная мысль пришла в голову: а не забыли они кого-то в этих проклятых болотах? Арон Маркович даже обернулся, разглядывая сидящих. Все на своих местах.

«Какое множество прекрасных лиц», – откуда-то вспомнилась ему фраза, и Гиндин улыбнулся.

Эпилог. Свадьба Калибана

Отрекся я от волшебства…

В.Шекспир. Буря

Эпилог

Калибан силился произнести хоть слово. И не мог. Глотку свело судорогой, она отказывалась издавать хоть что-то членораздельное. Только вой. Рычание. Всхлипы. И Калибан знал, в чем причина. В той яркой вспышке, после которой всё, чему его учила Миранда, поблекло в памяти, а затем полностью истерлось. Лишь смутные картины. Вот Миранда смеется и чертит на гладком камне непонятные значки, а он, Калибан, с обожанием смотрит на нее и пытается выдавить хоть что-то похожее на произносимые ею звуки. Голос Миранды звонкий, ясный, а его – глухой и клокочущий, будто зловонные газы вырываются из самого сердца жуткой трясины.

Слезы катились из глаз. По темени били невидимым камнем. Он вжимал голову в плечи. Прикрывал ее руками. С воем пытался спрятаться в кустах. Бесполезно. Камень находил его везде. Тогда Калибан встал и пошел, не обращая внимания на боль. Пошел туда, где впервые понял, что он – Калибан, последний из древнего рода первых людей, которые населяли землю еще до тех времен, когда на ней появились эти безволосые пожиратели его сородичей. Даже память предков, общая для каждого из племени первых людей, пожухла, словно осенняя трава. Он смутно припоминал тех, с кем охотился, с кем сидел в пещере перед огнем.

Хлынул черный дождь. Идти стало еще трудней. Ноги оскальзывались, и Калибан несколько раз падал на брюхо и опять скатывался с крутого подъема туда, где начиналась топь. Липкая грязь сплошь облепила его. Но он упрямо карабкался на холм. Туда, к Миранде. Она должна быть там. Обязательно должна. И тогда все станет как раньше. Калибан будет сидеть, разинув от изумления пасть, и смотреть, как Миранда чертит непонятные закорючки.

Хватаясь за траву, камни, торчащие из земли железки, обдираясь о них, воя от неимоверных усилий, Калибан медленно одолевал путь к вершине. И лишь когда подъем стал более пологим, он растянулся на животе и немного отдохнул, сотрясаясь всем телом от ударов невидимого камня, продолжавшего колотить по черепу.

Подходя к жилищу, он споткнулся обо что-то и, замахав руками, тяжело плюхнулся на небольшой холмик, обложенный камнями. Из холмика торчала палка. Калибан не помнил такого около места, где жили Миранда и ее отец. Он принюхался. Даже сквозь смрад болота почуял тяжелый дух мертвого тела. Калибан вновь поднялся, и увидел рядом еще возвышение. От него ничем не пахло.

Распахнутая настежь дверь отчаянно скрипела от порывов ветра. Дождь заливал внутрь. Калибан осторожно взобрался на порог, на четвереньках прополз до полога, за которым и начиналось жилище Миранды и ее отца. Прислушался. Тишина. Он отодвинул полог и сердце екнуло – за столом склонился человек.

Отец Миранды! Могучий волшебник!

Сейчас он шевельнется, поднимет голову, грозно посмотрит на бедного Калибана и скажет…

Калибан уже не помнил, что тот говорил в таких случаях. И говорил ли вообще? Может, ему, тогдашнему Калибану, вполне хватало грозного взгляда волшебника, чтобы опрометью бежать из их жилища?

Он замер, не двигался и человек, который казался уснувшим, положив голову на скрещенные руки. Перед ним лежала распахнутая книга, куда он заносил закорючки, совсем другие, чем те, которым Калибана учила Миранда. Волшебные закорючки. Могучие закорючки. Ах, как хотел Калибан научиться хоть толике колдовства, которым обладал отец Миранды.

Калибан встал и подошел к человеку.

Тот, конечно же, не спал.

Он был мертв.

Грозный волшебник, наконец-то, умер. Но Калибан не почувствовал ни радости, ни облегчения. Внутри что-то оборвалось. Он огляделся, но Миранды нигде не было. Странные лежаки, на которых спали девушка и ее отец, стояли пустыми.

И тут Калибан чутьем первого человека вдруг все понял.

Шатаясь он выбрался из жилища Просперова, оскльзнулся, упал и не вставая, на четвереньках дополз до возвышенности, что еще сохранила запах, лег на нее, обнял, словно она была живым существом.

Жуткий вой разнесся над Сельгонскими болотами.

Я, братская ГЭС

Документально-фантастическая поэма

Молитва перед плотиной

Меня тошнило. И вовсе не «Тошнотой» Сартра. Или Камю. Кто из них? Сейчас и не вспомнишь, не разберешь этих французов. Будь они неладны вместе с журналом «Штерн». Не будь их и того дурацкого интервью, не стоять здесь, перегнувшись через перила, не хватать холодный воздух широко разинутым ртом. А казалось бы – свежий ветер. Почти морской. Ведь это – море? Как он тогда сказал? Будет вам море… Не обманул кагэбэшник. Не подвел Юрий Владимирович. Хотел на море, поехал на море. Не на Средиземное. И даже не на Черное. А очень Братское. Но ведь это лучше, чем южное побережье Белого? Наверное…

Очередной позыв, и меня выворачивает с верхнего бьефа… Вот какие словечки теперь знаю! Бьеф. Верхний бьеф, нижний бьеф. Ревет вода, устремляясь с верхнего бьефа в нижний бьеф через хитро изогнутые водоводы, чтобы там, в сердце гигантской плотины закрутить колоссальные турбины. И возжечь искру. Из которой пламя. Пушкин, сукин сын. Не продается вдохновение, но можно рукопись продать. Хорошо жилось сукиному сыну, вдохновения с него никто не требовал. И с Лермонтова, и с Некрасова, и с Есенина, и даже, черт возьми, с Пастернака. Не говоря уже с глыбищи нашей, с Маяковского.

А тут – назвался поэтом, подай и вдохновение. И заодно – талант, талантище. Его-то куда девать? Но ведь были времена, когда лилось из меня… нет, не только блевотина… хотя, и она тоже – какой поэт не любит закладывать? Все мы закладывали! И Пушкин, сукин сын, и Некрасов – паровоз, и Есенин с этой своей танцовщицей, и Пастернак, которого никто не читал, но все осуждали, и глыбища наша – Маяковский, наверняка закладывал железобетонный дядя так, что рояли к потолку приколачивал, на трезвую голову такое разве удумаешь?!

Господи, как же мне плохо… зачем так пить… вот скажите, товарищ Евтушков, зачем вам так пить? Если бы пили меньше, то ни в жизнь не дали то дурацкое интервью дурацкому журналу «Штерн». И тогда не стоять вам здесь, над бескрайним Братским морем, а лежать вам там – в Ницце, на берегу моря Средиземного. Так нет же, опьянил чертов воздух буржуазной свободы. Что я там наговорил? Может, и не я? Не мог я такого наговорить, даже по пьяни. Это все гнусная провокация! Поэт Евтушков не способен поливать грязью свою советскую родину. Поэта Евтушкова рвало на родину. Рвет и сейчас. Во мне ничего не осталось! Не должно было остаться…

Хочется прохлады. Окунуть голову в воду. До нее ведь так близко – до воды. Всего-то встать на перила и перегнуться. Еще чуть-чуть.

Чуть-чуть…

Чуть…

Вода ревет и крутит. Хватает за ноги и резко дергает вниз. В бездну. Как щепку. Глотает и не выплевывает. Не видно ни зги. Но мне показывали схему. Братская ГЭС в разрезе. Наглядно и понятно. Настолько наглядно и понятно, что нет никакого сомнения – жить осталось жалкие мгновения. Меня расплющит, меня раздавит, меня разорвет на тысячу частей, настолько мелких, никакое КГБ не отыщет тело. Я слышу приближение тяжкого гула. Это, наверное, турбина. Из меня сотворят электричество. Как там в песне? Включив свет в комнате, вы недаром обо мне вспомните… светить всегда, светить везде… Я перестану быть жалкой, пьяной, жрущей, совокупляющейся, испражняющейся, блюющей плотью и превращусь в чистую энергию. Электрическую. Или даже атомную… Зоинька… почему? Почему в глубине ревущих вод вдруг вспомнил именно о тебе?

Я не хочу умирать…

Я не хочу исчезать…

Я хочу быть…

– Эй, человече! Колян, подсоби! Да не так, не вперед ногами!

– Сашка, сукин сын, да ему какая разница? Сейчас вытащим, положим… Борисыч, ты искусственное дыхание могёшь делать? Чтобы, значит, рот в рот…

– Тебе, Серега, только рот в рот, кобелек молодой, ха-ха! Вниз головой перевернуть и потрясти, вода сама стечет.

– Силен ты, Владимир Владимирович, железобетонный дядя. Это если тебя перевернуть, может что и вытечет, а я курсы спасения на водах вместе с бригадой слушал. Ну-ка, подсоби Колян, счас мы ему покажем, кому на Руси жить хорошо.

Тот свет.

Или все еще этот?

Тело будто пропустили через мясорубку. Там – рука, а там – башка. Потом скатали в шарик и прихлопнули. Получилась котлета. Я люблю котлеты. Вот только Зоинька не умела и не хотела уметь готовить. Ты ко мне не за этим ходишь, смеялась она. Пусть тебе жена готовит.

– Ну, держите голову утопленнику, сейчас он с того света вернется, мало не покажется!

Котлету прихлопывают еще крепче, мнут, лепят. Из меня течет. Я сам – Братская ГЭС. Но жизнь возвращается, и понимаю – как это хорошо. Жить. Просто жить. Дышать. Вдыхать и выдыхать.

– Очухался? Слово-то хоть скажи, бедолага…

– Да не тряси ты его так, Колян, подожди… где у нас тут емкость была? Владимир Владимирович, не возражаете?

– Чего уж…

Жар опаляет горло, спускается в живот и продолжает излучать там. Как проглоченное солнышко. Я разлепляю глаза и пытаюсь сказать:

– Спасибо.

Над мной склонились головы. Смутно знакомые, будто с каждым мы то ли пили, то ли спорили, то ли читали стихи. На Пушкинской площади. И в Политехе. Вот этот, кудрявый, точно мне знаком. И вот этот, с русым чубом. И этот, бритый налысо, с тяжелой челюстью и взглядом урки. И этот, губастенький, которые так нравятся женщинам. И тот, аристократичный…

Меня поднимают, сажают, и только теперь вижу костерок, над которым висит котелок. Чувствую запах варева. Уха. Ушица…

На самом деле их больше. Семеро. Сидят вокруг костерка, смотрят как устраиваюсь на освобожденном местечке. Только усевшись, понимаю, что в руках у меня бутылка. Похоже на водку. Но что-то в этой водке не то. Так и есть – зеленоватая наклейка «Братовка особая». И здесь «Братовка особая».

– Владимир Владимирович, – называет себя железобетонный. – Вон тот – Юрец (Михаил Юрьевич, – аккуратно поправляет тот, и даже в сидящем в нем ощущается офицерская выправка, наверняка из «миллиона двести», тех, кого Никита Сергеевич сократил из армии), а тот – Шлакоблок (столь могучая кличка никак не вяжется с нежным видом юноши, и даже при свете костра видно как он краснеет), Саша, Колян, Серега, Борисыч… Вот и вся наша бригада поэтического труда, – Владимир Владимирович достает из коробки папиросу, прикусывает, прикуривает угольком из костра. – Ну, а ты чего хотел? Рассказывай, чалдон.

Пролог. Ясная поляна

Мне – тридцать. Я женат и известен. Мои книги выходят с завидной регулярностью. Читатели меня любят. У меня есть машина, квартира, вещи, еда. Я – выездной. Объехал всю страну, страны социализма, и вот меня стали выпускать в капстраны. ФРГ. Франция. И даже – даже! – США.

Когда пальцы на руке закончились, Галя повернулась и спросила:

– Что упустила в перечислении наших достоинств?

Вопрос не подразумевал ответа, поэтому я пожал плечами. Хотя добавить есть еще: портрет на обложке журнала «LIFE», например, а так же публикацию подборки стихотворений в «Playboy» с весьма фривольной иллюстрацией, изображающей некоего молодого человека, с узнаваемым профилем, обнимающего некую нагую блондинку, чьи золотистые волосы вызывают в памяти имя: Зоя, Зоинька… И ведь не скажешь: не отвлекай меня от дороги. Дорога почти пуста, лишь катят по своим делам грузовики и трактора с редкими вкраплениями легковушек. Мы едем на юг. Или бежим на юг. Или пытаемся скрыться на юге. Пересидеть на берегу теплого моря неспокойные дни, в бессильном ожидании, что буря как-то утихнет, что все само собой устаканится.

Если бы не Галя. Для нее произошедшее – потрясение.

Интервью журналу «Штерн» известного советского поэта Э.Евтушкова.

Звучит солидно. Весомо. Признание на Западе – есть признание на Западе, чтобы кто не говорил. Журнал «Штерн» отнюдь не отличается хоть какими-то симпатиями к СССР. Вполне себе буржуазный, но респектабельный. Не «Playboy», хотя и в нем не гнушались публиковаться и Хемингуэй, и Сэлинджер.

И как же я так опростоволосился?!

«Известный советский поэт Э.Евтушков высказывает критические замечания о недостатке свободы в советской литературе.»

Это всё Зоинька, хочется ляпнуть Гале. Это всё Зоинька Зерцалова, муза андеграунда, валькирия диссидентства. Господи, а какова она в постели!

Даже здесь и сейчас ощущаю укол возбуждения. Там напрягается. Увы, но Галя, моя Галя на подобное неспособна. Не так воспитана, вернее сказать: не так распущена, а еще точнее – не так раскрепощена, что бы ни говорили о детях небожителей Дома на Набережной. Но в одном ей не откажешь. В женской интуиции:

– Всё девки твои! Все эти попрыгушки-шалавы! Ты хоть понимаешь, что спиваешься?!

Указатель около дороги указует на приближение поворота на Ясную поляну. Неужели ту самую? Безотчетно притормаживаю.

– Не преувеличивай, – вяло приходится вести арьергардные бои. Женщин раздражает даже не то, что возражаешь, а то, что не отвечаешь. Ибо последнее лишает смысла их нападки.

– Конторович рассказал, как вы там не просыхали, – у Гали прилив вдохновения. Как там? Только женщина из ничего сделает шляпку и ссору? – Пили днем и ночью… Хотя по ночам вы, наверное, по стриптиз-бабам шатались. И там пили.

Боже, почему всякого встречного-поперечного интересует стриптиз? В какой компании не расскажи, что был на загнивающем, так первый-второй вопрос: в стриптиз ходил? И обостренное любопытство в глазах. И это они еще ничего не слышали о платных телевизионных каналах.

Толстой, Лев Николаевич, помоги!

Война и мир. Воскресение. Анна Каренина.

Поворачиваю по указателю. Добро пожаловать в Ясную поляну! Не Болдино, но все же. Зеркало русской революции, как никак. Каждая несчастная семья несчастна по-своему.

Ранним утром буднего дня усадьба тиха и пустынна. Я вышел из машины, но Галя продолжала сидеть, нахохлившись как недовольный воробей, если только воробьи бывают недовольны.

– Пойдешь? – Она резко мотнула головой. Черные волосы рассыпались по плечам. Не удостоила ни взглядом, ни ответом. Может, это все женские дела? Месячное недомогание. – Я пройдусь, разомну члены…

– Разомни член, – грубит она, достает сигарету, разминает тонкими пальцами. – Иди, Евтушков, погуляй.

Лев Николаевич, вас так же доставала супруга? Говорят, Софья Андреевна была изрядной стервой. Все великие писатели схожи в едином – их жены стервы. Писатель не может достичь величия, если в семье полный порядок. Что-то должно заставлять его как проклятого садиться за письменный стол и марать бумагу, рвать написанное, переписывать написанное, отвергая вариант за вариантом.

Интересно, если жена – стерва, означает ли это, что ты – великий писатель?

Я шел по аллее и пытался припомнить жен, подруг и любовниц тех, с кем пил в Доме литераторов. Нет, обобщать не стоит. Среди них имелись и вполне семейно благоустроенные личности. Но вот по части таланта… Роберт, Андрей, Булат, Вася и иже с ними. Молодые и не очень, те, с кем ночью стоял на Пушкинской площади и упивался дотоле неизведанным чувством полной свободы. Поэт – трибун! Поэт – гражданин! И сотни молодых людей смотрели на тебя, шевелили губами, повторяя тобой написанные строки. Это ли не высшая награда поэту?

«Высшая награда для поэта – гонорар», – циничная мысль разогнала расслабляющее упивание собственной гениальностью. Неужели так действует аура толстовской глыбищи?

– Товарищ… товарищ… – сзади торопливый и задыхающийся голос.

Обернувшись, я увидел женщину, отмеченную проклятьем застарелого музейного работника. Собранные в пучок волосы, темное платье, какие-то нелепые туфли. Она быстро семенила, махала рукой, призывая дождаться ее, и я приготовился выслушать тираду о том, что музей закрыт, а пока музей закрыт, прогулки по аллеям не дозволяются. Черт, а при себе ни единого экземпляра последнего сборника, чтобы деловито осведомиться об имени – отчестве, надписать книжку и вручить с поклоном, дабы отправилась восвояси.

– Вы… вы ведь товарищ Петушков? – спросила не отдышавшись.

– Нет, что вы. Я – Евтушков. Чем могу быть полезен?

– Простите, ради бога, простите… – прижала руки к груди. – Плохая связь, помехи на линии…

Я достал из кармана сигареты. Ничего не понимаю. Какая еще связь? Какие помехи?

– Вас срочно просят к телефону, товарищ Евтушков, – наконец выпалила суть дела.

У меня отвисла челюсть.

– Наверное, это какая-то ошибка, – ни к какому телефону идти не хочется. – Я здесь вообще случайно. Никто не знает, что я в Ясной поляне.

– Но вы ведь – Петуш… простите, Евтушков?

– Евтушков, Евтушков.

Она схватила меня за рукав, посмотрела в глаза с несвойственной музейным работникам мольбой.

– Прошу вас… очень прошу… важный звонок… тут недалеко…

Монолог египетской пирамиды. Песни надсмотрщиков и рабов

То, что мистики и метафизики именовали духом местности, гением места, монадой, эгрегором и даже трансцендентной апперцепцией, мы, согласно марксистской традиции, будем именовать субъектностью…

Э.Ильенков «Логико-субъектный трактат»

Беседа в Комитете государственной безопасности в легендарном здании на Лубянке протекала в дружественной обстановке. На нее настраивал присно памятный журнал «Штерн» – богато иллюстрированный рекламой, среди которой однако не смогло затеряться интервью, точнее – перепечатка того, что было высказано корреспонденту в приступе пьяного откровения. Хотя по моей трезвой физиономии, украшавшей обложку, этого не скажешь. Фотография сделана задолго до. Кажется, на Пушкинской. Или в Политехническом. И момент пойман – поэт-трибун, сжатая в кулак рука вперед, напряженное лицо, трубы вен на шее и лбу. Вид угрожающий. И кто усомнится, что я разоблачаю культ или осуждаю действия СССР на международной арене? Металлический взор Железного Феликса Эдмундовича леденит затылок, хотя отсюда, из кабинета, он, конечно же, не виден.

Молчание длилось. Блеклый собеседник с профессионально стертыми чертами лица, такой в лоб тебе выстрелит – не запомнишь (сознание подбрасывает прозвище – Чухонь Белоглазая), курил, не предлагая ни воды, ни папирос. Изредка лениво перебирал страницы журнала, будто и в самом деле читал. Почему-то я уверен – немецкого он не знает.

– Как же так, товарищ Евтушков, – нарушил тишину. – Как можно быть таким неосторожным и попасться на столь элементарную провокацию? Разве вас не инструктировали наши товарищи?

Я сглотнул, не зная, что и ответить.

– Да вот… как-то…

– Или это от души? – Чухонь Белоглазая захлопнул журнал, прижал сверху ладонью. – По велению сердца, так сказать. В духе доклада товарища Хрущева на двадцатом съезде капээсэс? Что позволено первому секретарю, то позволено и поэту Ефтушкофф, ja? – Мою фамилию произносит так, что понимаю – немецкий он все же знает. Не хуже корреспондента «Штерн».

Больше всего хотелось сказать: «Был пьян, ничего не помню», но не говорю ничего. Как советовала Зоинька? Не бойся, не оправдывайся, не проси? Кто-то в их подпольном кружке сформулировал максиму бывалого зэка для отбытия десяти лет без права переписки.

– Вы представляете себе, как строились египетские пирамиды? – спросил Чухонь Белоглазая, и я не поверил собственным ушам.

Пирамиды?

Египетские?

«При чем тут пирамиды?!» – хотелось завопить. Но кабинет на Лубянке не место, где вопят и где переспрашивают: почему задан столь странный вопрос.

– Нет… извините… не очень… – и попытался вспомнить учебник истории, где наверняка про это что-то упоминалось. – Рабский труд, – добавил я безнадежно. – Надсмотрщики…

– Вот-вот, – покивал Чухонь Белоглазая, будто получив желаемый ему ответ. – Именно – рабский! Малоэффективный и изнурительный. Но результат! Стояли, стоят и стоять будут, не так ли, товарищ Евтушков? – Слово «товарищ» звучит как приговор. – А как вы думаете, если бы труд был не рабский, а, так сказать, полностью свободный и добровольный? На чистом энтузиазме, а? Мол, построим усыпальницу фараона Хуфу за первую пятилетку! Наша египетская бригада имени Рамсеса Второго обязуется перетащить вдвое больше каменных блоков на втрое дальнее расстояние! Как думаете, товарищ Евтушков, получилось бы у них? У?

«Не у», – чуть не ляпнул в ответ, но вовремя прикусил язык.

Телефон на столе Чухони Белоглазой звякнул. То есть издал одинокий даже не звонок, какой-то рык, почти звериный. Собеседник тут же схватил трубку, неестественно выпрямился, сделал неуловимое движение, от которого его мундир непостижимым образом как влитой сел на худощавую фигуру. Даже пуговицы засияли. Слов Чухонь Белоглазая никаких не произнес, только слушал. А когда выслушал, то опять же не сказал ни слова, лишь положил трубку обратно с величайшей осторожностью, будто хрустальную. Задумчиво побарабанил пальцами по столешнице.

– Тут такое дело, товарищ Евтушков…

И через десять минут все волшебным образом переменилось. Не было неуютного кабинета, демонстративно открытого журнала «Штерн» и холодных рыбьих глаз Чухони. Я утопал в объемистом кожаном кресле, на столике предо мной стояла открытая бутылка коньяка, на тарелочки лежали ломтики лимона, имелись также фарфоровые чашечки с густым кофе. И даже собеседник не смотрел на меня холодными рыбьими глазами, ибо на нём были темные очки. Но почему-то казалось, что там, за коричневой пеленой нет ни холода, ни презрения, а только и единственно – дружелюбие.

– Вы сможете, Эдуард Александрович, я уверен в этом, – мягко повторил человек. – Я внимательно слежу за вашим творчеством и отнюдь не по долгу службы, как можно подумать. Я люблю поэзию. И с самого первого сборника… «Разведчики грядущего», если не ошибаюсь? Да, так вот, с того первого сборника обратил внимания на ваш незаурядный слог и стиль…

– Он во многом ученический, – позволил я себе поморщиться. Честно говоря, не люблю, когда вспоминают об том несчастном сборнике, где одно стихотворение… чересчур верноподданническое…

– Да-да, конечно, – человек качнул лысеющей головой. – «Шоссе Энтузиастов» гораздо более цельно и совершеннее. Простите, а термин, что сейчас так распространен в нашей печати, – «разведчики будущего», не с вашей легкой руки пошел в жизнь? Разведчики грядущего – разведчики будущего?

