Олли Ро

(с)дала на "отлично"

Пролог

— Присаживайтесь, Беккер. Давайте Вашу зачетку и тяните билет. — молодой профессор Горский устало выдохнул и откинулся на спинку стула.

— Марк Робертович, я не буду тянуть билет! — заявила решительно и вместо стула присела на край стола, закинув ногу на ногу, отчего и без того короткое платье задралось выше всяких допустимых норм, обнажая кружевную резинку чулка.

— Беккер, сейчас двадцать седьмое декабря, восемь вечера, это последняя пересдача в этом году. А если говорить более точно — это Ваш последний шанс сдать экзамен по макроэкономике. — кажется, этот невыносимый зануда даже сквозь свои дорогущие, но такие уродские очки не способен разглядеть мой непрозрачный намек.

— Мне на хрен не нужен Ваш экзамен по макроэкономике, Марк Робертович.

— Что же Вам от меня в таком случае надо? Ради чего, собственно говоря, мы здесь собрались? — профессор состроил недовольную гримасу и сложил руки в замок, отчего белоснежная рубашка едва не заскрипела, натянувшись на широких плечах.

Мои губы моментально пересохли, и я медленно прошлась по ним кончиком влажного языка.

Ага. Наконец-то профессор обратил на меня свое внимание.

Его кадык дернулся, а глаза за прозрачными линзами опасно сверкнули. Марк Робертович снял очки и пристально осмотрел меня от макушки до кончиков замшевых сапожек, задерживаясь сначала на глазах, затем на губах, на пуговках полупрозрачного шелка платья, скрывающего грудь в тонком кружевном бюстгальтере, отчего соски мгновенно затвердели, и натянули ткань. Затем его взгляд скользнул на стройные ноги, обтянутые тонким черный нейлоном, и задержался на ажурной резинке. Шумно вздохнув, профессор немного нервно сглотнул и вновь пригвоздил суровым взглядом.

— Беккер! Я жду ответ.

— Я хочу, чтобы Вы лишили меня девственности, Марк Робертович!

Часть 1

Глава 1

— Я не буду всюду ходить с этим упырем! — от злости, кипевшей внутри, я орала так, что в серванте дрожал дорогущий хрусталь.

— Василий необходим, Вика, он будет прекрасной заменой Юрию. В моем бизнесе сейчас не все спокойно. Я хочу быть уверен, что ты в полной безопасности. — отец невозмутимо и спокойно принимал мою истерику, отчего хотелось буквально биться головой о стены.

— Да ты что?! Серьезно?! Признайся честно, папенька, этот бугай со шрамами здесь только для того, чтобы стеречь мою девственность!

Двухметровый амбал с косой саженью в плечах и глубоким шрамом на лице, притаившийся у двери, нервно закашлялся.

— Вика, мы обсуждали это миллион раз. В нашей семье честь, достоинство и моральные принципы превыше всего, а нынешняя молодежь распущенна, порочна и безнравственна. Да и ты не оставила мне выбора после своей выходки с Юрием.

Пылая праведным гневом, я подошла к новому церберу настолько близко, что смогла почувствовать жар, исходящий от мощного тела. Глядя в темные глаза амбала томно вздохнула и облизала нижнюю губу.

— Я просто подержалась за его член, папа. В этом нет ничего криминального, когда ты совершеннолетняя по всем законам этой гребаной планеты!

Отец скривился, а Василий вздрогнул, кадык на его поросшей щетиной шее нервно дернулся, а зрачки темных глаз расширились, делая их бездонно черными.

— Вика! — наконец повысил голос отец.

— Не переживай, малыш, — продолжила я общаться с охранником, невзирая на вопли папы, — Тебе тоже в скором времени представится такая возможность. Надеюсь, твой член также огромен и тверд, как ты сам!

— Вика, блядь! — вот и сошло на нет напускное спокойствие папаши. — Села!

Я отошла от Васеньки, плюхнулась в кожаное кресло напротив отца и приготовилась слушать. Не то чтобы мне очень уж хотелось трахаться с охранником, тут уж просто хотелось выбесить родителя по максимуму.

С тех пор, как мне исполнилось шестнадцать, я абсолютно лишилась права голоса, права выбора и права свободы действий. Папенька по своему усмотрению и без учета моих пожеланий распланировал всю мою жизнь. Он решил, что я обязана освоить профессию экономиста в сфере международной торговли, выучить немецкий язык и выйти замуж за некоего господина фон Беренгофа, наследника какого-то важного титула в Германии, состоятельного, благочестивого и, откровенно говоря, старого. Мне было еще только шестнадцать, а фон Беренгоф уже защитил диссертацию и написал несколько научных работ. Папаша обо всем договорился с семьей наследника, едва не поклявшись на крови, и принялся маниакально следить за моим целомудрием. Видите ли, одним из необходимых условий входа в эту «царскую семью» — является моя невинность.

— Вика, я желаю тебе только добра. Это прекрасный шанс, который выпадает только раз в жизни. Я не могу допустить, чтобы в последний момент все пошло прахом! Конечно, я понимаю, что ты уже взрослая и хочешь жить полноценно, поэтому у меня для тебя есть прекрасные новости.

От этих слов мороз пробежал по спине. Я точно знала, что «прекрасные новости» папаши мне таковыми не покажутся вовсе.

— Что еще за новости, папа?

— Вика, ты закрываешь сессию, и мы летим в Германию. Настало время познакомиться с твоим будущим мужем. Семья фон Беренгоф с этим полностью согласна, и они будут ждать нас.

Сказать, что я опешила — это ничего не сказать. Честно говоря, за последние пять лет тема замужества не поднималась, и я была уверена, что этот замысел давно в прошлом. Наивно было так полагать. Немецкий-то язык я все же выучила, а до диплома экономиста в сфере международной торговли рукой подать — всего один жалкий семестр. И даже последнее требование фон Беренгофов соблюдено — я до сих пор невинна.

— Я не выйду замуж за этого старого извращенца, папа!

Глава 2

— Мне срочно необходимо с кем-нибудь переспать! — с ходу объявила я подружке Лиле, пока цербер со шрамами занимал выгодную позицию у входа в поточную аудиторию.

— Вик, ты чего? Все совсем плохо, да? — сочувственно улыбнулась подруга. — Что за викинг с тобой сегодня? Где Юрик?

— Юрика больше нет, — выдохнула я, но заметив шокированные глаза подруги тут же поправилась, — Не в том смысле, Лиль! Уволили Юрика.

— Как? За что?

— За то, что дал мне подержаться за свой жезл, — расстроенно буркнула я, но подруга неожиданно залилась звонким смехом.

— Ну тебе хотя бы понравилось, Викуль? Хороший жезл был?

— Жезл был нормальный. Наверное. Не знаю. Мне не с чем сравнить. Но с таким было бы не страшно лишиться, наконец, уже этой проклятой девственности.

— А к чему такая спешка, кис? Ты же всегда хотела по-любви.

— А теперь хочу по собственному желанию! На новый год отец везет меня в Германию. Будет знакомить с престарелым графом, мечтающим заполучить в жены невинную меня.

— Охренеть. Так тебя все же выдадут замуж?!

— Меня продадут, как племенную кобылу!

— Но это же нарушение прав человека! Ты совершеннолетняя, дееспособная. Они не могут принуждать тебя к браку!

— Знаю… Но отец давит тем, что это мама выбрала для меня жениха. Это была ее последняя воля — познакомить меня с наследником фон Беренгофов. Только вот папаша слово «познакомить» принял, как «выдать замуж». В общем, может это и глупо, но познакомиться с ним я обещала матери. А вот замуж за него выходить не обязана. Поэтому срочно необходимо лишиться девственности и стать непригодной невестой!

Прозвенел звонок, и в аудиторию вошел профессор макроэкономики. Абсолютно занудный препод, в прекрасном дорогом костюме и совершенно уродских очках. Окинул холодным равнодушным взглядом аудиторию и начал читать невероятно скучную лекцию. Возможно, скучно было только мне, ибо все, что связано с цифрами, деньгами и продажами угнетает меня на уровне подсознания.

— Если ты хочешь с кем-то переспать, то тебе надо делать это здесь, в универе. — шепнула Лиля, параллельно чертя уродский график в тетрадь.

— В смысле?

— Ну смотри, там за дверью стоит твой охранник, который следует за тобой повсюду. В гости тебя без него не отпускают. Домой ты можешь приглашать только девочек. Вот и остается только родная альма-матер! Присмотри себе студентика, украдете ключик от аудитории, закроетесь и сделаете все по-быстренькому.

— Лиля, блин, ты еще предложи мне в туалете с первым встречным переспать!

— Еще пять минут назад тебе было важна только сама дефлорация! — хохотнула подруга.

— Лилечка, я не хочу трахаться в туалете! И не хочу никакого студента! Позора потом не оберешься! Нужен надежный человек.

— Юрочка был надежный…

— Да…

— Пять лет тебя охранял…

— Угу… Но, если честно, его член меня не возбудил… Так стыдно было и мерзко, как будто брату в трусы залезла…

— Беккер! Верховская! — грозный голос преподавателя вмиг рассеял меланхоличность беседы. — Если продолжите переговариваться во время лекции, экзамен будете мне сдавать в индивидуальном порядке до самого нового года!

— Извините, Марк Робертович — пискнула Лиля.

— Обещаю, профессор, мы сделаем все, чтобы сдать Ваш экзамен в индивидуальном порядке! — улыбнулась я преподавателю самой лучезарной из всех своих улыбок, ведь в моей голове созрел отличный план по избавлению от девственности!

Глава 3

— То есть ты решила переспать с занудным профессором по макроэкономике? — Лиля смотрела на меня, как на последнюю идиотку, но я в корне была с ней не согласна.

— Я все продумала, Лилек! Вот смотри, он холост — это раз! Он не урод — это два! После нового года он уезжает из страны обратно в свой австрийский университет, и мы с ним больше никогда не увидимся — это три! Взрослый, опытный, симпатичный мужчина без перспективы отношений — профессор Горский просто идеальный вариант.

— Даже если он на тебя и поведется, а лично я не уверена, что такие зануды способны на спонтанный секс, то как ты вообще собираешься все это провернуть? Твой цербер стережет тебя, как Кощей свою смертушку.

— Я буду сдавать макроэкономику в индивидуальном порядке! — я улыбнулась широко и искренне, но подруга не заразилась моим энтузиазмом.

— То есть ты намеренно решила завалить макроэкономику? Слушай, ты уверена, что оно всего того стоит?

— Конечно! И ты мне поможешь!

— И что от меня требуется?

— Сущий пустяк! Надо будет отвлечь Василия!

На том и порешили.

Не посещать лекции и практические занятия Марка Робертовича я не могла. Цербер Вася, словно маленькую девочку отводил меня на каждое занятие, и это невероятно бесило. Хотя окружающим был повод посмеяться надо мной от души и поупражняться в остротах.

За глаза, конечно.

Потому что у Василия был на редкость чуткий слух и нервный кулак.

Зато обязательное посещение всех пар дало прекрасную возможность получше присмотреться к моему сексуальному объекту.

Марк Робертович выглядел довольно молодо и стильно. Модная стрижка, легкая щетина, широкие плечи и идеально сидящий брендовый костюм, дорогие часы на запястье, начищенные до зеркального блеска ботинки. Уродскими были только очки. Они совершенно все портили. Однако, когда профессор Горский их снимал, становился каким-то юным и, не побоюсь этого слова, красивым. Не смазливым, как популярные инста-мальчики или видеоблоггеры, а скорее породистым. Правильные черты лица, прямая осанка, снисходительно-покровительственный взгляд, который вызывал табун мурашек. А еще я поняла, что если не вслушиваться в слова и их смысл, голос Горского очень приятен для моего слуха. Твердые интонации бархатно-обволакивающего баритона будоражили фантазию и стали вызывать во мне неконтролируемое вдохновение.

Уже на следующую лекцию я заменила тетрадь на альбом, приволокла карандаши и цветные ручки. Лиля заболела и отсутствовала, а потому я уселась на совершенно непопулярный на лекциях строгого Горского последний ряд и принялась заниматься любимым делом.

Я стала рисовать профессора. Все две последующие недели на каждой лекции.

Сначала это были вполне себе невинные схематичные зарисовки портретов Марка Робертовича с разных ракурсов. Фас, профиль, в полный рост, за столом, у доски, с телефоном в руках. Марк в костюме, в рубашке с закатанными рукавами, со стаканчиком кофе… Десятки портретов разного размера. Я настолько изучила его лицо, что могла рисовать даже по памяти.

Затем, я стала рисовать его иначе. Буйная необузданная фантазия подкидывала идеи одну за другой. Так на страницах альбома появились картинки, пропитанные развратом. Вот злобный зеленый орк, в лице которого четко прослеживались черты лица Марка Робертовича, овладевал прекрасной девой с мои лицом на берегу реки под мириадами звезд и светом полной луны. Вот Марк-оборотень вставлял могучий член практически голой Красной шапочке, стоящей перед ним на четвереньках, прогнув спину и томно закатив глаза. А вот прекрасный Марк-принц, держащий в руке хрустальную туфельку, склонился перед Золушкой, распластанной прямо на ступеньках, ее платье задрано вверх, обнажая влажную розовую промежность, и кажется, что вот-вот картинка оживет и герой нырнет языком в манящую пухлую дырочку.

Все чаще и чаще я ловила на себе взгляд профессора. Суровый. Напряженный. Недовольный. Пробирающий до костей. Он точно знал, что я его не слушаю и занята совершенно далеким от его любимой макроэкономики делом, но придраться не мог. Интересно, что бы он сказал, глядя на мои рисунки?

Профессор подошел к окну и в очередной раз обратил на меня свое недремлющее око. Горский с особой страстью смерил меня от макушки до самых пят. С этого ракурса мужчине открывался вид на мои длинные стройные ноги. Сначала я напряглась, а потом расслабилась. В конце концов, не его ли внимания я добиваюсь.

Профессор живо читал лекцию и, пока другие студенты, словно стенографисты, строчили в тетрадях, не сводил с меня темных глаз. Прекратив рисовать очередной сказочный сюжет, где на берегу океана Марк-принц вставлял мне-русалочке член в широко раскрытый красный рот, я решила не разрывать наш острый зрительный контакт.

Чувственно прикусила нижнюю губу, слегка наклонила голову на бок, а затем сделала то, то чего сама от себя никак не ожидала. Я облизала указательный палец и, скользнув рукой с кроваво красным маникюром по тонкой шее, медленно опустилась ниже и сжала свою небольшую, но упругую грудь. Соски моментально затвердели и предательски проступили сквозь тонкий трикотаж. Марк Робертович нервно дернулся навстречу, но сделав шаг, словно очнувшись, мгновенно взял себя в руки.

Темные глубокие глаза опасно сузились, на челюстях заиграли желваки. Мужчина каждой клеточкой своего тела сейчас излучал опасность.

Разогретая фантазиями эротического вдохновения, я возбудилась до предела.

Под тонким кружевом трусиков дернулся набухший клитор, и я почувствовала, как из моей дырочки впервые обильно сочится влага. Нестерпимо, остро, горячо.

Не отрывая глаз от профессора, я раздвинула ноги и скользнула рукой вниз. Приподняв подол платья, прижалась ладонью к пульсирующей плоти и блаженно закатила глаза.

Раздался громкий стук, отчего вся аудитория вздрогнула, недоуменно устремив глаза на профессора. Марк что-то говорил. Громко и резко. Но слов я не разбирала. Его властный голос окутал мой мозг сладким дурманом. Казалось, что Горский разговаривает с каждым студентом в этой аудитории, полностью завладев их вниманием. Но темные глаза снова и снова возвращались ко мне и моим бесстыже расставленным ногам.

Щеки покрылись румянцем, дыхание стало поверхностным и томным. И сквозь приступ острой похоти сознание уловило одно единственное слово профессора.

— Продолжайте! — рявкнул он, глядя на меня.

Студенты опустили головы, как по команде, и вновь принялись записывать информацию.

И я продолжила!

Не в силах ослушаться и остановиться.

Рукой я гладила себя между ног, пытаясь усилить давление, но пропитавшиеся моими соками насквозь белье и колготки мешали получить разрядку.

Словно обезумевшая, я рванула острым коготком черный нейлон, ощутив мгновенное облегчение. Затем через образовавшуюся дыру сдвинула в сторону полоску тонкого кружева белья, и наконец, прикоснулась к изнывающей, горячей, влажной, возбужденно набухшей киске.

Сладкий стон едва не вырвался из груди, так что пришлось прикусить большой палец левой руки.

Профессор, стоя у окна, продолжать наблюдать, все быстрее и быстрее диктуя материал лекции. Студенты вокруг пыхтели, стараясь не упустить ни единого слова.

А я старалась не пыхтеть, мастурбируя скользкими пальцами, глядя, как опасно горят глаза Марка Робертовича. Тугой узел, завязавшийся в моем животе, требовал немедленного удовлетворения. Большим и указательным пальцем я сильно сжала свой немаленький клитор и дернула вверх-вниз.

Горский судорожно сглотнул, на секунду прекратив свою речь, а затем сделал невозможное. Едва ли не на глазах всей аудитории, в острой опасности быть кем-то замеченным, Марк положил свою руку на пах и поправил под плотной тканью джинс член. Я взглянула на внушительный бугор под ширинкой профессора и моментально кончила, ярко и фантастически сладко.

Открыв глаза, я наткнулась на безумный взгляд профессора. Папка в его руках теперь была на уровне ширинки, и я расстроилась, что больше не вижу его возбуждения. Я достала из сумочки белоснежный чистый носовой платок и вытерла им промежность, аккуратно вернула влажные трусики на место и сдвинула коленки.

Шокированный моим бесстыдством, Марк проследовал за трибуну и больше оттуда не выходил. И на меня он тоже больше не смотрел, поэтому ничто не мешало закончить рисунок с русалочкой.

Вскоре прозвенел звонок. Студенты спешно покидали аудиторию, торопясь на следующее занятие. Я решила не отставать. Побросала вещи в сумку и поплелась на выход.

Удивительно, но смущения или стыда я не испытывала. И это стало для меня настоящим открытием. Еще совсем недавно я смущалась от чужих поцелуев на людях, а сегодня испытала настоящий оргазм, мастурбируя на глазах у профессора. Более того, я бы с удовольствием повторила.

Шокированная собственными мыслями, я не заметила, как поравнялась с преподавателем. Так бы и прошла мимо, если бы Горский внезапно не чихнул.

— Будьте здоровы, Марк Робертович. — промурлыкала новая я и беззастенчиво протянула тот самый носовой платок.

Профессор на секунду сжал кулаки, но затем все же взял любезно протянутый мною платочек. Видимо, чтобы не привлекать излишнее внимание, подумала я.

Марк Робертович, глядя мне в глаза, поднес белоснежную, пропитавшуюся моим оргазмом тряпочку, к лицу и глубоко вдохнул ее аромат, блаженно прикрывая веки.

— Спасибо, Виктория. — прохрипел профессор, а я, клянусь, была в миллиметре от нового оргазма.

Глава 4

Выходные предстояли так себе. Я должна была сопровождать отца на какой-то важный прием его партнеров по бизнесу. Очередная скучная тусовка толстых кошельков и их силиконовых подружек. С удовольствием осталась бы дома, но отцу важно, чтобы я мелькала в обществе.

Стоя у огромного зеркала, поправила идеально гладкие и блестящие волосы, разгладила несуществующую морщинку платье. Лиф с черным бархатным кружевом на нюдового оттенка подкладе обтягивал тело, словно перчатка, вырез сердечком на тонких бретелях делал грудь визуально объемнее, а пышная юбочка чуть выше колена из нежнейшего фатина добавляла игривости и, вместе с тем, нежности моему образу.

В этом платьице я похожа на балерину, однако немного массивные замшевые ботильоны придавали принцессобразной мне флер дерзости и самодостаточности.

Мы прибыли в роскошный ресторан «Розалин» ближе к восьми. К этому времени зал уже набился разношерстными гостями, многие из которых были известны мне за годы сопровождения отца после смерти мамы. Оставив меня в обществе одной старой девы, владеющей каким-то там благотворительным фондом, папаша увлекся беседой с бизнес-партнерами.

Я любезно поблагодарила собеседницу за компанию и отправилась на поиски Лили. Обычно родители тоже таскают ее по всякого подобного рода мероприятиям в надежде найти для дочери подходящую партию. Мы не виделись с подругой две недели. Ее хроническая болезнь почек регулярно давала о себе знать с наступлением холодов. Мы созванивались буквально вчера и проболтали почти два часа, но спросить, будет ли она на приеме я так и не догадалась. Весь наш разговор вертелся вокруг профессора Горского.

Почему-то рассказать Лиле о происшествии во время лекции я не смогла, слишком интимным для меня был этот поступок. Я не боялась осуждения с ее стороны, мне тупо не хотелось делиться с кем-либо своей близостью. Пускать посторонних, пусть даже Лилю, в свои оргазмы я не намерена. Да и подруга никогда не откровенничала о своих влажных мечтах. В общем, в этом вопросе, как и в куче других, мы были абсолютно солидарны. Недаром дружим пятнадцать лет.

Трижды обошла зал, но Верховской нигде не нашла. Мужчины сбивались в кружки по интересам и вели горячие беседы, их надутые спутницы, все как под копирку — стройные, скуластые, длинноногие блондинки, с губами-уточками, ресницами-крылышками, грудями-мячиками молча сверкали бриллиантами и выбеленными зубами.

Тоска. Даже поговорить не с кем.

Оставалось надеяться, что долго мы здесь не пробудем. На самом деле отец не любит подобные мероприятия и посещает их лишь из необходимости. Мы пробудем здесь ровно столько, чтобы папа мог успеть выразить уважение хозяину вечера, обсудить наиболее важные вопросы и познакомиться с необходимыми людьми. Ни больше, ни меньше. Обычно это занимает час-полтора, но сегодня немноголюдно, так что есть шанс уйти пораньше.

Не смотря на прекрасную систему вентиляции ресторана, мне душно и слегка тошно от смешения приторно-сладких, тяжелых и мускусно-резких духов гламурных кисок. Виски стянула тупая боль. Захотелось глотнуть свежего воздуха. Покрутив головой в разные стороны, наткнулась взглядом на знакомую фигуру. Я узнала бы ее из тысячи. Эта гордая походка, прямая осанка, широкие плечи и темный затылок изучены мною вдоль и поперек.

С высокой блондинкой в пошлом алом платье Марк Робертович шагнул в незаметную дверь рядом с зеркальной стеной.

Я раздумывала не дольше пяти секунд, а затем ринулась вслед за парочкой. Пересекла широкий зал, едва не врезавшись в официанта, нагруженного тонкими бокалами с элитным шампанским, подошла к таинственной двери и, словно Алиса, нырнула в зазеркалье.

Дверь бесшумно закрылась, а я очутилась в потрясающей оранжерее. Музыка отсюда была практически не слышна. Мягко журчал небольшой фонтан в середине комнаты. Стена, зеркальная со стороны ресторана, отсюда была абсолютно прозрачной. Слегка тонированные стекла открывали вид на ничего не подозревающих гостей вечера.

Всюду стояли огромные кадки с живыми растениями. Сочная зелень, яркие цветы, мягко-желтая подсветка создавали атмосферу волшебства и умиротворения.

Рассматривая красоту вокруг, я даже забыла, зачем, собственно, сюда пришла. Однако, из оцепенения меня вывел странный звук, доносящийся из глубины зарослей, куда не проникал свет декоративных фонарей.

На цыпочках, не издавая ни единого лишнего шороха, я отправилась на звук. Широкий ствол пальмы и кустистые ветви огромной монстеры скрывали меня в темноте, однако ярко алое платье блондинки не скрывали даже сумерки.

Стоя в расслабленной позе, Марк Робертович, не склоняя голову, лишь опустив глаза, взирал на свою спутницу. Сочная блондинка с соблазнительными изгибами во всех стратегических местах стояла перед моим профессором на коленях, широко разведя их в сторону. Ее руки с острыми черными когтями обхватили узкие бедра мужчины. Платиновые локоны волос покачивались в такт движения головы, активно вбирающей член Горского огромным кроваво-красным ртом.

Блондинка старательно сосала член. Помада размазалась по щекам, слюни текли по подбородку, капая на алый атлас и оставляя на нем неаккуратные темные влажные следы. Она томно стонала, не прерывая глубокий минет и терлась, наверняка влажной промежностью об идеально чистые ботинки Марка.

Но мужчина был невозмутим. Казалось, даже слегка скучал. По крайней мере, он точно не смотрел на блондинку такими же глазами, какими смотрел на меня во время последней лекции.

А может, мне все лишь хотелось так думать.

Почему-то эта сцена не будила во мне никакого отклика. Казалось бы, классическая сцена для порно ролика, где один подглядывает за другими, при этом все возбуждены и получают удовольствие. На деле, голова заполнилась совершенно неуместными мыслями — есть ли у нее запасное платье? Вытрет ли Марк после нее ботинки? Как можно так глубоко заглатывать огромный член? Вроде бы все очень даже эротично, но я даже слегка разочаровалась, отчего неосмотрительно огорченно вздохнула.

Это был мимолетный звук, который я сама еле расслышала сквозь чавканье блондинки, но Марк Робертович мгновенно подобрался. Спустя доли секунды в абсолютной темноте он безошибочно нашел меня и… улыбнулся.

Облизал свои жесткие на вид губы, и я про себя отметила, что на них нет ни следа красной помады. Значит, широкая пасть блондинки упала на член Горского, минуя его рот.

Почему-то этот факт принес мне облегчение.

С этого мгновения профессор не отводил от меня глаз, в которых зажегся уже знакомый мне огонь. Тут же, повинуясь темному взору мужчины, мои внутренности скрутила тугая спираль. Я почувствовала, как распухают мои половые губы, и приподнимается, натягивая тонкое кружево трусиков, затвердевший клитор. Соски больно уперлись в жесткий корсаж, а рот самопроизвольно приоткрылся и пересох.

Я вновь возбудилась до предела в ответ на реакцию профессора. Его бешеный взгляд раздевал меня и рвал на части. До боли в конечностях захотелось подойти, схватить в кулак волосы блондинки и отшвырнуть от Марка ее грязный рот.

Словно прочитав мои мысли, мужчина намотал платиновые локоны на свою руку и оттянул голову от паха. Тяжелый, упругий, толстый, перевитый широкими венами член профессора качнулся, словно маятник. В мягком свете фонарей он ярко блестел от густой слюны. Не открывая глаз, блондинка поднырнула и принялась вылизывать крупную мошонку, громко причмокивая и восстанавливая сбившееся дыхание. Тонкая когтистая рука схватила напряженный ствол и стала двигать вверх-вниз, то обнажая, то пряча крупную малиновую головку.

Марк снова оттянул блондинку от паха, лишь мельком взглянув в ее мутные от похоти глаза. Блондинка без лишних слов все поняла, когда вторую руку мужчина положил на ее горло, и широко раскрыла рот, слегка высунув наружу острый язык.

А дальше стало происходить нечто немыслимое. Глядя на меня, Марк стал жестко вбиваться в горло своей спутницы, не щадя ее и не жалея. Он вставлял свой член до упора, слегка поглаживая шею девицы. Слезы брызнули из под искусственных ресниц, слюни вязкой тягучей субстанцией тянулись от подбородка до обнажившейся от резких движений ненатуральной груди, лишенной белья.

Блондинка задрала подол на талию. Нижнего белья под ним вовсе не оказалось, зато мягкий пробковый пол под голой промежностью пропитался ее влагой. Девица принялась одной рукой судорожно теребить клитор, а пальцами другой трахать саму себя.

Но профессору не было до этого никакого дела. Он продолжал жадно пожирать меня глазами, пробирая насквозь, словно рентгеновский луч.

Блондинка отчаянно захрипела и забилась в экстазе, но Марк еще не готов был кончить. Он снова и снова вколачивался в рот своей спутницы, стонавшей уже не только от наслаждения. В какой-то момент мне даже стало ее жалко.

Я подняла ногу, уперлась стопой в горшок какого-то растения и приподняла свою пышную юбочку, обнажив чулочки и кружевные полупрозрачные трусики.

Глаза Марка сверкнули адским пламенем, и я услышала его сдавленный стон. Блондинка явно приняла это на свой счет, потому что активно задвигалась, предвкушая скорую разрядку своего любовника.

Я же победно улыбнулась и сдвинула в сторону полоску трусов, обнажая абсолютно голую, без единого волоска киску. Я знаю, что она выглядела невозможно пошло, потому что обладала довольно внушительным клитором. Марк завороженно смотрел мне между ног. Не знаю, насколько хорошо было ему видно мое сокровище, но очередной хриплый стон и бешено трепещущая жилка на виске свидетельствовали о том, что ему все там понравилось.

Я немного грубо оттянула кожицу своего чувствительного бугорка вниз и резко отпустила, раскрыв рот в немом стоне. Профессор шумно вздохнул, поднял голову вверх и грязно выругался. Затем вновь установил со мной зрительный контакт глаза в глаза и одними губами произнес «ЕЩЕ».

И я не посмела его ослушаться. Принялась остервенело надрачивать свой клитор, то натягивая до боли, то сминая в кулак. Моя дырочка сочилась смазкой, которую я периодически размазывала по бедрам. Марк, словно заколдованный, ловил каждый мой жест, повторяя в голос «Да, детка», «сильнее», «еще, малыш».

Его голос, предназначенный только мне, расплавил все барьеры и, спустя минуту, я едва не упала, сотрясаемая мощным оргазмом. Вслед за мной кончил и Горский, заполняя красный рот блондинки обильной белой спермой, запах которой моментально ударил мне в нос.

Мужчина отвернулся, чтобы привести себя в порядок, и я молниеносно воспользовалась ситуацией. Вернула трусики на место, одернула юбку и на носочках понеслась из оранжереи вон.

Сердце трепыхалось, а тело требовало горизонтального положения, чтобы восстановить силы. Едва выскочив из зазеркалья, я наткнулась на отца и его флегматичное «Вика, мы уезжаем».

Что ж, папенька, ты, как никогда, вовремя и точно угадал мое желание.

Глава 5

Воскресение пролетело, словно в тумане. Я не могла отделаться от мыслей о своем профессоре макроэкономики. Альбом помимо вымышленных сюжетов пополнился зарисовками реальности. Вот уже на развороте красуется сочная зелень, яркие пятна цветов, невероятно притягательный Марк во время оргазма, стоящая перед ним блондинка в алом платье, сбившемся на талии и темный силуэт меня с задранной юбкой, сжимающей в кулаке нежно-розовую плоть.

Злясь на саму себя, я то и дело отбрасывала в сторону карандаши, но вновь и вновь возвращалась, прорабатывая детали. Кончающий Марк стоял прямо перед глазами и не желал исчезать.

Возбуждение в трусах не проходило. Казалось, распирающий тугая плоть зудела и требовала прикосновений, но я решила не идти на поводу у слабого тела. Упорно игнорируя огонь во влажных складочках, продолжала рисовать, маниакально достоверно восстанавливая сюжет.

Усугубляло положение то, что даже отвлечь себя мне было нечем. Возможно, я бы даже почитала лекции по ненавистной мне бесконечно скучной макроэкономике, чтобы навеваемой ими тоской погасить вожделение, но взять тетрадь рука не поднималась. Вместо нее лишь альбом, полный ярких эротических фантазий.

Когда рисунок был закончен, мне немного полегчало. Однако мозг тут же подкинул информацию для размышления. Как идти завтра на практическое занятие? Как себя вести? Сделать вид, что ничего не произошло? Или наоборот, намекнуть на наш общий грязный секретик?

Решила позвонить Лильке.

— Викуль, привет! — бодренько ответила Верховская, спустя три длинных гудка.

— Привет, Лилек! Ну как ты, цветочек?

— Уже все в порядке. Ты же знаешь, обычное дело. Обострение прошло, так что завтра встретимся в универе.

— Здорово. Слушай, Лиль. Тут такое дело… Даже не знаю, как тебе сказать…

— Да говори уж, как есть, Беккер.

— Я хотела спросить твое мнение.

— Угу…

— Представь, что чисто случайно ты стала свидетелем слегка чужого секса.

— То есть вошла в комнату в неподходящий момент? — захихикала подружка.

— Не совсем.

— А что тогда?

— Ну… Скажем, ты случайно гуляла по саду, а потом наткнулась на парочку любовников во время минета и немножко не смогла уйти…

— Очень интересная история! И кто же эта парочка? Я их знаю?

— Чисто гипотетически, ты знаешь только мужчину.

— Так подруга, я явно что-то пропустила за эти две недели! Кого и с кем ты там застукала?

— Ох, мама дорогая… Короче, в воскресение были с отцом на приеме в «Розалин»

— О, меня предки тоже туда звали! Знала бы, что пропущу такое шоу, ни за что не осталась бы дома!

— Лиля, блин!

— Ну ладно-ладно! Дальше-то что?

— Короче, у них там такая оранжерея есть.

— Ну-ну, я в курсе.

— Так вот, вечер был ужасно скучный, и я пошла подышать свежим воздухом. Гуляла по этому мини-садику, и вдруг случайно натолкнулась на парочку. Девица отсасывала мужчине и я, как-то залипла, а потом он кончил и… в общем, он меня заметил…

— Так он сначала кончил, а потом тебя заметил или наоборот?

— Боже… Лиля, блин! Это неважно!

— Как это не важно?! Это вообще самое важное! Если этот мужик кончил, глядя на тебя, значит, ты ему понравилась! Кстати, вполне себе рабочий вариант расстаться с девственностью!

— Верховская!

— Ой, ну ладно-ладно! Так о чем ты меня спросить тогда хотела?

— Короче, как мне теперь быть? В смысле, как вести себя с ним при встрече?

— А вы знакомы?

— Ну, можно сказать и так. Заочно…

— И точно снова встретитесь?

— Точно…

— А он выглядел смущенным?

— Лиль, он выглядел удовлетворенным! А потом я убежала.

— В твоем стиле — засмеялась подруга.

— Так как?

— Хммм… Думаю, это станет ясно, сразу при встрече. Уверена, ты, взглянув на него, сразу поймешь, как себя вести. Если он стушуется как-то, покраснеет, засмущается или что-то вроде того, то лучше, конечно, сделать вид, что ты жираф. Мол, я не я и хата не моя. Ничего не знаю, ничего не помню, ничего никому не скажу.

— А если нет?

— А если будет вести себя так, будто это он тебя там в кустиках поимел, то тут можно не молчать. Будет наглеть, пошути, что у него короткий пенис.

— У него не короткий пенис.

— Ха… Ну тогда не знаю… что во время оргазма он похож на шимпанзе — смеялась подруга.

— Лиля!

— Да что?! Ты видела, какие они смешные?! Я сейчас скину ссылку на ролик.

— Лиль…

— Ой, подруга, по-моему, ты слишком загоняешься. В современном мире люди мыслят шире. Уже никого не удивишь ни минетом в общественных местах, ни групповым сексом, так что расслабь свои девственные булочки. И вообще, в любой сомнительной ситуации надо вести себя, как королева — одаривать всех вокруг высокомерным взглядом и с достоинством хранить молчание. А мужик в любом случае смоделирует стратегию ваших взаимоотношений. Тебе останется только хладнокровно отзеркалить и спокойно жить себе дальше.

В чем-то Лиля, несомненно, была права. Пока я не взгляну в глаза Горскому, не пойму, как вести себя дальше, поэтому я решила воспользоваться советом подруги и, как мудрая Скарлет О Хара подумать об этом завтра.

Мы еще немного поболтали о всякой ерунде и, предвкушая скорую встречу, распрощались.

Всю ночь мне снился могучий орган Марка Робертовича. Я стояла на коленях перед Горским и жадно разглядывала его твердый, налитый кровью, упругий фалос, покачивающийся из стороны в сторону перед моим лицом. Чувствовала терпкий запах его возбуждения и текла, как мартовская кошка. Безумно хотелось провести языком по горячей увесистой головке и ощутить языком вкус моего профессора.

Горячие руки Марка властно обхватили мою голову. Подняв глаза вверх, я обожглась о пламя, бушующее в диких черных глазах. Большими пальцами профессор надавил на мои губы, и я покорно раскрыла свой влажный рот. Промежность предательски заныла, половые губы набухли и приветливо разошлись в стороны, раскрывая сочащееся соком лоно. Оба пальца профессора скользнули внутрь горячего рта, провели слегка шершавыми подушечками по горячему языку и настойчиво растянули рот, раскрывая его до предела.

Я сладостно стонала, подаваясь навстречу его эрекции и, как только блестящая головка с прозрачной каплей на темном отверстии коснулась моих губ, я распахнула глаза, разбуженная противной трелью будильника.

Сердце билось в тахикардии, пижамные шоры насквозь промокли, а на языке до сих пор явственно и почти реально ощущался запах Марка. Я жалобно застонала и сдалась. Скинула под одеялом шоры и трусики и сжала изнывающую плоть.

Оргазм наступил очень быстро и ярко, словно вспышка перегоревшей лампочки. Однако, никакого удовлетворения не принес, лишь слегка успокоил гормоны. Я приняла прохладный душ и нарядилась в теплое вязаное платье красного цвета, черные колготы и высокие замшевые ботфорты. Сверху накинула черную шубку. Похватала какие-то тетради, ручки, драгоценный альбом и отправилась на учебу.

Стоит ли упоминать, что Василий не отставал от меня ни на шаг.

Глава 6

— Всем доброго утра.

Он вошел в кабинет, как монарх в зал коронации. Собранный, невозмутимый, идеально опрятный. Темные джинсы безупречно сидели на узких бедрах, стильная клетчатая рубашка, рукава которой закатаны до локтей, выгодно подчеркивала, как ширину его плеч, так и силу рельефных мышц, угадываемых при каждом повороте корпуса.

Помещение мгновенно пропиталось ароматом селективного одеколона и его личным, неповторимым запахом, вкус которого я до сих пор ощущала на кончике языка. Это настолько странно, нелогично и порочно, что я стыжусь самой себя. Профессор кончал в рот другой женщине, а я не могу забыть его запах. Более того, жажду еще.

Мое тело предательски задрожало. Сердце сжалось и замерло в ожидании. Как себя поведет? Как посмотрит?

Марк Робертович спокойно раскладывал на столе свои принадлежности, подключал ноутбук к проектору, загружал планшет с электронным журналом. Ничто не выдавало в нем волнения или смущения.

Хладнокровный занудный профессор.

Разнервничавшись, я неожиданно слишком сильно сжала карандаш и, не выдержав давления, он с треском разлетелся на части.

Кровь отхлынула от лица, а профессор резко поднял глаза, и сквозь прозрачные линзы очков меня обжег арктический холод.

В горле пересохло, в ушах набатом грохотал сумасшедший пульс. Я поспешно опустила глаза на свои руки, пытаясь скрыть мелкую дрожь в конечностях.

Две минуты оглушающей тишины накрыли меня куполом липкого страха. Не решаясь вновь поднять глаза на профессора, я продолжала пялиться на свои трясущиеся руки.

— Тема нашей прошлой лекции — «Платежный баланс»… — выдохнула, набралась смелости и посмотрела на преподавателя.

Марк Робертович вывел на экран какие-то схемы, графики и формулы и я уже было обрадовалась, что он не обращает на меня ровным счетом никакого внимания.

— Однако, замелил, что не все на лекции меня внимательно слушали. — мое сердце пропустило удар, а рот раскрылся в немом изумлении. — Беккер, к доске. Хочу знать, насколько ВЫ усвоили материал.

Это конец — мелькнула шальная мысль.

Но затем, мохг все же вспомнил, что завалить макроэкономику — это одна из первоочередных задач. Точно также, как и взбесить Горского настолько, чтобы мне была только одна дорога — на сдачу экзамена в индивидуальном порядке.

И я приободрилась. Приосанилась. И смело посмотрела в глаза Марку. От перемены во взгляде брови профессора удивленно взметнулись вверх. Что ж профессор, поиграем в эту игру.

— Извините, Марк Робертович — томно вздохнула я, — Я не очень хорошо себя чувствую.

— Тогда, может быть, Вам стоит обратиться к врачу? — к профессору вернулась его доблестная невозмутимость. Жаль. Мне понравилось выводить этого занудного, но только с виду, преподавателя.

Макроэкономика была занудной. А вот Марк Робертович отнюдь! Очень даже занимательный и непредсказуемый тип.

— Нет-нет, что Вы! — запротестовала я. — Я ни за что не пропущу Ваше занятие, Марк Робертович. Позвольте мне сегодня просто послушать? Обещаю, я все отработаю.

Реакция на последнюю фразу пробилась сквозь ледяное равнодушие. Кадык Горского нервно дернулся вверх-вниз, а глаза хищно потемнели. Наверняка, он, как и я, представил меня на коленях, отрабатывающую языком свою плохую подготовку к занятию.

Искры в глазах были настолько мимолетными, что вряд ли их кто-либо вообще заметил. Но только не я, изучившая лицо Горского вдоль и поперек и улавливающая движение каждой, даже самой маленькой мимической мускулы.

— Хорошо, Беккер. И все же, покажите мне Вашу тетрадь с лекциями.

— Безусловно, Марк Робертович.

Я встала и легкой кошачьей походкой направилась к его столу, прекрасно зная, что выгляжу хорошо. Нет. Не так. Я выгляжу отлично. И этот факт, несомненно, придавал мне уверенности. А еще и тот, что Марк сладко кончал, глядя на меня.

Слегка улыбаясь, я протянула Горскому свои творения. Толстый квадратный блокнот с мягкой красной обложкой лег в руку профессора.

Мужчина оторвал от меня взгляд и открыл первую страницу.

Я жадно впитывала каждую эмоцию, проносившуюся на аристократическом лице с ускорением свободного падения.

Бац — рухнула на пол невозмутимость, и ее место заняло легкое недоумение. Это Марк Робертович узнал серьезного себя на черно-белом портрете.

Бац — на лице возник практически детский восторг. Еще бы! Пять страниц одного только профессора в разных ракурсах, с разных сторон, с разным выражением лица — от хмурого и отстраненного, до одухотворенно-увлеченного.

Меня немного потряхивает, но мне нравится реакция Горского. Он не истерит и не делает из моего альбома достояние общественности. Просто внимательно разглядывает самого себя. Со стороны вполне может казаться, что Марк Робертович пытается прочесть чужой корявый почерк.

Я замерла в предвкушении. Безобидные милые портретики закончились. Дальше — только больные эротические фантазии.

Пширх…. Марк перевернул страницу и едва не выронил блокнот. Ничем не прикрытый, откровенный, такой ярко выраженный ШОК на лице Горского заставил меня шумно выдохнуть и шире улыбнуться.

Он все разглядел? Он понял, что это он? Разглядел в героине меня?

Марк Робертович едва не до хруста сжал раскрывшийся ранее в немом изумлении рот и посмотрел мне в глаза.

О ДА! Огонь! Там плескалось мое любимое адское пламя!

— Листайте дальше, Марк Робертович. Материал с нашего последнего занятия там тоже зафиксирован. — мурлыкаю самым нежно-скромным голосом, на который только способна.

И Марк стал листать дальше.

Вот Марк-оборотень и я в красной шапочке, вот Марк-принц на коленях между моих раздвинутых ног, вот я-русалочка с его членом во рту…

А вот и наша последняя встреча.

Как художник-иллюстратор я заслуженно собой гордилась. Тона, полутона, сумрак и тени, тонкая прорисовка деталей, натуральные оттенки и реалистичность картины делали ее завершенной.

Кажется, профессор выпал из реальности, потому что уже больше минуты неотрывно разглядывает творение, занимавшее обе страницы разворота.

— Кхм-кхм… — я осторожно напомнила о себе, и Горский захлопнул блокнот.

— Хорошо, Беккер. Садитесь на место. Я более подробно изучу Ваши записи после занятия. Заберете блокнот на кафедре после шестой пары.

Я слегка опешила, но спорить не решилась. Направилась к своему месту, размышляя, не понесется ли профессор с этим блокнотом к декану? Или сразу к ректору? Или, не приведи Господь, к моему папеньке!

Лиля с хитрым прищуром смотрела на меня и ехидно улыбалась. Подруга слишком хорошо меня знала. Наверняка, о чем-то догадалась.

Все последующие занятия прошли, как в тумане. Было совершенно невозможно отделаться от мыслей о предстоящей встрече с профессором на кафедре. Я была честно абсолютно не против обсудить с ним каждый свой рисунок, но вот позориться на весь институт и становиться объектом насмешек совершенно не хотелось. Хотя… Папенька никогда этого не допустит. Съест меня живьем, но честь семьи сохранит.

Глава 7

Я шла на кафедру экономики, как осужденный на эшафот. Позади след в след плелся Василий. Умом понимала, что обитель преподавателей далеко не безлюдное место, там полно народа, да и цербер мой обязанностями не пренебрегает, не отстает ни на шаг.

Собрав смелость в кулак, постучала в дверь и вошла в помещение.

— Добрый день. А Марк Робертович здесь?

За письменным столом у окна заполняла какие-то бумаги женщина в строгом, но довольно стильном костюме. Ее светлые волосы были стянуты в идеально гладкий пучок на макушке, а на носу сидели очки-бабочки ярко красного цвета.

— Подождите пару минут, он сейчас должен подойти. — отозвалась женщина и подняла на меня свои ясные голубые глаза.

Я забыла, как надо дышать. Это была она! Та самая спутница Марка Робертовича из «Розалин»! Мисс огромный рот!

Без каких-либо эмоций дамочка продолжила заниматься делом. Я присела на стульчик у двери, растерянно собирая в кучу мысли, и поглядывала на переминающегося с ноги на ногу Василия. Этот амбал смотрелся в небольшом кабинете чересчур громоздко. Казалось, одно неверное движение и широкие плечи охранника снесут тесные стены.

Нервозность усиливалась с каждой секундой. Не знаю, чего я испугалась. Какая вообще разница, что это она?!

А разница была в том, что Марк Робертович больше не казался мне свободным человеком. Оказывается они со своей спутницей вместе работают, у них общее увлечение экономикой… Черт возьми! В конце концов они могут официально состоять в отношениях!

Имею ли я право влезать в чужие жизни только ради того, чтобы избавиться от собственных проблем? По какому праву вдруг решила, что Марк Робертович заслуживает, чтобы какая-то взбалмошная девица использовала его, разрушив жизнь? Нет, одно дело трахнуться со свободным, не обремененным отношениями мужчиной, и совершенно другое влезать ради одноразового секса в чужие отношения!

Я поглядывала на блондинку и видела ее с совершенно иной стороны. Они с профессором явно были подходящей парой. Оба красивые, примерно одного возраста, обожающие экономику преподаватели. А еще, судя по сцене в «Розалин», у них все в порядке с личной жизнью.

Теперь, блондинка не представлялась мне тупой шлюхой. Это была любящая женщина, готовая к сексуальным приключениям, к реализации эротических фантазий своего мужчины.

Да что греха таить — со своим мужчиной я вела бы себя точно также. Да я, глядя на чужого Марка Робертовича возбуждаюсь, хотя даже не влюблена в него. Как же тогда можно устоять перед своим любимым?

Мои размышления прервал вошедший на кафедру Горский.

— Марк Робертович, — пропищала я, будто зажатая в капкан мышь.

— А, Беккер. Посидите минуту. — сказал он мне абсолютно ничего не выражающим голосом. — А Вы, простите, тоже ко мне? — обратился профессор к Василию.

Охранник растерялся и нахмурился, соображая, что сказать. Я же нервно хихикнула и тут же замолчала, поймав на себе суровый взгляд Горского.

— Это со мной. — чересчур резко поспешила ответить я.

— Тоже студент нашего факультета? — спросил Марк Робертович у явно стушевавшегося перед ним Василия. Даже странно. Вроде охранник, а ведет себя, как провинившийся ребенок.

— Нет-нет. Просто… приглядывает, чтобы я никуда не убежала… ну или, чтобы меня не украли…

— Виктория, это серьезное учебное заведение. Ваш ухажер вполне может подождать на улице. Тем более, что не являясь студентом, вообще не имеет право здесь находиться. Поверьте, что у Вас есть гораздо более серьезные и важные проблемы, чем ревнивый любовник.

Я охренела. Горский отчитывал меня с леденящей душу неприязнью и какой-то брезгливостью. Даже молчавшая все это время блондинка оторвалась от бумаг и с опаской взглянула на профессора.

— Марк! — взвизгнул идеально гладкий пучок… Фу, какой же у нее противный резкий голос.

— Извините, Марк Робертович, это Василий, мой охранник. Папа настаивает. Ради… эммм… моей сохранности. — осторожно промямлила я.

Профессор новым, более спокойным взглядом окинул подобравшегося вмиг охранника, сжавшего свои огромные кулачища.

— Что ж, ВАСИЛИЙ. Вы можете подождать в коридоре. Гарантирую, что здесь Виктории Беккер абсолютно ничего не угрожает.

Цербер еще раз окинул помещение кафедры. Скользнул по блондинке, по занявшему место за своим столом Горскому, по усевшейся напротив него мне, коротко кивнул и вышел.

Я медленно вдохнула и выдохнула, набираясь смелости для разговора. Марк явно был не в духе. Я уже готова была молить его о прощении, убеждая, что все произошедшее череда нелепых недоразумений, но вытолкнуть хотя бы единый звук из рта помешал громкий звонок, извещающей о начале следующей пары.

Блондинка спешно собрала бумаги и молча покинула кабинет. Повисла тягучая густая тишина. Я улавливала лишь какой-то слабый треск. Это стучали мои зубы.

Марк Робертович открыл свой кожаный портфель и бахнул на стол мой блокнот.

Кажется, у меня лопнула селезенка, потому что, в груди органы обожгло невероятно горячей волной.

— Марк Робертович, простите, ради бога! — запричитала я со скоростью двести двадцать слов в минуту. — Я такая идиотка! Клянусь, этого больше не повторится!

Я схватила блокнот и, открыв на первой попавшейся станице, выдернула лист и принялась судорожно рвать его на мелкие частички. Расправившись с Марком-зеленым-орком, я попыталась избавиться от следующей картинки, но неожиданно, профессор выхватил красную книжицу и как-то ревностно прижал к своей груди.

— У Вас большой талант, мисс Беккер…

— Мисс? — удивило меня его обращение.

— Извините, я в основном живу заграницей. Привычка — вторая натура, так ведь говорят.

— Да уж… Марк Робертович…

— Что Вы делаете в этом институте, Виктория? Совершенно очевидно, что экономика — не Ваша стезя. Вам откровенно скучно на всех дисциплинах — и это не только мое мнение. Так зачем же мучить и себя, и окружающих? Вы планируете работать по специальности?

Едкое замечание неприятно кольнуло. Захотелось высказать надменному профессору реальное положение вещей в моей жизни, но смысла в этом нет, только еще больше опозорюсь. Мои душевные излияния абсолютно ни к чему не приведут. Так уже было, и танцевать на старых граблях не входило в мои планы.

— Видите ли, когда планировали мою жизнь, как-то не сочли нужным уточнить мое мнение. — как можно более спокойным голосом произнесла я.

— Разве Вы живете не в свободной демократической стране?

— Ну что Вы, Марк Робертович, я живу с папой.

Не знаю, насколько Горский меня понял, но лицо его смягчилось, однако блокнот мужчина мне так и не вернул.

— Марк Робертович, верните мне, пожалуйста, рисунки. Обещаю, больше такого не повторится.

— Какого такого? — прищурился профессор. — Вы больше не будете вдохновляться моим лицом? Или не будете испытывать удовольствие от моих лекций? Или, может быть, не захотите доставить удовольствие мне?

Каждая вкрадчивая фраза Горского подсовывала мне картинки моих безумств. Яркими вспышками они проносились в голове, вытесняя все прочие мысли. Стало невыносимо жарко, как будто в помещении вспыхнул пожар. Щеки горели, кислород из воздуха испарился, оставив лишь отравленный газ.

Я задыхалась.

От масштабов своего падения. От степени собственной распущенности. От невероятного чувства неловкости. Что странно, до тех пор, пока я считала Горского свободным мужчиной, стыда не испытывала.

А теперь груз разлучницы висел надо мной дамокловым мечом. Ха, скажете вы, у вас ничего ведь не было. И я не соглашусь. Если человек видел твой оргазм, то у вас определенно что-то было!

Но я ведь не такая! Я не из тех девиц свободных нравов, что каждую субботу из клуба уезжают с новым кавалером в ближайшую гостиницу, а то и вовсе в порыве страсти отдаются в тесной кабинке туалета.

Я никого не сужу. Каждый волен жить, как ему хочется.

Но ведь я это я. Долбаная девственница. Да я даже не целовалась по-настоящему ни разу!!! Так как же я так стремительно докатилась до самоудовлетворения в публичном месте на глазах у собственного преподавателя???

Кто эта отчаянная распутница, сидящая внутри?

Я сама себя загнала в угол и выйти из него нет никакой возможности, потому что со всех сторон ОН. Мужчина, пробуждающий во мне темную сторону. И мне точно больше не стоит испытывать судьбу. Надо бежать от него без оглядки! Бежать, пока во мне не возникла острая потребность отдаться Марку прямо на этом столе.

— Мисс Беккер?

Я резко вскочила на ноги и бросилась прочь из кабинета, краем глаза заметив очередной шок на лице профессора.

Да. Пусть лучше думает, что я сумасшедшая! Истеричная, больная на всю голову шлюховатая Виктория Беккер.

Ей богу, куплю резиновый член и сама себя лишу девственности!

Глава 8

— Анна-Виктория Беккер! Немедленно остановись! — разозленный до предела голос Лили вынудил послушно замереть.

Я обернулась и, тяжело дыша, осмотрелась. Спустя мгновение из двери появился Василий. Так себе охранник. Нерасторопный какой-то. Что ж, это даже на руку.

— Вика! Какого черта тут происходит?! — шипела Лиля, но я продолжала молча смотреть на дверь и вдыхать морозный воздух.

Никто меня больше не преследовал. Действительно, ну не будет же Марк Робертович бегать за какой-то там озабоченной психичкой! Ведь нет же?

— Беккер, я не дура и уж точно не слепая! Если ты сейчас же мне все не расскажешь, я придумаю все сама! И поверь, мои фантазии будут намного хуже твоей реальности!

— Ох, Лилечка… а вот это вряд ли…

Уже было успокоилась я, но на пороге института появился Горский во всей красе. Слегка растрепанный и злой. Красный блокнот в его руках подействовал на меня словно тряпка тореадора на быка во время корриды, только наоборот.

Профессор заметил нашу компанию, стоящую неподалеку, поднял руку вверх и хотел было уже что-то прокричать, но мой инстинкт преследуемого преступника сработал на опережение.

— Бежим отсюда, Верховская! — скомандовала я и, схватив подругу за руку, понеслась прочь во весь опор. Без оглядки. На Василия мне было откровенно похер.

Мы устроились в уютном кафе через пару кварталов за маленьким двухместным столиком у окна. Цербер занял позицию у барной стойки, попивая кофе.

Мы заказали розовое вино и какие-то салаты. Под эти нехитры яства я и излила душу Лильке со слезами и всеми грязными подробностями. Исповедь получилась короткой, но весьма живой и эмоциональной.

— Ну ты, мать даешь! Когда только успела навертеть весь этот Армагеддон?! Ни на минуту тебя оставить нельзя.

— Лилечка, я в такой жопе, что самой темно и страшно.

— Ну не знаю. Чего в жопе-то? По-моему ты чересчур себя накрутила.

— Лиль, он встречается с этой бабой с кафедры!

— Да с чего ты взяла-то?

— Я их видела! Я же тебе все рассказала! Ты что мне не слушала?

— Ой, брось. То, что она отсосала ему в камышах, еще не означает серьезность его намерений. Завтра покажешь мне ее.

— Зачем?

— Вик, ну ты чего?! Ты практически добилась своего, еще чуток и профессор сам на тебя набросится и лишит невинности, а теперь включаешь заднюю, только потому, что он трахнул телку с кафедры? Ты же не думала, что он тоже девственник?

— Нет, конечно. А если у них все серьезно? А я разрушу их отношения…

— По-моему, ты слишком много на себя берешь. И слишком преувеличиваешь значимость минета. Прежде, чем посыпать свою прелестную голову пеплом, надо разобраться. Во-первых, точно понять — действительно ли они вместе. А во-вторых, даже если это и так, то изменять своей бабе или нет, мужик решает сам, поверь. Твое дело — предложить. А уж отказываться или нет, Горский как-нибудь сам разберется, не маленький.

— Не знаю, Лиль. Там, на кафедре, он почти издевался. Сидит, главное, смотрит так проницательно, а сам ехидно так спрашивает — Беккер, вы больше не будете получать удовольствие на моих лекциях?! ПРИКИНЬ!

Лиля, забыв о нормах приличия, ржала в голос, словно скаковая лошадь. От выпитого вина и сброшенного с души камня, мне заметно полегчало, и я прониклась заразительно хорошим настроением подруги.

