Аркадий Тигай

ПОЦЕЛУЙ БАБОЧКИ

«КИТАЁЗА»

Рассказ для кино

Утро. Открываю глаза и обнаруживаю рядом с собой девчонку. Спит, не подозревая, что я разглядываю ее… Молодое женское лицо с сильной примесью юго-восточных кровей.

Не слишком ли молода? Впрочем, маленькие азиатки до старости кажутся детьми, потом резко превращаются в старух.

Пока женщина спит, звоню Бобке, верному дружбану и партнеру по вчерашнему застолью.

Из телефона бодрый голос друга:

— …Ты вообще как после вчерашнего, жив?

— Не очень… Слушай, я вчера девчонку снял, узкоглазенькую, помнишь? Японочка…

— Не японочка, а китаяночка.

— Не помнишь, как ее зовут?

— Кажется… не то Ли, не то Лю…

— Ли! — вспомнил я.

Проснувшись, Ли оказалась славной девчонкой — приветливой, не занудной и не прилипчивой.

Сказала: «Спасибо, было хорошо», улыбнулась и исчезла, снабженная моим номером телефона. Ее телефон не взял по давно заведенному правилу: «Пусть женщина сама решает, продлевать отношения или нет». Захочет — позвонит, ее право. Не помню случая, когда бы обладательница моего телефона не воспользовалась этим правом… Почему? Потому что я — мечта. Не улыбайтесь, это не я сказал, так распорядилась природа: я — живое воплощение всего, о чем может мечтать женщина. Ну, допустим, высоких и красивых любят все… А ум и образование?.. А полная материальная независимость в сочетании с несуетливой щедростью? Притом что я не жлоб, не хам и не похабник. И потом, есть еще улыбка… Нет, не высокомерная снисходительная гримаса прописного пожирателя женских сердец, а простодушная, бесхитростная улыбка застенчивого ребенка. Ты улыбнулся, виновато хлопнул глазами, и женщина тебе уже простила все: и что было, и чего не было… И последнее — я свободен. Никаких тебе бывших жен, истеричных любовниц, алиментов и брошенных детей.

«БМВ», квартира в «тихом центре» — общее место. Абонемент в лучший СПА отдых за границей… Как еще должен жить лучший в городе сикрет-системщик — специалист в области промшпионажа? Тариф соответствующий, так что только самые крутые «конторы» могут пользоваться моими услугами. Не отказываю в консультациях я и спецслужбам, по негласному разрешению своего хозяина «маршала».

Иными словами, я человек со связями.

Ли ушла так вовремя, что не нарушила ни один из элементов привычного течения дня — бассейн, тренажерный зал, работа… за обедом встреча с клиентом из «Союза пяти». Между делом успел отменить вечернюю встречу с Анжелой, которая, конечно, обиделась — встреча планировалась давно, поскольку Анжелин муж укатил в командировку.

— Что это он разъездился в последнее время? — неудачно пошутил я.

Анжела немедленно обиделась.

— Если тебе в тягость наши встречи…

— Что ты, милая, просто интересно было бы узнать, что за человек.

— Много будешь знать, плохо будешь спать, — отрезала она.

Вопрос о муже — вернейший способ закончить разговор с Анжелой.

«Никаких Анжел, — сказал я себе. — На сегодняшний вечер моим сердцем владеет Ли».

Подумал, что девчонку нужно побаловать и сводить в «Комету».

После обеда отловил несколько «жучков» в каком-то «левом» инвестиционном фонде с перепуганным насмерть президентом… Потом помчался домой, чтобы принять душ и вообще «быть в форме». В квартире домоуправительница Настя кончала уборку. Встретила меня привычным ворчанием:

— Звонил твой дружок, этот… — показала рукой лысую голову Бобки, — которого я не люблю. Сказал, что не может дозвониться.

Вытаскиваю мобильник — конечно, батарея пуста, мобильник давно сдох, и, видимо, Ли так и не смогла пробиться ко мне.

Черт!

В ожидании звонка весь вечер просидел дома, наблюдая, как во дворе перед окнами два инвалида в колясках о чем-то оживленно беседуют… Ромео, надо полагать, развлекал Джульетту рассказами о преимуществах импортных протезов против наших.

Весь следующий день вздрагивал от каждого звонка и к вечеру понял, что пребываю в состоянии идиотического возбуждения. Следовало что-то делать.

Китайская забегаловка «Манчжурия», которая стала местом моего знакомства с Ли, располагалась за городом, на берегу какой-то живописной лужи. Тут стоял павильончик, декорированный под пагоду, и еще несколько раскрашенных сараюшек того же типа. Администратор, представившийся загадочным именем Алекс, смотрел на меня через толстые стекла очков рыбьими глазами и фальшиво улыбался.

— …Не припоминаю.

— А девушки? Может, они помнят? — настаивал я.

Алекс пошушукался с официантками, но продолжал стоять на своем: «Никто не знает девушку по имени Ли». Приторно улыбался, сочувственно качая головой, хотя видно было, что врет, о чем я ему сказал прямо в лоб. Алекс ушел в пагоду, вернулся через минуту.

— Может быть, девушка работает в центре «Бомбей», — сказал он, не глядя в глаза.

На этот раз не соврал.

Ли точно работала в «Бомбее», в кабинете «шияцу».

— Шияцу — это такой специальный восточный релаксационный комплекс, — пояснила мне девица-менеджер. — Если желаете, могу записать на понедельник.

От понедельника я отказался и, плюнув на запланированную встречу с «Советом пяти», стал ждать у входа. Из машины видел, как Ли вышла из подъезда, оживленно переговариваясь с подругой… потом чмокнулась с торопливо идущим в «Бомбей» мужчиной и быстро проследовала к потертому «опелю»… Тут я ее и настиг.

Ужинали вместе, но, когда дело дошло до естественного вопроса «Что дальше?», ехать ко мне отказалась.

— Ты не обижайся, правда не хочется, — сказала она, виновато улыбаясь.

Я не жлоб, конечно, и не стал настаивать, но черт побери!.. У любой женщины есть десяток способов «не дать мужчине», не нанеся при этом обиду: месячные, мама дома ждет, наконец, голова болит, да мало ли… Но что может быть обидней «нежелания»? Тем более что речь идет уже не о первой совместной ночи. Ведь все уже было, и, стало быть, ее «не хочется» — это отметка мне как мужчине!.. Значит, я получил двойку? Гневные, желчные слова я излил собственному отражению в зеркале.

Отличник по жизни, я обязан был исправить «неуд».

«Может быть, надо проявить широту души, чтобы ее отказ был равен неблагодарности? — подумал я. — Пусть увидит, что имеет дело не со жмотом, только надо не мелочиться, а подарить по-настоящему ценную вещь. Велико ли дело, поразить воображение девчонки на задрипанном „опеле“?»

— Хогоший подагок может гешить сегьезную пгоблему, — с видом знатока уверил меня картавый продавец ювелирного магазина. — У вас есть пгоблема?

— Нет. У меня нет проблем, — сказал я и понял, что проблема действительно появилась.

Дорогая ювелирка, как и следовало ожидать, произвела на Ли шокирующее действие. Долго отказывалась принимать, краснела, объясняла, что не заслужила, что вообще не носит драгоценности. Уговорил. Взяла, но встретиться в этот вечер отказалась — убежала по делам, не дав возможности насладиться произведенным впечатлением…

На следующий день ее телефон был включен на автоответчик. Я оставил меседж, что жду звонка, переложил мобильник в нагрудный карман — ближе к уху — и к вечеру, изнуренный ожиданием и стесняясь собственного мальчишества, все-таки поехал к «Бомбею».

Затаившись в машине, издали пялился на знакомый подъезд, а когда Ли вышла и быстро пошла к «опелю», неподалеку от которого припарковался и я, позвонил ей и собрался было уже выйти навстречу — приготовил веселое, беззаботное лицо, но задержался… Ли торопливо вынула мобильник, понесла к уху… Неожиданно остановилась — увидела на дисплее мой номер. Не включая телефон, молча смотрела на светящийся квадрат.