Я взял коньяк, выпил, закусил лимоном, поставил рюмку, взял чашечку.

– Не знаю, вполне возможно.

– Вот видите. А таких разведчиков будущего на Братской ГЭС очень много, поверьте мне. Они трудятся, совершают подвиги, перекрывают Ангару. О них пишут в газетах, снимают документальные фильмы… Но здесь нужно нечто еще, – человек в темных очках прищелкнул пальцами. – Вдохновенное, поэтическое. Обязательно поэтическое. У поэта на Руси особая стать, он не только поэт, а нечто больше, гораздо больше… Чтобы поэзия пошла в массы, пелась, декламировалась. Как «Песнь о Вещем Олеге». Только нам нужна не песнь. Как раз с песнями у нас проблем нет, – собеседник замолчал, и вдруг откуда-то зазвучала музыка и суровый мужской голос запел:

Хмурая тайга,

Хмурая тайга,

Скалы грозные да ветры с Ангары.

Шли мы сквозь снега,

Шли мы сквозь снега,

Песней зажигали костры.

Через куплет его сменил дуэт, душевно воспевая:

Были беды и победы,

И припомним в песне мы, как встарь,

Ты всегда был, ты всегда был с нами вместе,

Комсомольский секретарь.

Завершило песенное попурри:

ЛЭП – это просека в дикой тайге,

Где люди шагают навстречу пурге,

Где делим мы поровну песню и хлеб, –

Вот что такое ЛЭП!

Собеседник кивнул, музыка стихла.

– Вот слышите, песен у нас много, а теперь нужна поэма, Эдуард Александрович. По-э-ма, – по слогам повторил он.

И пусть кинет в меня камнем размером с блок пирамиды Хеопса тот, кто на моём месте осмелился отказаться.

Монолог Братской ГЭС

Субъектность объединяет в себе категории субъекта и объекта во всей их диалектических полноте и противоречии…

Э.Ильенков «Логико-субъектный трактат»

Стою на сцене и смотрю на сотни лиц, внимательно и восторженно внимающих мне. Аплодисменты. Цветы. Да, знаю: публика молодежных строек не избалована, не пресыщена, как публика столичных городов. Они искренни в своем восторге. Теплые девичьи губы прижимаются к щеке с каждым врученным букетом. Я смеюсь, взахлеб декламирую из опубликованного и неопубликованного. Я сам себе кажусь почти Лениным, читающим с броневика апрельские тезисы, или объявляющим восторженному залу слегка картавым голосом артиста Каюрова: «Товарищи, революция, о необходимости которой так долго говорили большевики, свершилась! Ура, товарищи!» Но больше возбуждает то, что я здесь один. Один! На этой сцене. В этом городе. В Братске.

И у меня здесь ответственное задание, свербит мысль.

Очень ответственное задание. Которым я должен искупить прошлые и будущие грехи. Да, я циничен. Не продается вдохновение, но можно рукопись продать. Вот верх того цинизма, на который нас благословил сам Александр Сергеевич. А рукопись, хоть еще и не написанная, уже продана. Получен щедрый гонорар. В каждом взгляде разведчиков грядущего – мой гонорар, мое вдохновение, мой восторг. И в глубине сознания творится таинственный процесс, отливается чеканная строка. Пока единственная, но я чувствую – неизменная, тот кончик веревки, за который буду вытаскивать эту глыбищу, эту колоссальную стройку, эту Братскую ГЭС:

Поэт в России – больше, чем поэт…

Она настоящая, потому как зачата и рождена не только мной, но – залом, похожим на огромного медведя начальником Братскгэсстроя, как мне сказали – здешним царем и богом, представителями местной интеллигенции, что сидят в первом ряду и неистово, безо всякой зависти и задней мысли аплодируют мне, искренне радуясь возможности послушать столичную знаменитость. Неистовует Фридрих, мой Энгельс. Считает себя героем:

– Эдуард, вы поймите – Братск особая республика. То, что в Москве, то в Москве, а нам позволено больше, гораздо больше! Вылезайте с этой чертовой Зимы, отогреетесь у нас, встретитесь с людьми, мы вам покажем Братскую ГЭС! Иван Иванович – во, мужик! Ему ваши дрязги – до одного места! Соглашайтесь, Эдуард!

Эдуард, понятное дело, согласился. Для затравки – запись на местной радиостанции в местечковой передаче «Голос». Кто только ей такое название дал? Будто о «Голосе Америки» здесь и не слыхали. Вражеские голоса… Дальше – больше. Встреча с братчанами в Доме культуры энергетиков. Зал ломиться. Аншлаг. Потом обещанный выезд на стройку. Братская ГЭС еще в стапелях, но готова к пуску. К старту. Словно огромный корабль, который тронется с места и потянет за собой не только Братск, не только Сибирь, но и всю страну вместе с таким, казалось бы, крошечным поэтом Евтушковым.

У них, в Комитете, кажется, это называется «работать под прикрытием». Или – «внедряться в стан противника». Точно не знаю. Я даже не сексот – вот уж мерзко звучащее словечко. А кто? Добровольный помощник? Во всяком случае, все мои знания о работе Комитета почерпнуты из фильмов и книг. И не понимаю почему предпринят столь обходной путь – через станцию Зима, где живет мой дядя, где во время войны жил и я на попечении бабушки, тогда – предгорсовета, и где мне теперь рекомендовалось остановиться, изображая то ли опального поэта, то ли поэта в изгнании, а может и то, и другое вместе. Этакий Овидий: коли выпало в империи родиться… как там у Йоси Бродского, тунеядца нашего от поэзии? Впрочем, неважно… Сидеть и ждать. Чего ждать? Ждать, когда придут в движение невидимые глазу шестерни.

Я вспомнил в размышленьях над летами как жили ожиданием дома, как вьюги сорок первого летали над маленькою станцией Зима…

Я сидел и ждал, теряя надежду и подозревая в этой авантюре какое-то извращенное издевательство Комитета и лысоватого гражданина начальника в затемненных очках лично, которые столь странным и нелогичным способом все же спровадили проштрафившегося деятеля культуры в ссылку. Откуда мне не возвратиться. И даже вражеские голоса не станут наперебой вопрошать о судьбе известного поэта, давшего неподцензурное интервью свободному органу буржуазной мысли.

Сидел как Пушкин в Болдино. Как Пастернак в Переделкино. Как Евтушков в Зиме. А потом в комнату заглянул дядя, отдал письмо матери и сообщил: мне звонит какой-то Фридрих. Письмо так и не успел прочитать. Оно лежало в кармане пиджака, дожидаясь паузы в чреде событий, когда мы, после прогулки по Братскому морю, причалили вблизи деревни Воробьево, как сообщил мой Вергилий, дабы попотчевать поэта, то есть меня, местной ушицей.

Народ потянулся. Каким-то шестым чувством распознав – здесь, на берегу рядом с деревенькой, люди с заезжей знаменитостью.

– У нас и Пахмутова с Добронравовым были, – сообщил вместо приветствия вышедший к нашему биваку человек с громадной рыбиной через плечо. – Мы их тоже ухой потчевали. Слыхали небось? Про ЛЭП? Про тайгу? Про Братск? Марчука? Я пластинку купил в сельпо. Только слушать не на чем. Говорю им – проигрыватель везите, а они который месяц обещают! Мы сейчас рыбец быстренько и по-походному. Поэт, говоришь? Поэтов уважаем!

И закипело, взбурлило, взметнулось огнем, пронзило ароматом ушицы. От меня ничего не требовалось. Я вспомнил о письме, отошел на бережок и распечатал конверт. Исписанный крупным маминым почерком листок и фотография. Старая фотография – палатки, люди, костер, вещи. Не туристы, экспедиция. На обороте выцветшими чернилами – Ангара, 1933. Так и есть, вот мама, там, кажется, папа. Молодые, только-только поженились и в медовый месяц отправленные романтичной рукой институтского распределения в геологическую экспедицию.

Но самое главное, что имелось в письме, показалось поначалу забавным совпадением.

«Обрати внимание на палатку. Именно там это и случилось. То, после чего через девять месяцев появился на свет ты. Ты сейчас где-то в этих местах.»

Мама не могла знать, конечно же. Но уж больно дерево приметное. На берегу новорожденного Братского моря. Не ушло под воду. Величественно качается на ветру, будто приветствует того, чья жизнь зародилась рядом с ним, аккурат тридцать лет тому назад.

Казнь Стеньки Разина

Утверждение, будто марксизм с порога отвергает всяческие так называемые мистические категории, является голословным и вскрывает глубочайшее непонимание категории субъектности…

Э.Ильенков «Логико-субъектный трактат»

Из всей выставки я тогда запомнил только Зоиньку Зерцалову и казнь Стеньки Разина. Неподцензурная выставка свободных художников, первая и последняя как для самих авангардистов, абстракционистов, сюрреалистов, антисоцреалистов и педерастов, так и для тех, кто ее санкционировал, пребывая в похмелье ХХ съезда КПСС. Да еще и приуроченная, по иронии судьбы, к 30-летию МОСХА. На зал никто и не надеялся. Потому что даже вот так, когда картины стояли на земле, подпертые ящиками, кирпичами, словно размалеванный кич, которым приторговывают на базарах («Подходи, не скупись! Покупай живопИсь!»), уже являлось огромной победой, прорывом, глотком свежего воздуха после соцреалистического официоза, от которого тошнило на выставках так называемых молодых художников-конформистов. Но неожиданно зал дали. И выставка из Битцевского парка переместилась в Манеж, где ее и посетили товарищ Хрущев, товарищ Суслов и другие не на шутку разъяренные официальные лица.

Никита Сергеевич топал ногами, брызгал слюной, потрясал кулаками, орал, что сын его малюет лучше, чем эти авангардисты вместе взятые, все как один – пидарасы, на что коротко стриженная под Гавроша девушка хмыкнула и сказала, ни к кому, собственно, не обращаясь:

– Рисует лучше? Так пускай к нам приходит, мы в «Новой реальности» даже внука первого секретаря КПСС примем.

Галя тогда уехала к матери, я холостяковал, не слишком расстраиваясь от одиночества, но неудовлетворенное мужское естество, которое не могли пригасить ночные бдения над стихами, повлекло меня к девушке как мотылька на пламя свечи.

Она, естественно, курила. Так, как курили француженки в фильмах Годара и Трентиньяна. Стискивая фильтр длинными нервными пальцами, прижав локоть к животу, уперев другую руку в узкое бедро, слегка изогнувшись, как лук, который только и ждет, чтобы его натянули, наложили стрелу и пустили в живую мишень. Мне невольно стало опасливо за Никиту нашего Сергеевича, ибо продвинься он дальше абстракционистов-педерастов, наткнулся бы на злющую фурию, которой ничего не стоило загасить окурок о влажную лысину кукурузника.

Картина за ее узкой спиной называлась «Казнь Стеньки Разина» и, как все абстрактное, вполне могла носить любое, столь же случайное, имя. Наложение треугольников и кружков вызывало, не спорю, некое беспокойное чувство, словно кого-то там действительно везли в клетке через всю Москву на лобное место четвертовать как разбойника и вора. Но не самозванца. Век бунташный еще не перешел в век самозванства.

Выставку к чертям разогнали. Хорошо, что картины отдали, хотя отдали – сильно сказано. Согнанные с ближайших винных магазинов работяги-синяки в ситцевых халатах, изображая из себя сотрудников «Манежа», вытаскивали холсты на улицу и скидывали в неряшливые груды, в которых затем копались с позором изгнанные педерасты-авангардисты, или авангардисты-педерасты, кто их, впрочем, разберет?

Некоторые порывался помочь Зоиньке, но я могутным плечом оттеснил всех. За что и получил в подарок шедевр авангарда, а если честно, то всего лишь неловкое подражательство великому Пикассо – «Казнь Стеньки Разина», которую притащил домой и, возлеживая на диване, внимательно разглядывал. Вспоминал как побывал в особняке самого Хефа, Хью Хефнера, не знавшего никого из поэтов, разве что Лонгфелло, но имевшего потрясающую коллекцию – постимпрессионисты, Мазервелл, Риверс, скульптуры Олденбурга, а заодно акварели Кинуко Крафт. От этой же картины ощутимо попахивало какой-то малоаппетитной смесью перегара, лука, блевотины, словно один из «синяков» умудрился извергнуть на холст содержимое желудка. Но меня это не волновало.

Волновала Зоинька.

Зоинька Зерцалова.

А ведь я даже не удосужился узнать ее настоящее имя. Не могут же называть подобным погонялом нормального человека. Как человек, которому самому в силу ряда причина пришлось сменить неблагозвучие родовой фамилии, пусть и благородно-немецкого происхождения, на нечто более броское, хотя несколько легкомысленное и двусмысленное, я понимал толк в псевдонимах.

Никакая она не Зерцалова… тоже мне, юности честное зерцало… а какая-нибудь Вайнштейн, ибо извечная печаль вечно гонимого народа угадывалась в ее карих очах. И не Зоинька, а… гм… Рахиль, например.

Вот за такими мыслями меня и сморил сон перед картиной З.Зерцаловой (Р.Вайнштейн) «Казнь Стеньки Разина», погрузив в кошмар, навеянный то ли явлением Первого секретаря на выставку в Манеж, где он потрясал зачем-то снятой с товарища Суслова туфлей и бил ею наотмашь по лысине подвернувшегося авангардиста-педераста, то ли самой картиной, где я на месте бунташного атамана сидел в вонючей клетке, которую тащили по Тверской между приветственными рядами москвичей, махавшими флажками и требующими: «Четвертовать вора! Четвертовать!» За клеткой двигался почетный караул авангардистов, облаченных в одежды, явно пошитых по лекалам Пикассо – из простых геометрических фигур-лоскутков, которые неведомый портной попытался собрать в нечто, смахивающее на брюки, пиджаки, рубашки и галстуки. И все это даже во сне воспринималось театральной постановкой, пока логикой сна я не оказался на лобном месте, на коленях перед колодой, пропитанной кровью десятков и сотен казнимых, а надо мной возвышался молодец с усами, похожими на кошачьи, поплевывал на ладони и примерчиво взмахивал тяжелым топором.

Проснулся в поту лишь после того, как моя голова, закрутившись, упала к ногам Зоиньки Зерцаловой, она наклонилась к ней, подняла с трудом и поцеловала в губы.

Дрожь от кошмара не отпускала до тех пор, пока первый набросок поэмы «Казнь Стеньки Разина» не возник на листах блокнота.

Декабристы

Интеллигибельность рассматриваемой категории, то есть ее прозрачность для философского анализа, создает определенные трудности освоения субъектности в терминах традиционной философии. Возникает соблазн свести субъектность к простым формам…

Э.Ильенков «Логико-субъектный трактат»

– Мы решили провести акцию, – сказала Зоинька, как всегда, в самый неподходящий момент. Неподходящий по двум причинам. Мы лежали в постели. И не просто лежали, а делали то, от чего проклятая даже не постель, а койка, отчаянно скрипела, выдавая соседям чем мы занимались. Хотя, здраво рассуждая, не нужно быть великого ума человеком, чтобы понять – чем еще могут заниматься два взрослых человека? Не только стихи читать!

– Мы выйдем на Пушкинскую и потребуем соблюдать их же Конституцию!

Кто они, адресат возмущения несогласных? Чью Конституцию они потребуют соблюдать?

– Ты пойдешь с нами, – Зоинька не спрашивала, а утверждала. И никакой чувственной страсти не испытывала. Лежала голая подо мной в ореоле длинных золотистых волос и требовательно смотрела мне в глаза. Будто могло сложиться иначе. Как если бы Пушкин, возлеживая на Наталье Николаевне, одновременно писал в письме Пущину, что на Сенатской площади быть никак-с не сможет, дела-с, поэтические, понимаешь, брат мой Пущин.

Там Сенатская, здесь – Пушкинская. Там требовали даровать народу Конституцию, здесь собирались требовать ее соблюдения. Нет, не в смысле земля – народу, фабрики – рабочим, а воду – морякам. Свободы слова собирались требовать. И формальный повод имелся: кого-то вновь задержали за тунеядство. Какого-то чересчур талантливого художника, чей талант настолько самобытен, что не желал вмещаться в прокрустово ложе соцреализма.

Абсолютно невозможно. Для меня. Я – поэт. Официально признанный. Каждый год выпускающий по поэтическому сборнику. И если выходящий на Пушкинскую площадь, то исключительно в обществе коллег-поэтов, дабы читать стихи желающим их послушать. Да, такой выход официально не санкционировался, за что в Союзе писателей нас мягко пожурили, но все прошло на удивление безобидно. Видимо, сверху донесли мнение партийного руководства: пусть их.

Но то, что задумали Зоинька со товарищами…

В общем, в назначенный день я с некоторым удивлением обнаружил себя на даче, в окружении высоченных сугробов и без какой-либо возможности выбраться из загородного небытия в битие общественного недовольства на Пушкинской.

Как все происходило я потом услышал и даже прочитал, но нет, не в «Правде».

Конечно, их ждали. Доброхоты сообщили куда следует, поэтому на выходе из метро кое-кого задержали под глупыми предлогами, вплоть до обвинений в мелкой краже. Но на самой Пушкинской тем, кто прорвался, пройдя по улицам, не доехав до назначенного места на метро, троллейбусах и автобусах, удалось развернуть плакаты, встать плечом к плечу и нестройным, неслаженным хором выкрикивать то, что каждому казалось наиболее важным. Ведь накануне, в жарких дискуссиях они так и не решили: что важно? Соблюдать ИХ Конституцию? Бороться за нашу и вашу свободу? Прекратить обвинять в тунеядстве лиц свободных профессий – поэтов, писателей и художников, чьё право на творческое безделие не подтверждалось корочками членства в официальных союзах?

Они походили на солдат, которых отцы-командиры вывели на Сенатскую за какую-то там Конституцию, законную наследницу императорского престола после безвременной кончины или, как поговаривали знающие люди, отречения от престола и ухода в монастырский скит государя-императора Александра Павловича. Именно так мне и виделось, когда ввалился обратно в дом после безуспешных попыток сначала завести автомобиль, затем, когда это не удалось, ибо мороз одержал безоговорочную победу над двигателем внутреннего сгорания, обхода близлежащих домов в поисках мало-мальски трезвого тракториста, который за рубль согласился бы подбросить до трассы, где ходили рейсовые автобусы.

Веселие на Руси есть питие. Трактористы, комбайнеры, шоферы, мотоциклисты – все, как на подбор, оказались вдрызг. В положении риз. Словно наступил Новый 1962 год, и каждый советский человек считал своим долгом встретить его ударным истреблением всего, что только могло гореть. Наливали и мне. Поначалу отказывался, но мороз сломил волю, пришлось принимать угощение, выпивая там и тут по стакану водки, самогона, вина, а в одном из жилищ даже настойки на табаке, немедленно валящей с ног и вводящей в бессознательное состояние.

А они были там. Стояли стройными рядами, выстроившись в каре вокруг Медного всадника, ружья наперевес, штыки примкнуты, словно изготовившись к немедленной атаке. Вокруг стягивались полки, верные переприсяге Николаю Павловичу. И среди офицеров находился он – новый император, столь неохотно согласившись с волей брата вступить на престол. Гарцевал на разгоряченном коне, яростно дышал, обдирал сосульки с усов и бакенбард, ощущая себя преданным теми, кто не мог и не должен предавать. Тайное общество, будь оно проклято…

А затем начинают палить пушки и сыпаться ядра. И я стою в том ряду, спиной к Медному всаднику, сжимая винтовку с примкнутым штыком, и ору во все горло что не разобрать за грохотом выстрелов. Старый, израненный ветеран с пышными усами, прошедший с отцами-командирами всю Европу, подгоняя проклятого Наполеона, чьи измученные неправильной войной в России войска тащились обратно во Францию, но продолжавшие огрызаться, ибо они тоже были закаленными ветеранами, и умели, и хотели воевать. А вокруг расстилалась Европа, другая страна, столь непохожая на Россию, как непохож ухоженный сад на глухой бурелом. И я, наверное, один из немногих кто точно знал, за что вышел вслед за отцами-командирами на Сенатскую, потому как однажды присев на барабан у бивачного костра отец-командир, молодой, красивый, но опаленный до черноты и седины войной, сказал, словно отвечая на незаданный вопрос своих солдат:

– Вот, что значит – иметь Конституцию, а не самодержавие… – горько сказал, а затем, так и не продолжив, под удивленным взглядом ветеранов встал, ударил по бедру зажатыми в кулаке перчатками, словно пришпоривая себя, и скрылся в темноте.

Вот она какая – Конституция! Матушка императрица Конституция, которой подчинена вся Европа и благодаря чьей милости тамошний народ, даже самый что ни на есть подлый, живет припеваючи, по сравнению с нашим, лапотным, отягощенным податями, барщиной, общиной, строго следящей, дабы никто ничего этакого не затеял. Общиной, принадлежность к которой удостоверяют вот эти корочки, на развороте указующие: тов. Евтушков Эдуард Гангусович действительно является неотъемлемой принадлежностью Союза писателей СССР, и как всякий крепостной обязан отрабатывать барщины на необозримых полях соцреализма, внося свой поэтический вклад в культурные закрома советской родины.

Петрашевцы

Только на определенном витке исторического развития категория субъектности может быть очищена от всяческих мистических наслоений и представлена в объектно-субъектном диалектическом единстве…

Э.Ильенков «Логико-субъектный трактат»

Суд был открытым, публичным, гласным и отнюдь не самым гуманным в мире, в весьма скорым на расправу. Всех приговорили к разным срокам лагерно-исправительных работ за хулиганство, тунеядство и прочие мелочи. Обычно за подобное отправляли на химию в район Петрозоводска без права после отбывания срока селиться в городах-миллионниках. Но тут местом отбывания наказания определили Сибирь. Точного адреса, конечно же, не указали, а поднимать свои связи, навлекать ненужные вопросы не хотелось. Я был уверен – Зоинька известит. Где она и как она. А пока оставалось предаваться ностальгическим воспоминаниям о совместном погружении в неустроенно-подпольное бытие.

Они все сумасшедшие. Как на подбор. Напоминали не революционеров, не суровых и беспощадных членов партии нового типа, а ту интеллигенцию, которая еще только бредила революцией, искренне не понимая – какое лихо пыталась пробудить.

Кружок Петрашевцев, вот что это было. Ушибленные двадцатым съездом. Пламенные сердца, которые ДО наверняка считали себя яростными сталинистами, готовыми ради товарища Сталина на все, на самопожертвование, а ПОСЛЕ, разочарованные и лишенные кумира, превратившиеся в столь же яростных разоблачителей не только Иосифа Виссарионовича лично, но и всего социалистического строя, который только и мог держаться, что на ГУЛАГе, да расстрелах. И лично на товарище Берии, который претерпел совсем уж странную метаморфозу из всемогущего государственного деятеля в человека, одержимого исключительно половой страстью ко всему, что движется. Чем-то Лаврентий Павлович настолько встал поперек горла Никите Сергеевичу, что единственный удостоился столь позорного опущения всей мощью идеологической машины, какой практиковали лишь урки на зоне с особо смазливыми или «стучащими» сидельцами.

Но я широкой грудью дышал спертым воздухом подполья, который они именовали неподцензурной свободой. Люди появлялись ниоткуда и в никуда испарялись. Наверняка среди них имелись штатные и добровольные стукачи. Однако то выдался краткий исторический период, когда органов безопасности уже и пока никто не боялся. Десять лет без прав переписки, особые тройки, ГУЛАГ исчезли. И что теперь они могут нам сделать?! Что?! Как на это отреагирует просвЯщенный Запад?!

Все это промелькнуло в доли секунды, прежде чем смог выдохнуть:

– Ты? Здесь? Как?