Лиля ни разу меня не упрекнула, не обозвала развратной шлюхой или сексуально озабоченной извращенкой, более того даже хвалила за смелость. Рядом с Верховской я не чувствовала себя падшей женщиной и даже смогла посмеяться сама над собой и над ситуацией в целом.

— Ну так что будешь делать, подруга? — спросила Лиля, когда мы уже прощались на крыльце кафешки.

— Надо, наверно, выяснить, что там у них с этой блондой. А там уже буду решать.

— Хороший план. Тогда до завтра.

Распрощавшись с Лилей, я отправилась домой, по пути заскочив в «Художник». Мне нужен новый блокнот, потому что только заняв руки, я могла хотя бы немного успокоить голову.

Уснула поздно, зато в желтой книжице появился Марк, прижимающий к груди красный блокнот, а еще Марк, отчитывающий Василия и Марк, стоящий на крыльце, подняв вверх руку.

Я рисовала и думала, как так получилось, что этот профессор самой скучной на свете науки занял все мои мысли? В какой момент из единственно возможного варианта на секс, он превратился в идею-фикс? И почему мне с каждой минутой все противнее представлять его рядом с той блондинкой?

Ответов нет.

Подумаю об этом завтра…

Глава 9

Знаете, вот стоит только отправить запрос в космос, как небо ответит тебе со всей жестокостью.

Едва я вытряхнула себя из авто, на меня налетела Лилька. Подруга прям-таки жаждала оценить любовницу нашего профессора. А желания Лильки всегда исполнялись с завидным постоянством. Наверное, в прошлой жизни эта маленькая блондинка спасла целый город.

Едва мы вошли в просторный холл, как у кофе-автоматов я увидела знакомый платиновый пучок на красных шпильках.

Я кивнула Лиле на объект, а она, словно маленький бульдозер направилась в сторону любовницы Горского. Мне ничего не оставалось, как спешно волочиться за ней. Отчего-то сердце тревожно сжалось.

— Мила, дорогая, я сама в шоке! Наконец-то, дожала его — щебетала по телефону блондинка, вцепившись черными когтями в стаканчик ванильного латте.

Не обращая никакого внимания на хвост из двух студенток и одного человекоподобного цербера, пучок бодро двинулся вперед, отстукивая каблучками по мраморной плитке.

— Да… Да… Конечно скоро! Раз предложение сделал, чего тянуть!… Угу… Конечно романтично! В «Розалин»! У них там знаешь, есть такая оранжерея… Да-да-да, именно. Так вот, это наше с ним место, у нас там в первый раз все случилось… Угу… Ой, кто бы мог подумать, что такой бесчувственный чурбан окажется таким сентиментальным романтиком!… Розы, бокал шампанского, кольцо с бриллиантами на дне… Банально, конечно, зато с размахом. Сто тридцать три алых розы, Моет и Тиффани!.. Ой, не говори, сама себе завидую! В общем, подруга, готовься к скорой свадьбе!… Скорее всего в Вене или Праге… Ой, Мил, ты же меня знаешь… Ну а что профессор? Я хотела Горского с первого взгляда, а я всегда получаю то, что хочу, не смотря ни на что.

Идти за ней дальше не было никакого смысла. Мы с Лилей остановились, и подруга сочувственно посмотрела в мои глаза. Воздержавшись от всяких комментариев, мы развернулись и поплелись на пары.

Чувство досады не покидало меня весь понедельник и вторник. Вместе с мыслями о Марке Робертовиче. Я сама себя не понимала и злилась. С одной стороны, Горский идеальный партнер на одну ночь. Мне ведь большего от него не надо? Не надо… Каждый получит свое и разойдемся, как в море корабли. Горскому — оргазм, мне — первый сексуальный опыт. ВСЕ. Конец истории. И плевать мне там на каких-то невест, жен, любовниц. Я не претендую ни на одно из этих мест.

Так ведь?

С другой стороны, Марк Робертович вроде как ничем не заслужил такого потребительского отношения. Порядочный мужчина. Жениться вон собирается. И он не виноват, что одна запоздалая девственница решила влезть в его личную жизнь. В конце концов, он даже не знал о моем существовании, пока я не раздвинула ноги прямо во время лекции, не оставив здоровому мужчине нормальной ориентации ни единого шанса пройти мимо.

Мои проблемы — это только мои проблемы. Я не имею права решать их за счет других. Совет да любовь вам, Марк Робертович.

Обойдусь и без вашего волшебного члена.

В конце концов, у меня есть я!

И никто на всем белом свете не помешает мне саму себя избавить от фетиша немецкого хера голубых кровей. Пусть ищет себе другую кровавую жертву.

Полная решимости я погружаюсь в интернет и два часа штудирую информацию о том, как наиболее аккуратно и безболезненно произвести дефлорацию, так сказать, своими руками.

Боже, как убого это звучит!

Затем брожу по интернет-магазинам 18+ в поисках подходящего резинового помощника.

А потом до пяти утра рыдаю в подушку. Все люди, как люди, а я даже переспать с живым человеком не могу. Меня забронировали, как товар в магазине и отложили на дальнюю полку. И никому нет дела до того, чего хочу я.

Была бы жива мама, она бы меня поняла. И не допустила всего этого безумства.

Я плачу, жалея себя. Плачу, жалея маму. И клянусь самой себе, что никто не заставит меня выйти замуж без любви.

Утром просыпаюсь, чувствуя себя совершенно разбитой. А впереди лекция по макроэкономике. НЕТ. Я не готова. Абсолютно не готова снова видеть профессора, поэтому, притворившись больной, остаюсь дома.

Даже врать особо не приходится. Вид у меня такой, словно я сдохну еще до захода солнца.

Я не появляюсь в институте ни в среду, ни в четверг, ни в пятницу. Лилька порывалась приехать, но я строго-настрого запретила.

Хочу побыть одна.

Отец, глядя на мое депрессивное состояние, решил не трогать. Дал церберу выходные.

За пять дней «болезни» я переписала все лекции по макроэкономике, на которые забила, прилежно восполнила прошедшие мимо меня практические задания и даже честно пыталась найти во всем этом финансовом болоте смысл. Остальное же время провела на подоконнике с блокнотом и карандашами. Рисовала все подряд, кроме Марка. Запретила себе о нем думать и вспоминать.

Надо вылезать из этой безнадеги.

Погоревала и хватит!

В понедельник утром свежа и хороша, я отправилась в институт.

Глава 10

Жизнь потекла в прежнем русле. Мы с Лилей посещали занятия, в том числе и профессора Горского. На его лекциях я старательно записывала каждое слово, ко всем практическим занятиям основательно готовилась и даже решала непостижимые моему уму задачи не хуже остальных, хотя к пониманию сути предмета так и не приблизилась.

Зато получила хорошие результаты по тестированию, и сдача экзамена в индивидуальном порядке мне явно не грозила.

Периодически, довольно часто надо признать, ловила на себе серьезный хмурый взгляд Горского, но поспешно отводила глаза. Завидев его в коридоре идущим навстречу, непременно сворачивала в противоположном направлении. После пар стремительно покидала аудиторию в общем потоке студентов.

В общем, была пай-девочкой и вела себя тише воды, ниже травы.

Зато, как назло, постоянно сталкивалась со счастливой невестой. Словно мало мне печали, так еще и ее вечно довольный пучок мелькает перед глазами. Сияла будущая мадам Горская совершенно искренне и до тошноты ярко, и затмевал блондинку разве что бриллиант на ее руке. Однако, восторг Анфисы Дуровой (а именно так и звали профессорскую невесту) ядовитым уколом саднил под моими ребрами.

Проклятый профессор, будто вирус ветрянки, проник в меня и навсегда въелся в ДНК. И теперь опасная болезнь под названием Марк Робертович безжалостно прогрессирует, вызывая эротические галлюцинации во сне, боли в сердце и жар в половых органах.

Кажется, я впервые в жизни влюбилась. Пора уже было признаться в этом хотя бы самой себе.

Минул ноябрь. Пролетела половина декабря. Земля укрылась белоснежным саваном, хороня под собой любые несовершенства и грязь. Но на душе светлее не стало.

Всем студентам, претендующим на автомат по макроэкономике, профессор Горский выдал индивидуальные задания. Среди счастливчиков оказались и мы с Лилей, поэтому третий час подряд торчим после занятий в читальном зале университетской библиотеки. Марк Робертович, конечно, извратился, как только мог.

«Теория макроэкономического равновесия»

Ненавижу теории! Ненавижу макроэкономику! А от равновесия в моей голове не осталось и следа, сплошные эмоциональные качели.

Короче, БИНГО.

Зато в кои-то веки пригодился Васенька и горы его бесполезных мускулов. Таскает нам туда-сюда пыльные скрижали, прокачивая бицепсы и нервную систему старой-девы-библиотекарши. Она прямо слюной на него едва не брызжет. Думаю, именно поэтому уже в сотый раз выдает какую-то ерунду вместо нормальной литературы.

Вот Васек в очередной раз застрял у стойки, сдавая одни труды мировых экономистов и получая другие.

— Сейчас вернусь — бросила ему через плечо — Давай-давай, книжки оформляй! Ничего за пять минут со мной не случится. — махнула я рукой церберу, который уже дернулся вслед.

— Виктория Викторовна! Куда?! — разволновался Василий.

— Ой, Вася! В дамскую комнату! Расслабься уже. — раздраженно рявкнула на охранника.

Еще бы тут не быть раздраженной. Столько времени потратить на ненавистное занятие. Тут кто угодно озвереет.

Я шла по темному опустевшему коридору, и звуки шагов гулко разносились ритмичным стуком.

Скучное занятие, прохлада и тишина навевали сон. Зажмурив глаза, я зевнула, беззастенчиво широко разинув рот. В то же мгновение чьи-то крепкие руки схватили меня сзади.

Вам когда-нибудь мешали зевнуть? Это мерзкое чувство, когда мозг не удовлетворен в связи с отсутствием ударной дозы кислорода, а челюсти уже свело судорогой, потому что в глотке застрял воздушный ком, которому и наружу, и в легкие теперь путь заказан.

Горячая сухая ладонь легла на раскрытый рот, вторая рука нападавшего крепко обвила меня вокруг талии. Сердце рухнуло в желудок. Меня резко подняли и втолкнули в абсолютно темное помещение.

Мощное тело прижало меня к стене. Щелкнул замок.

Я отчаянно пыталась понять, открыты или закрыты мои глаза, потому что разницы не видела. Мужская ладонь увлажнилась от моего разомкнутого рта. Чужие колени властно раздвинули мои дрожащие ноги в стороны, а вторая рука захватчика беззастенчиво сжала ягодицы.

Как только горячие пальцы отпустили рот, попыталась закричать, но жесткие требовательные губы стремительно подавили попытку позвать на помощь.

Страх разгонял по венам адреналин. Кожа вокруг рта нещадно горела, царапаемая грубой щетиной. Мои руки бились о грудь мужчины, но существенного вреда нанести не могли. Стальные мышцы, ощущаемые сквозь одежду, под моими отчаянными ударами лишь становились тверже.

Обжигающий влажный язык бесцеремонно ворвался в мой рот, словно ураган. Глубоко. Стремительно. Жадно.

Захватывая. Порабощая. Наказывая.

Я закричала прямо в рот мужчине, а он поглощал громкие вопли, отбирая остатки кислорода.

На секунду оторвавшись, он прижался своим лбом к моему и прошептал:

— Тшшш… Малыш, ты что не узнала меня?

И тут я узнала.

О Я УЗНАЛА!!!

Почувствовала знакомый аромат эксклюзивного парфюма и его личный, неповторимый запах, практически изгнанный насильно из дневников моей памяти.

— Марк Ро… — договорить я не успела, потому что профессор вновь принялся исступленно меня целовать.

Я растерялась окончательно.

Святые угодники! Меня целует Горский!

Твою мать, а я даже не умею целоваться!

Марк явно почувствовал неладное в связи с отсутствием каких-либо ответных действий с моей стороны. Колошматить могучие плечи маленькими кулачками я, конечно, перестала, но и взаимности не проявляла.

Если честно, я просто растерялась.

— Ну ты чего, малыш? Поцелуй меня, маленькая моя. — шепнул профессор, опаляя дыханием чувствительное ушко.

— Ээээ…. Марк Робертович, у меня, как бы это сказать… мало опыта… — виновато пошептала я и зажмурилась, несмотря на то, что в кромешной темноте и так ничего не было видно.

— И насколько мало?

— Вы мой первый…

— Агррр — зарычал профессор. — С ума меня сведешь, Беккер!

— Простите… — лепетала я, тая от окутавшего меня тепла и запаха.

— Расслабься, малыш, и ничего не бойся.

Профессор ловко подхватил меня на руки и так же ловко на что-то сел. Кажется, на стул. Я оказалась на его коленях, а он между моих ног. Сквозь тонкую ткань платья и колгот явственно ощущалась каменная эрекция.

То ли стон, то ли всхлип сорвался с моих губ, и практически сразу я ощутила на них горячее дыхание Марка. Он осторожно, но уверенно лизнул меня, не проникая внутрь, а затем слегка отстранился, словно ожидая ответных действий.

Теперь темнота помогала, скрывая от профессора яркое пламя моих горящих щек. Намного легче, когда он не видит моего позора. В конце концов, не уметь целоваться в двадцать два — это моветон!

Я мысленно вспомнила все самые умопомрачительные поцелуи, подсмотренные мною в кино и в жизни. Осторожно, но решительно положила руки на широкие плечи. Скользящими движениями одна ладонь нырнула в идеальную прическу Марка, вцепившись в невероятно мягкие волосы, а вторая, слегка царапнув, сжала шею.

Я подалась вперед, и наши носы соприкоснулись. Горский тяжело и часто дышал, но больше не торопился, не давил.

Глубоко вобрав в легкие раскаленный воздух, я нежно прикоснулась к мужскому горячему рту и провела влажным языком по упругим губам, которые тут же распахнулись, приглашая оказаться глубже.

Аккуратно протолкнув свой язык в профессорские уста, ощутила легкие поглаживания с его стороны. Мозг начал плавиться от затопивших его гормонов. А затем жадный рот Горского захватил мой язык в плен. Требовательные губы жадно всосали его, затем отпустили, а острые зубы прикусили нижнюю губу. Не больно, но так возбуждающе остро!

— Вот и вся теория, малыш. — прошептал профессор.

И я потерялась во времени, пространстве и мыслях. Остались только ощущения на грани реальности. Кто кого целовал — больше не разобрать. Абсолютно забывая об испытываемой ранее неловкости, с каждой минутой я чувствовала себя все раскованнее.

Маленькая темная комната словно отделила нас от всего мира. Где-то там позади остались и мой отец, и Василий, и невеста Горского и всякие моральные принципы.

Утопая в океане неизведанных чувств и эмоций, я растворялась в Марке, целуя все глубже, прижимаясь все теснее. Горячая волна прострелила промежность, и я инстинктивно вжала ягодицы в пах Марка, отчего он зарычал мне в рот и стиснул сильнее попку.

Я чувствовала, как каждое движение Марка у меня во рту отзывается электрическими импульсами в клиторе. Он набух, увеличился в размере и больно впился в кружево белья. Я непристойно терлась о твердый бугор профессора, желая получить разрядку, но ощущала лишь болезненное томление.

Не прерывая поцелуй, Марк задрал подол. Одна рука крепко держала за ягодицы, а вторая погладила возбужденную киску сквозь белье и колготки.

— Такая влажная для меня — прошептал профессор, а я, издав откровенный стон, выгнулась навстречу его пальцам.

Марк жадно целовал мою шею, щекоча горячим дыханием и вызывая миллиарды мурашек. Он попробовал засунуть руку мне под колготки и белье, но это оказалось жутко неудобно. Нетерпеливо выругавшись, мужчина рванул ненавистный нейлон, а затем и тонкое насквозь мокрое кружево.

Я едва не достигла апогея, ощутив горячие пальцы на своей возбужденной плоти.

— Жаль, что я не вижу твою маленькую розовую дырочку, — шепнул профессор, и его пальцы сжали влажные складки и силой оттянули, а отпустив, повторили движение сначала.

Это было за гранью! Марк массировал, сжимал и разжимал, набухшую экстремально чувствительную плоть, погружал кончики пальцев в сочащуюся дырочку и размазывал излишнюю влагу по бедрам. Он делал это так, как я любила сама. Немного силы, немного боли, много давления и движения по часовой стрелке.

Забыв обо всем на свете и даже не подумав попытаться доставить удовольствие Марку, я жадно и эгоистично наслаждалась ласками. Шепча бессвязные «да», «еще», «о боже», «сильнее», «сильнее», «СИЛЬНЕЕ БЛЯДЬ!», я откинулась назад, упираясь ладонями в профессорские колени, и летела навстречу цунами, несущему оргазм.

— Да, моя маленькая… Да, малыш… Кончай, детка… Кончай, сладкая… Ну же! или я буду трахать тебя пальцами до самого утра!

Наверняка, в моих глазах потемнело, потому что сокрушительные спазмы удовольствия напоминали эпилептический припадок. Я даже испуганно стала звать Марка на помощь, и мужчина крепко прижал меня к часто вздымающейся груди, впитывая каждый мой неровный стон.

Спустя несколько мгновений, мы услышали, как по коридору растекается звонкий голос Лили, повторяющей мое имя. Профессор ловко поставил меня на ноги, на ощупь одернул платье, поправил волосы, погладил пылающие щеки.

Марк безошибочно нашел дверь и щелкнул замком, но перед тем, как выпустить из своей ловушки еще раз поцеловал.

Нежно. Ласково. Неторопливо.

— Ты — моя! — безапелляционно сказал Марк и аккуратно вытолкал за дверь, шлепнув по попке.

Святые угодники, что это было?!

Глава 11

Стоя в пустом коридоре перед дверью непонятного помещения, я подтянула колготы и понеслась в библиотеку.

Сколько времени меня не было?

Васенька там, наверное, рвет и мечет!

Странно, что еще ОМОН не штурмует здание университета.

Войдя в хранилище знаний, я едва не согнулась пополам от смеха. Разъяренный цербер пытался покинуть помещение, но с виду хрупкая хозяйка библиотеки вцепилась в Василия намертво.

Скрытой под серым скучным костюмом грудью женщина преграждала путь, рядом маячил охранник с первого этажа. Парочка требовала сдать полученную по моему читательскому билету какую-то редкую книгу, а Василий с красным от гнева лицом доказывал, что он все вернул.

Вслед за мной в читальный зал влетела Лиля. Спустя пять минут мы дружно покидали библиотеку, вернув-таки утерянный фолиант, который подружка «случайно» уронила под стол.

Уснуть этой ночью получилось с трудом. Поцелуи Марка бередили душу и тело. Ласковые пошлые глупости, нашептываемые им в темноте, прочно засели в памяти, а его слова «ты — моя» вызывали одновременно смущение, восторг и приступ тахикардии.

Я крепко обнимала подушку, утыкаясь в нее носом, и воображала, что вновь тону в объятиях Марка. Закрывала глаза и представляла, каково будет почувствовать его в себе, такого сильного, уверенного, бескомпромиссного. Такого горячего, страстного, нетерпеливого.

Ты — моя.

О, Марк, разве есть у нас надежда на будущее?

У нас есть только крохи, оставшиеся до нового года. Жалкие десять дней до того, как ты покинешь пост профессора нашего университета и улетишь в свою Австрию. Десять дней до того, как меня представят ненавистному фон Беренгофу, словно породистую сучку.

Но ведь Марк не просто так сказал, что я его?

У него есть какой-то план? Ведь если я его, значит, мы вместе? Значит, свадьбы с этой Анфисой не будет?

Утопая в розовых мечтах, я нарисовала в своей голове, как Марк вместо платинового пучка женится на мне и увозит в свою Австрию, подальше от папеньки и его маниакального желания выдать меня за старого немецкого извращенца.

Следующие два дня мы с Горским не пересекались. Занятий у нас по расписанию не было, но я надеялась хотя бы случайно столкнуться в коридоре. Только бы взглянуть в его темные жгучие глаза, только бы вдохнуть аромат, только бы почувствовать его сумасшедшую энергию.

На третий день с утра пораньше я дежурила у кафедры экономики, не в силах больше терпеть. Сжимая в руках повод для встречи, а именно доклад по теории макроэкономического равновесия, нервно вышагивала из стороны в сторону.

Василий, молча наблюдал за моими терзаниями, привалившись к стене со скучающим видом. Он все еще злился за библиотеку, словно чувствуя, что упустил что-то важное.

И вот в конце коридора возникла знакомая фигура в темно-синем костюме, с безупречной осанкой двигающаяся навстречу.

Я замерла, утратив способность дышать. Жадно разглядывала профессора, боясь спалиться с потрохами в своих чувствах, как перед Василием, так и перед снующими взад-перед студентами.

Закусив щеку до крови, я старалась не улыбаться, как Гуинплен, а нацепила маску равнодушия и невозмутимости. По мере приближения профессора, колени предательски задрожали. Пришлось неловко переминаться с ноги на ногу.

Все, чего хотелось в данный момент — с разбегу броситься на шею Марку и вновь почувствовать вкус его горячего поцелуя. Я едва сдержалась, когда этот плут, поравнявшись с нашей парочкой, лучезарно улыбнулся и выгнул свою идеальную соболиную бровь.

— Доброе утро, Беккер, Василий, простите не знаю Вашей фамилии. — профессор бросил вежливый взгляд на охранника, но руку ему не протянул.

Впрочем, Василий тоже не соизволил, а лишь коротко кивнув в ответ.

— Вы ко мне, Виктория?

— Да, Марк Робертович. Доброе утро. У меня возникло несколько вопросов по теме. — я волновалась, как школьница перед директором, но, тем не менее, смотрела в хитрые глаза профессору. Этот демон видит меня насквозь!

— Что ж, прошу. — Горский открыл ключом кабинет и раскрыл передо мной дверь, приглашая вовнутрь.

Я спешно нырнула вглубь темного помещения. Следом вошел Марк, Вася же остался подпирать стену — все-таки есть в нем что-то человеческое.

Не включая свет, профессор ловко перехватил меня поперек талии и прижал к себе. Лопатками я почувствовала твердую грудь и возбужденно выдохнула. Марк зарылся носом в волосы на затылке и, слегка прикусив, прошептал:

— Я соскучился, малыш!

Миллиарды мурашек покрыли кожу. Не освобождаясь из плена профессорских рук, я аккуратно развернулась и, встав на носочки, жадно поцеловала желанные твердые губы.

Я таяла и желала раствориться в этом невероятном мужчине, чьи сильные, но нежные руки так уверенно держали и одновременно ласкали мое обмякшее тельце. Из головы волшебным образом испарились все неважные мысли и сомнения. В ритме влюбленного сердца в виски барабанило «еще-еще-еще-о, боже!».

Ощущение того, что все абсолютно правильно, что именно здесь — в объятиях Горского — я и должна быть, целовать его, обнимать, растворяться в тепле его сильных рук и запахе, ставшем за столь короткое время необходимым, как сам воздух.

Профессор собственнически подхватил меня под попу, и ноги рефлекторно обхватили талию мужчины. Твердый налившийся член уперся в мою промежность, выбивая остатки разума. Хотелось избавиться от ненавистной одежды и слиться уже, наконец, воедино.

Вообще мою голову впервые посещали такие мысли. Вернее, впервые конкретный мужчина будил ураган порочных фантазий и полное желание подчиняться. Как будто вышла из спящего режима и целиком настроилась на Горского, притягивающего меня к себе, как мощный магнит жалкую булавку.

Я с трудом оторвалась от Марка и попыталась восстановить сбившееся дыхание, улыбаясь, как шестилетка верхом на пони.

— Так что там у Вас за вопросы, мисс Беккер? — сверкнул ослепительно белыми зубами Марк, ласково чмокнув уголок моих губ.

Глядя сверху вниз в блестящие черные глаза профессора, я набралась смелости и выпалила на одном дыхании:

— Марк, ты же не женишься Анфисе Дуровой?

Горский иронично сложил свои идеальные брови домиком и коротко засмеялся.

— Конечно, нет, Вика.

Гора из страхов и сомнений рухнула с моих плеч на пол, обратившись в пыль. Перешагнув эту груду обломков, я вновь стиснула шею Марка и крепко-крепко сжала ноги, по-прежнему обхватывающие узкую мужскую талию.

Я хотела спросить, насколько у нас с ним серьезно, но в этот момент в кабинет вплыла без пяти минут бывшая Марка и щелкнула выключателем. Очевидно, что когда яркий свет залил помещение, отстраниться друг от друга мы не успели.

Против собственной воли я покраснела от макушки до пят. Мне стало в высшей степени неловко, от чего к щекам прилила кипящая кровь, наверняка окрашивая их в ярко-алый. Стыд, вина и угрызения совести напрочь лишили способности разговаривать. Мой рот то открывался, то закрывался, но при этом не издавал ни звука.

Это произошло! Я все же сделала то, что сама себе запрещала с того самого момента, как узнала, что Марк несвободный мужчина, — влезла в чужие отношения и разрушила их до основания.

Гореть тебе в аду, Беккер!

Я поспешно и весьма неуклюже сползла с рук профессора, а он невозмутимо поправил задравшееся и чуть помятое платьице.

— Можете идти, Виктория, — абсолютно спокойно, сухо и безэмоционально произнес Горский.

Словно выйдя из ступора, я схватила упавший на пол доклад и пулей вылетела за дверь.

Не смотря на всю отвратительность ситуации, красными лампочками в голове сияла мысль — ИХ СВАДЬБЕ КОНЕЦ!

Глава 12

В голове там, где должна быть теория макроэкономического равновесия, сейчас одна сплошная ванильная каша. Надеюсь, Марк не станет меня мучить и обойдется без дополнительных вопросов.

Мы перешептывались с Лилей, обсуждая последние события моей бурной в последнее время личной жизни. Подруга оставалась верна себе и пророчила нам с Марком светлое будущее полное страсти, огня и маленьких Марковичей. А еще мы в красках представляли, как Анфиса рвет на себе волосы и, рыдая, отменяет свадебный банкет. Я страдала от угрызений совести (но не сильно), а Лилек злорадно хихикала.

Звонок известил о начале учебной пары, и полсотни глаз уставились на дверь, предвкушая появление Горского. Сгорая от нетерпения, я искусала все губы. В своем синем дизайнерском костюме профессор сегодня необычайно хорош, обязательно нарисую новый портрет. А еще на моих щеках остался едва уловимым шлейфом аромат его парфюма, и этот факт вышибал из меня всякую способность адекватно мыслить.

Мне хотелось лишь кружиться в ритме бабочек, прочно поселившихся в моем животе.

Спустя две минуты двери раскрылись, но своим присутствием аудиторию почтил отнюдь не Марк Робертович. Горделиво отстукивая тонкими шпильками, в сером платье классического кроя, с неизменным высокомерным выражением лица, к преподавательскому столу проследовал платиновый пучок.

Анфиса, мать ее, Дурова, собственной персоной.

Хищно сверкнув глазами, бывшая (как я уже смело ее окрестила) Горского метнула в меня сталью холодных серых глаз, а затем ослепительно улыбнулась.

— Меня зовут Анфиса Павловна Дурова. По семейным обстоятельствам, Марк Робертович был вынужден уехать. Сегодняшнее занятие и завтрашнюю лекцию проведу я. По плану у вас сдача индивидуальных работ. Что ж, не будем терять ни минуты. Беккер, прошу к доске.

Стоит ли говорить, что с этой самой минуты все, что происходило в аудитории, можно было назвать не иначе, как избиением младенца. Анфиса Павловна чайной ложкой выедала мой мозг, превратившийся в розовые сопли с того самого момента, как наши с Марком губы соприкоснулись, и при этом нисколько не морщилась. Она задавала уточняющие вопросы едва ли не на каждый абзац, постоянно перебивая и требуя объяснить все так, как я сама понимаю, своими словами, и привести примеры.

Стоит ли говорить, что величина моего позора была сравнима разве что с падением в Марианскую впадину. Однако, если сначала унижение студентки Беккер вызывало всеобщий гулкий смех и перешептывания, то к концу первого часа я начала ловить на себе сочувствующие и недоуменные взгляды одногруппников.

Всем стало совершенно очевидно, что Анфиса Павловна неспроста устроила пытки на сорок минут, делая из меня форменную идиотку. Впрочем, надо признать, это было не сложно. Все не бог весть какие знания о теории макроэкономического равновесия в частности и в целом о науке макроэкономике были погребены в моем сознании свалившимся сверху чувством вины, стыда и угрызениями вновь проснувшейся совести.

В глубине души я считала, что все это заслужила. Заслужила этой прилюдной порки, открытой неприязни Анфисы и даже ее ненависти. А потому заранее оправдала все ее поступки. Если такова цена моей любви, я готова ее заплатить сполна. Главное, что теперь Марк будет мой.

И, как ни странно, я не испытывала гнева, злости или возмущения в ответ на действия Дуровой. Более того, я ее прекрасно понимала. Даже могла прочувствовать боль открытых ран этой уже не очень молодой девушки, лишившейся жениха, пропустить через себя ее растоптанное чувство собственного достоинства, обиду и желание отомстить.

Лишь знавшая обо всем Лиля не могла скрыть негодования. Ясные глаза подруги сияли праведным гневом, готовым испепелить Дурову без суда и следствия.

Я же старалась отпустить ситуацию и не накручивать себя сверх того, что и так было взвинчено в душе. Однако, с каждым выпадом Дурова все больше и больше вызывала жалость, и от этого становилось все горше.

Наверное, я бы даже позволила ей себя ударить, что, собственно говоря, и произошло. Только удар оказался не физическим, а моральным. Я думала, что ничто уже не способно испортить мое настроение больше, чем сейчас, но пара фраз Анфисы Павловны вывели меня на совершенно новый уровень личного ада.

— Присаживайтесь, Беккер. Надеюсь, Вы осознаете, насколько сильно позорите в первую очередь своего преподавателя. Уверена, Марк Робертович абсолютно не заслужил такого невнимательного отношения к своей дисциплине. В конце концов, профессору его уровня будет бесконечно стыдно за столь неблагодарную и пустую студентку. Естественно, он не виноват, но, как и любого преподавателя, его не может не задеть факт пренебрежительного и безразличного отношения к своему труду.

Я молча вернулась на место, сопровождаемая звонком на перерыв, оглушенная осознанием того, насколько права Дурова.

Я опозорила Марка. Я никогда не смогу ему соответствовать и разделять интерес экономикой. Мне попросту не дано освоить эту науку. Конечно, я могу заучить термины, определения, графики, факты, но полноценно использовать полученные знания, поддерживать беседы, участвовать в рассуждениях и вообще, иметь какую-либо собственную позицию все равно, что решать задачи по квантовой физике.

НЕРЕАЛЬНО.

Словно прочитав мои мыли, Лиля в знак поддержки сжала мою ладонь.

— Не обращай внимания. Стерва просто бесится. И это ничего не значит.

— А по-моему, все справедливо. Я действительно только позорю Марка. — тихо прошептала в ответ и стыдливо уткнулась лбом в прохладное дерево стола.

Второй час пролетел незаметно. Стараясь избежать моей участи, одногруппницы ловко соскочили с защиты индивидуальных работ, настойчиво выспрашивая Дурову о грандиозных слухах в связи с предстоящей свадьбой.

Внутри меня все сжалось в тугую пружину. Нервы натянулись струнами, готовыми лопнуть в любой момент. Липкий страх прошиб спину холодным потом. А все потому, что Дурова, совершенно позабыв обо мне, счастливо подтверждала скандальные новости и вообще вела себя так, словно все оставалось в силе — и свадьба с Горским, и их любовь до гробовой доски.

— И все же, Анфиса Павловна, ну расскажите же, кто жених? — щебетала староста, посылая платиновому пучку восторженные взгляды. — Почему о нем никто ничего не знает? Это какой-то олигарх?

— Ой, девочки, мы пока не афишируем наши отношения. Мой будущий муж непростая личность и лишнее внимание нам ни к чему. Вот распишемся в эти выходные и тогда уж сдадимся на беспощадный суд общественного мнения.

Пока Анфиса Павловна щебетала, словно воробей на ветке, пригретый теплым солнышком, все остальные занимались своими делами, а если быть откровенными — страдали ерундой. Кто-то зависал в телефоне, кто-то беззастенчиво дремал, кто-то играл в крестики-нолики.

Лиля сочувственно молчала. Зная меня много лет, подруга точно определила, что я нахожусь на грани. Что вообще происходит? Почему Анфиса говорит о свадьбе, как ни в чем не бывало? Куда подевался Марк? И правда ли, что в эту субботу ровно в двенадцать дня эти двое узаконят свои отношения штампами в паспортах и золотыми, мать их, кольцами?

Безответно мусоля по кругу не дающие покоя вопросы, я малевала в блокноте черным карандашом Анфису в подвенечном платье, а рядом с ней жениха без лица. Изобразить Марка — не поднималась рука.

Словно манна небесная опустились на плечи звуки долгожданного звонка, возвещающего конец этой пьесы под названием «счастливая невеста». Ей богу, уж лучше бы Анфиса продолжала распинать меня у доски.

Но, судя по всему, Дуровой тоже было мало.

— Беккер, задержитесь на минуту.

Студенты покинули аудиторию, оставив нас наедине.

— Не на того замахнулась, девочка! — ехидно подметила Анфиса, встав из-за стола.

Оказавшись к ней так близко, я против воли отметила, что ниже Дуровой почти на голову. И ноги мои короче, и макияж не столь безупречен, да и разница в возрасте опять-таки свидетельствовала не в мою пользу. Анфиса, безусловно, хороша внешне, а еще у нее больше опыта и математический склад ума. Мне же, коротконогой студентке с неадекватно строгим папашей и коробкой карандашей крыть было нечем.

— Горский никогда не будет с такой, как ты. Возможно, на данный момент его прельщают все эти твои невинные взгляды, поцелуи по углам, сногсшибательный адреналин запретности ваших отношений… Но все это несерьезно и мимолетно, уж поверь. И не строй иллюзий. Вот тебе мой совет, девочка, — сними розовые очки, пока они не выкололи тебе глаза, разбившись о реальность.

Ослепительно улыбнувшись, Дурова покинула аудиторию.

Остаток четверга прошел под девизом — главное не зарыдать.

Пятница, такая же безрадостная и отравленная отсутствием Горского и, как следствие, невозможностью поговорить, дала карт-бланш моему самоедству. Даже у неунывающей Лили поубавилось уверенности в нашей с Марком счастливой совместной жизни. И к концу дня мы твердо решили, во что бы то ни стало попасть к намеченному времени в ЗАГС и посмотреть профессору в его бесстыжие глаза…

Глава 13

Я всю ночь ворочалась в тщетных попытках уснуть. Обхватив обеими руками подушку, вспоминала в мельчайших подробностях все наши с Марком встречи и анализировала каждое произнесенное слово. К четырем утра пришла к неоспоримому и весьма неутешительному выводу.

Я — наивная идиотка!

Глупая девчонка с сахарной ватой вместо мозгов!

Фантазерка, верящая в собственные вымыслы!

Никто не бросает невест у алтаря из-за мимолетной интрижки. Не жертвует надежными отношениями ради неумелых поцелуев в тесной коморке возле туалетов. Не предает единомышленника с общими целями и одинаковым кругом интересов, чтобы какая-то недохудожница с больной фантазией молча царапала твои портреты, не умея поддержать умный разговор о котировках и фьючерсах.

Конечно же, Горский меня обманул. Сказал, что не женится, лишь бы не нарваться на истеричный скандал в разгар рабочего утра прямо на кафедре, где с минуту на минуту должна появиться его невеста.

И это его «ты-моя», брошенное в порыве страсти не значит ровным счетом ничего. Боже, да мы ведь и не говорили-то толком ни разу. Что у нас вообще за отношения? Да и можно ли назвать отношениями череду сумбурных событий, вызванных внезапным сексуальным влечением?

Как бы не хотелось признавать — мы с Горским совершенно чужие друг для друга люди. Подумаешь, целовались. Марк молодой здоровый мужчина в расцвете лет и совершенно естественно, что я со своими выкрутасами возбудила мужика до предела. Как еще он не отымел меня прямо на полу в той темной конуре. Вот что значит взрослый уравновешенный мужчина с железной выдержкой!

Сколько интересно Горскому лет? На вид около тридцати.

На деле и не такая большая разница в возрасте, но рядом с ним я словно глупая школьница. Гормоны беспощадно бушуют, забивая здравые мысли романтической чепухой.

Такой мужчина может влюбиться в меня только в двух вариантах. Первый — он герой сопливого бульварного романа. Второй — он сошел с ума. Только оба этих случая не про Горского.

Так что надо прекращать тешить себя несбыточными надеждами.

Чтобы окончательно поставить точку в своих наивных розовых мечтах, я просто обязана увидеть счастливых молодоженов завтра в ЗАГСЕ. Подходить не буду. Лишь издалека. Надо оставить себе возможность порыдать, при необходимости.

И вроде бы все я для себя поняла, по полочкам в голове разложила, смирилась и приняла, но сердце отчаянно сжималось от боли.

Проклятый Горский слишком глубоко засел внутри, не желая покидать теплое местечко. Ругая и кляня себя по чем свет стоит, я вспоминала умопомрачительные, жаркие поцелуи, его нежные требовательные руки, властные жадные движения и сбившееся горячее дыхание. Тело жаждало обнять Марка, но под рукой была лишь несчастная подушка, которую я и сжимала до хруста в собственных костях.

Фантомными импульсами ныла увлажнившаяся плоть, но я лишь беспощадно терзала несчастный мешок, набитый пухом, запретив себе прикасаться к возбужденному бугорку.

Нет, Марк Робертович. Все между нами кончено. Даже в моей голове. Если сейчас позволить себе эту слабость, в дальнейшем я лишь обрету тотальную зависимость.

В полном раздрае чувств и эмоций я, наконец, уснула.

А проснулась от того, что госпожа Верховская трезвонила без остановки, беспощадно насилуя мои уши и смартфон.

Ровно в одиннадцать мы с Лилей уселись за столик у окна в кафешке прямо напротив центрального ЗАГСА города, где уже через час Марк Робертович Горский и Анфиса Павловна Дурова сочетаются законным браком.

В тишине мы пили кофе, наблюдая за пышными процессиями бракосочетающихся. И такая безмолвная поддержка со стороны подруги была ценнее любых слов и театральных вздохов. Мы просто ждали, не отрывая взгляд, всматриваясь в каждое лицо, облаченное в костюм и белоснежное платье.

Поэтому, когда пышный кортеж из элитных автомобилей медленно подъехал к ЗАГСУ, синхронно вытянулись по струнке и наклонились ближе к окну.

Из черного тонированного внедорожника вышел невысокий седовласый колобок в светлом костюме с красной бабочкой и такой же розой в нагрудном кармане. Мужчина обошел автомобиль, открыл дверцу и протянул руку.

Изящная белая перчатка до локтя, поверх которой алыми каплями горели рубины массивного браслета, легла в ладонь колобка. Следом показалась не менее изящная туфелька, а затем и сама невеста.

Фантастически невероятное белоснежное платье с кроваво-красной вышивкой и инкрустацией на лифе и объемными цветами на роскошном подоле, безупречно сидело на точеной фигурке платиновой блондинки. Голливудская волна идеально обрамляла кукольное личико с фарфоровой кожей, а цвет помады на пухлых губах превосходно сочетался с рубиновым колье на тонкой шее.

Сказать, что Анфиса Дурова была хороша — не сказать ничего! Я буквально ослепла от ее красоты, грации, изящества и яркости. На задворках сознания послышался грохот — это моя самооценка, рухнув на пол, разлетелась тысячей осколков.

Колобок взял нашу лаборантку под руку. Наверное, это папа Анфисы Павловны, тут же решила я, озвучив догадку Лиле, на что подруга согласно кивнула.

Парочку окружила толпа журналистов, беспрестанно ослепляя вспышками фотоаппаратов. Мы с Лилей одновременно вскочили со стульев, словно это могло хоть каким-либо образом увеличить обзор. Сердце разогналось, барабаня по нервам нестройным ритмом. Затаив дыхание, я ждала появления Марка.

Время шло. Парочка вошла в казенное помещение, за ними потянулись гости вперемежку с журналистами, а Марк так и не показался. Глупое сердце, наполненное неубиваемой надеждой, пропитанное романтикой и верой в любовь, замерло. Я боялась… безумно боялась радоваться. Так страшно дать самой себе заведомо ложный шанс. Нужно подождать. Просто еще чуть-чуть подождать.

И в полной тишине мы продолжили сверлить взглядом распахнутые двери ЗАГСА.

Он появился, когда уже часы показывали 11.58. Как всегда безупречен, но слегка взъерошен. Марк выскочил из припаркованного наспех автомобиля и буквально бегом преодолел десять метров, отделяющих его от нового статуса.

Все-таки пришел.

Я села обратно на стул, и из глаз предательски брызнули слезы. Лиля смерила меня хмурым взглядом и задумчиво сказала первую за прошедший час фразу.

— Как-то странно все это… Что-то не сходится.

— Что именно? — всхлипнула я, неприлично шмыгнув носом.

— Да все! Они даже одеждой не сочетаются. Марк в сером костюме… Рядом с помпезной Анфисой будет выглядеть слишком буднично.

— Какая разница, Лиль, — утирала я непослушные слезы, — все кончено…

Я не хотела ждать, когда молодожены появятся на крыльце под бурные овации, но встать и уйти сил не находилось. Забыв про давно остывший кофе, мы словно ждали начала второго акта затянувшейся пьесы. Без особого желания, но с твердым намерением узнать, чем все это кончится.

Через пятнадцать минут в дверях возникли знакомые туфельки и кровавый подол смелого дизайнерского наряда. Как и положено невеста сияла белозубой улыбкой, сидя на руках у… колобка.

Не веря собственным глазам, я застыла, словно памятник Ленину — с открытым ртом и вытянутой вперед рукой.

Рядом со мной, громко и беззастенчиво похрюкивая, в голос хохотала Лиля, а когда под всеобщие крики «Горько!» Анфиса впилась красным ртом в колобка, новым потоком из моих глаз снова брызнули слезы.

Слезы счастья!

Глава 14

Мы посидели в кафе еще полчаса, пока я окончательно не успокоилась. Наблюдали за тем, как Марк вышел вслед за молодоженами, пожал руку новоиспеченному мужу, приобнял Анфису, а затем быстро нырнул в свой автомобиль и скрылся из виду.

Василий, наблюдавший за нами издалека за все полтора часа, ни разу не приблизился. Не знаю, что он понял и какие сделал выводы из сложившейся ситуации, но цербер не позволял себе проявить ни одной даже самой скупой эмоции.

С хладнокровным лицом Василий вел машину, не произнося ни звука. А дома меня уже встречал отец, нетерпеливо расхаживая по широкому холлу, и прямо с порога обрушивший на меня очередную тираду.

— Вика, почему я не могу до тебя дозвониться? — тон папеньки был спокоен, но в глазах читалось явное раздражение. — Хорошо, хоть Василий ответил, где тебя носит.

Я достала смартфон, на котором отключила звук, еще войдя в кафе напротив ЗАГСА, и увидела тринадцать пропущенных от родителя.

— А что такого случилось-то? Мы с подружкой кофе пили, болтали о своем, о девичьем. Суббота же — законный выходной.

— Слышала — новый мэр женился! Эта новость сегодня взорвала СМИ, как ядерная бомба.

— Да? Какой сегодня, однако, богатый на свадьбы день… — задумчиво произнесла я. — Подожди, ну так а я здесь причем? Зачем ты меня искал?

— Мы приглашены вечером на прием в честь регистрации. Это не сама свадьба, скорее так маленькая вечеринка в узком кругу для особо приближенных лиц. Ты должна быть готова к семи.

— А без меня никак? Пап, ну что я там буду делать?

— Вика, это не обсуждается. Демин только избрался, терять такие связи крайне глупо.

— Так и не теряй. Поезжай без меня. Возьми секретаршу, ну или еще кого.

— Вика! Ты — моя дочь! И согласись, не так уж много я от тебя требую! Всего-то хорошо учиться, время от времени сопровождать меня на приемах и вести себя благоразумно. Взамен — ты ни в чем не нуждаешься!

— Конечно, немного, папочка! Всего лишь учиться в университете, который выбрал для меня ты, быть аксессуаром на приемах зажравшихся чиновников и бесчестных бизнесменов! Что там еще? Ах да! Быть БЛАГОРАЗУМНОЙ! Это, видимо, означает доблестно хранить невинность и покорно выйти замуж за тщательно отобранного тобой кандидата престарелых голубых кровей! Вот уж действительно — сущие пустяки!

Нервное перенапряжение последних дней нашло выход, обрушившись лавиной колких обвинений на отца, проорав которые, я пулей метнулась наверх и, громко хлопнув дверью, рухнула на кровать. Усталость накрыла с головой, унося в сон и выталкивая из головы любые мысли.

Спустя два часа меня разбудил деликатный стук. Папа медленно прошел по пушистому кремовому ковру и осторожно присел на край смятой мною постели.

— Викуль, — осторожно сказал папа хриплым голосом, — Наверное, давно стоило с тобой поговорить. Знаешь, у нас сейчас не все так гладко, как может казаться. Болезнь мамы серьезно ударила не только по нашим с тобой чувствам, но и по бизнесу. Я продал большинство активов, чтобы покрыть счета за лечение, заложил имущество, влез в огромные долги, принял солидную помощь от фон Беренгофов. Больше всего на свете я боюсь, что ты будешь жить в нужде. Как твой отец, я просто обязан обеспечить твое светлое будущее. Возможно, сейчас тебе кажется все ужасным и несправедливым, но спустя некоторое время, когда у тебя самой появятся дети, ты меня поймешь…

— Это вряд ли, папочка. Если отбросить все сантименты, то совершенно ясно, что ты ценой моей жизни пытаешься сохранить свой достаток. Тебе абсолютно плевать на мои чувства, главное для тебя — деньги.

— Вика… Это не так!

— А как?

— Давай вот, что сделаем — мы съездим на Новый год к фон Беренгофам, познакомимся с графом, и если ты не захочешь, я не буду настаивать на браке.

— Хорошо. Но ты уберешь от меня цербера.

— Вика, Василий останется. Он действительно здесь ради твоей безопасности, я уже говорил.

— Папа, мое тело, в том числе моя девственность, — не предмет для торга! Я вольна поступать с ней как мне заблагорассудится. И поверь, никакие охранники мне не помешают. Я до сих пор невинна лишь потому, что сама так решила.

— Я просто не хочу, чтобы ты наделала глупостей, о которых будешь жалеть.

— Папа, мне двадцать два. Я взрослый человек. И я далеко не так глупа, как тебе кажется.

— Я вовсе не считаю тебя глупой, Вика. Но ты еще так наивна и импульсивна…А кругом столько грязи… молодежь развратна, аморальна, беспринципна… алкоголь, наркотики, беспорядочные связи… У молодых парней нет ни целей в жизни, ни стремлений. Все кругом помешаны на внешности и никому нет дела до духовных и моральных качеств. Мне просто хочется защитить тебя от этого болота. Уберечь от разочарований и боли. Ты не думай, пожалуйста, что я тебя продаю. Твоя мать была очень хорошо знакома с фон Беренгофами. Это хорошая семья, где чтут институт брака, честь и достоинство. Они избегают публичности. Не афишируют ни свое богатство, ни статус, но при этом они очень влиятельны как в Европе, так и во всем мире. Но выбор, конечно, за тобой, дочка. Я лишь предлагаю внимательно присмотреться к данному варианту.

Монолог отца был тих и спокоен. Я всматривалась в родные черты и замечала, насколько в последние годы папа постарел. Волосы полностью посеребрила седина, лоб, глаза, шею изрезали глубокие морщины, уголки некогда улыбающихся губ печально опущены, руки сморщились, а кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок.

Он так и не оправился от смерти мамы. Она заболела шесть лет назад. Рак. Папа действительно сделал все, что мог. Лучшие врачи и клиники во всей Европе, операции, реабилитации, доноры… Три года ушло на борьбу. К сожалению, ничего не помогло.

С тех пор отец поставил крест на своей личной жизни. А заодно и на моей. Папа всегда ночует дома, на все приемы ходит только со мной, никогда и нигде не был замечен в женской компании. Если у него и есть любовницы, мне об этом не известно.

Поэтому, глядя на своего отца, я все больше недоумеваю, как человек, всю жизнь любящий лишь одну женщину (и даже после ее смерти) может выдать свою единственную дочь замуж по расчету?

Молчание затянулось. Каждый из нас думал о своем, но я уверенна, что в целом, наши мысли блуждали вокруг одних и тех же вопросов. Тяжело вздохнув, папа встал и направился к выходу.

— Я буду готова к семи, папа.

— Хорошо, Вика. Спасибо.

Во время подготовки к ужину, решила погуглить нашего нового мэра. Так как я далека от политической жизни города, то знать не знала, как выглядит этот мужчина, и почему вокруг его свадьбы такой ажиотаж.

Каково же было мое удивление, когда я увидела, что главные полосы всех новостных лент пестрят фотографиями Анфисы Павловны и колобка.

Вот уж поворот так поворот!

Основной шок у народа вызывала огромная разница в возрасте новоиспеченных супругов, скоропостижный развод Демина с бывшей женой и скандальный раздел имущества.

Однако, как отмечала пресса, отсутствие в прошлом союзе детей и по-юношески влюбленный взгляд мэра на невесту, в некоторой степени все же оправдывали его неравный брак, и даже делали ближе к народу.

Как только я узнала, на празднование чьего бракосочетания мы идем, сборы приобрели совершенно иной оттенок.

Предвкушение.

Надежда.

Азарт.

Ведь вполне вероятно, что там будет и профессор Горский. Он же присутствовал на росписи в ЗАГСЕ, так почему бы ему не почтить своей персоной и ужин в честь молодоженов. Не одних же чиновников и бизнесменов туда позвали!

Я надеюсь.

Ровно семь вечера мы с папенькой сели в машину.

Глава 15

Ресторан «Розалин» встретил нас уже привычной роскошью. Безупречное меню и сервировка, идеально выглаженные официанты, свежие алые розы в изящных хрустальных вазах, виртуозный саксофонист и певица с потрясающим голосом, внимательный ко всему распорядитель и ослепительная невеста под руку с колобком, сияющим, словно турист в Лас-Вегасе, неожиданно сорвавший джек-пот, случайно дернув ручку игрового автомата.

Мы с папой сразу подошли к супругам, чтобы преподнести подарок и традиционные пожелания любви, взаимопонимания, благополучия и прочих банальных слов из стандартного свадебного набора поздравлений. Анфиса ничем не выдала свое ко мне отношение. По какой-то негласной взаимной синхронизации мы обе успешно сделали вид, что не знакомы вовсе. Ни один мускул на безукоризненном лице блондинки не дрогнул. Ни один волос в моей прическе не шевельнулся. Новоиспеченная супруга Демина ослепительно улыбалась и вежливо благодарила. Я по большей части отмалчивалась, предоставляя слово отцу, и внимательно разглядывала Анфису.

Кстати она, ожидаемо, сменила наряд. Теперь точеную длинноногую фигуру украшало воздушное, легкое и струящееся платье цвета темной венозной крови, наверняка от какого-то именитого дизайнера, ибо превращало блондинку в настоящую богиню. Оно подчеркивало каждое достоинство его обладательницы, выглядело невероятно стильно и скандально дорого. На фоне шикарной хозяйки вечера в своем пепельно-розовом платьице я бледно смотрелась вчерашней школьницей, сбежавшей с выпускного. В общем, неровня.

Я мысленно восхитилась Анфисой, не ставшей разыгрывать из себя невинность, наряжаясь в белое и фату. Да и стоит признать, непорочный белый — не ее цвет. С прозрачно-фарфоровой кожей и пепельно-жемчужными локонами в классическом наряде невесты Дурова, ныне Демина, смотрелась бы бледной ковровой молью.

Отдав дань церемониям и почестям, мы с папой спокойно заняли свои места. Вечер плавно струился под романтичные звуки саксофона и бархатный сопрано. Закуски сменили на салат, салат на горячее, горячее на десерт… Шампанское лилось рекой. Гул голосов мягко набирал децибелы. Приятный вечер. Мог бы быть. Если бы не одно но.

Марк так и не появился.

Я таскалась по залу от одних знакомых к другим, так и не найдя себе сносную компанию, устала. Решив отдохнуть от шума веселящихся гостей и музыки, шагнула в уже знакомое зазеркалье.

С момента последнего моего здесь пребывания ничего не изменилось. Та же сочная зелень, тот же плеск фонтана и мягкий желтый свет фонарей. Ноги сами меня понесли к знакомым зарослям. Вглядываясь в темную пустоту, я размышляла, почему ОН не пришел.

И ответ был очевиден.

Ему это на хрен не надо.

Ну правда, ради чего Марку здесь быть? Поздравить любовницу с удачным замужеством? Поздравить жениха с прекрасной невестой? Уж чересчур это лицемерно, учитывая, что совсем недавно эта самая невеста знатно полировала член Марка в этом самом ресторане.

Все правильно сделал.

Незачем ему было сюда приходить.

Решительно развернувшись, я быстрым шагом направилась на выход. Вечер затянулся и давно напрягает. Пора найти папу и попроситься домой.

Долго искать не пришлось. Он стоял неподалеку и беседовал с каким-то мужчиной. Со спины было не понятно, что за человек разговаривал с отцом, но короткие жесты и царская осанка неуловимо напоминали…

Сердце… глупое сердце подпрыгнуло до горла и застряло там, не давая поступать кислороду, отчего напряженные коленки норовили выгнуться в обратную сторону, а в глазах запорхали белые мухи.

Марк! Марк здесь!

Отец, заметив меня, немного нахмурился, да и в целом его лицо было каким-то напряженным, я бы даже сказала озадаченным. Марк обернулся, и хищный блеск его черных глаз вызвал неконтролируемый поток обжигающих мурашек.

Мужчины показательно замолчали.

— Добрый вечер. — выдохнула я.

— Добрый вечер, — отозвался профессор.

— Дорогая, познакомься — это Марк…

— Ой, папочка, ну что ты, мы знакомы. Это Марк Робертович Горский, мой профессор из университета. Преподает у нас макроэкономику. — перебила я родителя. — Весьма занимательная дисциплина!

И ведь почти не солгала!

Профессор весьма занимательный, а дисциплина так себе.

— Горский? Профессор? — как-то глупо переспросил отец.

— Да. Горский. Профессор. На следующей неделе у нас экзамен. Кстати, невеста твоего мэра тоже с нашей кафедры экономики.

— Надеюсь, вы хорошо подготовитесь, Виктория. — улыбнулся Марк, а я едва не рухнула от окатившей желудок горячей нервной волны. Ну что за невозможно красивый тип! Особенно без своих дурацких очков!

Мамочка моя дорогая!

Я теперь всегда буду так на него реагировать?!

— Не уверена, Марк Робертович. — печально промямлила я. — Как показала последняя практика, у меня полно пробелов. Наверняка Анфиса Павловна Вам сообщила.

— Да, я, признаться честно, был весьма удивлен. До последнего занятия Вы демонстрировали завидное усердие и старания. Помнится, вы совершенно справедливо претендовали на экзамен автоматом.

— Боюсь, это уже невозможно. Я совершенно бестолковым способом опозорила Вас, не ответив даже на элементарные вопросы.

— Именно это меня и поразило. Знаете, — Марк взглянул на свои часы, — Уже довольно поздно. Виктор, если Вы позволите, я мог бы отвезти вашу дочь домой и заодно выяснить, что за пробелы в знаниях у моей любимой студентки, а также по возможности их восполнить.

Любимой?! ЛЮБИМОЙ!!!

Он действительно это сказал?!

Моему папе?!

Кажется да, потому что это словно резануло слух не только мне, судя по затянувшейся паузе и выпученным в мою сторону глазам родителя.

— Можно, пап? — нетерпеливо спросила я дрогнувшим голосом и, кажется, выдала себя с потрохами, потому что Марк усмехнулся, а отец едва не подавился воздухом.

Эта поездка весьма грубое нарушение золотых правил Виктора Беккера. Я и взрослый красивый посторонний мужчина в одной машине на протяжении в лучшем случае сорока минут. Без охраны. Без контроля. Без защиты.

«Не бывать такому!» стучало чугунным колоколом в голове, но бессмертная надежда подкладывала подушки, уберегая мозг от сотрясения.

Однако, неожиданно родитель оказался не против, чем невероятно поразил меня.

— Поезжайте осторожно, Марк. Я выеду следом минут через двадцать.

— Не переживайте, Виктор, я доставлю Вашу дочь в целости и сохранности. А в качестве бонуса вложу в ее прелестную головушку парочку новых знаний.

О МОЙ БОГ!