— Ну, включай же! — шептал я. — Включай!

Ли медленно, как подраненная, поковыляла к «опелю».

Спрятавшись за торпедой, я видел, как она подошла к машине, как в изнеможении облокотилась о ее грязный бок. Как уронила голову в руки, как судорожно вздрогнули ее плечи…

— Принесла? — спросил мужской голос.

Ли повернула заплаканное лицо, я вдавился в сиденье. Из моего укрытия было видно лишь часть неба между нашими машинами и руки Ли, которые протянули конверт. Мужские руки приняли конверт, на мгновение мелькнула пачка денег. Затем от мужчины к Ли перешли документы.

— Паспорт форма девятнадцать… — перечислял мужчина. — Права и страховка…

— А пенсионное удостоверение? — спросила Ли.

— Какое пенсионное, к черту, ему пятьдесят четыре! — рявкнул мужской голос. — Только смотри, пока клиент жив… чтобы без фокусов!

Хлопок двери «опеля» и звук мотора.

В это время длинные гудки кончились и ответчик из моего телефона голосом Ли сказал: «К сожалению, я не могу сейчас взять трубку…»

_____

И вечер, и ночь, и утро в голове гудел только один вопрос: «Что делать?» И на следующий день под несмолкаемое «что делать?» я сжег сложную подслушку, которой месяц нашпиговывал бизнес-центр на Карповке. В результате насмерть расплевался с заказчиком, на что «маршал» сказал:

— Ты, Леша, конечно, специалист крутейший, но если будешь залупаться и без причины разгонять клиентов, то плохо кончишь.

Я его деликатно послал…

«Маршал» спросил, помню ли я, что из нашей системы не выгоняют, а добровольно можно уйти только в два места: на «Северное», и на «Южное».

Еще раз послал и ушел в кабинет к Горшенину.

— Есть дело, — сказал я Горшенину и, заперев дверь, сел напротив удивленного сыскаря. — Есть клиент, который хочет оплатить «наружку» за одной дамочкой. Ты как?

— Бабосы решают все вопросы, — философски заметил Горшенин.

Да, да, да!.. Презирайте меня — как последний рогатый лох, я заказал наблюдение за Ли, оплатив другу Горшенину бешеные деньги от лица мнимого клиента.

Когда же, выйдя из «сыскной», я понял, что обречен еще на несколько дней мучительного ожидания, то, заглянув к Бобу, сказал, что исчезаю до воскресенья. Бобка что-то возражал вслед. Ушел, не слушая, и в тот же день уехал к «старикам».

Солнце, река, лес и грязь, грязь, грязь…

Даже вечером, после многочасовой беготни по полям, долгих, изнурительных расчетов с работниками, после бани и ужина отец не мог угомониться — сидел под лампой и сосредоточенно долбил огрубевшими пальцами клавиши лэптопа — осваивал на старости лет бухгалтерскую программу.

«Чудны дела Твои, Господи, — глядя на него, думал я. — За полвека полковничьей жизни не нажил ни кола ни двора. Ничего, кроме квартиры в бетонном бараке военного городка… А получивши сотню гектаров топкого суглинка, в одночасье превратился в кулака. Откуда что берется?»

— Я хозяин, а не кулак, — возразил отец, будто прочитав мои мысли.

Братья-разбойники только переглянулись, а «мути» усмехнулась.

— Настоящий кулачина шлагбаум поставил перед мостом, и Федорку с ружьем… Оптовики приехали, Федорка их у границы три часа под ружьем держал, пока «хозяин не изволили распорядиться», — сказала мать.

— Моя земля — мой дом, — пробурчал отец. — Я тут хозяин, закон и власть — что хочу, то и делаю!

— Страшно как! — улыбнулась «мути» и щелкнула отца по загорелому лбу.

Пиликанье мобильника вторглось в вечерний лягушечий концерт — Анжела и тут меня достала, загадочный муж снова уехал. Пока отбрехивался под ехидными взглядами, братьев, «мути» ревниво смотрела на меня, а когда закончил, погладила по голове.

— Взял бы девушку да приехал отдохнуть к родителям, как все нормальные дети.

— Родительский дом не бардак! — резко обрубил отец. — Нечего сюда шалав таскать. Женится — милости просим…

В понедельник Горшенин сам нашел меня, вывел в коридор и доверительно приобнял.

— Пошли покажу, — загадочно сказал он и помахал перед носом диском с оперативным видео.

На экране компьютера Ли выглядела совсем подростком.

— Двадцать семь с гаком, — усмехнулся Горшенин. — Барышня с биографией, судя по всему… Смотри сам… ее дом. Квартиру снимает… вот ее окна… На работу едет…

Из видео и документов следовало, что Ли живет одна. Ни мужа, ни друга, во всяком случае постоянного или «крутого», всегда видного за версту, у нее нет… Кроме работы и дома, пара встреч с подружкой возле «Бомбея» и полчаса в кафе «Муму» — зеленый чай с блином… Наснимали много и разного рода, даже в душевой кабинке ухитрились запечатлеть купающуюся Ли.

— А это зачем?

Горшенин скабрезно хихикнул:

— Для полноты впечатления.

У себя на квартире Ли приняла одного гостя, но, судя по видео, приземистого мужичка с инструментальной сумкой, и, учитывая непродолжительности визита, гость то ли водопроводчик, то ли электрик.

— А теперь смотри внимательно, — предупредил Горшенин.

Усевшись с «водопроводчиком» в «опель», Ли поехала в больницу Святой Екатерины. Остановилась неподалеку от подъезда. После бурного обсуждения оба вышли из машины и направились ко входу, но, увидев что-то, резко развернулись и быстрым ходом вернулись к «опелю». При этом «водопроводчик» что-то зло выговаривал Ли, а она только виновато втягивала голову в плечи.

— Охрана у входа выборочную проверку документов устроила, — прокомментировал Горшенин.

— Поэтому вернулись?

— Значит, были основания…

Возле машины «водопроводчик» свирепо ткнул Ли локтем в бок и полез в салон, а Ли побрела в больницу, но не в отделение, а в окно «Информация».

— Интересовалась состоянием больного Шамешева, — прокомментировал Горшенин.

Далее следовала выписка из истории болезни этого самого Шамешева, из которой следовало, что дни несчастного сочтены. И еще адреса, телефоны… зачем-то номер автостоянки, на которой ночует лохматый «опель».

Потом пошли кадры, в которых Ли передавала деньги участковому менту с наглой рожей.

— Штука баксов, — уточнил Горшенин.

— Ничего себе!

— А ты думал… А это уже другой день. Между прочим, час ночи.

На улицах ночного Питера знакомый «опель» остановился возле облупленного подъезда, куда Ли нырнула, вернувшись через минуту с двумя тяжелыми сумками. Следом налегке вышел здоровенный детина…

Ехали, дважды останавливаясь у помоечных павильонов. Что-то перегружали, переносили. Под конец детину сменила женщина, которую в кромешной темноте буквально вынесли и уложили в машину. Если бы не редкие стоны, можно было бы подумать, что манекен, настолько безжизненно свисали ее тонкие руки. «Опель» неторопливо выкручивал повороты по ночным улицам.

— Обрати внимание, какие рулады описывает подруга вокруг квартала, — сказал Горшенин. — Знаешь почему?.. Милицейский пост объезжает. Соображаешь?

Подъехав к арке старого дома, Ли отнесла тяжелые сумки в подъезд, потом, убедившись, что на пустынной улице нет лишних глаз, подала знак — из подъезда вышли две темные фигуры, унесли женщину и сгинули. Ли поспешно отвалила на своей лохматке.

— Что в сумках? — спросил я.

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, — ухмыльнулся Горшенин. — Одно ясно: телка не по «этому делу». — Красноречивый жест руками. Потом остановил видео. — Ну, что думаешь?

Я молчал.