Она звонко смеялась, свисая с люльки, затем свистнула кому-то там, наверху, и ее спустили с небес прямо передо мной – валькирию подпольной жизни Москвы конца пятидесятых – начала шестидесятых, отчаянную участницу акции на Пушкинской площади, резкую спорщицу и бескомпромиссную полемистку, никому не дающую спуску в тех бессмысленных и бесконечных дебатах, выясняющих – по силам ли социалистическому верблюду протиснуться в угольное ушко изобильного и качественного выпуска товаров народного – именно народного! – потребления.

И вот она передо мной – в лихо повязанной косынке, ватнике, заляпанном известью, ватных штанах, сапогах не по размеру, в руке – мастерок. Улыбка, заразительный смех.

– Ты? Ты?!

– Я, конечно, я!

– Зойка-а-а! – падает клич с небес. – Что за столичный хахаль?!

Смотрю туда и вижу десятки таки же клетей, через края которых перегибаются фигурки, кажущиеся толстыми, неповоротливыми в рабочей одежде, словно закуклившиеся личинки, ожидающие срока метаморфоза, который наступит с концом рабочего дня, когда они также спустятся с небес, гурьбой пойдут в раздевалки и душевые, чтобы стайками выпорхнуть оттуда преображенными – пахнущими чистотой и мылом, в платьях и туфельках, с белыми сумочками в руках, уложенными волосами, напомаженными губами. И среди них – она, такая же веселая, хохочущая Зоинька Зерцалова, столь непохожая на себя, какой она была всего лишь год назад.

– Что делаем? Замазываем трещины в бетонном покрытии плотины, – она ловко вертит мастерком, показывая – как надо укладывать раствор на темно-серую спину колоссальной стены, что встала поперек могучего ангарского потока. – Очень ответственная работа! Ни одной трещинки, ни одной царапинки нельзя пропускать. Представляешь, какой тут напор воды! Любая трещина может превратиться в сквозную дыру, стать причиной катастрофы. Даже когда там висишь, – она задрала голову, придерживая на затылке платок, – ощущаешь его…

– Что? – выдохнул я, не в силах прервать Зоинькин монолог, хотя мне сейчас глубоко наплевать – чем она занимается, меня будоражит загадка ее преображения, они никак не сходятся в моей голове – декабристка и петрашевка Зоинька Зерцалова и член бригады коммунистического труда, разведчица грядущего Зоя Зерцалова. Никогда не верил и не поверю в чудеса перековки. Ни один строй, ни одно наказание не сделают из Савла Павла, как бы не убеждали нас в обратном какие-нибудь архаичные «Педагогическая поэма», «Большая жизнь» или «Битва в пути». Черного кобеля, как и черную суку, добела не отмоешь.

Она продолжает, смеясь, рассказывать, а я слушаю, придерживая шляпу на голове, которую порывы ветра пытаются с меня содрать, но Зоинька вдруг делается серьёзной, замолкает, отстраняется от меня, спрашивает:

– Сам-то откуда свалился? Слышала краем уха о твоих проблемах, какое-то интервью ты там дал… Неужели из-за этого?

– Со мной всё в порядке, – беспечно отмахиваюсь, сам в это уверовав, ибо абсурдно. – Дали в издательстве заказ на большую поэму про крупнейшую стройку, про Братскую ГЭС. Вот и приехал в творческую командировку, заодно перед строителями выступаю, стихи читаю. Набираюсь вдохновения и впечатлений.

– Вдохновения и впечатлений здесь много, – Зоинька копается в кармане ватника, вытаскивает пачку папирос.

Чернышевский (Бомба мир не перестроит, только мысль – и только мысль…)

Ошибкой было бы утверждать трансцендентность природы субъектности. Порой она обладает вполне материальной природой, но для этого необходимо соблюсти ряд важнейших условий…

Э.Ильенков «Логико-субъектный трактат»

Она спит. Осторожно откидываю одеяло, пятками касаюсь ледяного пола, недолго сижу, потом встаю и подхожу к книжной полке. «Что делать?» Вопрос вопросов. Для некоторых книг вся их ценность – в названии. Ну кто, скажите пожалуйста, кроме школьников, будет в наше время читать Чернышевского? И не просто перелистывать, а делать пометки, закладки, что-то писать на полях потрепанного томика «Учпедгиза» образца 53-го недоброго года.

В комнате никого, кроме нас. Так случилось. У кого-то ночная смена, хотя не могу представить – как можно работать на стройке в такую темень? Кто-то разошелся по подругам, друзьям. Чудо есть чудо – мы с Зоинькой наедине. Вот, одна из героинь моей будущей поэмы, лежит нагая, разметавшись на панцирной кровати. Ударница социалистического труда. Видит четвертые сны о светлом будущем, как какая-нибудь Вера Павловна.

На столе бутылки, остатки картошки, селедки, присыпанной сморщенным зеленым лучком, в блюдце – окурки «Явы», которую Зоинька вдыхала и не могла надышаться после жесткого самосада местных папирос.

Мой осторожный вопрос: пишет ли ей кто из той, прошлой жизни? Она досадливо отмахнулась:

– Разве то была жизнь? Здесь жизнь, а там – так, житьё. Болтовня трутней.

– Не за болтовню вас взяли.

– Да… хотя, я даже благодарна им. До чего могла дойти – жутко представить. Свободы без обязательств хотелось… А на деле – не знали куда себя деть, понимаешь? Рассыпано мечтали, растрепанно жили. Ну, от безделья бесились. Как какие-нибудь дворяне, которые в революцию шли… Нет, они, конечно, правильно шли, времена другими были. На вопрос «Что делать?» ответ имелся. А вот нам… Если хочешь знать, я всех немножко призирала, представляешь? Мне они казались ужасно… ужасно отсталыми. Работяги-трудяги. Приехали за длинным рублем, а всё остальное – газетное и журнальное враньё.

Такой бутылки я еще не видел. Откуда она? Из гастронома, вестимо. Вроде водка как водка, только название забавное: «Братовка особая». Синеватая наклейка с изображением строящейся плотины, скорее всего репродукция картины местного художника-самородка.

Я взял бутылку за горлышко, качнул. Жидкости еще много. И тут мне показалось, будто изнутри исходит неяркое, еле заметное свечение. Если бы не полумрак в комнате, к которому глаза привыкли, то его и не заметить. Но свечение имеется. Имеется… Синеватое, плотное, оно усиливается, если качнуть бутылку, закрутить в спираль плещущие на дне остатки.

Сердце заколотилось. Бред. Белая горячка… Откуда?! Допился, поэт хренов… Нормальные люди до зеленых чертей допиваются, как тот… поэт-песенник… а у нас всё не как у нормальной творческой интеллигенции, наособицу – «Братовка особая». А, семь бед – один ответ. Где стакан? Вот он… Трясущейся рукой наливаю до краёв, зачем-то вспоминая суровый лик Бондарчука, который бросает мучителям:

– После первой не закусываю!

Свечение всё ярче. Поставь стакан на газету, можно различить проступающие буквы передовицы. Хватаю и вливаю в себя. «Братовка особая» даже на вкус отличается от тех водок, что в изобилии разливаются на просторах родины. Дурно пахнущие, резко отдающие сивушными маслами, прошедшие очистку с нарушением ГОСТов, лишь бы быстрее и полнее принести в казну государства наложенный на даровое питье то, что именуется мудреным словом «акциз». Когда-то пил с экономистами из Плехановки, так они под «Столичную» подробно растолковали – как бюджет государства держится на водке.

Но «Братовка» оказалась лучше хваленой «Столичной», которая прошла все полагающиеся очистки и которая, по слухам, поступала на столы советских и партийных руководителей. Что-то в «Братовке» имелось такое, от чего казалось, будто тебя запитывает электричество. Выработанное Братской ГЭС, сжиженное и разлитое в бутылки.

Не водка то была, не водка. Это как поэзия против прозы. Как роман «Что делать?» против детектива братьев Вайнеров – начинается в духе залихватского криминального романа, а потом – пошло и поехало до Рахметова и вечно спящей и грезящей о будущем Веры Павловны.

Закусывать и не хотелось. Не хотелось перебивать возникшее в животе ощущение даже не тепла, а могучей силы, вдохновения, которое растеклось по жилам, дошло до головы и вспыхнуло неудержным желанием сесть за стол, сдвинуть в сторону остатки трапезы, раскрыть блокнот и написать:

И когда, с возка сошедший…

Я лихорадочно записывал. Не писал, не сочинял. Слова, строки, строфы теснились во мне, перли из меня. Изредка поглядывал на спящую четвертым сном Веры Павловны Зоиньку, и тогда рука выводила: «Преступленьем стало – против преступлений восставать» и, на мгновение замерев, взвесив – не чересчур ли? И продолжил, сверившись с внутренним цензором – не чересчур. Слушай, но не слушайся…

Ярмарка в Симбирске (…Тебе я отвечу Лениным)

Будем исходить из того, что субъектность – это факт.

Э. Ильенков «Философия и субъектность»

– Ну-ка, здесь давай остановимся, – сказал Феликс, и сидящий на моторе Петрович направил лодку к берегу. Феликс повернулся ко мне, вытирая с лица брызги воды: – Ярмарка. Местные Симбирском называют, здесь всегда народ, торгуют, кто чем богат, кто чему рад. Любопытно тут побродить, забавные вещицы попадаются. Однажды здесь «селедку» у дедка купил… Знаете, что такое «селедка»?

Если честно, я смертельно устал. Свежий воздух, уха, путешествие на лодке по Братскому морю – чересчур серьезное испытание для организма столичного поэта. Словно достопамятные поэтические анабасисы по странам Европы, в США и Латинскую Америку… Сердце кольнуло тоской – свидимся ли еще, Нью-Йорк и Плая-Хирон, Мадрид и Сантьяго, в котором идет дождь? Хотелось вернуться в гостиницу, закрыться в номере и, упав в кровать, заснуть.

– Не-а… – с трудом подавил зевок.

– У городовых табельная сабля так называлась. «Селедка». Откуда она у того дедка? Может, его отец, а то и сам с этой сабелькой да при царском режиме по улицам Хабаровска прохаживался, а потом сюда сбежал, держиморда…

Ярмарка. Ярмарка в Симбирске. Не в далеком городе на Волге, который давным-давно не Симбирск вовсе, а здесь – на берегу нового Братского моря. Но кажется, ничего с тех пор не изменилось. Те же ряды, те же лица, та же рыба, мед, ягоды, овощи, барахло. И народ так же галдит, рядится. Смешение времен и эпох. До того ли ярмарке – какое время на дворе, какой век? Век девятнадцатый иль век двадцатый? Торговля вне времени и вне пространства. Вот идут добры молодцы и добры девушки в потертых комбинезонах, широких кожаных ремнях с могучими цепями, к которым приторочены каски и перчатки. Верхолазы, разведчики и смотрители будущего. Строители ЛЭП-500. Подходят к прилавку, где время остановилось задолго до революции, ибо какое время властно над сушёной рыбой да моченой морошкой?

– Дяденька, а, дяденька, пять копеек не будет? – Белоголовый мальчишка смотрит на меня. Просительно-хмуро. И не поймешь – на что ему пятак нужен – то ли на баранку не хватает, то ли на более серьезное.

Копаюсь в кармане, достаю кошелек, открываю, и тут липкая рука ложится на запястье, пропитый голос предлагает:

– А то, может, на двоих сообразим? Тогда на закусон хватит, а?

– Мама, не надо, – мальчишка кусает ногти, смотрит на мать. Бабу с большущим синяком под глазом.

– Брысь отсюда, Володька, – баба махает рукой, будто надоедливого комара отгоняет. – Так как насчет закусона? Али брезгуешь? – Руки в боки, грудь вперед. Про таких говорят: спелая баба. Если бы не синяк и испитое лицо. И запах.

Я отстраняю бабу, отрываю от запястья ее влажную руку, протягиваю Володьке пятак. Тот берет, хмуро кивает:

– Спасибо. Пошли отсюда, насобирал я тебе на шкалик, хватит…

Провожаю взглядом – белая кудрявая голова мальчишки долго не теряется в толпе, что нескончаемым потоком перетекает от прилавка до прилавка, от машины к машине, откуда из раскрытых дверей торгуют фильдеперсовыми штанами, книгами, канцелярскими товарами.

– Да, – соглашается Феликс, – беда. Алкоголизм – местный бич. Скольких в могилу свёл – не сосчитать. Так ведь и осуждать за что? Никаких развлечений, только рыбалка, да в лес по грибы. Но с вашей помощью, товарищ поэт… или гражданин поэт? – Он усмехается и суёт мне в руки туесок с ягодами. Мимодумно зачерпываю горсть и отправляю в рот. Перекашиваюсь от неимоверной кислоты. Горло перехватывает вяжущая горечь. Глаза выпучиваются, не сдержать слёз.

– А ведь ты мог бы им помочь, – продолжает Феликс. – Пропиши их в поэме. Ну, не семьей потомственных алкоголиков, а что-нибудь этакое… Как там у Ахматовой? Когда б вы знали из какого сора? Уж чего-чего, а этого сора можем лопатами подносить.

– У меня и блокнота нет с собой, – горечь отступила, а вместе с ней и вялость, сонливость. Усталости как не бывало.

– Момент! – Феликс рысью бросается к машине. – Товарищи! Товарищи! У меня срочно!

– Срочно тут не отпускают, – немедленно откликаются, смеясь, из очереди. – Болезный, если трубы горят, в лабаз дуй, а то и к тетке Надьке…

– Да не про то я, товарищи, не про то. Поэту вдохновение пришло, надо бы в тетрадку записать. Тетрадку мне с ручкой, а?

– Ну, раз это теперь вдохновением называется…

– Что, и поэт непьющий? Так ты ему «Братовку», «Братовку» поставь…

Очередь смеется по-доброму. На Руси испокон веков к пьющим благодушное расположение. Как к юродивым. Тот, кто пьёт, словно вступает в особые отношения с богом. Исполняет тяжкий обет, возложенный на него высшим существом. Литургия пьянства. Поэтому и поэт, который не пьёт, не поэт вовсе.

Тетрадь хитро свернута, скрывая истинное содержимое. Принимаю ее из рук Феликса и чуть не роняю на землю от нежданно плещущей тяжести. Поэт в России – больше, чем поэт. Поэтому и выпить с ним всякий норовит.

– Пробовал такую? Особая, местного производства и розлива. Такой больше нигде нет. Рецептура – закачаешься. На электричестве, представляешь? Как-то они там хитро спирт разрядами очищают. Говорят, сам Менделеев такой процесс предлагал, но пока план ГОЭЛРО в дело не вступил, посчитали, что этак все электричество на водку спустят. А у нас его здесь целые реки!

– Водка на электричестве? – Качаю головой. Чего только не увидишь и не выпьешь в нашей необъятной родине. – Как-то не хочется…

– Давай-давай, вот и ягоды мочёные… Как говорит Райкин, мировой закусон. У нас тут и Райкин был, тоже «братовкой» потчевали. Так накачали, думали концерт провалили. Не сможет артист в таком состоянии народ смешить… Но правильно говорят – мастерство не пропьешь. На концерте он такое устроил, народ от смеха…

Феликс говорил и говорил, а перед моими глазами с каждым глотком, с каждой ягодой всё шире распахивалась картина на Симбирск. Не на этот, на тот еще… И мальчишку я вдруг узнал. Белокурого кудрявого мальчишку в гимназическом сюртуке, что шагал через шум ярмарки, но не за пьяной своей матерью, а нечто прозревая за мельтешением народа, товаров, времен.

Идут ходоки к Ленину (…Ленин – они сами)

Ленинскую мысль о неисчерпаемости электрона следует распространить и на упорядоченный поток этих элементарных частиц – электрический ток.

Э. Ильенков «Субъектность и матерализм»

Я заблудился. Дурацкая стыдливость загнала в тайгу подальше от дороги, по которой грохотали грузовики, легковушки, бензовозы, краны, поднимая густую пыль, отчего казалось, будто сам асфальт удушливо чадит под раскаленным сибирским солнцем. Пыль покрывала придорожные кусты плотным белесым налетом, листва жухла и опадала, оставляя лишь тонкие прутья ветвей, не давая возможности страждущему пристроиться вдали от лукавых глаз.

– Не заходите далеко, – предупредил шофер. – Всякое случается.

– На медведя можно наткнуться? – спросил я, хотя от бурчания в животе не до шуток. Хотелось быстрее выбраться из духоты салона, а пуще прочего – из клубов пыли.

– И это тоже, – как бы неохотно подтвердил шофер, намекая, однако, – есть нечто и похуже, чем шальной топтыгин, изгнанный грандиозной стройкой с мест обитания. – Если что, кричите.

Прижимая руки к животу, я метнулся в гущу деревьев. И только ощутив блаженную пустоту и легкость, понял – не знаю в какую сторону возвращаться. Попытался определить направление по гулу машин, но шум качающихся от ветра деревьев растворял его без остатка. Ровная и плотная стена леса окружала со всех сторон. Вслед за облегчением кольнуло беспокойство.

– Эй, – не крикнул, но сказал я. Кричать пока казалось стыдным. Чудилось – вот-вот появится хмурый шофер и скажет:

– Ну, что же вы? Я ведь говорил – не ходите далеко!

Однако испугаться не успел. Из-за деревьев вдруг показалась вереница людей. Они шли друг за дружкой, и поначалу показались мне туристами. Лишь присмотревшись, сообразил – вряд ли туристы будут расхаживать по лесу все как один с палками в руках, с заплечными мешками, а не рюкзаками, в бесформенных шапках, с лодыжками до колен перемотанными серыми тряпицами и в лаптях.

Ходоки, не туристы. Ходоки из каких-то невообразимо дальних времен и мест, идущие то ли с челобитной к царю-батюшке, то ли с коллективным прошением к государю-императору, то ли с наказом к революционным депутатам. Идут ходоки, тянутся мимо длинной многоногой, многоголовой гусеницей, поскрипывая лаптями, распространяя удушливый запах давно немытых тел, испревшего исподнего, а еще – непаханой земли, стонущей от голода скотины, обескровленных войнами и грабежами деревень, неустроенности жизни, нищеты, но самый сильный запах – обреченной надежды, будто нечто ещё можно устроить, изменить, накормить всего лишь повелевающим и обязательным к исполнению решением сверху.

Они идут мимо, поглядывая на меня из-за завесы нахлобученных на глаза шапок, густых седых бровей, поглядывая, но ничего не спрашивая, лишь еле заметно кивая, мол, и тебе здорово жить, мил человек. Мы идем по своим делам, ты иди по своим. А хочешь, так присоединяйся, возражать не будем. Одним больше, одним меньше – какая разница?

И меня словно что-то или кто-то толкает в спину, я втискиваюсь в промежуток между обородым старичком, согбенным и замшелым, и более молодым мужиком, чья могучая борода красиво курчавится, подбитая седыми прядями. Теперь между ними я. Словно недостававшее звено в многоногой, многорукой, многоголовой процессии ходоков, ползущей сквозь тайгу, сквозь пространство и время к тому единственному, с кем назначена у них встреча. Ощущаю себя поначалу неловко, чужеродно, даже армяка у меня нет, да и суковатая палка не помешала бы – отводить ветви, опираться, а то и ловко сигать через ручьи, перехватив ее неожиданно ловко наперевес, сделав несколько быстрых шагов, упершись кончиком в середину русла, и словно огромная стрелка часов одним махом передвинувшись против временного потока.

Каждый прыжок – как еще один прыжок в прошлое. Сквозь оттепель, послевоенную разруху, войну, первые пятилетки, нэп, Горки, Гражданскую войну, в то время, когда вождь мирового пролетариата сидел за столиком в кремлевском кабинете на краешке стула, готовый по едино ему ведомому импульсу сорвать с места и куда-то почти побежать энергичной, подпрыгивающей походкой, но пока выдалась относительно спокойная минутка, и дела на фронтах революции могли обойтись без его пристального внимания, он сидел и писал, морща могучий лоб.

И когда секретарь докладывает, что пришли ходоки с далекой Сибири, с Ангары, он, не отрываясь от бумаг, делает нетерпеливый жест – пусть заходят, мол, – и мы, робея от всего увиденного на Москве, гурьбой протискиваемся в кабинет, он пружиной распрямляется, вскакивает, бросается к нам и принимается пожимать робко протянутые заскорузлые ладони, приговаривая с такой знакомой по фильмам и спектаклям картавинкой:

– Ангара, товарищи? Неужели с самой Ангары дошли? Это очень хорошо, товарищи! Это чертовски своевременно, товарищи! Потому как есть у нас большие планы насчет вашей Ангары! Как вы думаете, товарищи, если мы там построим огромную плотину, крупнейшую в мире, какую ни одним буржуям не построить, а? И которая дает столько электричества, что свет придет в каждую деревню, в каждый крестьянский дом, товарищи?

Мы переглядываемся, хмуримся, оглаживаем бороды.

– Дык… электричество… электричество – это хорошо…

И он смеется, уперев руки в бока, слегка прогнувшись назад, смеется громко, заливисто, и в этом смехе внезапно прорывается могучий шум Ангары, гул электрических рек, волнение Братского моря, и я оказываюсь на берегу с такой неуместной, казалось бы, мыслью, что человек говорил, смеялся, картавил, ну, очень уж по-каюровски.

Идут ходоки к Ленину… Идут сквозь пространство и время, влекомые могучей электрической рекой, для которой нет никаких физических преград.

Азбука революции (Мы не рабы, рабы не мы…)

История субъектностей поставлена В.И.Лениным на первое место в перечислении тех «областей знания, из которых должна сложиться теория познания и диалектика»…

Э. Ильенков, А.Лосев «Античная диалектика и ранние формы субъектности»

Учительница Элькина остановилась перед дверью в класс, строго осмотрела меня с ног до головы, будто видела в первый раз, потом, слегка смягчившись (всё ж – поэт!), спросила, словно напоследок испытывая крепость моего решения:

– Хотите посетить мой урок и мой класс? Учтите, у меня особые методы преподавания.

– Да, – и добавляю: – Директор рекомендовал именно вас. Мне нужны в качестве героев самые обычные люди, понимаете? Ведь в этом глубокий смысл Братской ГЭС – ее возводят не герои, не богатыри, а самые обычные парни и девушки…

– Обычные? – Элькина приподняла светлые бровки, а у меня мелькнула мысль: такая молоденькая девочка, только-только из улан-удинского пединститута, должна по ночам читать Блока и Гумилева, а уж никак не Э.Евтушкова. – Нет, ошибаетесь, гражданин поэт, они очень даже необычные. Они – разведчики, разведчики будущего! Все как один из бригад коммунистического труда! Слышали о таких? – И строго посмотрела – осмелюсь признаться в собственном невежестве?

– Хм… да, конечно, слышал и читал… Дело в том, что этот термин… ну, то есть, название – разведчики будущего – в какой-то степени я и придумал. Мой первый поэтический сборник назывался «Разведчики грядущего». Понимаете? Разведчики будущего, разведчики грядущего…

– Что ж, постараюсь найти в библиотеке ваш первый поэтический сборник, – строгость с лица не ушла, и я ощутил себя на экзамене.

– Вряд ли получится, – предупредил молоденькую учительницу. – Маленький тираж, да и вышел он еще до… давно вышел, в общем… – мне стыдно признаться – о ком написал в своем первом поэтическом отчёте перед большой советской литературой. О котором после двадцатого съезда иначе как о тиране и губителе светлых ленинских идеалах неприлично говорить, если не желаешь получить пощечины.

– Ну, хорошо, входите, – Элькина распахивает дверь, и меня окатывает плотным запахом войны. Наверное, войны. Порохом, изрытой взрывами сырой землей, немытыми телами, костром, неаппетитным варевом, лекарствами, но я глубоко вдыхаю и шагаю туда, где и должен предстать перед красноармейцами разведчиком грядущего, которого могучая электрическая река продолжает нести из прошлого в будущее, сплетая из ярких нитей-картин целостное полотно поэмы.

Коротко стриженная медсестра сидит перед красноармейцами, поджав ноги и положив на колени истрепанную книгу. Азбука. Аз и Буки революции.