Все еще не веря в реальность происходящего, я подхватила предложенный Марком локоть. Мы коротко распрощались с отцом и не спеша двинулись в сторону выхода из ресторана. Я все еще пребывала в заторможенном от шока состоянии, Горский же, напротив, чувствовал себя легко и непринужденно. Боже, он ведь даже не понял, что именно сейчас произошло! Не способен оценить всю эпичность данного момента в моей жизни, ведь для таких как Марк, нормальных, совершенно обычных, предоставленных самим себе людей, не зарезервированных для всяких графов, такое общение абсолютно нормально. Обыденно. Естественно.

К молодоженам подходить не стали, но весьма ядовитый взгляд серых глаз Анфисы я на себе все-таки поймала, поэтому покидала торжество с ощущением триумфа, держа под руку сногсшибательно красивого профессора Горского, не удостоившего бывшую любовницу, а ныне супругу мэра, ни каплей своего внимания.

Вот так-то, Анфиса Павловна!

Меня ждет вечер в компании любимого и сногсшибательного профессора, а Вам еще ублажать седовласого колобка. Что, жадная злобная сучка, не получилось усидеть на двух стульях?!

Марк галантно распахнул двери своего черного тонированного внедорожника. Придерживая его за руку, я скользнула в прохладный салон, насквозь пропитанный запахом профессора.

От насыщенного густого аромата закружилась голова. Каждая минута, проведенная с Горским, пьянила, как выдержанное вино.

Мужчина обошел автомобиль и сел за руль, завел двигатель, включил обогрев сидений.

На меня Марк не смотрел, однако, от него искрило такой бешеной энергией, что держу пари, его руками можно было зарядить телефон.

— Я скучала, Марк… — прошептала так тихо, что он вряд ли мог меня услышать.

Но он услышал.

И уже в следующую секунду его жесткие губы ужалили меня поцелуем. Глубоким. Властным. Возмутительно коротким.

— Ну что, малыш, покатаемся!

Глава 16

На секунду мне показалась, что Марк стартанет с места, как заправский гонщик, и увезет меня в закат, чтобы всю ночь напролет наслаждаться друг другом, пока бледное рассветное солнца не разбудит нас, лаская короткими лучами сквозь замороженные стекла.

Но профессор, вопреки ожиданиям, плавно вырулил с парковки.

Хотелось, чтобы этот вечер не прекращался. Марк сосредоточенно вел автомобиль, а я беззастенчиво разглядывала его аристократически правильное лицо. Разве может быть мужчина настолько красивым? Разве может настолько красивый мужчина быть моим?

Словно подслушав мои мысли, Марк осторожно взял мою ладонь и положил на рычаг управления коробкой передач. Сверху легла его горячая тяжелая рука. Уверенно сжав мои дрожащие пальцы, профессор переключил скорость и, продолжая следить за дорогой, стал аккуратно поглаживать прохладную кожу своим большим пальцем, посылая короткие импульсы прямиком, нет, не в сердце, а ниже… гораздо ниже… туда, где стремительно наливалась жаром истосковавшаяся по властным пальцам Марка плоть.

Незамысловатый, вроде бы, жест вызвал череду неприличных, откровенно пошлых мыслей. Я представила, что вместо рычага в мою ладонь упирается упругий вздыбленный член профессора, и мой учитель преподает мне основы интимных ласк, направляя, показывая, какие именно движения способны доставить удовольствие настоящему мужчине.

С моих пересохших чуть приоткрытых губ сорвался откровенный стон, глаза закрылись, а бедра непроизвольно сжались в попытке усилить давление и испытать такую необходимую мне сейчас легкую боль.

— Блядь, кошка! — выругался Марк, обратив, наконец, на меня свое внимание.

Недаром профессор — подумала я, потому что в тот же миг рука была перемещена прямиком на объект моих фантазий. Сквозь плотную ткань натянутых брюк рвался наружу твердый горячий орган. Марк с силой сжал мою ладонь вместе со своим членом и зашипел невнятным матом. Ему точно было больно, но судя по расширившимся зрачкам и часто бьющейся на виске голубой жилке, эта боль также была и источником удовольствия.

Меня словно ударило током.

Я резко одернула руку, но лишь на мгновение, чтобы за доли секунды отстегнуть душащий ремень безопасности, скинуть с плеч ненужную, неудобную шубу и вновь вернуться к Марку.

— Вика, твою мать, что ты творишь?!

Глупый вопрос, профессор, ты прекрасно знаешь, что! С ловкостью, которую сама от себя не ожидала, я расстегнула ремень на брюках, вжикнула молнией ширинки и оттянула мягкий трикотаж боксеров.

— Блядь, малыш! Тормози! — зарычал мужчина, но противореча сам себе, приподнялся, предоставляя возможность стянуть с его прекрасной задницы брюки и белье.

Налитой, перевитый венами ствол упруго выскочил из плена и звонко шлепнул рельефные кубики на животе мужчины. Не теряя ни секунды, я сжала ладонью Марка и испытала предоргазменные сокращения в животе, ощутив невероятную бархатистость его кожи.

Марк мягко обхватил мою руку, неуверенно застывшую на подрагивающем от возбуждения члене, вновь сильно сдавил и ритмично, резко и даже как-то грубо несколько раз дернул вверх-вниз.

На темной крупной головке выступила крупная прозрачная капля, которую тут же захотелось слизнуть. Воздух салона наполнился терпким ароматом вожделения, пряным, мускусным, сводящим с ума. Запах желания Марка будил во мне неутолимую похоть. Хотелось выгнуться кошкой, бесстыдно оттопырить зад и бескрайне широко раздвинуть ноги, подставляя себя под удары этого идеального фаллоса.

Горский отпустил мою руку, позволяя продолжить самостоятельно.

— Ну же, малыш, возьми его в ротик. — прохрипел профессор и я послушно исполнила просьбу.

Нежная солоноватая плоть заполнила мой рот, натягивая до боли уголки губ. С этого момента я прыгнула в пропасть, и остановить или замедлить падение больше невозможно.

Забыв обо всем на свете, я сосала массивный член, пусть неумело, не очень глубоко, постоянно сбиваясь с ритма и захлебываясь собственной слюной. Однако, несомненно, получала при этом удовольствие, чувствуя, как напрягаются мышцы пресса Марка, как снова и снова под моим язычком образуется густая капля. Наверняка, дыхание мужчины сбилось, но услышать что-либо было невозможно, потому что я сама слишком громко стонала прямо с членом во рту, возбуждаясь все больше и больше.

В какой-то момент автомобиль налетел на кочку. Затылок, стукнувшись, уперся в руль, а твердый ствол протолкнулся глубоко в глотку.

Марк резко свернул на обочину, извергая неподобающие профессору ругательства.

Я подняла голову и взглянула на мужчину ошалевшими глазами, из которых градом катились слезы, хотя плакать совершенно не хотелось. Горло немного саднило, а по подбородку текли густые слюни, но я не могла перестать счастливо улыбаться.

— Сука! — выругался Марк и жадно впился губами в мой влажный рот.

Когда я, наконец, отстранилась, мужская рука уверенно легла мне на затылок и решительно направила обратно к паху. Теперь ритм задавал профессор. Это больше не был неумелый, нервно-жадный минет в исполнении меня. Теперь вся инициатива перешла к Марку, чьи вздохи, хрипы и ругательства больше не заглушали даже мои стоны.

Профессор ритмично и глубоко трахал мой рот. Мягкая кожа члена царапалась о мои зубы, горло сжимало головку спазмами, а потрескавшиеся губы натирали неутомимую плоть. Но Марк, не обращая на это внимания, лишь довольно рычал и бормотал пошлые глупости.

— Да, малыш! Вот так, моя девочка… Какой же у тебя сладкий ротик. Я так мечтал его трахнуть. Да… Соси, девочка! Давай еще чуть-чуть поглубже… Дыши носом, котенок… Ты ведь течешь сейчас, кошка?!

А я да. Я текла.

— Викуль, а давай скинем твое платьице, хочу видеть тебя, малыш!

Отпустив ненадолго член, я покорно подняла руки вверх, а Марк стянул надоевшее ему платье и отбросил на заднее сидение. О, я ведь надеялась на встречу, поэтому сейчас с гордостью наблюдала за реакцией профессора. Определенно прозрачное кружево нежно-розового белья и чулки произвели должный эффект.

Ученый интеллигент вновь грязно выругался, а я, хохотнув, вновь вобрала Марка в рот. Ритмичные движения продолжились с новой силой.

— Поласкай себя, малыш, мне не дотянуться. Давай, сними свои мокрые трусики. Покажи мне свою сладкую киску. Я все еще помню, как я ты там розовая и припухшая.

Я могла кончить от одних его пошлых слов, но послушно стянула кружево до колен, обнажая сочную растопыренную плоть. Пальцы привычно заскользили по возбужденным складкам, собирая влагу.

Подняв голову, чтобы вдохнуть побольше кислорода, я заметила, что Марк смотрит в окно позади меня.

Что он там увидел?

Обернулась в поисках ответа и поняла. В черном тонированном стекле, как в зеркале отражались мои раздвинутые ноги с рукой, сжимающей клитор. Насладиться видом порочный, как сам дьявол, профессор мне не дал.

Мы не продержались дольше пяти минут. Под хрипы Марка «кончай, малыш, и я наполню твой ротик спермой» я затряслась, ослепленная вспышкой оргазма. Вслед за мной профессор исполнил обещание и обильно излился, до боли сжимая в кулаке мои волосы.

Глотать в таком положении было сложно. Концентрированный экстракт Горского выплескивался изо рта, стекая по стволу и моей руке. Обессиленный и расслабленный Марк отпустил мою голову и потянулся за салфетками, но я жестом его остановила и слизала влажные прозрачно-белые следы с все еще упругого члена и своих подрагивающих пальцев.

— Маленькая ведьма! — прохрипел профессор, потянув меня на себя.

Спустя мгновение, я устроилась на коленях своего невероятного мужчины. Он тут же скользнул пальцами в мою горячую киску, собирая густую влагу, а затем, мазнул или по моим губам и протолкнул в рот, позволив ощутить вкус собственного наслаждения. Не прерывая зрительного контакта, я жадно лизнула подушечки пальцев.

— Сучка порочная! — рыкнул Марк, и я растворилась в алчном поцелуе со вкусом наших оргазмов.

Глава 17

— Малыш, — шепчет Марк, отрываясь от моих губ. — Давай-ка накинем платьице, пока я совсем с катушек не слетел.

Я счастливо улыбаюсь, уткнувшись в его шею. От взора не ускользает его неопадающая эрекция, и мне вновь хочется потрогать нежный бархат кожи, сжать и почувствовать горячую налитую упругость.

— Так, Вика! — словно услышав мои мысли, Марк достал с заднего сидения даже не помявшийся наряд и принялся аккуратно натягивать шелк на разгоряченное тело.

Скользкая ткань неприятно холодила кожу, вызывая мурашки. В объятиях профессора было намного теплей и уютнее, поэтому я, не задумываясь, вновь прильнула к широкой груди.

Безумно хотелось нежности, обычной ласки и заботы. Хотелось слышать его обволакивающий баюкающий голос. Дышать с ним одним воздухом. Растворяться в потрясающих чувствах надежности, защищенности, любви.

Марк расправил платье, набросил шубку на дрожащие от холода плечи, и крепко стиснул меня в объятиях. Стало немного больно. Ровно настолько, чтобы почувствовать себя значимой и необходимой. От переполнявших меня эмоций на глазах выступили слезы.

Профессор целомудренно чмокнул в макушку, зарываясь носом в гнездо растрепанных волос, и совершенно серьезным тоном сказал:

— Ну, рассказывай, малыш, что с тобой происходит?

— Кажется, я влюбилась, Марк Робертович, — улыбнулась я.

— Да ну? — по-доброму негромко засмеялся профессор. — Два с половиной года, мисс Беккер, я преподаю у вас различные экономические дисциплины. И за все это время не удостоился и трети того внимания, что выпало от вашей когда-то скромной персоны за последний месяц. Так откуда возник столь повышенный интерес?

— Я прозрела, Марк Робертович.

— Вы знатная врушка, мисс Беккер. Ответ не засчитан. Попробуйте еще.

Клянусь, я понимала, о чем говорит Марк. Он преподавал на нашем потоке по меньшей мере четыре дисциплины, начиная с «Экономической теории» и «Региональной Экономики», заканчивая «Экономикой зарубежных стран» и пресловутой «Макроэкономикой». И действительно, все это время его котировки выше значения «занудный препод в уродских очках» ни разу не поднимались. На самом деле, если бы не папино сватовство и мой отчаянный протест, я бы так и не обратила внимания на этого потрясающего мужчину.

Но что я могла ответить на его вопрос?

Только правду.

Нехотя отлипла от профессора и взглянула в его черные, чересчур серьезные глаза. Сквозь запотевшие стекла автомобиля по лицу Марка скользили огни проезжающих мимо автомобилей. Между бровей залегла хмурая морщинка, на виске все еще дрожала голубая жилка, а губы сомкнулись в капризном изломе.

Такой красивый.

Такой родной.

Будто всю жизнь его знаю и сижу на коленях. Мне удобно, спокойно, легко. Я погладила щеки прохладными пальцами. Не смотря на то, что его щетина царапала мое лицо и шею во время поцелуев, руками она ощущалась невероятно мягкой. Впервые так близко смотрю в глаза профессору. Оказывается, у него по-девчачьи длинные черные ресницы, а в необычайно темных карих глазах, словно искры горят маленькие желтые вкрапления.

Этим глазам нельзя врать. Марк заслуживает откровенной правды, какой бы она ни была.

— Ты прав, Марк Робертович. Все не просто… Отец, с коим ты имел честь сегодня пообщаться, хочет выдать меня замуж. За какого-то престарелого немецкого наследника. Жутко благородного, страшно богатого и ужасно извращенного.

— Вот это характеристика. Вы хорошо знакомы?

— На самом деле нет. Я его даже не видела. Но это и не обязательно. О человеке всегда говорят поступки. Так вот, когда мне было шестнадцать, этот херр, прости господи, где-то высмотрел меня и застолбил.

— В смысле застолбил? — улыбнулся профессор такому детскому выражению. Конечно, умному образованному человеку невдомек, как бывает жесток мир к маленьким русским девочкам.

— О, наследник титулов пришел к папеньке, сказал, что готов на мне жениться. Будет ждать, пока я вырасту и получу достойное образование. Кстати, он тоже какой-то там профессор. Но в дополнение к его руке и сердцу, качающему голубую кровь, было несколько условий, помимо моего диплома. Первое — я должна в совершенстве знать немецкий. Второе — к моменту бракосочетания оставаться невинной. Дескать, их благородному семейству исключительно важны образование, моральные качества и воспитание, нежели финансовый достаток и положение в обществе.

— Хмм… — нахмурился мой профессор. — Ты хочешь сказать, что ты до сих пор девственница?

— Удивлен, профессор? — хмыкнула я.

— Да я охренел, Вика! — его откровенная реакция заставила меня рассмеяться. Да уж, поворот, в глазах профессора я наверняка выглядела распутной девицей свободных нравов.

— В тот же год, когда отцу сделали предложение, я отправилась в закрытую школу в Мюнхене и прожила там год среди немецких девочек разного возраста, ни одна из которых не говорила ни слова по-русски. Тогда же узнала, что у мамы рак. Я пропустила целый год ее жизни. За это время она прошла через химию, пересадку костного мозга, реабилитацию. Когда я вернулась, ей диагностировали ремиссию. А через два года ее все равно не стало.

— Мне очень жаль, Вика. — Марк ласково обнял мой плечи, а я с трудом, но все же удержала слезы. Ни к чему снова рубить раны по швам.

— Потом был скандал с ВУЗом. Я поступила в Суриковку на факультет графики, хотела рисовать иллюстрации к книгам, изображать волшебных героев фэнтези или детских сказок, а в итоге пошла в наш институт осваивать профессию экономиста в сфере международной торговли. И все ради того, чтобы выполнить условие жениха о достойном образовании. Вот скажи мне, Марк Робертович, хороший из меня экономист?

Горский лишь тяжело вздохнул в ответ и отвел глаза.

— Вот то-то и оно… Примерно тогда же ко мне приставили Юрика.

— Юрика?

— Угу. Мой первый охранник. Тогда я еще верила, что он бережет меня от бандитов и отбитых папиных конкурентов, а на деле лишь отпугивал всех парней в районе ста метров. Но, знаешь, меня это не напрягало. Болезнь мамы, потом ее смерть, трудности с учебой… Я всегда была достаточно замкнутым человеком. И до недавних пор мне абсолютно было не до романтических отношений. Хотя, я совершенно не чувствовала, что чем-то обделена или что мне запрещают что-то важное… Нет. Мы с Юриком постепенно как-то сблизились, даже подружились. Он скорее напоминал старшего брата, нежели охранника. Диктовал мне, кстати, в наушник ответы на экзамене по твоей любимой «Экономической теории».

— Так и знал, что ты списала. — прищурился Марк.

— Угу. Заставил меня там чуть ли не раздеться, шпоры все искал несуществующие. — захихикала я.

— Аферистка!

— Я и «Региональную экономику» тебе также сдавала.

— Вика-Вика! А я еще хотел тебе автомат поставить!

— Ой, Марк Робертович! Вот учила я твою нудную макроэкономику! Наизусть, как стихи в школе! И что?! Пришла Анфиса и за пять минут раскатала меня по полной! Ты реально сгорел бы от стыда, если бы слышал мое мычание дебила на параде! Так что да, не заслуживаю я твоего автомата, профессор. Приду на общих условиях. Обещаю, что без наушника! Просто… Согласись, Марк, не всем дано разбираться в тонкостях экономики. Живут же люди и без этой науки. И среди них вполне себе достойные личности.

— Согласен… Прости, мне очень жаль, что столько времени ушло впустую. Уверен, в Суриковке за эти годы ты добилась бы невероятных высот. У тебя потрясающий талант, малыш. Нельзя зарывать его в землю.

— Спасииибо…

— Что же стало с Юриком?

Я виновато поморщилась.

— Дебильная вышла история. На самом деле. Какое-то дурацкое стечение обстоятельств на фоне моего помешательства. Мы сидели в гостиной, щелкали каналы по телеку и наткнулись, значит, на сериал. Оказалось, экранизация одного романа. «Зулейха открывает глаза» — может, слышал? Короче, нас с Юриком зацепило. Ждать новой серии не хотелось, поэтому уже через пять минут я купила электронную книгу. Два дня… Два дня я жила в ожидании счастья для этой несчастной женщины! О, Марк, мое разочарование было такой величины, что мой мир серьезно пошатнулся. Я подумала, мне двадцать два! А я будто в пузыре живу. Все у меня тихо, да ладно. Только вот жизнь как будто мимо проходит. Люди в моем возрасте уже детей рожают, а я не то что член не видела, даже не целовалась ни разу.

— И ты решила поцеловаться с Юриком?

— Нет, профессор, целоваться мне с ним не хотелось. Я решила сразу посмотреть на член.

Марк громко рассмеялся, задрав голову кверху. Так по-юношески искренне и заразительно, что у меня сердце сжалось в приступе умиления.

— На самом деле, смешного мало. Я два дня уговаривала Юрика спустить штаны. Он ни в какую. А меня уже просто переклинило. Казалось, как только увижу мужской орган, сразу откроется какая-то невероятная истина. Ну или в жизненном плане можно будет поставить галочку, типа как «дерево посадил», «дом построил», «на член посмотрел»… Бред, конечно. Но цель была поставлена. Юрика я дожала из принципа. Причем, в прямом смысле. Загнала в угол, сунула руку в штаны… В общем, дебильная история. Не стоило оно того… Юра уволился и я потеряла еще одного близкого человека. Папа нанял Васю и объявил, что на новый год мы едем знакомиться с женихом. Я наивно полагала, что история с замужеством изжила свою актуальность, но оказалось зря. И тогда пришло решение во что бы то ни стало избавиться от девственности. Так сказать, нарушить последнее условие и стать браконепригодной для высокоморального извращенца голубых немецких кровей. Но найти кандидата, когда тебя стережет личный цербер, та еще задача. И единственным ее решением стал университет и один нудный профессор.

— То есть я — всего лишь свободный член?

— Как оказалось, Марк Робертович, член вы весьма востребованный. Но да. Так и было. Я стала присматриваться к тебе. Изначально, план был таков — завалить макроэкономику и добиться сдачи экзамена в индивидуальном порядке, а там уж вечерком в отдельной аудитории нагло соблазнить тебя.

— Ты — коварная женщина, Вика.

— Я отчаялась, Марк!

— Лишаться девственности с первым попавшимся — это плохой вариант!

— Да? По-моему большая часть всех женщин планеты так и поступают.

— Не знаю. Такой статистики я нигде не встречал… Вика, неужели ты действительно думаешь, что отец отдаст тебя замуж против воли? Мне он показался вполне адекватным человеком.

— Не знаю, Марк. Но когда и с кем лишаться девственности я буду решать сама. И я решила, что это будешь ты. И с каждым днем хочу этого все больше. Ты странно действуешь на меня, Горский. Я даже сама себя пугаюсь.

— Со мной ты не должна ничего бояться, малыш.

— Значит, ты сделаешь это?

— Сделаю что?

— Ты лишишь меня девственности?

— Вика, ты не должна торопиться.

— Марк, я и так опоздала! Лет на пять, если сравнивать с любой из моих знакомых!

— Ну а если твой жених окажется сказочным принцем? Красивый, богатый, благородный…

— Старый…

— Да почему старый-то?

— Марк, он профессор.

— Вика, я профессор и мне тридцать два. По-твоему я старый?

— Воот! Ты профессор и тебе тридцать два! А этот немецкий гусь был профессором, еще когда мне было шестнадцать! Да ему сейчас под сорок!

— Это какая-то странная логика, Вика. Ты вообще пробовала узнать о нем что-то реальное? Или все знания — лишь твои потрясающие умозаключения?

— О, я искала! Я изучила весь долбаный интернет. Но эта семейка, очень даже скрытная! Не смотря на то, что в их роду дохрелион народа найти хоть какую-то личную информацию — невыполнимый квест! Аристократы не выносят публичности, видите ли!

— Котенок, ну а если все же твой жених не так стар, хорош собой и любит тебя?

— Если даже и так, Марк, то любят человека точно не за девственность. Сомневаюсь, что сам он все эти годы соблюдал целибат. Если судьба нам быть вместе, то жизнь все равно все расставит по местам.

В машине повисла тишина. Руки Марка обвивали мою талию под расстегнутым пальто, пока моя голова лежала на его плече. Это было не гнетущее, а такое правильное молчание. Я могла бы просидеть так до утра, но идиллию взорвала звонкая трель моего телефона.

— Да, папа… Ты уже дома… А мы все еще едем… Нет, ничего не случилось, у меня разболелась голова, и мы заезжали в аптеку. Да. Конечно… Все в порядке, пап. Скоро буду.

— Надо ехать, малыш…

— Угу…

И мы продолжили сидеть и обниматься…

Глава 18

Я нехотя сползла с колен профессора обратно на пассажирское сидение. Ноги побаливали и покалывали от долгого сидения в неудобной позе. Приведя себя в надлежащий вид, мы вышли наружу немного подышать свежим воздухом, и заодно проветрить пропитанные запахом секса салон и собственные головы.

Дорога до дома по пустой ночной трассе заняла минут пятнадцать. И еще полчаса мы прощались, не в силах прекратить целоваться. Лицо, натертое щетиной, горело. Губы распухли и приобрели малиновый оттенок. А в глазах плескалось неподдельное счастье. Мне казалось, что мое тело легкое, как перышко. Хотелось обнимать весь мир, улыбаться и рисовать волшебных фей верхом на розовых единорогах.

Марк вышел из авто, чтобы проводить меня до ворот. Оказывается, это очень приятно, стоять прижатой к безжизненному металлу и впитывать тепло горячих профессорских рук, крепко сжимающих меня в объятиях. Обычные девчонки проходят через обнимашки у забора с понравившимся мальчиком еще лет в пятнадцать-шестнадцать, для меня же все было в новинку. И эти, казалось бы, пустяки и мелочи для взрослого человека откладывались в моей памяти, как одни из самых ярких, самых нежных и крайне важных событий.

Наверное, в голове каждой женщины бережно хранятся воспоминания о первой романтике. Трепет и волнение, вызванные присутствием самого первого важного мужчины (мальчика, парня), восторг и эйфория от того, что ОН сейчас рядом с тобой — держит за руку, улыбается, бережно обнимает… И волшебные искры фейерверков, в темноте за твоими закрывающимися глазами, лишь только его губы прикасаются к твоим.

Это магия.

Магия первой чистой любви.

— Ну что, моя маленькая страстная девственница, пора возвращать тебя в отчий дом. Папа наверняка волнуется.

— Волнуется… — эхом согласилась я и кивнула.

— В понедельник консультация. Будь готова пересдать свой доклад.

— Хорошо, профессор…

— Все, малыш, беги, здесь очень холодно. Не хочу, чтобы ты болела.

— Что, даже не попросишь мой телефончик?

— Нет, Вика. Это ни к чему. Все, беги! — Марк спешно чмокнул меня в нос, открыл железную калитку и, не обращая внимания на настороженный взгляд охранника, мягко протолкнул вовнутрь мое одеревеневшее тело.

Хорошее настроение и волшебство вечера вмиг растворились вместе с железным лязгом захлопнувшейся вслед за мной калитки и тихим шорохом покрышек, отъехавшего автомобиля Горского.

Мое тело вмиг покрылось инеем изнутри и снаружи. На негнущихся ногах я преодолела путь до дома, впав в эмоциональную кому. «Это ни к чему» — фраза, сравнимая с поцелуем Дементора, высосала из меня разом все силы, оставив внутри лишь черную дыру. Не попросил мой номер. Он не хочет, чтобы и я знала его номер телефона? Боится, что стану названивать и заваливать сообщениями? Или между нами все настолько несерьезно и кратковременно, что забивать новый контакт в телефонной книге попросту лень? Шестьдесят секунд, прошедшие с нашего расставания, показались вечностью.

Бульк…

Сигнал входящего сообщения вернул меня в реальность.

Номер неизвестный.

«Сладких снов, моя маленькая страстная девственница. Обещаю, что в следующий раз буду целовать не только твой дерзкий рот, но и гладенькую розовую дырочку, что так призывно течет для меня»

ААААААААА!!!!!

Острый горячий импульс молнией ударил из мозга прямиком в эту самую розовую дырочку.

Невозможный! Совершенно сумасшедший тип!

Захотелось развернуться и, сверкая пятками, броситься следом за автомобилем Горского, лишь бы этот коварный красавчик поскорее исполнил свое пошлое обещание!

Я сбросила обувь и прошла в дом, освещая себе путь блаженной улыбкой. Не могла перестать представлять, как губы профессора будут ласкать меня ТАМ.

— Вика. — голос отца, возникший из темноты, заставил вздрогнуть.

— Пап, ты чего тут сидишь в темноте? — схватившись за сердце, спросила я. — Испугал меня до чертиков!

— Что у тебя с этим… профессором?

Я терпеливо вздохнула, закатив глаза в потолок. Выслушивать очередную высокую мораль не было совершенно никакого желания. Новая, открывшаяся сама себе я, была готова зубами выгрызать право на личную жизнь и независимость, не щадя никого и ничего, в том числе и шеи папеньки.

— Любовь у меня с этим профессором, папа! Чистая, открытая, взрослая любовь! И я не хочу сейчас от тебя слышать ни единого слова! — серьезный, властный и непоколебимый Виктор Беккер замер в смятении.

Наверное, он все же хотел что-то сказать, ибо суровая челюсть дрогнула, но я, предвосхищая всякую возможность меня остановить, ткнула в родителя указательным пальцем.

— Ни единого слова, папа! — и быстро взбежала по лестнице на второй этаж, где заперлась в комнате на замок.

Отныне я сама хозяйка своей жизни!

Глава 19

Воскресение выдалось суматошным. С утра мы с Лилей отправились в СПА. Вопреки моим ожиданиям, папа не стал читать нотаций и вообще не поднимал тему вчерашнего вечера. Это, несомненно, странно, но у меня было слишком хорошее настроение, чтобы разбираться в переменах родительского отношения.

Однако, Вася по-прежнему никуда не подевался. Молчаливый цербер мрачной тенью сопровождал нас, отвезя сначала в салон, потом по магазинам. Рембо явно был недоволен, что вместо прямого назначения, его используют в качестве водителя, носильщика, официанта… в общем, мальчика на побегушках.

Знатно прогулявшись по торговому центру, мы с Лилей устроились на мягких диванчиках в кафе. Заказали по салату и отдыхали, восполняя энергию едой и ненавязчивой беседой.

В зал вошла эффектная девушка. Слишком прекрасная и яркая, чтобы был хоть единственный шанс ее не заметить. Казалось, каждый посетитель оторвался от тарелки и проводил взглядом ослепительную красотку, буквально искрящуюся внутренним светом.

Девушка приземлилась за соседний столик и молча сделала заказ, ткнув острым модным маникюром в меню.

У нашей соседки зазвенел мобильный и, клянусь, я никогда не стала бы подслушивать чужой разговор, если бы слух не резала такая редкая здесь и до тошноты знакомая мне немецкая речь.

Голос Лили, рассказывающей о каком-то новом сериале, отошел на задний план. Мозг в общем гуле общественного заведения безошибочно различал твердые глухие звуки соседки, самопроизвольно складывая их в слова.

— Мам, я беременна!… Да!… Это просто чудо!… Я знаю… Самой до сих пор не верится… Нет, я только из клиники… Да… Спасибо, мам… Нет, еще не знает, ты первая… Тоже нет… Конечно обрадуется… Завтра заеду к нему на работу, сообщу лично… Нормально ориентируюсь. С современными технологиями даже в России сложно потеряться. Если уж на болотах этой колдуньи не сгинула, то в городе, где есть электричество, интернет и люди уж точно не пропаду… О, это было жутко. Она такая старая и сморщенная. На вид ей лет двести… Да… я не знаю… Она что-то бормотала по-русски, плевала, катала по мне яйца… О, я не знаю… Мне было страшно… словно в сказку попала… Конечно, это того стоило! Я так счастлива, мам… Нет… нет… скорее всего Рождество и Новый год проведем здесь в России. В клинике не советовали на таком раннем сроке перелет в самолете, а поезда я с детства ненавижу, ты же знаешь. Увидимся в январе, мам… И я тебя люблю.

Я искренне порадовалась за незнакомку. В ее голосе было столько счастья и восторга, что не проникнуться было невозможно. Дети — это счастье.

— Вик, ты меня вообще слушаешь? — недовольный голос Лили отвлек меня от невольного шпионажа.

— Прости, Лиль, задумалась, — я виновато пожала плечами и улыбнулась подруге.

— Все о профессоре своем мечтаешь, — хитро прищурилась Верховская, улыбаясь и поигрывая бровями.

— Ни разу сегодня не написал… — уныло уронив голову на плечи, пожаловалась подруге.

— Так сама напиши, много дел что ли?

— А вдруг, он занят?

— Занят, освободится. Ты так напиши, чтобы он обо всем, кроме тебя забыл!

— Не знаю… И что написать? Привет, Марк. Как дела? Как-то тупо и банально.

— Пошли ему что-нибудь откровенное. Пошленько-романтичное.

— Это как? Скучаю по твоему члену?

— Ха! — засмеялась подруга. — Можно и так. И фотку кинь, как скучаешь.

Мы еще немного посидели и разъехались по домам. Василий стоически вынес испытание грузчиком, с сердитым лицом перетаскивая пакетики с обновками из автомобиля в мою комнату, и с явным облегчением встретил конец рабочего дня.

Я взяла наушники и отправилась принимать ванну. Под расслабляющие звуки любимой музыки вновь и вновь перечитывала сообщение от Марка, нежась в ароматной пене с запахом кокоса.

Настроение было таким игривым, что в пору пошалить. Я отключила наушники и открыла камеру. Встала на ноги и взглянула на себя в отражении зеркала.

По нежной распаренной розовой коже медленно стекала кокосовая пена. Подставив левую ногу на бортик, отвела колено пошире в сторону. Розовая плоть, открывшаяся в этом положении, выглядела заманчиво. Правой рукой сжала стремительно наливающийся клитор, а левой рукой сделала фото. Кадр крупным планом. Узкая талия, торчащие подвздошные косточки, слегка впалый живот и тонкая рука, сжимающая все самое сокровенное между разведенными в сторону ногами.

Пошло. Интимно. Порочно-красиво.

«Мечтаю об обещанном поцелуе…» написала я, прикрепила фото и отправила Марку.

Бульк…

Ответ пришел незамедлительно, и меня резко окатило волной жара то ли от смущения, то ли от предвкушения.

«Руку убери, хочу видеть, какая ты мокрая, моя девочка»

Клитор дернулся от новой волны возбуждения. Пальцы привычно погладили распухшую плоть, ощутив вязкую влагу.

Фотографировать? Нет?

Была — не была!

Щелк. И Марку улетела новая фотка, которая вполне могла украсить собой любой порносайт.

«Киска хочет поиграть?»

Ответить профессору я не успела, потому что вслед за сообщением поступил входящий видео-звонок.

Я сделала лицо посерьезнее, но пылающие щеки и горящие диким блеском глаза, выдавали меня с потрохами. Любому дураку, глядя на меня, будет понятно, что я возбуждена, а уж от профессора этого и вовсе не скрыть.

Мысленно приготовившись увидеть красивое лицо профессора, я приняла вызов. Но вместо любимых черных глаз, передо мной предстала совершенно иная картина, от которой телефон едва не сгинул в горячей воде с кокосовой шапкой.

На темном экране крупным планом широкая ладонь профессора плавно водила вверх-вниз по твердому, налитому, перевитому темными венками под бархатистой кожей стволу.

Я в изумлении раскрыла рот и распахнула пошире глаза, совершенно позабыв о том, что надо бы «держать лицо».

Послышался хриплый голос Марка за кадром.

— Я очень рад, малыш, что при виде моего члена твой ротик сам открывается.

Попытавшись сглотнуть несуществующую слюну в пересохшем горле, я неловко закашлялась.

— Скажи же мне что-нибудь, мисс Беккер.

— Рада Вас видеть, Марк Робертович. — пролепетала я.

— Действительно рада, Вика? Или это просто вежливые слова? — игривый хриплый тон профессора заманивал, подкупал и обезоруживал своей честностью.

Я хитро улыбнулась, направила камеру ниже пояса, села на бортик ванной и широко развела колени. Мне понравилось то, что я увидела. И, судя по тому, как громко выдохнул профессор, понравилось не мне одной.

— Ты прекрасна, детка. Такая нежная… такая розовая… такая сочная… — на каждый свой эпитет Марк сильнее сжимал свой кулак и резче водил им по члену.

Я аккуратно раздвинула тугие от прилившего возбуждения складочки и осторожно помассировала себя. Медленно. Демонстративно. Эротично. Томительно. Собирая влагу и растирая ее по бедрам. Красиво. Но нудно, правду говоря.

— Я хочу, чтобы ты была честной Вика. Мне не надо эротическое шоу, мне нужен твой оргазм. Реальный, бурный, откровенный. Ты ведь не ванильная фея, Вика. Ты любишь жестче, я вижу это. Поэтому завязывай с показательными выступлениями. Хочу настоящую тебя.

Его слова — чистый порок.

Я могла бы кончить, просто слушая откровения Горского, даже не прикасаясь к себе. Но он хочет видеть. Хочет знать.

Поэтому я перестаю думать о том, как все выглядит со стороны и удовлетворяю себя рукой именно так. Грубо. Сильно. Быстро. С нотками желанной острой боли. На грани между ласками и терзанием.

Сквозь шум в ушах, я слышу Марка и вижу, как его рука набирает скорость.

— Да, малыш! … Как же ты прекрасна! … Как я хочу вылизать тебя, девочка. Давай… вот так…

Не знаю, существуют ли на свете женщины, не кончившие бы от таких слов. Я явно не из их числа, потому что как только Марк высказал вслух намерение меня вылизать, мои мозг и тело сорвались в пучину наслаждения.

Закрыв глаза и едва не свалившись на пол от того, что вытянувшиеся носочки на стопах резко вдавились в дно ванной, я плыла по волнам, ослепленная яркими вспышками.

— Посмотри, что ты сделала, маленькая! — зарычал Марк, и я увидела, как массивная малиновая головка выстрелила на упругий живот.

— Я все еще помню твой вкус… — и это чистая правда.

— Никогда не позволю тебе его забыть, Вика. Ты — моя. Запомни это.

И отключился.

Ну что за невозможный мужчина!

Глава 20

Не смотря на то, что уснула глубоко за полночь, штудируя вдоль и поперек гребаную «Теорию макроэкономического равновесия», проснулась я бодрячком с первыми трелями будильника.

Нарядилась в обновочки, навела марафетик, выпила кофеечек… угостила Василечка швейцарскими шоколадными конфеточками, схватила сумочку и загрузилась с улыбочкой в машиночку, отправляясь в университетик…

То есть вы поняли, какое восхитительно-прекрасное настроение царило в душе, раз уж даже каждое слово, возникающее в моей голове, автоматически принимало уменьшительно-ласкательную форму.

Я готова обнять целый мир. Улыбаться прохожим. Горланить бессмысленные песни под радио. И пританцовывать даже под звуки мобильника.

Вася подозрительно косился полдороги, а потом, не выдержав блаженного сияния на моем лице, все же спросил, не употребляла ли я чего наркотического. Бесчувственная боевая машина! Что с него взять?! Такому роботу не объяснить, как окрыляет девушку любовь и оргазмы.

К университету подъехали ни свет, ни заря. Цербер припарковался и теперь сидит и вопросительно вздыхает. Пусть вздыхает. Унылая гора мышц. Даже твое хмурое скукоженное лицо не испортит мне настроение!

— Лицо попроще, Васенька. Человечка одного ждем, так что расслабься, охранничек мой дорогой. — блядь, это вообще лечится? Или все влюбленные думают и разговаривают, как идиоты?!

Мы простояли минут пятнадцать, пока на стоянку не въехал знакомый тонированный внедорожник, занявший личное парковочное место. Я оглянулась с целью понять, насколько людно сейчас на территории университета. Практически пусто. Настоящая удача.

Марк вышел из автомобиля, щелкнул брелоком и направился к центральному входу.

Нет, ну невозможно, чтобы день ото дня мужчина становился все красивее. Вот даже очки его уже не кажутся такими уродскими.

Как всегда, одет с иголочки. Темные брюки, светло-серый трикотажный пиджак, белая рубашка, галстук в горизонтальную полоску и поверх расстегнутое черное пальто до середины бедра. Ультрамодный, суперстильный… Как я раньше этого не замечала? Как могла считать Марка Робертовича Горского занудой???

Это же ходячий секс!

Огонь!

Нет, расплавленная магма!

Спешно вылезла из своего авто и быстрым шагом понеслась наперерез любимому профессору. Нас разделяли каких-то сто несчастных метров. Внезапно Марк остановился. Поднес к уху телефон. А затем произошло нечто невероятное.

С дикими воплями на чистейшем русском с разбега прямо в объятия МОЕГО Горского неслась вчерашняя красотка из кафе.

— Марк! Я беременна!

А Марк, мать его, Горский, подхватил брюнетку на руки и что, вы думаете, сказал?!

— Ну наконец-то, Гретхен! Я уж думал, этот день никогда не наступит!

Блядь.

ВОТ БЛЯДЬ!

Похоже, что первостепенная задача каждого в мире немца — как можно сильнее испортить мою жизнь!!!!

И знаете, больше ни одно слово в моей голове, принимающее уменьшительно-ласкательную форму, на самом деле НИХРЕНА НЕ ЛАСКАЛО.

Я резко развернулась на пятках и больно врезалась в твердую грудь охранника.

— Вася, блядь!!! — рявкнула я на цербера.

— Извините, — буркнул охранник и почтительно отступил в сторону.

— Домой. — скомандовала и дернула ручку авто, которая не поддавшись, лишь еще больше взбесила взвинченные нервы.

— Извините, Виктория Викторовна, не положено. У Вас по расписанию — лекция и консультация по макроэкономике.

— Вася, блядь! Если ты сейчас же не перестанешь меня бесить, клянусь, ты до конца своих дней будешь охранять только продукты в супермаркетах! — кажется, я перешла на ультразвук. — Открой эту долбаную дверь! НЕМЕДЛЕННО!

У цербера хватило ума больше со мной не спорить. Я села на пассажирское кресло, громко хлопнув пресловутой дверцей.

Козел Горский! Кобель горный!

Или как оно там?

Козел горный! Кобель Горский!

Один хрен! ВСЕ — ПРАВДА!

Вот тебе и добренькое утречко, Викачка-дурочка! Вот тебе и счастливая любовушка-морковушка!

СУКА!

Я достала мобильный, настучала сообщение и отправила Маркушеньку-кобелиную-душеньку в самый что ни на есть черный списочек.

«Кобель ты, Горский!» — улетел по адресу месседж.

Затем отключила звук. Подумала… и вовсе вырубила телефон.

Мы плавно удалялись от университета. Вася молча рулил, не решаясь даже дышать в мою нервную сторону, не то что включить музыку. А я пыталась понять.

Вот я.

Это я такая неудачница, что из всех ресторанов города меня угораздило попасть за соседний столик с этой беременной Гретхен?

Или наоборот, охрененно везучая я баба, которой судьба сыпет фактами в глаза — вот, мол, посмотри, в кого ты влюбляешься! Кобель Обыкновенный. Вот, он трахает лаборантку с кафедры, без пяти минут замужнюю, между прочим, женщину. Вот уже его член у тебя во рту, не смотря на то, что личные отношения со студентами, как минимум неэтичны, непедагогичны и непрофессиональны. А вот и ТА-ДААМ его беременная девушка.

А может, и вообще жена!

Но ведь кольца у него нет. Это, естественно, не показатель, хотя… На левой руке есть тонкая золотая печатка на безымянном пальце с какими-то инициалами. Может он этот… как его… католик? Или, прости господи, протестант? Гретхен эта немка вроде. А кто у нас немцы?

Так, погуглим.

Пришлось включить телефон. Дзынь-Дзынь-Дзынь. Пять пропущенных от Лили. Два с неизвестного номера. Три СМС — читать не буду!

Окей, Гугл!

Основное вероисповедание в Германии. Найти.

Ну вот, блядь. Католики и протестанты.

Протестант.

ПРОСТИТУТ!

Он еще и женат, оказывается!

Знаете, профессор, занудным преподом в уродских очках вы мне нравились больше!

Вырубила мобильник снова.

Злость. Ярость. Гнев. Они смешались в сильнодействующий ядовитый коктейль, отравляющий мою кровь смертельными дозами. Это хорошо, что в состоянии аффекта я оперативно смотала удочки и покинула зону боевых действий. Иначе, ей богу, несдобровать было бы Горскому.

Еще и Гретхен этой горемычной досталось бы! А ей-то за что?! Ее вообще только обнять и плакать. Беременна к тому же. Вон, как радовалась, бедняжка. Поди, не знает, что небо рогами дырявит.

Несчастная женщина.

Это ж сколько нас таких дур на одного кобеля приходится?

Гретхен. Анфиса. Я-овца.

И это я за профессором всего полтора месяца присматриваю!

Да у такого ушлого проходимца, наверное, пол института в коморке отсасывает! Хорош кобель. Недаром очки носит, профессор!

«Ты — моя», главное. И ведь, предъявить же даже ему нечего. Ни разу эта скотина не сказала — «я — твой»!

Стоило задуматься, Вика! А ты уши растопырила вместе с ногами и рада стараться.

Идиотка.

Какая же я И-Д-И-О-Т-К-А!

Радовало одно — плакать мне совершенно не хотелось.

Хотелось что-нибудь разбить. Желательно об лицо профессора.

Девственность я хотела ему свою отдать. ПЕРЕБЬЕТСЯ! Пусть жене беременной огурцы солит. Да фейхоа по городу ищет темными ночами!

МУДАК.

Уж лучше пусть извращенец-граф своим старым аристократическим членом сделает из меня женщину.

Фу, блядь. НЕТ.

— Вася, разворачивай в центр. В одно место заехать надо.

— Куда едем, Виктория Викторовна?

— «Аркадия Плаза» на Горького. Знаешь?

— Конечно.

— Там напротив «Черная орхидея». Припаркуйся где-нибудь рядом.

— Но…

— Вася, блядь!

— Хорошо, Виктория Викторовна.

Я входила в магазин интимных товаров «Черная орхидея» так, будто это было для меня обыденно, естественно и привычно.

В любой другой момент я тряслась бы, как осиновый лист, но сейчас, во мне едва ли угадывалась девственница. Смелый взгляд скользил по полкам с разнообразными товарами, по манекенам в сексуальных латексных и кожаных костюмах, по стеклянным стеллажам с неоново-красной подсветкой, за стенками которых красовались различные маски, кляпы, наручники…

— Я могу Вам чем-нибудь помочь? — симпатичная девчонка с яркой рыжей французской косой приветливо улыбнулась.

На ней была обычная черная футболка и джинсы. На лице минимум косметики и нежные веснушки, аккуратный маникюр, ненавязчивый аромат белого чая. Знаете, такие вот девочки обычно в детских центрах работают, малышам животные мордочки на лицах рисуют, а не в секс-шопах консультации проводят. Слишком уж она чистенькая, миленькая, улыбающаяся так приятно… Да она выглядит большей девственницей, чем я!

Хотя… много ли секс-шопов я посещала?!

Этот первый.

Но почему-то я ожидала встретить здесь покрытого татуировками панка с дредами и кольцом в носу, а не вот этот колокольчик.

Так ладно.

— Мне нужен кожаный лифчик, вон та корона и резиновый член.

Глава 21

Я провела в «Черной орхидее» почти час и вышла оттуда, сжимая в руках черный матовый бумажный пакет. Василий, который предпочел все это время дожидаться меня на улице, не смотря на собачий холод, опасливо покосился и нервно сглотнул, будто в моих руках как минимум разрывная граната.

Тяжеленький денек, Васенька. Согласна.

Цербер молча утер со лба невесть откуда взявшуюся испарину. Молча открыл пассажирскую дверь. Молча завел двигатель и тронулся с места.

— Домой, Виктория Викторовна? — голос Рембо с плохо скрываемыми оттенками надежды рассек сгустившуюся тишину, а растерянные, как у мамонтенка, потерявшего маму, глаза вызывали жалость.

Вот что за охранник такой? Хоть к груди прикладывай, чтоб не заплакал.

— Домой, Василий. И ради всех святых, включи хоть что ли музыку.

Пребывая глубоко в себе, я даже не заметила, как мы подъехали к дому. Очнулась, лишь когда цербер открыл для меня дверцу и подал руку.

— Я сегодня еще необходим?

Сощурившись, вдумчиво глянула на охранника. Кем он там работал до нас? Что-то как-то я без понятия. Наверняка, в каких-нибудь органах служил.

— Необходим, Василий. Собери мне досье на наследника графа фон Беренгофа. Это должен быть холостой мужчина от тридцати до ста. Возможно, какой-то ученый. Я слышала, он профессор. Мне нужно все. Имя, фото, чем занимается… В-общем, ты понял.

— Сколько у меня времени?

— Мало, Вася. Очень мало.

Цербер коротко кивнул и отправился в домик охраны.

Ни на консультацию в этот день, ни на экзамен на следующий, ни на пересдачу еще через один я не пошла.

Два дня Лиля обрывала несчастный телефон, короткие смс о том, что я в порядке, чуткую подругу нихрена не убедили, поэтому ранним утром третьего дня Верховская стояла на пороге, колошматя входную дверь.

— Беккер, какого хрена происходит? Ты куда пропала?

Все это время я держалась, как могла, но теперь, увидев встревоженный взгляд подруги отчаянно и по-детски разрыдалась…

— Вот тебе и зануда…. — задумчиво протянула Лиля, сидя на кухне и заедая розовое игристое огурцами.

Пошел второй час, как моя единственная и бессменная жилетка в очередной раз сухой губкой впитывает мои слезы и сопли, стоически подставляя надежное дружеское плечо. Вот за что я буду вечно благодарна судьбе, так это за то, что в моей жизни есть Верховская.

— А Марк тебе звонил, писал? На экзамене был зол, как сам черт у адского котла. Старосту доконал вопросами. Причитал, как плакальщица у могилы. Правда, обещанные автоматы поставил. Да и на пересдачу мало кого отправил. Все, считай, сегодня и отстрелялись. Ну, а ты что?

— Не знаю. И без него проблем хватает. На вот, почитай.

Я протянула Лиле несколько скрепленных между собой листков.

Вася действительно постарался и, хоть страниц и мало, мне важна каждая крупица информации, тем более в гугле такого не найдешь. Я пробовала.

Итак.

«Дом фон Беренгоф.

Родовой замок «Винтергартен»

Право наследования титула — прямое по мужской линии. Только от отца к старшему сыну.

Действующий глава рода граф Август Герард фон Беренгоф.

Родился 18 декабря 1951 года. Владеет контрольным пакетом акций «BerenBank», закрытой частной школой для девочек «St.-Brigitte-Schule», заводом по производству солнечных батарей, а также несколькими фермами по выращиванию эко-продуктов.

Был женат одиннадцать раз. Четыре последние жены русские. Имеет четырнадцать дочерей, одиннадцать внучек и восемь правнучек.

Существует легенда о проклятии дома фон Беренгоф.

Граф Реджинар Уолахфрид фон Беренгоф, отец ныне действующего графа Августа Герарда фон Беренгофа женился на русской наследнице дворянского рода Виктории Заболоцкой, слывшей невероятно красивой и умной женщиной.

Однако, граф заподозрил свою красавицу-жену в измене, когда она ему родила сына. Мальчик появился на свет раньше срока с неестественно белой кожей, бесцветными волосами, без бровей и ресниц, с красными, как рубины, глазами.

Уязвленный позором обесчещенный граф приказал избавиться от младенца, отдав его цыганам в цирк уродцев, а изменницу-жену запер в башне и велел никогда не выпускать.

Пять лет просидела Виктория взаперти, пока однажды не узнала, что за это время граф женился во второй раз, и новая жена родила ему красивого и здорового наследника.

Обезумевшая женщина всю ночь напролет звала мужа сквозь решетку на узком окне. Крики Виктории стихли лишь с первыми лучами солнца. Пришедший на ее зов граф нашел совершенно тонкую бледную измученную тень некогда прекрасной графини Заболоцкой фон Беренгоф..

— Будь проклят ты, Реджинар Уолахфрид фон Беренгоф! Жизнью клянусь, ни один мальчик больше не родится в твоем роду, пока истинный прямой наследник не будет возвращен в родной дом и не получит все, что ему причитается! Будь ты проклят!

Это были последние слова графини Заболоцкой фон Беренгоф, после которых женщина закрыла глаза и умерла.

С тех пор в семье фон Беренгоф рождаются только девочки.

По неофициальным данным, сын Реджинара от второй жены — граф Август Герард фон Беренгоф много лет пытался найти своего брата или его потомков. След первенца Реджинара обрывался на цыганском таборе, куда был продан младенец-альбинос в качестве экспоната шоу уродцев. Найти кочевников, не задерживающихся ни в одном городе, не удалось

Так и не преуспев в поисках брата, по многочисленным советам различных оккультных специалистов, Герард занялся поисками потомков рода Виктории Заболоцкой, полагая, что лишь женщина их рода может явить на свет нового истинного наследника и избавить род фон Беренгофов от проклятия своей родственницы.

В настоящее время прямых наследников графа Августа Герарда фон Беренгофа не существует.

Если до момента его смерти в семье так и не родится мальчик, титул перестанет существовать.»

Далее идет фотография. Август Герард фон Беренгоф. 70 лет. Изображение сморщенного тощего старикашки с впалыми щеками, мутно-голубыми глазами и белоснежно-седыми знатно поредевшими волосами. На вид вполне безобидный дедуля, и не скажешь, что граф. Похожий мужчина прошлым летом у нас на Площади Трех Фонтанов резные деревянные ложки продавал. Сними с Герарда пафосный костюм с эполетами, и он легко затеряется в очереди любой из аптек нашего города в день пенсионерских скидок на корвалол и препаратов от давления.

Однако, не смотря на безобидный внешний вид, одержимость старикашки вызывает дрожь.

— Лиль, ты поняла?! Этот граф — абсолютный псих!

— Думаешь, ты из потомков Заболоцких, Беккер? — подруга скептически выгнула бровь дугой.

— Думаю, что он со своим маразмом вполне может быть в этом уверен!

— Брось, Вик, ну это вообще уже какой-то сюрреализм! Проклятие. Потомки. Наследники. Мы не в пятнадцатом веке живем, ну правда.

— Тогда ответь мне, Лиля, кто этот жених фон Беренгоф, который еще шесть лет назад решил, во что бы то ни стало, жениться на мне? НА МНЕ! Обычной шестнадцатилетней девчонке. Думаешь, там прям любовь неземная? Да там четкая цель, свихнувшего старика.

— Ну хорошо, пусть даже так. Но ведь тебя насильно никто замуж не отдаст! Ей богу, двадцать первый век на дворе. Даже твой папа на такое не пойдет. Отдать тебя престарелому маразматику! Ради какой великой цели Виктор может на это пойти?

— Боюсь, как только мы приедем к фон Беренгофам, путь домой нам будет заказан. Может, титул в наше время ничего и не решает, но этот дед и без него слишком богат и влиятелен.

— Твой папа тоже, знаешь ли, не простой смертный. И фамилия ваша в Европе тоже довольно известна.

— А если он убьет папу?!

— Так, стоп, Вик. По-моему, ты нагнетаешь. А что папа говорит?

— Папа говорит, чтобы я меньше в интернете сидела.

— Правильно говорит. Мало ли что там пишут. Ты где вообще эту историю откопала?

— Вася нашел.

— Ах, ну раз Вася…

— Лиль…

— Эй, малыш, ну не кисни. Не отдадим мы тебя этому старому графу! Ну хочешь, я с тобой в Германию поеду? И вот, кстати, условия замужества еще никто не отменял. Лишишься девственности — лишишься мужа!

— Думаю, это его не остановит.

— Тогда тем более. Много чести такому извращенцу невинность отдавать. Я вообще сомневаюсь, что там хоть что-то работает. В семьдесят-то лет, Вик! Кстати, а до скольки лет у мужиков вообще стоит?

— Господи, Верховская! У меня жизнь рушится, надо думать что-то!

— А что тут думать — Марк тебе в помощь! Ноги в руки и на пересдачу. Ты одна со всего потока осталась. Вам даже мешать никто не будет. Васю возьму на себя.

— Если ты помнишь, у него жена. Может, конечно, и не жена, но точно беременная.

— Вик, я все понимаю… Марк тебе понравился. Очень. Жаль разочаровываться в нем, как в человеке, но тебе нужно перестать придавать всему такое большое значение. Вспомни свой изначальный план. Индивидуальная пересдача. Соблазн. Секс. ВСЕ. КОНЕЦ ИСТОРИИ. Если бы ты не устроила заранее все эти свистопляски, то не узнала бы ни об Анфисе, ни об этой клуше беременной. Вик, в твоем случае Марк идеальный вариант. И ты сама это прекрасно знаешь. Да и он явно не против, если учитывать все, что между вами было. Мало ли кто там у него. Если Горскому плевать на собственную женщину, почему ты должна себя вести иначе? С Анфисой он спал еще до тебя, а значит уже тогда изменял. Так что один секс в их семейной жизни ничего не изменит. А вот в твоей…

Лиля еще долго мусолила тему, приводя доводы в пользу секса с Марком. Когда подруга стала повторяться по третьему кругу, я решила сворачивать посиделки.

Верховская уехала, и я осталась один на один со своей совестью и моральными принципами.

Марк, конечно, идеальный вариант, права Верховская.

Но есть еще один. Запасной.

Я величественно стояла перед зеркалом. Восхитительное черное бюстье из тонкой натуральной кожи нежно обтягивало острые лопатки, ласково сжимало слегка торчащие под кожей ребра и шикарно приподнимало небольшую, но упругую грудь. Молния спереди сверкала стразами Сваровски на крупном замочке, а тонкие перекрещивающие над грудью лямки гармонично завершали дерзкий дизайн.

Госпожа — не иначе! К женщине в таком лифчике обращаться по-другому преступно!

Снизу от моей шикарной обновки бесшовные черные трусики, никаких отвлекающих кружев и бантиков лишь гладкая мягкая ткань. Далее тонкий нейлон на хоть и не особо длинных, зато стройных ногах и замшевые бордовые туфли в тон к матовой помаде на губах. Ну а на голове островерхая тиара в стиле барокко. Черненый металл острыми пиками, сияющие на них серебристые стразы и черные глянцевые кристаллы.

Мрачно. Готично. Величественно.

Как есть КОРОЛЕВА.

Только в руке моей вместо скипетра золотой силиконовый фаллоимитатор. Мягкий на ощупь, упругий, но такой безжизненно-резиновый и холодный. Выглядит так, будто с члена Марка отлили золотую копию и вручили мне, как утешительный приз. Словно Оскар за лучшую женскую роль второго плана.