— А хочешь, Коля, раскрутим эту лобуду…

— Тебе зачем?

— Заработаем!.. Подумай, если это наркотрафик или что-нибудь подобное, такую информацию можно хорошо продать федералам. Им бронза в погоны, нам бабло…

Я отрицательно качал головой.

— А можно и самим на китаёзу наехать, если, конечно, твой «клиент» не возражает, — не унимался Горшенин.

— Клиент возражает, — обрубил я. — Мало тебе дали, что ли? Кстати, за эти деньги кино могло быть и посодержательней.

Горшенин скривился, как от лимона.

— Если клиент будет возбухать, скажи, что могу за эти же бабки закинуть ей в квартиру пару лучков, — сказал он.

«Интересно, — подумал я. — Почему бы нет…»

Жучками горшенинские бандиты «нафаршировали» квартиру Ли на следующий день, потратив на всю операцию, вместе со вскрытием двери, двадцать минут.

А ретранслятор я установил собственными руками. Вечером поехал к ее дому, еще раз позвонил, сказал ответчику: «Прости меня, Ли», потом осмотрелся, отсканировал сигналы лучков и весьма удачно запустил ретранслятор в куст шиповника, как раз под ее окном, после чего поехал на встречу с Анжелой, которая все-таки «достала» меня. Добросовестно отскучал на пятиметровом «станке» под стоны моей Барби, чередующиеся жалобами на то, какая я свинья, что не умею ценить преданность настоящих друзей. Под настоящими друзьями подразумевалась, разумеется, она — Анжела.

Глядя на ее шевелящийся рот, подумал: «Куда же исчезают чувства?.. Без следа… Без грусти и сожаления… В какую пропасть». Видимо, подумал вслух, потому что Анжела вдруг прекратила сексуальные стоны и бабские упреки, захлопала своими противоестественно длинными ресницами и заплакала.

Домой вернулся поздно и тотчас бросился к приемнику — что там наша китаяночка? Щелчок тумблера — квартира наполнилась звуками Моцарта, я даже сел от неожиданности… Вот мы, значит, какие непростые. Кто бы мог подумать — китаёза и Моцарт?!

Под божественные звуки подошел к окну и долго пялился в темный двор на привычных уже инвалидов, которые, сцепившись колясками, под фонарем целовались без стеснения и комплексов.

— Ли-и-и!.. — сказал я оконному стеклу. — Что мне делать? Я не могу без тебя жить, — сказал и ужаснулся: — Что за пошлость несу?.. Господи, я ли это?

В зеркале отразилась моя физиономия, не выражающая ничего, кроме боли.

_____

Утром снова включил прослушку. Слышал, как она шлепала босыми ногами по полу, напевая что-то. Как шумел душ, под которым стояла обнаженная Ли. Что-то бухтел телевизор. Потом звуки исчезли, и я услышал свой голос из ответчика: «Прости меня, Ли». Это повторялось несколько раз — Ли слушала мой голос, раз за разом проигрывая фонограмму ответчика. Я лихорадочно набрал ее телефон, слышал свой звонок… Но Ли трубку не взяла, видимо прочитав на телефоне мой номер. Снова защемило в груди — вот, стало быть, как болит душа!

На работе «маршал» на мой «привет» отвернулся и величественно проплыл к себе в кабинет в сопровождении холуев.

— Не оглох, «маршал»?! — прокричал я на весь коридор.

Бобка дернул меня за рукав.

— Не нарывайся…

Вечером в клубе гонял железо до полного изнеможения. Придя домой, без видимой причины «наехал» на Настю. Она только усмехнулась:

— Не очень-то ты выкаблучивайся, Никитич, — сказала она. — Я, что ли, виновата, что тебе девка не дает?

У меня челюсть отвисла.

— Кто мне не дает? Что ты несешь, старая?

Настя презрительно фыркнула и, не удостоив взгляда, ушла.

— Старая дура, — проворчал я, щелкнул тумблером, включая прослушку, и вытянулся на диване, но в квартире Ли было тихо, лишь невнятный шорох сочился из ватной тишины. Я включил усилитель на полную громкость и одеревенел, пораженный громом, — из динамика громко, четко и безобразно реалистично звучали стоны, скрипы и шорохи, природу которых спутать нельзя было ни с чем… В оцепенении я сидел, закрыв глаза и слушая, как биение крови в моих висках заглушает и не может заглушить счастливые стоны Ли. Когда же мой удачливый соперник спросил: «Тебе хорошо?», а Ли в ответ зашептала слова благодарности, а потом голос ее захлебнулся, и я живо вообразил, по какой причине, у меня потемнело в глазах и я завыл, как волк в полнолуние…

Потом, ослепший от ярости, побежал вниз, прыгнул в машину и помчался к ее дому, а когда подъехал, вдруг понял, что не знаю, зачем приехал, и не представляю, что делать дальше.

Тёмное окно, внизу знакомый «опель»…

Я подошел к машине, подхватив с земли ржавый гвоздь и, сжимая его в руке, с силой провел по крылу, двери, стойке… Почти с наслаждением слушал скрежет метала о металл, и… тут раздался окрик охранника. Я огрызнулся и ушел прочь, но охранник попался добросовестный. Он гнался за мной два квартала, свистя и гикая. Пока в глухом проходном дворе, ожесточенный бессмысленной погоней, я не остановился… Тщедушный охранник принял на себя все, что накопилось в моей душе. Вначале отмахивался как умел, потом упал, закрыл лицо руками и только охал от каждого удара.

Через пару дней, после нескольких неудачных попыток объясниться по телефону, я пришел в «Бомбей».

«Надо поговорить и закрыть тему, — решил я. — В конце концов, клиента она вынуждена будет, как минимум, выслушать».

После душа меня обрядили в кимоно и запустили в полутемную комнату, устланную матами. Из динамиков тихо звучало мелодичное изотерическое бульканье. Через минуту в комнату вошла Ли. Увидев меня, на мгновение замерла, потом заулыбалась, уселась передо мной на колени, сказала: «Ложись» — и приступила к работе.

Шияцу, как оказалось, — обработка одного тела методом тесного взаимодействия с другим. Ли захватывала одну из моих конечностей, обвивала вокруг себя, совершая при этом сложные мягкие движения. И все это под мерцание масляных лампад…

Благодаря тому, как миниатюрная Ли ворочала мою восьмидесятикилограммовую тушу, из головы вылетели все приготовленные слова про то, что я знаю о ее непростой жизни, что хочу ей помочь… Несколько раз я пытался начать разговор, но Ли обрывала меня.

— Молчи, расслабься, — деловито говорила она и продолжала двигаться, то подо мной, то сверху…

Потом она сидела на мне верхом так, что я видел ее подмышки и азиатское лицо с выражением сосредоточенной отрешенности… Музыка и полумрак довершили дело, я взял ее за руку.

— Подожди, — сказала Ли, освобождаясь.

Но я не мог ни ждать, ни терпеть. Я, большой, сильный мужчина, навалился на нее…

Ли даже не сопротивлялась, а только выскальзывала из-под меня, испуганно шепча: «Не надо!.. Тут нельзя!.. Не надо тут!.. Нельзя!..»

Резко стукнула дверь, вошел амбал. Он прокричал несколько гортанных слов…

Потом меня приводили в чувство несколько охранников, досталось и мне, и им, и «Бомбею».

Вечером Ли была не одна, а я напился, приволок домой улыбчивую китаянку, которая впоследствии оказалась киргизкой, и потребовал провести урок китайского языка. Девушка с халдейской старательностью пыталась развлечь меня, видимо чувствуя, что попала к хорошему клиенту, но кончилось все печально: набравшись к утру до потери памяти, я устроил костер из ее одежды и заснул. Так что, когда на работу явилась Настя, она обнаружила меня в отключке и мнимую китаянку, посиневшую от холода, — несчастная девушка не смогла справиться с дверным замком.