– Ма-ма мы-ла ра-му… ма-ма мы-ла ра-му…

Я старательно повторяю вслед за медсестрой. Почти ору. Как ору «ура!», когда наступаем. Как рву глотку: «Да здравствует мировая революция!», когда на фронт прибывает бронепоезд товарища Троцкого, и он произносит на митинге речь, после которой рвешься в штыковую атаку на гидру белогвардейщины. Но и здесь я безотрывно смотрю на медсестру и думаю… думаю не о чьей-то маме, которая мыла чью-то раму, не об азбуке, а думаю о том, что медсестре ужасно подошли бы косы. Две белые толстые косы. И сидеть ей не здесь, на изрытой взрывами земле, а стоять в большом светлом классе, в строгом, но красивом платье, хмурить бровки, прибавляя себе учительской строгости, осматривая великовозрастных учеников, которые как на подбор – разведчики будущего, ударники и ударницы коммунистического труда, строители Братской ГЭС, но не только труд сделал из обезьяны человека, но ещё – способность и жажда учиться, учиться и учиться.

Элькина смотрит на меня и легким полушепотом говорит:

– Товарищ поэт, вы можете сесть вон там, на задней парте.

– По-э-э-т! – Произносят протяжно-удивленно, в классе оживление, смешки. Девушки прихорашиваются, кто-то и зеркальце достаёт.

Элькина предупреждающе стучит указкой:

– Товарищи, товарищи, не отвлекаемся… кто хочет ответить заданный урок?

А я с каждым шагом к предназначенной для меня парте словно делаю годы, десятилетия назад, проношусь мимо пятилеток ударного освоения Сибири, пятилеток послевоенного восстановления социалистического хозяйства, мимо суровых военных лет, когда мои разведчики грядущего все как один в военной форме, мимо предвоенных пятилеток, самых первых пятилеток, когда страна рвалась вперед семимильными шагами, дабы за десятилетие успеть то, на что капитализму потребовалась сотня лет, и даже самые прозорливые фантасты не верили в возможность устроения утопии в отдельно взятом государстве.

Меня дергают за полу шинели, я обнаруживаю себя стоящим перед товарищами красноармейцами, а Элькина… Элькина требовательно смотрит на меня – ну, что же? Давай! Отвечай урок, который учил, когда шел в штыковую атаку на белогвардейскую сволочь, когда стрелял в раззявленные пасти врагов мировой революции, невзирая на то, что среди врагов были те, с кем крепко дружил в босоногом детстве. Гражданская война – самая беспощадная война, где друг идет на друга, сын – на отца, брат – на брата…

И слова про маму и про раму не желают произноситься, и вместо этого рублю с плеча:

– Другую азбуку давай, сестра! Азбуку революции! Есть у тебя такая?

И сидящие бойцы подхватывают:

– Верно! Верно говоришь! Азбуку революции!

И Элькина смотрит на меня, кусая губы, а затем произносит громким, звонким голосом:

– Рабы не мы! Мы не рабы! Мы – строители Братской ГЭС! Мы – разведчики будущего!

И я сижу на задней парте в вечернем классе вечерней школы и опять не знаю – что со мной происходит. Белая горячка? От белой горячки, говорят, зеленые черти мерещатся. И вообще. Или «Братовка особая» так воздействует? Что-то есть в ней, в этой водке, настоянной на электричестве, отчего меня одолевают видения прошлого и видения настоящего. Но за ними всё яснее различаю строчки и строки своей поэмы, написанной пока не ручкой, не карандашом на листках блокнота или общей тетради, но впечатанной в реальность, в самую что ни на есть реальную реальность. Каждый эпизод этой реальности – новая главка грядущей поэмы.

Бетон социализма («Мы допляшемся до счастья…»)

Вслед за Лейбницем мы можем перефразировать – субъектность есть простая субстанция. Точно такая же, как бетон, из которого возводятся все современные формы субъектностей, из которых наиболее впечатляющей по своим диалектическим свойствам является Братская ГЭС…

Э.Ильенков «Ударные молодежные стройки и их роль в укреплении коммунистических субъектностей»

– Тебе не холодно? – Зоинька повела плечиками под тонкой тканью простенького ситцевого платья, и я сдернул с себя кожаный пиджак, накинул на ее тонкую фигурку, словно не от прохлады вечера укрывая, а от посторонних глаз.

– Поэма пишется? – Она плотнее укуталась, вцепившись тонкими пальцами в лацканы.

– Пишется, – сказал я. – Только… странно всё. Совсем по-другому. Не так как раньше. Иногда кажется, что всё мне лишь… кажется, да. Будто берусь за ручку, за блокнот и тут же впадаю в транс, в сон, в гипноз. Какие-то видения, картины…

Мне показалось Зоинька понимающе хмыкнет и посоветует пить меньше, не злоупотреблять «Братовкой особой», но она внимательно слушает.

– Поэты пишут иначе?

Пожимаю плечами:

– Могу сравнивать только с самим собой и тем, как работалось раньше. Если бы не… в общем, давно бы решил, что у меня паранойя. Представляешь, я видел Ленина! В живую… Хотя он походил на артиста Каюрова… А может, артист Каюров чем-то походил на Ленина…

Музыка громче. Не магнитофонная, а самая простая – играла гармонь, слышались смех, хлопки, выкрики. Люди толпились на берегу рядом с бетономешалками. Если бы не их спецовки, можно подумать, будто там танцы.

– Танцы и есть, – будто подслушала Зоинька. – Танцы на бетоне.

– Как?

Она потянула меня за собой. Крепкий запах пропотевших рабочих тел, еще не смытый послесменным душем, горький привкус кирзовых сапог и пропыленных комбинезонов. Они неохотно расступались, пропуская нас, но Зоинька повторяла и повторяла в неподвижные поначалу широкие спины:

– Пропустите товарища поэта, пропустите товарища поэта, он должен посмотреть…

И спины расходились в стороны, освобождая нам проход, я сжимал узкую ладонь Зоиньки, боясь затеряться в густоте человеческих тел, а музыка громче, заливистее, задорнее.

И прежде, чем мы вошли в круг света от укрепленных над площадкой прожекторов, Зоинька обернулась ко мне, прижала пальчик к губам, а потом сказала:

– Не каждый удостоен это видеть. Мистерия социализма, понимаешь? Еще на Магнитке так затанцовывали бетон, чтоб крепче, на века! Но тебе можно и даже нужно. Она так повелела.

– Кто повелел? – вырвалось и только потом осознал излишность вопроса. Та, что темнела громадиной над укрощенной Ангарой, та, что пристально всматривалась в меня десятками и сотнями огней.

Братская ГЭС.

Низкая выгородка, до краев наполненная бетоном. И там отплясывают парни и девушки. Лихо, легко, будто нет вязкой сероватой жижи, которая неохотно плещется, накатывая на бортики тяжелыми волнами, хватает, словно пытаясь усмирить, беспокойных танцоров за икры, ступни, но те словно и не замечают ее сопротивления, а паче того – не обращают внимания на то, во что превращается их обувь и одежда.

Тут нет единообразия. Каждый выплясывает по-своему. Кто-то по старинке, вприсядочку, кто-то – цыганочку с выходом, а кто-то и модный рок-н-ролл, больше похожий на акробатические номера, настолько лихо удалец крутит партнершу в развевающейся юбке. Музыка не имеет значения. Я понимаю, глядя на их лица, – каждый слышит свое: «Камаринскую», «Гитару семиструнную» или залихватские «Blue Suede Shoes» Элвиса.

Мистерия. Зоинька права.

Не успеваю среагировать, быть может – удержать: она бросает мне пиджак, вскакивает на край выгородки, чудом удерживаясь на узкой доске, чтобы крикнуть:

– А ну, расступись, народ! Зойка плясать хочет! – Упирает руки в боки и выкидывает вперед ногу, обутую в новенькие лодочки – аккуратные, белоснежные, страшно представить, что сделает с ними пляска.

Напоследок обернувшись и подмигнув, она бросается в бетон, но удерживается на его поверхности, как бегущая по волнам Фрэзи Грант, туфельки-лодочки сохраняют ослепительность, будто напитанные электрическим светом, а может так и есть, ведь какая-то сила не дает ей, как всем, погрузиться по лодыжки в жижу, и внезапно, каким-то чутьем понимаю, что будет дальше, что произойдет, и словно в подтверждение рядом с завистью произносят:

– Опять Зойка в передовиках окажется! Сейчас бетон застынет! Отбойные молотки приготовили?

– Приготовили, – отвечают другие голоса, в которых нет зависти, а только веселие, которое здесь и сейчас вовсе не от пития, а от творимой мистерии. Мистерии социализма.

Они взбивают бетон. Взбивают так, как хозяйка взбивает крем для торта, неистово работают ногами, будто пружинными венчиками, дожидаясь момента, когда жидкая смесь масла, яичных белков, сгущенки начнет густеть, уплотняться. И Зоинька действительно пляшет по поверхности бетона, хотя даже сейчас, когда он изрядно загустел, она должна погрузиться в него так же, как и другие танцоры. Но… но не погружается.

А затем всё прекращается. Пары не в силах шевельнуться, прихваченные застывшим бетоном, и только Зоинька весело раскланивается и делает шутливые книксены, а затем бежит ко мне, а на выгородку взгромождаются такие же веселые парни с отбойными молотками.

Коммунары не будут рабами («И Коммуну, на сделки ни с кем не идя, мы добудем руками, зубами…»)

Наиболее противоречиво трагичный период формирования социалистической формы субъектности связан с историей ГУЛАГа.

Э. Ильенков, А.Солженицын «Заметки о ХХ съезде»

Необитаемыми островами необъятного архипелага ГУЛАГ они разбросаны по всему пространству одной шестой суши, подживающими стигматами покрывая тело страны, вопреки всему – мещанству, репрессиям, доносам, Берии – пестующей ростки социализма, которым предстояло зацвесть и принести плоды Коммунизма. То, что стыдливо скрывалось от тех, кто и так знал все, а потому понадобилось чудо откровения ХХ века, когда почти тайком, без объявления войны, война все же началась – против сталинизма, против культа личности, против шпиономании и обвинений во вредительстве, против гонений на генетику и кибернетику, против заскорузлости экономических догм и за то, что экономика должна повернуться лицом к потребностям людей.

Вот трагедия России: крайне нужное дело затеваются и проводятся крайне неподходящими для этого людьми! Кровопийца и насильник Берия объявляет предвоенную амнистию, а затем проводит амнистию после смерти диктатора. Лысый придурковатый Хрущев разоблачает культ Сталина, хотя и невозможно представить, что у человека, приспешника, члена камарильи при Иосифе Грозном, руки не по локти в крови, а совесть чиста, аки у младенца.

Да и сам грешен, воспевая в разнесчастном первом сборничке «Разведчики грядущего»:

Я знаю:

Вождю

бесконечно близки

мысли

народа нашего.

Я верю:

здесь расцветут цветы,

сады

наполнятся светом.

Ведь об этом

мечтаем

и я

и ты,

значит

думает Сталин

об этом!

Сталин и был главным разведчиком грядущего.

– Культ личности? – Старый зэка хмыкнул, наклонился поправить головешку в костре. – И культ был, так ведь и личность имелась… – задымил жуткий самосад, отрицающе качнув головой на протянутую мной пачку «Дуката». – А есть ли они сейчас – личности? Что скажешь, поэт?

Тут же сидит и вертухай, подобрав полы потрепанной шинели, положив поперек колен автомат, подняв воротник от холодного ветра, что гулял по территории заброшенного лагеря. Старый верный Руслан лежал рядом, положив тяжелую седую голову на могучие лапы. В нем почти не осталось ничего собачьего, особенно в глазах, по-человечьи мудрых и тоскливых.

Густые тени скрывали покосившиеся столбы с обрывками колючей проволоки, полуразрушенные бараки, утопающие в зарослях крапивы блоки административных зданий, кирпичи которых кто-то уже выковыривал из стен, надо полагать – жители окружающих деревень.

Я пожал плечами, и ощутил как за пазухой булькнуло. Совсем забыл! Достал бутылку «Братовки особой». Зэка одобрительно кашлянул, вертухай зашевелился, извлек из вещмешка кружки.

– Нас тут больше было, – сказал зэка, вытирая рот. – Как амнистию объявили, так половина лагеря тотчас и по домам рванула… гнилая половина. Бандеровцы, литовские лесные братья, полицаи… Как их под одну гребенку с нами, с политическими, амнистировали, не понимаю. Вот так у нас всё – сажать, не разбираясь, скопом, освобождать и реабилитировать – тоже скопом, без разбора – кто прав, а кто и за дело должен свою десятку без права переписки оттоптать.

– Почему вы остались? – вырвалось у меня. – Неужели считаете, что вас репрессировали… за дело посадили?!

– За дело? Нет, не думаю… не был я ни японским, ни немецким шпионом, вредительством не занимался, за границу выезжал только в составе делегации во главе с товарищем Литвиновым… да… – зэка понурил голову.

– У нас и сейчас выезд в страны капитала чреват наветом, – горько сказал я и приложился к кружке. – Доброхотов полно…

– Мы тогда в Лондоне с тамошними банкирами договаривались о кредитах для первых пятилеток. В обмен концессии предлагали, право преимущественной торговли, снижение пошлин… всякие были уступки, конечно. Вот где я вживую на буржуинов насмотрелся, даже не представляешь… Акулы, настоящие капиталистические акулы, перед которыми мы, матерые революционеры, строители первого в мире социалистического государства, – всего лишь мелкие рыбешки, еще один источник поживы. И что скрывать… мелькнула тогда мыслишка: супротив их военной силы мы устоим, выдержим, упремся, с места не сдвинемся, нам своей крови не жаль, лишь бы страна жила и работала… А вот против дельцов лондонского Сити и американского Уоллстрита можем и не выдюжить… Настоящие революционеры сидят на Уоллстрите, вот что тебе скажу, гражданин поэт. Не нам, и тем более не вам чета, увы…

– Мыслепреступление, – пробормотал я, но зэка услышал, вопросительно посмотрел, и я ему рассказал про писателя Орвелла и его книжку «1984».

Зэка покивал, тяжело, с кряхтением поднялся, потер колени, плотнее запахнул ватник. Руслан приподнял седую башку, но тут же уронил ее на лапы.

– Пойдем, поэт, покажу почему остались и почему место наше здесь и нигде иначе.

Светало, небо порозовело, воздух пронзали ледяные паутинки утренней свежести и близкой осени. Мы пересекли лагерь, вышли из ворот на дорогу, некогда утоптанную десятками тысяч ног гулаговских сидельцев, а теперь поросшую травой и деревцами. Вскоре открылась просека, прямой линией рассекающая тайгу.

– Вот, ради этого мы все еще здесь, – сказал старый зэка. – Видишь звезду? На нее и ведем железную дорогу, потому что без дороги на звезду нам никак нельзя, товарищ поэт. Коммунары никогда не будут рабами, и все, что они делают, даже в лагерях, – не рабский, а коммунистический труд. И пока дорогу на звезду не построим, никакой амнистии и реабилитации для нас нет и не надо. Здесь сидим, здесь сидеть и будем. И трудиться, не покладая сил.

Тишину нарушил вой верного Руслана.

Призраки в тайге («Я тот же, что и был, и буду весь мой век…»)

Транспортные сети являются древнейшей формой субъектности. Не случайно именно неразвитость дорожных коммуникаций – характернейшая черта именно российских субъектностей.

Э.Ильенков «Радищев как основоположник изучения коммуникационного типа субъектностей»

– Пойдешь в ту сторону, – махнул рукой старый зэка. – Обогнешь болотце, а там до Ангары всего ничего, не заплутаешь.

Мы обменялись рукопожатием, я, поколебавшись, протянул ему бутылку с остатками «Братовки особой». Зэка хмыкнул, сунул бутылку за пазуху.

– Только ты… – он почесал затылок. – В общем, места здесь не слишком хорошие… То ли газ какой из болот выделяется, то ли так мерещится… ну, если чего почудится, не бойся, иди смелей. Неровен час, кружить начнешь, в трясине завязнешь…

– Мерещится? – я усмехнулся. С самого приезда в Братск мне только мерещится, да чудится. Привык. – Хорошо, пугаться не буду, пойду. Меня обыскались, наверное.

И я пошел, не оглядываясь, потому как был уверен – никого не увижу, лишь остовы старого лагеря – необитаемого острова Архипелага ГУЛАГ, да заросшую кустами и деревьями железную дорогу – останки колоссального проекта широтной трансарктической магистрали с меридиональными ответвлениями к богатейшим месторождениям Сибири, апофеозом которой должен был стать подземный тоннель на Сахалин. Все это мне рассказывали знакомые сидельцы, неистово куря одну папиросу за другой, глотая водку стакан за стаканом, не избавившиеся за годы оттепели от бурого колымского загара, а с ним – от промороженной худобы, следствия скудной пайки и каторжного труда.

Под ногами хлюпало, одолженные Феликсом сапоги вязли в топкой почве. Это отвлекло от раздумий. Я осмотрелся, выискивая подходящее деревце, из которого можно соорудить шест для прощупывания безопасного прохода. Впрочем, беспокоился напрасно, так как через несколько шагов ступил на старую, но еще крепкую гать. Гать вела вглубь болота, но я не сомневался – в конце концов она выведет к Ангаре.

Болотный туман клубами накатывал на деревянный настил, почти скрывая его в молочной белизне.

– Эге-гей, призраки! – крикнул и зашагал по бревнам, легко перепрыгивая там, где проступившая болотная жижа почти скрыла их. – Эге-гей, родимые!

И призраки отозвались. Взбурлила по сторонам от гати болотная жижа, туман сгустился, а во след кто-то хлюпал, топал, клекотал, поначалу один, но затем к нему присоединились и другие – хлюпающие, топающие, клекочущие. Спину и затылок обдало стылостью, я ускорил шаг, на стужа накатывала все гуще, я перешел на бег, но тут же рухнул со всего маху, запнувшись за склизкое бревно.

– Помогите… – горло пересохло, воображение подкидывало картины одна ужаснее другой – костяки в кандалах, с кирками, с крестами на дырявых грудных клетках, в драных сапогах на истлевших ногах, – призраки далекого прошлого, что сонмом хороводят вокруг Братской ГЭС, ненавидя ту электрическую силу, толикой излившейся здесь, но даже этой толики оказалось достаточно поднять, вздыбить из болот мрачные останки злобы, алчности, зависти, жажды душегубства мертвяков, ни на что не способных, разве что пугать до смерти случайно заплутавших.

– Хватайся! – сильный голос, полный праведной ярости, вырвал из тумана отчаяния, я ухватился за протянутую руку, рывком вскочил на ноги, а тот же голос:

– Забирайся!

И вот мчимся во весь опор по гати в тарантасе, запряженном конем, а обладатель сильного голоса оборачивается с облучка и весело подмигивает – мол, ничего больше не бойся!

Я и не боюсь, я даже оглядываюсь, пытаясь разглядеть ходячие костяки, но там никого, лишь искривленные стволы березок, чудом проросших в проклятых топях, похожие на истлевших, искривленных смертными муками людей, и мне хочется смеяться от разыгравшегося воображения. Ходячие мертвецы!

– Радищев, – говорит мой спаситель, натягивая поводья, отчего конь замедляет аллюр с галопа на рысь, а затем и вовсе переходит на шаг. Тарантас больше не подскакивает на бревнах, можно разжать пальцы, отпуская край облучка и протянуть в ответ руку.

– Евтушков, поэт. Огромное вам спасибо, товарищ… господин Радищев! – Смотрю на этого человека и понимаю – попал да из огня в полымя. Я узнаю его.

Радищев жмет мне руку – крепко. И нет в нем ничего от еще одного призрака прошлого – такой полноте жизни позавидует любой здоровяк.

– Можно и товарищ, – сказал опальный дворянин. – Я привык за столько-то лет… Как там в Москве, Санкт-Петербурге?

– Железную дорогу проложили, – отвечаю я. – Теперь за одну ночь можно из Москвы в Ленин… Санкт-Петербург добраться. Стрелой!

Мой спаситель улыбается, и я понимаю, что он об этом знает, но все же продолжает:

– Значит, теперь и не увидишь, не услышишь истинных чаяний народа? Из одной столицы в другую за ночь, из Европы в Сибирь – за несколько часов на этом вашем…

– Самолете, – подсказываю я.

– Да, самолете… Раньше в Сибирь сколько добираться приходилось! Месяцы, годы… Так ведь и видели всё – как народ живет, как страдает несправедливо… Может, потому и велено высочайшим указом железные дороги строить, а? Дабы меньше видеть? Что из окна этой вашей «Красной стрелы» разглядишь, да еще и ночью?

– Действительно, – бормочу. Никогда не приходилось взглянуть на прогресс в транспорте с такой стороны.

Но тут тарантас остановился, мы миновали болото. Вокруг высились замшелые деревья, но дышалось удивительно легко, на лице ощущался легкий ветерок, пахнущий рекой.

– Вот и приехали, – Радищев повернулся ко мне. – Иди, поэт, своею дорогой. Не торопись, иди медленно, чтобы увидеть все, чтобы услышать всех.

Когда повозка скрылась в болотном тумане, я нащупал в кармане блокнот, достал его, ручку, присел на поваленный ствол и принялся писать – слово за словом, строфу за строфой.

Первый эшелон («Мы себя «сослали» сами в ссылку удивительную…»)

Субъектность как форма движения диалектического единства объективного и субъективного в условиях социализма формирует особую социальную страту с повышенным чувством ответственности за будущее нашей страны.

Э. Ильенков, А.Пахмутова, Н.Добронравов «Субъектность, личность и комсомольские ударные стройки»

– Что больше всего запомнилось? – переспросил Марчук, улыбнулся, посмотрел на жену, сидевшую тут же, за пустым столом. – Ну, наверное, наш эшелон… наш первый эшелон. Как ехали через всю страну, через Сибирь, ехали добровольно…

– Кое-кто и за длинным рублем ехал, Алеша, – уточнила его рыжеволосая жена Лена. – Я в Москве жила, на Сретенке. Как услышала про комсомольский призыв, сразу решила, не раздумывая. Мама отговаривала, мол, в тайге аппаратов с ситро нет, а мне всё нипочем, смеялась, что вода в Ангаре вкуснее… И ведь действительно – вкуснее!

Поэт больше, чем поэт, даже в самом утилитарном смысле. Он еще и журналист. Только задача поэта сложнее, чем у журналиста. Ведь тому надо всего лишь очерк в газету написать, переложить услышанное, записанное в олитературенные рассказы первостроителей о том, как прибыли сюда первым эшелоном. Самые первые. Первые из первых. Но поэт должен идти дальше, гораздо дальше.

– Жили в зеленых палатках, – продолжил Марчук. – В Зеленом городе, не потому что в лесу, а из-за этих зеленых палаток. Утром просыпаешься, а волосы к подушке примерзли! Выскочишь на мороз, оботрешься снегом, и столько сил, дай волю – собственной грудью Ангару перекроешь! Такой прорвы сил нигде, ни на каких стройках не испытывал, только здесь, на Падуне.

– И не болел никто, – поддержала его Лена. – Вы не поверите, товарищ Евтушков (– Можно просто Эдуард, – предложил я, но супруги Марчуки упорно величали меня товарищем Евтушковым, и в этом ощущалась особая теплота, как ни удивительно). Приехали первым эшелоном не седобородые полярники и зимовщики, а самые обычные городские парни и девушки, некоторые вообще с юга, снега не видели, представляете? И хоть бы у кого насморк, простуда! Или травму получил, делать ведь тоже мало что умели…

– Ну, не преувеличивай, – Марчук посмотрел на свои ладони – широкие, заскорузлые, с крепкими пальцами, будто хотел показать – эти руки умели многое. – Были и такие, кто начинал болеть, да так и не смогли в порядок прийти, приходилось увольняться и уезжать. Правда, все как на подбор – лентяи, охотники до рубля и выпивки. Такие здесь не выживали, не приживались, точно. Стиляги…

– Ой, а ты не помнишь, Алешка, каким сам был? – Лена засмеялась. – С гитарой, в ковбойке, галстук шнурком. Стиляга стилягой. Всю дорогу – песни и балагурство. Правда, я его за те песни и балагурство, может, и полюбила… – она помолчала, водя пальцем по столешнице, а я еще раз огляделся.