Щелк. Коллекция селфи в зеркале пополнилась.

Было смешно, если бы не было так грустно.

Поэтому я стою. Смотрю на себя. И плачу.

Нет.

Я никогда не смогу сама себя трахнуть вот этой штуковиной, потому что, даже проходя через боль, я хочу любить. Хочу менять эти ощущения разрываемой плоти на трепет и жажду, испытываемые к моему любовнику. Ощущать живое тепло, взаимное желание, реальные прикосновения.

Пусть лишь раз.

Пусть втайне.

Даже если придется украсть эту близость у другой.

Наверное, я плохая.

Эгоистичная. Беспринципная. Испорченная.

Порочная. Развратная. Безнравственная.

Что ж, под стать Марку Робертовичу.

Живая.

Не бесчувственная.

Я хочу любить и быть любимой. По-настоящему. По-взрослому. И похоже, что для этого у меня есть только завтра.

Глава 22

К пересдаче экзамена по макроэкономике я готовилась, как невеста к первой брачной ночи. По сути, все так и было, за исключением самого брака.

Так, чулки, кружевное белье, красное шифоновое ультракороткое платье-рубашка в шотландскую клетку, практически невесомое, с полупрозрачным лифом, высокие замшевые сапожки, духи, помада, острые черные стрелки, серьги-гвоздики с ониксом…

Я шла по заполненному, не смотря на поздний вечер, студентами коридору, как булгаковский Воланд со своей свитою. Вот она я — красивая, благоухающая, сияющая, с улыбкой на губах и решительностью во взгляде, обольстительница и коварная совратительница ищу Марка, чтобы в очередной раз склонить его к греху. Вот позади плетется мрачный Азазелло-Василий и присевшая ему на уши Гелла-Лиля. Все вместе мы отождествляем собой силы ада, которые, равно как и в бессмертном романе «Мастер и Маргарита», не столько сбивают с пути праведного человека, доброго и порядочного, сколько выводят на чистую воду уже состоявшегося грешника.

Аудитория 315, назначенная для пересдачи экзамена у профессора Горского оказалась заперта. Мы простояли под дверью пятнадцать минут, после чего стало очевидно, что профессор приходить не собирается.

Что ж, задача усложняется, но все еще по-прежнему выполнима. Бодро отстукивая каблучками по плитке, направилась на кафедру экономики, надеясь, что Марк никуда не ушел.

И оказалась права.

Звонко постучала в двери преподавательского кабинета и, не дожидаясь ответа, вошла. Марк сидел за своим столом немного уставший и слегка хмурый. На осунувшемся лице при виде меня возникла нескрываемая гримаса недовольства.

— Здравствуйте, Марк Робертович, — осторожно начала я, — Можно? Я ждала у 317 аудитории, но Вы не пришли…

— Мисс Беккер, неужели Вы решили почтить меня своим присутствием? — Марк не спеша открыл верхний ящик тумбочки, вытащил стопку билетов и небрежно разложил их на столе передо мной.

Мужчина выглядел максимально отстраненно и безразлично, но я уже решила идти до конца, поэтому плотно закрыла дверь за собой и, нащупав правой рукой за спиной ручку внутреннего замка, и как можно тише повернула ее на один оборот. Свидетели нам ни к чему.

Предательский щелчок оглушил тишину помещения, но Марк сделал вид, что ничего не заметил. Я еле слышно выдохнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Присаживайтесь, Беккер. Давайте Вашу зачетку и тяните билет. — молодой профессор Горский устало выдохнул и откинулся на спинку стула.

— Марк Робертович, я не буду тянуть билет! — заявила решительно и вместо стула присела на край стола, закинув ногу на ногу, отчего и без того короткое платье задралось выше всяких допустимых норм, обнажая кружевную резинку чулка.

— Беккер, сейчас двадцать седьмое декабря, восемь вечера, это последняя пересдача в этом году. А если говорить более точно — это Ваш последний шанс сдать экзамен по макроэкономике. — кажется, этот невыносимый зануда даже сквозь свои дорогущие, но такие уродские очки не способен разглядеть мой непрозрачный намек.

— Мне на хрен не нужен Ваш экзамен по макроэкономике, Марк Робертович.

— Что же Вам от меня в таком случае надо? Ради чего, собственно говоря, мы здесь собрались? — профессор состроил недовольную гримасу и сложил руки в замок, отчего белоснежная рубашка едва не заскрипела, натянувшись на широких плечах.

Мои губы моментально пересохли, и я медленно прошлась по ним кончиком влажного языка.

Ага. Наконец-то профессор обратил на меня свое внимание.

Его кадык дернулся, а глаза за прозрачными линзами опасно сверкнули. Марк Робертович снял очки и пристально осмотрел меня от макушки до кончиков замшевых сапожек, задерживаясь сначала на глазах, затем на губах, на пуговках полупрозрачного шелка платья, скрывающего грудь в тонком кружевном бюстгальтере, отчего соски мгновенно затвердели, и натянули ткань. Затем его взгляд скользнул на стройные ноги, обтянутые тонким черный нейлоном, и задержался на ажурной резинке. Шумно вздохнув, профессор немного нервно сглотнул и вновь пригвоздил суровым взглядом.

— Беккер! Я жду ответ.

— Я хочу, чтобы Вы лишили меня девственности, Марк Робертович!

Глаза профессора хищно и опасно сверкнули то ли гневом, то ли возбуждением. Темный задумчивый взгляд сверлил до дна души. Захотелось съежиться и прикрыться, но я задавила в себе этот трусливый порыв и лишь сильнее расправила плечи.

Я смотрела на Марка таким же серьезным глубоким взглядом, без тени жеманной улыбки, без намека на дешевый флирт и пошлые дамские уловки. Профессор должен четко понять — шутки кончились. Я не играю в игры. Я пришла получить именно то, о чем сказала прямым текстом.

— Вика, то есть ты считаешь, что имеешь право в любой момент прийти ко мне и потребовать секс?

— Я считаю, что не имею никаких прав на тебя, Марк, но отрицать сумасшедшую химию между нами — глупо. Ты знаешь о моей ситуации. Я знаю о твоей.

— И что же у меня за ситуация?

— Марк… я ни на что не претендую. Я лишь предлагаю совершенно логически завершить наши… наше… нашу… симпатию? В общем, секс без обязательств — идеальный вариант для нас обоих. Согласись! И потом, ты мне обещал…

Я видела, что Марк угрожающе распаляется. Со стороны казалось, будто из нервно шевелящихся ноздрей вот-вот повалит белый пар, как из носика закипевшего чайника. Жутко нервировал исходящий от Горского жар, превращающий воздух вокруг нас в осязаемо плотный, густой туман, настолько реальный, хоть ложкой ешь.

Не знаю, на что он злился. Вернее не так. Не знаю, что конкретно бесило Марка в высшей степени, о чем свидетельствовали плотно сомкнутая челюсть, гуляющие желваки и сжатые до побелевших костяшек кулаки.

Уверенная в своей правоте, а также в успехе запланированной операции, я подняла пятую точку, осторожно обошла профессорский стол и, перекинув ногу через сидящего на стуле профессора, вновь беззастенчиво уселась на стол.

Только теперь глаза Марка находились на уровне моей груди с затвердевшими сосками, а сам он между моих широко расставленных ног в замшевых сапожках, но все же преступно далеко.

Я медленно расстегнула молнию и сняла сначала один, а потом и второй сапог, оставшись в тоненьких черных чулках. Закинув обе ноги на подлокотники профессорского кресла, уперлась пятками в потертый пластик и потянула на себя.

Исправные колесики послушно подкатили Горского и теперь его тело находилось в интимной близости к моему. Не сводя глаз с расширившихся зрачков Горского, я стала быстро расстегивать пуговки на платье. Не стоит забывать, где мы находимся. В любой момент кто-то может сюда заявиться.

Марк застыл, будто статуя восседающего на троне Зевса в Олимпии и внимательно следил за моими чуть подрагивающими пальцами. Невозмутимо. Почти отрешенно.

Но едва полы моего наряда раздвинулись, обнажив тонкое кружево лифчика и ничего особо не скрывающие трусики, его ангельскому терпению и выдержке пришел неминуемый конец.

Глава 23

— Сучка порочная! — выдохнул Марк и его руки резко одернули вниз полупрозрачные чашечки, а твердые губы жадно втянули сжавшийся маленький розовый сосок.

Он сосал, кусал и зализывал. Сжимал горячей ладонью. Перекатывал между пальцами и до боли оттягивал.

Такое со мной было впервые. Прикосновения к груди собственных рук не будили и сотой доли чувств, рождаемых умелыми виртуозными ласками Марка.

Пьяный, затуманенный взгляд сквозь опущенные ресницы, улавливал на брюках Горского заметную эрекцию. Невыносимо хотелось скользнуть вниз и вжаться в нее пульсирующей киской. С моих пересохших губ сорвался стон, и Марк тут же накрыл их пальцами левой руки.

— Тише, мисс Беккер.

Продолжая терзать губами твердые соски, правой рукой профессор, наконец, коснулся меня там. Там, где все уже было горячо, влажно, напряженно и нетерпеливо.

Я инстинктивно еще шире раздвинула ноги, подавшись навстречу умелым рукам. Рот раскрылся в немом выдохе, отчего пальцы Марка скользнули внутрь и легли на язык. Под ними моментально образовалась слюна. Плотно обхватив губами, я жадно всосала все четыре профессорских пальца, лизнув их слегка шершавую солоноватую поверхность кончиком языка.

Горский зашипел, отвел в сторону мягкую ткань белья и сильно сжал мою плоть, перекатывая налитую кожицу между большим и указательным пальцами. Нет, он не хотел сделать мне больно, чтобы наказать, он запомнил, что мне ТАК нравится.

В воздухе расползался пряный, животный аромат возбужденной самки. Я уловила свой собственный запах, и похоть затопила сознание.

— Чувствуешь, как я хочу тебя, Марк?

Профессор витиевато грязно и пошло выругался.

Что происходило дальше осталось где-то за гранью реальности. Возбуждение, желание, страсть затмили все остальные чувства — зрение, слух, ориентацию в пространстве.

В себя пришла, уже когда стояла коленками на профессорском столе, кверху голой попкой, потеряв трусы и всякий стыд, а дыхание Марка обожгло чувствительный разбухший клитор.

О боги, это происходит!

Марк твердо вознамерился исполнить свое обещание и вылизать меня.

Иногда предвкушение чего-либо намного эмоциональнее и ярче, чем само событие. Так вот, это не тот случай.

Когда язык профессора нежно и мягко скользнул от вершинки твердой горошинки вверх, теряясь где-то между ягодицами, я жутко смутилась, не смотря на замутненность мыслей, и дернулась от Марка, но сильные горячие руки надежно схватили за талию и зафиксировали на месте.

— Не дергайся, малыш, и ничего не бойся.

Кажется, я где-то уже это слышала.

А дальше — сплошное безумство.

Я чувствовала, как горячий рот целиком вбирает в себя мою плоть. Марк целовал взасос мой клитор, слегка прикусывал его зубами, отчего мои внутренности начинали скручиваться в тугую вибрирующую спираль.

Твердые уверенные губы, нежный настойчивый язык, ловкие пальцы, оттягивающие чувствительную кожицу… ВНИЗ… ВНИЗ… ВНИЗ… бесконечной каруселью, горячее дыхание вперемежку с прохладным дуновением, откровенные смелые жадные ласки и возмутительно пошлые хлюпающие, чавкающие и чмокающие звуки…

Это был оргазм длинною в вечность с громким именем на губах.

Марк!

МАРК!

МАААРК! О БОЖЕ, МАРК!

Обессиленную и растерянную меня Горский осторожно снял со стола и усадил на свое кресло. Мои ноги дрожали, а руки вцепились в подлокотники. Откинув голову на спинку, я блаженно закрыла глаза.

— Я сейчас пять минут отдохну, и мы обязательно продолжим, профессор, — промурлыкала я.

Однако, Марк ничего не ответил, а лишь спокойными выверенными движениями поправил мой лифчик и начал застегивать пуговицы на платье.

Я открыла глаза, не веря в происходящее.

— Марк, а что происходит?

Но мужчина уже присел на корточки и надевает на мою левую ногу замшевый сапог. Тоже самое проделывает с правым и только потом смотрит на меня.

Что-то не так.

Марк как будто зол.

Сосредоточенно и молча профессор собрал со стола билеты, рассыпавшиеся из подставки ручки, выбросил в урну чистые белоснежные, но неисправимо смятые мною в порыве страсти листы, поднял с пола зачетную книжку.

Я наблюдала за ним молча, и также сосредоточенно и не понимала.

ЧТО ПРОИСХОДИТ?

Хотя вру, одно я понимала совершенно ясно и точно — никакого продолжения не будет. И, судя по лицу Марка, вообще и никогда.

Профессор сел на стул напротив меня, и разделяющий нас стол словно подвел черту и в наших отношениях.

Марк открыл зачетку. Заполнил дату. Идеально ровным почерком в графе дисциплина вывел «Макроэкономика», спустя еще пару секунд страницу украсили надпись «отлично» и витиеватая подпись Горского.

Именно в этот момент я почувствовала себя невыносимо грязной. А еще униженной и оскорбленной.

Будто и правда раздвигала ноги перед профессором ради оценки по макроэкономике.

Сдала на «отлично».

ОТЛИЧНО ДАЛА!

Глава 24

— Вы свободны, мисс Беккер. — сухо сказал профессор, не глядя мне в глаза, подкинул в мою сторону зачетку, как обычно бросают бродячим собакам кусок недоеденного бутерброда — издалека и с большим размахом, чтобы жалкая псина поела, но при этом не приближалась. Затем отошел к окну и уставился в далекие огни города, едва рассеивающие густой мрак ранней зимней ночи.

— А что, собственно, не так, Марк Робертович? Вы вдруг вспомнили о чести и долге перед беременной подружкой? Или кем она там Вам приходится? Невестой? Женой? Впрочем, не важно. Как-то раньше ее наличие Вам не мешало развлекаться ни с Анфисой, ни со мной. Так что теперь-то? Решили, что мисс Беккер не достойна великого члена профессора Горского?

— Знаешь, Вика… ты мне понравилась… действительно понравилась… Но сейчас ты мне напоминаешь одного человека. Он тоже идет напролом к своей цели. Не разбирая путей — по головам, по сердцам — все равно как, лишь бы добиться своего. Он что-то когда-то решил и зациклился. Прямо как ты. И ни один из вас не гнушается беспринципно и подло использовать других. Плевать вам на чужие жизни, чужие чувства и эмоции. Важны лишь вы и ваши желания. А на остальных — пусть хоть камни с неба валятся. Ты увидела во мне свободный член и решила, во что бы то ни стало, им воспользоваться. И теперь ездишь по мне на танке своих желаний, легко, играючи выворачиваешь наизнанку гусеничным траком мое нутро и давишь, давишь, давишь любые человеческие чувства, оставляя лишь голые животные инстинкты.

— О… о чем же конкретно идет речь? О каких таких чувствах, Марк Робертович, Вы мне тут толкуете? И что конкретно в Вашем поведении должно было навести меня на мысль об их существовании? Может, Ваш приключенческий минет с Анфисой Дуровой? Или трогательные объятия с прекрасной немкой, орущей на всю университетскую площадь о том, что она наконец-то беременна?

— Вот мы подошли и к еще одной проблеме, Вика. Ты склонна делать скоропалительные выводы, это да, но беда в том, что другая правда, помимо твоей собственной, тебе не нужна. Тебе вполне хватает твоего собственного мнения. Увидела меня с Анфисой, что-то где-то услышала — вуаля, я уже жених на пороге ЗАГСА. Увидела меня с Гретхен, опять-таки услышала обрывки фраз — и у меня появился новый статус мужа и отца, хотя, казалось бы, случай с Дуровой должен был кое-чему научить.

— Так кто же тебе эта Гретхен?

— А это важно? По-моему, тебе абсолютно плевать. И на Анфису, и на то, кто такая Гретхен, да и на меня. Важна лишь ты и твое желание лишиться девственности. Поэтому ты здесь — стоишь без трусов в своем коротком платьице. И даже наличие предполагаемой жены и будущего ребенка на это никак не повлияли. Ты эгоистка Вика. А я для тебя всего лишь единственный доступный вариант. И всегда им был.

— Неправда!

— Была бы неправда, ты бы хоть раз пришла ко мне поговорить, а не сводила бы с ума своими безумными выходками…

Ошарашенная столь бурной тирадой Марка, я стояла словно громом пораженная, и действительно не знала, чем ему возразить. Потому что каждое слово профессора было вполне справедливым и мною заслуженным.

И я вдруг четко и совершенно ясно осознала, что теряю его. Или уже потеряла.

— Уходи, Вика. Бесчувственным резиновым членом я никогда не был и не собираюсь.

— Марк…

— Вы свободны, мисс Беккер.

Жестко. Твердо. Безапелляционно.

Горский оторвался от черноты окна и подошел к выходу. Повернул щеколду внутреннего замка, распахнул двери и впервые за долгое время посмотрел на меня.

Разочарование.

Вот, что я там увидела. И этот взгляд ударил больнее всех слов, сказанных ранее.

Молча кивнула. Сгребла со стола зачетку. Неуверенной, потерявшей твердость походкой направилась к выходу.

Остановившись напротив профессора, ощутила ставшие родными запах и тепло, но отстраненный, направленный сквозь меня, колючий, далекий и бесконечно чужой теперь взгляд, холодно транслировал лишь горечь, пустоту, равнодушие.

ЭТО КОНЕЦ — красным неоном вспыхнуло в моей голове.

Я потеряла Марка.

Безвозвратно?

Навсегда?

— Прости меня, Марк… — прохрипела, всматриваясь в потухший взгляд, но профессор ничего не ответил.

Да и что тут ответишь…

Навсегда…

— Прощай… — выдохнула, едва сдерживая слезы, но ответом мне вновь была лишь тишина.

Понимающе кивнула и вышла в темный пустой коридор, почувствовав невыносимый холод и одиночество.

Вот и все…

Глава 25

Я вышла из кабинета кафедры экономики полностью опустошенная. Дверь гулко захлопнулась за моей спиной. От пронзительного в тишине пустого коридора звука я невольно вздрогнула. Растерянно посмотрела по сторонам — никого.

Так.

Куда идти-то?

В полной прострации я спешно направилась вдоль по коридору и очень удивилась, когда буквально уперлась носом в тупик.

Блядь. Не в ту сторону.

Развернулась в правильном направлении и пошла, ускоряя и ускоряя шаг и, когда вновь поравнялась с дверью кафедры экономики, не оглядываясь, перешла на бег.

Выскочила на крыльцо опустевшего университета как есть — в легком платьице, чулках, без трусов, сжимая обжигающую руку зачетку.

Где же Вася и Лиля вместе с моей одеждой?

Я вспомнила про свою сумку с телефоном и кошельком, про трусы, которые потеряла где-то под столом профессора, но возвращаться плохая примета. Потом заберу. А еще лучше пусть Вася с Лилей сходят.

Ну вот и где они?

Может, в машине сидят?

Я помчалась на парковку, ощущая невероятный холод во всем теле. Лишь мокрые щеки ненадолго согревались горячими слезами, непрерывным соленым потоком струящимися из глаз, но и те, доползая до подбородка, леденели от крепчающего декабрьского мороза.

Как я и предполагала, парочка сидела в машине. В сгустившихся синих сумерках было хорошо видно сквозь стекла освещаемый внутри салон. Верховская, сидя на пассажирском сидении, потягивала неизвестно откуда взявшееся шампанское и весело о чем-то болтала.

Василий же, напротив, сосредоточенно слушал, сдвинув в кучу свои черные брови, отчего его и так не особо доброе лицо и вовсе приобрело зловещий вид. Я немного постояла, глядя на эту неоднозначную компанию.

Классические красавица и чудовище.

Такие разные… И все же вон — сидят, нормально общаются… Хотя… Возможно, я, как обычно, делаю неправильные скоропалительные выводы.

Сморгнула.

Посмотрела заново.

Картинка изменилась.

Улыбка Лили — кривая, ненастоящая. Глаза грустные. Плечи напряженные. Она не расслабляется, потягивая игристое вино, она запивает сквозящую из-за напускного веселья боль, тревогу, печаль.

Я ужасная подруга.

И правильно Марк сказал — я эгоистка. За всеми мыслями о себе-несчастной, совсем перестала интересоваться жизнью Лили, а ведь она всегда рядом в трудную минуту. Много лет подряд. Боже, она даже в идиотскую школу в Германии ко мне прилетала! А я слишком погруженная в свои проблемы, просто забила на подругу. Мне надо было посоветоваться — Лиля рядом. Слушает, никогда не осуждает, помогает разобраться. Мне надо было выплакаться — Верховская тут, как тут. Не жалуется, не перетягивает внимание на себя, позволяет выговориться, подставляя надежное верное плечо. А я, как сказал Горский, все это время просто ее использовала, не отдавая ничего взамен.

Василий.

Он не сосредоточенно слушает Лилю, он презрительно косится на шампанское в ее руке. Тоже мне — поборник ЗОЖ. И не хмурый он, скорей надменный. Вон как губы свои жмет. Прям как Марк пять минут назад. Ладно Горский, тому есть за что. Ну а Васятке-то уже чем Лиля не угодила?

Я бы еще постояла. Мороз отлично прочищает мозг. Но слишком уж стала замерзать на колючем ветру моя голая задница. Чтобы не заработать к новому году цистит, бронхит и воспаление легких, я заставила себя отмереть и нырнула на заднее сидение автомобиля.

Салон встретил теплым сухим воздухом и цветочным запахом Лилиного отнюдь не элитного алкоголя. Кажется, недовольство Васи стало немного понятнее.

Щеки нещадно горели то ли от тепла, то ли от стыда, то ли от четырех глаз шокированно-вопросительно сканирующих меня.

— Ну как? — выдохнула Лиля, крепко сжимая обеими руками бутылку за горлышко, будто стараясь несчастную задушить.

— Сдала на «отлично»! — бодро ответила я, ловя свое отражение в зеркале заднего вида.

Мать моя!

Тут в пору вздрогнуть. Лицо бледно-синее, щеки и нос малиново-красные, под глазами черные дорожки потекшей туши, губы покусаны и покрылись корками, на голове гнездо глухаря, разве что без птенцов.

Василий учтиво протянул пачку влажных салфеток. Лиля сделала большой глоток шампанского.

И снова четыре глаза уставились на меня.

Достала салфетку, вытерла лицо. Достала вторую, прошлась еще раз.

— А остальное как? — нетерпеливо взвизгнула Верховская.

— Да все отлично, Лиль! Тоже хочу шампанское, дашь глотнуть?

Подруга протянула бутылку, и я жадно приложилась губами к горлышку.

— Так вы трахнулись или нет?! — завопила Лиля.

Я поперхнулась, шампанское во рту вспенилось, и резкие пузырьки полились через нос.

Блядь, что за день!

Вася злыми и дикими глазами сверкал туда-сюда, то на меня, то на Верховскую, и, словно ревнивый Отелло, готов был вцепиться в мою глотку. Надо же, охранник, а проморгал такие события! Вот и злится. Цербер, что с него взять?!

— Нет. — твердо отрезала я, вновь утираясь салфетками.

Вася выдохнул. Лиля удивленно вздохнула. Ни дать, ни взять — Инь и Янь.

— И что теперь? — не унималась подруга.

— Кататься будем! До утра! Поехали еще за шампанским.

Лиля весело хохотнула. Вася выехал с парковки.

— И трусы мне заодно какие-нибудь купим.

Повисла неловкая пауза, после которой мы с Лилей в голос заржали, а цербер до скрипа сжал руль.

Глава 26

Полночи мы колесили по сонным пустынным улицам города, затарившись в ближайшем супермаркете таким же дешевым шампанским и тепленькими, дико удобными и мягкими, но ровно настолько же стремными бабушкиными панталончиками.

Они сиротливо лежали на полочке, замурованные в неказистую упаковку и скорее отпугивали, нежели привлекали внимание. Однако, странная атмосфера этого вечера заставляла меня смотреть на вещи под другим углом.

«Все не так, как кажется на первый взгляд!» — таким был мой новый лозунг. Кивнув сама себе, я сгребла труселя и отправилась к Лиле на кассу.

Когда мягкая эластичная ткань заботливо обтянула мои бедра и согрела закоченевшие ягодицы, я испытала восторг, сравнимый оргазму.

Нет, реально.

Отныне это мои любимые панталоны!

Что ж, как говорится, нет худа без добра. Где-то теряешь трусы, где-то находишь.

После набега в супермаркет первое, что я сделала — извинилась перед Лилей. Нет, не так. Я стискивала Верховскую в объятиях, сокрушаясь, что все это время я была недостойна такой подруги, но честно-пречестно готова исправиться.

Мы пили. Плакали. Смеялись. И снова пили. И снова плакали.

Перескакивая с места на место, делились болью, тревогами, обидами и печалями. Лиля рассказала о своих сложных отношениях в семье, о грядущем разводе родителей, о молодом любовнике матери, вместе с которым она застала родительницу прямо в супружеской постели, о скандалах и планах по разделу многочисленного имущества, о том, что она сама вдруг оказалась никому из них ненужной. Лилю жестко попросили не встревать и подыскать себе отдельную квартиру, ибо каждый из родителей хочет наконец-то жить своей личной жизнью.

На фоне действительно серьезным проблем Верховской, моя ссора с Марком показалась мне просто детским садом. Но в груди продолжало нещадно ныть и зудеть, и мы снова и снова возвращались к теме моих странных отношений с профессором.

После третьей бутылки игристого вина Лиля перешла в режим эксперта и авторитетно заявила, что Марк, может, конечно, и не кобель, но все-таки козел. И отчитал он меня совершенно несправедливо.

— Вика, Горский твой чересчур оборзел! Во-первых, ты — свободная во всех смыслах женщина, а значит, имеешь полное право захотеть любой член, а тем более свободный, хотя ситуацию с немкой Гретхен, между прочим, профессор твой мастерски слил и до сих пор не известно, кем она ему там приходится. Во-вторых, напомни-ка мне, если я не права, но вроде как Горский ни на какие чувства не намекал даже. За что конкретно от тебя там отчитывал? За какой-такой эгоизм и наплевательское отношение к его чувствам? Что это вообще значит? Он хотел серьезных отношений? У него любовь случилась? Извините-простите, как ты должна была об этом догадаться? В материалах лекций таких фактов профессор не давал!

Не могла не согласиться с подругой. Сейчас, в ее интерпретации мое поведение больше не казалось таким уж ужасным, а упреки Марка выглядели притянутыми за уши. Я задумалась, сквозь собственные мысли едва улавливая пафосную речь Верховской.

— Что это за вечный шовинизм, в конце концов! Горский в Австрии же живет! Я-то думала, что уж в Европе-то давно перешагнули все эти гендерные предрассудки! Вот скажите, Василий, в чем Вика была не права, когда захотела переспать с конкретным мужиком, с тем, которого выбрала сама, а не навязал папочка? Почему мужчинам во все времена можно трахаться направо и налево, а женщинам аморально? И умоляю, давайте без этих пошлостей о том, что плох тот замок, который может открыть любой ключ.

Вася, который все это долгое время профессионально сливался с обивкой водительского сидения и не встревал в уже ничуть не скрываемые от него наши душевные разговоры, как-то сердито сверкнул в нас темным взглядом в зеркало заднего вида. Внимательно задержался взглядом на мне, будто спрашивая разрешения вступить в беседу. Я дернула бровями в знак согласия, и рот цербера выдал вдруг встречный вопрос.

— А что плохого в том, чтобы выйти замуж чистой и непорочной?

— Ничего плохого. — согласилась Верховская. — Но только если это твой собственный выбор. Вы вот что же, Василий, тоже девственницу себе хотите?

— Конечно. Хочу быть единственным для своей женщины.

Лиля разразилась громким смехом, а ее собеседник обиженно поджал губы. Я же, как Швейцария, молча наблюдала за всем со стороны и сохраняла нейтралитет.

— Василий-Василий, открою Вам один секрет. Жениться на девственнице — еще не значит стать для нее единственным!

Крыть на самом деле было нечем. Цербер лишь молча сощурил сквозивший холодом темный взгляд. Лиля же была очень воинственно настроена, а потому продолжила докапываться до охранника.

— Ну, ладно, Вася, на вкус и цвет, как говорится, все фломастеры разные. Девственницы так девственницы. Но в таком случае имейте мужество признаться, вы ведь тоже храните невинность до свадьбы?

Лицо цербера вспыхнуло красным, словно сигнал светофора. Сжав кулачищами руль, он настолько же сильно стиснул челюсть. Клянусь, я слышала, как скрипнули несчастные зубы!

— Нет. — буркнул Вася.

— Во-о-о-т! — протянула Лиля, подняв вверх указательный палец — Это называется дискриминация по половому признаку, Василий. — подвела итог Лиля таким тоном, будто открыла мужчине величайшую тайну вселенной.

— Иначе говоря, СЕКСИЗМ — то есть предвзятое отношение одной личности к другой, отличающейся от него по биологическим параметрам. В частности, предубеждение, что женщина низшее существо и недочеловек. — все же вставила и я свои пять копеек.

— Это что же получается, Василий, если мужчина чего-то хочет, например, лишиться долбаной девственности, он идет и делает, а если этого захотела женщина, то она должна пойти и спросить разрешения у мужчины?! Так?

— Да дай вам баб… кхм… женщинам волю, каждая вторая превратится в шлюху!

— Минуточку, Василий. Согласно ст. 19 Конституции РФ, государство гарантирует равенство прав и свобод человека и гражданина независимо от пола, расы, национальности, языка, происхождения, имущественного и должностного положения, места жительства, отношения к религии, убеждений, принадлежности к общественным объединениям, а также других обстоятельств. Мужчина и женщина имеют равные права и свободы и равные возможности для их реализации. — никогда не думала, что с пьяну буду цитировать Конституцию, но осознание того, что не зря в прошлом семестре учила право, грело душу.

— Так Стоп. — взвизгнула Лиля. — А что вы, Василий, вкладываете в понятие шлюха? Это девушка, которая влюбилась и решила спать со своим парнем до брака? Или это девушка, которая до брака решила переспать вообще со всеми парнями?

— Ой, Лиль! — не дала я вставить Церберу ни звука. — Да какая вообще разница?! Знаешь, Вася, ты никогда не задумывался, почему слово «шлюха» женского рода и относится оно исключительно к женщинам? А я тебе отвечу! Его придумали мужчины! Чтобы прикрыть свою несостоятельность. В постели, в карьере, да в целом в жизни. Так они сами себе и другим мужчинам объясняют свои промахи. Мол, это не я в постели эгоистичный самострел, это баба шлюха попалась! И не кончила она не потому, что я так себе любовник, а потому что слишком много давала направо и налево, подразносилась вся!

Мы незаметно переходили на ор. На самом деле, ни одна из нас не хотела иметь множество любовников, просто обострившийся шампанским феминизм требовал задавить мужское мнение. Это чувствовал даже невозмутимый Цербер, оттого тоже пыхтел и бесился. Мы уже даже не помнили, с чего начался весь этот сыр-бор, но прервался он мелодичным треньканием мобильника Василия.

Охранник притормозил у обочины и ответил на звонок, в то время как мы с Лилей вышли на улицу, чтобы проветриться.

Там в морозной прохладе и тишине мысли вновь утекли к Марку. Теперь, пожалуй, я повела бы себя иначе. По крайней мере, не дала бы задавить себя авторитетом и мужской энергетикой.

Наверное.

— Лиль, дай телефон. Надо бы вернуть свои вещи.

Глава 27

Я вновь и вновь набирала свой собственный номер, но кроме длинных гудков так ничего и не услышала. Не помню, чтобы выключала звук. Телефон должен трезвонить, как горн у пионера. Не услышать невозможно. Если, конечно, Марк не оставил сумочку на кафедре.

Номер самого Горского наизусть я, естественно, не помнила. Как известно, с цифрами моя голова не очень дружит. Есть вариант, что профессор слишком благовоспитан, чтобы отвечать по чужому телефону.

Надо скинуть сообщение. Оно обязательно зависнет открытым текстом на экране. Даже такой благородный, как сам принц, Марк Робертович, не зажмурится, когда экран озарится текстом, где фигурирует его собственное имя.

«Марк, возьми трубку, это Вика»

Но последующие десять звонков без ответа были засчитаны в пользу оставленной на кафедре сумочки. Не в пользу благородства Горского. В его высокие морали, честно говоря, верить не получалось.

Ну и хрен с тобой, профессор.

К четырем утра запасы алкоголя иссякли вместе с силами на дальнейшее продолжение вечера. К этому времени предусмотрительный Василий повернул к дому. Мы решили, что Лиля заночует у меня. Вызывать такси в столь поздний час и ехать одной через полгорода весьма опрометчивый поступок, а на Васю, если честно, было жалко смотреть. Это мы развлекались на заднем сидении, а цербер больше шести часов к ряду провел за рулем.

Вместе с силами пить и двигаться ушло и желание говорить. Наша троица в абсолютной тишине, разбавленной лишь едва слышными медленными каверами ночного эфира радио «Романтика» и шорохом зимней резины о ледяной асфальт, задумчиво погрузилась в свои мысли.

Молчание было уютным, монотонное покачивание автомобиля успокаивающим. Злость, обида, как и чувство вины и собственного эгоизма стремительно таяли, оставляя в душе лишь немую пустоту.

Наверное, все же хорошо, что так вышло.

Три часа мы до криков доказывали, что женщины вольны поступать также, как и мужчины. Пойти и использовать мужчину ради своего удовольствия, соблазнить и без лишних слов оказаться в одной постели. А потом также без утомительных объяснений и обещаний ее покинуть.

Но это все неправда.

Правда в том, что НИКТО не имеет право использовать другого человека. Независимо от того мужчина он или женщина.

И у нас с Марком все изначально пошло не так.

По-хорошему, нам надо было поговорить. Выяснить заранее, какой формат отношений приемлем каждой из сторон, чтобы никто не чувствовал себя униженным или оскорбленным, чтобы не пострадала ничья репутация или личная жизнь.

Но разве можно думать о том, что правильно и не правильно, когда страсть, желание и невероятные эмоции сжигают изнутри разум и тело?

Наверное, нет.

По крайней мере, у меня не вышло.

И даже сейчас, раскладывая события по полкам в памяти, я понимаю, что поступила бы точно также.

Видимо, необходимо время, чтобы научиться контролировать открывшиеся мне впервые чувства. Слишком мало опыта. Слишком много упущено.

— Виктория Викторовна… — голос Василия нарушил нестройный ход моих мыслей, и я взглянула на его хмурое, чем-то раздраженное лицо.

Цербер кивнул на лобовое, а я, вглядевшись в темноту, различила силуэт знакомого внедорожника, за рулем которого, откинувшись и закрыв глаза, сидел мой профессор.

Хотя, не мой.

Последний экзамен я ему уже сдала, а с понедельника он вообще больше не работает в нашем институте.

То ли рев мотора, то ли свет фар, то ли открывающиеся ворота заставили Горского открыть глаза. Мужчина спешно вышел из салона на морозный воздух и махнул рукой, как будто точно знал, что я смотрю на него.

— Тормози, Вася.

— Но, Виктория Викторовна…

— Вася, блядь.

Цербер покорно остановился перед раскрытыми воротами, и я вышла навстречу профессору.

Удивительно, но я была совершенно спокойна. Не дрожала, не боялась, не чувствовала себя виноватой. Но до одури хотелось нырнуть в объятия Марка, ощутить аромат его кожи, тепло тела и вкус поджатых твердых губ. Хотелось прикоснуться ладошками к мягкой щетине на щеках, увидеть свое черное отражение в его неповторимых глазах, прошептать, что люблю.

Но холод и отстраненный взгляд Марка куда-то сквозь меня остудили мой глупый романтический пыл. О каких чувствах говорил этот мужчина? Разве у такой глыбы льда горячее человеческое сердце?

— Марк Робертович… Какими судьбами? Передумали на счет оценки? Считаете, что завысили и пришли исправить? Или у Вас появились дополнительные вопросы?

— Вика… — Марк застыл в шаге от меня и устало потер лицо правой рукой. — Я хотел извиниться. Я был груб.

— Ну что Вы, профессор. Ваши замечания были справедливы. Я действительно нагло и эгоистично хотела Вами воспользоваться. Так что это я должна извиняться.

— Вика…

— Простите меня, Марк Робертович, такое больше не повторится, обещаю Вам. Тем более, что наши пути расходятся. Вас ждет Австрия, Гретхен, Анфиса… и черт знает, кто еще…

— А тебя ждет граф фон Беренгоф. — язвительно бросил Марк и его правая рука сжалась в кулак, а в левой захрустела моя сумочка.

— Да. А меня ждет граф фон Беренгоф. Давно ждет. И по всей видимости дождется.

— Вика. Я должен объяснить. Я… Я просто хотел, чтобы у тебя был выбор. Свободный. Унизительно быть единственным возможным вариантом. Первым встречным. Проходящим. Незначительным. Тем, кто приносит боль, и кого потом всю жизнь старательно пытаешься не вспоминать.

— И все же, Вы им стали… Тем, кто приносит боль…

— Вика…

— Марк! Что за мелодрама? Зачем ты здесь? Я уже все претензии твои осознала, приняла. Каюсь, виновата. Что теперь ты от меня хочешь? Я не собираюсь оправдываться и что-то тебе доказывать. Потому что ты все уже для себя решил. И вполне однозначно выпроводил за дверь.

Повисла весьма драматическая пауза. Лиля и Вася так не покинули автомобиль, предоставляя некую иллюзию уединения, хотя, я уверена, наш разговор в глухой тишине прекрасно слышен на всю улицу.

Мне хотелось. До безумия хотелось, чтобы Марк сказал, что чувствует нечто большее и лучшее, нежели унижение. Хотелось услышать, что я сама важна для него, что все наши поцелуи, объятия, близость — не просто обычная реакция в ответ на мои развратные действия, а нечто более высокое и глубокое. Что я тоже нравлюсь ему.

Нет. Не так.

Я хотела, чтобы Марк признался, что влюблен в меня. До вот этой безумной страсти, до ослепляющего желания быть вместе, слиться воедино, врасти в друг друга.

Хотела услышать хоть о каких-то положительных чувствах в мою сторону, а не о тех, что направлены на самого себя. Я понимаю и его обиду, и унижение, и разочарование. Честно-честно. Но я хочу понять и причину. Марк бесится, потому что я пошатнула его чувство собственного достоинства? Или Марк бесится от того, что девушка, к которой он испытывает серьезные романтические чувства, не ответила взаимностью, предложив лишь секс без обязательств?

Ответь.

Ответь мне, Марк.

Скажи мне, что я для тебя не пустое место. Скажи, что влюблен, и ты утонешь в моей нежности, клянусь. Скажи, что я нужна тебе, и я пойду за тобой, и никакие графы меня не остановят.

Но Марк молчал.

И также молча протянул мне сумочку.

— Это твое.

— Спасибо.

В следующий миг из кармана пальто Марк достал мои черные трусики.

— Это тоже твое.

— Ха! Ха-ха-ха-ха-ха — я истерично, громко засмеялась, пока из глаз не брызнули обжигающие горькие слезы.

ВСЕ.

— Вот теперь, действительно… Добби свободен!

Марк резко сократил расстояние, сделав стремительный шаг навстречу, но я выставила вперед руки, сжимающие мои пожитки, и с силой толкнула широкую грудь.

Мгновенно хлопнула дверь автомобиля, и между нами вклинился злой цербер, закрывая ревущую меня своей широкой спиной.

— Вика! — Марк, не обращая внимания на Василия, попытался приблизиться, то ли случайно, то ли специально задев плечом охранника.

— Прощайте, Марк Робертович! Не беспокойтесь, больше я на Ваш член не претендую, в конце концов, я СВОБОДНА, а он у вас НЕ ЗОЛОТОЙ!

Развернувшись, я решительно шагнула за ворота в сторону дома. Вслед за мной, стуча каблучками, семенила взволнованная Лиля. Сзади доносилась ругань Марка и Васи, но слов я не разбирала и впервые была рада, что у меня есть охранник.

Достав телефон, который все же оказался в беззвучном режиме, я открыла галерею, выбрала фото и отправила Марку.

Пусть помнит меня такой, а не со слезами на глазах!

Часть 2

Глава 28

Германия. Винтергартен. 6 лет назад.

Огромные просторные коридоры в тусклом свете желтых ламп-свечей выглядели величественно, но жутко и неуютно. Интерьер древнего замка словно переносил в прошлое, в средневековье, где благородные рыцари добивались на турнирах руки прекрасной дамы, где честь и отвага ценились наравне с благородством и изысканными манерами, где убивали за любовь.

Граф фон Беренгоф обожал замок Винтергартен, где из каждого уголка веяло историей и семейными тайнами. Но еще больше он любил Зимний бал. Ежегодно после Рождества и в преддверии Нового года в родовом гнезде фон Беренгофов устраивается прием, куда приглашаются выпускницы из их Школы Святой Бригиты, курсанты военной академии из соседнего города, а также их родители.

Хрустальные люстры невероятных размеров под высоким сводчатым потолком, начищенный до зеркального блеска темный дубовый паркет, прелестные девушки в восхитительных пышных платьях и кавалеры в элегантной парадной форме. Белые перчатки, изысканные закуски, виртуозный оркестр… Полонез, кадриль, мазурка, вальс…

Традиционный бал, к которому готовились едва ли не с сентября, являл собой одно из самых значимых событий года. Здесь заводились полезные знакомства, создавались крепкие союзы, рождалась первая любовь.

Но в этом году граф ждал праздника с особым нетерпением и волнением. Он и сам не мог объяснить себе, в чем дело, но в воздухе, вместе с ароматом хвои, цитрусов и омелы он улавливал дух приключений.

Граф никогда не присутствовал на официальном открытии.

Вернее не так.

Граф никогда не стоял на виду во время открытия Зимнего бала. Он любил наблюдать за всеми со стороны. Из уютной ложи над огромным залом.

Вот и сегодня мужчина находился именно там. Внизу с импровизированной сцены произносил торжественную речь дед. Мужчина в свои шестьдесят четыре выглядел едва ли не на пятьдесят. Моложавый. Статный. Пропитанный пафосом и благородством.

Однако, тем кто лично знает Августа Герарда фон Беренгофа, известно, что это добрый старик, который души не чает в своих внучках, обожает всех своих дочерей, поддерживает хорошие отношения со всеми своими многочисленными бывшими женами.

Молодой граф с высоты наблюдал за пестрой толпой, исполняющей полонез.

Он заметил ее сразу. Светлая макушка лихорадочно сновала среди пар, пытаясь подстроиться под общие движения традиционного танца. Девчонка явно их не знала. Граф готов был поклясться, что она вообще впервые исполняет полонез.

Однако, не мог оторвать свой взгляд от тоненькой фигурки в длинном сине-голубом платье. Точеную длинную шейку украшала узкая голубая лента с крупной жемчужиной над яремной впадиной. Острые ключицы, тонкая талия, торчащие из под лифа лопатки, узкие ладошки с длинными пальчиками — все это делало незнакомку хрупкой, нежной и изящной, не смотря на нервные движения невпопад.

Она напомнила графу волшебный синий лотос, растущий в Египте на берегу Нила. Фантастически красивая и воздушная девушка, как только смолкли аккорды первого общего танца, живо юркнула в сторону и растворилась в толпе разнообразных, но одинаково синих платьев, цвет которых был определен дресс-кодом.

Граф понял, что упустил красотку, и найти ее будет нелегко, но он не тот, кто пасует перед сложностями и сдается без боя.

Пришло время спуститься в толпу.

Полтора часа поисков, увы, не увенчались успехом. Граф уже начал сомневаться в своей адекватности. Может, она ему просто почудилась?

Чертовы маски на лицах девушек делали их похожими одна на одну. Граф злился сам на себя, ведь идея маскарада, пришла именно в его голову. Но если там, с высоты лоджии, было хорошо видно, какие все девушки разные, как отличаются их осанки, движения, фигуры, то здесь, внизу, отличить одну от другой стало невозможно.

Мужчина вновь поднялся на балкон. Зазвучала мазурка — еще один коллективный танец. Все воспитанницы и кадеты обязаны его исполнять, а значит, сейчас светлая девчонка вновь будет толкаться, давить чужие ноги и нервно улыбаться.

Граф вглядывался в идеальный хоровод танцующих пар и злился. Злился потому, что ЕЕ нигде не было. Он почти отчаялся, настроение сползло до отметки, равной температуре на улице — минус ноль целых пять десятых.

Скрипнув челюстью, мужчина уже собирался покинуть балкон, как вдруг в замке наступила кромешная темнота. По каким-то причинам отключилось электричество.

Что ж, появилось дело поважнее поисков незнакомки, надо решать проблему. Гости тревожно переговаривались. Администраторы мероприятия призывали всех сохранять спокойствие. Тут и там начали вспыхивать фонарики мобильных телефонов, а оркестр, подхватив романтический вирус, вдруг заиграл Венский Вальс Евгения Дога.

Молодые красивые пары, минуту назад резво отплясывающие мазурку медленно закружились, удерживая в руках белые огоньки. Синие платья мерцали во мраке ожившими потусторонними тенями. Белые перчатки курсантов на их фоне смотрелись сюрреалистично, нереально, завораживающе. Официанты зажигали свечи в высоких золоченых канделябрах и расставляли новые источники света на фуршетных столах с белоснежными кружевными скатертями.

Блики дрожащих огоньков отражались в хрустальных бокалах с пузырящимся шампанским, в глянцевой поверхности фарфора, в начищенных до зеркального блеска серебряных подносах. Сквозь раздвинутые плотные бархатные шторы панорамных окон жидким серебром перетекала в зал луна, отбрасывая на пол квадраты, а там, на улице, кружил крупными хлопьями пушистый снег.

Зрелище, открывавшееся с балкона, завораживало, восхищало и дарило ощущение волшебства и тайны. Граф видел горящие глаза танцующих пар и буквально ощущал кожей их зарождающиеся чувства.

На мгновение граф даже подумал, что не стоит спускаться к генератору и возвращать в этот чудесный мир безжизненное электричество. Но рационализм победил романтику. Танцующие пары, несомненно, выдержать еще десяток вальсов и, наверняка, запомнят их на всю свою жизнь, но вот их отравленные снобством и безразличием к друг другу родители уже через пятнадцать минут начнут источать раздражение и недовольство, убивая колдовство и очарование вечера.

Граф похлопал себя по карманам и раздосадовано вспомнил, что свой телефон оставил в комнате. Придется добираться к генератору в полной темноте. Но это не считалось большой проблемой. Замок граф знал, как свои пять пальцев.

Он спустился вначале к деду, окруженному взволнованными администраторами, успокоил всех наличием генератора в этой части замка, которого раньше, к слову говоря, не было. Лишь неделю назад по личному распоряжению молодого графа в бывших винных подвалах оборудовали запасные автономные источники тока, потому как древность конструкций, архитектура здания и несчетное количество разнообразных гирлянд, используемых для украшения зала, давно тревожили, внушая недоверие. И, как оказалось, не зря.

После недолгой беседы граф отправился к западной лестнице, которая вела на нижний этаж, где и располагался бывший винный погреб. Он осторожно спустился по ступеням вниз и двинулся вперед по непроглядным, но знакомым наизусть узким коридорам.

В кромешной тьме обострились все остальные чувства. Граф уловил осторожные шорохи впереди, а обоняние уловило тонкий аромат. Здесь пахло летом. Корой, нагретой теплым солнцем, спелыми июльскими яблоками белого налива, который он обожал, будучи беззаботным мальчишкой, часами пропадая в фамильных садах родового дома в России. Здесь пахло детством. И счастьем.

Граф замер, впитывая в себя аромат и наслаждаясь родившимися от него ощущениями. Однако, тут же насторожился, осторожно прижавшись спиной к деревянным панелям стен. Буквально в нескольких шагах мягко шуршало платье, нервные осторожные шаги метались по кругу, сбившееся дыхание и неразборчивый шепот слов стремительно двигались навстречу.

Видимо, одна гостья заблудилась в темных коридорах замка и теперь паникует от того, что никак не может найти выход.

Одно мгновение и граф, выставив вперед руки, поймал незнакомку. Тонкий аромат счастья и спелых яблок окутал мужчину с ног до головы, выбывая из головы все мысли.

Впрочем, этому способствовали еще и пронзительный крик, а также посыпавшиеся сверху частые, но слабые удары нежных женских рук.

Глава 29

— Тише-тише, леди, не пугайтесь! Прекратите меня бить, я сейчас Вас отпущу, — но девчонка будто не понимала меня или вовсе не слышала, продолжая наносить удары с удвоенной силой.

Стройное теплое гибкое тело извивалось ужом вокруг своей оси, отчего мои руки скользили по тонкой талии, затянутой в гладкий атлас и кружево, а затем перескакивали на лопатки, шею, плечи, упругую грудь.

Член предательски восстал в штанах, что не укрылось от воинственно настроенной гостьи.

— Ах, ты ж, извращенец, долбаный! — возмутилась она на чистейшем русском. — Насиловать он меня вздумал, немец проклятый!

И со всего маху зарядила острым каблуком по голени. Я взревел от острой боли, но девчонку не выпустил. Наоборот, лишь крепче стиснул хрупкую фигурку в кольце своих рук, поймав за тонкие запястья.

— Так, крошка, хватит буянить! — по-русски рявкнул я, и грубый хриплый голос раскатился эхом, отражаясь от стен и растворяясь в высоком потолке.

Моя пленница вмиг затихла, не шевелясь и не произнося ни звука, лишь прерывистое частое дыхание, жар разгоряченного дракой тела и восхитительный аромат летних яблок выдавал ее присутствие.

— Сейчас я тебя отпущу, и ты не будешь делать никаких глупостей, о-кей?

— Угу

Я медленно разжал стиснутую малышку, выпуская из плена своих рук. Но стоило прыткой девчушке почувствовать свободу, как она изо всех сил дернулась вперед, чтобы убежать.

— Стой! Там… — договорить я не успел, глухой звук удара и болезненный стон упавшего на пол тела опередили меня. — Там, блядь, стена, дурочка психованная!

Я присел и нашарил руками распластавшуюся на полу беглянку.

— Так, успокоилась, да? Я ничего плохого тебе не сделаю!

— Ммм — невнятно промычала она мне в ответ.

Подняв на руки практически невесомую барышню, пошел вперед. Надо спуститься в подвал к генераторам, а оставлять ее тут одну я не намерен.

Аромат летних яблок проникал в легкие и всасывался в кровь, холодные пальчики аккуратно сжимали мою шею, а изгибы изящного даже на ощупь тела фантастически правильно совпадали с моими, как недостающий паззл. Совершенно не хотелось выпускать из рук девчонку, тем более, что я начал догадываться, что она и есть тот самый египетский синий лотос, который я искал весь этот гребаный вечер.

А все благодаря бархатной ленте с жемчужиной на шее у девушки, нащупанной мной еще до удара бедняжки о стену. Теперь, кстати, понятно, почему я никак не мог ее найти. Все это время гостья пряталась здесь.

Интересно от кого?

— А как ты здесь оказалась?

— Хотела выйти на улицу, воздухом подышать.

— Чтобы выйти на улицу, надо было подняться на этаж выше, а не спускаться вниз.

— Да?

— Да.

— Да кто ж тут разберет! Хоть бы карты на стенах повесили. А потом еще и свет везде потух. Вот я и потерялась. Или это такой ход, чтобы заманивать невинных девушек в ловушку?

— Как знать. — хмыкнул я. — Вот и проверим.

— А куда ты меня тащишь? По-моему выход в другой стороне.

— Надо запустить генераторы в подвале.

— А откуда ты знаешь, где они?

— Сам их там устанавливал.

— А ты тут работаешь?

— Можно и так сказать.

— Отпусти меня, пожалуйста. Я вполне могу передвигаться самостоятельно.

— Хорошо. Только давай без фокусов, ладно?

— Угу

— Угу. Это я уже слышал.

— Фу, какой ты зануда!

Я нехотя поставил девушку на ноги, ожидая, что она и в этот раз может что-нибудь выкинуть. Однако, малышка, продолжала стоять на месте, лишь нервно крутя головой, отчего пару раз ее мягкие шелковые волосы скользнули по моему лицу, а дуновение от резких движений принесло концентрированный аромат лета.

— Не крутись, все равно ничего не увидишь, здесь нет окон, мы фактически под землей.

Я нащупал тонкую правую ручку своей правой рукой и аккуратно переплел наши пальцы, отодвигая девчонку себе за спину.

— Иди за мной, вперед не высовывайся, иначе опять поцелуешь стену.

— А ты что ж это ревнуешь? — я услышал ее улыбку и улыбнулся сам.

— Конечно! Я предпочел бы, чтобы ты поцеловала меня.

— Еще чего! Я не целуюсь с незнакомцами.

— Почему? Боишься меня? Или такая целомудренная? А, может, ты просто не умеешь?

— Все я умею.

— Да?

— Да!

— А меня научишь? Потому что я еще ни разу ни с кем не целовался.

— Врешь ты все!

— Это как это ты определила?

— Ты слишком взрослый, чтобы не уметь целоваться.

— И сколько же мне лет, по-твоему?

— Не знаю. Двадцать? Двадцать два?

— Вот мне даже интересно стало, как ты в кромешной темноте, ни разу меня не видев, определила, что мне двадцать два, и я умею целоваться?

— Ну… я же женщина… мы ЭТО чувствуем.

— Что ЭТО?

— Мужское… наглое… вранье!

— Теперь ты утверждаешь, что я еще и наглый лжец!

— Ой, вот только не строй из себя оскорбленного. Умеешь ты целоваться. Даже не отрицай.

— Да, ты права. Я тебя обманул.

— Что и требовалось доказать.

— Но это была всего лишь ответная ложь на твой обман, котенок.

— Какой еще обман?

— Ты сказала, что умеешь целоваться, а я в этом глубоко сомневаюсь. Нет, даже не так. Уверен, что не умеешь.

— Да с чего ты взял-то?

— Мы мужчины ТАКОЕ чувствуем!

Я ощутил, как дрогнули прохладные пальчики в моей ладони и слегка напрялось хрупкое тело за моей спиной.

Разволновалась малышка.

Неужели правда ни с кем не целовалась?

— Ну, так что, котенок? Признаешь, что тоже врунишка? Или будешь доказывать обратное?

— В смысле доказывать?

— Поцелуй меня. Докажи, что не соврала.

— И зачем мне это надо?

— Эти стены, котенок, не выносят лжи! Ты знала, что около трехсот лет назад у графа Карла Ульриха фон Беренгофа родилось две дочери — Гертруда и Бригита. Старшая — Гертруда всей душой ненавидела младшую и хотела быть единственной и любимой. Сначала она убивала мелких животных и птиц, подбрасывая их в комнату Бригиты. Потом перешла на кошек и маленьких собак. Бригиту стали запирать, изолировать от других людей, местные лекари признали ее безумной. Три года девочка провела башне, что над бальным залом. Отец и мать днями проводили с ней время. А Гертруда все больше ненавидела сестру, ведь теперь той и вовсе досталась вся любовь и внимание. Тогда Гертруда пробралась ночью в башню и выманила сестру. Отвела девчонку в лес и оглушила. А на утро в зарослях рядом с Бригитой нашли тело младенца одной из придворных дам. В общем, долго разбираться не стали. Бригита клялась в своей невиновности, но Гертруда сказала, что видела все своими глазами. За убийство младенца девочку ждала казнь на площади. Когда Бригиту уводили из дома, она завещала, что всякий солгавший в стенах замка, разделит половину ее боли и страданий…

— И что было дальше? Гертруда во всем призналась?

— Нет, конечно. Бригиту казнили, а Гертруда осталась единственной дочерью, как и мечтала.

— Как же стало обо всем известно?

— Родители, убитые горем, не могли вынести потерю собственного ребенка. Мать днями пропадала у могилы. Граф неделями не выходил из покоев. До Гертруды никому не было дела. Девчонка совсем обезумела. И убила обоих родителей. Тут ее и поймали.

— Какой кровавый ужас…

— Да… Так что признавайся, давай, что не умеешь целоваться, пока проклятие Бригиты тебя не настигло.

— Хорошо… Я не умею целоваться…

— Вот видишь, котенок. Совсем и не страшно.

— Угу…

— Хочешь, научу?

— НЕТ.

— Почему? Обещаю, тебе понравится.

— Я боюсь. Я даже не знаю, как ты выглядишь. Почему, кстати, тебя это не волнует?

«Потому что я примерно знаю, как выглядишь ты, малышка» подумал я, но вслух сказал иное.

— Ну, я же тебя трогал, пока нес. Ты стройная и изящная. И голос у тебя красивый. И пахнешь ты, как спелое яблочко.