А потом из тумана моего небытия выплыло лицо Бобки, сообщившее, что «маршал» мечет молнии, обещая посадить меня на кол за сорванные по моей вине договора. После чего я окончательно вырубился, надолго провалившись в тяжелую русскую пьянку.

Когда же случались проблески и я вновь обретал способность реагировать на окружающий мир, всплывали странные подробности. Во-первых, мнимый водопроводчик поселился у Ли, эту печальную новость мне Поведала прослушка, которую я ненавидел всей душой, но, как наркоман под ломкой, включал и слушал, сотрясаясь в мазохистских судорогах.

«Водопроводчик» из дома практически не выходил. Сидел в квартире, часами разговаривая с кем-то по телефону на своем тарабарском языке. С Ли общался по-русски, но на удивление редко.

Вскоре в квартире появился третий голос — слабая стариковская дребезга. Разговоры крутились преимущественно вокруг здоровья и прочей бытовухи. Моцарт умолк навсегда, но появилась еще одна странность — несколько раз Ли набирала мой номер и выключала телефон, как только я снимал трубку.

«Что-то тут не так! что-то не так! что-то не так!..» — долбила меня тревожная мысль. Собрал остатки здравого смысла, час простоял под холодным душем, соскреб с лица пятидневную щетину и снова пошел к Горшенину.

Горшенин покачал головой, глядя на мою мятую физиономию, и сказал:

— Только не морочь голову липовым клиентом, скажи определенно, что тебе надо от этой телки?

Я рассказал всю правду, рискуя быть осмеянным циником Горшениным, но тот лишь задумчиво покачал головой.

— Хорошо, — сказал он. — Ну а если ты просто ей не нравишься, ты такого не допускаешь? Тем более что баба при мужике?

— Допускаю. Тогда зачем она звонит? Зачем слушает мои идиотские послания?..

— Может, хочет просто потрепаться?

— Тогда зачем бросает трубку? И потом, что за «водопроводчик»? Откуда старик? И вообще, какого черта она поехала ко мне при живом любовнике, если я ей по барабану?..

— Ладно, — вздохнул Горшенин. — Иди подлизывайся к «маршалу», может, он тебе спишет твои закидоны, а я управлюсь с этой телкой, но… — поднял палец вверх, — только потому, что въезжаю в твое положение.

«Маршалу», допустим, не дождаться моего покаяния… Вместо него под настроение окончательно разругался с Анжелой, которая в очередной раз пыталась устроить «романтическую встречу» — последнюю, надо полагать, после всего, что я ей наговорил.

Звонок Горшенина разбудил меня несколько дней спустя среди ночи.

— Выходи, — сказал он. — Уже еду.

— В чем дело?

— Сейчас я тебя развлеку, — пообещал Горшенин.

Подробности рассказал в машине.

— Мужик-то этот — нелегал, — объяснил Горшенин.

— Кто?

— Хахаль ее, «водопроводчик», догоняешь? Вообще нулевой — из всех документов только татуировка над задницей — иероглиф. А деда они из больницы забрали.

— Какого деда?

— Вьетнамца Шамешева. Того самого, о котором телка твоя в справочном бюро интересовалась, помнишь, в больнице Святой Екатерины?

— Ну…

— Вот тебе и ну… Где ты видел, чтобы тяжелого онкологического больного за неделю до ящика добровольно из больницы забирали? Да еще и чужие люди…

— Кто чужой?

— Ну ты тупой! — удивился Горшенин. — Ладно, сиди тихо и созерцай, мы уже на объекте. — И остановил машину неподалеку от дома Ли.

В машину тут же залез горшенинский оперативник Сева.

— Старик умер два часа назад, — доложил Сева.

— Царствие небесное… — перекрестился Горшенин. — Значит, скоро повезут, им до утра надо управиться. — И приложил палец ко рту, показывая глазами на входную дверь дома.

Дальнейшее происходило как во сне — из подъезда показалась подростковая фигура Ли. Осмотревшись на темной улице и, видимо, убедившись, что никого нет, Ли открыла дверь и выпустила «водопроводчика», груженного длинным тюком, по форме которого легко угадывался завернутый в тряпье человек. Закинув ношу в «опель», оба уселись в машину и укатили.

— Куда они? — спросил я севшим от волнения голосом.

— Вопрос по существу, — спокойно заметил Горшенин, заводя машину. — Ответ на него мы скоро узнаем. — И мы покатили за «опелем».

Вскоре за окном замелькали спящие пригороды, и наконец машина остановилась неподалеку от мерцающей в темноте водной глади.

— Узнаешь местечко? — поинтересовался Горшенин.

Приглядевшись, я понял, что мы возле «Манчжурии».

Словно персонажи из дурного детектива, мы из-за прибрежных кустов наблюдали за тайной ночной жизнью ресторана.

Неизвестно откуда появился Алекс, и тело Шамешева понесли в фанерную пагоду…

— Ну как тебе этот ресторанчик? — прошептал в темноте голос Горшенина. — Нравится?

— Ничего не понимаю.

— А что тут понимать — обыкновенное кладбище. Сюда они привозят своих жмуриков и хоронят прямо под сараем, а документы переходят к следующему нелегалу. — Горшенин тихо засмеялся. — Для нас-то они все на одно лицо, так что не сомневайся, твой «водопроводчик» завтра же побежит с документами Шамешева оформлять иностранный паспорт — и айда в Европу… Теперь тебе все понятно?

— Нет.

— Что еще?

— При чем тут девчонка?

— При том, что это одна компания…

Словно в ответ на его слова послышался резкий голос Алекса, что-то выговаривающего Ли, которая стояла перед ним в позе провинившегося ребенка. В чем заключалась претензия Алекса, из нашего укрытия разобрать было невозможно. Ли молча принимала упреки. «Водопроводчик» тем временем вышел из сарая и направился к машине. Алекс что-то сказал ему, тот ответил, и тут… шлепок — «водопроводчик» ударил Ли. Она только еще ниже опустила голову…

Я дернулся в неосознанном желании вмешаться — Горшенин и Сева дружно навалились на меня.

— Соображай, что делаешь, — прошипел Горшенин. — У них свои разборки!..

— Пойми, дурик, она в системе, — объяснял Горшенин, когда мы возвращались. — Он ей хоть всю рожу раскроит, а все равно свой. А ты для нее чужак.

— Но ведь она тогда уехала со мной?

— Уехала, чтобы увести из «Манчжурии». Алекс распорядился — она выполнила. Вот и вся любовь.

— Врешь! — закричал я.

Горшенин покрутил у головы пальцем.

— Скажи, Сева, этому больному…

Сева утвердительно закивал.

— Как раз семнадцатого, когда вы в «Манчжурии» праздновали, у них в сарае покойник лежал незакопанный, это точно.

— Ты хоть помнишь, что вы там устроили?.. «Маршал» с охраной на трех джипах, Боб корочками размахивал, лечил персонал… Ты тоже хорош — взял девчонку за руку и уперся: без нее не уйду. Так было, Сева?

— Точно.

— Ты откуда знаешь?

Горшенин резко остановил машину и повернулся ко мне.

— Во-первых, не ори, — тихо сказал он. — А во-вторых, откуда что мы знаем, не твоего телячьего ума дело. Я тебе объясняю, что баба эта не сама по себе ходит. Это отлаженная система натурализации нелегалов. Она в этой системе…

— Ну и что, я тоже в системе.

— Конечно в системе, кто бы возражал. Только в другой.

— Вот и неизвестно еще, какая система круче будет! — пробурчал я.

Горшенин со вздохом закатил глаза и тронул машину.

За глаза его зовут Лавриком, от фамилии Лавров, и он может все… Или почти все. Ни звание, ни спецслужбистскую должность Лаврика никто не знает, да и едва ли название должности что-то прояснило бы в его личности. Какой-нибудь «начальник консультативной группы по связям»…

С «конторой» «маршала» Лаврик находится в отношениях дружественной неприязни, то есть «пока не представилась возможность уничтожить, почти любовь». Меня знает как специалиста, иногда приглашает на консультации, против чего «маршал» никогда не возражает.