Комната Марчуков – воплощение аскетизма. Вещей за все эти годы они не скопили, в мебели и посуде обходясь казенным. Даже жить продолжали в одном из первых Братских общежитий на первой улице города – Гидростроителей. Сейчас эти бревенчатые здания готовили к сносу, а первостроители, которые к ним словно прикипели, не слишком охотно, как мне потом жаловался начальник жилищного строительства Братска, перебирались в кирпичные дома с отдельными квартирами, санузлом и колонкой.

– Словно медом в общежитиях намазано, – качал головой начальник. – Будто их обратно в палатки переселяю! Хотя… хотя в палатки они переехали бы без вопросов… Первостроители – они такие. Особенно первоэшелонники… Особая кость, закалка. Герои!

– Нам ничего и не надо, – Лена женским чутьем уловила мои мысли. – Все у нас для счастья есть, а вещи счастью не помогут… Так вот, он этим галстуком-шнурком потом сапоги развалившиеся подвязывал, представляете?

– Было дело, – усмехнулся Марчук и нежно погладил жену по плечу. Простое движение, даже слегка грубоватое, но меня внезапно пронзила острая зависть к этой паре. Предо мной приоткрылась полнота их жизни, работы и любви. Они казались религиозными аскетами, для которых весь смысл и вся ценность бытия – в служении литургии высшему божеству. И божество это перегораживало Ангару, претворяя дикую мощь воды в чистейшие потоки энергии, которые невидимыми полноводными реками растекались по стране.

Перовоэшелонники – особенная стать.

– А помнишь, как нас встречали? – спросила Лена и посмотрела на меня: – Что-то необыкновенное… Мы ожидали, что окажемся в непроходимой тайге, где только медведи, и на тысячи километров ни души, а попали с корабля на бал, то есть на пир, представляете?

– Местные из деревень прознали, что приплывает корабль с первостроителями, и что здесь, на Падуне, будет плотина, вот и собрали в бывшем лагере столы с угощениями. Бараки починили, где мы в первое время могли ночевать… – Марчук нахмурился, повел плечами. – Но мы ими так и не воспользовались, слишком уж…

– Тяжко там было находиться, – тихо сказала Лена. – Поэтому в зеленых палатках и стали жить… Но праздник вышел на славу! Сколько тогда всего принесли – ягод, меда, варенья, картошки, мяса! Мы в поезде сухомяткой питались, редко супчик удавалось сварить, а тут – разносолы! Но мне больше жарки запомнились…

– Жарки? – спросил я, видя, что Лена опять задумалась, замолчала. – Цветы таежные, да? Как огоньки?

– Да, – сказал Марчук, полез в карман за папиросами, забыв про пачку презентованного мной «Дуката». – Цветы. Бабушка какая-то набрала целую охапку и принесла на встречу. Бабушка… А ведь ее деревня как раз в зону затопления попала… Ничего не поделать, Братское море…

Жарки («Моя избушка под воду уйдет, ну и уйдет…»)

Древние предания о Золотом веке, Китеж-граде можно интерпретировать как сохранение реликтовых форм субъектностей без привязки к материальным структурам, каковую привязку мы имеем в случае египетских пирамид.

Э. Ильенков, Д.Лихачев «Марсксистское понимание преданий о Китеж-граде»

Точно, была бабушка. Уверен – та самая, которая в день приезда первостроителей принесла жарки. Когда встретил ее на берегу Братского моря, она тоже несла охапку ярких, похожих на огоньки цветов.

– Что за цветы такие, бабушка?

– Жарки, сынок, жарки, – сказала старушка, не отрывая взгляда от безбрежной глади Братского моря. – Строителям нашим, ребятушкам да девчатам в подарок. Эвон какую плотину взгромоздили! – Бабушка произнесла слово «плотину» с ударением на последнюю букву, и я улыбнулся – так это добро у нее получилось.

Я тоже оглядел море, темнеющую стену Братской ГЭС с работающими на гребне кранами и непрерывным потоком грузовиков. Работа кипела, не все агрегаты пущены. И меня словно торкнуло:

– Где живете, бабушка?

Старушка помолчала, щурясь близоруко на море. Мне показалось в уголках ее глаз блеснули слезы. Так и есть, взяла кончик повязанного платка, промокнула щеки.

– Там жила, там и живу, сынок, – кивает на море, чьи волны накатывают на берег. – Матёра наша под затопление пошла. Мы и так, почитай, сколько годков на острове прожили, не очень-то и до берега доберешься, лодку надо, грести надо, а потом и до центральной усадьбы путь неблизкий. Но старики-то давно свыклись, это молодым удобства подавай, культуру, кино, значит. Эх, да что говорить, много таких деревень там осталось…

Мне даже зябко стало, как представил почти апокалиптическую картину всемирного потопа местного масштаба. Перекрытая плотиной Ангара выходит из русла, разливается по пустоши, на которой не осталось ни деревца, поскольку все спилили, очищая будущее ложе Братского моря, чтобы стволы не попали в водоводы ГЭС. Наступающая, бурлящая, кипящая вода захватывает все новые и новые участки земли, воцаряясь навеки там, куда ей раньше хода не было.

И еще мне видятся ветхие деревеньки, что робко теснятся на пустоши, словно никто не озаботился сносом покосившихся домишек, и, более того, никто не вывез жителей, отчего на улицах продолжается медленное, тягучее течение сельской жизни, не настоящей, конечно же, а какой она мне, городскому муравью, воображается.

– Отселители приезжали, – сказала старушка, будто расслышав мои мысли. – Предупредили, мол, попадаем в зону затопления. Хотя до этого баяли, будто как жили на острове, так жить и будем. Куда нам оттуда податься? От могилок родительских, от домов, от скотины? Некоторых, конечно, дети к себе увезли, в другие деревни, а то и в город… другие сами пошли в новые дома, какие колхоз дал… да только мало таких было. Все больше такие, как я… Круглая сирота, куда ни глянь. Мужа и сыновей на войне убили… Внучка была, в город уехала, ни слуху, ни духу от нее, ни письмеца, ни открытки… соседка бает, убили, мол, ее. Ежели не пишет твоя Нюшка, не приезжает, гостинцев не шлёт, да и никто из земляков в городе ее не встречал, то как есть – в сырой земле лежит…

– Как ее зовут, бабушка? – Тяну из кармана блокнот – записать. Или сделать вид, что записываю. Но обещаю: – Попробую отыскать.

– Так Нюшкой-то и звали. Только… только не надо её, милок, искать. Зачем? Кабы хотела, кабы могла, так завсегда в деревню вернулась. Только кто из нынешней молодежи возвращается? Тем более сюда, в воды, – она кивнула на море.

Я тоже посмотрел на Братское водохранилище. Всем ты хороша, ГЭС, но сколько ради твоего электричества приходится земель затапливать, сколько деревень на дно опускать, не сосчитать. Не счесть деревенских атлантид, что покоятся под толщей электрических вод.

– А ты не переживай, сынок, – сказала старушка, погладила меня по плечу сухонькой ладошкой. И вновь я вздрогнул, опять она прочитала или услышала мои мысли. – Вот к нам недавно заглядывал такой жалельщик за землю Сибирскую… тоже писатель… Валя… а как по батюшке, по фамилии – запамятовала. Плавал, плавал туда-сюда, расспрашивал – что да как, как отселяли, как дома жгли, как могилки переносили, даже про домовых выспрашивал, а ведь про домовых сейчас мало кто вспоминает, религия, говорят, отрава для народа…

– И что? – приезжий писатель заинтересовал. Странно, но до сих пор никто мне о нем не говорил. Валя… Валентин? Нет, не знаю, из молодых, наверное.

– Говорили, он из наших мест, из Аталанки, которая тож окитежилась, как море разлилось, только от нас мальцом еще уехал. Но вот тянут корни обратно, тянут… только многого не понимает он, долго в городе прожил, деревню слишком любит…

– А что, бабушка, деревню и любить не за что? – Старушка удивляла парадоксами.

– Любить – одно, а жить – другое. Жизнь понимания требует, а любовь, – старушка махнула рукой, – придет и уйдет, не заметишь. Вот и он ничего так и не понял, хотя пытались объяснить: окитеженье произошло, нет в этом ничего плохого, сколько таких по земле нашей происходило и происходить будет.

– Что такое – о… оките… окитеженье? – Слово казалось и нелепым, и смутно знакомым.

– Так неужто про град Китеж не слыхал, сынок? – удивилась бабушка. – Тот, что давным-давно на дно Беловодья ушел, да так там и остался? Вот вослед ему и деревни наши уходят, чтобы силу свою вот ей передать, плотине, – и снова ударение на последней букве. – Мы силушку копили-копили, теперь её черед эту силу преумножить, подарить людям. Не еликт… еликтри… тьфу, господи, не еликтричество она ведь вырабатывает, а силу окитижей в свет превращает, вот оно как, вот оно…

Нюшка («А теперь за здоровье Уэллса!»)

Субъектность – это не только стихия! Это еще и стихи…

Э. Ильенков «Афоризмы»

Я сидел в красном уголке и на общественных началах торговал книгами. Идея парторга – расположить товарища поэта рядом с продуктами труда его и его товарищей по писательскому цеху, заодно поглядеть – чем интересуется, что читает молодежь Братска. Такие торговые точки разбросаны по всему строительству. Во время экскурсий натыкался на них порой в самых неожиданных местах: вагончиках и бытовках, в столовых, на свежем воздухе на расстеленных на траве одеялах, в красных уголках общежитий и палаток-времянок, какие еще попадались и где жили первостроители, открещиваясь променять аскезу быта на расслабление духа и плоти благоустроенных квартир.

– «Новый мир» уже поступил?

– А из «Философского наследия» что-нибудь новенького нет? Гегеля давно жду, но почему-то не издают, тянут.

– Ленина «Государство и революция» не подвезли? А я ведь заказывал! В библиотеке есть? Так я знаю, там и брал, но хочется свой экземпляр иметь, чтоб и на работу, и в свободное время полистать, поконспектировать…

Это не показное, не нарочитое. Лежат и томики так называемого чтива. Детективы, фантастика, романтика. Их тоже берут, но не слишком охотно, неуверенно. Откроют, полистают, вернут на прилавок, опять возьмут, осторожно придерживая локтем пачку отобранных книг – философия, история, политэкономия. Очень хорошо расходятся красные томики стенографических отчетов и материалов двадцать второго съезда КПСС, тонкие брошюрки с материалами пленумов, отдельными выступлениями и статьями Н.С.Хрущева со товарищами. Что называется «влет» разошелся увесистый двухтомник «Братская ГЭС» – сборник документов, посвященных ее строительству: указы, отчеты, постановления, стенограммы, статистика; равно как разбираются альманахи «Это было на Ангаре», «Полюс мужества», «Огни Ангары», «Остров Братск»…

Только здесь и теперь вспоминаю – люди повсюду с книжками. В запыленных и промасленных робах строителей, которые в перерывах не режутся в карты и не бьются в кости, а сидят над книгами, некоторые даже и с блокнотом, со школьной тетрадкой, куда выписывают что-то с раскрытых страниц.

И поэзию хорошо разбирают. То ли узнают в продавце приехавшего на стройку поэта, то ли действительно жить не могут без поэтических строк Пушкина, Есенина, Маяковского, и даже Евтушкова, чьи сборники «Шоссе Энтузиастов» и «Обещание» расхватываются пуще горячих пирожков по соседству. Некоторые просят автограф. Как вот эта девица – маленькая, плотненькая, крепко сбитая, с румянцем во все щеки:

– Бетонщица Нюшка Буртова, – диктует она мне, а я откуда-то многое про нее знаю – про те двести процентов, которые она дает каждую декаду и никому за ней не угнаться, перехватить переходящее красное знамя. Источник знания мне неведом. Словно на ухо прошептали.

– А товарища Уэллса у вас нет?

От неожиданности даже ручка соскальзывает по бумаге, добавляя к широкому автографу ненужную завитушку.

– Уэллс нам не товарищ, – пытаюсь пошутить. – Постой, постой, а не твою ли бабку намедни встретил с букетом жарков?

– Её, её, – смеются подруги и друзья, все как на подбор крепкие, с такими же спелыми румяными щеками. – Она часто нам цветы приносит! Только Нюшка её стесняется. А чего стесняться? Мировая бабушка!

– Заговаривается она, – краснеет румяная Нюшка, и не поймёшь – то ли от стыда за бабку, то ли от здоровья щедрот. – Ну ее… Живет в центральной усадьбе, в Усть-Уде, а всё выдумывает про деревню нашу, будто она каким-то там Китежем стала…

– Религия – опиум для народа, – бригадир Аркаша Рубацкий веско звякает цепями на поясе высотника-монтажника. – Не переживай, Нюша, ударим повышенными социалистическими обязательствами по мракобесию и русалкам!

– И по Уэллсу заодно, – вступает комсорг Боря Рубацкий. – И ничего, что он в Братскую ГЭС не верил, главное – мы в нее верим, вон какие обязательства сообща выдвинули, только трудись!

Аркаша крепче прижимает к широкой груди пухлые тома «Капитала», не новые, судя по потрепанному виду и многочисленным закладкам от предыдущих читателя – библиотечные. У Бориса подмышкой столь же зачитанный том – «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина.

– Про какого Уэллса толкуете? – Меня разобрало любопытство. – Который с Лениным встречался?

Нюшка прыскает в ладошку, будто очень смешное сказал:

– Ну что вы, товарищ Евтушков… (– Можно просто Эдуард, – предлагаю) да… Эдуард… Он совсем молодой, но тоже из Англии. Решил на мотоцикле все наши ударные стройки объехать и лично убедиться – к восьмидесятому году советские люди будут жить при коммунизме… Вот и к нам приехал…

Слово за слово, и после работы, когда сдаю пост за книжным развалом, изрядно за день поредевшим, отчего трехлитровая банка, играющая роль кассы, доверху набита монетами и купюрами, мы с Нюшкой прогуливаемся по берегу Ангары, любуемся огнями сварочных агрегатов, вспыхивающих там и тут на теле плотины, отчего она кажется не темной громадой, а пологом звездного неба, протянутого поперек реки. Нюшка рассказывает о своей жизни, я делаю пометки в блокнотике, и в голове возникает:

И меня, как ребенка, схватила

С беззащитным укором в глазах

Недостроенная плотина

В арматуре и голосах…

Строфы складываются удивительно легко и просто, я целиком захвачен их потоком, мне даже кажется, будто это Нюшка вдруг перешла на язык поэзии, перелагая свою краткую, но богатую жизнь в поэму. Когда же поставлена точка в главе, обнаруживаю себя на лавочке под ярким фонарем, мимо прогуливаются парочки, поглядывая и улыбаясь, ибо вид мой должно быть нелеп – взлохмаченные волосы, остраненный взгляд и блокнот. А чуть дальше, ближе к берегу, люди с мольбертами рисуют широкий простор Ангары с видом на ГЭС.

– Где Нюшка? – спрашиваю себя и озираюсь. И ощущаю ответное покалывание в подушечках пальцев, которыми сжимаю блокнот.

«Здесь я, товарищ поэт, здесь, стала плотью и кровью вашей живой поэмы, ведь стихи – это тот же свет!»

Большевик («Не будет в душах света – нам не помогут никакие ГЭС!»)

Ленинские слова о неисчерпаемости электрона следует в полной мере отнести и к электрическому току.

Э. Ильенков, С.Капица «Марксизм-ленинизм и диалектика природы электричества»

В гастрономе в отделе вино-водочных изделий – никого. Продавщица в белоснежном халате и белоснежной наколкой на бабетте, подперев щеку, с интересом слушает по радио торжественный голос диктора:

«Докладываем, что строители, монтажники и эксплуатационники Братской ГЭС ввели в действие последние два гидроагрегата. Крупнейшая в мире гидроэлектростанция достигла проектной мощности три миллиона шестьсот тысяч киловатт и выдала в энергосистему Восточной Сибири с момента начала эксплуатации первых агрегатов десять миллиардов киловатт-часов дешевой электроэнергии».

– Праздник-то какой, – говорю, стараясь привлечь внимание, а сам оглядываю полки, которые сделают честь не только столичному гастроному, но и «Березке». Тут запросто стоит даже заморское пойло – джин, виски, ром. Но меня больше привлекают знакомые картинки с Братской ГЭС, обрамленной осенним лесом. «Братовка особая».

– И не говорите, – машет рукой продавщица. – Сколько строили, строили и вот, построили.

– По вам незаметно, что праздник, – улыбаюсь. – Народ не торопится.

Продавщица непонимающе смотрит на меня, потом прыскает в ладошку.

– Ну, вы скажете, товарищ! У нас никто и не пьет. Это на первых порах, когда еще Ангару перекрывали, каждый трудовой подвиг по привычке проклятой водкой отмечали. А водка что? Травматизм. Алкоголизм. Удар по семейному бюджету. Но как гидроагрегаты ввели, электричество дали, народ образумился, на сладкое перешел – конфеты, пирожные, ойло союзное. Я вот тоже хочу в кондитерский перейти, но ведь и здесь кому-то надо…

Я взял графинчик, стакан, закуску, огляделся, и только теперь заметил одинокую фигуру за столиком-стойкой, под которым на крюке висела авоська. Человек пил.

– Можно? – спросил я. – А то как-то одному…

– Поэтам у нас везде можно, – сказал человек. – А я – Карцев, инженер-гидростроитель.

– Удивительно, – говорю я. – Праздник в городе, а народ не пьет.

– Почему же не пьет? – Карцев наполняет наши стаканы. – Лимонад пьет, квас пьет, чай, компоты… Вот эту отраву только не пьет. Я, наверное, последний такой в Братске. Последний из могикан. Ну, да мне можно…

Лицо его напоминает Падунский утес – словно высеченное из камня, вырезанное в граните ангарскими ветрами.

– Я где только гидростанции не строил, по всей стране и сам ездил, и меня возили, как зэка… Днепрогэс, Узбекистан, Магнитка, на Кавказе строил во время войны… Да, – покачал он головой. – Сверху «хейнкели», а мы под обстрелом и бомбежкой скалы долбим, потому что фронту необходимо электричество.

– Донос?

– Что? А, ты про ГУЛАГ… нет, не донос… дурость моя… Даже и не пойму – правильно посадили или нет. Хотя, если реабилитировали, то, значит, несправедливость имелась. Понимаешь, поэт, Ленина мы оживить хотели.

Прежде, чем хоть как-то успеваю отреагировать, он постучал пожелтевшим ногтем по стакану «братовки», и я вновь замечаю удивительное – в прозрачной жидкости вспыхивают и гаснут яркие огоньки. И вот граненые емкости заполняет ровное сияние, похожее на свет электрической лампочки.

– Вышли на проектную мощность, – Карцев поднял стакан, пододвинул ко мне, чокнулись.

Возможно, электричество в жидком виде именно такого вкуса – бодрящее, освежающее, без единой капли алкоголя. Как чистейшая горная вода. Не веря собственным ощущениям, я присмотрелся к наклейке на бутылке и только теперь сообразил – нигде не указано водочное родство «братовки», лишь крохотными буковками по низу: «Напиток изготовлен с использованием рабочего напряжения в 220 вольт».

– Как же вы хотели Ленина оживить? – Пожалуй, этот вопрос интересует меня даже меньше, чем происходящее в стакане, но разглядывать его – уподобляться конченному алкоголику.

– Понятно как – электричеством, – Карцев подцепил из консервной банки рольмопс, покрутил так и сяк, разглядывая скрученную тушку сельди с кусочком лука внутри, но все же отправил закуску в рот. – Мы ведь понимали: план ГОЭЛРО – не просто так. Почему этот… как его? – Посмотрел на меня, постучал вилкой по столешнице. – Да, Уэллс! Почему он Ленина кремлевским мечтателем назвал, знаешь?

– Догадываюсь, – я чуть не поперхнулся от жгучей остроты закуски. Словно рольмопс принял на себя львиную долю ритуала распивания водки. – Уэллс не верил, что после Гражданской войны можно построить хоть одну электростанцию.

– Ошибаешься, – Карцев покачал из стороны в стороны вилкой с очередной наколотой тушкой. – Электричество республике Советов необходимо было не только для ликвидации разрухи, но и для оживления, понимаешь? Оживления! А это очень энергозатратный процесс.

– А… ну-да, – промямлил я, даже не представляя как реагировать. Вызывать скорую психиатрическую помощь? А она здесь имеется? Не столица, всё же, где полежать в психушке – своего рода знак инициации, как для бывших друзей и знакомых Зоиньки. – «Франкенштейна» читал…

– Сколько молодых коммунистов, настоящих бойцов полегло в Гражданской? Не счесть! С кем социализм строить? С нэпманами?! – Карцев рубанул по столу кулаком, бешено глядя на меня. – Вот и выходило, без оживления не будет и социализма. А для этого и нужна электрификация. Вот мы и строили, давали стране электричество, мечтая не только товарищей вернуть, но и Ленина…

– Мы вырвем, вырвем Ленина у смерти и вырвем из опасности любой, – прошептал я, но Карцев расслышал и внезапно успокоился. Разлил по новой. Опрокинули, зажевали рольмопсиной.

– Ничего у нас не вышло. В пятилетних планах предусматривалось выделение части электричества на оживление, но по остаточному принципу. Однако остатков не было. Готовились к войне, после – восстанавливали разруху, вкалывали как черти, не жалея себя… И какая разница – в лагере ты или не в лагере?! Давали и по двести, и по триста процентов, в лагере проще, ничто и никто не отвлекает… А потом… Всех под одну гребенку реабилитировали, и правых, и виноватых. Скопом. Бывших большевиков, бывших полицаев, мать их… Коммунизм теперь строим, до восьмидесятого года всего ничего, рукой подать, опять надо жилы тянуть, не до воскрешения.

Диспетчер света («Знает Изя: много надо света…»)

Формирование таких мощных узловых субъектностей, к которым относится Братская ГЭС, остро поднимает вопрос исследования их свойств, которые до последнего времени представлялись своего рода фантастическими. В частности, речь идет о путешествиях во времени…

Э. Ильенков, Н.Козырев «Полемика о причинной и несимметричной механике»

– Привет, Изя, – сказал Карцев сидящему за пультом седому человеку. Тот повернулся, похожий на командира космического корабля, если бы не белый халат, изможденное лицо и металлическая улыбка вставных зубов. На пульте вспыхивают огоньки, руки диспетчера порхают над кнопками и тумблерами, и я словно слышу гул электрических рек, столь же могучих, как Ангара, но послушных человеку, а точнее – вот этому человеку со смертельно бледным лицом и стальными зубами. Странно, почему стальными? Не похож он на урку, которые носят такие фиксы для пущей острастки фраеров ушастых.

– Посторонним сюда нельзя, товарищ Карцев, – мягко улыбается Изя и виновато смотрит на меня, словно подтверждая – укор адресован мне, но при этом он, Изя, ничего не собирается предпринимать, чтобы удалить постороннего из диспетчерской.

– Он не посторонний, товарищ Кремер, – строго говорит Карцев. – Это, можно сказать, наш штатный поэт. Пишет поэму про нас, про Братскую ГЭС. Про тебя обязательно напишет, если расскажешь свою жизнь. Мы тут в рюмочной опрокинули по стаканчику… нет-нет, не подумай, Изя, всего лишь «братовку», а она, сам знаешь, какая во время пиковой нагрузки. «Боржоми». «Нарзан».

Кремер качает головой, продолжая застенчиво улыбаться. Пальцы, как у пианиста, извлекают из сложнейшего органа пульта еще более сложную мелодию, вернее, даже не мелодию, а, быть может, симфонию. Симфонию света.

– Вы похожи на музыканта, – говорю.