— Ты тоже пахнешь хорошо. А можно тогда и я тебя потрогаю?

Глава 30

Я резко остановился, отчего робко плетущийся позади котенок впечатался мне в спину. Мне-то ничего, а вот девчонка пошатнулась. Обернувшись, схватил тонкую талию и прижал тоненькую, как тростинка, фигурку к своей груди.

— Ну, давай, котенок, трогай. Только предупрежу заранее — некоторые реакции своего тела мужчина контролировать не может. Поэтому, ты уж не обессудь.

— Кхм… Ладно… — прошептала малышка, и нежные прохладные ладошки опустились на мою голову.

Незнакомка ласково прошлась по волосам, зарылась пальчиками в шевелюру на затылке, опустилась вниз, слегка царапнув ноготками шею. Как есть котенок.

От осторожных нежных движений по спине рассыпались горячие мурашки, концентрируясь где-то в районе поясницы теплым комком.

Пальчики очертили подбородок, щеки, скулы, аккуратно провели по бровям, моим закрытым глазам и кончикам ресниц, скользнули вниз по носу и опустились на губы.

Не сдержавшись, лизнул подушечку ее маленького пальчика. Девчонка ахнула от неожиданности, а у меня от этого звука прострелило пах.

Проведя уже влажным пальчиком по контуру моих губ, нежные руки опустились ниже, исследуя кадык, затем слегка углубились в расстегнутый ворот рубашки, царапнули ключицы, огладили плечи, прошлись по лопаткам и, наконец, легли на часто вздымающуюся грудь.

Я уверен, что она почувствовала, как напряжена каждая моя мускула. Незнакомка и сама часто и глубоко дышала, но исследования свои не прекращала.

Ладошки медленно опустились на пресс, по пути задевая жесткие соски, и побежали в разные стороны, сжимая упругие бока, спускаясь на по-мужски узкую талию, замкнулись на пояснице.

Твердый, как камень, член упирался девчонке куда-то в живот, но она невозмутимо продолжала свое дело, и теперь, слегка подрагивая, маленькие ручки плавно спустились на мои ягодицы.

Я шумно выдохнул и легонько толкнулся вперед, не скрывая свое возбуждение и, клянусь чем угодно, услышал, как маленькая нахалка улыбнулась, а затем сжала мою упругую задницу.

— Не припомню, чтобы я тебя именно так трогал, — прохрипел я куда-то в ароматную макушку.

— Вообще-то это мой первый поцелуй. Хочу представить тебя, как можно более детально, — прошептала девчонка, прижалась плотнее ко мне, обхватив за талию, и уткнулась маленьким носиком в мою шею.

И стала дышать мною.

Жадно. Глубоко. Охрененно возбуждающе.

Словно душу мою воровала, заполняя ее своим ароматом лета.

Руки сами скользнули на девичью спину, а затем на оголенные лопатки, пересчитали позвонки и зарылись в шелк волос, разрушая прическу. Вжимая малышку в себя, я, сдерживался из последних сил, чтобы не сорвать кружево корсета вниз, оголяя упругую грудь. Разум помутился, меня вело, как от выпитой залпом бутылки шампанского.

— Котенок, блядь, я не железный. Если ты продолжишь реестр моего тела и дальше, мне придется, как порядочному мужчине, жениться на тебе, потому что ты охереть как меня возбуждаешь, и я отчаянно пытаюсь не забыть о том, что джентльмен.

— Ты красивый… — прошептала девчонка, и мягкие теплые губы робко накрыли мои.

Я не мешал ей и не торопил. Девичьи губы робко скользили, вжимались и ласкали. А я тем временем мысленно вел отсчет с десяти до нуля. Потому что, как только этот самый ноль наступит, я прекращу эту ее самодеятельность и научу малышку целоваться по-взрослому.

Пять… Четыре… Три…

И в этот момент мои губы коротко лизнул кончик теплого влажного язычка.

Все, блядь.

Отсчет окончен!

Я разомкнул свои губы и нагло, жадно, вероломно глубоко нырнул языком в распахнутые от неожиданности уста незнакомки. Всего лишь поцелуй, а ощущения такие, будто член в нее вошел — таким мучительно-сладким резонансом отозвалось в паху тепло ее девственного рта. Из глубины ее души вырвался нескромный стон, а я сожрал его, как дикий голодный зверь.

Блядь, она даже на вкус, как летнее яблоко!

Член вновь болезненно дернулся, когда юркий язычок ворвался в меня смело и решительно. Малышка быстро училась, перенимая мою же манеру целоваться. Умница, крошка.

Какая же ты горячая!

Каждая секунда нашего поцелуя грозила обернуться катастрофой. Надо было остановиться, но я не находил в себе сил для этого. Еще минута и я точно кончу в собственные штаны, как какой-то прыщавый юнец на первом свидании. Либо трахну девчонку прямо тут у холодной стены подвала.

Твою мать, котенок!

НЕЛЬЗЯ!

— Все, малыш, тормози! — мое дыхание сбилось, мутная голова слабо соображала, но колючей занозой все же билась мысль — нельзя трогать девочку! НЕЛЬЗЯ!

Тоненькая фигурка в руках трепетала, ее рваное дыхание и безумно сладкий запах сводили с ума, ладошки дрожали, сжимая мертвой хваткой рубашку.

— Я, конечно, далеко не эксперт… но, знаешь, целуешься ты охрененно! — отрывисто бормотала девчонка, в голосе которой я вновь слышал улыбку.

— Уверена? — улыбнулся ей в ответ. Надеюсь, мою улыбку она тоже слышит.

— На все сто! Мы — женщины, знаешь ли, такое чувствуем!

Я не смог сдержать смех. Подняв голову вверх, смеялся в непроглядную пустоту, ощущая счастье, и крепче обнимал потрясающую волшебную девчонку. Как бы мне хотелось сейчас видеть ее лицо! Горящий лихорадочным блеском взгляд, припухшие, оцарапанные моей легкой щетиной губы и нежный розовый румянец на щеках (о я просто уверен в том, что он есть).

— Чтоо? — засмеялась она. — Ты просто обязан передавать свои знания в массы! Тебе надо преподавать Теорию потрясающего поцелуя! От желающих отбоя не будет! Сколотишь миллионы. Станешь всемирно известным профессором поцелуев! Молоденькие студенточки в коротеньких юбочках будут срывать свои трусики прямо во время лекций, подкарауливать тебя в пустых аудиториях и умолять лишить их девственности! А я буду ходить на все известные ток-шоу и рассказывать, что именно ты был моим первым!

Хихикая, девчонка встала на носочки и совсем по-детски чмокнула меня в наверняка колючий подбородок.

Я вновь нашел мягкие сладкие девичьи губы, чтобы подарить на сей раз нежный, ласковый, пропитанный романтикой поцелуй.

Где-то совсем рядом заиграла пронзительная песня, слова которой растекались в темноте вкрадчивым бархатным голосом исполнителя и заставляли нас крепче обниматься, сливаясь губами, и наслаждаться друг другом и красотой момента.

Когда я впервые увидел тебя, этот смех,

Ты мне напомнила, по-моему, сразу всех,

Кого я любил, с кем хотел быть вместе.

Я стоял, как вкопанный, У меня не было слов.

Еле выговорил: "Не подумай ничего плохого,

Но мы ещё не расстались, а я уже хочу увидеть тебя снова!"

Я не могу надышаться запахом твоих волос.

"Ты можешь остаться?" — честный вопрос.

Первый поцелуй, на губах твоё имя.

Простые слова, но я гордился ими.

Так много всего вокруг, но с тобой иначе.

Мне не кажется, я чувствую, что ты для меня значишь.

Засыпая, держались за руки сильно-сильно.

Я боялся потерять тебя, ты такая красивая.

Я не мог наслушаться, как ты дышишь,

Мне ничего не нужно без тебя, слышишь!?

(МАЧЕТЕ «Нежность»)

Глава 31

Мелодия смолкла, и я прекратил свою нежную пытку, от которой ножки у маленькой незнакомки подгибались, и чтобы устоять девчонка ухватилась своими ручками за мою шею.

— Это мой телефон поет. Потеряла, когда свет отключился…

— Сейчас я запущу генераторы, и мы его найдем…

Я разжал крепкие объятия, тонкая фигурка выскользнула, и по телу прошелся холодок. По рукам поползли мерзкие холодные мурашки. Тело явно протестовало против разъединения с девчонкой и требовало назад тепло и нежный запах.

— Осторожно, тут ступеньки, котенок. Сейчас спустимся в подвал, я запущу генераторы и мы, наконец, увидимся.

— Не боишься разочароваться?

— Это просто невозможно.

Я нашел в темноте маленькую ладошку и вновь переплел наши пальцы. Нашарил ручку двери, ведущей в погреб, открыл ее и уже собирался шагнуть, но почувствовал явное сопротивление.

— Знаешь… я тут подумала…

— И?

— Еще ни одна история, где девушка спускается в темный подвал с незнакомцем, не закончилась для нее ничем хорошим.

— Да, брось, — хмыкнул я, — мы же не в сказке!

— Вот именно! Здесь все по-настоящему!

— Знаешь, во всех в фильмах ужасов, маленькие девственницы всегда выживают, да еще и убивают самого страшного маньяка! Ты же девственница? А значит, тебе ничего не грозит.

— Тоже мне Стивен Кинг! Я лучше здесь постою. Вдруг там у тебя, как у Синей Бороды, тела убиенных девушек в море крови, или пыточная камера со страшными орудиями или вообще Красная Комната Боли!

— По-моему, ты слишком много читаешь всякой чепухи, котенок.

— А по-моему, ты мне зубы заговариваешь! И заманиваешь в сырой подвал. А у меня, между прочим, аллергия на плесень.

— Так, ладно, малыш. Стой тогда тут, никуда не уходи, заблудишься. Я скоро.

— Угу…

— Угу…

Нехотя разжал руку, слегка поколебался, не желая расставаться со сладким летним найденышем, и все-таки начал спускаться в подвал, гоня прочь неприятное предчувствие.

Генераторы нашлись и быстро один за одним запустились с первого раза. Погреб наполнился неприятным вибрирующим шумом, зато включилось аварийное освещение.

Похвалив сам себя за предусмотрительность, я пошел наверх к своей сладкой малышке.

— Вот и все, котенок, а ты боялась. Никаких тебе расчлененных трупов девственниц и пыточных камер!

Смеясь, я вышел за дверь и встретился с пустотой.

НИКОГО.

Блядь, вот так и знал!

Так… Далеко уйти не могла. Есть отличный шанс догнать беглянку. Тоже мне Золушка! Поймаю — точно запру в подвале! Пока не вырастет!

Что ж я за идиот такой, даже имени не спросил?!

Охваченный азартом погони и легкой паникой, обежал все коридоры по нескольку раз, но девчонки и след простыл. Не останавливаясь, влетел в бальный зал, где уже расходились утомленные гости в сопровождении официантов и администраторов вечера под умиротворяющую мелодию оркестра.

Дед стоял у выхода с противоположной стороны, прощаясь с каждым лично. Отсюда невозможно в толпе разглядеть конкретного маленького человечка.

Все также бегом я устремился на свой любимый балкончик.

Неспешной бурлящей рекой с легким гулом несмолкающих голосов и смеха тянулся поток бесконечных синих платьев, провожаемых темными форменными костюмами с белыми перчатками. Взгляд скользил от одной девушки к другой, но нужная так и не находилась.

Может, она стразу пошла на улицу, не возвращаясь в зал?

Через пару минут я влился в общий поток, стараясь вежливо обогнать неторопливые пары. Раздражающе медлительно люди толпились у выхода, пафосно пропуская друг друга вперед.

— Дамы вперед…

— После Вас, господин…

— Нет-нет, только после Вас…

Хотелось бесцеремонно растолкать манерных господ, подвинуть в сторону кокетливо хлопающих ресницами дам и вырваться в морозную прохладу декабрьской ночи, пока еще есть надежда отыскать мой синий лотос.

Когда я, наконец-то, выскочил на улицу, большинство молодежи уже разбрелось по машинам, спешно подаваемым парковщиками. Синие платья скрывались под различными шубками, пальто и манто, убивая во мне последнюю надежду на успех.

Морозный воздух холодил голову и плечи, отрезвляя и приводя в чувства. Надо начать думать логически.

Что я о ней знаю?

Она русская девочка. Много ли русских сегодня здесь присутствует? Не думаю. Из молодых барышень здесь только выпускницы школы Святой Бригиты. Значит, незнакомка оттуда. Так ведь?

Я размышлял над данным вопросом, выстраивал логические цепочки, при этом ворочая голову по сторонам скорее машинально, чем намеренно. Мысленно я уже смирился с тем, что упустил малышку.

И вдруг, взгляд зацепился за директрису школы Святой Бригиты — Фрау Фогель. Женщина с суровым надменным взглядом чопорно отчитывала стоящую рядом с ней тоненькую фигурку. Та что-то ответила и, развернувшись, пошла ко мне навстречу.

Растрепанные светлые локоны… Бархатная лента на шее… И русское матерное ругательство беззвучно слетевшее с пухлых губ не оставляли сомнений.

Это ОНА.

Ну, привет, малышка! Так вот ты какая!

Должен признать — идея с масками была самой идиотской идеей на свете! Нельзя скрывать такую красоту.

Девчонка прошла в двух метрах мимо меня, не обратив абсолютно никакого внимания, и села в поданный автомобиль вместе с какой-то старой женщиной.

Я направился прямиком к директрисе.

— Вечер добрый, Фрау Фогель.

— Добрый…

— Скажите, что за девушка сейчас стояла рядом с Вами? Русская, кажется.

— О… Вы тоже заметили этот ужас! Девица испортила вступительный полонез. Такой позор! Это Виктория Беккер. Внучатая племянница госпожи Маргери Шульц. Гостит у тетушки. Семья Шульц так много делает для нашей школы, что мы не могли не выслать приглашение и их родственнице. Хотя очевидно, что манер юной леди не достает.

— Благодарю, Фрау Фогель.

Вот ты и попалась, Виктория Беккер…

От Фрау Фогель я направился прямиком к ближайшему администратору. Каждый Зимний бал в замке теряется несчетное количество народу. Запутанные коридоры, однотипный интерьер комнат, слабое освещение… Люди попросту сворачивают не туда и могут блудить часами.

Поэтому каждый гость обязан предоставить контакт для обратной связи в случае необходимости. И теперь, когда я знаю имя, узнать номер телефона не составило труда.

Виктория Беккер, как и все остальные гости, внесла в базу данных номер сотового.

Глава 32

Россия. Москва. Наши дни.

МАРК

Металлические ворота Беккеров с пронзительным лязгом закрылись, и я остался один на один со своими мыслями. Кулак саднило, губа кровоточила, печень возмущенно постанывала. Ну а на что я в принципе рассчитывал, когда толкал Васю?!

Блядь, ну что за девка?!

Что ж с ней все через одно место получается?!

На хер мне все это надо, вообще?!

Пусть детишки и дальше себе развлекаются!

Но проклятая совесть грызла меня, словно гиена завалящее копыто.

И ревность.

Ревность, сука, которой вообще не место в палитре моих эмоций!

Я вернулся в машину и завел двигатель. На приборной панели моргал новым сообщением телефон. Я схватил его и несколько секунд тыкал замерзшим пальцем по кнопке, пытаясь разблокировать.

А затем…

ОХУЕЛ.

«Не беспокойтесь, больше я на Ваш член не претендую, в конце концов, я СВОБОДНА, а он у вас НЕ ЗОЛОТОЙ!» вспомнились мне слова Вики, которые теперь обрели еще и буквальный смысл.

Моя безбашенная мисс Беккер прислала селфи в зеркале, над которым я завис едва ли не на десять минут.

С экрана мобильника на меня смотрела маленькая Статуя Свободы. Охерительно сексуальная и дерзкая. В кожаном лифчике, с бесконечными стройными ножками, порочными пухлыми красными губами, в какой-то нереальной короне с длинными острыми пиками и совершенно диким взглядом на грустном лице. Только вместо факела в ее руке горел огнем ЗОЛОТОЙ блядь ЧЛЕН!

Охереть, малыш, ну что ты творишь?!

Твою мать, где ж я так вляпался-то?! А главное — когда?

И сам же себе ответил — ТОГДА.

Так… Надо просто подождать всего пару дней. Вот узнает правду и можно будет обо всем поговорить. Все эти тайны Мадридского двора задолбали. Надо было давно ей обо всем рассказать и не ждать, что она сама что-то сообразит и что-то вспомнит.

Но рассуждать логически, отключив все эмоции, не получалось. Воображение отчетливо рисовало картинки Вики в кожаном белье на белоснежных простынях с золотой игрушкой в маленькой мягкой ладошке и я, сука, не знал, какое конкретно из чувств в большей степени взрывает мой мозг — злость или возбуждение.

Мне одновременно хотелось отшлепать Вику по ее маленькой круглой заднице за все эти выкидоны и затрахать до потери сознания. Своим членом. И этой долбаной золотой игрушкой!

Я поправил до боли впившийся в ширинку возбужденный орган. С некоторых пор это стало обычной реакцией на мысли о Беккер. Еще ни одна женщина меня так не возбуждала. А на малолеток я и вовсе не смотрел. До тех пор, пока одна строптивая крошка не устроила мне показательное выступление прямо во время лекции. Я едва сдержался, чтобы не взять ее прямо на столе на глазах у всего потока.

Никогда ничего подобного не испытывал. Даже когда узнал среди своих студенток, оставался отстраненно-невозмутимым. В конце концов, не первый раз встречаемся. Нет. Однако, только совсем недавно маленькая невинная на вид девчонка легко и просто влезла в голову и что-то там сломала. Поэтому теперь стоит ее увидеть, я теряю разум и долбаный самоконтроль, превращаясь в пещерного человека.

Все, Горский, возьми себя в руки.

Взрослый же человек.

Я четко осознавал, какие трудности влекут мои отношения с маленькой мисс Беккер. Вполне мог предугадать ее реакцию на правду — вселенский апокалипсис. И даже если после него я выживу, вполне вероятно, что Вика просто-напросто не захочет больше меня видеть. Всегда осознавал, что не имею права даже смотреть на нее, даже думать о ней. Разница в возрасте. Разные города и страны. Да и предавать самого близкого человека я не собирался. Однако, Вика нагло влезла в душу, и больше я ничего уже поделать не мог.

Глядя в ее наполненные слезами, обидой и болью глаза, невозможно не чувствовать себя мерзавцем и сволочью. Малышка такая неопытная, честная, открытая. Хочет любить, хочет чувствовать, хочет ЖИТЬ. И выбрала для этого меня. Не Васю своего, что рядом днем и ночью, не сотню других студентов, не прохожего с улицы, а меня.

Даже забавно… Судьба нас столько раз сталкивала вместе, а Вика только сейчас обратила на меня свое пристальное внимание…

Почему?

Выросла?

В любом случае она перевернула все с ног на голову. И теперь я осознал, что утратил способность отпустить Вику из своей жизни. Это, все же, семейная черта — неспособность отказываться от своих желаний. И напрасно было считать, что этот ген обошел меня стороной.

Маленькая мисс Беккер — БУДЕТ МОЕЙ!

УЖЕ МОЯ!

Даже если придется воевать со всем миром и с ней самой.

Я нажал кнопку «ответить» и стал быстро отправлять сообщения. Надо срочно остудить пыл этой маленькой жар-птице, пока все кругом не заполыхало адским пламенем.

«Викуль, я не против игрушек в постели, но только в моем присутствии!»

«Малыш, только не делай глупости»

«Скоро все будет хорошо. Я тебе обещаю»

«Потерпи еще совсем немножко. Скоро увидимся. Обо всем поговорим. И если ты захочешь, я никому тебя не отдам»

Вру, конечно.

Я в любом случае ее НИКОМУ не отдам.

И трогаюсь с места в направлении к дому.

Глава 33

ВИКА

Мы с Лилей вошли в дом и прямиком направились вверх по лестнице в мою комнату. Глаза горели, словно в них насыпали песка. Все же плакать на морозе — не лучшая идея.

Лучше плакать дома.

И организм мой был полностью согласен с данным утверждением. Словно растаяв от тепла родного дома, слезы полились с удвоенной силой. Теперь еще их сопровождали всхлипывания, скулеж и шмыганье носом.

Жалкое зрелище.

Лиля стоически молчала и просто обнимала мои дрожащие плечи, будто точно знала, стоит мне услышать заветное «не плачь», как я окончательно сорвусь в истерику.

Обидно…

Так обидно…

Он хотел, чтобы у меня был свободный выбор…

Ему, видите ли, унизительно быть единственным возможным вариантом…

ИДИОТ!!!

Неужели он считает меня такой шлюхой, что готова перед первым попавшимся ноги раздвинуть?! Даже после всего, что я ему рассказала! Да я ему в любви призналась! Почти.

Кто из нас вообще тут девочка?!

Трусы он мне вернул… Вообще ничего святого в человеке нет!

— Вик, завязывай убиваться! Ушел и ушел! Скатертью дорога!

— Лиль, почему он ничего не сказал? Я же видела, как он смотрел на меня!

— Вик, когда мы, бабы, влюбляемся, то склонны выдавать желаемое за действительное.

— Лиль, я не понимаю… Если у него нет никаких серьезных чувств, почему он просто не трахнул меня?

— Потому что в таком случае, это ты бы его поимела, а не он тебя. Мужики такое не приемлют. Это ведь они у нас хищники, гоняющиеся за добычей. Самим им такая роль почему-то не по вкусу.

— Считаешь, дело в этом?

— Я считаю, что Марк Робертович не так уж прост и зануден, как нам всем кажется. С другой стороны… В чем-то он даже поступил благородно… За твоей страстью он увидел влюбленность, но понял, что не может ответить взаимностью, поэтому решил не ухудшать положение. Вик, ну у вас же нет будущего. Он окончил работу в университете, уезжает к себе в Австрию, да вы можете больше никогда в жизни не увидеться. Возможно, Марк просто смотрит вперед намного дальше, чем ты. Ты живешь настоящим моментом, здесь и сейчас, а человек в его возрасте постоянно продумывает, как его поступки отразятся на будущем.

— То есть со мной он своего будущего не увидел?

— Вик, это может быть очень больно, но на данный момент мне кажется самым логическим объяснением…

Раздался деликатный стук, и на ответ «войдите» в дверях появился Вася. Сердитый, растрепанный, со сбитой скулой и какой-то вселенской печалью во взгляде.

Лиля не сводила глаз с цербера, и я не могла понять, почему она, всегда такая эмоциональная, добрая и заботливая, еще не кинулась спасать моего охранника, прикладывая лед к его боевым ранам. Подруга пристально следила за Васей, не двигаясь с места, а сам Вася также пристально следил за мной.

В этом треугольнике взглядов я мгновенно почувствовала себя неуютно и как-то неловко.

— Вы подрались? — спросила я у цербера, раздувающего ноздри и щурящего цепкие глаза.

— Да, — коротко ответил он.

— Ты его ударил?

— Да.

— Хорошо…

Повисла неловкая пауза. Стало тихо и как-то некомфортно. Лиля сжала свои маленькие кулачки и, по-прежнему вглядываясь в профиль охранника, спросила:

— А он тебя?

— Что? — не понял цербер.

— Он тебя ударил?

— Да.

— ХОРОШО!

Я перестала понимать, что происходит. Лиля-Вася, Вася-я? Что за хрень вокруг меня???

— Вася, ты свободен. Спасибо за все и можешь идти отдыхать. До завтрашнего полудня ты не понадобишься.

Цербер сжал челюсти, но смолчал. Лишь коротко кивнул и вышел, бросив сквозь зубы «спокойной ночи».

Лиля, обхватив руками свои плечи, отвернулась к окну. Она отгородилась от меня — это очевидно, потому что в непроглядной тьме за стеклом не возможно было абсолютно ничего увидеть.

— Лиль… Расскажи мне…

— Нечего рассказывать… Я просто сама себе в очередной раз придумала какую-то сказку, а теперь страдаю, что оказалась не главной героиней.

— Тебе нравится Вася?

— Это не важно. Потому что совершенно очевидно, что Васе нравишься ты.

— Это какой-то бред, Лиль! Он просто работает на моего отца! По собственному желанию, я не провела бы с ним ни минуты!

— Может, и бред… Но я точно не героиня его романа… Чувствую это…

— И давно он тебе…?

— Давно…

Тишину комнаты разразил «Бульк» входящего сообщения, и сердце взволнованно трепыхнулось. Пока искала телефон, сигнал повторился еще несколько раз.

«Викуль, я не против игрушек в постели, но только в моем присутствии!»

«Малыш, только не делай глупости»

«Скоро все будет хорошо. Я тебе обещаю»

«Потерпи еще совсем немножко. Скоро увидимся. Обо всем поговорим. И если ты захочешь, я никому тебя не отдам»

— Ли-иль… Официально заявляю — я вообще не понимаю этого мужчину! И меня это БЕСИТ!

Глава 34

Собрав в кулак всю волю, склеив в душе остатки разбитой уверенности в себе клеем из гордости в самоуважения, волевым движением пальцев я в очередной раз отправила Марка, мать его, Робертовича в черный список.

Вот ведь, козел!

Нет, ну хватает же наглости!

Каков герой, а?!

Что у него в голове? Мысли, скачущие как котировки валют на фондовой бирже?!

Ну нет уж, господин профессор! Идите-ка вы в жопу!

— Вик, я вообще ничего не понимаю. У него все в порядке с головой? — удивленная не меньше моего подруга, забыв о собственной печали, на пару со мной ошеломленно таращилась в телефон.

— Наверно, после Васиного удара, что-то повредилось.

— Угу… Как собака на сене, ей богу. И что это значит, «скоро увидимся», «никому тебя не отдам»?

— Не знаю, Лиль… Давай спать, а? Может, утро вечера и вправду мудренее…

— Давай…

Лиля ушла в соседнюю с моей гостевую комнату. Приняв горячий душ и облачившись в любимую теплую пижаму, я зарылась под толстое тяжелое одеяло с головой и раз за разом перечитывала сообщения от Горского.

Совершенно полярные чувства безжалостно топили меня, сменяя друг другом. Злость на Марка за его поведение тонула в нежности. Нежности, которая сквозила в его голосе каждый раз, когда профессор произносил это треклятое «малыш». Да! Именно малышом, наивным, ласковым котенком я ощущала себя рядом с красивым взрослым мужчиной. Мужчиной, от которого искрит уверенностью, интеллектом, сдерживаемой страстью. Мужчиной, которому хочется подчиняться, хочется отдаваться, которого хочется укротить…

Обида из-за нашего расставания у ворот тонула в эйфории. Он написал! Он обещает, что все будет хорошо! Он хочет увидеться вновь! Он никому меня не отдаст!

ЭТО НЕ КОНЕЦ!

У нас все еще есть шанс на будущее.

Сердце так отчаянно билось о ребра, что грозило вырваться наружу, затопив белоснежную постель алой горячей кровью. Возможно, я бесконечно глупая, наивная идиотка с романтической жижей вместо мозгов, но от этих сообщений в душу вновь прокралась надежда, вера в нас и… счастье…

Я не понимала поступков Марка, но верила, что рано или поздно профессор все мне сможет объяснить. Он просит лишь немного подождать.

Божечки, да я готова ждать сколько угодно!

Хотя на самом деле времени нет. Завтра надо будет собрать вещи и готовиться к отлету в Германию на встречу с графом.

Как же я его ненавижу! Всю жизнь мне испортил, ублюдок надменный!

Я глупо улыбалась буквам, не в силах остановить растущее настроение. Часы показывали пять утра, а сон так и не настиг меня.

Зато настигло желание немного подразнить профессора.

«Викуль, я не против игрушек в постели, но только в моем присутствии!»

Вот как мужчина одной фразой может вызывать море фантазий?! Всего три слова — Марк, игрушка, постель — и я уже чувствую между ног предательскую влагу.

Не делай глупости, говоришь…

Ну что ж, я покажу тебе глупости, профессор.

Решительно отбросив ставшее удушающим одеяло, я встала с постели. В тот же миг меня окатила прохлада свежего воздуха, но ничуть при этом не отрезвила. Нырнув глубоко в шкаф, выудила заветный черный матовый пакетик и схватила упругий силикон.

Зажгла гирлянду над кроватью, придав помещению таинственную магию теплого желтого света. Из верхнего ящика прикроватной тумбочки достала любимый крем для рук с кокосовым маслом и вооружилась телефоном с переведенной в режим видео камерой.

Я села по-турецки, зажав искусственный фаллос между ступнями, отметив, как эстетично смотрится мой ярко-красный педикюр с золотыми стразами рядом с драгоценной игрушкой.

В левой руке — телефон.

В правой — открытый тюбик с кремом.

Трусики — нафиг!

Запись пошла.

Маленькие ступни с узкими лодыжками надежно фиксировали золотой член. Он гордо сверкал, отражая блики гирлянды на гладкой поверхности. Имитирующие вены бугристые ветки, оплетали ствол, подобно рекам на карте. Укрупненная головка вздымалась и словно просила ласки.

Я занесла над членом руку и выдавила на кончик кокосовый крем. Белая вязкая капля упала на головку и медленно поползла вниз. Воистину завораживающее зрелище!

Я глубоко вздохнула и увидела, как наливается моя собственная плоть. Сознание подкинуло картинку реального члена Марка и из точки произрастания ног начала расходиться томительная вибрация.

Отбросив тюбик, я осторожно провела указательным пальчиком по головке. Затем средним. Медленно. По кругу. Еще и еще. А затем, сжав ладонь неторопливо, томительно, с явным усилием протолкнула пружинистый ствол сквозь кулак и, как только между большим и указательным пальцем показалась золотая головка, замерла. Лишь на долю секунды. Потому что в следующий миг резко опустила руку до основания.

Так ведь бывает в первый раз?

Белый крем, размазанный по члену неровными разводами, выглядел пошло, порочно, развратно. Я старательно ритмично скользила ладонью вверх-вниз, получая какое-то извращенное удовольствие, потому что представляла, как Марк будет на это смотреть.

Как будет представлять мою руку на своем члене. Таком твердом. Таком горячем. Нежно-бархатистом. С терпким запахом мужского возбуждения. С мутной каплей на головке.

Затем я добавила еще крем и подключила ноги. Перекатывая золотую игрушку ступнями, лаская ладошкой ее кончик, откровенно постанывала. Моя собственная влага темным пятном впитывалась в одеяло.

Сама по себе игрушка не возбуждала. Возбуждал тот пикантный факт, что между ней и мной есть Марк. Я представила, что сделал бы он, будь сейчас рядом. Попыталась прочесть его мысли.

Поэтому я взяла золотой член, высвободила из плена ног и приблизила к своему лону. Розовому. Блестящему от влаги. Непорочно гладкому. И ощутимо шлепнула его гладким, пахнущим кокосом, фаллосом.

Мне кажется, именно так, Марк бы и поступил.

Как бы наказал…

Но в то же время и поощрил…

Переливающийся ствол нежно скользил в розовых лепестках. Дразня. Раззадоривая. Провоцируя на большее. Мне хотелось закрыть глаза и полностью отдаться фантазии, что это ОН, это Марк играет со мной, ласкает, разжигает внутри огонь.

Но нужно было четко следить за экраном, чтобы, во-первых, в кадр не попало ничего лишнего, а во-вторых, чтобы не укрылось самое волнующее.

Значит, ты не против игрушек, Марк…

Это хорошо…

Я усилила давление члена на разбухший до предела клитор, движения ускорились и дыхание сбилось. С трудом контролируя процесс съемки, представила профессора тут, у своих широко разведенных ног.

Вот он берет из моих рук массивную золотую игрушку, слегка шлепает ею, вызывая прилив крови, увеличивающий чувствительность, и теперь вся инициатива только в его руках.

Вот его член. Настоящий, розовый, перевитый венами, с темной крупной головкой, скользит внутрь меня. Глубоко. Мощно. Сильно. При этом мягкий силикон порхает по моей напряженной горошине.

Оргазм, накатывающий постепенно, внезапно срывается лавиной цунами. Я задрожала, наблюдая в экране, как сокращаются мышцы живота, как отбросив резиновый член, мои пальцы привычными движениями резко оттягивали потемневшие складки, ныряли неглубоко внутрь и размазывали влагу по нежной коже бедер.

Успокаиваясь, я поглаживала горячую плоть, а затем без долгих раздумий приставила золотую игрушку ко входу.

— Кажется, так все должно быть в первый раз, — прохрипела я, — Сначала оргазм, потом только боль…

Дернула рукой и отключила видео.

Глава 35

МАРК

Валясь с ног от усталости, открыл входную дверь. Вместо привычной пустоты и тишины квартира встретила мягким светом, льющимся из гостиной.

Мне не требовалось долго соображать, чтобы понять, кто в такое время может здесь находиться, потому что дубликат ключей есть только у одного человека.

Гретхен.

Я тихонько разулся, повесил в шкаф пальто, положил на тумбочку ключи и мучительно молчащий мобильник и прошел на звук тихо работающего телевизора, свет которого и был виден из коридора.

Брюнетка спала на диване, вытянув свои идеальные, но слишком длинные для моего дивана ноги. Ступни в теплых шерстяных носках лежали на подлокотнике, ладошки Гретхен сложила по-детски под щекой. Рядом на журнальном столике стоял стакан с водой, и валялись использованные бумажные платочки.

Снова плакала.

И я испытал мучительные угрызения совести от того, что меня не было рядом. У нее сейчас сложный период, плюс беременность… Я должен был оберегать ее и дарить положительные эмоции, но в то время, пока она тут страдала, пытался хоть как-то разобраться в собственной голове и в жизни.

Открыл пухлый велюровый пуфик, извлек мягкий теплый вязаный плед и укрыл гостью. Однако, отличающаяся чутким сном Гретхен, в тот же миг, когда пушистая ткань коснулась ее покрывшихся мурашками голых плеч, распахнула глаза.

Красные. Грустные. С залегшими под ними тенями.

— Где тебя носило, Марк? — всхлипнула Гретхен, поднимаясь с дивана. — Который сейчас вообще час? Четыре утра?

— Что случилось, Грета? Ты почему плакала? С тобой все в порядке? А с ребенком?

— С малышкой все хорошо. Я тоже вроде как ничего. А что с тобой? — удивленно распахнув темные глаза, Гретхен притронулась холодными пальцами к разбитой губе, отчего пришлось поморщиться.

— Да так…

— Это из-за нее, да? Из-за Вики этой?

— Грета…

— Марк, я тебя не узнаю! Что вы все с ума посходили из-за этой девки? Очнись, пожалуйста!

— Грета, со своей личной жизнью я разберусь сам. Ты лучше расскажи мне, что у вас с Дитрихом?

— Все сложно… Вернее… все просто… но так грязно, мерзко и противно, что не хочется о нем даже говорить…

— А как же ребенок?

— Его отец не Дитрих…

— В смысле? А кто?

— Не знаю…

— То есть как не знаешь?

— Марк, это долгая история… Возможно, когда-нибудь я и расскажу ее тебе, но точно не сегодня.

— Ладно… Иди, ложись в спальню на кровать. Нечего тебе тут на диване ютиться.

— Нет, Марк, ну что ты… Мне нормально…

— Грета, у тебя даже ноги не помещаются! К утру твоя спина будет так ныть, что утренняя тошнота покажется сущим пустяком.

— Хорошо…

— Постельное там чистое. С утра менял.

— Угу…

Грета перебралась в комнату и прикрыла за собой двери. Выключив моргающий раздражающей рекламой телевизор, я отправился принять душ и смыть с себя усталость и напряжение долгого дня.

Мысли крутились вокруг Вики, но, честно говоря гонять их по кругу уже порядком утомило. Телефон безжалостно молчал, хотя сообщения отмечены, как прочитанные. Понимаю, что обиделась. Согласен, имеет право. Но золотая приблуда навязчиво вставала перед глазами, как и сама маленькая мисс Беккер. Растрепанная, невероятно милая и в то же время дикая, сексуальная, в долбаном кожаном лифчике, плотно обтягивающем манящие идеальные полушария.

Я никогда не питал особой страсти к девственницам. Более того, избегал. Быть источником боли для маленьких девочек не очень-то привлекательная для меня перспектива. Все мои партнерши, начиная с самой первой, первой были либо старше, либо ровесницы. Ну, может, год-два младше, но невинностью там и не пахло. С Викой же пропасть в десять лет. И впервые в жизни я хочу быть первым. И единственным.

Эта мысль точит, словно термит древесину — жадно, настойчиво, упрямо. Выедает мозг, отравляя образовавшуюся пустоту упрямой аксиомой — МОЯ.

ТОЛЬКО МОЯ.

Вместе с потоком горячих капель на плечи стекают воспоминания. Воспоминания наших встреч, разговоров, незаметных столкновений… Если бы я был фаталистом, то твердо бы уверовал, что сама судьба сталкивает нас. И это будет продолжаться до тех пор, пока не покоримся ей, срастаясь душами, телами, мыслями, корнями…

Глава 36

МАРК

Я впервые увидел малышку Беккер, когда ей было пять дней от роду. До нее и не подозревал, что вообще бывают такие маленькие люди. Ручки и ножки, как веревочки, кожа прозрачная, с синеющими паутинками вен, тонкие пальчики, сжатые в крепкие кулачки, мутные серо-дымчатые глаза, розовый беззубый рот и писк, напоминающей мявканье слепого котенка.

— Знакомься, Марк, это Виктория Викторовна Беккер, — восхищенно сказала ее мать, пытаясь упаковать тщедушного младенца в розовый комбинезончик.

— А почему она такая маленькая? — спросил я Елену, с опаской склонившись над розовым копошащимся существом, который в бесконтрольном движении едва не задел собственный маленький носик.

Я поймал двумя пальцами ее ручку, боясь повредить малышку, но внезапно кулачок разжался, и лягушачья тоненькая лапка с мягкими прозрачными ноготками медленно сжала мой указательный палец.

— В ней всего два с половиной килограмма, — улыбнулась ее мать.

— А это нормально? На нее же страшно смотреть… — сказал я и с замиранием сердца продолжил наблюдать, как сжимаются крошечные розовые губы и хмурятся редкие, полупрозрачные брови.

— Ой, Марк — засмеялась Елена, — Посмотрим, что ты скажешь лет через двадцать! Еще будешь к нам в женихи проситься!

— Через двадцать лет я буду старый… — буркнул в ответ, а женщина по-доброму заливисто рассмеялась.

— Через двадцать лет, милый, ты будешь красивым и успешным мужчиной, можешь не сомневаться… Ну-ка, Марк, возьми ее на руки, — сказала вдруг Елена и протянула теплый шевелящийся комочек.

Отказаться я попросту не успел. В моих дрожащих от страха за жизнь лягушонка ладонях, уже лежала невесомая ноша.

— Юноша, замрите! — сказала женщина, и в то же мгновение полароид выплюнул черный квадрат. — Держи, Марк, это тебе на память.

На жесткой карточке постепенно проявился кадр, где тощий лопоухий мальчик с ужасом в глазах прижимает к груди карапуза, разинувшего беззубый рот, сонно зевая.

______

Вторая наша встреча состоялась через пять лет. В солнечной Греции.

В пятнадцать лет мало какой подросток веселится в путешествии на море с родителями, поэтому меня не покидало упадническое настроение, не смываемое даже морской солью, а с лица не сползала кислая гримаса, но знай тогда, что это наша последняя совместная поездка, я точно вел бы себя лучше. Не как зажравшийся хорошей жизнью, родительским вниманием и ненужной, как тогда казалось, их любовью подросток.

К сожалению, нам не дано изменить прошлое. Равно как и предвидеть будущее.

А пока ничего не предвещало скорой беды, я лениво сидел на белоснежном песке пляжа Эгремни и вглядывался в лазурные волны, шелестящие пузыристой белой пеной и облизывающей мои тощие подростковые ноги.

Маленькая девчонка в нелепой короне, надетой поверх белой панамки, в легком розовом кобинезончике с белыми абстрактными разводами, вооруженная кислотно-желтой пушистой сумочкой, стремительно приближалась ко мне. Я обернулся. Неподалеку оживленно беседовали три супружеские пары — мои родители, дядька с теткой и Беккеры. Елена лучезарно улыбнулась мне, помахала своей тонкой ручкой и многозначительно кивнула на малышку.

Ты ли это, лягушонок?

— ПЛивет!

— Привет…

— Ты гЛустный!

— А ты креветка, — улыбнулся я девчонке. В своем наряде и с синими глазками-пуговками малышка и впрямь напоминала розовую креветочку.

— Я не кЛеветка! Я — пЛинцесса!

— Круто…

— А ты чего гЛустишь?

— Я не грущу. Мне скучно…

— Мне утЛом тоЗе было гЛустно. Мама сделала мне коЛону.

— Ммм… красивая.

— Она волшебная. Мама сказала, что пока у меня эта коЛона, я никогда не буду гЛустить.

— Тебе повезло.

— Хочешь, я тебя наЛисую?

— А ты умеешь?

— Да!

— Нарисуй…

Девчушка выудила из раздражающей глаза сумочки красный блокнот и карандаши и уселась на песок напротив меня.

— Не шевелись! — приказала она и принялась создавать шедевр.

Спустя минут пять, Елена окликнула Вику. Семья собиралась покинуть пляж. Малышка вырвала изрисованную страничку, сложила пополам и сунула мне в руки. Наспех собрала карандаши и вместе с блокнотом и песком запихала в сумочку.

— Пока…

— Пока, креветка…

Малышка развернулась и побежала к матери, но, спустя пару шагов остановилась и вернулась обратно. Маленькая ладошка с длинными по-прежнему лягушачьими пальчиками стянула с головы корону из картона.

— ДеЛжи, это тебе. Будешь думать обо мне и никогда не гЛустить.

Малышка нацепила розовый ободок с пластиковыми стразами на мою голову и ускакала к родителям, а я развернул свой первый портрет от Виктории Беккер.

На желтом песке стоял человечек с круглыми, как у Чебурашки, ушами, овальным туловищем и палочками вместо рук и ног. Напротив стояла принцесса. В пышном синем платье и короне с острыми пиками. Человечки друг другу улыбались, между ними светило розовое солнце, а вместо облаков по небу плыли голубые сердечки…

________

В третий раз мы увиделись спустя полтора года. На годовщину смерти моих родителей, а также дяди и тети. Темные времена для нашей семьи…

Беккеры приехали с малышкой Викой. В этот раз она была без короны, но ее рюкзак по-прежнему был набит карандашами. Вике очень понравился наш сад. Старые деревья клонились до земли от тяжелых поспевающих яблок, под горячими лучами июльского солнца переливалась изумрудная зелень, гудели шмели и пчелы, стрекотали кузнечики, пахло высушенной скошенной травой.

Девочка неподвижно сидела на теплом камне, лишь серый карандаш что-то царапал в блокноте медленными плавными движениями. На ней был хлопковый розовый сарафанчик в белый горошек и неизменная панамка.

Я едва раскрыл рот, чтобы поздороваться, но малышка меня опередила.

— Тихо… — едва слышно пробормотала она. — Не шуми, пожалуйста.

Я замер, но меня съедало любопытство. Поэтому сбросив обувь, очень медленно, практически бесшумно ступая босыми ногами по мягкой траве на вытоптанной тропинке, приблизился к девочке.

Рядом с ней на камне, пригревшись в лучах полуденного солнца, застыла ящерка. Вика же пыталась нарисовать живность. Честно говоря, после своего пляжного портрета я ожидал увидеть еще пару овалов и палочек, но девочка удивила. ТАК ящерицу не нарисовал бы даже я.

— Привет, креветка…

— Ты снова грустный…

— Да… Кажется, твоя корона перестала работать…

— Вот ты вроде взрослый, а все в сказки веришь…

— А во что еще верить?

— Мама говорит, нужно верить в себя.

— Не всегда все зависит только от нас, креветка…

— Мама говорит, если что-то от нас не зависит, значит, мы просто не пытаемся на это повлиять…

— Мамы всегда говорят очень правильные вещи. Слушайся маму, Вика, она плохого не посоветует…

— Папа сказал, у тебя больше нет мамы…

— Нет.

— И папы нет…

— Нет.

— Плохо…

— Да… Знаешь, я все время боюсь, что начну забывать их лица…

Девочка нахмурилась и задумалась. В синих глазах сверкнула влага. Не знаю, почему говорю с ней об этом. То ли из-за серьезности взгляда на детском лице, то ли из-за мудрых фраз мамы, произнесенных ее тонким голоском.

Вика осторожно сняла с шеи серебристую цепочку, на которой болтался медальон. Аккуратно раскрыла створки и протянула мне.

— Это мне подружка подарила. Вот это она, а это я. Ты можешь выкинуть наши фотографии и вставить сюда своих маму и папу. Так, они всегда будут рядом, ты никогда не забудешь их лица.

Я почувствовал, как глаза жжет от соли навернувшихся слез. Каждый раз, при встрече, эта девочка что-то переворачивает в моей душе, оставляя свой след.

— Спасибо…

Вика лишь кивнула в ответ, а я сжал подарок из дешевого тонкого металла, ощущая, что большей ценности мне, пожалуй, не дарили…

_______

В следующий раз, я увидел Викторию Беккер совершенно случайно. Примерно десять лет спустя. В самом неожиданном месте. И, пожалуй, эта встреча произвела еще одно неизгладимое впечатление…

Сквозь плеск воды послышался знакомый рингтон.

Мой?

Я спешно вылез из душа, чувствуя себя вполне обновленным. Натянул футболку и домашние хлопковые штаны. Время — скорее утро, чем ночь, но так как все еще за окном непроглядная темень, вполне можно поспать час-другой.

Сегодня надо завершить все дела в университете и забрать документы. Собрать вещи. Решить, что делать с Гретхен. Нельзя ее тут оставлять одну. Надо выяснить, так ли опасен для нее перелет, и, возможно, сдать билет на самолет и купить два на поезд.

Телефон в коридоре на тумбе моргал входящим сообщением, и живот опалило странным предчувствием.

Вика.

Клянусь, рука дрогнула, когда взялась за тонкий смартфон. Проклятая кнопка не желала распознавать отпечаток по распаренной от горячей воды коже.

Какой у меня там код-пароль?

Ах, да

128500

Одно новое сообщение от Виктории Беккер.

Открыть.

Видео-вложение.

Загрузить.

БЛЯДЬ…

Глава 37

ВИКА

Не смотря на долгую и насыщенную событиями ночь, проснулась рано, как по будильнику. Чувствовала себя превосходно. Отдохнувшей, посвежевшей, веселой. Порхала по комнате, словно птичка, даже руки зачесались от желания рисовать.

Приняла контрастный душ, достала рождественскую пижамку с оленями. Шелковые широкие штаны приятно холодили гладкую кожу, а рубашка с длинными рукавами нежно скользила по соскам, заставляя их твердеть в горошины.

Заглянула к Лиле — спит. Не мудрено — восемь утра.

Спускаюсь на первый этаж, и иду на аромат кофе, доносящийся из кухни. Папа сидит за столом и потягивает горький американо.

— Доброе утро! — целую выбритую щеку отца, отчего у него едва глаза на лоб не лезут.

— Доброе… — провожает меня внимательным взглядом, пока я включаю кофемашину. — Что это с тобой?

— А что со мной, пап?

— Добрая какая-то…

— Тебя это пугает?

— Нет. Просто настораживает… Как погуляли вчера? Что, кстати за повод был?

— Ну как девочки гуляют пап?! Выпили шампанского, покатались по городу, посмеялись, поплакали… А повод… Я макроэкономику сдала… На отлично.

— Ну вот. А говорила — экономика это не твое.

— А экономика — это не мое! Я просто переспала с преподавателем за оценку.

Папа едва не захлебнулся. Черный кофе брызнул через нос, пачкая какие-то бумаги, стол, рукава белой рубашки… Я даже слегка испугалась, ритмично похлопывая по спине раскрасневшегося отца, утирающего лицо салфеткой. На секунду мне даже показалась, что еще немного и его глаза выкатятся на стол.

— Да ладно, пап, я пошутила…

— Вика, еб…понский бог!

— Что? Я не виновата, что ты забыл, что у меня ЛЮБОВЬ с профессором по макроэкономике, мы с ним спим просто так…

Отец застыл с выражением вселенского ужаса на все еще красном лице. Господи, надо бы, наверное, поберечь нервы родителя…

— Шучу, пап! Пока не спим. Но БУДЕМ.

— Я думал, ты пошутила про вашу любовь.

— Какие уж тут шутки, пап.

— И что… у вас… все серьезно?

— Конечно. И знаешь, ради уважения, мы конечно метнемся на новый год к твоему графу, но замуж за него я не пойду. Вообще, мне даже хочется взглянуть в его бесстыжие глаза.

Папа молча задумчиво кивал, пока я потягивала свой латте. Я же чувствовала себя свободной. Я говорю, меня слушают! Ощущения, как у ребенка, который повзрослел за одну ночь. Заснула маленькой девочкой, которой все вокруг помыкали, а проснулась взрослой женщиной, чьим мнением нельзя пренебрегать.

И мне нравилась эта перезагрузка.

— Вик… А твой профессор… Горский, да?

— Угу…

— Марк… Ты… не вспомнила его?

— В смысле, пап?

— Ну… мы когда-то дружили с его родителями… Правда, ты была еще совсем маленькая, так что вряд ли помнишь.

— Серьезно?

— Да. Марк тебе не говорил?

— Нет… А почему потом перестали?

— Что перестали?

— Дружить с его родителями…

— А… Они погибли… Трагически… Грустная в общем-то история…

— Ужас какой. А давно?

— Да лет 16–17 назад.

— А как?

— На самолете разбились.

Хотелось задать еще кучу вопросов, но тишину сонного утра нарушил звонок от охраны.

— Да?

— Виктория Викторовна, к Вам пришли.

— Кто?

— Говорит, что жених.

— Чей? — изумилась я, выскакивая в прихожую.

— Ваш…

Я смотрю в окно и вижу, у распахнутой металлической калитки стоит сам Горский с огромной корзиной цветов. ШОК. Я словно мачеха, пославшая Настеньку за подснежниками, глазам не верю, что та вернулась с корзиной цветов.

О МОЙ БОГ!

Марк!

Марк здесь!

ПРИМЧАЛСЯ МИЛЕНЬКИЙ!

Сердце взорвалось горячим фонтаном, обжигая грудь какой-то щенячьей радостью. Клянусь, был бы у меня хвост, он бы вращался подобно лопастям вертолета.

— ПРОПУСТИТЕ!

В тот же миг, я распахнула входную дверь и, не обращая внимания на мороз, блаженно улыбаясь, наблюдала, как стремительно приближается профессор. МОЙ профессор! ЖЕНИХ! МОЙ!

Всклокоченный, серьезный, лохматый, небритый, глаза горят…

Марк входит в дом, не дожидаясь приглашения, и закрывает за собой дверь.

— Привет… — бормочу еле слышно.

— Ты чего на мороз выбежала, Викуль?! — строго отчитал меня Горский и в тот же миг жесткие губы обрушились на мой рот.

Марк яростно поцеловал меня, прижимая к себе. Его пальто холодное и пахнет морозом, на волосах и плечах стремительно тают серебристые снежинки. Он пахнет умопомрачительно. Так пахнет мое желание, моя любовь, моя мечта. Колени подкосились от внезапной слабости и сладкой истомы. Я вся таю в его морозных объятиях.

— Ты пахнешь сладким кокосом, малыш — шумно выдохнул Марк куда-то в район моей шеи. — Это тебе… — он водрузил на тумбу белую плетеную корзину, в которой находилась какая-то нереальная цветочная композиция из бледно-желтых махровых тюльпанов, пионовидных розочек пастельных тонов — нежно-розового, кремового и белого. Кое-где солнечными брызгами проглядывала пушистая мимоза, крупные орхидеи и другие восхитительные цветы.

Букет был таким красивым, что я замерла очарованная им не меньше, чем мужчиной, который его принес.

— Спасибо, Марк. Проходи, — выдохнула я.

— Вик, я на самом деле на минутку. Как спалось, котенок?

— Прекрасно… — лукаво улыбнулась я, а Марк зловеще прищурился.

— Хорошо… А я вот, знаешь ли, глаз не сомкнул, Викуль. Раз за разом пересматривал твое сообщение. А у меня сегодня чертовски много дел. Так что давай, малыш, неси свою игрушку. Побаловалась и хватит.

— Не-а — улыбнулась ему.

— Вика, ДА. И больше никакой самодеятельности БЕЗ МЕНЯ.

Марк даже голос не повысил, но я почувствовала, насколько серьезен его настрой.

Горский смотрел на меня сверху вниз непреклонным черным взглядом. На челюстях играли желваки, брови сурово нахмурены, грудь часто вздымается от глубокого дыхания.

Его властная мужская энергетика давит, порабощает, укрощает, покоряет, обещает…

ВОЗБУЖДАЕТ.

Дико захотелось к Марку на коленочки. Ластиться ласковой кошечкой, лишь бы он перестал быть таким сердитым. И целовать, целовать, целовать эти жесткие губы, что так капризно сжались в ожидании.

Но.

Пока еще рано сдаваться и выбрасывать белый флаг.

Я гордо вздернула подбородок, стоически выдерживая черный яростный взгляд.

— Ну, раз не хочешь войти… жди тут.

Через ступеньку преодолев лестницу на второй этаж, ураганом влетела в комнату, достала из-под подушки золотистый агрегат и прямо так, без всяких пакетиков и прочей мишуры, словно знаменосец во время великой битвы, твердым шагом пошла обратно.

Надо по полной воспользоваться ситуацией!

Раз уж гора пришла к Магомеду!

Опасность! Вот, что излучал мой профессор, наблюдая в моей руке силиконовый член.

Возбуждение! Вот, что испытывала я.

Ох, профессор, не пытайся меня обмануть! Ты не наказать меня хочешь!

А поиграть…

— Сюда, — твердо потребовал Горский, протянув ко мне руку.

— Минуточку, господин профессор! — осадила я Марка, размахивая членом перед ним, словно Ума Турман самурайским мечом. — Сначала ты ответишь мне на парочку вопросов!

Марк ошалело улыбнулся, словно не верил во все происходящее. Взглянул на часы, что-то прикидывая в своем профессорском уме, и развел в сторону руками — мол, ну давай, спрашивай.

Я нацелила резиновый фаллос, словно пистолет, прямо в голову Марка, и задала свой первый вопрос:

— Ты женат?

Марк же, схватил мое запястье и быстренько убрал от своего серьезного научного лица мое оружие. Правда, из рук вырывать не стал. Лишь прижал всю меня к своему телу, так что свежее дыхание опалило мои губы, и они вмиг пересохли до хрустящей корочки.

Марк неотрывно смотрел в мои глаза. Он не смеялся над вопросом. Не выгибал иронично брови. Не кривил в усмешке губы.

Горский был серьезен, собран и… честен. Да, кажется, честен.

— Нет, Вика.

— Хорошо… Ты еще спишь с Анфисой?

— Нет.

— А с кем-то еще?

— Нет.

— Ты отец ребенка Гретхен?

— Нет.

— Кто она вообще такая?

— Кажется, сестра…

— Кажется?

— Мы дальние родственники, но близкие друзья.

— Ясно.

— Еще вопросы?

— Мы… Мы вместе?

— Мы вместе, Вика. Без тебя я уже не смогу.

Если бы это было шоу «Кто хочет стать миллионером?», Марк сорвал бы Джек-пот, потому что каждый его ответ был чертовски верным! Именно таким, какой я и хотела слышать.

Счастливо улыбнувшись, бросилась на шею любимому своему профессору. Словно обезумевшая мартышка, повисла на сильных плечах, обхватив ногами туловище.

И целовала… целовала… целовала…

В какой момент, Марк развернулся и прижал меня к стене — не знаю, настолько я растворилась в ощущении эйфории, радости, счастья.

Оторвавшись от любимого мужчины, осторожно сползла по вздыбившейся ширинке, обратно на паркетный пол. Удовлетворенная внезапным тестированием, с легким реверансом протянула свое орудие пыток, Марку, словно кубок победителю Турнира Трех Волшебников.

Однако, взять его, мужчина не спешил.

— У меня вот тоже есть вопрос, малыш, — у меня слегка затряслись поджилки и поджались пальчики на ногах. Таким суровым взглядом Марк смотрел на меня, когда я заявилась на пересдачу макроэкономики.

Что не так то?

— Какой? — голос предательски дрогнул, превратившись в комариный писк.

— Ты сделала это?

А-а-а

Так вот в чем дело, милый!

— Да, Марк…

Глава 38

Я клянусь, выражение лица моего Робертовича, навсегда попадет на страницы моих воспоминаний. Он побледнел, как утопленник. Рот в изумлении приоткрылся.

До ужаса боялась увидеть в его глазах разочарование, брезгливость, охлаждение или потерю интереса… Но не могла поступить иначе. Один одержимый девственницами профессор меня уже ждет в Германии. Не хотелось бы знать, что это единственная привлекательная черта во мне.