Я встретился с Лавриком в пустом гулком вестибюле за кулисами какого-то городского торжества.

— Только коротко, — предупредил он.

Мой рассказ о «Манчжурии» и пресловутой схеме с покойниками выслушал без выражения на лице.

— Все? — спросил Лаврик.

— Все.

— Что тебе надо?

Я опешил.

— Я думал, что вы, как спецслужба…

Пожал плечами. Буркнул: «Без комментариев» — и пошел к выходу. В это время неожиданно зазвучал знакомый голос Анжелы.

— Юраша, ты где?

Подруга появилась в дверном проеме.

— Я тебя ищу, а ты тут… — сказала Анжела и встретилась со мной глазами.

«Для нас Лаврик — Юраша, стало быть, — подумал я. — Вот так номер».

— Ты иди, — довольно бесцеремонно сказала она Лаврику.

Ушел безропотно, чмокнув Анжелу в щеку.

— Давно не виделись, — сказала она, закуривая.

— Давно. А он?..

— Муж, — подтвердила Анжела.

— Тогда понятно.

— Что тебе понятно? Может, ты ревнуешь? — засмеялась. Потом еще что-то говорила. Вдруг стала серьезной. — Ты уходишь от меня?

— Ухожу, — признался я. — Я тебе очень нужен? Скажи, только честно.

Анжела отрицательно покачала головой.

— Может, и не очень, просто когда от собаки убегают, ее это заводит. — Пошла к выходу. Остановилась. — Тебе очень нужен Лавров?

— Вот так, — резанул себя рукой по шее. — Вопрос жизни.

Выдержала паузу. Затянулась…

— Ладно, стой тут. — Ушла.

Лаврик появился через минуту.

— Лично твой интерес какой? — спросил он. — Не темни.

Я назвал «водопроводчика».

— Чтобы прихватить твоего «водопроводчика», придется погасить всю схему, — вздохнул Лаврик. — Ясно, что для федеральной службы никаких секретов тут нет, просто с этой схемы кто-то кормится, ты же понимаешь…

Я этого не понимал, но согласно кивнул.

— Значит, речь идет о больших деньгах, — продолжил Лаврик. — Какие будут предложения?

У меня никаких предложений не было.

— Тогда у меня есть предложение, — сказал Лаврик. — Ты сольешь мне всю систему защиты по «Союзу пяти», которую ты делал, а я ликвидирую «Манчжурию»… «Маршал» ничего не узнает, — предупредил он мои возражения.

Принять предложение было равносильно самоубийству, я отказался.

После встречи с Лавриком я провел худший в жизни вечер. Глядя в темный двор, в котором обезумевшие от счастья инвалиды распивали шампанское, а Ромео орал на всю улицу: «Люблю Зою!», я со всей ясностью осознал безысходность своего положения.

Это только кажется, что между благополучием и прозябанием пропасть. Один неудачный поворот, кювет, сальто через капот, и новенький блестящий автомобиль превращается в груду бесполезного металла. Так и с моей жизнью — совсем недавно я был полновластным ее хозяином. Я отдавал распоряжения, и рабыня-судьба беспрекословно их выполняла. И вот я в тупике…

Я щелкнул тумблером приемника и услышал Моцарта, который звучал в комнате Ли. Она подпевала, как мне представлялось, закрыв глаза… Я раскис, чуть не рыдая от умиления… Потом раздался хлопок входной двери и резкий голос «водопроводчика»: «Выключи эту…» Музыка оборвалась. И тогда я стал топтать приемник. Я долбил по нему каблуками, пока не растоптал в мелкую крошку. Потом набрал номер Лаврика и сказал, что согласен на все.

На ликвидацию «Манчжурии» Лаврику понадобилось несколько дней. По телику как раз передавали победные реляции о разоблачении спецслужбами преступной сети, осуществлявшей трансферт нелегалов, когда раздался телефонный звонок и в трубке заорал истеричный голос Бобки:

— Леха, тебя приговорили. «Маршал» узнал про схему «Союза пяти»!

— Что?

— Что ты наделал! Что ты наделал!.. — кричал Бобка. — Зачем?

— Не знаю, — признался я.

— Тебе конец, Леха, ты понимаешь, дубина, что это финиш?! — всхлипнул и замолчал.

— Что мне делать, Боба?

— Выключи телефон и срочно линяй, если есть куда. — Помолчал и добавил: — Какой же ты дурак, Леха!

Телефон умолк и тут же зазвонил снова.

— Парусников, тебя заказали, — сказал спокойный голос Анжелы.

— Знаю! — Выключил трубку. Сел. — Что ж, ты снова стал хозяином своей судьбы, — сказал я себе. — Ты хотел освободить любимую из рабства? Ты сделал это. Тебе нужна надежда? Ты ее получил. Теперь борись за жизнь, если сможешь, черт бы тебя побрал!..

Никакой паники, начал быстро собирать самое необходимое и…

Звонок в дверь.

Опоздал?! Крадучись, на цыпочках пробрался в прихожую. Выглянул в глазок, и ноги мои ослабели. С треском распахнул дверь, Ли с порога бросилась ко мне в объятия…

Из ее бессвязного лепета я понимал лишь то, что она меня любит, и любила, и будет любить… Неожиданно свалившееся счастье повергло меня в столбняк, от которого я на несколько минут потерял способность видеть, слышать и соображать. И то, что «водопроводчик» ее муж, и то, что его высылают, а она обязана ехать за ним черт знает куда, потому что так сказал Алекс, а значит, так надо!.. Что она умрет, но не уедет от меня никогда, никуда!..

Она шептала слова, услышать которые я не мечтал…

— Плевать мне на всех мужей на свете! Я твой муж! — сгреб крошечную Ли…

«Только бы успеть! Только бы успеть!..» — единственная мысль билась в моей голове, когда мы через двор бежали к машине.

Окрик инвалида остановил меня.

— Туда нельзя, — беззвучно прошептали его губы.

Я смышленый. Проскочив за угол, увидел человека, убегающего от машины…

Машина взлетела на воздух, когда мы проходными дворами бежали к «опелю»… Сзади уже маячили зловещие фигуры. Еще один поворот… еще один. Возле «опеля» джип и группа улыбающихся «мальчиков».

Рывок за угол, мы прячемся под аркой. Бежать некуда. Осторожно выглядываю — «мальчики» на месте.

— Леша!

Знакомый голос. Передо мной резко тормозит машина Анжелы.

— Садись, быстро! — кричит Анжела.

— Я не один!

Анжела колебалась не больше секунды.

— Черт с тобой, садитесь оба! Быстрей! Со мной они вас не тронут!..

— Ты уверена?

Она не была уверена.

— Слушай, Парусников, не строй из себя благородного, садись!

Я видел, как погасли глаза Анжелы, когда она увидела Ли…

_____

Когда мы выехали из-под арки, «мальчишки», уже занявшие позиции вокруг двора, сразу сообразили, что мы в машине. Пять пар глаз устремились на нас с разных сторон.

Анжела опустила стекло, чтобы продемонстрировать себя, неторопливо проехала мимо оторопевших от нашей наглости «мальчиков» и нажала на газ.

Братки побежали к джипу…

О том, что нам от них не уехать, стало ясно после пятнадцати минут погони… Чертыхнувшись, Анжела вдруг резко затормозила и полезла из машины.

— Ты куда?

— От собаки не надо убегать! — сказала Анжела, вышла и, прикрывая собой дверь, стала, вызывающе глядя на подъезжающий джип.

Из окон джипа торчали оторопевшие физиономии преследователей. Живая Барби нагло улыбалась им в глаза. Сидящий рядом с водителем лысый бригадир уже куда-то названивал…

Джип проехал мимо, замедляя скорость. Почти останавливаясь…

Мы все трое не сводили с него глаз, понимая, какой перезвон сейчас происходит между лысым и неизвестным заказчиком. Понимали мы и то, что наши жизни целиком зависят от результата этих переговоров.