– Я и есть музыкант, – отвечает Изя. – То есть, был им… до войны… я тогда в Риге жил, играл на рояле. Говорили из меня получится очень неплохой исполнитель…

– Как Ван Клиберн? – Я не силен в именах выдающихся пианистов, поэтому называю то, что у всех на слуху.

– Ван Клиберн – гений, – серьёзно говорит Изя. – Гениальность – тяжкий дар, от которого нет ни возможности, ни сил человеческих отказаться. Поэтому… поэтому я – не гений… Впрочем, какая разница? Мой талант здесь пригодился. Извлекать из потоков электричества симфонию света, кантаты заводских станков, фуги молодежных строек – чем не задача для бывшего музыканта?

– Изя сидел в фашистском концлагере, – негромко сказал Карцев, но Кремер услышал.

– В гетто, – поправил он. – В Рижском гетто, в городе, где я родился и счастливо жил, где влюбился… первый и последний раз в жизни… в городе, где до поры никто не разделял – еврей ты, латыш или немец, а потом друг детства называет тебя пархатым жидом и доносит в комендатуру… После всего, после войны я не смог там оставаться, ходить по улочкам Риги, смотреть на людей, будто ничего не случилось… Конечно, большая часть ни в чём не виновата… разве что в молчаливом согласии. И вот я здесь, – сгорбившись было Изя вновь выпрямился, откинул седую голову слегка назад, занес над пультом руки с тонкими твердыми пальцами.

Я ожидал, что пальцы ударят по кнопкам-клавишам, и я услышу симфонию Братской ГЭС, но руки Кремера застыли, потом медленно упали, повисли безвольно.

– Хотите? – слабо спросил он. – Товарищ поэт?

Не сразу поняв, о чем он спрашивает, я все равно кивнул. Конечно, хочу.

Он усадил меня рядом и объяснил, что нужно делать, какие кнопки нажимать, отслеживая сигналы на световой схеме электрических рек. Братская ГЭС давала начало десяткам крупных потоков, они, в свою очередь, разделялись на более мелкие, мельчайшие. Как сосуды, прорастающие в тело, чтобы донести живительную кровь до каждой клеточки – завода, фабрики, стройки, улицы, магазина, квартиры.

Мне жутковато от такой ответственности, но Изя погладил меня по плечу:

– Ничего не бойтесь, она подскажет.

Она? Кто она? Не успеваю спросить, потому что в это мгновение перестаю существовать.

Я – свет.

Я – поток.

Я – волна.

Я – тело электрическое.

Могучая субстанция, извлеченная алхимией строительства, беспримерного героизма, взогнанная альтруизмом, очищенная до невозможной чистоты абсолютного света усилиями сотен тысяч коммунаров, строящих коммунизм, и теперь щедро раздаваемая – на заводы и фабрики, где эта субстанция трансмутирует грубую материю, отягощенную злыми стихиями земли, в чистейший продукт человеческого гения.

Машины, преображенные братским электричеством, не ломаются и почти не требуют заправки; одежда, прошитая стежками братских электрических разрядов, идеально сидит на каждом, кто ее носит, превращая женщин в красавиц, а мужчин делая не только мужественными на вид, но и вдохновляя на мужественные поступки, ибо в таких костюмах, рубашках, спецовках и даже самых обычных ватниках невозможно совершать недостойные коммуниста дела и нарушить хоть одну букву кодекса строителя коммунизма.

Полноводная электрическая река заливает темные города, освещает и освящает их, но отнюдь не той религиозно-мракобесной выдумкой про фаворский свет, а подлинно братским светом, светом, который изгоняет клочья тьмы, злобы, стяжательства, тоски, лени даже из самых удаленных от главных проспектов улиц. Братский свет освещает людей, когда они возвращаются с тяжелой смены, привычно направляя стопы к ближайшей рюмочной или пивной, но вдруг останавливаются перед газетным киоском, перед книжным развалом, и вот в их руках «Правда», «Труд», «Новый мир», «Ангара», томики стихов и прозы, толстые тома классиков, которые тоже пронизаны братским свечением, ибо и в них примесь братского электричества, поэтому нет нужды искать освещение, чтобы прочитать хоть строчку, достаточно света, излучаемого каждой страницей.

Но вдруг натыкаюсь на плотину, на преграду, что не дает двигаться дальше, мрачный сгусток на острие прошлого, куда обязательно надо проникнуть, ведь я – не только электричество, но и поэт Евтушков, я – человек и гражданин, и не потерплю препятствий на пути света: я усиливаю напор, пока тьма не рассеивается, и передо мной распахивается вытоптанная площадка, окруженная мрачными лагерными бараками, колючей проволокой и вышками с часовыми, которые со злобными ухмылками наблюдают за происходящим.

Остриженная налысо тоненькая изможденная девушка в расхлестанной полосатой робе и почему-то добротных лакированных сапогах бежит, спотыкаясь, по кругу, в центре которого стоит, уперев руки в крутые арийские бедра та самая белокурая бестия, которой предназначалось выжечь огнем и мечом всех нечистых и заселить освобожденные жизненные пространства Lebensraum im Osten расой господ. Девушка с огромными глазами ангела делает круг за кругом, силы иссякают, вот она спотыкается, падает, пытается подняться. Бестия жутко разевает пасть, и мне кажется, что вижу в ней не зубы, но клыки, рука хищно скребет кобуру, и легко догадаться, что произойдет.

Не хочу и не могу этого допустить. Не для того поток могучего братского электричества пронзил пространство и время, чтобы я оказался лишь бесплотным и бессильным свидетелем. Окутываю упавшую девушку теплом и светом, поднимаю невесомое тело и возношусь туда, где нет и не может быть мрачной тьмы.

Звонит телефон. Будто будильник, открываю глаза. И вижу улыбку Изи.

– Простите, я сейчас, – говорит он. – Жена звонит, мы в одну смену стараемся дежурить, чтобы потом вместе идти домой.

Он прижимает к уху трубку:

– Да, Ривочка, да… еще недолго, вот уже Карцев здесь, ему и передаю смену… Все хорошо, не переживай… Жди… жди…

И только теперь понимаю, что изменилось в Изе.

Улыбка больше не отливает сталью.

У него обычные зубы, без единой коронки. Даже золотой.

Не умирай, Иван Степанович («Создатель спутников и ГЭС»)

Диалектика любой субъектности такова, что роль личности в ней возрастает многократно.

Э. Ильенков «О роли личности в истории субъектностей»

– Тут такое дело, товарищ Евтушков, – секретарь горкома неловко поправил накинутый на плечи белоснежный халат, посмотрел на сидящую рядом со мной Зоиньку, огляделся в поисках седалища, увидел табуретку, заставленную пузырьками с лекарствами, наклонился было к ней, но тут же выпрямился. – Как себя чувствуете, товарищ Евтушков?

– Всё хорошо, – махнул рукой. – Надоело валяться из-за такой ерунды… Подумаешь, сознание потерял от переутомления…

– Нет-нет, товарищ Евтушков, вам следует себя беречь… Я сделал строгое внушение и Карцеву, и Кремеру…

– Напрасно, они тут совершенно ни при чем, – сказал я. – Даже наоборот, очень помогли с материалом для поэмы, – похлопал по лежащей на животе тетради.

– Да, вот… материалы! – воскликнул секретарь. – Я ведь для этого и пришел… Повод, правда, не совсем торжественный, что ли… даже наоборот, печальный повод… Скончался Иван Степанович, готовим траурный митинг. И хорошо бы, товарищ поэт, чтобы прозвучали там ваши стихи, написанные, так сказать, по горячей судьбе этого выдающегося человека…

За время пребывания в Братске я слышал сотни, если не тысячи имен-отчеств и фамилий передовиков, ударников, членов коммунистических бригад, победителей соревнований, зачинщиков и изобретателей, энтузиастов и передовиков, но вот имя Иван Степанович… нет, ничего в голову не приходило, но секретарь говорил о нем с такой уверенностью в мою посвященность, что постеснялся переспрашивать. Зоинька меня просветит.

– Сможете?

– Постараюсь, – сказал я, а когда секретарь вышел, обратился к Зоиньке: – И кто такой Иван Степанович? Бывший секретарь горкома?

– Великий человек, – и в словах Зоиньки я не уловил ни нотки насмешки. Сказано чрезвычайно серьезно, даже торжественно. – Всё, что видишь вокруг, создано и его трудом. Город, плотина, линии ЛЭП, дороги, машины, корабли, спутники…

– Даже спутники? – растерянно переспросил я, лихорадочно пытаясь подыскать хоть намек на профессию этого, судя по всему, незаурядного человека.

– Даже спутники, – кивнула Зоинька. – Гагарин без него не смог бы отправиться в полет, геологи не открыли бы новых месторождений.

Я терялся в догадках. Генеральный конструктор? Партийный деятель? Ученый?

Зоинька с печальной улыбкой смотрела на меня, словно догадываясь, кого именно перебираю в уме, и отрицательно покачивала головой: не то, мол, не то, бери выше, выше, выше… Куда выше?!

– Пойдем, – будто сжалилась, взяла за руку и повлекла по коридору больницы. Запахивая халат, я зашаркал за ней в тапках не по размеру, спотыкаясь, чуть не теряя их, и, в общем-то, не слишком желая смотреть на то, что предстояло увидеть.

Мертвое тело.

Отдельная палата, переделанная в небольшой, даже сказал бы уютный зал для прощания. Обычная больничная койка, застеленная белоснежным бельем, на фоне которого выделялась фигура покоящегося. Она казалась гигантской, будто не человек, но великан на скорбном больничном ложе. Я замешкался в дверях, но Зоинька тянула за собой – ближе, ближе, и мне пришлось переступить порог.

Почти все свободное пространство палаты заполняют цветы. Знакомые уже жарки. Палата охвачена цветочным пламенем с запахом лесной свежести, а не того одуряющего и какого-то искусственного аромата декоративных цветов – бархатистых роз и «вечно зеленых» красных гвоздик. Пахло лесом, пахло влажной после дождя землей, ягодами, грибами, пахло свежеиспеченным хлебом, парным молоком. На меня накатывали волны все новых и новых ароматов, хранимых в детской памяти, а теперь переживаемых вновь: деревенского дома, распаханной земли, морозного утра, тулупа, пирогов, варенья, грибной похлебки, бани…

Только мертвым телом не пахло. Ни единого намека на тлен, на болезнь, на больницу. Даже лицо Иван Степановича, казалось, принадлежало уснувшему после трудной, но благородной работы богатырю. Богатырю, пришедшему не с ратного поля, но с пахоты, с косьбы, со стройки всем миром, и прилегшего на ложе не для сна, а лишь смежить накоротко веки, дать себе отдохнуть несколько минут, не больше, а затем восстать, развернуть могучие плечи, напрячь руки и вновь взяться за дело, которое никому не под силу, кроме этого великана.

Землепашец. Хлебопек. Крестьянин. От корней. От сохи. Человек, без трудов и подвигов которого ничего невозможно в нашем мире. Создатель спутников и ГЭС. Ибо все взаимосвязано, взаимозависимо, пронизывает и прорастает друг в друга мириадами тончайших нитей сил, энергий, вибраций. Разве можно представить геолога без куска хлеба и банки сгущенки в рюкзаке? А что сможет строитель, если в столовой не будет горячего обеда – борща, картошки, котлет? И даже космонавт, летящий по небесной радуге параболы, достает из упаковки кусочки свежего хлеба из пшеницы, взращенной этими вот руками, что сейчас покоятся на груди великана-трудника, похожие на корни могучего древа, которым только и под силу рыхлить каменистую почву, превращая скудость в плодородие.

И не только Ивану Степановичу уготовано почетное и уважаемое место в сложнейшем узоре человеческих сил, преобразующих мир, но и мне, обычному поэту, тоже найдется место, может, не столь важное, не такое незаменимое, но ценное и необходимое.

Кому?

Кому необходимое?

Насосная станция («Я был везде…»)

Субъектность нельзя отождествить с какой-либо телесностью, как делали мистики прошлого, выискивая, например, возможность восстановления полной телесности бога в виде т. н. Адама Кадмона. Но невозможно представить субъектность без телесности, что будет таким же идеалистическим редукционизмом, как редукционизм материалистический, о чем предупреждал Ф.Энгельс в работе «Диалектика природы и субъектностей».

Э. Ильенков «Диалектическая логика субъектностей»

– Вы должны ее услышать, товарищ Евтушков, – обернулся ко мне Феликс. Мы спустились на множество пролетов вниз по железной узкой лестнице. Влажный бетон в тусклом свете редких фонарей, забранных стальными решетками, покрывали капли, неприятно напоминающие слизней. Студенистых, мутных. Гул шагов отражался от стен колодца, наполнял его низким гудением, будто мы внутри человеческого сердца, в перекрестье важнейших кровотоков живого организма.

Да так, в каком-то смысле, и было. Не случайно Арон Маркович настоял, чтобы мне разрешили спуск в насосную станцию, а инструктор, подписывая допуск, посмотрел на меня с плохо скрываемой жалостью. Бедолага, мол, и куда же тебя отправляют?!

– Кого? – спросил я, плотнее запахивая прорезиненный плащ, под которым слои утепленного белья, ватных штанов, ватников, и даже свитеров из верблюжьей шерсти, пожалованные мне во временное владение Феликсом, которому их от щедрот привез корешок, водолаз с Балтики. Такие свитера одевались под водолазное облачение. Не знаю, как на Балтике и ее холодном дне, но здесь стылый воздух играючи преодолевал все утеплители, впиваясь в тело ледяными зубами.

– Ее, – чуть ли не шепотом сказал Феликс, маленький, щуплый, больше похожий на пацана, нежели на смотрителя насосной станции. – Я часто ее слышу. Не в каждый спуск, конечно. Но слышу… слышу…

Насосная станция – сердце ГЭС. Братская ГЭС, как и человек, имела мозг – управление, оснащенное самой мощной ЭВМ; кровеносную систему – водоводы, по которым потоки Ангары устремлялись к турбинам; почки – систему предварительной очистки воды, чтобы ни одна щепа не проникла в водоводы и не повредила лопасти агрегатов; нервную систему, свитую из тысяч километров кабелей, проводов, пронзающих тело плотины во всех направлениях; она имела самые чувствительные рецепторы – сотни и сотни датчиков температуры, давления, напряжений в огромном теле бетонно-электрического колосса, забота о здоровье которого являлась главнейшей задачей многочисленных научных коллективов, институтов, КБ, где эти данные обрабатывались, заносились в таблицы и выстраивались графики, превращались в сухие строки научно-инженерных отчетов и одностраничные выжимки рекомендаций как и дальше поддерживать здоровье Братской ГЭС на высочайшем уровне.

Щуплого Феликса можно сравнить с кардиологом мирового класса.

– Вот! – Он остановился, поднял палец, и поначалу лишь глухой гул Ангары обтекал нас, но я вдруг различил в нём отдельные слова, так глаза постепенно привыкают к темноте, вычленяя лишь смутные тени, а затем обнаруживая в них все новые и новые детали. Так и сейчас: «всё… всё… всё… всё моё… всё моё… всё моё твоё…»

– Всё моё – твоё, вот как! – повторил Феликс. – Понимаешь, товарищ поэт, что это значит?

– Что? Что это значит?

– То, что она… она… – Феликс перегнулся через перила ко мне, дохнул на меня неожиданно теплым воздухом. – Живая! Вот оно как! Живая!

Меня пробил озноб. Феликс заметил как я ежусь, засмеялся:

– От непривычки, товарищ поэт. Сейчас придем, недолго осталось, – и вновь шагает по лестнице, насвистывая. – Она ведь тоже не любит всякого к сердцу своему допускать. Вот и морозит, не каждый сюда и пройдет. Помню, приехал один проверяющий, аж из Москвы, и говорит – желаю, товарищ Феликс, взглянуть на вашу работу, есть, мол, у нас… у нас! Понимаешь?! У нас есть сомнение, что вы правильно выполняете процедуры по уходу за насосной станцией. Ну, ладно. Повел его, любезного, сюда, в сердце нашей Братской ГЭС… так его вот здесь и прихватило, представляешь? Сердце! Сроду человек сердцем не страдал, как выяснилось, когда я его на себе вынес, а тут – на тебе! Случайность, думаешь?

Я ничего не думал, меня колотило, зубы стучали. Но я упрямо двигался вслед за Феликсом, и казалось – этот шаг станет последним, заледенею, обращусь в лед, в сосульку, но это даже лучше, потому как идти дальше не оставалось сил, почти не оставалось, но каким-то чудом обнаруживался крошечный их запас, немного, всего лишь на очередной шаг, а затем – на другой, третий…

– Милый, ты продрог, небось? Милый, ты не бойсь. Милый, ты ко мне иди…

Голос Братской ГЭС! Я слышал его! Она говорит со мной! До этого я лишь ощущал ее присутствие, затем – взгляд, который не отпускал ни на минуту, не преследующий, не выводящий из себя, не похожий на бред параноика, страдающего манией преследования, а добрый и заботливый, слегка грустный, чуть насмешливый. И вот, она заговорила…

– Пришли, – сказал Феликс. – Насосная станция. Сердце.

Я смотрел и поражался. Лабиринт труб. Больших и маленьких. Прихотливая вязь, запутанные сочленения, и внутри всего этого – пульт с одиноким креслом, на которое наброшен прорезиненный плащ. Феликс не стал садиться, уперся руками в край пульта, гораздо меньшего, чем тот, за которым творил электрическую симфонию Изя Кремер.

– Так-так-так, – сказал Феликс. – Так и думал…

– Что-то не в порядке? – обеспокоился я.

– Ну-ка, товарищ поэт, подсоби, – Феликс отталкивается от пульта, наклоняется и ухватывается за скобу массивного люка в полу. Я берусь за другую скобу, рывком поднимаем люк. Под ним – вода. Тяжелая, вязкая, тусклая, пронизанная яркими вспышками крошечных огоньков.

Феликс раздевается. Бросает на спинку кресла второй плащ, подходит к шкафчику, распахивает его, складывает, вешает все остальное. И вот он только в потешных семейных трусах, зябко потирает предплечья.

– Как выходить помнишь? – Киваю. Дорога простая – вверх по винтовой лестнице. Заблудиться невозможно. – Ну, тогда не поминай лихом, товарищ поэт, – Феликс протягивает мне руку, затем подходит к люку и солдатиком, без всплеска исчезает в воде.

Феликс – не только кардиолог гидроэлектростанции мирового уровня. Феликс – лекарство. Феликс – витамин.

Не тороплюсь. Не для того так долго и трудно шел сюда, чтобы сразу назад. Слишком много вопросов накопилось. К ней. К Братской ГЭС. Хочу их задать.

И услышать ответы.

Тени наших любимых («Должен ты против солнца поставить любимую женщину…»)

В одной из недавних статей, посвященных физике субъектностей, говорилось о возможности существования резонансов между личностью и субъектностью. В результате такого резонанса личность становится как бы человеческим воплощением субъектности, ее личностным измерением. Но подтверждение подобного эффекта требует дальнейших экспериментов…

Э.Ильенков «Философские основы науки о субъектности»

Я читал, а Зоинька сидела на койке, завернувшись в одеяло, и слушала. Выходило торопливо, кое-где неряшливо, излишне пафосно, чересчур осторожно, недостаточно хлестко, в общем, то, что именовалось первым черновиком, а как знает любой хороший поэт и прозаик – первый черновик всегда дерьмо. Но даже в ворохе бумаг, что я сгреб со стола, на котором сохли корки хлеба и недоеденные консервы, имелось то, с чем можно работать. Слово. Строфа. Абзац. Страница.

Дослушав, Зоинька сказала:

– Ты прошел еще не все круги.

– Круги? Ада? – попытка пошутить, от которой она поморщилась.

– Посвящения. Роста. Погружения… не могу точно сформулировать, – она потянулась за пачкой сигарет, одеяло сползло с плеча, обнажив тонкую руку. – Может… может все дело… – она замолчала.

– Ну, в чем? В чем?

– Прости, но твоя жизнь складывалась слишком успешно… ты никогда не шел вопреки, не плыл против…

– О. Да! Ты еще не читала моё интервью… – слова Зоиньки задели, и я не замедлил выбросить перед ней самую крупную карту, что имелась в рукаве.

– Нет… не то. Помнишь миф про Эвридику и Орфея? Орфей был лучшим поэтом и певцом, но чтобы стать величайшим, ему не хватало тени.

– Тени? – Я отложил рукопись, взял со стола хлебную корку, задумчиво пожевал. – Что ты имеешь в виду?

– Тень любимой. В Древней Элладе существовало поверье, мол, крепче и дольше простоит тот дом, чье основание положено на тень любимой женщины. Для строителя достаточно физической тени, грубо материальной, но для поэта… – Зоинька задумчиво покачала головой.

Что-то в ее словах беспокоило. Присел на скрипнувшую койку, сгреб Зоиньку в объятия. Такая тоненькая, будто под одеялом ничего и никого нет.

– Мне не нужно тени любимой. Я – поэт грубый, материальный, певец простых вещей. Любимая мне необходима во плоти… – Запустил руку под одеяло, пытаясь нащупать тело Зоиньки, но натыкался лишь на шерстяные складки. – Где ты? Где?

Она выпростала вторую руку, погладила меня по щеке:

– Это придется сделать, милый. Иначе ничего не получится.

Пустота под одеялом озадачивала и пугала. Вот же она – телесная, теплая, пахнущая, но пальцы упрямо нащупывают пустоту, тень.

– Ничего не бойся. Всё будет хорошо, я тебе обещаю, – ее рука взъерошила мои волосы.

А я никак не мог отыскать Зоиньку, словно она и вправду обернулась тенью.

Тенью Эвридики.

Трещина («Все, как повстанцы, к тебе, плотина!»)

Особый интерес представляет случай, когда в результате телесной гибели личности, находящейся в резонансе с субъектностью, она (личность) обретает особую форму существования, наподобие того, как кинопленка сохраняет изображение и голос давно умерших людей.

Э. Ильенков, В.Мессинг «Гипотезы о резонансах»

– Что в городе? – тяжело спрашивает Наймухин в трубку, и по тому, как его лицо, даже не лицо, а грубо вырубленный из скальный породы лик, еще больше хмурится, становится понятным – дела хуже некуда.

Я и сам могу многое рассказать из того, что видел пока добирался сюда, выброшенный из койки тревожным звонком. Срочный сбор на плотине всей бригады Мурашова. Зоинька – из его бригады. И первый, кто попадается нам на темной улице, – лежащий в блевотной луже, обмочившийся, вусмерть пьяный. Такого я здесь еще не видел и, тем более, не обонял, поэтому цепенею, пытаясь сообразить – в Братске ли я? Или снится кошмар?

Но Зоинька бежит вниз по улице, туда, где темнеет громада плотины. ГЭС освещают лишь редкие огоньки, что тоже беспокоит. Случилось нечто. На плотине. И в городе. В городе, по улицам которого бродят пьяные, бьют стекла, задирают прохожих, дерутся между собой, в кровь разбивая опухшие от водки рожи. Откуда-то возникли груды мусора, гниющие отбросы. Воздух, еще днем пронизанный освежающим ароматом электричества и запахом Братского моря, теперь переполнился отвратным смрадом грязного белья, нечистот, забившейся канализации.

Бежим, и мне кажется, будто из темной подворотни вывалится толпа пьяных подростков, примется хватать нас за руки, лапать Зоиньку и требовать у меня сигарет. И тогда придется драться с этой жестокой собачьей кодлой. Без единого шанса на помощь. Потому как доблестной милиции нигде нет. Как нет дружинников. Как нет хоть кого-то трезвого в одночасье спившемся и пришедшим в полный упадок электрическом городе.

Гиндин берет меня за локоть и негромко спрашивает:

– Видели, что происходит?

– Видел, Арон Маркович, – говорю. – И ничего не понимаю… почему?