Но в Марке отражалась растерянность и, как будто сочувствие… Знаете, похожее выражение бывает у человека, который смотрит на котенка, которому ты случайно перебил лапку.

Вина и тотальная безнадега от того, что нельзя повернуть время вспять.

Но мне чрезвычайно понравилось то, что он больше не злился. Совершенно.

— Знаешь, Марк… Вчера был чертовски трудный день. Ты и сам приложил к этому руку, да и видел, в каком состоянии мы расстались. Я была на нервах и на шампанском. А это всегда плохое сочетание… Плюс вчера я еще не знала, что мы вместе! В общем, да… Технически, я тебе изменила с этой резиновой штуковиной… И да, мой оргазм был настоящий.

— Ох, малыш… Марк обнял меня, словно ребенка и нежно чмокнул в макушку. — Больно было?

Боже, какой ты милый!

— Вообще-то оргазм — это кульминация сексуального возбуждения, характеризующаяся сильным чувством наслаждения и удовлетворения, профессор. Откуда боль, Марк Робертович?

— Так ты не…

— Не что, профессор? Не лишила ли я себя девственности золотым членом, раз уж Вы любезно отказались брать на себя такую ответственность?

Клянусь, Марк Робертович, ПОКРАСНЕЛ.

— Знаешь, Марк, я еще не настолько разочаровалась в мужчинах. В конце концов, раз ты не хочешь… можно и на графа посмотреть… Поди, опытный мужчина, столько лет ждет…

— Вика! — Марк сильнее стиснул мои плечи, — Я уснуть не мог, малыш. Все думал, что ты там одна… такая маленькая, нежная, одинокая… лежишь, корчась от боли и истекая кровью…

— Боже, Марк! Я, конечно, сама не видела, но уверена, что потеря девственности — это не такое уж харакири, которое ты мне тут описал.

— Малыш, я не знаю, у меня не было девственниц.

— Серьезно?

— А что тебя удивляет?

— Ну не знаю… Ты взрослый, красивый, успешный… Пахнешь охрененно… Неужели, вот прям ни одна девственница на тебя столько лет не запала?

— Ты первая, котенок.

Мне хотелось бы опровергнуть факт того, что я запала на Марка, но я лишь глупо разулыбалась, глядя в его темные глаза.

Я у него такая первая!

И он мой первый!

Теперь для меня это было ясно, как белый день и никаким сомнениям больше не подвергалось. Марк именно тот мужчина, с кем я хочу испытывать близость.

Первую. Вторую. Каждую…

— Я очень рада, Марк… — прошептала ему и уткнулась в колючий душистый подбородок.

Мы постояли так еще минуты две, а потом зазвонил его телефон. Горский нехотя отпустил меня, но одной рукой все также продолжал удерживать запястье. То самое, с зажатым в кисти агрегатом.

Мужчина глянул на экран, извинился и ответил. Мне было совершенно не слышно, что говорят на том конце, но брови моего мужчины нахмурились, а когда разговор был окончен, профессор, вновь обняв меня, пробурчал:

— Малыш, прости, но мне, правда, надо ехать.

— Угу.

Безумно сложно оторваться от его груди. Я словно подключилась к нему, как аккумулятор к розетке, и питалась перетекающей из него в меня энергией, уверенностью и силой, пропитываясь любимым запахом невероятного моего мужчины.

Преодолевая титаническими усилиями сопротивление собственного тела, выпуталась из надежного плена профессорских рук и протянула золотистую штуку мужчине.

Расставаться с ней было жаль, как оказалось, резиновый член весьма мощное средство воздействия на моего сдержанного профессора. Уверена, именно благодаря ему, Марк ни свет ни заря прилетел сюда, как Черный Плащ, спасать от страданий и боли.

Не ругать прилетел.

Пожалеть…

Проверить, в порядке ли я, после совершенной глупости.

Сердце защемило от прилива нежности к заботливому, внимательному мужчине.

Горский, наконец, взял злосчастную игрушку. В его широкой мужской ладони член смотрелся крайне пикантно. Буйная фантазия мгновенно выдавала неприличные картинки различных вариаций нас троих. Пульс забился барабаном в глотке, а щеки вспыхнули, словно катафоты на колесах велосипеда в свете ксеноновых фар.

Марк, неотрывно следя за мной горящим черным взглядом, казалось, считывал любую порочную мысль, влетающую в мое сознание со скоростью света. Профессор шумно выдохнул, поднес игрушку к носу и шумно втянул в себя запах.

Мою промежность прострелила острая, как копье, волна, затопившая жаром девственное лоно.

О Боги, ЧТО он творит?!

— Пахнет кокосом, — прохрипел Марк и убрал член во внутренний карман пальто, попутно вынимая оттуда небольшую подарочную золотистую коробку, перевязанную красным бантом. — Тебе, Вика.

— Спасибо… — я так растерялась от нахлынувшего возбуждения и неожиданного подарка, что просто хлопала ресницами, словно кукла.

Марк еще раз глубоко, но бесконечно быстро, поцеловал меня и ушел, бросив «до скорого».

Схватив увесистую корзинку, в обнимку с подарком, наполненная счастьем и чудом, как ребенок в новогоднюю ночь, побежала в комнату.

Уже там разглядела карточку среди нежных лепестков.

______

Долго от судьбы бежать пытался,

Только все равно истлел у твоих ног.

Жидкой лавой в венах расплескался

Беспощадный огненный цветок.

Без тебя мне жизнь, как будто снится,

Но настало время, чтоб прозреть:

Ты — МОЯ, Волшебная Жар-птица!

И отныне мой удел — ГОРЕТЬ.

______

Мне хотелось взлететь до земли!

Осторожно развязав алую шелковую ленту увесистой коробочки, сняла крышку. Улыбка свела скулы.

На бордовой бархатной подушечке лежала миниатюрная золотистая статуэтка.

ОСКАР.

Это было так мило и в то же время так весело. Глухими вибрациями вместе со смехом из меня выходил восторг. Обожаю тебя, профессор!

Когда только успел?

Рассматривая увесистую металлическую фигурку, я не сразу заметила наличие еще одной коробочки.

Бархатный прямоугольник буквально вывалился мне на колени.

С замиранием сердца приоткрыла тугую крышку. На золотистой карточке внутри гласила надпись: «Свобода не в том, чтоб сдерживать себя, а в том, чтоб владеть собой» (Ф. Достоевский — прим. автора).

О! Ну какой же ты все-таки зануда, мой любимый профессор!

Я осторожно взяла в руки картонку, а под ней на золотой цепочке притаился небольшой кулон в виде Статуи Свободы…

Глава 39

Холодное зимнее солнце не грело так же, как картинка с экзотическим песчаным пляжем и пальмами над его кроватью. Граф думал. То и дело открывал планшет, отыскивая давно забытые страницы. Листал вереницы сообщений долгой переписки, задерживаясь подолгу на особенно дорогих сердцу посланиях. И не понимал. Ничего не понимал.

Возможно, этому способствовала бессонница, что в последнее время стала спутницей едва ли не каждой ночью. А возможно, он просто сам себе боялся признать, что изначально совершил ошибку. Что все надо было сделать иначе. Не играть в игры. Не создавать иллюзий.

Сказать, что видел ее еще тогда, в тот самый вечер. Показать ей себя. Как есть. Позволить узнать друг друга реальных, а не создавать образы, исходя из верениц безжизненных букв, слагаемых в строчки.

Но в действительности, граф давно признал, что боялся. Боялся оказаться незначительным эпизодом в жизни юной Вики. Что без флера тайны и волшебства, без загадки и романтизма слепой переписки, лишенной имен и обличительных признаков, без этих мучительных часов ожидания встречи, небанальное знакомство свелось бы к банальной рутине.

Любовь на расстоянии… Встречи в интернете… Отношения по переписке… Что может быть глупее?

Граф не считал себя великим красавцем, но и звания уродца за ним не числилось. Однако, Нежного Лотоса, хотелось сначала приручить внутренним миром, как бы сопливо это ни звучало, а уж потом раскрывать свои внешние данные.

Несправедливо? Возможно.

Но граф был уверен, его внешность девушку не расстроит. А на данном этапе отношений лишь будет мешать, отвлекать, портить… Зная, как выглядит тот или иной человек, в наше время можно найти слишком много личной и прочей информации, уж ему ли не знать, за первый месяц выяснившему буквально все о Виктории Беккер.

Ему хотелось, чтобы девушка прониклась теплыми чувствами к нему самому. Не к статусу. Не к громкому имени. Не к внушительному счету в банке.

А к его личности.

________________________________________________

Привет, котенок! Заставила ты меня побегать.

Я дико соскучился. А ты?

Кто это?

А я наивно полагал, что свой первый поцелуй

девчонки помнят всю жизнь))

НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!!!

Профессор Поцелуев?

Вижу, ты тоже скучала)))

Но, как ты меня нашел?

Очень банально. Все гости оставляли контакты

администраторам. Ты моя 325 попытка)))

А ты настойчивый, да?)))

О, детка, ты даже не представляешь, насколько)))

_________________________________________________

Привет, котенок. Как дела?

Привет, профессор. Учу уроки.

Скууучно(((

Ученье свет, малыш.

Что же навевает такую скуку на тебя?

История… Никакие даты в голове не

задерживаются(((А ты что делаешь?

Сижу на лекции по современной экономике

в сельском хозяйстве. Тоже не очень весело.

Странный предмет. Какая у тебя специальность?

Агробизнес.

Ничего себе. Почему?

Семейное дело. Хотел бы сказать, что меня

заставили, но самом деле, мне самому нравится.

Здорово.

А ты на кого будешь учиться?

Не знаю. Совершенно не представляю,

чего бы мне хотелось.

А что говорят родители?

Да как-то ничего… Кажется, не возлагают

особых надежд. Для мамы образование

необходимо для поддержания статуса.

Для папы — лишь способ занять меня

каким-либо делом еще на несколько лет.

Мне вообще кажется, что они ждут, не

дождутся, когда спихнут меня

кому-нибудь в жены и выдохнут свободно.

Ну а ты сама чего хочешь?

Не знаю, честно. Чтобы выбрать профессию,

надо обзавестись для начала какой-нибудь

мечтой или целью. Тогда будет стимул учиться

и желание. А с этим пока туго. (((

Хорошо. Вот тебе цель. Оканчивай любой институт

по международной торговле и тогда ты легко

вольешься в наше семейное дело, когда я заберу тебя себе.

___________________________________________________

Привет, малыш.

Ужасно соскучился.

Мне снились твои ласковые объятия и нежные губы.

Привет, мой профессор.

Я тоже часто вспоминаю те счастливые минуты.

Ты и вправду великий маг и волшебник –

одним поцелуем запечатал мое девичье

сердце от любого вторжения!

А по-моему, все же маленькая девственница

убила во мне маньяка, превратив в жалкого Ромео.

Ромео вовсе не жалкий!

А какой же? Но будь уверена, малышка, я не такой слюнтяй!

То есть ты не готов погибнуть ради любви?

Я не готов перекладывать на хрупкие девичьи

плечи какие-либо серьезные решения!

Тебе вообще не нужно ни о чем беспокоиться.

Я сделаю все, чтобы ты была счастлива. Со мной.

А вдруг я тебе не понравлюсь?

Увидишь меня и передумаешь себе забирать!

Ты уже задавала мне этот вопрос.

И мой ответ остался неизменен. ЭТО НЕ ВОЗМОЖНО!

И все же.

Вдруг я не такая, как ты себе представляешь?

Может, ты боишься, что я сам тебе не понравлюсь?

Что месяцы переписки и взаимной смс-симпатии

закончатся встречей прекрасной принцессы

со страшным гоблином?

Нет!

А по-моему, да… Но, не переживай! Я не урод. Честно-честно.

Уверена, что это так.

Раз так, то давай больше не возвращаться к этому вопросу, ок?

Ок.

______________________________________________

После недолгой смс-мании, они перешли общаться в Фейсбук. Вика создала пустой аккаунт, граф тоже. И постепенно, безжизненные страницы наполнились трепетной романтикой и перепиской, за короткий срок ставшей любовной. Они начинали общение с легкого флирта, но как-то незаметно для самих себя перешли на глубокие чувства. Граф перестал обращать внимание на посторонних девушек, жаждущих с ним тесного общения. Его не волновали ни их прелести, выставленные напоказ, ни умело подчеркнутые достоинства, ни удобство физической близости, ни факт возможности сохранить втайне от нежного лотоса мимолетные связи.

Он погружался в эту русскую девочку с необъятной душой, изящной фигурой и незабываемым ароматом лета, словно гидронавт на дно океанической впадины. Влюблялся с каждым прожитым вдали днем, как юный мальчишка в известную актрису — фанатично, неистово, исступленно.

Кто-то скажет — это одержимость.

Граф предпочитал называть это ВЕРНОСТЬ.

Сначала ему казалось, что будет невероятно сложно отказаться от секса. Да, так оно и было, на самом деле. Но с развитием их виртуальных отношений, по мере взаимного проникновения в мысли, чувства и страхи друг друга, все поменялось. В один прекрасный момент граф огляделся вокруг и осознал, что ни одна из окружающих его девушек не будоражит чувств, не вызывает интерес, не возбуждает…

Сообщения становились откровеннее. Мысли раскрепощённее. Обещания смелее.

________________________________________

Засыпаю и просыпаюсь с мыслями о тебе.

Никто вокруг не интересует.

Все женщины мира стерлись одним твоим

нежным образом. Превратились в серую массу.

Как думаешь, это все магия первого поцелуя?

Если так подействовал первый поцелуй,

то первая ночь свяжет нас навсегда.

Так что ты подумай хорошенько и беги,

пока не поздно)))

Поздно, малыш. Бежать уже давно поздно.

Ты под кожей, в крови, в сердце…

ты часть меня, которой недостает. Ты, главное,

взрослей, котенок. А потом я сразу заберу тебя,

чтобы каждый день покрывать жадными поцелуями

все потайные уголки твоего тела.

А до того времени, я как-нибудь потерплю.

Обещаю, ты не пожалеешь.

Ты будешь первым во всем.

И единственным.

И единственным.

Люблю тебя, мой котенок.

Люблю тебя, мой профессор.

_______________________________________________

Полгода переписки. Совместный просмотр фильмов на разных концах земли. Миллионы эмоциональных смайликов. Обмен фотографиями: завтраки, любимые десерты, стаканчики с кофе, интересные кадры из обыденной жизни — вот ей встретился бродячий кот без уха, вот его преподаватель по растениеводству, вот она купила новые кеды, вот его любимая штанга, ее новый маникюр, его первое тату…

Жизнь графа изменилась до неузнаваемости. Прежний любитель женских компаний, тусовок и фитнес-клубов теперь часто гулял по парку в обнимку с телефоном, сидел в кафе, уткнувшись в планшет, часами потел в одиночку в домашнем спортзале.

И при этом чувствовал себя живым. Окрыленным. Наполненным энергией, силой, желанием творить чудеса. Писал ей каждую свободную минуту. С замиранием сердца ждал ответ. Идиотская, блаженная улыбка поселилась на суровом лице мужчины, вызывая опасения у близких.

Все завершилось так стремительно, что граф даже не понял, что на самом деле произошло. Они собирались встретиться в аэропорту Шарль-Де-Голль во Франции, куда Вика прилетела вместе с одноклассниками, чтобы посетить Лувр.

После долгого виртуального общения они наконец-то решились на реальное свидание. Всю неделю граф не находил себе места. Они жили предвкушением этой встречи и мечтами о новых поцелуях, неистовым желанием почувствовать тепло, вдохнуть аромат, услышать стиравшийся из памяти голос…

Вооружившись букетом, граф медленно проходил меж рядами пассажиров, ожидающих свой рейс, отыскивая знакомые черты. Одни дремали, другие зависали в гаджетах, слушали музыку, смотрели ролики, читали, компания молодежи играла в какие-то веселые игры, дурачась и громко смеясь. Судя по голосам — русские.

Наконец, среди вереницы сидений, рюкзаков, мамаш с маленькими детьми и уставших мужчин граф увидел светлую головку, склонившуюся над блокнотом. Вика что-то старательно выводила карандашом на бумаге, не замечая ничего вокруг. Казалось, она существует в своем собственном мире, далеком от реального.

Граф завороженно застыл, впитывая каждую черточку хрупкой фигурки, монотонные движения руки, закушенную нижнюю губу, нахмуренные тонкие брови.

Ему безумно хотелось стиснуть ее в объятиях и вместе с тем еще насладиться видом. Граф достал телефон и вошел в известную соцсеть.

«А вот и я, котенок!»

Отправил он ей сообщение и услышал, как где-то в недрах рюкзака пиликнул сообщением Викин смартфон. Но девчонка была слишком поглощена процессом, проигнорировав сигнал.

Граф медленно приближался, ступая по начищенной до зеркального блеска плитке мягко, будто кот, охотящийся за маленькой птичкой. Словно колено под дых, в нос ударил знакомый крышесносный аромат белого налива. Если и оставались какие-то сомнения, что это она, то теперь они растворились в запахе лета, окружающем все вокруг.

— Вика… — тихонько позвал девушку граф.

— М-м? — ответила она, не отрываясь от работы.

— Привет.

— Угу.

— Вот и я!

Девчонка вскинула свои синие глаза и поймала восторженно-сияющий взгляд графа. Смерила его с головы до ног, словно оценивала куриную тушку в магазине и вынесла суровый вердикт:

— Нет.

— Нет?

— Нет. Ты мне не нравишься. Поэтому нет. — и девчонка вновь уткнулась в блокнот.

— Вот так просто? И что же тебе не нравится? — опешил граф. Так откровенно его еще не отшивали. Совсем не на такую встречу он рассчитывал, когда провел больше шести часов по пути из Мюнхена, боясь опоздать на встречу с девушкой мечты!

— У тебя лицо не очень симметричное.

— Что?

— Пропорции нарушены. Мне нужно идеальное лицо.

— Идеальное лицо? — глупо повторял граф.

— Да.

— Зачем?

— Слушай, разве я обязана отчитываться? — раздраженно бросила Вика. — Нет и нет. Смирись. И до свидания.

Граф застыл, не веря во все происходящее. От шока и потрясения пропал дар речи в буквальном смысле. Он онемел, оглох и потерял способность двигаться.

Оттаял, лишь когда увидел исчезающую в толпе фигурку Вики, в направлении к стойке регистрации, по-прежнему сжимающую блокнот в тонких изящных ручках.

Аромат летних яблок и ощущение счастья быстро развеялись, оставляя после себя лишь горькую пустоту. А затем телефон ожил чередой входящих оповещений.

«Все было ошибкой. Прощай.»

Глава 40

ВИКА

Воспоминания бурной снежной лавиной накрыли меня.

Я застыла, раскрыв рот, не веря в реальность происходящего. Если бы год назад кто-то сказал, что именно я получу эти вещи в подарок от профессора Горского — я бы долго, держась руками за живот и утирая слезы, хохотала.

_______

В декабре прошлого года студенты нашего института летали в США на их Рождество. В основном это были активисты и отличники, победители всяких научных конкурсов, лауреаты и прочая научная элита, но тех, кто был в состоянии оплатить свой перелет и проживание тоже брали. Так компанию ботаников, задротов и обожающих их преподавателей разбавили и мы с Лилей.

Оценить всю прелесть Нью-Йоркского метро мне довелось на собственной шкурке. Делегация шумных русских студентов составляла около тридцати человек. Передвигаться такой толпой в переполненной подземке было весьма проблематично, поэтому нас разделили на четыре группы и закрепили за ответственным преподавателем.

Наш занудный конвоир раздражал изысканными манерами и идеальным внешним видом. Начищенные ботинки, элегантное пальто, рубашка цвета калифорнийского неба слишком чужеродно смотрелись среди обычных американских рабочих в час пик. Этакий бизнесмен с Уолл Стрит в унылой серой массе.

Раздражал своим лоском сопровождающий, очевидно, не только меня, но и всех окружающих, потому что на каждой станции входящие работяги с особым удовольствием прижимали его к заляпанному грязными пальцами стеклу несвежими телами с запахом тяжелых будней.

По прибытии на нужную станцию было необходимо спешно покинуть вагон с основным потоком. Мой тогдашний бодигард Юрик, расталкивая пассажиров своей широкой грудью, совершенно не предвидел, что я попросту не успею за ним выйти.

Зато преподаватель явно предполагал возможность такого развития событий, и когда перед самым моим носом захлопнулись двери вагона, тяжелая рука твердо легла на плечо и сжала, подбадривая. Обернувшись, встретилась со спокойным черным взглядом нашего холеного профессора.

До следующей остановки мы ехали двадцать минут и попали на какую-то старую обшарпанную станцию, явно в криминально-опасном районе. Покинув вагон минут пятнадцать дожидались обратного поезда, боясь сделать хотя бы одно неверное движение.

Дерганый чернокожий тип в длинном черном кожаном плаще, круглых черных очках, совершенно лишних здесь, в не видавшем солнца туннеле, походкой крутого гангста рэпера приблизился к нашей, выделяющейся на общем фоне, парочке.

— Пссс! Пссс, бэйба! Золотишко? Травка? Или Кокаин? — он не спрашивал, что из перечисленного нам надо, он предлагал выбрать, за что мы так или иначе отдадим ему все свои деньги.

Почувствовав спиной, как напрягся преподаватель и сжалась рука на моем локте, поняла — быть беде. Поэтому включив режим белокурой идиотки засияла, как стразы на лифчике у стриптизерши.

— Золото? О! Я обожаю золото! — радостно захлопала в ладоши и облегченно заметила, как удовлетворенно хмыкнул торговец.

С шармом заправского фокусника он распахнул свой кожаный плащ, и я на мгновение зажмурилась, боясь увидеть под ним ничего. Но… пронесло.

Хотя… лучше бы он оказался эксгибиционистом.

Во множестве прозрачных кармашков на внутренней части плаща находились различные безделушки такие же «золотые», как и куриные яйца на пасху.

Щебеча восторженное «Вау», ткнула наугад в статуэтку Оскара и цепочку с кривоватым кулоном в виде Статуи Свободы.

— Пять тысяч долларов, — огласил цену нашей свободы торговец.

Профессор побледнел. И я понимала причину. Даже если мы сбросим в общий котел всю нашу наличку, не наберется и половина суммы.

Это естественно не устроило владельца ювелирной лавки в плаще, и белки его глаз стремительно вылуплялись из черных глазниц, пока ноздри раздувались, нагоняя на нас страху.

Вдали послышался гудок приближающегося поезда. Адреналин в крови зашкаливал. Если сейчас мы не сядем в вагон, торчать на этом перроне придется еще минут двадцать, которые мы можем и не пережить.

Тогда профессор снял с руки дорогущие часы и протянул торговцу. Осмотрев предмет обмена и удовлетворившись выгодностью сделки, мужчина сунул в мои дрожащие руки Оскар и цепочку и той же вальяжной походкой удалился, а мы едва ли не бегом вскочили в шипящий вагон.

— Держите, профессор, это Ваше, — протянула я покупки шокированному спасителю.

— Зачем мне это?

— Девушке своей подарите…

__________

До настоящего момента я и не помнила, что тот самый профессор, с которым мы пережили незабываемые минуты в Нью-Йоркском метро и был мой Марк Робертович.

Поразительная штука — память!

Этот сукин сын таки подарил сувениры своей девушке!

МНЕ!

Не мешкая ни секунды, надела «золотую» цепочку, вооружилась личным Оскаром, сделала очередное селфи и отправила Марку.

И в ответ, мой суровый профессор прислал, О БОГИ, красное сердечко!

Окрыленная счастьем, полетела к Лиле, чтобы поделиться теплом и поднять настроение подруге.

Как оказалось, мое желание было весьма своевременным. Верховская не спала, а сидела в кровати и растерянным лицом слушала собеседника на другом конце телефонной связи. Она ничего определенного не говорила, скорее лишь как-то обреченно и безжизненно мычала.

Я встревоженно наблюдала за Лилей, гадая, что еще могло произойти в жизни близкого мне человека.

— Что случилось, Лиль? — осторожно спросила подругу, как только изящная ручка отбросила телефон на одеяло.

— Счастье у меня случилось… — совершенно несчастливо произнесла Верховская. — Родители к новому году квартиру подарили. И уже даже перевозят туда все мои вещи… Мама через час улетает на Бали со своим любовником. Папа предупредил, что без звонка в ЕГО дом лучше не являться, потому что им с Милой хочется, наконец, насладиться обществом друг друга.

— Я не поняла. И что же, ты будешь встречать новый год одна, сидя в какой-то квартире, заваленной коробками?

— Видимо, да…

— НЕТ!

Лиля подняла на меня свои печальные голубые глаза, наполненные слезами, готовыми брызнуть фонтаном от малейшей дополнительной эмоции.

— С нами поедешь! Я тебя тут одну не оставлю!

— Вик, это некрасиво, ехать без приглашения…

— Некрасиво, Лиля, лезть в чужую личную жизнь, лишать человека права на свободный выбор профессии и вынуждать хранить долбаную девственность! Так что ничего! Потерпят! Не такие уж они там и нищие, чтоб не иметь возможности принять еще одного гостя! А если хоть слово скажут, так это даже хорошо — такой скандал им устрою, еще будут умалять меня уехать!

Лиля отчаянно засмеялась, а из ясных глаз все же брызнул соленый поток.

— Ничего, цветочек мой, — гладила ее по спине, крепко обнимая, — Я столько лет терпела, мучилась… Училась каркать по-немецки! Пусть терпят! А… А хочешь, заставлю Васю дежурить у тебя все новогодние праздники? Я могу!

— Нет, Вика. Это уже чересчур. Даже еще унизительней, чем ехать с тобой к Беренгофам.

— Вот и решили. А поехали по магазинам, а? Лиль? Купим себе новые платьица к новому году, посидим в нашей любимой кофейне?

— А поехали, — улыбнулась Лиля.

— Отлично. Надо только вопрос с билетом решить.

Мы оделись и спустились на кухню, где пил какую-то зелено-бурую дрянь цербер-ППшник.

Лиля демонстративно не обращала внимания на Васю, тот в свою очередь зорко следил за каждым ее движением, словно она опасный террорист, готовый напасть на него с ножом для хлеба, или в любую секунду выдернуть чеку на несуществующем поясе с гранатами. Забавно было бы на это посмотреть, но моя нежная Лиля и мухи не обидит. При всей своей внешней уверенности и непробиваемости подруга очень ранима. И добра. Она скорее Васю накормит, нежели ударит или повысит голос.

Другое дело я!

Я могу!

— Алло, пап! Слушай, я хотела предупредить, что Лиля поедет с нами в Германию… В смысле зачем? Потому что я так хочу!… Что значит, слабый аргумент?! А как тебе такой — не полетит она, не полечу я! … Да мне плевать, пап, ты же знаешь… Мне все равно, где ты достанешь билет… А кто еще летит? … Ва-ася? … А на хрена нам там Вася, пап? … Нечего ему там делать. Пусть… дом сторожит… От кого он там будет мою девственность охранять? От графа? … Ой, ладно тебе, пап, сейчас не девяностые, не нужен мне охранник, завязывай уже с этой дурацкой легендой… Угу… Вот и отлично… Вот и чудесно… Я сброшу тебе копию ее паспорта… Ага… Целую, папуль!

Все это время парочка таращилась на меня, как две кошки в календарь.

— Ну что, Василий! Радуйся! Выбила для тебя выходные! Даже целые каникулы! — цербер продолжал недоуменно молчать. Вот послал же Бог охранничка. — Короче, Вася. Мужик ты вроде нормальный, хоть и цербер, так что я по дружбе-то тебя предупрежу. Ищи-ка ты себе новое место работы. Мы сейчас к графу забугорному скатаемся, я ему пару ласковых-то выскажу, а потом все. Мы с моим Марком Робертовичем начнем путешествие в мир большого секса. Как понимаешь, охранять тебе будет уже нечего. Со своей честью принцесса планирует расстаться в ближайшее время.

У бедолаги задергался глаз. Блин. Злой какой-то у меня юмор сегодня.

— Ладно, Вась, ты не переживай. Обещаю, не уволим, пока нормальное место тебе не подыщем. Скажу папе, он тебя в фирме своей устроит, хочешь?

— Нет, спасибо…

— М-м… Ну, смотри. Если что… от своих слов не отказываюсь… Ты собирайся тогда, минут через тридцать поедем по магазинам покатаемся. Пора чемоданы паковать!

День прошел в суете и хлопотах, но в целом с отличным настроением. Мы с Лилей совершили набег на торговый центр, посетили СПА, пообедали в уютном ресторанчике и вернулись домой, чтобы собрать чемоданы. С билетом для Верховской вопрос был окончательно улажен, но мне показалось, что цербер не очень-то обрадовался предстоящим выходным. Наверное, тоже мечтал увидеть графа.

Марк звонил один раз. Предупредил, что уезжает в Австрию с сестрой. Обещал, что скоро увидимся, но конкретных дат не называл. Я не наседала. В конце концов, мне и самой надо разобраться с одним крайне важным делом. Пора уже окончательно разрубить этот завязавшийся вокруг моей тонкой шеи гордиев узел, пресечь дальнейшие графские посягательства на мою жизнь и ощутить пьянящий вкус свободы и независимости.

Засыпали мы с подругой вместе на моей кровати утомленные и расслабленные, наслаждаясь молчаливым обществом друг друга, при этом погруженные в собственные мысли. Лиля улыбалась, но я знала, что за напускной безмятежностью подруга грустит. На мое предложение выговориться, Верховская лишь отмахнулась, не желая «тратить слова и эмоции на бездушного слепца».

Мое же сознание и мысли всецело занимал Марк Горский. В своих розовых мечтах я рисовала наш дом с зеленой лужайкой, камином и золотистым ретривером, слюнявящим профессорские ботинки.

Он будет преподавать свою любимую экономику скучающим студентам, а я буду рисовать иллюстрации к детским книжкам, взрослым фэнтези-романам или просто писать портреты необычных людей. Или поступлю все-таки в Суриковку…

Марк верит в мой талант. Он не запретит.

Так и уснули, взявшись за руки, погруженные в себя.

Глава 41

Проснулись мы рано. Впереди ожидал двенадцатичасовой перелет, а потом еще трехчасовая поездка до замка фон Беренгофов.

Удивлял папа. Молчаливый, задумчиво-потерянный. Казалось, он близок к панике, хотя я точно знала, что летать родитель никогда не боялся. Неужели так страшится встречи с графом?

Меня же напротив пропитало ледяное спокойствие и умиротворение. Я была готова к этой встрече. Даже не так. Я ее желала, утратив всякий страх. Зубами выгрызу свою свободу. Клянусь!

Уже на регистрации вдруг поняла, что конечный аэропорт это Инсбрук в Австрии. Но папа объяснил, что оттуда гораздо ближе добираться до графских владений, чем из Мюнхена.

Ровно в десять утра, расположившись в комфортабельных кожаных креслах бизнес-класса, мы взлетели к яркому желтому солнцу, которое с земли скрывали плотные облака.

Негромко переговариваясь, мы с Лилей вспоминали наши приключения в разных городах Европы, в том числе и Германии.

Потом подружка задремала и я, глядя в иллюминатор, самостоятельно воскрешала в памяти яркие события.

Помню, как впервые увидела свою то ли тетку, то ли бабку — не разобрать этих двоюродно-дедовских связей. Короче, родная сестра матери отца — Маргери Шульц.

Мегера, как есть.

Мне казалось, что она застыла во времени, когда женщина была всего лишь приложением к мужу. Будь у нее дочь, мне было бы жаль бедняжку. Но детей у старой тетки не было. А посему ей жутко не терпелось внести свою лепту в мое воспитание.

Неделя муштры по правилам этикета и занудных нотаций вдали от цивилизации мегаполиса, в окружении полей, сараев и лошадей. Если бы не интернет, впору было бы вздернуться.

А потом произошло невероятное событие, имя которому Тео Марчителли. Мировой художник. Знаток языка тел. Повелитель полутеней. Король портретов.

И вот это светило среди современных художников дает единственный мастер-класс по портретной живописи всего в часе езды от родового гнезда Мегеры Шульц, в кафе своих друзей «Марко-Поло».

Он-лайн регистрация. Отбор участников по эскизам. Именные приглашения. Я утонула в суете, трудясь бессонными ночами над этюдником.

И вот, долгожданное приглашение прилетело на мою электронную почту. Поверить в свое счастье не могла.

Осталось решить не менее важную проблему с теткой и ее безудержным желанием внедрить меня в местное общество благовоспитанных благородных немецких детишек.

Это, пожалуй, была самая большая афера, провернутая мной за всю жизнь, когда я реально почувствовала себя неуловимым Фунтиком, хлебнув адреналина на годы вперед.

Но, несомненно, мастер-класс кумира стоил всех усилий.

Жаль, картину потеряла, хорошо получилась, сам мастер Тео хвалил…

Аэропорт Инсбрук встретил потертым мрамором и холодом металлоконструкций. Утомленные перелетом и долгой неподвижностью мы с Лилей разминали шеи у терминала, ожидая багаж.

У самого выхода нас ожидал седовласый старичок в сером костюме, сером пальто, с идеально ровным серым шарфом на плечах и с табличкой «Беккер» в сухих морщинистых руках.

— Лиль, ты посмотри, эти аристократы даже стариков не жалеют — отправили несчастного встречать гостей. Как будто помоложе никого не нашлось! А если он коньки отбросит? — шепотом возмущалась я на русском подруге.

— Гутен абенд! — поздоровался он, вежливо кланяясь и улыбаясь. — Битте — указал он на выход, где молоденький мальчик в форме и фуражке распахивал двери комфортабельного мерседеса премиум класса с восьмиместным салоном из натуральной кожи,

— Майне дамен унд херрен, херцлих вилькоммен! — чересчур активно поприветствовал нас юноша, которому на вид не больше шестнадцати. Однако, раз у него есть права, значит, он точно совершеннолетний. Здесь с этим строго.

— Старики и дети на побегушках! — продолжала сокрушаться я, загружаясь в авто, — А что же нас ждет в их замке? Танцующие карлики? Темнокожие горничные? Гаагского суда на них нет!

— Тихо ты, Вик. Мне кажется, дед нас подслушивает и все понимает!

В высокие ворота замка мы въехали за полночь, однако повсюду горели рождественские огни гирлянд, территорию украшали наряженные елочки, фигурки Санта Клауса, оленей, хвойные венки на дверях.

Стоит признать — красота неописуемая.

Огромное величественное серое здание с острыми пиками крыш круглых башен, разрывающих плотное черное небо витиеватыми флюгерами. Каменные стены, усеянные ровной вереницей узких черных окон, напоминали клавиши рояля, все линии четкие, симметричные, хранящие тайны и загадки. Казалось, толкни створки рукой, и из распахнутой стеклянной души польются звуки историй, наполненных сказками, интригами, любовью, страданиями и сотнями жизней, прошедшими сквозь этот дом, утонувшие в нем и растворившиеся во времени.

Я странным образом испытывала эффект дежавю. Все вокруг казалось новым и знакомым одновременно. Однако, ощущение рассеялось, как только мы вошли внутрь здания.

Уверена, если бы хоть раз видела вживую подобное великолепие — не забыла бы, даже если бы мне хорошенько приложились по голове.

Внутри дом не спал. Какое-то невероятное количество женщин, девушек и девочек изящными бабочками либо пушистыми мотыльками порхали вокруг нас, чтобы поближе разглядеть «ту самую избранницу их ненаглядного графа».

Нас принимали, как долгожданных родственников, вернувшихся с войны в родную обитель. Исходя из гостеприимности домочадцев, я сделала вывод, что можно было с собой хоть целую футбольную команду везти — никто бы слова против не сказал.

Забавно, что приветствуя меня, графские отпрыски стискивали в объятиях Лилю. Я, закрыв ладошкой рот, изо всех сил сдерживалась от клокотавшего внутри смеха, а Верховская, так и не выучившая немецкий, только беспомощно хлопала глазами, бормоча испуганное «найн, о боже, найн!», «я нихт Вика, я Лиля». Моя скромная подруга, не привыкшая к бурным проявлениям эмоций, бледнела, краснела и безумно смущалась.

— Да поняли мы, что ты Лиля, а не Вика! — заявила маленькая бойкая девчонка лет двенадцати, — Просто ты слишком мило стесняешься! А еще ты так сладко пахнешь, что тебя хочется все время обнимать!

После этой фразы все дружно засмеялись и перешли на русскую речь, чем ввергли в шок не только Лилю, но и меня, чего уж там.

Вообще этот женский батальон мало напоминал строгих консервативных немцев. По накалу эмоций — чистые итальянцы, по радушному приему — настоящие русские, по правильности черт лица — истинные арийцы.

Я готовилась к войне. К суровым боевым действием за свободу и независимость Виктории Беккер. Но точно не ожидала встретить такое дружное теплое семейство.

— Ну и где ваш граф? Пусть уже выйдет из сумрака! — оставив сантименты, потребовала я, а папенька, скромно отмалчивающийся, схватился за сердце. Манипулятор. — Хотелось бы посмотреть в глаза женишку.

Повисла неловкая тишина. Если бы в замке были мухи, уверена, было бы слышно, как они жужжат под пятиметровыми потолками, стуча тонкими крылышками о белоснежную поверхность.

— Завтра, милая! Уже слишком поздно и вы, наверняка, устали с дороги. Я покажу ваши комнаты, чтобы вы могли принять душ и хорошенько выспаться. А граф все равно пока не прибыл.

Что ж, подождем до утра.

Тем более, что в душ и в постель хотелось больше, чем воевать.

После твердой фразы, по всей видимости, старшей женщины в этом графском гареме, бабочки, мотыльки, ласточки и прочие прекрасные создания разлетелись в мгновение ока.

Дама, имя которой я не запомнила, провела нас по запутанным лабиринтам коридоров в просторный холл, по разным сторонам которого белели массивные двери с металлическими витиеватыми ручками. Одна — предназначалась мне, вторая — Лиле, третья — главе нашей компании, на удивление слишком тихо скромно себя ведущему папеньке.

Не забыть завтра и с этим разобраться.

За дверьми меня встретила уютная светлая комната, просторная и наполненная свежим воздухом с тонким ароматом живой ели, нарядной и сияющей, притаившейся в углу у реалистичного электрического камина.

Из комнаты вело две двери. Одна — в гардеробную, где уже ожидал меня мой чемодан, одинокий словно сиротка на площади. Вторая — в ванную комнату.

Вообще обстановка напоминала номер в отеле класса люкс, но при этом чувствовался некий уют. Пожалуй, мне приятно находиться здесь.

Горячий душ, поданный прямо в комнату горячий ужин и свежая постель завершили долгий день истинным блаженством.

Завтра. Завтра я разберусь во всем.

Глава 42

Я проснулась невероятно отдохнувшая, ощущая себя принцессой. Яркие лучи сквозь витражные стекла узких окон отбрасывали на мягкий бежевый ковер радужные блики — красные, оранжевые, синие…

Потянулась под толстым теплым одеялом, гадая, который сейчас час. По ощущениям, я проспала часов двенадцать. Потянулась к телефону — 12:30.

Святые угодники!

Что ж меня никто не будет?

Граф, например.

Сразу вспомнила суровые будни у тетушки Маргери, которая сама вставала с петухами, как будто ее ждала утренняя дойка, и меня будила, ибо негоже настоящей леди спать, как бездельнице, она должна привести себя в порядок, пока все спят, и позаботиться о муже и прочих домочадцах. И потом еще весь день бросала на меня смертоубийственные взгляды всякий раз, когда мой рот был готов разорваться от зевоты.

Похоже, что здесь царят более либеральные взгляды на жизнь и женщин тоже принимают за людей. Хотя… вполне возможно, граф просто боится восстания, что не удивительно, при таком-то количестве окружающих его дам! Считай он женщин равными себе, не стал бы мною помыкать, старый хрен!

Так. Надо уже решать как-то свои проблемы.

Пока приводила себя в порядок, пришла Лиля. Вместе обменялись впечатлениями и планами. Затем отправились добывать обед. Ну или завтрак. Потому как по местному времени было еще только одиннадцать.

Зря нам не выдали карту. Блудили минут пятнадцать, пока наткнулись на живого человека.

Вчерашний дедуля поливал орхидеи в прозрачных горшках в просторной комнате, напоминающей столовую.

— Доброе утро, леди, — поприветствовал нас мужчина, естественно, на русском, который всем здесь, очевидно, знаком. И на кой черт, спрашивается, меня заставили учить немецкий?

— Доброе… — протянули мы с Лилей.

— Простите, как к Вам можно обращаться? Боюсь, что вчера не запомнила ни одного имени, — осторожно поинтересовалась я у мужчины.

— Для Вас, леди, дедушка Гера… — улыбнулся добродушный старичок. — Я попрошу подать вам завтрак.

Мужчина вышел, а спустя пару минут пышная розовощекая, невероятно милая женщина раскладывала на столе различные яства.

Ну что ж, как говорится, война войной, а обед по расписанию!

И надо брать «языка», пока не свинтил куда-нибудь. Очевидно же, что дедушка Гера достаточно стар, чтобы знать тут все и обо всех.

— Дедушка Гера, а где же его сиятельство граф? Что ж не выказывает нам радушный прием? Я вроде как невеста долгожданная, а жениха еще в глаза не видела…

Старик хитро прищурился и склонил седовласую голову на бок.

— Молодой граф еще не прибыл. Будет к ужину. Отчего же Вы, Виктория, утверждаете, что в глаза нашего графа не видели? Насколько мне известно, знакомство ваше давнее, романическое…

— Что Вы говорите?! Даже романтическое? Интересно, да… молодой, говорите… А насколько молодой? Ну, хотя бы примерно — от двадцати до тридцати, от тридцати до сорока, от сорока до пятидесяти? У всех, знаете ли, свое понятие на этот счет. И чем старше человек, тем старше и его молодость.

— От двадцати до тридцати, — хмыкнул хитрый лис.

— Уже неплохо. Ну а что же у вас нет фотографии его или, скажем, портретика какого? Посмотреть бы, чтоб, если что, я в обморок не упала при виде его светлости…

— Нет, милая… не располагаю…

— Жаль… Тогда опишите мне его что ли… Пожа-а-а-луйста.

— Высок, плечист, темноволос, кареглаз…

— Это слишком распространенные качества. Даже мой любимый мужчина подходит под это описание.

Старик застыл, словно восковая фигура мадам Тюссо, лишь изредка хлопая маленькими глазками со светлыми редкими ресницами.

— Представляете, да. Люблю другого человека. НЕ графа. Так что зря он это все затеял…

— А правда, что графский род был проклят Викторией Заболоцкой и с тех пор у фон Беренгофов рождаются только девочки? — вмешалась Лиля, почувствовавшая необходимость разрядить обстановку.

— Люди разное говорят… Проклятие… карма… генетика… экология… Но факт остается фактом — за последние семьдесят лет в стенах этого замка не родилось ни одного мальчика.

— Откуда же тогда взялся молодой граф?

— Как же откуда, леди?! Раз вы знаете о проклятии, то знаете и о причине.

— Это потомок пропавшего первенца графа Реджинара?

— Да, это так.

— Как же граф Август нашел его?

— Он и не нашел… В родной дом юношу вернула прабабка, сразу перед тем, как отдала Богу душу.

— Но как же выжил младенец? Его разве не отдали цыганам?

— Хоть Виктория Заболоцкая и находилась далеко от родины, но все же была не одинока. Служанка, которая прибыла вместе с ней из России, чтобы прислуживать молодой графине, младенца втайне переправила к бабке, матери Виктории, в родовое гнездо Заболоцких. Дед и бабка мальчишки официально его усыновили, дали имя Герман, что означает «истинный», «подлинный», «родной», и до конца своих дней хранили тайну его происхождения. Мальчик вырос, женился и обзавелся потомством. У него родились близнецы Альберт и Агата. А у них свои потомки… Вот, собственно, и вся история.

— Прям турецкий сериал!

— Жизнь, юные леди, бывает гораздо запутаннее сериалов. За сим разрешите откланяться, дела-с…

— Поберегли бы Вы себя, дедушка Гера. Не жалеет Вас молодой граф. Еще один минус в копилку его недостатков…

— Ну что Вы, Виктория, поверьте, я быстрее умру, если буду сидеть без дела.

Старичок удалился, а мы с Лилей продолжили завтракать, делясь впечатлениями и эмоциями.

А затем водоворот бабочек и мотыльков закружил нас с неистовой силой. Экскурсия по замку, миллион исторических фактов, куча трудновыговариваемых и еще-хуже-запоминаемых имен, родственных связей, профессий, увлечений, питомцев…

Голова шла кругом.

Мы с Верховской не уставали поражаться тому, что все жены старого графа, к слову сказать, все одинаково бывшие, жили здесь, под одной крышей, вместе с семьями в абсолютном мирном сосуществовании.

Жены, дочки, их мужья, внучки… Замок Винтергартен напоминал собой многоэтажный дом, где все квартиры заселены родственниками.

В жизни бы не поверила, что такое возможно, не увидь все своими глазами…

В суете и веселье незаметно пролетело время. На замок опустились плотные туманные сумерки. Шумное население разбрелось по своим комнатам готовиться к вечернему мероприятию, куда, наконец, и явится этот сказочный потомок голубых кровей.

Скотина.

Семья меня, конечно, очаровала. Но это не повод давать поблажки, хрен знает что о себе возомнившему, тирану.

ПОЩАДЫ НЕ БУДЕТ!

Глава 43

Покупая платье для встречи с графом, я не скромничала. Мною двигало желание показать, что я не собираюсь прогибаться ни под чьи желания! Будь то граф, герцог или сама Королева мать!

Наверняка в своем стремлении я напоминала маленькое насекомое, у которого единственный способ выжить в огромном мире — принять яркий окрас, чтобы желающие его сожрать создания понимали, что перед ними опасная, невкусная, ядовитая пища!

Поэтому на мне ярко-алое, как артериальная кровь на снегу, платье из плотного кружева. Ажурный лиф на тонких бретелях нежно обтягивал небольшую грудь. Я чувствовала, как ткань слега царапает затвердевшие соски, но ее плотность надежно скрывала провокационные пики. От талии платье упругими волнами ниспадало до середины голени. Подклад у наряда был незаметного бежевого оттенка, идеально совпадающего с цветом моей кожи, а потому сквозь переплетения крупного узора казалось, что под кружевом нет ничего, кроме моего нежного обнаженного тела, даже белья.

Макияж с акцентом на губы. Матовая бархатистая помада цвета спелой вишни идеально подчеркнула четкие линии. На глазах водостойкая тушь. Плакать я вовсе не собираюсь, но… хрен его знает!

Среди высокопоставленной публики на панду быть похожей не комильфо!

Для уверенности в себе хорошенько закрепила на голове полюбившуюся мне корону.

Вообще, как утверждает великий Гугл, корона — это мощная психозащита, которая помогает человеку чувствовать свое превосходство в ситуации, где он явно проигрывает.

Обычно мозгоправы работают на то, чтобы снять с человека те или иные короны. Например «корону царя» присущую эгоцентрикам, считающим «я — центр мира, все — для меня». Не мешало бы сбить такой венец с башки графа.

Еще есть понятие «короны мессии», когда человек считает «я сильней и должен всем помочь». Да уж, мне бы спасатель не помешал, но чего нет, того нет.

Поэтому, я вооружилась «короной воина», обладатели которой живут, следуя священному правилу «я всегда привык добиваться своего».

И мне предстояло доказать самопровозглашенному жениху голубых кровей, что он — обычный человек, хоть и граф. Он — центр СВОЕГО мира, но МОЙ мир заканчивается на мне. Мы можем сотрудничать, можем соперничать, но никто не должен ждать, что другой будет следовать его интересам, вопреки своим. Каждый человек — хозяин себе, он сам распоряжается своим телом, имуществом, временем и вниманием.

Себя же я убеждала в том, что могу выйти из любой ситуации по собственному желанию в любой момент, именно в этом моя сила. Я сама устанавливаю условия для себя и могу отказаться от любой выгоды в пользу своей свободы.

Короче говоря, Я — хозяйка своей жизни! И если кто-то забыл, об этом ему должна напомнить моя корона.

Как-то так.

Завершали образ владычицы заморской замшевые, черные как дно колодца в безлунную ночь, туфли на устойчивом высоком каблуке с кокетливыми ремешками из красной змеиной кожи, оплетающими щиколотки как мадагаскарские древесные удавы.

На самом деле, туфли были не натуральные и не очень удобные, зато эффектные. Плюс я не могла упустить возможность посмотреть на графа сверху вниз, если вдруг окажется, что он ниже меня ростом. Такое маловероятно, но было бы приятно задавить его еще и вертикальным превосходством.

Как есть КОРОЛЕВА!

Одобрила я сама себя и отправилась за Лилей.

— Ни хрена себе! — воскликнула подруга, оценив по достоинству образ.

— А то! Пусть не рассчитывает увидеть перед собой скромный нежный цветочек! В ближайшее время здесь будет все полыхать, как очистительный пожар в тропической Саванне!

Лиля, всегда уравновешивающая наш тандем, в противоположность мне выбрала сдержанное нежное платье цвета «лондонского тумана», как утверждал производитель. Дымчато-серо-голубое, словно вода в Темзе, чуть ниже колена, с длинными воздушными рукавами и объемной вышивкой в виде мелких листочков. На хрупкой Лиле оно смотрелось шикарно и создавало образ задумчивой, серьезной, спокойной девушки, далекой от интриг и коварных игр. Впрочем, такой она и была.

Вскоре за нами зашел папенька. Привычно одетый в костюм и с непривычно озабоченным лицом.

— Боишься? — спросила я его.

— Викуль, что бы ни произошло, ты просто помни, что я люблю тебя.

— Угу.

— Если что, я забронировал билеты на самолет и номера в ближайшей гостинице.

— Хорошо. Только не понятно, чего это ты так оперативно переобулся? То с графом договаривался о замужестве, а теперь готовишь мне пути к отступлению…

— Вик, ты же знаешь нашу с мамой историю…

— Пап, не все браки, организованные родителями, оборачиваются искренней любовью и крепкой семьей. Вы вообще исключение из правил!

— Наверное… Просто столько лет ты жила словно в своем мирке, как тепличная розочка… А граф… он был очень убедителен в своих чувствах… И я решил, что раз твое сердце свободно, то вполне возможно, оно ответит взаимностью на его чувства. Как когда-то твоя мать ответила на мои.

— Вот не смей приплетать сюда маму! — разозлилась я. — Она бы точно не стала давить на меня!

— А потом я узнал о вас с Горским… И решил, пусть все идет, как идет. В конце концов, у каждого своя судьба.

— Согласна, пап. Рада, что ты это понял.

Отец неуклюже, как-то по-медвежьи стиснул меня в своих объятиях. Наверное, я уже простила ему все. Роднее человека у меня просто нет. У него тоже. И я уверена, что он искренне желает мне счастья.

Хорошо, что на глазах водостойкая тушь, потому что слезы все же пролились на пылающие щеки.

Глядя на нас, Лиля, лишенная родительского участия, сама разрыдалась, причитая, какая мы крепкая семья, и что мы должны беречь друг друга и никогда не ссориться, после чего последовали уже тройные объятия и слезы в три ручья. Я всего раз видела, когда суровый бизнесмен Виктор Беккер позволил себе безмолвные слезы — на похоронах мамы, поэтому сейчас столь открытое проявление чувств выбивало из меня все обиды на отца.

— Ну все! Пора.

Мы привели себя в порядок и нашей скромной русской делегацией отправились на графские смотрины.

Полный народу зал восхищал великолепием. Огромный по своим масштабам, с высокими панорамными окнами, сияющими, как чистейшие бриллианты, хрустальными люстрами, отражающимися яркими бликами в начищенном до зеркального блеска паркете.

Огромная живая ель, переливающаяся всевозможными огнями, распространяла ненавязчивый аромат зимних праздников. Захотелось почистить мандарин, чтобы в смешении цитруса и хвои почувствовать запах родного дома в новогоднюю ночь.

Небольшие круглые столы, по-домашнему покрытые кружевными скатертями с забавными новогодними принтами, напоминали островки, на которых в изящной посуде разместились угощения. Перед каждой закуской на изящной карточке подписано название и состав.

Вот островок с классическими закусками. Словно произведения искусства на белоснежном фарфоре притаились различные канапе: из мини-картофеля с беконом, из салями с овощами на ржаном тосте, камамбер с клубникой и фисташками, копченый лосось со сливочным сыром, тигровые креветки с ананасами, сыр с голубой плесенью и виноградом, капрезе, пармская ветчина с вялеными томатами, а также канапе с сыром и фруктами.

На соседнем столике разместилось целое ассорти из тарталеток. Мини-волованы с красной икрой, мини-жульены с грибами, тарталетки с греческим салатом, буше с паштетом из куриной печени, тарталетки с икрой палтуса, мини-брускеты с запеченными овощами, с тунцом, с ростбифом и аришоками, тар-тар из лосося с каперсами.

Фруктовый стол: брускеты с клубникой и кремом чиз; с фруктами и ванильным кремом; с запеченным яблоком и корицей; тарталетки с карамболой, персиком и сливочным кремом; хрустальные стаканчики с клубникой, виноградом и киви.

Десерты: всевозможные пирожные, красивые настолько, что даже жалко есть, клубничная и цитрусовая панна-котта, капкейки, муссы, профитроли и слоеные трубочки, суфле, мильфей, чизкейки…

Жутко захотелось есть, но официального разрешения пока никто не давал. И я вдруг распереживалась, что как только появится граф, мне сразу станет совершенно не до еды, а потому едва не расплакалась от того, что не попробую все это великолепие.

И я бы позволила себе стащить хоть что-нибудь, если бы каждый присутствующий в зале родственник не пускал в меня рентгеновские лучи, стараясь разобрать на атомы. А даме в короне не пристало исподтишка таскать бутерброды.

Решили с Лилей немного отвлечься, разглядывая, как ловкие официанты разливают розовое и белое шампанское по хрустальным широким бокалам, возведенным в высокие пирамиды, расставляют кувшины с лимонадами и свежевыжатыми соками, устанавливают на многоэтажные подставки чистые, прозрачные как слеза младенца, стаканы.

И все же перестать думать о еде было сложно.

С нами приветливо перебрасывались любезностями уже знакомые лица с до сих пор незнакомыми именами, приятным фоном играла живая музыка — очаровательный блондин в белоснежном костюме виртуозно ласкал клавиши рояля, а классическая «К Элизе» приятными мурашками растекалась по коже.

Между тем, градус моего внутреннего напряжения крепчал.

Все ждали.

Затаились в преддверии появления славных титулованных особ.

Вот, наконец, широкие двери распахнулись, и в зал протиснулся дедушка Гера. При параде. В каком-то синем то ли пиджаке, то ли мундире, на груди непонятный орден, или брошь — не понять, с сияющей ехидной улыбочкой на морщинистом лице, усыпанном, словно веснушками, рыжеватыми пигментными пятнами.

ТА-А-А-К!

Рядом с ним непонятный припевала в серой тройке, с легким реверансом отрапортовал:

— Уважаемые гости, позвольте представить вам Августа Герхарда фон Беренгофа.

Блядь! Вот ведь старый хрен!

— Делуль, только не говорите мне, что Вы и есть мой загадочный жених! Я, конечно, уважаю старость, но в данный момент с трудом могу контролировать эмоции.

— О, нет-нет, милая, — рассмеялся старик, — Он будет с минуты на минуту.

— Прекрасно, потому что мое терпение на исходе.

— О, а вот и он, позвольте представить Вам своего внучатого племянника…

В распахнутые двери твердой походкой, с суровым, неулыбающимся, до оскомины ставшим знакомым лицом, сверкая черными глазами вошел ОН…

Глава 44

— Виссарион Альбертович Заболоцкий фон Беренгоф!

ВАСЯ БЛЯДЬ!

В-А-С-Я!

Из опустошенной вмиг головы испарилась информация о том, что на моей голове корона, и вся я из себя величественная царица. Пребывала в глухом полнейшем шоке, не моргала, а лишь стояла, ошарашенно разинув рот, словно деревенский дурачок на Масленницу.

Отмерла, услышав нервный смешок Лили за спиной.

— Вася, блядь, какого хрена?! — завопила так, что задрожал хрусталь на люстрах.

Папенька, предвкушая скандал, заранее закрыл лицо руками. А невозмутимый титулованный, мать его, цербер, лишь слегка поморщился на крестьянский русский мат и пожал плечами.

ПЛЕЧАМИ ПОЖАЛ!

СУКА!

— Может, поговорим наедине? — осторожно предположил охранник.

— Отчего же наедине? Тут все свои! И всем, блядь, интересно, каков сюжет у этого детектива! ОСОБЕННО МНЕ!

— Вика, не ори!

— ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?!

— Извини… Но давай ты тоже не будешь ломать комедию. Неужели так и будешь утверждать, что не узнала меня?

— Отчего ж не узнала, УЗНАЛА! Ты, блядь, мой ОХРАННИК!