Джип остановился… прошло несколько томительных секунд… Неожиданно взревел мотор, и джип скрылся за поворотом. Обессилевшая Анжела обмякла и сползла на землю.

«Хорошую косметику слезы не берут», — успел я подумать, глядя ей в лицо.

С валдайской грязью бороться бесполезно — сняли обувь и пошли босиком. Взобравшись на последнюю горушку, остановились, чтобы перевести дух. Обнялись…

Река.

Шлагбаум. Рядом, опершись о ружье, скучает Федорка.

Из трубы вьется дымок.

Первой что-то почувствовала «мути». Оторвавшись от работы, подняла глаза и увидела вдали, на холме, две фигуры.

Вот мы и дома.

КУВАЛДА И ТАНЯ

Рассказ для кино

Ночью, в нервном свете прожекторов, взрывы, крики, дым, автоматные очереди…

Когда штурмовую группу подвезли к торговому центру, в котором засели террористы, ОМОН и милиция уже вели огонь, выводя из-под обстрела попавших в переплет покупателей.

Командир операции, мокрый от волнения полковник, стоящий за цепью «бэтээров», сквозь автоматный грохот прокричал Макарову:

— Кто старший?

Макаров показал на себя.

— Что делать, знаешь?.. Готовы?..

— Готовы.

— Тогда действуй!.. Делай что-нибудь, ради бога!.. — орал полковник. — Командуй «Вперед!» и пошел!..

Макаров отрицательно покачал головой.

— Что? — не понял полковник.

— Нет у нас команды «Вперед!», — спокойно сказал Макаров. Перещелкнул предохранитель автомата, коротко свистнул бойцам. Крикнул: — За мной! — и побежал из-за «бэтээров».

Бойцы рванули следом, штурм начался…

Потом, после боя, среди дымящихся головешек торгового центра, он кричал в мобильник, стараясь перекричать шипение пожарных струй и рев сирен «неотложек»:

— …Может, она звонила, когда ты в школе была, Леночка?.. Или на танцевальном?.. Не звонила?.. Точно?.. Ты уверена?.. У меня все в порядке, завтра вернусь… Значит, не звонила…

В жизни Сереже Макарову больше всего не повезло с любовником жены. Любовник пил — с ним научилась пить Сережина жена Таня.

Обычно Макаров терпел неделю, затем оставлял дочку Леночку у тещи и ехал на Охту, где Таня с любовником в его заплеванной коммуналке занималась… Чем они там занимались, Сережа не решался вообразить. Увозил он ее больную, расслабленную, с опухшим лицом и темными кругами под глазами — у Тани были слабые почки.

Потом он ее отмывал, лечил и выхаживал… И ни слова в упрек. Только любовь.

— За Таньку, Сережа, ты в рай попадешь, — обещала теща Антонина Ефимовна.

Таня медленно приходила в себя. Сережины заботы принимала с благодарностью и выражением вины на лице. Через некоторое время выражение вины сменялось выражением нежности — начинался период бурной любви к дочке. А еще через некоторое время взгляд ее скучнел… После она исчезала, и все начиналось сначала. Макаров обзванивал больницы и морги, бегал по отделениям милиции, в глубине души осознавая бесполезность своих хлопот. Исполнял повинность, гоня мысль о том, где на самом деле находится жена…

Хуже всего было ночью. Сережа лежал, тупо глядя в потолок на люстру, в которой тысячу раз были пересчитаны все стекляшки и подвески…

Через несколько дней раздавался звонок. Захлебывающейся пьяной скороговоркой Таня торопилась выговорить заранее приготовленный текст о том, какая она дрянь, что не ценит его любви. Что во имя этой любви Макаров должен простить ее, понять, проявить великодушие и не упрекать.

Он не упрекал.

Абсурдность ситуации усугублялась еще и тем, что сам Сережа Макаров состоял из одних достоинств. Он красавец — метр девяносто пять, умный, сильный и, как это часто бывает с силачами, добрый. В отряде специального назначения «Урал», где служит Сережа, его любят все без исключения, хоть и прозвали Кувалдой за редкое умение ударом ладони загонять в доску стомиллиметровый гвоздь. Этим аттракционом командир отряда Шакир всегда угощал гостей и проверяющих из министерства.

Женщины в присутствии Макарова резко теряют в сообразительности, взгляды их делаются молчаливыми и мечтательными, но Сережа не замечает ни взглядов, ни вздохов, потому что любит Таню. А Таня любит, по ее выражению, «пилиться не загружаясь», то есть спать не с красавцем мужем, а с человеком, который только тем и хорош, что не оставляет воспоминаний.

Подозрение, «а не идиот ли Сережа?», время от времени возникает у сослуживцев. В ответ добродушный Сережа лишь разводит руками:

— Женишься на достоинствах, а жить приходится с недостатками.

— Да разве это жизнь?! — возмущаются друзья. — Это же пытка!

И на это у Макарова есть ответ:

— Господь не посылает испытаний, которые нельзя было бы перенести. — Сережа одновременно верит и в Бога, и в справедливость.

Остается поражаться и недоумевать. Притом что даже самый проницательный взгляд, устремленный на Таню, госпожу и повелительницу Сережиного сердца, не увидит ничего, кроме невзрачной женщины, но Сережина любовь выделяет ее из тысячи красавиц. Он любит и свято верит, что счастье впереди. Картина будущего счастья в Сережином воображении выглядит так: вечер; за окном бесконечный питерский дождь, а в квартире тепло и уютно; негромко звучит музыка; Леночка готовит уроки; Таня, с вязаньем в руках, у горящего камина; в ногах любимая собака… Больше ничего.

Сережа убежден — так будет. Он уверен, потому что знает: если очень любить и прощать, то… в ответ обязательно получишь черную неблагодарность, которую тоже надо прощать и продолжать любить, хотя ни понимания, ни ответного чувства все равно не дождешься, а только продлишь страдания. Но если и это прощать и продолжать любить всем сердцем, бескорыстно и жертвенно, то тогда, и это Сережа точно знает, любовь победит и счастье вернется.

Но это впереди, а пока что Макаров в очередной раз едет на Охту.

Когда Сережа вошел в комнату, соперник Корнилов спал, а Таня, сидя за столом, уставленным немытой посудой и бутылками, раскладывала пасьянс. Увидев мужа, разрыдалась пьяными слезами, но ехать домой категорически отказалась.

— Ты большой, сильный, умный, зачем я тебе? — всхлипывала Таня.

— А Корнилов инвалид?

— Корнилова бизнес-партнер кинул. Знал бы ты, какие у него долги!.. Он ведь почему пьет? Ведь это все на нервной почве… а без меня он вообще пропадет!.. — И еще многое другое.

Сережа молча слушал ее, глядя на свою огромную ладонь, которой сослуживцы давно уже советовали «врезать Таньке между рог, когда в очередной раз будет куражиться»… Он протянул руку, приблизил ладонь к Таниному лицу, но, вместо того чтобы врезать, погладил жену по русым волосам…

Таня в ту же минуту раскисла, обняла его руку.

— За что ты меня любишь, такую паскуду? — сказала она и поцеловала в ладонь. — Уходи!..

На следующий день командир отряда Шакир не допустил его к операции.

— Какой из тебя боец в таком состоянии, — пробурчал Шакир. — Поймаешь «дуру», потом отвечай за тебя. — Дурой Шакир называл пулю.

Сережа пробовал возражать, но Шакир даже слушать не стал.

— Без тебя управимся! Сиди в диспетчерской, пока не разберешься со своей… — подумал, подбирая необидное для Тани слово, но, так и не придумав, махнул рукой. — В общем, отдыхай…

Но Макаров настоял на своем и поехал на операцию.

Брали наркопритон.

Пальба, крики и вопли закончились быстро, как только «клиентов» уложили и приступили к «оприходыванию».