– Скверное дело, товарищ поэт… не хотели вас беспокоить, но на то и крупнейшая стройка, чтобы на ней хоть раз такие чэпэ случались, будь они неладны. Взгляните, – он подводит к столу, на котором расстелены рулоны схем. Ничего не понимаю, но Гиндин принимается объяснять. Вполне доходчиво. – Шандора, прикрывавшая водоотвод, дала трещину. Она пока сдерживает напор воды, но… в общем, принято решение забетонировать весь водоотвод, пока шандора не рухнула. А это очень, очень сложная задача.

– Мурашов сделает, – говорит Наймухин. Он уже положил телефонную трубку, закуривает. – Лучшая бригада. Первыми удостоены звания коммунистической. Хоть в этом повезло, что трещина обнаружилась в их смену.

– По-хорошему, Мурашова менять надо, Иван Иванович, – говорит Гиндин. – Они всю ночь бетонопровод к шандоре провешивают, а там ледяной воды по пояс. И вода прибывает.

– Надо, – соглашается Иван Иванович. – Но разве они согласятся? Сам понимаешь.

– Понимаю, – говорит Арон Маркович.

Вновь тревожно трезвонит телефон внутренней связи – его легко узнать по отсутствию диска набора номера. Трубку берет Гиндин, слушает, хмурится, трет щетинистую щеку, морщится. Ничего не отвечая, возвращает трубку на место.

– Плохо дело, Иван Иванович, – произносит с видимым усилием. – Шандора дала множество трещин. По всему выходит, что Мурашов не успевает. Необходима мобилизация.

Наймухин кряхтит, мнет папиросину, табак просыпается на пол, но он этого не замечает. Возвращается к столу, нажимает на кнопку:

– Антонина, соедини с Кремером.

– Кремер на линии, Иван Иванович, – тут же отвечает Антонина, словно знакомый мне диспетчер света за мгновение до этого попросил связать его с директором.

– Товарищ Кремер? – Наймухин горбится над переговорным пультом. – Приказываю запустить систему аварийной поддержки агрегатов плотины.

В ответ – мгновение тишины, потом знакомый голос отвечает:

– Запускаю систему, товарищ директор.

Гиндин предлагает:

– Пойдемте, взглянем что и как. Вам ведь это понадобится, товарищ поэт? – В словах ни капли насмешки. Только усталость.

Когда выходим из здания Управления, то не верю собственным глазам. Братск сияет огнями. Кажется, будто в городе, в поселках, районах, домах одновременно зажгли не только все уличные фонари, но и все окна. Ночи больше нет. Электрический свет разбавил темноту до светлой синевы рассвета, хотя восход еще нескоро. Но это не всё. Город проснулся, город ожил. Даже отсюда видно и слышно – улицы заполнены машинами, автобусами и людьми. Потоки их стекаются к плотине. Автобусы и троллейбусы выгружают пассажиров, из кузовов соскакивают на асфальт рабочие, и все движутся к берегам Братского моря и Ангары.

– Что это? – изумляюсь я, но Арон Маркович спускается по лесенке в недра плотины, и приходится следовать за ним – в пронизывающий холод водовода.

Сапоги и прорезиненный плащ помогают мало. Вода хлещет со всех сторон. В узком проходе молча работают люди. У них нет ни сил, ни желания говорить, да и зачем? Они понимают друг друга без слов. Толстая труба протянута под низким потолком. Через нее будут подавать бетон к аварийной шандоре. Шандоре, которая вот-вот рухнет, не выдержав чудовищного напора воды. И тогда… что тогда? Мысль о собственной смерти возникает, но оставляет равнодушным. Что моя жизнь по сравнению с гибелью плотины?

Пол под ногами вздрагивает, теряю равновесие, падаю, накатывает волна, захлебываюсь, пытаюсь встать, новая волна опять сбивает с ног. Сквозь рев прибывающей воды слышу:

– Шандора рухнула! Шандора рухнула!

И понимаю – гибель пришла, но чья-то рука хватает и выдергивает из потока, прижимает к стене, заталкивает в какую-то нишу, где можно выкашлять воду и немного отдышаться.

– Жив?!

– Жив, – бормочу, не очень-то веря самому себе.

– Тогда – вперед!

Ни о чем не спрашивая, ничего не понимая иду вперед, навстречу быстро слабеющему потоку, и, наконец, вижу то, во что уж точно невозможно поверить. Груда бетонных обломков на том месте, где должна находиться аварийная шандора. Не выдержала, рухнула. Но вода… вода переливчатой электрическими огнями стеной стоит неподвижно. Она – жидкое зеркало, по которому пробегает рябь. Вода терпеливо дожидается, когда завершится монтаж трубы и десятки, сотни кубометров бетона хлынут в водовод, запечатывая его.

– Зоя… – вдруг всхлипывает рядом женский голос. – Зоя… там… под шандорой… не успела… не успела…

Природа («…и музыка Моцарта и Пушкина ямба она!»)

Техногенная природа субъектностей не должна заслонять их диалектическую взаимосвязь с животным и растительным миром. И в этом смысле мы можем ввести понятие «техноценоз».

Э. Ильенков, В. Песков «Натурофилософия субъектностей»

Никто не говорил о произошедшем, и мне казалось – так легче. Катер шел по Братскому морю. Я старался ни о чем не думать, тем более вспоминать. Даже не так. Я не прилагал для этого никакого усилия. В голове, в мыслях – пустота. Апатия. Без еды, без сна, лишь провалы в темноту.

Солнце вставало над деревьями, словно огромная шляпка сыроежки, к которой прилипли хвоинки. Казалось, принюхаешься и уловишь тончайший грибной аромат влажности, скрытости, свежести. Мы возвращались к природе. Далеко позади Братская ГЭС и Братск.

– Не понимаю, что произошло, – сказал я тогда Наймухину, ибо больше не знал, что сказать. – Какой-то новый закон природы? Чудо? Фантастика? Я ведь видел…

– Могучая воля трудовых масс, – ответил Иван Иванович, и в этих словах не звучало ни нотки казенщины, что так привычна на партийных съездах, пленумах, конференциях. – Если ей под силу сдвинуть, свернуть с накатанного русла тысячелетний поток истории, то что ей стоит удержать на драгоценные для нас минуты поток Ангары?

– А Зоинька? – И встретив непонимающий взгляд Ивана Ивановича: – Зоя Зерцалова… которая… которая… там… Почему ее одну не спасла эта могучая воля?!

Я не остался на похороны, не хватило душевных сил идти в едином потоке через поселки и районы Братска, мимо плотины туда, где должно упокоиться ее тело. В страшное место с жутким названием Молодежное кладбище. Кладбище, где каждая дата на памятнике – напоминание о страшной цене, которую приходилось платить за преобразование природы.

Природа. Разве она могла нам простить? Ушедшие на дно рукотворного моря земли? Уничтоженные леса? Перекрытую Ангару? Новые города, потеснившие безраздельные владения тайги? Богатства недр, черпаемые без спросу, без ограничений?

Солнце цвета сыроежки…

– Красиво здесь, товарищ поэт, – сказал капитан. И только сейчас я увидел, что вокруг теснятся люди. Все, кто свободен, высыпали на палубу и любовались восходом. – Я вот так думаю – нет никакого противостояния человека и природы, – вздрогнул. Неужели я говорил вслух? – Ведь и мы – природа. И то, что создаем, – природа. Вот это море. Плотина. Песни. Стихи.

Капитан оказался философом.

– Смотрите! Смотрите! – раздался крик. – Медведица!

Зверь плыл к катеру, сжимая что-то в зубах. Плыл из последних сил, все чаще погружаясь с головой в волны Братского моря, и когда казалось, что больше не появится на поверхности, все же выныривал, продолжая удерживать драгоценную ношу. Зачем он направлялся к нам? У него не было шансов взобраться на высокий борт, но медведь упрямо держал курс на сближение.

– Освободить место! – распорядился капитан. – Освободить место с правого борта. Трап к воде!

Забегали матросы, люди образовали любопытствующий круг, и вот по металлическим ступеням тяжело поднялся огромный зверь, замер, осмотрелся и только тогда осторожно положил перед собой то, что сжимал в зубах.

Крошечный комочек. Медвежонок. Живой. Шевелящийся. Мокрый.

– Правь к берегу! – скомандовал капитан, и катер повернул к далекой полоске на горизонте.

Какое-то время люди смотрели на зверя, а зверь смотрел на людей. А потом все занялись своими делами. Медведица улеглась на палубе огромной коричневой тушей, лапой пододвинула к себе медвежонка, который, чуток оклемавшись, порывался отправиться в самостоятельное путешествие по кораблю, а мы вернулись к созерцанию восхода, волн и просторов Братского моря. И не было между нами ни опасливого любопытства, ни подспудного страха, лишь странное умиротворение от осознания правильности поступка. Акт спасения. Акт милосердия. Акт доброты.

Откуда взялась медведица с медвежонком посреди Братского моря? Поблизости – ни островка. Загадка. Чудо.

А когда катер подошел к берегу, медведица величаво встала, осторожно взяла в пасть медвежонка и привычно, будто делала это не в первый и не во второй раз, спустилась по трапу, погрузилась в воду и поплыла, а вскоре выбралась на поросший деревьями склон, остановилась, повернула к нам голову, будто желая что-то сказать на прощание, но так и не издала ни единого звука. Скрылась. Исчезла. Растаяла. Лишь на том месте палубы, где она лежала, темнело влажное пятно.

Я подошел к нему, присел на корточки, потрогал мокрые доски. И тут откуда ни возьмись с глухим стуком мне под ноги свалилась огромная рыбина. Серебристый сом, толстый, разевающий широкую пасть. От неожиданности я подался назад, ударился задом, не отрывая взгляда от чудесного дара. Черт знает что привиделось мне в это мгновение.

Медвежий дар. Благодарность за спасение.

Но вокруг засмеялись:

– Опять Петрович чудит! Эй, Петрович, ты своей рыбиной чуть поэта не зашиб!

Над бортом возникла бородатая голова:

– Извиняюсь, не рассчитал. Решил рыбкой вас побаловать! Хорош сом! Всем сомам сом!

Искусство («…светом ты тащил нас из гнуса к будущему свету сквозь тайгу»)

Как человеческий эмбрион в своем развитии повторяет всю эволюцию живых существ, увенчанную появлением человека, так и развитие субъектности вмещает в себя культурные феномены предшествующих этапов развития субъектно-человеческого общества.

Э. Ильенков, Ю. Лотман «Некоторые вопросы становления субъектностей»

– Сент-Экзюпери лучше, ты уж прости, товарищ поэт, – сказал Слава Лучкин, закуривая сигарету и передавая ее мне. На такой высоте, да еще на проводах возводимой ЛЭП, которые покачиваются под ногами, его ловкость восхищает. Слава сидит на одном проводе, ноги упираются в другой. Руки его свободны. Да и голова тоже, раз его нисколько не беспокоит высота.

Я заставляю себя разжать пальцы, отпустить провод и принять сигарету. На удивление затяжка помогает ослабить напряжение. Но ощутить себя столь же свободным, как Слава, вряд ли получится.

– Вот, привез из поездки, – Слава достает из широкого кармана штанов книжку в мягкой обложке. «Citadelle». – Представляешь? Я каких только книжек не накупил! Даже последнее академическое издание «A la recherche du temps perdu»!

– Был в Париже? – спрашиваю я.

– Да, посылали на встречу с тамошним рабочим классом, с коммунистами… только… какие это коммунисты, рабочий класс… Нет, ребята отличные! Компанейские. Но их не отличишь от всех этих… буржуа, вот. Они ведь что думали? Приехали из голодной и бедной России в богатую Францию, а значит сейчас по магазинам кинемся, шмотьё покупать или вино ихнее пить, а мы им: давайте, дорогие товарищи французы, везите нас в самый крупный книжный магазин, ведите на Монмартр, где картины и художники, а вечером, пожалуйста, на Феллини, благо у них «Ночи Кабирии» при пустых залах идут. Представляешь?! Пустых! Не то, что здесь – лишнего билетика не сыщешь.

– Так ты и французский знаешь? – Вслед за сигаретой беру из его рук книжку и обнаруживаю при быстром перелистывании множество закладок, отчеркиваний, пометок карандашом.

– Ну, кое-что знаю, – улыбается Слава. – Хотя мне больше итальянский по душе. Когда сюда Феллини приезжал…

– Кто-кто?!

– Федерико Феллини, итальянский режиссер, неужто не слышал о таком?

– Нет, как же не слышал… только каким образом…

– Тоже наши ребята постарались – зазвали его, когда в Риме были. Там шла ретроспектива итальянских фильмов, не только Феллини, но и неореалистов, так наша делегация на все сеансы билеты скупила. Перед каждым фильмом режиссер выступал, вот так на товарища Феллини и вышли. Пригласили, а он дядька простой, тут же и согласился. Хочу, говорит, с вами в тайгу, своими глазами посмотреть, как мои фильмы такие герои, как вы, смотрят. Ну, и приехал… К нам на трассу приезжал с передвижкой. Чуть в распутице тогда не потонули, но ничего, добрались, хотя в грязи как черти были, – Слава засмеялся.

Он не один такой.

Когда спускаемся, Спартак Аристархович, прораб строительного участка, сурово выговаривает Славе за нарушение норм безопасности труда на высоте, но смолкает, когда спрашиваю о приезде Феллини.

– Я по части кино не очень, – признается прораб, когда укрываемся от мороси в походном вагончике, пропахшем табаком, и где самая примечательная деталь интерьера – радиола ВЭФ, над которой прибита самодельная полка, плотно уставленная грампластинками. – Мне больше музыка по душе, классика там, джаз, хотя и современная эстрада интересная попадается.

С любопытством осматриваю походную, как величает Спартак, коллекцию: Шуберт, Бах, Скрябин, Мусоргский.

– Ребята подшучивают – не успеешь на смену прийти, а из вагончика серьезная музыка звучит! А на что еще деньги тратить? На пластинки, на радиолу вот. Не на водку же!

На радиоле лежит простой белый конверт. Читаю незнакомое название. The Beatles.

– А это? Что за композитор?

– Не композитор, – Спартак бережно берет конверт. – Ливерпульские ребята, простые рабочие парни, собираются по вечерам и играют музыку. Хоть и современную, но есть в ней… рабочее, пролетарское, что ли… Это когда в Англию ездили по приглашению профсоюзов, я попросил сводить на концерт. Думал поведут в консерваторию, на классику, но тамошний пролетариат до классической музыки еще не дорос…

– Ой, Спартак Аристархович, будто у нас все доросли, – вступает в разговор сидящая в уголке девушка, которую я до сих пор и не заметил. Уж очень тихо сидела, на коленях, обтянутых брезентовыми штанами, раскрытая книга.

– Дорастут, Клава, – пообещал Сорокин. – Так вот, повели меня в пивную, в паб, по-ихнему, а я этим делом не увлекаюсь, но не откажешься, в гостях все-таки. В пабе сцена, где эти ребята и выступали. Мне понравилось. Я и пластинку купил, и самих пригласил к нам приехать, с ответным, так сказать визитом. Вот, пару месяцев назад они здесь и были, все четверо – Пол, Джон, Ринго и Джордж… Нет, хорошие ребята!

Клава хихикнула, прикрыв рот книжкой. Надпись на чудном языке, вроде как иероглифы.

– А вы что читаете?

Клава смущается.

– Да вот, книжку… японскую… стихи… У них стихи очень интересные, в три строчки укладываются, а такие красивые…

– Японским владеете? – с недоверием оглядываю одетую в брезентовые штаны, брезентовую куртку Клаву.

– Ой… не очень… еще… читаю только, а чтобы говорить… практика нужна…

– Да, с японцами на стройке туго, – кряхтит Сорокин. – Ничего, Клава, сбудется и твоя мечта – побываешь в этой своей Японии!

Дверь в вагончик широко распахивается, появляется взлохмаченная голова Славы:

– Летит! Летит! Представляете?!

Начинается суматоха. Ничего не понимаю, но устремляюсь вместе со всеми наружу и вижу как на широкую просеку, освобожденную от пней и деревьев, гладкую, удобную, почти как посадочная полоса, заходит, отчаянно стрекоча, самолет. Колеса касаются земли, самолет катится навстречу бегущим строителям, а впереди всех несется Слава и размахивает давешней книжкой:

– Антуан, товарищ Антуан! Мы вас очень ждали!

Стекло кабины потрепанного войной и временем самолета распахивается, на крыло ловко выпрыгивает худощавый летчик с приметным белым шарфом, несколько раз обернутым вокруг шеи. Машет подбегающим ребятам, широко улыбается.

– Вы все-таки вернулись, товарищ Антуан!

Маяковский («…и как бы здесь, тайгу шатая басом, читал бы он строителям стихи»)

Диалектика объективного и субъективного в рамках социотехнических сооружений, материальных воплощений субъектности, не означает принижения, умаление культурных эпифеноменов. Можно даже утверждать, что субъектность превращает поэзию в реальную производственную силу.

Э. Ильенков, А. Вознесенский «Эпифеноменология культуры на примере поэтических метафор»

Работа поэта – сочинять. Не спится, во рту мерзко от сигарет. Будь я дома, сварил бы кофе, но здесь, в гостиничном номере, кофе – непозволительная роскошь. Хотя, если выглянуть в коридор и попросить администраторшу на этаже… Но не хочется никого беспокоить. Я переполнен словами, идеями, образами. Мне еще никогда не было так… так… Будто вновь стою у подножия Маяковского, и бросаю внимающей толпе яростные строфы, спиной ощущая гранитный взор Владимира Владимировича. Поэты пребывают в особом пространстве. Не случайно магические заклятья произносятся в стихотворной форме. Да и Библия, как говорят, изначально сложена в стихах. Ветхозаветный бог общался с пророками ямбом, хореем, онегинской строфой или александрийским стихом?

Глаза слипаются, карандаш выскальзывает из пальцев, но останавливаться не хочется. Чем поэт хуже сталевара, идущего на рекордную плавку? Я тоже хочу из руды смыслов отлить огонь стальных строф. Хочу ощутить на лице жар строк, выписываемых рукой. Но тут в дверь стучат. Вежливо, осторожно, даже, я сказал бы, понимающе. Словно тот, кто столь неурочно явился, ведает – куда вторгается. В пространство стихов, где свои законы, своя физика, своя энергетика.

– Здравствуйте, товарищ поэт, – зычно произносит ночной посетитель. И я, давно ничему не удивляясь, впускаю его. Огромного. Сильного. Громогласного.

– И вам здравствуйте… Владимир, – на отчество не хватает дыхания, но имени вполне достаточно. Здесь и сейчас, в пространстве стихов мы на равных. Мы говорим на одном языке, существуем в одном времени. И даже «братовка» уместна на столе со скатертью исчерканных страниц.

Владимир закуривает, закуриваю и я, перед нами стаканы, полные электрической жидкости.

– Можно? – спрашивает он, и я охотно, хотя и с робостью передаю то, что на мой взгляд готово. Писано, переписано, отполировано, вычитано вслух.

Он скользит глазами, стряхивает пепел, хмурится, щурится, тонкие губы растягиваются в улыбке. А мне думается не о том, какой он вынесет вердикт, а совсем о другом. Почему так коротка земная жизнь великих поэтов? Пушкин. Лермонтов. Есенин. Он. Ряд можно продолжить. Судьба? Стечение обстоятельств? Или ограниченность поэтического пространства, которое создаем вокруг себя и вне которого не можем и не должны существовать? И чем более бескомпромиссен поэт, тем уже рамки теснее. Невозможно представить Пушкина, убеленного сединами. А что делал бы Владимир Владимирович в тридцать седьмом?

– Стрелял, – он хмуро смотрит на меня. Лицо не поэта, но сурового хулигана, закаленного в ежедневных уличных стычках, где тебя проверяют на излом каждое мгновение, не зевай! Точно так, как проверяет нас на излом жизнь, но мы, почему-то, предпочитаем этого не замечать, продолжая пребывать в расслаблении духа и членов.

Нам кажется, будто окружающая жизнь – совершенно не та, что на ударных коммунистических стройках, на фронте, в тылу, где всё для победы, у хирургического стола, где схватка со смертью, и чтобы ощутить жизнь, надо бороться, сражаться, искать, уехать, выдавать на гора три нормы, недрогнувшей рукой водить скальпелем по обнаженному сердцу, но на самом деле всё не так. Так и не так. Ох уж эти затасканные слова: в жизни всегда есть место подвигу. Но ведь это как повернуть, товарищ Владимир Владимирович. Если есть место подвигу, то есть место и трусости, и предательству, и слабодушию.

– Тебе придется трудно, товарищ поэт, – качает головой ночной гость и закуривает очередную папиросину. – Ты слишком желаешь и вашим, и нашим, а так не выйдет! – Бьет кулаком по столу, желваки ходят по щекам. Проводит ладонью по лысому черепу. – Тот, кто желает и вашим, и нашим, всегда выбирает ваших, понимаешь?

– Понимаю, – а сам вспоминаю летчика Антуана, прилетевшем на ночном почтовом на трассу Братск-Тайшет, привезя ребятам и девчатам долгожданную почту, журналы, книги. Его медленную русскую речь с сильным французским акцентом.

Антуан де Сент-Экзюпери, летчик и поэт, военный и писатель, который в посмертном существовании обрел новую жизнь и новый смысл здесь, в пространстве Братска, в пространстве Братской ГЭС. Но, может, он и не погибал? Ведь его самолет так и не найден. И, может, он не пропал тогда, в далеком сорок втором году, а перелетел сюда, к новой жизни, к новой судьбе?

Но ведь мой гость никуда не исчезал? Пуля выпущена в сердце. Посмертная записка оставлена.

– Вот, – говорит гость, – тебе пригодится.

Тяжелое и стальное ложится поверх стихов. Несуразное, вороненое, пахнущее смазкой.

– К чему?! – У меня безумная мысль, будто гость желает мне такой же участи. Но я не вижу ни причин, ни желания воспользоваться этой штуковиной.

– Не для себя, – растягивает губы в тяжелой улыбке. – На всякий случай. Ведь тебя так просто не оставят. Ваши. Понимаешь?

И перед мысленным взором встает подзабытая картина ночных посиделок на Лубянке, где затылком ощущаешь вороненый взгляд железного Феликса.

Я с трудом отрываю пистолет от стола и осматриваю его. Револьвер системы «маузер», калибр 7,65. Смотрю на номер. 312045.

– Заряжен, – гость одобрительно кивает. – Особыми пулями.

Откидываю барабан и вижу – что-то белеет в каждом гнезде. Подцепляю, вытаскиваю. Туго свернутая бумага, вязь строчек. Стихи. Конечно же. Чем еще может быть вооружён поэт? Возвращаю бумажный патрон в гнездо, защелкиваю барабан, опускаю револьвер в карман.

Теперь я готов.

Ночь выпускников («…Станьте из детей сменой караула у ленинских дверей!»)

Выполнение решений XXII съезда КПСС в той части, что к 1980-му году должна быть создана материальная база коммунизма, требует ускоренного развития субъектностей, углубления научных изысканий в данной области…

Э.Ильенков, С.Капица «О текущих задачах»

НИИ ГЭС. Социо-техническая лаборатория, в которой все именно так, как того ожидаешь от научной лаборатории – приборы, огоньки, провода, задумчивые люди в белых халатах с паяльниками в руках. Загадочные реплики, еще более загадочные диалоги. Надпись на двери: «Не курить! Капля никотина губит эксперимент!» С любопытством осматриваюсь, обживаюсь взглядом в незнакомой обстановке. Самое необычное – модель Братска и Братской ГЭС в миниатюре. Сделано, насколько могу судить, с поразительной подробностью, даже крохотные машинки расставлены на улицах. Не хватает только миниатюрных копий людей.

– Наша гордость, – говорит завлаб, простирая руки над макетом, словно Яхве длани над сотворенном за рабочую шестидневку миром. – Уйму времени угрохали, и еще повозиться придется. Город ширится, поселки обустраиваются, на ГЭС сами знаете какая работа кипит. А нам важно соблюсти актуальность данных, без этого замеры не будут точны. По большому счету, тут и машины должны двигаться, они тоже дают значимый эффект, но… Если и машинки паять начнем, времени на эксперименты не хватит.