— Я не об этом.

— А О ЧЕМ?!

— Это со мной ты познакомилась здесь на Зимнем балу вот в этом самом замке, со мной целовалась в темноте в подвале. Я тот, с кем ты полгода переписывалась на Фейсбук, признаваясь в любви, и к кому собиралась уехать, после окончания учебы в университете! Я всегда знал, что это ты! Я видел тебя в тот вечер, хоть и не признался. Узнал по платью и украшению на шее, когда ты садилась в машину со своей теткой Маргери Шульц.

Взволнованные дамы, казалось, не дышали, впитывая каждой клеточкой весь этот ванильный бредовый сироп, льющийся розовым романтическим потоком через рот прямо из расплавленных безумных мозгов Василия.

Тишина была бы идеальной.

Но Лиля хрюкала в кулак, то ли плача, то ли смеясь.

К сожалению, я не могла поступить также. От степени несправедливости и идиотизма сложившейся ситуации меня трясло, словно маньяка на электрическом стуле. Со стороны мое состояние скорее всего напоминало идиопатический синдром Паркинсона.

— Ага… Мгм… — емко выдала я, потира виски. — Во-первых, Виссарион, мать твою, Альбертович, я никогда не была на балу. Ни на Зимнем, ни на Весеннем, ни на Летнем! Как-то раз в пятом классе приглашали на Осенний, НО Я ВСЕ РАВНО НЕ ПОШЛА! — взвизгнула я, но тут же себя осадила, глубоко вдохнула, медленно выдохнула и продолжила, — Во-вторых, в этом самом замке я в первый раз и без понятия, где тут подвал! Ну и в-третьих, МЕНЯ НЕТ НА ФЕЙСБУКЕ, ВАСЯ!

— Вика, глупо отпираться, я видел тебя, я знаю, что это была ты!

— Да? А почему не Анджелина Джоли? Не нашел на Фейсбуке? А, да… Она ж не девственница!

Графеныш заметно начал нервничать, желваки на его скулах вращались словно каменные жернова доисторической мельницы. Если бы не всхлипывание Лили за спиной, слышала бы, как скрипят.

— Вась, я не собираюсь тебе ничего доказывать, — уже более спокойно сказала я, — Понятия не имею, когда и кого ты видел, с кем целовался и переписывался, да даже и будь это я, ВСЕ! КОНЕЦ ИСТОРИИ! Я люблю другого человека и не намерена позволять кому-либо вмешиваться в свою жизнь. Я не выйду за тебя замуж. Не стану частью твоего нетипичного дружного семейства. Н-И-К-О-Г-Д-А!

Кажется, где-то глубоко, внутри себя, Вася был готов услышать это. Однако, все равно стоял с печальным видом брошенной у поезда Каштанки, смотря в никуда. Хмурился и что-то определенно обдумывал. Видимо пытался определить, где его дедуктические способности дали сбой. Что ж, тебе действительно есть, над чем подумать!

Легкий ропот пошел по рядам, и на меня устремились недовольные осуждающие взгляды женщин и их мужчин, чьему любимцу, другу и родственнику я посмела разбить влюбленное аристократическое сердечко.

Даже абсолютно уверенная в своей правоте, я почувствовала укол совести, хотя МНЕ стыдится было нечего. Все же захотелось провалиться сквозь паркет и очутиться в горячих объятиях Марка, получая нежное утешения и похвалу за проявленную твердость, сдержанность и правильность совершенного поступка.

Высокие деревянные двери, скрипнули старой телегой, и в зал, словно рыцарь в сияющих доспехах, влетел мой любимый Горский, позади которого, зеленая, как малосольный огурчик, переминалась с ноги на ногу его типа сестра Гретхен!

ГОСПОДИ, СПАСИБО!

— Марк! — кинулась я в его объятия, шепча в душистую шею — Забери меня отсюда, этот граф абсолютный ПСИХ!

Профессор окинул всех присутствующих своим фирменным трудноопределимым взглядом, хотел было открыть рот, но его опередил дедушка Гера, будь он неладен.

— Ох, милая, похоже, вы все же станете частью нашего нетипичного, как вы выразились, дружного семейства.

Я оторвалась от любимой широкой груди и, вопросительно выгнув бровь, уставилась на старика.

— Вижу, вы уже знакомы, но все же, позвольте представить вам еще одного своего внучатого племянника — Марка Робертовича Горского.

Глава 45

Я медленно отступала назад. Шаг, еще шаг…

Пока моя задница не уткнулась в стол с напитками. Переливчатый звон хрусталя отвлек от застывшей в пространстве картины, где два братца, резко начавшие обретать схожие черты, и мой папенька среди них слегка, совсем чуть-чуть, виновато смотрели на меня и не шевелились.

Вообще весь зал затих, словно мать-природа перед грозой. Бабочки притаились, мотыльки прикрыли изящными ручками рты, дабы не уронить на паркет отвалившиеся челюсти, ласточки попрятались за спины своих самцов.

Я взяла с верхушки пирамиды изящный бокал с розовым шампанским и залпом выпила напиток до дна.

Игристое вино затупленными швейными иглами покалывало нёбо, пенилось в стиснутом легким спазмом горле и, проваливаясь вглубь ошарашенного организма, обжигало пищевод, оставляя после себя нежное ягодное послевкусие.

Отставив пустую посуду, взяла еще один бокал и вновь осушила. Наконец, приятное тепло побежало ласковыми волнами по рукам, ногам и позвоночнику, концентрируясь в районе солнечного сплетения, укрывая согревающей волной оголенные нервы, притупляя сознание.

В абсолютной тишине обернулась к соседнему столу. Радужно-яркие закуски больше не манили. Желудок скрутило до желчной тошноты.

УБЛЮДКИ.

Я тяжело дышала, чувствуя, как дрожат мои напряженные плечи и ослабевшие колени. Последние, к слову, были готовы выгнуться в обратную сторону, дабы превратить меня в кузнечика и в два прыжка унести с этой ярмарки слабоумия и предательства. Внутри, под ребрами, там, где обычно пульсирует мое сердце, словно мощный энергетический шар росли гнев, обида, разочарование. Я смотрела на мужчин перед собой — Вася, папа, Марк… И хотела кричать, грязно материться и бить посуду об их головы.

Взглянула на пустой бокал в своей руке, представляя, как запущу им в любого из предателей, наслаждаясь его болью. Перед глазами красным неоном вспыхнула мысль «Давай! Не щади никого!». А потом вдруг стало жаль. Жаль красивую, изящную, наверняка дорогую вещь, а еще больше жаль прекрасных добрых бабочек, что своими нежными лапками будут собирать тонкие осколки с паркета. В чем они виноваты?

Ни в чем!

Под напряженные взгляды мужчин, что казалось, считывают с меня мысли, как лозунги с майского транспаранта о субботнике, отставила хрусталь в сторону.

Обернулась в поисках другого оружия.

Хотела бросить в предателей фарфоровое блюдо с тарталетками, однако, христианское воспитание не позволило портить еду, сочтя подобный жест кощунственным. Зачем мне лишний грех на душе-то?

Правильно.

Незачем.

Хотела кричать. Так громко, чтобы лопались барабанные перепонки в благородных ушах и из них била фонтаном голубая кровь. Хотела бить со всей силы их отчего-то невеселые лица, царапать небритые и гладко выбритые щеки, рвать одинаково темные шевелюры и плевать в одинаково черные, воистину братские, блядские, глаза!

Но силы разом покинули мое тело, образуя внутри зияющую пустоту.

Холодное, бесчувственное НИЧТО.

— Ты, ты и ты, — ткнула в каждого пустым бокалом, — Каждый из вас мог рассказать мне правду… но не захотел… Вы предпочли наблюдать за мной, как за подопытной крысой в стеклянном лабиринте, что бегает по кругу, повинуясь инстинктам, ищет выход, натыкаясь на препятствия, бьет себя током, грызет пенопласт… Мучается, решая жизненно важную для себя проблему, не зная, что служит лишь развлечением для больших взрослых дяденек. Лекарством от их скуки. Таблеткой от бытового однообразия. Один великодушно назначил меня любовью всей своей жизни… придумал красивую историю… придумал мое в ней участие… сам поверил… и принялся перекраивать МОЮ жизнь ПОД СЕБЯ. Без спроса. Без объяснений. Без вариантов. Просто потому, что где-то когда-то видел меня, что-то понял, о чем-то догадался… Да, Вася? Знаешь, что хочется тебе сказать? — ВЫНЬ ГЛАЗА ИЗ ЗАДНИЦЫ!

Парень напрягся и поднял на меня свои ошарашенные графские очи. Кажется, до кое-кого стал доходить весь масштаб собственного фиаско.

— Вика, я… — начал было Виссарион, мать его, Альбертович.

— ТЫ ЗАТКНИСЬ, ВАСЯ… Второй из вас решил, что я со своими надуманными глупыми проблемами не стою серьезного внимания, не стою искренних глубоких чувств. Подумаешь, влюбленная дурочка… перебесится… сохранить хорошие отношения с братом гораздо важнее… Да, Марк?… Кстати, пока у нее башню рвет от безвыходности, можно и поразвлечься втихаря… Добавить опыта, чтоб могла порадовать любимого братишку… Главное, чтоб девственницей при этом оставалась. А то порченая игрушка не сгодится на роль графской избранницы…

— Вика, — дернулся навстречу Марк.

— СТОЙ, ГДЕ СТОИШЬ, ГОРСКИЙ!

Надо же, какой послушный.

— Тебе, папа, мне тоже есть, что сказать. Вернее спросить. ЗА ЧТО? Нет, не так. ПОЧЕМУ? Почему ты счел меня настолько никчемной, не способной самостоятельно найти свое место в жизни, определиться с профессией, встретить любовь, выйти замуж? В твоих глазах я так глупа и ничтожна, что ты позволил постороннему человеку решать все за меня…

Горячие слезы струились по щекам, капая холодными каплями на ключицы. Не знаю, в какой момент сорвало эту эмоциональную плотину, но с каждой пролитой соленой каплей, с каждым вытолкнутым из горла звуком, я истончалась, испарялась, таяла.

— С одной стороны слепой идиот, с другой стороны бездушный предатель и в центре всего этого мой собственный отец. Смотрю на вас и вижу глупых мальчишек, которым в руки попалась кукла. Одному хочется в нее играть, второму раздеть, третьему оторвать голову и убедиться, что она пустая… Найдите себе новую игрушку, детки. Я покидаю эту песочницу. Видеть вас больше не могу.

Н-Е-Н-А-В-И-Ж-У!

Я разворачиваюсь и, стуча кэблами, несусь куда-то через весь, мать его, зал, огромный, как футбольное поле. Ритмичные звуки шагов гулко резонируют, эхом возвращаясь обратно. Прочь! Отсюда! БЕЖАТЬ!

У противоположного выхода меня нагоняет Лиля.

— Вика, постой! Мне нужно тебе кое-что объяснить…

— Я и так все поняла, Верховская! Не трать слова!

Глава 46

ВИССАРИОН

Как только две одинаковые тонкие светловолосые фигурки, двигающиеся в такт, скрылись в темноте за дверью противоположного выхода, угнетающая тишина взорвалась громкими возгласами, возмущением, обсуждением…

Но в моей голове набатом били слова Вики — «я не никогда не была на балу», «меня нет на Фейсбуке», «ВЫНЬ ГЛАЗА ИЗ ЗАДНИЦЫ!».

Ох, милая, да я весь там. Не только глаза.

Какого хера происходит, а?

???

Шквалом тяжелых камней посыпались одна за другой мысли, от которых неприятным жжением скручивало внутренности.

НЕ ОНА!

Я ошибся! Все это время принимал Вику за другого человека! Как, блядь, это получилось?!

Мысли потерялись, как только на меня обрушились кулаки Марка. Четкие, болезненные, точные, в челюсть, в ребра…

— Ты, блядь, клялся, что она любовь всей твоей жизни! — удар, — Что у вас все взаимно! — удар, — Что как только она все узнает, то будет счастлива, что все так сложилось! — удар, — Узнала?! — удар, — Где же, блядь, ее счастье?

Виктор Беккер пытался оттащить Марка, ему на помощь подоспели ошарашенные родственники. На их памяти — это наш первый скандал, да еще и драка.

Поведение брата вообще за гранью.

Всегда сдержанный Марк, чувства которого едва ли не с рождения были скрыты непроницаемой маской даже для меня, превратился в настоящего разъяренного зверя.

Мне надо с ней поговорить! Потому что я НИХЕРА не понимаю!

Пока мужчины держали брата, а женщины ошеломленно ахали, я выбежал из зала вслед за девчонками, которых, естественно, и след простыл.

Все равно найду!

Мозг лихорадочно принялся вспоминать и заново сопоставлять факты.

Первое. Шесть лет назад Виктория Беккер была приглашена на Зимний бал в Винтергартен. Администраторы, принимающие гостей, зарегистрировали девушку и записали контактный телефон для связи в случае возникновения чрезвычайной ситуации.

Второе. Девушка, которую я обнаружил на нижних этажах замка, чисто, без акцента или каких-либо ошибок говорила по-русски. Она и сама призналась, что русская. А Виктория Беккер была единственной девушкой из России, которая присутствовала в тот вечер в замке, не считая моих многочисленных родственников. Даже среди нанятого персонала русских не было. Я проверял это после нашей странной встречи в аэропорту!

Третье. Я почти полгода переписывался с этой девушкой из подвала. Ее ответы не оставляли сомнений, что это она. Так как же она может быть не Викторией Беккер, если именно ее телефон был указан в контактной карточке администраторов?

И четвертое. Самое главное. Я ЕЕ ВИДЕЛ! Собственными глазами! На расстоянии нескольких метров! В этом чертовом синем платье!

Где и в чем я ошибся?!

В аэропорту я думал, что Вика не поняла, что я это я, парень из переписки. Перепутала с кем-то. Мало ли? А перестала общаться, потому что думала, что я не пришел, хотя на самом деле просто очень сильно опоздал.

Не знаю…

Чем больше я вспоминаю девушку из переписки, тем очевидней неоспоримая разница между ней и Викой. Кто ты, загадочный мой лотос?

Мысли в голове скрипели старой советской каруселью в захолустном парке. Меж тем, ноги сами несли куда-то…

ЕЕ присутствие почувствовал мгновенно. Кожей, на которой зловеще приподнялся каждый волосок. Нервной дрожью в пальцах, заставляющей сжимать их в кулаки. Ледяными мурашками, марширующими на острых шпильках с металлическими набойками, вдоль позвоночника.

И этот, сука, запах.

Забытый.

Почти исчезнувший из памяти.

Стертый временем, вычеркнутый из уравнения…

Родной… счастливый… летний…

Глава 47

ОНА стояла спиной ко мне, обхватив себя за плечи, и смотрела вниз, в подвал, где и по сей день размещены запасные генераторы. Слегка дрогнула, услышав мои приближающиеся шаги, но сразу расслабилась, как будто тоже узнала.

— Я стояла здесь, когда ты запустил первый генератор, и подвал осветили мутные желтые лампы. Видела тебя. Узнала, как ты выглядишь… Я вовсе не собиралась убегать, просто телефон… он снова и снова разрывался, и это означало, что мне срочно надо торопиться…

Коридор и сейчас был тускло освещен мутными желтыми лампами, и девичья тонкая фигура отбрасывала жуткую длинную черную тень. Мягкий голос проникал под кожу, а я старался сопоставить его с голосом из прошлого, но ничего не выходило. Слишком много раз слышал его в последнее время, и ассоциируется он теперь только с хозяйкой из настоящего, а не с воспоминаниями из прошлого…

— Знаешь… — тихо говорила она, — Если бы мы не играли в эти игры с тайнами, если бы хотя бы раз осмелились назвать собственное имя… Господи, мы же жизнь человеку испортили!

— Когда я впервые увидел тебя… смешную, тонкую, пытающуюся танцевать сложный вступительный полонез в своем пышном длинном платье, в котором путались ноги… первое, что ты напомнила мне — это Синий Лотос… Забавно… Его еще называют Нильская Кувшинка… Египетская Небесная Лилия… Кстати, он обладает наркотическими свойствами. Так что ты, словно этот лотос, мгновенно въелась под кожу, довела до эйфории и вызвала смертельную зависимость… Лиля…

— Это все похоже на затянувшийся нелепый сон…

— Я совершенно не могу понять — КАК? Как вообще так вышло?

— В тот год Вика действительно гостила у тетки. Когда на ее имя пришло приглашение для племянницы, Маргери Шульц едва не обезумела от счастья. Такая возможность представить родственницу обществу… К сожалению, Зимний Бал совпал с мастер-классом Тео Марчителли.

— Кого?

— Тео Марчителли, — по буквам выговорила Лиля, — Викин любимый художник, мог бы и знать… ЖЕНИХ… На какое из двух мероприятий пойти, вопрос не стоял. Осталось решить, что делать с теткой. Но Вика была бы не Викой, если бы не выдала очередную безумную идею гениальную в своей простоте. Тогда Вика позвонила мне… Родители даже рады были отпустить меня на денек к подруге и прогуляться вдвоем по праздничной Баварии.

— И ты прилетела в Германию?

— Я уже была здесь… В Мюнхене… Рождественский тур… Подарок родителей к новому году… В общем, план был прост до идиотизма. Я еду на бал под именем Вики, она едет на свой мастер-класс к художнику…

— Но кто-то же мог заподозрить подмену?

— Маскарад… Разве ты забыл? А по комплекции и росту мы не сильно отличаемся, как ты успел заметить. Плюс тетка задерживалась где-то и не успевала к началу, а ее мужа Вика каким-то немыслимым образом склонила на свою сторону… Я приехала к ним в поместье, надела ее парадное синее платье и вместе с дядюшкой отправилась на бал, как долбаная Золушка.

— Так… Хорошо… Но как быть с тем, что я видел Вику? Своими собственными глазами.

— Конечно, видел… Когда свет погас, тетка забила тревогу. Муж сдерживал ее до победного, но та, как чувствовала неладное. В общем, я собиралась прошмыгнуть на улицу и там дождаться Беккер, пока она неслась в такси в сторону Винтергартена. Потом встретила тебя…

— А потом ты убежала.

— Да. Вика подъехала и ждала меня у центральных ворот, в которые ее, естественно, никто не впускал. Дядька, храни Господь его душу, подсказал племяннице, как незаметно попасть на территорию…

— Колоновидные туи у Западной Башни…

— Угу… В принципе, эти туи, все, что видела Вика в тот вечер, ну и темный фасад замка. Переодевались мы там же, в зарослях. Обменивались одеждой, дрожа и заикаясь. Так холодно, как тогда, мне в жизни не было. До сих пор удивляюсь, как мы не заболели. Выжили на одном адреналине… Вика из кустов пошла в сторону толпившегося у крыльца народа, я уехала на привезшем ее такси в поместье Шульц. Мы тогда смеялись до самого утра…

Я не верил собственным ушам. Две маленькие лисички облапошили всех кругом. Облапошили МЕНЯ.

— Но переписывался-то я с тобой, а Лиль?

— Со мной… — выдохнула она.

— Тогда еще вопрос. Что произошло в аэропорту?

— О… Я расскажу тебе, что произошло в аэропорту… Я прождала тебя больше двух часов…Думала, уже не придешь. Но ты явился. Такой весь красивый, хоть и взъерошенный, как воробей. С цветами…

Лилин голос оборвался, и она замолчала, словно пытаясь взять себя в руки… судорожно всхлипнула и продолжила…

— Я все видела… Я сидела ПРЯМО ПЕРЕД ВИКОЙ, смотрела на тебя в упор и улыбалась, как блаженная идиотка, пока ты, выпученными влюбленными глазами, словно молочный теленок, пускал слюни на мою лучшую подругу, не замечая никого и ничего вокруг. Я была для тебя пустым местом. Невидимкой… Дальше — больше. Ты заговорил…

— И ты подговорила ее меня отшить?

— Когда бы я успела по-твоему?

— Значит, она уже знала, что я это я?

— Ничего она не знала. Она тогда вообще жила сама в себе. Готовилась поступать в Суриковку. Искала натурщика с идеальным лицом для конкурсной работы. В России не нашла. Решила попытать счастье среди французов, пока ждем самолет. Кинула срочный клич на каких-то своих художественных форумах, прикрепила геолокацию, обещала тысячу евро красавчику за час позирования. Тебя приняли за претендента номер пять… Вот вы и поговорили, каждый о своем…

— Почему тогда ты не остановила меня? Почему не сказала, что ты это она? Ну, то есть она — это ты? Что я ошибся?

— А ты помнишь, что сказал?

— Что?

— Что ты всегда знал, как она выглядит! Все время, что мы общались, ты любил другого человека! В чем-то похожего на меня, но ДРУГОГО. ЕЕ ты представлял, когда вспоминал наш поцелуй… ЕЕ лицо воображал, засыпая, просыпаясь, посылая мне сообщения с признаниями. Говорил, что при встрече не сможешь разочароваться, а сам уже полюбил чужую внешность… Поэтому я решила все закончить. Поэтому заблокировала страницу. Не хотелось унижаться и дальше.

— Боже, Лиль, какая ты глупая…

— Ты зато самый умный!

— А что же Вика? Почему ты не сказала ей обо мне, когда увидела нас вместе? Решила наказать подругу?

— Ты псих? Я понятия не имела, что граф и ты одно лицо! Я думала, ты работал в тот вечер в замке. Кем-то вроде помощника или охранника. Думала, именно поэтому и к Вике в охрану тебя взяли, потому что опыт есть… И мне было интересно… Хотя и обидно, что даже после всего, через столько лет, ты нашел ее и прилетел на крыльях любви…

— И это все? Поэтому ты ей не рассказала?

— Честно? Наслаждалась твоим несчастным видом… Наблюдала, как ты смотришь на нее влюбленными щенячьими глазами, а ей пофиг. Творит, что хочет. Решила переспать с профессором. Потом в него влюбилась. И так мило поделилась этими новостями с тобой… Знаешь, тогда, в машине, я упивалась твоим отчаянием. Мне казалось, это справедливо. Раз страдаю я, то должен страдать и ты. Знай Вика правду, она накинулась бы гарпией, душу из тебя вытрясла, кровь выпила и мозг вынула, но это была бы не та месть…

— Насладилась местью чужими руками?

— Насладилась…Только знаешь что, вот мало тебе.

— Мало?

— Мало!

— А ты жестокая, котенок!

— Вот давай теперь без всяких «котят», «деток», «заек», «малышей» и прочих обезличенных названий!

— Хорошо. Ты жестокая, Лиля!

— А ты ТИРАН, Василий! Или как мне тебя называть? Виссарион?

— Котик… зайчик… малыш… мне все нравится.

— Мгм… Охренеть просто! Ты заставил ее год прожить в чужой стране! Учиться ненавистной профессии! Хранить девственность! Это как вообще?

— Я психанул.

— ТЫ ПСИХАНУЛ?

— После того, как она меня отшила в аэропорту…

— О-о-о… Бедный мальчик! Отшили его величество!

— Согласен, перегнул…

— ПЕРЕГНУЛ? Котик, ты охренел?!

Общение выходило за рамки мирной беседы. Каждый из нас был на взводе, словно пружина в пистолете, готовый в любой момент разжаться, послав оппоненту пулю в лоб.

Лиля мерила шагами коридор. Туда-сюда. Туда-сюда. Как маятник Ньютона. Я ворочал вслед ей голову. Влево-вправо. Влево-вправо. Словно судья на чемпионате по настольному теннису.

Каждый из нас активно, я бы даже сказал агрессивно, жестикулировал. Ее глаза горели. Ее щеки пылали. От ее тонкого тела исходили горячие волны, и мне все сложнее было держать себя в руках и не терять нить разговора. Надо разобраться во всем здесь и сейчас!

— Я хотел, чтобы Ты выполнила все свои обещания! Точнее она выполнила все твои обещания. Сложно жить в Германии без знания языка. Со школой этой вообще все закрутилось… Я узнал, что Виктор Беккер делал запрос в благотворительный фонд, чтобы ему помогли с операцией для жены. Мы встретились. Елена уже тогда была слаба, но Вика ничего не знала. Мать просила сохранить все в секрете, тогда я и предложил ей место в школе на время, пока мать не пройдет курс лечения и реабилитацию. Беккеры охотно согласились…

— Как благородно. Чужими руками свои желания исполнять. Да, зайчик?

— На счет института… Мы все обсуждали в переписке, Лиль. Ты сама не знала, чего хочешь. Я просто подтолкнул. Мы ведь так и планировали.

— Мгм…

— Лиль…

— Дальше-дальше. Что на счет девственности скажешь?

— Что тут скажешь?! Ты — моя. Я не собирался никому тебя отдавать.

— ТВОЯ?

— Конечно. Это твои слова, цветочек. Я буду первым во всем, ты обещала. А после этого навсегда вместе.

— А если я скажу тебе, что не девственница?

— Я тебе не поверю.

— Почему?

— Чувствую это.

Лиля презрительно закатила глаза, а мне до боли в челюсти захотелось стереть эту маску с ее лица своими губами.

— Знаешь, что было самое ужасное в твоей мести?

— То, что она влюбилась в твоего брата?

— Самое ужасное было в ней разочаровываться. Каждый день я смотрел на Вику и не узнавал в ней девчонку, в которую отчаянно влюбился. Не понимал, куда делась мягкость, нежность, скромность… Впервые увидев меня в кабинете отца, Вика пообещала залезть ко мне в штаны, как предыдущему охраннику. Она кричала, материлась, как сапожник, вела себя, как взбешенный токарь после недельного запоя. Творила какую-то дичь! Каждый раз я снова и снова пытался отыскать в ней тебя… не понимая, что это в принципе не возможно.

— И ты ни разу не усомнился?

— Нет. Почему-то было проще поверить, что она сошла с ума…

— Ты не имеешь права так о ней говорить!

— Согласен. Я очень перед ней виноват. Мы оба виноваты.

— Виноваты…

Девушка совсем раскисла. Опустив плечи, Лиля замолчала, задумавшись о чем-то. Наверное, винила во всем себя, жалея подругу.

А все, чего хотелось мне, это вернуть, наконец, свою любовь туда, где ей самое место — в мои объятия.

Протянув руку, я щелкнул выключателем на стене. Коридор погрузился во мрак. Каким-то шестым чувством я ощутил, как напряглась Лиля. Притихла. Перестала дышать.

В два шага я оказался рядом и сгреб тоненькую фигурку в объятия. МОЯ. РОДНАЯ. НЕЖНАЯ.

— Знаешь, Лиля… — прошептал я, прижимаясь щекой к ее виску, — Если в конечном итоге, все привело к тому, что я снова здесь, снова с тобой… то я ни о чем не жалею.

И сделал то, о чем мечтал последние шесть лет. Накрыл ее нежные мягкие сладкие губы глубоким, жадным, голодным поцелуем, наслаждаясь тихими стонами своего, наконец-то, найденного Лотоса…

Глава 48

ВИКА

ГОСПОДИ ЗА ЧТО?

Я бреду по лабиринтам коридоров одинаково обшитых деревянными панелями, не разбирая и не запоминая дороги. Четкие повторяющиеся движения во время ходьбы помогают справиться с внутренней агонией, трансформируя энергию от шквала эмоций в механический процесс. Кажется, если я остановлюсь, то утону в собственных слезах.

Больше всего жалею о том, что показала свою слабость. Расплакалась, как ребенок. Доказала свою эмоциональную незрелость, неспособность держать под контролем свои чувства.

Нет, сказала все по существу. Здесь я собой могла гордиться. Но вот то, что при этом рыдала белугой, травило и огорчало с новой силой.

Надо было держать марку! Сохранить достоинство. Смотреть на них свысока, а не размазывать сопли по щекам.

Размышлять о себе в таком ключе легче, чем обдумывать поведение окружающих меня людей. Все же, когда ругаешь сам себя, плакать почему-то хочется меньше. Уверена, начни я себя жалеть, как горько-соленую плотину уже будет совершенно невозможно сдерживать. И тихие всхлипы обернутся громкими истерическими рыданиями с желанием биться головой о стены.

А я уже достаточно опозорилась.

Один из темных коридоров вывел к винтовой каменной лестнице. Отполированные за годы ступеньки мягко поднимали вверх. В редких маленьких окошках бледным пятном мерцала мутная луна.

Шаг за шагом. Шаг за шагом. Потеряв счет времени.

Не заметила, как дыхание сбилось, слезы высохли, а глаза уперлись в массивную деревянную дверь с металлическими петлями. Пришлось приложить немало усилий, чтобы отворить ее. За ней — небольшая лестница, словно на чердак.

Открывшаяся комната выбила все мысли из головы сказочным великолепием. Я поняла, что нахожусь в одной из круглых башен замка.

Небольшое помещение идеальной формы не имело углов, равно как и самих стен. Вместо них огромные панорамные окна на металлическом каркасе и такой же прозрачный сводчатый потолок.

Миллионы звезд смотрели прямо в мою растерзанную душу, подмигивали бело-голубыми искрами, безмолвно забирали печали. Полная луна тускло-желтая, как кусок сливочного масла, рассеянным светом обнимала мои плечи и гладила робкими лучами по голове, путаясь в волосах. Казалось, сам воздух здесь заряжен космической энергией. И я, вдыхая этот далекий и в то же время пропитывающий все вокруг свет, сама наполнялась сиянием бесконечного незыблемого спокойствия ночного неба.

В центре помещения располагалась комфортная продуманная зона. Широкий полукруглый диван, на ощупь бархатный и мягкий, с множеством подушек, перед ним круглый столик с водруженными на него разнообразными толстыми свечами, на полу мягкий пушистый ковер.

Скинув неудобные туфли, ступила на теплую шерстяную поверхность и почувствовала нереальное наслаждение. Поймала себя на мысли, что это первое физически приятное ощущение за весь этот гребаный вечер.

Вторым приятным ощущением стало избавление от короны. Сразу так и не оценишь, насколько она тяжелая и давит. На голову, на мозг, на плечи, на позвоночник… Избавившись от тяжкой ноши, я как будто даже расслабилась. Позволила себе быть простой смертной. Нежной девушкой, обиженной коварными мужчинами. Страдающей и плачущей.

И, знаете, ругать себя за это больше не хотелось.

Надо же, казалось бы, такая незначительная деталь, всего лишь недорогой аксессуар, а довлеет так, что сами собой вырастают завышенные требования.

Устроившись на уютном пружинистом диване, позволила себе расслабиться окончательно. Физически и морально вымотанный организм требовал перезагрузки. Думать о произошедшем я сама себе запрещала, берегла остатки нервов.

Я смотрела в прозрачные окна на простирающиеся дали, голые деревья, пологие склоны, присыпанные белой пудрой скудных осадков и далекие желтые огни соседней деревушки, скользила взглядом по виднеющемуся вдали старому хвойному лесу, черному пятну незамерзшего озера и… ни о чем не думала.

Кажется, я достигла нирваны.

Внутри не осталось ни желаний, ни боли, ни страданий…

Мир застыл вокруг. Застыло время. Застыла я.

Из состояния глубокого ничего меня выдернул странный грохот и невнятное чертыхание. Кто-то явно намеревался нарушить мое уединение.

Сначала из мрака показалась темная макушка, затем стройная фигурка и тонкие руки, которые удерживали плетеную корзину.

Гретхен.

Увидев меня, девушка как будто удивилась.

— О. Привет. Тебя там все ищут. — бодро сказала будущая мамочка, скидывая свои балетки и направляясь прямиком ко мне.

— А ты, стало быть, нашла, — буркнула ей в ответ.

— Пфф… Вот еще! Ты и так меня достала за последние дни, — комната освещалась лишь луной, но я отчетливо разглядела, как девица капризно закатила глаза.

— С чего бы это? Мы даже не общались.

— Ой, твой Горский весь мозг вынес, возомнив, что он Пиноккио, а я его Совесть. Больше суток в пути! Клянусь, я блевала не столько из-за токсикоза, сколько из-за нудных монологов, которыми он меня пичкал!

— Он НЕ МОЙ.

— Как скажешь, подруга.

— Знаешь, я не хочу о нем говорить. Вообще говорить не хочу…

— И слава богу! Я и не собиралась! Я, кстати, Гретхен. Но ты можешь звать меня Грета.

— Вика.

— Ха! Думаешь. Хоть кто-то здесь не знает твоего имени?!

Я обиженно надулась. Грета и не думала проявлять сочувствие, участие или поддержку. Кажется, ее вся ситуация забавляла и раздражала одновременно.

Она поставила корзину на столик и принялась выгружать из нее прямо на диван пластиковые контейнеры с едой, аналогичной той, что служила угощением на вечере.

Той, что мне так и не довелось попробовать.

Грета снимала крышки, и воздух наполнялся ароматами еды, заставляя ощущать смертельный голод.

Все морально-этические и душевные переживания растворились в желудочной кислоте, оставляя лишь острое желание есть. Базовое. Инстинктивное.

Грета, словно радушная хозяйка банкета, плюхнулась напротив меня со словами «налетай, подруга».

Несколько минут мы безмолвно поглощали деликатесы. Клянусь, еще никогда еда не приносила мне столько удовольствия. Она словно лечила мои внутренние раны. Затыкала дыры от осколочного ранения разбитым сердцем.

Недаром говорят, сыт — весел, а голоден — нос повесил.

С каждым кусочком колбасы жизнь неумолимо становилась лучше.

И в голове стала проскальзывать мысль, что все не так уж и плохо.

— Знаешь, где мы? — спросила Грета, жуя фруктовое канапе в прикуску с пармской ветчиной.

— Где?

— Трауэр-турм!

— Башня Скорби?

— Угу.

— Тут слишком красиво, чтобы скорбеть…

— Это теперь. Раньше тут держали нерадивых жен, непослушных дочерей и строптивых невест графы фон Беренгофы. Дедушка Гера тут все переделал, но сути своей это место не изменило. Мы все сюда приходим грустить…

— Тебе грустно, Грета? Ты поэтому сюда пришла?

— Ну… не то чтобы погрустить… там внизу все с ума посходили… бесят… хотела пожрать в тишине и зарядиться космосом.

Он ее откровенности и простоты общения веяло семейным теплом, словно мы давно друг друга знаем и для нас совершенно обычное дело сидеть здесь и есть в темноте, словно тараканы.

— Что будешь делать теперь? — спросила Грета, осторожно поглядывая на меня из-под густых черных ресниц.

— Не знаю, — совершенно честно ответила я.

Мой голод давно утолен, а Грета продолжает поглощать закуски, как не в себя, жмурясь при этом ласковой кошечкой. Расквитавшись с едой, она смахнула опустевшие контейнеры обратно в корзину и, словно заправский фокусник, извлекла откуда-то снизу огромный плюшевый плед.

Зажгла толстые белые свечи. Вытянула термос и налила в его крышку ароматный травяной чай.

Так мы и сидели, погруженные в собственные мысли, укутанные тишиной и плюшевым коконом, попивая чай из одного стакана.

Но вновь идиллию вечера нарушил грохот с лестницы, и вскоре показалась темноволосая голова на широких плечах…

Глава 49

— Пошел вон отсюда, Марк! — завопила Грета прежде, чем я успела что-либо сообразить. — Это женская территория, Горский. И всем, у кого больше одной головы, вход сюда воспрещен!

— Вика здесь? — взволнованно спросил Марк, а мое глупое сердце забилось чаще — ИСКАЛ.

— Вика здесь, да не про твою честь! Вали, давай!

— Вик, малыш, давай поговорим? — настойчиво предлагал Марк, однако, попыток приблизиться не совершал, словно мы находились под защитой внутри магического очерченного мелом круга.

— А нет никакого малыша, Марк Робертович, — спокойно ответила ему я, поражаясь собственной выдержке, — Сдох, отравленный ложью и предательством.

— Вика…

— Марк, клянусь, если сию минуту ты не унесешь отсюда свои ноги, меня стошнит прямо на ковер, и убирать все это будешь ты! — не сбавляла оборотов Грета, за что я была ей искренне благодарна.

Однако и Горский тертый калач. Угрозы сестрицы не возымели над ним никакого действия. Мужчина продолжал стоять в пороге, вглядываясь в наши темные силуэты. Я тяжело вздохнула и осмелилась встретиться с мрачным взглядом, горящим загадочным светом, как звезды Ориона, висящего прямо над нашими головами.

— Не сейчас, Марк… — тихо сказала ему, надеясь, что он услышит меня и не станет давить. — Мне нужно время.

— Хорошо, Вика, — кивнул профессор, немедленно разворачиваясь и покидая башню.

С одной стороны, я была рада, что Марк услышал мою просьбу и с первого раза выполнил ее. С другой, хотелось, чтобы проявил настойчивость и остался. Одинаково сильно хотелось его ударить и … поцеловать. Я противоречила сама себе, мечтая оказаться в его сильных надежных руках и тут же ругая себя за эту слабость.

Почему все так?

Как мне теперь его не любить?

Еще через некоторое время наше с Гретой уединение вновь было нарушено.

— Ну, все. Началось паломничество, — раздраженно фыркнула Грета, глядя, как темная макушка еще одного ее брата возникла из мрака.

Что я чувствовала к Васе?

Наверное, ничего…

Мне, конечно, было неприятно, что из-за него закрутилась вся эта кутерьма, но по большому счету гораздо больше меня ранили поступки людей, которых я любила.

Папа.

Лиля.

Марк.

А к Васе я испытывала лишь досаду. И в какой-то степени мне было даже жаль его. Но упорство и верность чувствам молодого графа поражали меня. Даже восхищали.

Естественно, Лиля рассказывала мне о своих приключениях на Зимнем Балу. Про первый поцелуй и хоровод невероятных эмоций, вызванных им. О своей первой любви.

Знала, что они долго переписывались, а в один прекрасный момент он просто не пришел и все у них резко оборвалось. Помнила, сколько страданий перенесла Верховская, пытаясь забыть своего таинственного возлюбленного.

Заметив интерес подруги к охраннику, спустя столько лет ее безразличия к парням, я решила, что она, наконец, освободилась от гнета неразделенных чувств, готова идти дальше и строить отношения.

Но оказалась совершенно не готова к тому, что новый ее объект для воздыхания и прошлая горькая любовь — один и тот же человек. Хуже того, это граф, портивший мне жизнь долгие годы.

Неужели я была настолько ужасной подругой, что Лиля посчитала, будто я заслужила быть обманутой? Она узнала Васю с первой секунды, когда увидела нас вместе, в этом я совершенно не сомневалась. И… не сказала… Верить, что Лиля могла знать о том, что Вася имеет непосредственное отношение к фон Беренгофам, не хотелось. Это уже абсолютно новый уровень предательства. Точка невозврата, после которой жизнь делится на до и после, а близкий человек остается за чертой настоящей жизни, даже если находятся силы его простить.

— Вика, — осторожно начал Василий, переминаясь у порога точно так же, как его братец несколькими минутами ранее.

— Катитесь на хрен, Ваше Высочество. У меня аллергия на твое присутствие в моей жизни. ЗАДЫХАЮСЬ!

— Понял, — буркнул мой бывший цербер и пошел прочь.

Хотя… вот почему же бывший? Надо его контракт у нас на службе лет на шесть продлить. Заставить все это время блюсти целибат, заставить поступить на факультет живописи и ежедневно рисовать голых натурщиков! Заодно пусть выучит, к примеру, армянский. Вполне себе справедливое наказание, на мой взгляд.

Как только Вася скрылся, из темноты возникла светлая голова Верховской. Она неслышной мягкой поступью кралась ближе, как крадется домой мартовская кошечка, пропадавшая две недели — вид бесконечно виноватый, но в глазах неимоверное счастье.

Что я за дура такая?!

Вижу, как искрят любовью глаза подруги, и сама не могу злиться на нее. Лиля приближается. Я молчу. Грета тоже молчит. Подруга, словно маленькая сиротка на паперти присаживается прямо на пол напротив нас, укутанных в плед. Ее голубые глаза наполняются слезами, а дрожащие губы шепчут «прости».

Огромный жесткий ком застревает в горле и пульсирует там, мешая говорить и дышать.

Так мало.

Так мало в моей жизни дорогих и близких людей, чтобы запросто вычеркивать их, забывать, гнать, не давая вторых шансов. Но и сказать Лиле, что все в порядке, я не могу.

Чего-то не хватает. Необходим еще один маленький шаг.

Верховская, словно почувствовав мои колебания, тут же порывисто выдает:

— Вика, жизнью клянусь, я не знала, что он Беренгоф! Мне даже в голову такое не приходило! Я поняла, что он перепутал нас, но мне до ужаса хотелось, чтобы его сердце сделало правильный выбор само, без подсказок! Вика, прости меня, ради бога! — разрыдалась Верховская.

А я и простила. Забыв о гордости.

Слишком мало ее во мне, по видимому. Гордости этой.

Неожиданно справа от меня хлынул еще один поток. Разревелась Грета.

— Ой, девочки, не обращайте на меня внимания! — отмахнулась она. — Это все гормоны!

Не найдя подходящих слов, я просто приподняла край тяжелого пледа, приглашая к себе Лилю. Подруга мгновенно нырнула в наше гнездо и стиснула меня в крепких объятиях.

Стало теплее.

Не только физически.

Начала отогреваться моя душа.

— Есть хочется, — прогундосила Грета, бесцеремонно высморкавшись в бумажную салфетку.

Не знаю, сколько прошло времени с момента, когда мы выпотрошили корзину, но я тоже почувствовала голод.

Видимо, нервное перенапряжение, требовало задавить стресс огромным количеством углеводов.

С нами многозначительно согласился и желудок Лили, жалобно заурчав в тишине.

Грета выудила из под пледа телефон, противно и резко бивший в глаза подсветкой, и со словами «ща все будет» принялась строчить кому-то послание.

Спустя пятнадцать минут Вася под нашим молчаливым надзором сервировал столик, расставляя новые порции угощений и десертов.

Я чувствовала кожей, как Лиле хотелось приободрить своего мужчину, но она стойко держала покерфейс, показывая всем своим видом, что она по мою сторону баррикад.

Но я не собиралась заставлять Лилю выбирать между дружбой и любовью. Провожая взглядом графа, думала лишь о том, как все хорошо для них с Верховской разрешилось.

Мы ели, болтая на различные темы. Незаметно стали подтягиваться и другие родственницы. Они несли сладости, чай, вино, бутерброды, домашнее тепло и уют. Башня скорби наполнилась звонкими голосами, веселыми и печальными историями, романическими воспоминаниями и женскими мечтами.

Удивительные бабочки, мотыльки, ласточки, так поразившие меня своей сплоченностью и семейственностью, вновь открывались мне с хорошей стороны.

Никто не кидал на меня ни сочувствующих, ни осуждающих, ни жалеющих взглядов. Не давал советов, не учил жизни, не навязывал собственное мнение. Им просто было интересно послушать увлекательную историю. Все вокруг жаждали познать истину, глядя на нас с Верховской, как султан Шахрияр на Шахерезаду. Мы с Лилей весело рассказали про приключения шестилетней давности, вызывая восторженные ахи и пораженные вздохи благодарной публики.

Минуты сменялись часами. Глубокая ночь утопила башню в густом мареве, затянув небо темными тучами, готовыми в любую секунду низвергнуть на землю тонны сырого снега.

Девичник постепенно расходился. Наконец, насытившаяся Грета, заразительно зевала, показывая идеальные белые зубы, казавшиеся зловещими в дрожащем пламени свечей.

Мы остались с Лилей вдвоем, но не прошло и минуты, как за ней явился Вася. Даже если бы в башне царила непроглядная темнота, все равно не удалось бы скрыть от меня их пунцовый румянец. Воздух искрил между парочкой, как электрод во время сварки, на который если смотреть без защитных очков — ослепнешь.

Хотелось сохранить себе зрение. Поэтому я ощутимо пихнула в бок Лилю локтем. Подруга поняла намек и в благодарность решила задушить, стиснув шею своими тонкими, но весьма сильными ручками.

— Спасибо, — прошептала Верховская.

— Иди уже, — нарочито недовольно буркнула я и поцеловала горячую щечку.

Посидев еще минут пять, решила уходить, надеясь, что хотя бы к утру отыщу путь в свою комнату.

Затушила свечи, подняла с пола подушки и, неуверенно двигаясь в едва различимых очертаниях комнаты, словно слепец, потерявший поводыря, миллиметровыми шагами поползла к выходу.

Спускаться было страшнее, чем подниматься. Особенно в темноте. Нога скользнула по гладкому камню и, теряя равновесие, как в замедленной съемке, я представила, как мой затылок встречается с острым ребром ступеньки, отправляя в ряды страдалиц, отдавших богу душу в стенах Скорбной Башни.

Но этого не происходит, потому что меня надежно удерживают горячие крепкие руки…

Глава 50

Знакомый, до боли родной запах окутывает меня, оседая на щеках, которые надежно прижимают горячие руки к широкой мужской груди.

Папа…

Он крепко держит меня, боясь выпустить… боясь потерять… Кожей ощущаю его страх и волнение.

Папочка…

Робко, осторожно, едва-едва заметно обнимаю его в ответ и слышу, как нервно отец выдыхает.

Здесь темно — массивная деревянная дверь закрыта, свечи наверху в стеклянной башне я потушила, а луна надежно скрыта плотными тучами. Абсолютно не вижу отца, но на каком-то ментальном уровне расшифровываю каждую его эмоцию.

— Родная, — выдыхает он, — Прости меня дурака старого…

— Пап… Просто расскажи все. Объясни, чтобы у меня хотя была возможность попытаться тебя понять… Потому что мои собственные выводы мне не нравятся…

Не разжимая объятий, мы присели на ступеньки. Честно говоря, впервые за долгие годы я чувствовала рядом именно папу. Не сурового бизнесмена Виктора Беккера, холодного и расчетливого, безэмоционального и рационального до мозга костей, а родного мужчину, которому когда-то в дрожащие руки вручили белый сверток, перевязанный алой лентой; который, стоя на четвереньках после трудного дня, фыркал, как породистый конь и катал меня на спине; быстро-быстро кружил за руки, в шутку грозя выкинуть в форточку, если я немедленно не съем кашу; мужчину, что вместе со мной учил до посинения собственного лица и нервного глазного тика таблицу умножения; что втихаря съедал ненавистные скользкие тефтели с моей тарелки, чтобы мама выдала мне заветную корзиночку с кремом.

— Виссарион связался со мной, когда мы подали первое обращение в один очень влиятельный благотворительный фонд Европы с просьбой помочь с операцией. Фонд неохотно сотрудничал со странами, не вхожими в ЕС, но если за тебя просят фон Беренгофы, то все двери раскрываются автоматически. Вася рассказал, как познакомился с тобой на Зимнем Балу примерно полгода назад, как раз, когда ты гостила у Маргери. Она тогда нам с твоей матерью все уши прожужжала о том, какая это невероятная возможность засветиться в высшем обществе Германии. Описал в ярких красках события того вечера, а также рассказал про вашу милую переписку, так что Лена осталась в полном восторге. Радовалась, что у дочери красивая и романтическая история любви. Мы искренне верили, что у вас там все взаимно. Да и Виссарион изначально говорил о браке, был серьезно и решительно настроен, что очаровал твою мать окончательно и бесповоротно. А я был рад, потому что Лена отвлекалась от собственных проблем, боли и мрачных перспектив. Мама твоя вообще больше всего переживала, что ты будешь страдать, видя, как она угасает. Настояла на твоем отъезде и сохранении ее диагноза втайне. Я не мог ей отказать, Вика. Мы объявили о намерении выдать тебя замуж за графа фон Беренгофа и сослали в Германию под предлогом изучать язык. Лена, кстати, была уверена, что ты очень быстро обо всем догадаешься. Подкинула зацепку, что влюбленный граф «профессор», но и это не сработало. По возвращении из Германии определили тебя в институт международной торговли. Но вместо радости получили скандал. А вот ультиматум насчет непорочности мать твоя приняла в штыки, а я, если честно, охотно согласился. Поверь, дочь, ни один отец не хочет, чтобы какой-то мудак трогал его девочку. Приставил к вам с матерью охрану, сказав, что времена такие. Обманул. Зато спокойно жил, зная, что ты в полной безопасности… Это, конечно, ни в коей мере не умаляет моей вины, Вика, но я надеюсь, что ты все же найдешь в себе силы простить меня. А потом в нашей семье настали черные дни. Мама умерла. Ты замкнулась в себе и просто училась. Жили мы тихо-мирно. Только рано или поздно природа берет свое. Ты начала интересоваться мужчинами. С Юрой опять же некрасивая история вышла… Виссарион боялся, что и так ушло слишком много времени. Ждать не хотел больше. Приехал рассказать тебе правду, а тут ты… злая, как тысяча чертей… кричишь… материшься, как сапожник… приняла его за нового охранника… и понеслась коза по ипподрому… В общем, я уж было распрощался с этим графом, но он удивил меня вновь, проявив настойчивость. Попросил дать возможность остаться и приглядеться… А дальше ты и без меня все знаешь.

Папа говорил и говорил, продолжая обнимать мои плечи. Его тело в такт монотонному рассказу раскачивалось взад-вперед, а тихий голос убаюкивал…

— Когда мама умерла, я просто не знал, как к тебе подступиться, чем помочь, о чем поговорить… Лена всегда могла подобрать правильные слова, понимала всех и каждого, хорошее и плохое принимала в людях и никого не судила… Все в моей жизни держалось на ней. Она давала силы, питала, словно маленький атомный реактор, направляла меня. Без нее я словно потерялся. Бизнес полетел к чертям. Кажется, конкуренты только и ждали малейшей возможности вытеснить меня, так что не преминули воспользоваться случаем. Когда понял, что мы с тобой на грани полного банкротства, словно вышел из комы. Жизнь хрупка, Вика. Каждое мгновение безвозвратно уходит в прошлое, а новое может попросту не наступить. Я сильно сдал. Наверное, вместе с Леной похоронил и большую часть себя самого. Лучшую часть. Но при этом я осознал, что тоже не вечен, а ты попросту можешь остаться одна. Без матери. Без отца. Без средств к существованию.

— Я не знала, что у нас были настолько трудные времена…

— Ох, Вика… Ты никогда не походила на других «золотых» детей, по крайней мере, на тех, что я встречал, общаясь с партнерами, коллегами, друзьями и просто знакомыми. Это тоже, несомненно, заслуга твоей матери. Ты не требовала ни машин, ни бриллиантов, не скупала коллекции дорогих шмоток, не спускала деньги на тусовки… А на твои любимые карандаши денег всегда хватало, даже на самые дорогие… Говоря о нищете, я, конечно, утрирую, но дом наш был заложен, а бизнес на многие месяцы стал убыточен. Некоторое время я даже не мог платить Юре обещанную зарплату. Однако парень согласился присматривать за тобой в обмен на еду и крышу над головой. И тогда я поставил перед собой цель — обеспечить твое будущее, во всех смыслах. Хорошее наследство и надежный любящий граф мне казались идеальным вариантом…

— Как же ты выбрался из кризиса?

— Помог инвестор…

— Только не говори, что Вася, — морщусь. Отчего-то не хочется чувствовать себя обязанной ему.

— Нет. Не Вася. Горский.

— Горский? Но как?

— Я тебе рассказывал, что мы с его родителями дружили? Лена, я, Агата с Робертом и Альберт со своей Вероникой. Мы жили в разных городах, но часто все вместе ездили отдыхать. Последний раз мы виделись в Греции. Тебе лет пять было, Марку где-то пятнадцать, Васе — семь-восемь, или около того. Примерно через месяц после отпуска Горские и Заболоцкие погибли. Дети остались сиротами на руках у бабки, которую вскоре наполовину парализовало от инсульта. В итоге все легло на плечи Марка — и младший Вася, и лежачая бабка, и проблемы с органами опеки, которые хотели определить мальчишек в детский дом. Тогда мы с твоей матерью оформили опеку на себя. Практически жили на два города. Наняли сиделку и няню. Дети вернулись в школу. Каждому из них была выплачена приличная компенсация от авиакомпании. Два миллиона за каждого погибшего. Итого мальчишкам упало по четыре миллиона. Деньги мы положили им на счета, а ежемесячных процентов вполне хватало ребятам, чтобы жить на прежнем уровне. Как-то Марк поинтересовался, что можно сделать с деньгами, чтобы заработать. Я посоветовал почитать об инвестициях. И лучше в зарубежные проекты, потому что в России в то время заработать на стартапах было нереально. Круговая порука и теневая система ведения любого бизнеса играла на руку только конкретным лицам. Парень заинтересовался. Стал тщательно изучать вопрос. Кое-где я ему помог, но в основном он всего добился сам. Вложили мы его два миллиона в один австрийский проект и не прогадали. Капитал обернулся и вернулся утроенной суммой. А потом бабка умерла, а в завещании стало известно об их родственниках в Германии, которых по воле усопшей также известили об осиротевших племянниках. Люди оказались неплохие. Детей забрали, и долгое время мы с Марком не общались. Пока один инвестор не вложил крупную сумму в мой умирающий бизнес…

— Марк, да?

— Да. Узнал я об этом, правда, не сразу. А увиделись мы и вовсе только на свадьбе у Демина, помнишь, в «Розалин»?

— Помню-помню…

— Я еще тогда очень удивился, что Горский твой преподаватель по экономике.

Надо же, оказывается, мы так тесно связаны с самого детства… Почему же я его совершенно не помню? Хотя, что можно помнить, когда тебе пять лет? Я даже не сразу вспомнила о наших приключениях в Нью-Йорке…

Мы так и сидели в обнимку с папой, раскачиваясь из стороны в сторону, в кромешной темноте, тихо переговариваясь, срастаясь обратно крепкими родственными корнями, что еще несколько часов назад я считала безвозвратно разбитыми вдребезги.

Наверное, в глубине души, я всегда понимала папу. И принимала его. Вместе с тираническими замашками, желанием контролировать и управлять моей жизнью. И как бы я не бесилась сейчас, стоит признать, что долгое время мне было вполне комфортно в созданном им коконе. Он берег меня. Как умел. Как получалось. И не думаю, что для Васи берег, ведь в конечном итоге, еще там, в России, до приезда сюда, он сказал, что не станет принуждать к замужеству. Видимо осознав, что пришло время вылезать детенышу из кокона и становиться взрослой … хотелось бы сказать, что бабочкой… но, если вы не знали, бабочки появляются из куколок, а из коконов вылезают блохи, гусеницы и пауки. А, ну еще мотыльки…

Боже, какой бред лезет в мою голову…

Злиться на папу больше не получалось. Стоит признаться в первую очередь самой себе, что я позволяла собой управлять. Кричала, истерила, но ничего против не предпринимала. Не грозила убить себя, не сбегала из дома, не искала сомнительных компаний или секретных групп в соцсетях для детишек, обиженных родителями. Нет. Просто подчинялась в конечном итоге и… старалась все делать хорошо.

Папа отправил меня в экономический институт. Да. Но при этом я была вольна посещать любые курсы и мастер-классы по изобразительному искусству, участвовать в конкурсах, посещать выставки. Мне не разрешалось тесно общаться с мальчиками. Да. Но нуждалась ли я в этом на самом деле тогда? Нет.

Как бы мне не хотелось обвинять его в ограничении личной свободы, ничего из навязанного папой не привело к каким-либо существенным негативным последствиям.

Это ФАКТ.

Когда мамы не стало, мир рухнул под ноги. Я действительно потерялась. Пропало ощущение незыблемого, нерушимого и постоянного. Мозг в режиме нон-стоп ожидал нового удара, новых потерь, новой боли и никак не мог обрести контроль над этими страхами.

Контроль.

Это то, чего мне на самом деле не хватало, понимаю я, оглядываясь в прошлое. И папа своим тотальным преследованием, ограничениями и навязанными приоритетами, сам того не понимая, не позволял рухнувшему миру засосать меня к себе на дно.

Ведь когда ты растерян, разбит и не можешь даже шевелиться, порой единственный способ выжить — выполнять команды. Иди поешь. Пора спать. Ты не будешь общаться с этим мудаком. Учи экономику, рисуешь ты и так прекрасно, а продать картину еще нужно уметь.

Папа, папочка…

Как мне повезло, что ты есть.

— Пап…

— Да, родная.

— Я люблю тебя. И больше совсем не злюсь…

Я почувствовала, как руки сильнее сжимают мои плечи, а самого папу трясет, словно внутри него грохочет буря, от которой я чувствую лишь слабые отголоски. А потом на мой холодный нос упали горячие капли.

Кап. Кап. Кап.

Бесконечная благодарность окутывающей нас темноте. Если кто-то однажды видел, как плачет дорогой тебе сильный и непреклонный в обычной жизни мужчина, вовек не забудет этого.

Боль.

Страх.

Агония.

Вот что ты чувствуешь.

Папа ничем не выдал минутную слабость. Ни всхлипом. Ни вздохом. Ни кашлем. Объятия не разомкнулись, чтобы утереть с лица влагу, покачивания не прекратились, дыхание осталось ровным.