Вонь, грязь, дым, тени, потерявшие человеческий облик…

Пробираясь между наркоманов, вповалку валяющихся на грязных матрасах, Сережа вздрогнул, увидев ненавистно знакомые глаза. Присмотревшись, убедился, что перед ним точно он — Корнилов. Соперник, в свою очередь, скользнул своим рыбьим взглядом по Макарову, но под маской Сережу узнать было невозможно.

Оперативники между тем деловито обыскивали захваченных. Изымали наркотики, отделяя клиентов от продавцов, у которых карманы были забиты пакетиками с дозами.

— Продавцы у нас на восемь лет пойдут, за торговлю, по двести шестнадцатой, — пояснил Сереже знакомый оперативник.

— А наркоманы?

— С этой публики взятки гладки: каждому в зубы квитанция на штраф, и катись на все четыре…

Глядя на опухшее лицо Корнилова, его водянистые, безучастные к происходящему глаза наркомана, Сережа как на экране машины времени увидел будущее Ткни, и у него потемнело в глазах… В том, что, живя с Корниловым, Таня рано или поздно окажется на игле, не было сомнений.

Сережа обвел глазами притон — груды пакетиков с героиновыми дозами, несчитанные, валялись среди вещдоков… И тогда Сережа совершил первую в своей жизни подлянку — сгреб несколько пакетиков и протянул оперативнику.

— Откуда это? — спросил оперативник.

— Вон у того взял, — сказал Сережа, указывая на полудохлого Корнилова, лежащего на матрасе.

— У этого синюка? — с сомнением переспросил оперативник.

Сережа подтвердил. Вызвали понятых, и Корнилова тотчас переместили в группу наркодилеров.

Ни сомнений, ни угрызений совести от проделанного Сережа не испытывал, понимая, что избавляет Таню от страшной участи. Втайне надеялся и на то, что, когда Корнилов загремит на восемь лет, Таня вернется к нему, но произошло неожиданное.

Арест Корнилова и следствие по делу о торговле наркотиками лишь подхлестнули Таню на новые «подвиги». Теперь целью ее жизни стало страстное желание вытащить дружка-наркомана из тюрьмы и снять с него несправедливые обвинения. О пьянке она и думать забыла — бегала по судебным инстанциям, пытаясь доказать невиновность Корнилова. Обивала пороги каких-то фондов и правозащитных организаций… Даже на работу пошла, чтобы заработать на адвоката. К Сереже не вернулась.

Проезжая как-то мимо «Крестов», Сережа увидел Таню в компании зэковских жен, выкрикивающих в окна тюрьмы послания супругам.

— Леша, я тебя люблю! Я буду тебя ждать, Лешенька!.. — истошно кричала Таня под стенами КПЗ.

Сережа смотрел, как от крика напрягаются жилы на тонкой Таниной шейке, и стонал от бессильной обиды.

Таня между тем, вдохновленная собственной жертвенностью, провернула огромную работу — вместе с адвокатом перетряхнула материалы дела, выяснив фамилию оперативника, писавшего протокол задержания Корнилова.

Откуда что берется? Таня привела себя в порядок, навела макияж, надела каблуки, пошла к оперативнику и принялась окучивать простака-мента, понятия не имевшего, кто она такая и с какого перепугу в него влюбилась.

Итогом «романа» стало то, что оперативник добился всего, чего хотел от Тани, она же выведала у него подробности задержания Корнилова. Из подробностей стало ясно, что это дело рук Макарова.

Поздним осенним вечером она неожиданно вернулась к Сереже. Пришла трезвая, ласковая и нежная… А ночью, после объятий, поцелуев и прочего, неожиданно упала перед Сережей на колени и заголосила.

В ногах у Сережи Таня билась в истерике, заклиная признаться в том, что это он подкинул наркотик любовнику. Умоляла не губить несчастного Корнилова, который, если попадет в тюрьму, уже не выйдет оттуда живым никогда…

Под утро, после бурных объяснений, Сережа написал признательные показания, отдал бумагу Тане и уехал на работу.

Звонок Шакира застал его на полпути к службе — по отряду был объявлен всеобщий тревожный сбор — из Тальковского СИЗО совершен массовый побег заключенных. Захватив заложников, среди которых оказался один региональный министр, вооруженные уголовники забаррикадировались в помещении международного аэропорта и вызвали переговорщиков.

Отряд вылетел ночью, в одном самолете с шумными телевизионщиками и молчаливыми членами госкомиссии. А днем, после десяти часов увещаний и уговоров, отряду Шакира была отдана команда «Штурм»…

Сережа шел первым, вышибая двери. Высадив третью, вбежал в ВИП-зал, где, прикрываясь связанными заложниками, отстреливались уголовники. И тут Сережа поймал «дуру»…

_____

Он уже не узнал, как после пересмотра дела Корнилов вышел из следственного изолятора. Что сказал Тане и что она ему ответила… Два месяца, на протяжении которых происходили эти события, Сережа, недвижимый, лежал на больничной койке. Таким же недвижимым его перевезли домой, где уже ждала Таня.

Сережина мечта свершилась — красавец долматин у горящего камина, Леночка добросовестно зубрит «Буря мглою небо кроет…», Таня вяжет, ни на минуту не покидая комнату, в которой лежит Макаров, на улице дождь…

В один такой прекрасный осенний вечер Сережа стал умирать, и тогда Таня закричала.

Бог знает, из каких языческих глубин вырвался этот первобытный, отчаянный бабий крик:

— Не уходи, Сереженька!.. Одного тебя люблю на всем белом свете!.. Не бросай меня!..

О ПРОСТОДУШИИ

Маленький сценарий

Географическая справка: Пулковская обсерватория представляет собой комплекс исследовательских помещений, лабораторий… и квартир, в которых проживают ученые.

Обсерватория (вечер)

Музыка. Звездное небо, мерцание светил… Щелчок, звук включенного двигателя. С двух сторон на небесную сферу наезжают створки купола. В помещении обсерватории Чернов и несколько ассистентов. Оторвавшись от окуляра, Константин Ильич сходит с рабочего помоста, включает свет, начинает собирать портфель.

Чернов[1] (ассистентам). …Сделаете еще пару снимков и на сегодня, как говорят братья англичане, «зец олл».

Лаборантка Ольга. Вы уже уходите?

Чернов. С неохотой покидаю вас, мои юные коллеги, сегодня ночью улетаю в Тбилиси.

Ассистент Валерий. Симпозиумы, конференции, светская жизнь академика…

Чернов. На сей раз всего лишь семинар, любезный Валерий. Не завидуйте. Профессиональное признание — всего-навсего жалкая компенсация старику ученому за погубленную в науке молодость, поверьте мне.

Академик Константин Ильич Чернов — хрестоматийный тип ученого: в черной профессорской шапочке, очках и бородке клинышком. Весь состоит из интеллигентности, обходительности, рассеянности, чудаковатости, непрактичности и прочих непременных признаков «академического таракана». Сейчас, приветливо помахав рукой молодым ассистентам, Чернов направляется к выходу.

Ольга. Папку забыли, Константин Ильич.

Чернов (ворчит). Старый дурак… (Забирает папку, идет к двери.)

Ассистентка Тамара. Это ваши часы? (Берет со стола старинный брегет.)

Чернов. О, господи!.. (Возвращается за часами.)

Валерий. Не забудьте валенки скинуть, Константин Ильич.

Чертыхаясь на собственную рассеянность, Чернов стягивает с ног обсерваторскую обувь — войлочные чуни.

Ольга. Авторучка тоже ваша. А где носовой платок?

Чернов. Не знаю.

Ольга. Вот он… (Рассовывает по карманам профессора оставленные вещи.) Я вас провожу.

Чернов. Спасибо, до квартиры уж как-нибудь добреду.

Ольга. Если рукопись не растеряете… (Собирает с пола вывалившиеся из профессорской папки документы.)

Ассистенты улыбаются.

Чернов и Ольга покидают обсерваторию.