– А для чего все это? – Никак не могу взять в толк, чем же лаборатория занимается. Определенно – наукой. Но какой? На грубо сколоченных полках вперемешку толстые справочники по математике, физике, химии, там же, почему-то, словари Ожегова и Даля, разрозненные тома Большой Советской энциклопедии, мемуары, труды классиков марксизма-ленинизма, тонкие брошюрки.

– Для моделирования техноценоза, в границах которого осуществляется взаимодействие социума и субъектности, – отвечает завлаб. – Вы знаете, что такое субъектность?

– Нет, – честно признаюсь. – Она имеет какое-то отношение к субъекту?

– Ага, понятно. Тогда начну издалека, с вашего позволения, – завлаб подходит к полке с книгами, достает потрепанный, со множеством закладок томик из собрания сочинений Ленина. – Помните ленинскую формулировку: коммунизм – есть советская власть плюс электрификация всей России? Обычно ее понимают как необходимость создания материальной базы коммунизма, и тогда наступит эра братства и всеобщего счастья, не так ли?

– Ну, да, – соглашаюсь, удивленный столь внезапным уроком политпросвещения. – И на двадцать втором съезде сказано, что…

– Что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме, – подхватывает завлаб. – А можете сказать – почему?

– Потому что к восьмидесятому году будет построена материальная база коммунизма. Мы перегоним США и весь остальной капиталистический мир в производстве… ну, чугуна, металлов, и так далее, – чувство, словно прорабатывают на парткоме – насколько глубоко изучил программные партийные документы перед очередной командировкой в капстрану. С трудом сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться.

– Так, да не так, – сказал завлаб. – То, что расплывчато именуется «материальная база коммунизма», и есть обыденное, так сказать, определение феномена субъектности. Некоторые исследователи предлагают использовать термин «техноценоз» по аналогии с биоценозом, или даже «социотехноценоз», но это, все-таки, более широкое, нежели субъектность, понятие. В мистических учениях субъектность – душа, демон или даже бог какого-то места, сооружения, святилища. Гений места, geniuc loci. Древние греки и римляне сооружали храмы в честь своих богов и богинь и были убеждены, что те живут в этих прекрасных архитектурных творениях, и чтобы обратиться к обитателям Олимпа с просьбой, надо прийти в один из храмов и принести им жертву. Или возьмите Храм древних евреев, в котором, как они верили, только и пребывал Яхве, и когда Храм был разрушен римлянами, их прямое общение с богом прервалось, а сам народ – рассеян. То есть, понимание, будто некая материальная субстанция является вместилищем трансцендентного, божественного, демонического, имеет глубокие исторические корни. Но лишь с развитием науки и, особенно, передового учения об обществе – марксизма, удалось перевести подобные мифы и суеверия на язык строгих научных закономерностей. Древнегреческий храм, несмотря на архитектурное совершенство, являл собой весьма примитивную субъектность, равно как и пирамиды в Гизе представляли социотехноценоз первого или даже второго уровня. Это дошедшие до нас цивилизационные попытки сконструировать социо-технические системы, заставить их работать на благо тогдашнего социума, а точнее – его правящей верхушки. Но в силу слабости тогдашних общественных формаций подобные субъектности зачастую брали верх над социумом, которое их и порождало. Возьмите тот же Египет. Техноценоз великих пирамид Гизы подчинил себе социум древних египтян, вытягивая из общества все соки, требуя чтобы с каждым разом возводимые пирамиды становились выше, крупнее. Субъектность пирамид в конце концов уничтожила древний Египет, превратила богатейшую и плодороднейшую страну в пустыню, в прямом и переносном смысле.

И я вспоминаю, будто это случилось очень давно, слова египетской пирамиды, которые принял за свою поэтическую фантазию, за метафору. Пирамида обращалась к Братской ГЭС.

– Субъектностями являлись и греческие полисы, хотя здесь не все так однозначно, – продолжил завлаб. – Генезис древнегреческого феномена следует связать с изобретением и строительством трирем… знаете что такое трирема? Это весельный корабль, управление которым требовало от членов команды особого мастерства во взаимодействии между собой и самим кораблем. Весьма сложная социотехническая система, не случайно именно в это время конструируется так называемый антикитерский механизм, первое дошедшее до нас механическое астронавигационное устройство. Но это отдельная, обширная тема… На какой период человеческой истории мы не посмотрим, везде отыщем следы субъектностей, хотя до последнего времени, до работ Ильенкова и Петрова, подобные феномены ускользали от внимания исследователей.

– Постойте-постойте, – прерываю словоохотливого завлаба. – Вы хотите сказать, что всей жизнью в Братске управляет эта самая техноценозная субъектность в… гм, лице Братской ГЭС? – Невольно поворачиваюсь к окну, откуда открывается вид на Ангару. – И Братская ГЭС что-то вроде божества… эгрегора?

– Неслиянно и нераздельно, – сказал завлаб и, видя мое непонимание, поясняет: – В христианской религии дается подобная формулировка при описании человеческой и божественной сущностей Христа, которые существуют в нем неслиянно и нераздельно. Наверное, так можно охарактеризовать взаимосвязи внутри субъектности – то, что включено в нее, не теряет индивидуальности, но становится более совершенным, я бы так выразился.

Совершенным?

Вспоминаю тех, с кем встречался в Братске, на строительстве ГЭС, во время лесных блужданиях, тех, кто стали героями моей поэмы, и кто пока еще не стали ими, потому что поэма продолжает создаваться. И возникает еще вопрос, пожалуй, наиболее важный для меня, но я не собираюсь задавать его словоохотливому завлабу.

Я задам его ей. Субъектности. Братской ГЭС.

Лично.

Выхожу из здания института и оказываюсь на Красной площади. Меня это нисколько не удивляет. На какие еще чудеса способна ГЭС? Ей электрически подвластны и время, и пространство… Бал выпускников. Они все здесь. Мои герои. Живые и уже обращенные в строфы и строчки. Жизнь и память. Молодые, веселые, пьяные от ощущения множества путей, что лежат перед ними, когда все возможно, когда все в силах, как в стиляжьих танцах – твисте и рок-энд-роле. Я перехожу от одного круга к другому, смотрю, слушаю, вдыхаю свежесть ночного воздуха, пропитанного ароматом юности, пока не встречаюсь взглядом с еще одним человеком, который оказался здесь наверняка той же судьбой, что и я. Седой, пожилой, смутно знакомый, будто и он некогда был моим героем, совсем молодым, но время взяло свое, он возмужал, состарился.

– Петр, – протягивает руку и жмет той хваткой, которая требует столь же сильного ответного рукопожатия, если не хочешь, чтобы пальцы твои расплющились. – Помните меня? Азбука революции?

Киваю. Я не удивлен после того, что узнал от словоохотливого завлаба. Мы любим получать ответы на загадки нашей жизни, даже если ответы рождают все новые и новые тайны.

– Не прикидывайтесь, – отвечаю строго. – Я ведь понимаю, кто вы на самом деле.

Петр приглаживает ладонью ежик седых волос, достает папиросы, прикуривает, внимательно разглядывая танцующих твист. Без осуждения, без задней мысли о том, что в прошлом были настоящие танцы, не чета нынешним. Взгляд отческий, понимающий и принимающий.

– Вы и есть Братская ГЭС, – говорю. – Субъектность. Особая форма существования социо-технических систем. Симбиоз человека и его творения. Новая и высшая форма общественного техноценоза. Новый виток диалектической спирали исторического развития. От египетских пирамид к ударным стройкам коммунизма.

– Если все так, то при чём тут поэма, которую вы написали? – Петр хитровато прищуривается. – Или вы полагаете себя колдуном, который оживил глиняного болвана, положив тому в рот записку с заклинаниями? И куда вы хотите поместить рукопись вашей поэмы? Упаковать в капсулу и замуровать в тело плотины, как послание людям коммунистического завтра?

– Зачем такие сложности? – говорю. – Они здесь, вокруг нас. Люди коммунистического завтра. Танцуют и радуются жизнь.

– Вы многое поняли, – одобрительно сказал Пётр. – Пойдемте, скоро начнется. Лучше занять место поближе.

Хочу спросить: что начнется?

Но тут же понимаю.

Смена караула.

В минуту слабости («Стыдно от времени прятаться…»)

Выход за пределы влияния наиболее мощных субъектностей сопряжен с целым рядом проблем психического и физиологического характера. Это можно сравнить с возвращением космонавта из длительной космической экспедиции.

Э.Ильенков, Н.Бехтерева «Проблемы личностной адаптации в условиях субъектной депривации»

Дорога кончилась, дальше бездорожье – выбитая среди деревьев колея, которую бросало из стороны в сторону. Непонятно почему на ней столько загибов – то ли первый, здесь проехавший, находился изрядно под шофе, то ли во времена оные, не столь сухие и жаркие, поле развозило до состояния болота, и петляющий путь пролегал по наиболее сухим местам. Газик подскакивал на рытвинах так, что пару раз ударившись макушкой о потолок, Евтушков ухватился за свисающую лямку одной рукой, а другой – за приделанную к приборной панели скобу.

– Приехали, – сказал водитель, и действительно – плотные насаждения деревьев расступились, открывая высоченный дощатый забор, выкрашенный в защитный цвет, с пущенной поверху колючей проволокой. Над забором высились сторожевые вышки с караульными в летнем хэбэ и автоматами через плечо.

Ворота разъехались под аккомпанемент лязгающей цепи и воя электродвигателя, машина вкатила на территорию части, проехала по аккуратным и ухоженным аллеям, миновала плац, где маршировали солдаты и во всю мощь десятков молодых глоток просили не плакать девчонку и обещали вернуться по окончанию дождей и службы, и, наконец, остановилась около длинного барака.

Евтушкова ждали. Из-за стола в просторном кабинете с окнами на столовую, откуда доносился неистребимый запах жареной на прогорклом масле рыбы, поднялся худощавый человек с капитанскими погонами, протянул руку, которую Евтушков и пожал. Ответное рукопожатие оказалось влажным и вялым.

– Вот мы и встретились, товарищ Евтушков, – сказал капитан тоном, каким, наверное, ангелы сообщают мытарствующей душе о том, что первый круг искушений ею пройден. Осталось еще шесть. Не столь уж и много до спасения.

– Да, – неопределенно ответил Евтушков, в недоумении озираясь. Базу КГБ он представлял иначе. – Далековато вы расположились.

– Имеются веские соображения, – веско сказал капитан и достал из кармана галифе пачку «Мальборо». – Будете курить? Чай, кофе? Или покрепче? Армянского коньячку, например? А то, наверное, надоела эта жуткая «братовка»? Настоящего хочется? Говорите, не стесняйтесь. Мы ведь тут далеко от… от этой хреновины… гм… У нас даже свои источники электроэнергии, представляете? Так что всё, как есть. Без обмана и видений. Сплошной материализьм, – капитан хохотнул, спародировав Лелика из комедии «Бриллиантовая рука»

И Евтушков подумал: как раз без видений тут не обошлось. Ибо на всем его окружающем лежал неустранимый оттенок нереальности, призрачности, будто из грубо-материального мира он одним глазком заглянул то ли в сновидение, то ли в кошмар. На лбу проступил пот, он сунул руку в карман пиджака за платком, и нащупал холодную сталь револьвера.

Того самого.

– Я ваш большой поклонник, – сообщил тем временем капитан. – Собираю и читаю все ваши сборники. Ну, не только ваши, конечно же, других современных поэтов обязательно пролистываю. У нас, видите ли, нечто вроде специализации – каждый ведет какое-то литературное направление. Ну, я специалист по советской поэзии, есть специалисты по военной прозе, по прозе деревенской, даже по фантастике и приключениям, представляете? Поэтому приходится быть в курсе всех поэтических новинок. И по долгу службы, и по зову сердца, хех…

На столе аппетитный натюрморт – бутылка армянского коньяка, блюдечко с лимоном, тарелка бутербродов с черной икрой, две рюмки. Капитан разлил коньяк, и Евтушков принял рюмку в которой плескалась жидкость чайного цвета. С «братовкой» не сравнить, мелькнуло у него. Пить не хотелось. Даже коньячный запах раздражал, горло сводило судорогой. Воняло клопами.

Капитан потянулся рюмкой, чокнулся, опрокинул коньяк в себя, широко разинув рот, будто собираясь проглотить его вместе с рюмкой. Евтушков зажмурился, поднес рюмку к губам.

Когда вернулся в кабинет, вытирая рот платком и приглаживая мокрые волосы – пришлось сунуть голову под ледяную воду, чтобы хоть так избавиться от накатывающей тошноты, капитан стоял у окна, курил, листал какую-то маленькую книжицу.

– Простите, – сказал Евтушков. К счастью, стол освободили от следов неудавшегося пиршества.

– Ничего, ничего, – рассеянно кивнул капитан. – Такое со всеми происходит, кто слишком долго там находится, – неопределенно мотнул головой. – Своего рода акклиматизация. Вы еще хорошо держитесь, ну, да тому есть причины, – капитан посмотрел на Евтушкова и подмигнул. – Полюбуйтесь, сегодня получил. Сигнальный экземпляр.

Евтушков принял книжицу и с остолбенением прочитал: «Эдуард Евтушков. Братская ГЭС». Белая суперобложка с красной плашкой под имя и фамилию. Слово «Братская» повторено пять раз, изображая одновременно нечто вроде вышки электропередач.

Отчаянно хотелось проснуться. Он опустился на стул, дрожащими руками перелистал книжицу. А как же черновики? Наброски? Переписанные и перепечатанные на походной машинке готовые главки? Точнее, даже не готовые, им предстояло пройти долгий путь от дерьмового первого черновика, до терпимого второго, читабельного третьего и так далее, прежде чем воплотиться в пахнущие типографской краской (ну что за набившая оскомину метафора! Но ведь не деться от нее никуда, не деться – свежеотпечатанные книжки пахли, пахнут и будут пахнуть) такие вот томики с твоим именем, твоим портретом на клапане суперобложки. А до этого должна быть публикация в каком-нибудь толстом журнале, ну, не в «Новом мире», чересчур солидно, но в «Юности», например. Где-нибудь рядом с новой повестью Васи Аксёнова, который в последнее время тоже не чурается щепотки авангардизма в своих вещах.

– Как же так? – растерянно спросил он улыбающегося капитана. – Почему? Как же?

– А вот так, товарищ Рип Ван Винкль, дорогой вы наш Карлик Нос. Субъектность на то и субъектность, чтобы по-своему организовать пространство и время. Я вот тут у вас вижу и Ленина, и Чернышевского, и Владимира Владимировича Маяковского… Хорошо написано! Хорошо! Ай да Пушкин! ай да… хм, ну, ладно… Хотя с уклоном в лагерную тему вы, товарищ поэт, как-то… ну, переборщили, что ли. Понимаю, после двадцатого съезда эта тема будоражит, но как бы в обратную сторону палку не перегнуть. А вообще, вы молодец, гражданин поэт. Спецы из нашего Управления только слюнки пускают, поэму вашу перечитывая. Теперь предстоит ее семантический и структурный анализ, выявление характерных черт и закономерностей. О таких эффектах, на которые способна субъектность, мы и не подозревали. Путешествия во времени, оживление, материализация… Какой-то научно-фантастический роман, а не поэма… Мощь, мощщА, ничего не скажешь! Но на всякий муравейник у нас своя ломехуза найдется, – подмигнул капитан Евтушкову.

– Так значит, это – донос? – обреченно спросил Евтушков. – Моя поэма – всего лишь подробный донос на Братскую ГЭС? На всё, что там происходит? – И его внезапно разобрал такой смех, что он не сдержался и захохотал.

Они неисправимы! Они могут любить поэзию, быть тонкими ценителями прозы, разбираться в живописи и итальянских неореалистах, спорить о Годаре и экзистенциалистах, но так и останутся теми, кто они есть, – цепными псами государства, готовые по команде разорвать любого, даже тысячу раз ценимого ими поэта или писателя, чьи книжки читают и перечитывают. Потому что культурные феномены ни черта не меняют в их душе. Не сдвигают, не улучшают ни на йоту, ни на толщину волоса. С ними невозможно договориться. С ними нельзя заключать договор, потому что любой договор с ними – договор с чертом.

Наивный, наивный Евтушков!

К штыку приравняли перо?

И он, продолжая смеяться, вытаскивает из кармана револьвер, видит, как капитан отшатывается, кривая ухмылка – мол, все равно кишка тонка, – искажает его лицо, и Евтушков нажимает на спусковой крючок – раз, еще раз, еще, выстреливая в грудь капитана свернутые в тугие трубочки рукописные стихотворные строки.

Ночь поэзии

У истоков формирования социалистических субъектностей стоял вождь мирового пролетариата В.И.Ленин. Именно поэтому он придавал столь огромное значение реализации Плана ГОЭЛРО.

Э.Ильенков, М.Шагинян «Ленин и вопросы субъектности»

– Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в революцию дальше, Я боюсь этих строчек тысячи, как мальчишкой боишься фальши! – Он внезапно остановился, прервал чтение, медленно поворачивая огромную лысую голову, обозревая толпу, расцвеченную раскрытыми зонтиками, блестящими от мороси, и еще больше становясь похожим на памятник, у подножия которого собрались. Потом неторопливо достал из кармана пиджака пачку папирос, и только тогда стало ясно – он закончил читать. В притихшей толпе возникло шевеление, раздались хлопки, а затем слились в бурю восторженных аплодисментов.

И Евтушков с неожиданным уколом зависти вдруг подумал: вряд ли ему будут аплодировать столь же бурно и восторженно. Но зависть тут же исчезла. Куда ему в классики! Владимир Владимирович на то и Владимир Владимирович, недаром по странной иронии судьбы они стоят у подножия ЕГО памятника и на площади, носящей ЕГО имя.

Чудом прикурив папиросу под дождем, Владимир Владимирович обернулся к ним, поднял взгляд на памятник, сплюнул и сказал:

– Надо было у Пушкина собираться. Чувствую себя здесь железобетонным дядей.

– А там я бы ощущал себя чугунным болваном, – усмехнулся Александр Сергеевич. – Нет уж, где собрались, там собрались. Ну, кто следующий?

– Булат, – сказал Сергей, приглаживая намокший чуб. – Где он? А, вот, выходи, дорогой, не прячься.

– Я и не прячусь, – маленький лысоватый человек в растянутом свитере с гитарой, неловко прижатой локтем к боку, словно та была сумкой, выдвинулся вперед к смотрящим на них людям. Тысячи глаз. Внимательных, молодых, ясных. Тишина, которую нарушал лишь шелест дождя, да редкий шум машин. Но, если прислушаться, за пологом тишины ощущался напор, гул, словно там, вдалеке, текла могучая, неукротимая река.

Булат неловким движением перемещает гитару на грудь и поёт тихим, не приспособленным для площадей и масс народа голосом, которому уютнее в полуосвещенной настольной лампой квартире.

– И комиссары в пыльных шлемах склонятся молча надо мной, – и люди сначала так же тихо, но затем громче и громче подхватывают песню. – Я все равно паду на той, на той единственной Гражданской…

И за строем молодых, звонких голосов столь же громче звучит Ангара, стиснутая бетонной громадой Братской ГЭС, которая тоже здесь, рядом, все ближе и ближе, слышнее и слышнее, а в темноте московской ночи разливается зарево Братска. И вот Евтушков, вытирая слезы не к месту, видит: расступается перспектива московских улиц и площадей, свежий ветер тайги и Братского моря врывается в ночь поэзии, изгоняя прочь и низкие тучи, и мелкий дождик.

А ГЭС обнимает всех своими широкими крыльями, укутывает, и рядом новые и новые люди, которых Евтушков знает по портретам в толстых книгах, по кадрам старых кинохроник, а некоторых видит в первый раз, но подсказывающий голос представляет их, и поэт склоняет голову, приветствуя тех, кто честь и слава страны.

– Не спи, товарищ поэт, замерзнешь, – веселый дружеский голос и такой же дружеский тычок в плечо выводят меня из полудремы, из полугипноза, навеянных костерком. Я ежусь под брезентовым плащом, поднимаю взгляд. – Ну, что, пойдем рыбку ловить? Без рыбки и уха не сварится!

– Идите, идите, – подхватывает звонкий женский голос. Такой знакомый, такой родной.

И я встаю. Я иду к берегу Братского моря и вижу яркие огни.

Ее огни.

И слышу ее голос:

«Я, Братская ГЭС…»

Content

Михаил Савеличев
Проба на излом

Братский цикл

Проба на излом

Часть первая. Пуля для будущего

Инструкция к применению

Обыкновенное чудо

Вивисектор

Остановка «Сосна»

Мир переборок

Братск-I

Нападение

Допрос бугра

Кромечник

Пули будущего

Разведчики будущего

Извлечение двоих

Часть вторая. Операция «Робинзон»

Стрельба по-македонски

Низы

Мирное сосуществование

«Космос»

Спортивная семья

Снайпер

Девочка и медведь

Транс-Персональный Движитель

Медведь

Что такое любовь

Робинзон

Визит мертвеца

Поезд здоровья

Иван

Часть третья. Нася

Стать человеком

Допрос

Банный день

История Наси

История Наси (продолжение)

Приручение

Девчата

Труп

Донос

Признание

Перековка

Дом быта

Злой дух Братска

Коля

Медведь для Фиделя

Конец Наси

Тайный дневник Иванны

Часть четвертая. Братскгэсстрой

Голод

Инструктаж

Превращение

Братскгэсстрой

Связной

Гидромедведь

Наймухин

Экскурсия

Управление

На плотине

Битва

Провокация

Мой дедушка Франкенштейн

Зло всего мира

Оживляж

Воскрешение Медведя

Интермедия. Дятлов

Чёрная курица

Гамлет

Ляпин

Спецкомитет

Чистильщик

Часть пятая. Слишком человеческое

Токсикоз

Зона объективности

Приглашение к побегу

Медсанчасть

Пигмалион

Карцер

Арест

Аборт

Сверхкритическая сублимация

У начальства

Командировка

Сельгонский континуум Братская Шекспириада

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог. Свадьба Калибана

Я, братская ГЭС Документально-фантастическая поэма

Молитва перед плотиной

Пролог. Ясная поляна

Монолог египетской пирамиды. Песни надсмотрщиков и рабов

Монолог Братской ГЭС

Казнь Стеньки Разина

Декабристы

Петрашевцы

Чернышевский (Бомба мир не перестроит, только мысль – и только мысль…)

Ярмарка в Симбирске (…Тебе я отвечу Лениным)

Идут ходоки к Ленину (…Ленин – они сами)

Азбука революции (Мы не рабы, рабы не мы…)

Бетон социализма («Мы допляшемся до счастья…»)

Коммунары не будут рабами («И Коммуну, на сделки ни с кем не идя, мы добудем руками, зубами…»)

Призраки в тайге («Я тот же, что и был, и буду весь мой век…»)

Первый эшелон («Мы себя «сослали» сами в ссылку удивительную…»)

Жарки («Моя избушка под воду уйдет, ну и уйдет…»)

Нюшка («А теперь за здоровье Уэллса!»)

Большевик («Не будет в душах света – нам не помогут никакие ГЭС!»)

Диспетчер света («Знает Изя: много надо света…»)

Не умирай, Иван Степанович («Создатель спутников и ГЭС»)

Насосная станция («Я был везде…»)

Тени наших любимых («Должен ты против солнца поставить любимую женщину…»)

Трещина («Все, как повстанцы, к тебе, плотина!»)

Природа («…и музыка Моцарта и Пушкина ямба она!»)

Искусство («…светом ты тащил нас из гнуса к будущему свету сквозь тайгу»)

Маяковский («…и как бы здесь, тайгу шатая басом, читал бы он строителям стихи»)

Ночь выпускников («…Станьте из детей сменой караула у ленинских дверей!»)

В минуту слабости («Стыдно от времени прятаться…»)

Ночь поэзии