Лишь тишина и три горячих капли, случайно упавшие на мой нос, красноречивее любых слов рассказали, что у Виктора Беккера живое сердце, заполненное мной.

— И я люблю тебя, доченька. Больше всего на свете, — сказал он, спустя несколько минут, окончательно взяв себя в руки.

И этого абсолютно достаточно, чтобы навсегда-навсегда простить папе совершенные ошибки.

— Пап… Можешь позвать Марка?

Глава 51

Я стою у прозрачного стекла и вглядываюсь в мир за окном. Словно пузатые, мохнатые, белые шмели в синеве глубокой ночи кружат крупные снежинки. Отсюда, с высоты, можно воочию наблюдать, как от облаков, медленно ползущих на восток, стремительно отрываются пушистые кусочки и, исполняя завораживающий танец, оседают на холодную черную землю, заполняя ее молочными паззлами. Как будто в режиме слоу мо падает само небо.

Я слышу твердые шаги Марка слишком скоро, чтобы не понять, что профессор ошивался где-то поблизости и ждал своего часа. Не оборачиваюсь, что нисколько не заставляет мужчину сбросить темп. За секунду до волоски на моих руках электризуются и вытягиваются вверх, словно маленькие антеннки, а потом меня без спросу обнимают, прижимая спиной к груди, и целуют в затылок.

Стоило бы возмутиться самопроизволу, что я и собираюсь сделать, но не успеваю и рта раскрыть.

— Все, что ты мне там наговорила — полная чушь! — говорит Горский безапелляционным тоном. — Я с самого начала относился к тебе серьезно. Возможно, даже серьезней, чем ты сама.

Марк слегка отстраняется, но лишь для того, чтобы развернуть меня лицом к себе.

Выглядит не очень.

Лицо осунулось, под глазами тени, сами зрачки черны, словно космические дыры. Они меня затягивают в свою неизвестность, где с одинаковой вероятностью можно как попасть в рай, так и безвозвратно сгинуть, обратившись в пустоту.

Его взгляд ласкает, ищет известные только профессору ответы в дрожании моих ресниц, в малейших изменениях мимики, в немигающих глазах.

Боже, с каким трудом сохраняю невозмутимость на лице. Сейчас, после разговоров с Лилей и отцом, на Марка хочется злиться больше всего. И вижу по нему, что он всецело готов принять удар на себя. А еще вижу решительность, с которой Горский будет отражать каждую атаку.

Пусть у тебя все получится, Марк.

Убеди меня.

Хотя, конечно, вряд ли.

— Прости меня, Вика. Прости, пожалуйста, что причинил тебе боль, — смотрит прямо, открыто, с надеждой.

Что ж, начало неплохое.

Мне даже нравится.

Но одного «прости» безмерно мало.

Мотивы, Горский. Мне нужны мотивы.

Его горячие руки скользят по моим голым плечам. Мягко. Нежно. Спускаются к прохладным ладоням, переплетая наши пальцы. Этот жест получается чересчур интимным. Настолько, что хочется одернуть руки и отстраниться, но Марк не позволяет, держит крепко.

Сбежать не получится.

Даже если захочется.

Молчу.

— Во-первых, ни для кого я тебя не берег! И уж точно не собирался отдавать тебя Васе! — кривится на имени братца, как будто лимон проглотил.

Убедительнее, Марк.

Пока не очень получается.

— Угу… — не могу удержаться от язвительного тона, — Именно поэтому так и не трахнул.

— То есть было бы лучше, если бы я тебя, как ты говоришь, трахнул? Там, в чулане? Или на столе институтской кафедры? Или в ресторане в кустах? Или в машине? И тогда между нами сейчас все было бы в порядке?

Теперь уже кривлюсь я.

— Все было бы в порядке, если бы сказал мне правду! А ты видел, что я влюбилась и все равно молчал!

— Я видел, что ты бесилась, Вика! Ни с того ни с сего, в один прекрасный день вспыхнула, словно спичка на сеновале, и принялась безжалостно выжигать мою душу!

— Нельзя выжечь то, чего нет!

— То есть, по-твоему, я бездушный ублюдок?

— По-моему… ДА!

Повисла пауза. Я пожалела о сказанных словах в ту же секунду, но откатить обратно время невозможно.

Слово — не воробей.

Это известно.

Марк выпустил мои ладони, отчего страх, что он сейчас попросту развернется и уйдет, медленно сжал мое горло.

Не хочу, чтобы уходил!

Хочу, чтобы до посинения орал, что любит!

Он растер руками лицо, глубоко вдохнул и выдохнул. А затем сделал нечто прямо противоположное моим ожиданиям — слегка наклонился и, обхватив бедра, поднял на руки.

— В ногах правды нет. Присядем, малыш. Разговор будет долгим, — спокойным тоном заявил профессор и потащил меня к дивану.

Ловко перехватив слабенько трепыхающееся тельце, Горский сел и устроил меня на своих коленях. Ажурная юбка провокационно задралась, обнажая кромку чулок на разведенных в стороны ногах, и мне захотелось ударить Марка за наглость, но мужчина никак на зрелище не отреагировал, а лишь принялся укрывать меня пушистым пледом.

Стало даже как-то обидно.

Захотелось ударить его с удвоенной силой.

— Сначала мы поговорим, мисс Беккер, — строго говорит Марк, явно подслушав мои мысли.

И вот это его «сначала» ударом шокера прошлось по натянутым нервам, потому что давало надежду на «потом».

«Сначала»…

«Утром — деньги, вечером — стулья!»

Да?

«Сначала поговорим, а потом…»

Что же потом?

Мамочка дорогая!

Я ВООБЩЕ-ТО БЕЗМЕРНО ЗЛА!

Главное, не забыть об этом, пока он сидит тут теплый и до одури охренительно пахнет!

Укуталась в плед, как голубец в капусту, создавая механическую преграду между нашими телами и намеренно лишая собственные непослушные руки возможности предать меня и перебежать к врагу на грудь или широкие плечи.

Марк, бездушный ублюдок, Робертович бесцеремонно засунул руки под плед, нашарил там мою попу, скользнув своими горячими ладонями по ногам, и резко притянул к себе поближе.

Настолько близко, что я почувствовала твердость его мыслей.

СВОЛОЧЬ.

Сам мужчина расслабленно облокотился на диван, откинув немного устало голову на спинку.

Красивый такой.

Жалко, что козел.

Глава 52

— Я не буду отрицать, что всегда знал, кто ты. Но все же хочу пояснить, кем ты была ДЛЯ МЕНЯ… Мы с Васей рано потеряли родителей. Мне на тот момент было пятнадцать, ему едва исполнилось восемь. Помимо собственного горя на меня обрушилась еще и ответственность за него. Вася всегда был неразговорчивым, а после смерти родных и вовсе замкнулся. Стал похож на дикого волчонка. Раньше мы не очень часто общались, все же существенная разница в возрасте… поэтому нам пришлось, прежде всего, научиться понимать и принимать друг друга. Признаюсь, это было сложно. Заслужить доверие, стать опорой, когда ты сам растерян и раздавлен…

Было видно, что Марку тяжело даются воспоминания. На виске ускоренно пульсировала жилка, а пальцы профессора машинально нервно поглаживали мою кожу.

— Я это к чему вообще говорю, — выдыхает он. — Взаимопонимание с Васей далось нам обоим огромным трудом, зато впоследствии у нас никогда не возникало разногласий. Когда брат восторженно упомянул, что влюбился, мне осталось только порадоваться за него. Немало удивился, правда, когда узнал, что избранница малышка Виктория Беккер.

— Ты ведь знал меня, когда я была еще совсем маленькой, да?

— Да. Родители дружили. В общем, в дела Васи я не влезал, потому как немаленький и сам во всем разберется.

Я громко фыркнула. Разберется, как же!

— Вика… Я не знал. Подумать даже не мог, что Вася способен на столь бесчестные поступки! Закрытая школа для девочек, институт, личный надзиратель… В голове не укладывается… Я был абсолютно уверен, что у вас взаимная любовь и все в таком духе.

— То есть то, что именно ты оказался моим профессором — чистая случайность?!

— Если ты намекаешь на то, что я специально устроился на кафедру, чтобы приглядывать за тобой, то это полный бред! Нас вообще жизнь очень часто сталкивала. Удивительное дело! Но еще удивительнее, что ты этого и не замечала.

— Да ну?! — скептически произнесла я. Но было что-то в голосе Марка такое, от чего сжался желудок. Обида что ли? Или огорчение? Из-за того, что не замечала? Его?

— Ага! Но об этом я тебе чуть позже расскажу. Когда дуться на меня перестанешь.

— Уверен, что такие времена настанут?

— Я постараюсь, чтобы настали, малыш.

— Я не малыш!

— Конечно, малыш! И всегда им будешь. Но не потому что маленькая или глупая… а потому, что по сравнению со мной такая юная и сладкая, что мне напрочь сносит тормоза… — говорит Марк хриплым голосом, сжимая руками мои ягодицы.

Вот же кобель!

— Полегче, профессор! Я девушка нервная, могу и ударить.

Горский хрипло смеется, заставляя мурашки на моей коже танцевать ламбаду.

— И потом… Могу назвать, как минимум, три случая, когда ты о-о-очень тормозил.

— Викуль, на тот момент ты для меня была любимой девушкой брата. Мы спокойно сосуществовали в одном пространстве, не соприкасаясь, пока однажды… Черт… Ты, Вика, как метадон, вызвала мгновенную психологическую зависимость… Отчего мое сердце разорвало пополам. С одной стороны ты, с другой Вася… и надо было выбирать кого-то одного.

— Что-то я не заметила, чтобы ты мучился.

— А я мучился. Правда, сначала знатно так охренел, Вика. Странное поведение для безумно влюбленной девушки выбило землю из-под ног. Вы вместе с Васей заявились ко мне на кафедру. Он как неродной стоит, строит мне рожи непонятные, ты отмахиваешься от него, как от назойливой мухи, заявляешь, что это твой охранник. Я еще от твоих рисунков не отошел, а тут новый финт. Ей богу, Вика, я думал, меня шибанет инсульт! И вот нечего хихикать!

Я и в самом деле засмеялась. Потому что вспомнила этот эпизод. С пояснениями Марка прошлые события видели совершенно в ином свете.

ТАК, ВИКА!

Соберись, тряпка!

Напоминаю, ты все еще очень зла!

Я откашлялась и стерла с лица следы улыбки, Марк лишь хмыкнул. Видит гад знает, что слаба моя крепость.

— Это был какой адский водоворот! Каждое твое слово давало понять, что ты понятия не имеешь, что вокруг происходит. Только поверить в это было сложно. Практически нереально. Я позвонил Васе, и мы разругались в пух и прах. Он требовал не вмешиваться в ваши отношения. Забыть о твоем существовании!

— КОЗЕЛ! — не выдержала я, а Марк, не задумываясь, согласно кивнул.

— Только было поздно. Я уже оказался замешан. Ты проникла в меня, засела внутри… Решил узнать больше. Затащил тебя в этот гребаный чулан, хотел поговорить наедине… БЕЗ ВАСИ, который повсюду таскался за тобой и бросал на меня грозные взгляды… Честно говоря, не так я все планировал, но… Темнота помещения, кожа твоя нежная, запах… Мне просто крышу сорвало, малыш. Не сдержался… Рядом с тобой вообще крайне сложно вести себя адекватно. Но после этого я четко осознал, что хочу тебя себе.

О да, Марк Робертович. Я верю. Потому что чувствую, как кое-что рвется наружу! Тоже хочет меня себе!

— Так что ж ты мне ничего не рассказал?! — почти кричу я. — Почему поддержал весь этот фарс?

— В «Розалин» я пытался поговорить с твоим отцом, но ты выпрыгнула из кустов, как черт из табакерки, пришлось свернуть беседу.

— Помню-помню, как ты меня прокатил до дома… — томно протянула я двусмысленную фразу, а профессор мечтательно улыбнулся, сверкнув хищно темными глазами. — Даже братская любовь не остановила.

— Ох, малыш, противостоять тебе все равно, что идти с игрушечной саблей против танка. Бессмысленно. А потом ты стала говорить вещи, от которых у меня волосы дыбом встали. О том, что кроме принудительного обучения экономике, тебя заставляют хранить девственность, запрещают общаться с противоположным полом, приставляют охрану! И все ради того, чтобы выдать замуж за графа фон Беренгофа! Моего, сука, брата!

— И даже тогда ТЫ ПРОМОЛЧАЛ!

— Виноват, Вик! Я не отрицаю. Я хотел. Тогда Вася снова примчался ко мне. Рассказал подробности вашего знакомства. Блядь, он умолял ничего тебе не говорить! Я прямо сказал, что ты несчастна. Понятия не имеешь, кто он. Бесишься. Готова натворить глупостей. На что брат сказал, что когда ты все узнаешь, будешь настолько счастлива, что даже не вспомнишь об этих незначительных неприятностях.

— Охренеть, Марк! Незначительных неприятностях?! И ты согласился?! Господи, ты и в самом деле бездушный ублюдок!

Внутри меня клокотало негодование! Я хотела вскочить с колен Горского и ударить чем-нибудь тяжелым, но слишком надежно сама себя укутала, что дало профессору фору. Руки крепко сжали меня, надежно удерживая на месте.

— Прости. Прости меня, малыш. Но как я мог не верить собственному брату? Я чувствовал, как ты мечешься, действуешь всем назло, ухватилась за меня, как утопающий за соломинку. Какая любовь, Вик? Я видел лишь твой протест. Ну переспали бы мы, как ты хотела, и что тогда? Как бы ты себя чувствовала потом, когда узнала, что я брат твоего возлюбленного?

— НО ОН НЕ БЫЛ МОИМ ВОЗЛЮБЛЕННЫМ!!!

— Но мы оба были уверены в обратном!

— Ты мог спросить меня обо всем!

— Я обещал Васе не делать этого.

— Потому что Вася для тебя дороже!

— Потому что в случае чего, я бы потерял вас обоих!

— А ты хотел полный комплект!

— Я хотел, если уж и терять брата, то ради девушки, которая любит меня и хочет быть со мной, а не для которой я всего лишь способ проявить характер перед папой! Самое правильное было бы с моей стороны — отойти в сторону. Действительно, не лезть в ваши отношения. Вот только с каждым днем, с каждой нашей встречей это становилось все сложнее.

Сложно было спорить с Марком. На тот момент, действительно, были причины сомневаться в моей искренности, да и в адекватности в целом. Я и сама еще не понимала, как сильно запала на Горского.

Глава 53

— Наши взаимоотношения напоминали американские горки. Ты то ластишься, как кошечка, то лютуешь, как фурия. Что ни день, то Армагеддон! Постоянно хотелось тебя то выпороть, то оттрахать, то связать и запереть в квартире. Честно говоря, твое поведение взбесило меня до предела. Слишком сложно угадывать твои мысли, малыш!

— Угу. А в итоге решил просто подождать!

— ДА, ВИК! Иногда подождать — самое правильное решение! Сгоряча можно таких дров наломать — за всю жизнь не вывезешь! И ты готова была рубить головы, не понимая, что в итоге лишь подставляешь под удар свою собственную. И как бы ты не злилась, моя дорогая, я считаю, что поступил верно, учитывая известные мне условия. Да, правильным было не трогать тебя вообще. Не реагировать. Не поддаваться на провокации. Но я не смог. И Вася, естественно, это понял. Там, под твоими воротами, мы впервые в жизни подрались… Предложил ему перестать вести себя, как мудак, рассказать тебе правду и предоставить выбирать самой. В общем, не договорились. И как итог — что вышло, то вышло. Но даже сейчас, я не вижу, что мог бы поступить иначе.

— Тогда за что ты тут прощения просишь, если считаешь, что все сделал правильно?

— Я не говорю, что все сделал правильно. Я пытаюсь объяснить тебе свои мотивы.

— Сплошные теории, профессор.

— Теории… Хорошо. Вот тебе практическое задание. Верховская. Вы ведь дружите?

— Да. С детства.

— Прекрасно. Дано: Вика и Лиля, подруги, почти сестры. Лиля встречает Васю. Влюбляется. У них случается короткий роман. Проходит время. Позабывший обо всем Вася, встречает Вику и влюбляется в нее. Так что же будет делать Вика? Отойдет в сторонку, душа свои чувства, ради счастья подруги? Или она ответит взаимностью Васе, заставив страдать Лилю? Разрушит ли она многолетнюю дружбу ради зарождающихся чувств к Васе? Не станет ли она сомневаться, что любовь Лили и Васи вспыхнет с новой силой? Каков будет правильный ответ?

— Вы слишком упростили уравнение, профессор!

— Я оставил суть, мисс Беккер. Не торопитесь, подумайте. Но непременно мне хочется услышать ваш ответ.

Я всерьез задумалась над решением головоломки. Невообразимо сложно оказалось представить себя на месте Марка. Сразу вспомнились отвратительные ощущения треугольника, когда я заметила Лилино неравнодушие к Васе и его интерес ко мне. А что бы я чувствовала, если при этом Вася мне понравился?

Это слишком сложно.

Не представляю, что бы я делала.

— Я не знаю, Марк… — еле слышно пролепетала я, — Не знаю, какой будет правильный ответ…

— Потому что его нет, Вика. Поступки человека очень легко делятся на черное и белое, пока ты сам не занимаешь его место, ведь тогда все сразу становится не столь однозначно… Я понимаю и признаю справедливость твоего негодования. Но видит Бог, я рад, что все оказалась так, как есть! Теперь ты полностью моя, и мой брат при этом не хочет меня убить.

— Я не твоя…

— МОЯ. Ты моя, Вика, с той самой минуты, как подарила свой первый оргазм. Ты можешь обижаться до конца своих дней, а можешь отпустить ситуацию, позволив нам счастье. Я не хочу быть без тебя, Вика. Ты нужна мне. Я влюбился, как мальчишка! Хочу забрать тебя себе. Хочу целовать. Стискивать в объятиях ночи напролет. Вместе засыпать и просыпаться. Взять, наконец, чтобы ты уже забыла навсегда о своей девственности! А потом еще и еще, до тех пор, пока в твоей голове не останется ничего, кроме моего имени. Хочу показать тебе свой дом. Отвезти на море. И в горы. Хочу смотреть, как ты рисуешь. Хочу знать о тебе все. Хочу сам стать твоим счастьем…

Руки Марка бережно потянули на себя, крепко прижимая меня к своей груди. Я смиренно уткнулась носом в его ароматную ключицу и закрыла глаза, позволяя мужчине убаюкивающими движениями поглаживать спину.

О Марк мой Робертович.

Пожалуй, это самые важные твои слова во всей этой идиотской ситуации!

— Я не прошу тебя решать сейчас, Вика. Ты устала. Отдохни, малыш. Утро вечера мудренее. Возможно, завтра ты найдешь в себе чуточку больше сил, чтобы дать еще один шанс нашим чувствам.

Глупо. Как же глупо я улыбалась, проваливаясь в целительный сон, в объятиях самого лучшего на свете профессора.

Я ведь все еще злюсь на тебя, Марк? Да? Кажется, да.

Только это разве мешает мне тебя любить?

Определенно, нет.

Милый мой профессор…

Как ты можешь сомневаться в моем ответе?!

Глава 54

Я просыпаюсь от того, что солнечный луч скользит по глазам, ослепляя меня, даже сквозь закрытые веки. Потягиваюсь. Странные, необычные ощущения. Чувствую горячее, как печка, тело позади себя. Одна ладонь покоится на моей груди, вторая на животе. А еще я голая. Почти.

Пытаюсь вспомнить подробности. Не волнуюсь, потому что точно знаю, кто так нагло прижался к моей попе своим исключительным бодрым приветствием.

Помню, как уснула в стеклянной башне на груди у Марка.

ВСЕ.

А, нет! Помню еще, как снимала ночью свое платье, что до боли стягивало грудь и талию.

О, так я сама разделась.

А вы джентльмен, Марк Робертович, улыбаюсь сама себе.

Была бы кошкой, замурчала от удовольствия.

Открываю глаза и тут же жмурюсь. Яркий наглый солнечный луч нашел щелочку в плотных занавешенных шторах и слепит меня безжалостно.

Осторожно разворачиваюсь, а Марк, не просыпаясь, сжимает объятия. У него спокойное умиротворенное лицо, длинные темные ресницы слегка подрагивают, щетина уже вполне заслуживает звания бороды. Мой профессор спокойно и глубоко дышит, обдавая кончик моего носа горячим потоком.

Мне спокойно. Надежно. Уютно.

Мне хорошо.

И если утро, согласно народной примете, должно было добавить моей бедовой головушке мудрости, то вот она — я совершенно не хочу никуда деваться от этого мужчины.

Теснее прижимаюсь к широкой груди, слегка зависая на маленьких темно-коричневых сосках.

Хочется лизнуть.

Почувствовать на языке маленькую твердую горошину со вкусом моего профессора.

— Спи, малыш, рано еще… — бормочет сквозь сон Горский.

Утыкаюсь носом в пульсирующую артерию на его шее, обнимаю рукой за талию и вновь проваливаюсь в сон.

Счастливая.

Когда просыпаюсь во второй раз, Марка в постели не обнаруживаю, но где-то поблизости шумит вода, из чего делаю вывод, что профессор в душе.

Вытягиваюсь звездочкой в теплой, насквозь пропитавшейся ароматом моего мужчины, постели. Оглядываюсь по сторонам. Комната небольшая, преимущественно синяя. Матовые стены цвета светло-черничного оттенка, кобальтовый ковер со светлым восточным узором, современная мебель из темного дерева, светло-васильковые плотные шторы, над изголовьем две картины с изображением бурлящей воды, необычный разноуровневый потолок с точечными светильниками…

Красиво.

Замечаю свое платье, аккуратно развешенное на спинке кресла, рядом на подлокотнике чулочки, на другом — рубашка Марка.

Особенное внимание привлекает довольно крупная коробка в углу. Странное любопытство разгорелось внутри, потому что предмет выделялся. Он явно не принадлежал этой комнате, смотрелся слегка чужеродно.

Я вылезла из-под одеяла, накинула рубашку и на цыпочках, словно маленький воришка, приблизилась к таинственному предмету.

Присела перед коробкой, как сапер перед бомбой.

Выдохнула и осторожно приподняла крышку…

Сверху лежал до боли знакомый предмет — мой красный блокнот. Не веря своим глазам, осторожно взяла его в руки и развернула. Пошлые картинки на плотных страницах вызвали искренний ностальгический смех.

Отложила предмет в сторону и вновь сунула нос в коробку. Уж очень интересно, что там еще может быть.

Следующее, что бросилось мне в глаза — аттестат.

НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!

Ошалело скалясь, разворачиваю синюю книжечку.

На аккуратных страницах с гербом Российской Федерации красной гелиевой ручкой нарисована девушка, пальцы рук которой изображают неприличные жесты с использованием средних пальцев.

МОЙ АТТЕСТАТ!

На нем мой автопортрет. Когда папенька самостоятельно забрал мои документы из Суриковки и подал в институт экономики и бизнеса я очень расстроилась. Пришла в приемную комиссию, попросила выдать мне аттестат, затем изрисовала его и выбросила в окно с третьего этажа. Папаня потом восстанавливал документ. Даже не ругался. Посчитал, что легко отделался.

Откуда вот только аттестат у Марка?

Затем мое внимание привлек свернутый в трубочку небольшой холст. Дрожащими от волнения руками развернула бумагу.

СВЯТЫЕ УГОДНИКИ!

Это же моя картина с мастер-класса Тео Марчителли!

Потеряла ее по пути из «Марко-Поло» в Винтергартен. Хотя подозреваю, что один высокомерный придурок нагло спер мою работу.

Я обвожу пальчиком плавные линии рисунка и мысленно переношусь в тот самый злополучный вечер, когда состоялся роковой Зимний Бал…

Глава 55

— Вика, возник форс-мажор! Тебе срочно нужно ехать сюда! Маргери ищет тебя, а у нее нюх! — тревожно тараторит мне дядя, пока я спешно упаковываю пастель в чемоданчик.

— Поняла, дядюшка Ру! Ловлю такси и буду максимум через полчаса!

Моего дядю, мужа тетушки Маргери, зовут Рудольф Шульц, но я ласково зову его дядюшка Ру. Мы с первых минут общения нашли общий язык, в отличие от его жены. Это вообще настолько разные люди, что не укладывается в голове, как они вместе уживаются.

Тетка сдерет с меня три шкуры, если узнает, что я прогуляла событие года!

Упаковывать картину совершенно нет времени. Я просто сворачиваю бумагу в рулончик и аккуратно вставляю в рюкзак.

Надо бежать!

Мастер-класс Тео Марчителли значимое событие! Помимо участников здесь собралась куча народа, желающего поглазеть на кумира, а потому в зоне видимости нет ни одного свободного такси.

Плохо!

Если вызывать по телефону, минут двадцать уйдет только на ожидание!

Тут взгляд цепляется за бежевое авто с шашечками, из которого только что вышла статная дама!

Есть!

Бегу стремглав, аки горная лань, и едва ли не на ходу запрыгиваю на заднее сидение автомобиля.

Однако, в то же время с другой стороны в него садится мужчина, в каких-то нелепых очках с весьма надменным выражением лица. С головы до ног чистенький, опрятненький, в дизайнерском пальто нараспашку, словно не мужчина, а модель человека, сошедшая с витрины бутика. Даже ботинки идеально блестят начищенным носком.

Одним словом — СНОБ!

— Госпожа, этот автомобиль уже занят, — шпрехает немец, буквально выжимая из себя каплю скупой вежливости.

— Не смею с вами спорить, господин, автомобиль действительно занят. МНОЙ!

— Боюсь, в любое другое время я проявил бы себя джентльменом и уступил вам такси, но не сегодня, мисс. Я и так очень опоздал.

— Раз вы уже опоздали, то и не стоит так спешить. Прогуляйтесь, выпейте кофе. Я вот, например, все еще успеваю! До свидания, мистер!

Мужчина явно растерялся от моей наглости. Но быстро взял себя в руки. И разозлился.

— Я не могу сейчас ожидать новое такси! На это уйдет уйма времени, вы же видите, что тут столпотворение!

— Когда вы так быстро говорите, мне все равно ничего не понятно! Я не очень хорошо говорю по-немецки. Давайте уже выходите и не тратьте мое драгоценное время!

— Ладно, — вроде бы соглашается немец, — Мы поедем вместе, сначала по адресу, который ближе.

— Ок.

— Куда едем, господа? — спрашивает нас таксист арабской наружности с акцентом, который слышен даже мне.

— Винтергартен, — отвечаем мы хором. — И как можно быстрее, пожалуйста! — добавляю уже я одна.

Таксист хмыкнул и помчал по направлению.

— Вот видите, — не смогла удержаться от шпильки в адрес неджентльмена, — Мгновенная карма в действии! Проявили благородство, помогли девушке, и космос ответил добром на добро!

В ответ попутчик лишь надменно скосил глаза и капризно скривил свои губехи.

Широко улыбаясь, одарила его русской фразой «жене своей будешь так кривиться, хрен пучеглазый!».

На это немец широко улыбнулся и учтиво кивнул в ответ.

Придурок!

Десять минут потеряли, пока препирались!

Таксист, хоть и с востока, в пути ориентировался прекрасно. Пару раз срезал путь, пару раз ускорился и проскочил на светофоре, полчаса — и мы на месте!

Дядюшка за это время звонил раз десять, с целью согласовать стратегические действия. Когда водитель плавно притормозил у парадных ворот, попутчик опустил стекло и кивнул секьюрити, после чего автомобилю был разрешен въезд на территорию.

Черт! Черт! Черт!

На крылечке, грозно сверкая сердитыми глазами, маячила тетушка Маргери! Рядом с ней высокий и здоровый, но не смотря на это выглядящий провинившимся школьником, разводил руками дядюшка Ро.

А стекла-то в такси нихрена не тонированные!

Хорошо хоть темно, но фонари на солнечных батареях все же достаточно ярко освещали крыльцо.

Клянусь за всю свою жизнь ни до, ни после не падала в колени столь стремительно, позабыв обо всем на свете, оглушенная грохотанием сердца в ушах.

С точки зрения анатомии — явление невозможное, но вполне реальное, когда в адреналиновом шоке повышается давление.

Мое лицо уткнулось в бедра попутчика. Со стороны наверняка выглядело пикантно.

— А можно подъехать с какой-нибудь другой стороны? — бормочу куда-то в ширинку.

— Здесь только один подъезд, мисс, — отвечает таксист, а я ощущаю, как попутчик молча опускает свою руку на мой затылок.

— Блядь, что за жизнь! — в сердцах ругаюсь я на русском, в то время, как мужские пальцы вовсю перебирают волосы, вызывая нервные мурашки.

Вот же козел горный!

Я медленно оборачиваюсь к попутчику и вижу, как этот нахал издевательски ухмыляется.

— Вы могли бы убрать руку, мистер? — скорее приказываю, чем прошу.

— Если вам нечем расплатиться за такси, это не проблема. С радостью оплачу вашу поездку. Как я понял, и в этом случае меня настигнет мгновенная карма? — развратно улыбается нахал, и я вижу, что рядом с моим лицом, там, где еще пару секунд назад было ровное место, прямо на моих глаза растет внушительный бугор.

— Фантазии вашей специфической немецкой киноиндустрии будете воплощать с кем-нибудь другим! — рявкаю я на него, но продолжаю лежать, потому что такси остановилось, и сквозь приоткрытое окно отчетливо слышны интонации Маргери с тонкими нотками скандала.

— Что же вы делаете в таком случае, мисс? — изгибает бровь извращенец, и даже сквозь уродские очки вижу, как бесятся черти в его темных глазах.

— Укачало! Отдохнуть прилегла! И вообще вам пора на выход, а то меня стошнит прямо на ваши органы!

— О, а я уж было подумал, вы от кого-то прячетесь. Потерпите секундочку, попрошу помощи у пары на крыльце!

— Стой! — закричала я, как только это сволочь схватилась за ручку. — Не надо никого звать!

Немец хитро сощурился, и мне показалось, что он видит меня насквозь!

Так, надо меня тактику.

— Давайте просто поищем местечко поукромнее, — ласково замурлыкала я, поглаживая мужское бедро. — Смотрите, как здесь светло, стекла не тонированные, вы ставите меня в неловкую ситуацию, мистер. Найдем какие-нибудь кустики, и я отблагодарю за такси.

Немец внимательно разглядывал меня, словно просчитывая различные ходы, а я не удержалась и, сладко улыбаясь, елейным голосом пролепетала по-русски.

— Ну решайся давай, извращенец долбаный, наше такси уже и так привлекает слишком много внимания!

Сноб окинул взглядом обстановку, царящую на подъездной дорожке, а затем обратился к таксисту, указав, куда нужно отъехать. Спустя минуту авто нырнуло в зеленые заросли туй.

— Дэвочка, нэ надо платит! Малэнький ты еще! Бэги, давай! — затараторил таксист, как только я подняла голову с коленей извращенца.

— Ух ты, русский что ли? — обрадовалась я, перейдя на родную речь.

— Армэнин я! Ашот!

— Слушай, Ашот. Я сейчас убегу, но ты не уезжай совсем, пожалуйста, подожди у этих туй, только с той стороны забора, ладно? И не волнуйся, деньги у меня есть!

Таксист кивнул, а я повернулась к немцу, хмурившему свои черные брови. Видимо, силился понять, о чем мы толковали.

Отомри, извращенец!

Немецким умом Россию не понять!

— Надо бы с таксистом расплатиться, мой господин, — ласково мурлычу, поражаясь уродству черных очков на носу попутчика.

— Ок, — отвечает мужчина, платит по счетчику, накидывая щедрые чаевые, просит его выйти, убирает бумажник во внутренний карман пальто и ждет.

Я забираюсь к нему на коленки, кладу руки на широкие плечи и, покачивая бедрами, плавно двигаюсь вперед-назад. Как ни странно, мужчина ничего не делает в ответ, просто наблюдает. Ему интересно, насколько далеко я могу зайти.

В рюкзаке разрывается трелью мобильный. Попой чувствую — дядя на пределе! Пора сматываться отсюда.

Осторожно приподняла очки попутчика, переместив их на голову, провела пальчиками по гладковыбритым щекам, скользнула ниже… Пока левая рука наглаживала пресс под рубашкой, а губы приблизились к уху извращенца, правая нырнула в мой собственный карман, где всегда хранится подарок от папы.

— Хочу дать вам, мой господин… — шептала немцу, ощущая губами крупные мурашки, — маленький… но очень ценный… совет… Всегда-всегда, прежде чем предложить девушке уединиться в машине, убедитесь, что ей есть восемнадцать! — закончила я и отодвинулась от лица немца.

Прежде чем мужчина успел что-либо сказать, я вытащила из кармана небольшой брелок и направила прямо на попутчика.

Яркая вспышка света ослепила немца, а пронзительный громкий вой сирены — оглушил. Пока противник был дезориентирован, я ловко выскочила из авто, прихватив рюкзак.

__________________

Как так получилось, что картина оказалась у Марка? Ответа у меня не было, поэтому этот предмет лег рядом с аттестатом.

Следующим на глаза мне попался детский рисунок. Совершенно корявый. Так рисуют, наверное, трехлетки. Два человечка, один голый, но с ушами, второй в платье и короне. Между ними розовое солнце, а вокруг голубые сердечки.

Вслед за рисунком из коробки я вытащила выцветшую картонную корону с нелепыми пластиковыми стразами. Забавная вещица, но она ни о чем мне не говорила.

Затем вынула маленькую бархатную коробочку. Открыв, обнаружила смутно знакомую вещицу. Руки сами потянулись к цепочке. Открыв кулончик, обнаружила внутри фотографии мужчины и женщины. Их лица совершенно чужие, но было в них и что-то смутно знакомое. Внутри бархатной коробочки лежали еще две фотографии. Совсем маленькие, но люди, изображенные на них, оказались мне слишком хорошо известны. Я и Лиля.

Маленькими волнами, набирающими силу, накатили далекие, нечеткие эпизоды прошлого. Вспомнила, как на день рождения Лиля подарила мне этот кулон, а потом я отдала его одному грустному мальчишке, оставшемуся без мамы и папы.

ДА НУ НАХРЕН!

МАРК???

Разбирая вещицы в коробке, совершенно выпала из реальности. Не услышала ни как стихла вода, ни как вернулся мой профессор.

Слегка вздрогнула, почувствовав, как горячие, слегка влажные руки обнимают меня сзади, окутывая теплом и запахом геля для душа с ментолом.

— Копаешься в нашем прошлом, малыш? — спрашивает Горский, нежно целуя меня в шею.

— Что все это значит, Марк? — мой голос звучит настолько растеряно, что профессор с волнением вглядывается в мое лицо, а затем сияет лучезарной улыбкой.

— Знал, что тебе понравится. Специально заехал домой за этой коробкой. Это история наших встреч, Вик.

Я лишь озадаченно хлопала ресницами.

— Смотри, — Марк заглянул в коробку и достал оттуда последнюю вещицу — маленькую фотографию некогда популярной камеры фирмы Полароид.

На ней лопоухий тощий мальчик с диким ужасом в глазах держит на руках младенца в розовом костюмчике. Присмотревшись внимательнее, я узнаю ребенка, потому что дома, в старом альбоме полно похожих фотографий. Это я.

— Мама твоя сфотографировала. Сказала, что когда ты вырастешь, они еще подумают брать ли меня в женихи, — улыбнулся Марк, а у меня дыхание перехватило.

— Это ты?

— Угу… А вот это помнишь? — указал он на детский рисунок.

— Нет.

— Это мой первый портрет в твоем исполнении. Ты нарисовала его на пляже Эгремни в Греции. Тебе было лет пять. И кстати, тогда же подарила свою волшебную корону, спасающую от грусти.

— Я этого не помню, — грустно ответила ему.

— Ты была слишком маленькая, Вик. А это тоже не помнишь? — указал профессор на цепочку с кулоном.

— Я помню сад… и ящерицу… лето… И помню грустного мальчика… Неужели это был ты?

Марк пожал плечами, продолжая улыбаться.

— А откуда у тебя моя картина?

— А ты разве не догадываешься?

— Я помню, как потеряла ее, но как она оказалась у тебя?

— Ну, я счел это за компенсацию после того, как ты меня оглушила и ослепила, маленькая стерва!

— ТЫ?? ЭТО БЫЛ ТЫ?

— Знаешь, малыш, я все время задавался вопросом, у тебя всегда такая плохая память или исключительно на мое лицо?

— Не знаю, — честно ответила, ошеломленная таким открытием. — Боже, я же обзывала тебя тогда по-русски! И с таксистом при тебе договаривалась!

— Да, это было забавно, — смеется он.

— Вот ты ЖУК! Ты знал, что это была я?

— Нет, конечно. Понял, только когда прочел имя на картине.

— Офигеть, Марк!

— Согласен…

— Так, а аттестат?!

— Твой аттестат прилетел мне прямо в темечко.

— Откуда?

— Видимо, из окна? — Марк снова пожал плечами. — Про альбом, надеюсь, помнишь?

— Про альбом помню.

— Здесь еще должны лежать твой Оскар и цепочка, но они так и провалялись год на полке в московской квартире.

— Знаете, профессор, после такого вы просто обязаны на мне жениться! — хохотнула я.

— Согласен, — совершенно серьезно ответил Горский, а затем скользнул в нагрудный карман моей-своей рубашки и выудил оттуда маленькое колечко в виде короны, усыпанной черными бриллиантами.

От волнения перехватило дыхание, сердце с каждым ударом разгоняло кипящую кровь по венам, разнося по телу волны счастья и восторга.

— Моя маленькая мисс Беккер, ты выйдешь за меня?

— Да! — и изящное колечко скользнуло на безымянный пальчик, идеально совпадая с ним, а твердые настойчивые губы Марка слились с моими в жарком поцелуе…

Глава 56

— Мне тоже надо в душ, — бормочу я, охваченная внезапной паникой.

Мы же не будем заниматься сексом прямо сейчас на полу? Если раньше, взвинченная различными ограничительными мерами и условиями, я не придавала значения, как и где расстаться с девственностью, то теперь стало вдруг архиважно, чтобы все было максимально комфортно и удобно, чтобы я, как минимум, не смущалась своего немытого тела и нечищеных зубов.

Поэтому выпутываюсь из крепких объятий Марка и, не смотря на недовольное ворчание, отправляюсь в душ, пока мой будущий муж занимается сбором обратно в коробку наших воспоминаний.

Во влажной душевой нахожу чистые полотенца, одноразовые зубные щетки, махровые тапочки и пушистый халат. Нетерпеливо сбрасываю одежду и становлюсь под горячий поток.

Мощные струи ласкают тело, ментол мужского геля приятно холодит кожу, а травяная зубная паста напоминает недавний поцелуй Марка.

Выходя из ванной комнаты, закутавшись в белоснежный халат, прикрывающий даже мои пятки, чувствовала себя легким облачком, плывущим навстречу солнцу.

Марк сидел на кровати, опираясь руками на колени. От его черного, горящего взгляда, словно пластилин на батарее, плавился мой разум.

Передо мной больше не романтичный нежный парень, а властный, сильный, обуреваемый страстью, серьезный профессор. Мужчина, которому хочется отдаваться и покорять.

Медленно приближаюсь к Горскому, становлюсь между его широко расставленных ног и запускаю пальчики в темные мягкие волосы, поглаживаю их, тяну, слегка царапаю кожу.

Обжигающие руки распахнули полы пушистого халата и медленно поползли от голени вверх, преследуя волну необузданных мурашек, стремящихся в пульсирующую точку, бесстыдно и стремительно увлажняющуюся так сильно, что даже я ощущаю терпкий запах, заполняющий полумрак синей комнаты.

Марк часто дышит, втягивая носом аромат моего возбужденного тела, что одновременно смущает и распаляет еще больше. А затем он ловко усаживает меня к себе на колени.

Я вся перед ним.

Полностью раскрытая.

Беззащитная.

Но мне нисколько не страшно.

— Вика, да? — спрашивает Марк, глядя в мои замутненные глаза.

— Да, Марк, — твердо отвечаю ему и в тот же миг ощущаю, как горячие губы втянули напрягшийся сосок, а мужские пальцы нежно скользнули по вспухшему, изнывающему без ласки клитору.

Дрожа от таких откровенных интимных ласк, неосознанно подалась навстречу его пальцам. Рот Марка жалил, кусал, зализывал, оставляя влажные дорожки на нежной белой коже. Пальцы оттягивали, сжимали, гладили, слегка щипали влажную требовательную плоть.

Честные громкие стоны рвались наружу, и я глушила их из последних сил, задерживая в легких воздух.

— Не сдерживай себя, малыш. Хочу, чтобы ты стонала для меня, текла для меня и кончала для меня! — хрипел распутный профессор, — Я буду ласкать тебя руками, языком и членом. Ты же хочешь этого, Вика?

— Да-а-а! Я хочу тебя, Марк, — бормочу в ответ, чувствуя, как скользкие пальцы осторожно погружаются внутрь меня, растягивают, безостановочно двигаются и порочно хлюпают.

— Я весь твой, родная, — рычит Марк и сминает мои губы нетерпеливым жадным поцелуем. Его язык трахает меня, жестко порабощает и овладевает, а руки, напротив, неторопливо и нежно ласкают изнывающую плоть, мучительно оттягивая разрядку.

Этот диссонанс заставляет меня теряться в ощущениях, дрожать от нетерпения, требовать большего.

Ведомая голыми инстинктами, я двигаюсь резче, напористей, сама насаживаюсь на его волшебные пальцы, взлетая на гребень растущей волны удовольствия.

— Пожалуйста, Марк! — требовательно шепчу я, до боли сжимая его волосы на затылке.

Хочу, чтобы услышал меня, понял, как хочу, дал мне свою силу и мощь.

Марк грозен. Он рычит на меня и, кажется, грязно ругается. Острые зубы кусают мою шею, отчего пылающая стрела вонзается в промежность. Туда, где руки Марка ускоряются, яростно вонзаются и стремительно покидают меня, его пальцы трут, давят и, наконец, крепко сжимают всю набухшую плоть без остатка в кулак.

— Да, Марк, да!!! — мы тонем в порочном крике.

Стянув крепко волосы на его затылке, царапая голые плечи, я прижимаю любимого мужчину к груди, задыхаясь от болезненной ласки сомкнутых вокруг соска зубов.

На волне оргазма толкаюсь бедрами. Твердый, каменный член Марка давит на ягодицы, а я трусь и жмусь к руке профессора, продлевая наслаждение.

Спустя короткое мгновение Марк лежит на спине, халат отброшен на пол, а я сижу с разведенными ногами прямо над его лицом.

Это настолько порочно, что я заливаюсь краской от смущения. Он смотрит мне прямо в глаза, пока прохладный воздух из губ остужает истерзанную кожу.

Руки профессора бережно, но крепко держат мои бедра, пресекая любые попытки сдвинуться с места.

А затем невероятно нежный, горячий язык, легкими, мягкими движениями запорхал вокруг клитора.

Яркий контраст между чувственными ласками ошеломлял, заставлял извиваться, стонать, забывать обо всем на свете. Марк целовал меня туда так же, как совсем недавно целовал мой рот. Посасывал, зализывал, исследовал. Его взгляд при этом, полный любви, восхищения, жажды и порока обещал долгую прогулку по райским садам.

Вспомнив о том, что нельзя быть такой эгоисткой, хриплым, сбивающимся голосом задала вопрос:

— Можно я развернусь, Марк? — профессор вопросительно поднял брови и оторвался от увлекательного занятия.

— Зачем?

— Я тоже хочу ласкать тебя ртом.

Сильное тело подо мной дрогнуло, а изо рта вырвался судорожный вдох, обжигая, словно дракон пламенем, чувствительную кожу.

Другого ответа и не надо.

Я ловко и быстро развернулась в обратную сторону, спустила вниз домашние брюки Марка и поприветствовала его прекрасный, твердый, манящий член робким нежным поцелуем.

Творившуюся дальше вакханалию сложно описать словами. Мы потерялись в ощущениях, утонули в наслаждении, пропитались друг другом насквозь. Я все время представляла нас со стороны и мне до безумия нравилась эта порочная откровенная картина. Я стонала прямо в член Марка, он в свою очередь позабыл о нежности и властно трахал меня языком.

Чувствовала, что он сдерживается, оттягивая собственное удовольствие.

— Ну же, девочка, хочу видеть, как будет дрожать в экстазе твоя розовая дырочка, — прохрипел мой любимый распутник, и я взорвалась на миллионы осколков.

Паря на волнах удовольствия, ощущаю, как аккуратно Марк укладывает меня на лопатки и нависает сверху, лаская сексуальными, темными, как сама преисподняя, глазами.

— Ты готова, малыш? — с трудом понимаю, о чем он, — Вика, да?

— ДА, МАРК!

Я завороженно наблюдаю, как мой мужчина достает из тумбочки презерватив, зубами разрывает фольгу и раскатывает латекс по упругому стволу. Остро, пикантно, горячо видеть, как Марк сам себя касается, как он уверенно, без лишней нежности и ненужных движений придерживает свой член, слегка небрежно проводит ладонью вверх-вниз и немедленно возвращается ко мне.

— Ничего не бойся, малыш, и постарайся не напрягаться, — смотрит он мне в глаза и медленно, искушающе целует.

Чувствую, как твердая головка настойчиво упирается и давит. Немного напора и вот член медленно заполняет мою пустоту.

Профессор замер и вновь посмотрел мне в глаза.

— Я люблю тебя, Виктория Беккер, — и резким движением вошел до упора.

Я ожидала пронзительно боли. Судя по испарине на лбу и напряженному взгляду, Марк ожидал кровавое побоище. На деле же оказалось не страшнее депиляции. Видимо тем, кто регулярно ходит на шугаринг, даже родовые муки не страшны.

Профессор замер, считывая информацию с моего лица. Ощущение абсолютной наполненности и абсолютного единения с любимым непривычно и очень приятно.

— Скажи, и я перестану, — шепчет Горский, трепетно лаская мои губы.

— Только попробуй! — шепчу в ответ, и начинаю двигаться сама.

Марк рычит, шипит, ругается… Милый такой. Движется во мне медленно, аккуратно, словно боится, что что-то заденет внутри, и я сдетонирую. Минута таких улиточных скольжений, и я начинаю раздражаться, понимая, что его осторожность не то что не возбуждает, а просто бесит.

— Марк, стой!

— Что такое, Вика, тебе больно? — спросил испуганный профессор, прекратив свой пенсионерский секс.

— Марк… мне НЕ больно, но если ты будешь продолжать в том же духе, я сдохну от скуки! Профессор, я не хрустальная! Трахни меня уже пожалуйста, по-взрослому!

Марк смотрит на меня, не мигая, видимо, не верит собственным ушам. Из меня не выходит, но полностью выпрямляется и, чтобы подстегнуть смелось своего мужчины, я резко насаживаюсь на его горячий член, чувствуя, как туго он входит.

— Блядь! Малыш, как скажешь!

Его правая рука крепко обхватывает мою тонкую талию, а левая ложится аккурат между упругих грудей с торчащими вверх малиновыми сосками.

Фиксирует меня таким способом, а затем…

Толчки…

Сначала слегка осторожные. Я бы даже сказала разведывательные.

Проверочные.

Затем смелее.

Откровеннее.

И вот уже Марк вбивается в меня.

Часто, жестко, ритмично, словно слышит зажигательный клубный бит.

Жадно, нетерпеливо берет меня, владеет мной, получает от меня удовольствие. Эти мысли настолько заводят, что к моим стонам и рычанию Марка добавляются бесстыдное хлюпанье и шлепки от соприкосновения наших влажных тел.

И я действительно забываю свое имя.

Все, что осталось в моей голове, немедленно вылетает изо рта, а пустота затапливается эйфорией.

— Да! Да! Да! О, Марк! Еще! Еще чуть-чуть!

И… ВСЕ.

Меня трясет от захлестнувшего удовольствия, неосознанно крепко сжимаю внутри себя Марка. Мой профессор очень грязно ругается, вызывая мою улыбку, а затем выходит из меня и, стянув презерватив, кончает, заливая живот и грудь.

Влюбленными, но по-прежнему голодными глазами Горский разглядывает результат своих действий, пока я глупо улыбаюсь, утопая в водовороте новых чувств.

Затем рукой Марк размазывает по мне свое семя, словно клеймит, помечает свою территорию, втирая липкую вязкую и до безумия возбуждающе ароматную субстанцию в живот, грудь, а напоследок мазнув и по губам, которые я тут же жадно облизываю.

— Ты только моя, Вика.

— Ты только мой, Марк.

— Люблю тебя.

— Люблю тебя.

И целует…

Эпилог

Мягкий свет, струящийся сквозь прозрачные стекла террасы, обволакивает тонкую фигуру, склонившуюся над столом. За окнами покачиваются яблони, сверкая изумрудной зеленью листвы, и роняют на землю нежные белые лепестки, такие же фантастические, как снежинки в разгар жаркого лета. Этот волшебный снегопад среди ярких красок возвращает меня в день нашей свадьбы, когда в цветущем яблоневом саду устроили пышную церемонию нашего с Викой бракосочетания.

В тот теплый майский день воздух так же, как и сегодня, наполнял тонкий ненавязчивый сладкий аромат, всюду без устали торопливо гудели полосатые пчелы, перелетали с ветки на ветку взбудораженные бушующей весной птицы, порхали среди пестрых тюльпанов яркие бабочки.

На белоснежных мягких стульях, установленных вдоль ровных яблоневых рядов, широко улыбаясь, сидели гости. Отовсюду слышался добродушный смех и радостные голоса. В центре импровизированного зала возвышалась деревянная арка, увитая белыми розами, пышными бледно-розовыми пионами и пушистой светло-зеленой гортензией. Ласкаемые легким теплым ветерком, мягко покачивались тонкие атласные и кружевные ленты, переливались всеми оттенками радуги многогранные хрустальные подвески.

Я смотрел, как навстречу мне, держа под руку отца, идет Вика, восхитительная, завораживающе красивая, бесконечно любимая и желанная, и мысленно благодарил вселенную за то, что она так настойчиво из года в год пыталась вручить в мои руки счастье.

Словно маленькое легкое облачко, моя маленькая пока еще мисс Беккер окутана воздушной тканью невероятно пушистой юбки, а верх платья, напротив, так плотно обтянут замысловатым кружевом, что очень сложно не пялиться на ее грудь.

Вместо классической длинной фаты светлая голова девчонки украшена короной. В этом моя малышка остается себе верна.

И да.

Я сам подарил ей корону.

Настоящую. А не из первого встречного секс-шопа.

Это был один из самых счастливых дней в моей жизни, наполненный всеобщим весельем, теплыми поздравлениями, музыкой, радостью и ее поцелуями.

В тот год мы много путешествовали. После новогодних праздников в институт Вика возвращаться не захотела, не смотря на то, что оставалось сдать всего пару экзаменов и защитить уже написанный диплом. Помня о ее любви к профессии и в целом к математике, я не возражал. Сгреб малышку в охапку и увез в свой дом в Австрии.

Вася долго пытался наладить отношения с Викой, но та упорно его не замечала. Она объявила, что великодушно его прощает, но видеть не желает. На некоторое время даже с Верховской прекратила тесно общаться.

Но состоятельный граф с подачи знающей все тайны Лили нашел способ растопить лед в обиженном сердце, преподнеся в качестве свадебного подарка эксклюзивный сертификат на частные уроки портретной живописи от Тео Марчителли в его школе в Тоскане. Однако, мисс Беккер, не носила бы корону, если бы при этом не заставила моего брата поклясться всеми своими обожаемыми яблонями, до последнего деревца, что если когда-нибудь у графа родится дочь, то он назовет ее Викторией и будет каждый божий день целовать ее пяточки.

Виссарион и Лиля сыграли свадьбу осенью в Винтергартене. В это время года замок воистину становится сказочно-красивым, потому что окружающие его клены взрывают прозрачное синее небо невероятными яркими красками пышных крон. Красные, желтые, бордовые, оранжевые и все еще местами зеленые листья медленно опадают на остывающую землю, а сентябрьское солнце золотит тонкие ниточки летающих паутин.

Их свадьба воистину была королевской. Герхард официально передал титул наследнику, что было подтверждено официальными исследованиями, закреплено документально и заявлено публично, и о наследнике старинного графского рода стало известно всей Европе и далеко за ее пределами.

Лиле также был присвоен титул графини Заболоцкой фон Беренгоф, а также звание главной Золушки десятилетия по версии журналов «Vogue», «Cosmopolitan» и «Marie Claire».

После медового месяца супруги занялись семейным бизнесом по производству эко-продуктов в Германии. А уже в феврале на свет появилась Виктория Виссарионовна Заболоцкая фон Беренгоф.

«Ты же не будешь влюбляться в этого ребенка, Марк?» — серьезно спросила меня тогда Вика и с улыбкой добавила «Потерпишь месяцев семь, пока родится свой собственный?»

Так я узнал, что стану отцом.

В середине сентября Виктория Викторовна Горская вручила мне в руки младенца в розовом комбинезончике и сделала фотографию, точно такую же, как когда-то, двадцать пять лет назад, сделала ее мать.

Еще одна малышка с синими глазами вновь перевернула мое сознание, заставив испытать священный трепет перед мирозданием и величием женщины, способной являть на свет высшее из чудес — живого человека.

Агата стала для нас настоящим испытанием. Требовательная и настойчивая девочка много капризничала, не спала ночами, реагировала на множество продуктов, которые не только разрешены, но и рекомендованы кормящим матерям, отказывалась лежать в коляске или собственной кроватке, предпочитая исключительно материнские руки и при этом, по заверению всех врачей, оставалась абсолютно здоровой.

Я неустанно поражался, откуда моя маленькая истончившаяся жена берет силы, терпение и спокойствие. Вика категорически отказывалась от наемных нянек, никому не доверяя ребенка. Спала по пять часов за сутки и при этом не испытывала желания убить кого-нибудь вроде меня.

Я старался помочь ей во всем. Готовил супчики. Гладил бесконечные крошечные одежки, часами носил уснувшую Агату на руках, завернувшись в тесный халат жены, чтобы она могла хоть немного отдохнуть.

Укачивая дочку, Вика сочинила для нее сотню сказок, ибо только спокойный голос матери, рассказывающей о волшебных приключениях принцессы Агаты, был способен усыпить неугомонного ребенка.

Это были мои любимые моменты. Вика сочиняла необычные истории про маленькую девочку, а я почему-то вспоминал побережье Эгремни и маленькую, похожую на креветку, девочку в бумажной короне. Сначала я просто слушал, потом стал снимать на видео эти трогательные моменты. Вика не запоминала собственных сказок, но при этом умудрялась не повторяться. В очередной раз восхитившись талантом собственной жены, я не преминул сказать ей об этом и предложил написать книгу.

Когда Агате исполнилось три месяца, изменилось все. Ребенок просто проснулся утром другим. Словно ей самой надоели собственные капризы.

В нашу жизнь вернулась гармония, хороший сон и качественный секс. Мы все словно перешли на новый уровень общения. Вика безошибочно определяла, чего хочет Агата, а я научился чувствовать потребности своей маленькой супруги.

Инвестиции приносили стабильный высокий доход, поэтому я мог много времени проводить со своими любимыми девочками.

Появилось свободное время и желание творить.

Вика последовала моему совету и начала писать книгу.

Вот и сейчас она занимается иллюстрацией к очередной волшебной истории, пока Агата спокойно играет рядом в манеже.

Моя Вика.

С самой первой нашей встречи маленькая мисс Беккер безжалостно наносила удары в упрямое сердце, выбивая из него холод, безразличие, невозмутимость, освобождая место для себя, заполняя пустоту взрывными эмоциями. Она шокировала, поражала, очаровывала, западала в душу.

Крошечный ребенок, поразивший хрупкостью тщедушного тельца и силой, сжимающей мой палец…

Маленькая девочка, тонко чувствующая и сопереживающая, готовая отдать самое сокровенное ради случайного меня…

Отважная девчонка, способная постоять за себя и первого встречного таксиста…

Невероятно сексуальная, откровенная, смелая девушка, что навсегда заполнила собой мои мысли, желания, сердце…

Прекрасная женщина, заботливая и понимающая, подарившая мне мое собственное величайшее чудо.

Они мое все.

Моя жизнь.

И, вспоминая прошлое, я часто задумываюсь, как долго люди могут не замечать друг друга, даже сталкиваясь раз за разом, проходить мимо друг друга, уткнувшись в телефоны и собственные мысли, чувствовать притяжение и не решаться сделать первый шаг.

Пожалуй, вечность.

И все же мы все равно встречаемся, влюбляемся, продолжаемся в своих детях…

Поэтому, если есть кто-то там свыше… Бог… Судьба… Предзнаменование…

Я говорю ему СПАСИБО.

КОНЕЦ

Content

Олли Ро
(с)дала на "отлично"

Пролог

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Часть 2

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Эпилог