Квартира Чернова (вечер)

Антонина Александровна, жена Константина Ильича, — настоящая академическая дама. Как и положено светской львице, женщина с прошлым. Она крупная, яркая, всегда с папиросой во рту. Перед приходом мужа играет в преферанс с подругой и двумя старыми приятелями. Приятели считаются друзьями дома, но на самом деле являются друзьями только Антонины Александровны. Приход хозяина дома картежники воспринимают с приветливым безразличием, только Антонина Александровна, отпасовавшись, бросает карты и, не выпуская папиросы, встает, чтобы поцеловаться с Ольгой.

Антонина Александровна. …Спасибо, милая, что сопроводили моего недотепу. (Чмокает мужа.) У тебя через три часа самолет. Ступай в кабинет, я соберу чемодан. (Зовет.) Настя!

Домработница Настя выглядывает из кухни.

Настя. Чего?..

Антонина Александровна. Достань чемодан, Настенька… большой, кожаный… (Ольге.) Оставайтесь с нами, милая, будем чай пить…

Кабинет

Кабинет Чернова, согласно неписаным академическим стандартам, забит книгами и старой мебелью.

Антонина Александровна пакует чемодан, Константин Ильич листает бумаги.

Антонина Александровна. …Оленька — прелестная девочка.

Чернов пожимает плечами, не отрываясь от бумаг.

Чернов. Не знаю.

Антонина Александровна. Что тут знать… Милая, интеллигентная женщина, к тебе относится идеально.

Чернов. Не знаю, не знаю, реферат по марсианским циклам у нее очень слабый.

Антонина Александровна. При чем тут марсианские циклы, господи! Как можно судить о женщине по какому-то реферату! Какой ты, право, теленок. Костя… Лекарства я тебе кладу, как в прошлый раз: утренний прием в карман сорочки. Наденешь свежую сорочку и тут же принимай лекарство, не откладывай. А вечерние таблетки в кармане пижамы… не забудешь?

Чернов. Не забуду, Тонечка.

Антонина Александровна. Зонтик на дне чемодана… Ты совершенно ничего не замечаешь вокруг себя, все на мне. Все проблемы…

Чернов. Какие проблемы, Тонечка?

Антонина Александровна. Домработница уходит на три месяца…

Чернов. Настя? В чем дело?

Антонина Александровна. Снова беременна.

Чернов. М-м?

Антонина Александровна. Поразительная женщина, третьего ребенка рожает неизвестно от кого, и хоть бы что… Носки, носовые платки и зубочистки вот в этом пакете, видишь?

Чернов. Вижу.

Антонина Александровна. И вот еще: я тебя умоляю, Константин Ильич, не перепутай ботинки, как в прошлый раз в Гааге. Видишь, я тебе специально связываю шнурками каждую пару отдельно… Отвлекись хоть чуточку от науки и посмотри: если на одну ногу надеваешь сандаль — не напяливай на другую ботинок… ну ради меня, постарайся, Костя. Обещаешь?

Чернов (не отрываясь от бумаг). Обещаю, Тонечка.

Антонина Александровна. Что ты мне обещаешь?

Чернов. Э-э… Не понял. Что ты говоришь, Тоня?

Антонина Александровна. Видишь, ты меня даже не слушаешь.

Чернов откладывает листки, целует ручку жены.

Чернов. Я буду стараться, Тонечка. (Снова углубляется в бумаги.)

Антонина Александровна тем временем рассовывает по карманам пиджаков супруга авторучки, лекарства, носовые платки… Незнакомый предмет привлекает ее внимание. Она разворачивает пакетик и не верит собственным глазам.

Антонина Александровна (читает на пакете). «Кандом. Фаст лав». Что это, Костя?

Чернов делает какие-то пометки в бумагах.

Чернов. Минутку… сейчас кончу.

Антонина Александровна. Какую еще «минутку», Костя, откуда у тебя эта гадость?

Чернов с неохотой отрывается от бумаг.

Чернов. В чем дело, Тоня?

Антонина Александровна молча протягивает ему пакетик с презервативами. Константин Ильич с удивлением разглядывает их.

Чернов. Что это?

Антонина Александровна. А ты не знаешь?

Чернов. Понятия не имею. (Читает.) Кандом… Где ты это взяла?

Антонина Александровна. Ты меня спрашиваешь? Это было в кармане твоего пиджака.

Чернов. Какого пиджака?

Антонина Александровна. Вот этого…

Чернов пожимает плечами.

Чернов. Чепуха какая-то…

Антонина Александровна. Костя, смотри мне в глаза!

Чернов. Ну… (Устремляет на жену взгляд, полный девственной чистоты.)

Некоторое время супруги молча смотрят друг на друга. На глазах у Антонины Александровны выступают слезы. Чувствуется, что сейчас произойдет нечто ужасное. Но за мгновение до «ужасного» Константин Ильич хлопает себя ладонью по лбу.

Чернов. Господи! Вспомнил! Так это же Вадик Сотников!.. Ты в каком пиджаке нашла?..

Антонина Александровна молча протягивает пиджак.

Чернов. Ну конечно… Меня Вадик Сотников просил передать какую-то посылочку в Тбилиси! Этому… Эмрашвили Нукзару… да ты его знаешь. Помнишь, черненький такой, ассистент кафедры?

Антонина Александровна. Что-то припоминаю. А при чем тут Вадик Сотников?

Чернов. Он просил посылочку передать этому Нукзару.

Антонина Александровна. Когда просил?

Чернов. Да-а… сегодня. Буквально час назад. Но я понятия не имел, что это такое… Кстати, что это?

Антонина Александровна. Это? (Вынимает из пакетика презерватив.) А ты не знаешь?

Чернов берет из рук Антонины Александровны «резинку». Внимательно разглядывает.

Чернов (понизив голос). Тонечка, это что-то неприличное?

Антонина Александровна начинает смеяться.

Чернов. Скажи, Тоня, что это?..

Антонина Александровна (продолжая смеяться). Ничего-ничего… Зачем тебе эти глупости?

Чернов. Это не глупости, я вижу, что не глупости.

Антонина Александровна. Чепуха, Костя. Не обращай внимания.

Чернов. Почему же ты смеешься?

Антонина Александровна. Потому что глупая. Такое вообразила — самой смешно.

Затем Антонина Александровна, провожая мужа в прихожей, инструктирует Ольгу.

Антонина Александровна. …Проводите его до самой машины, хорошо?

Ольга. Конечно.

Антонина Александровна. Шоферу скажите номер рейса, он все сделает как надо… (Заботливо надевает на мужа шарф.)

Когда дверь за Черновым и Ольгой закрывается, Антонина Александровна возвращается за карточный стол. Усаживаясь за карты, усмехается.

Антонина Александровна. …Костя такие номера откалывает, за тридцать лет супружества привыкнуть не могу…

Первый картежник. Да уж, Константин Ильич удивить может… семь трефей, судари мои… уникального простодушия человек.

Второй картежник. И порядочности, следует признать.

Антонина Александровна. По этому поводу я вас сейчас повеселю. Костю попросили посылочку в Тбилиси захватить. Для какого-то Нукзара…

Первый картежник. Эмрашвили, должно быть.

Антонина Александровна. Совершенно верно. А передал Вадик Сотников…

Первый картежник. А что, разве Вадик вернулся из Берлина? Он мне деньги должен.

Второй картежник. Не мыльтесь, Юрий Сергеевич, он вчера только звонил из «Инжинеринг хауса». Лицемерно жаловался на большое количество работы… Врал, конечно, мы-то его знаем… Ну что, Антонина Александровна, вы торгуетесь или пасуете?

Антонина Александровна в задумчивости откладывает карты.

Антонина Александровна. Вы уверены?

Второй картежник. В чем?

Антонина Александровна. В том, что Сотников в Берлине.

Удивленные вопросом, картежники переглядываются.

Стук в дверь и громкие голоса в прихожей привлекают их внимание.

В комнату вбегает Ольга. Вид ее ужасен.

Ольга (кричит). Константину Ильичу плохо! (Бросается к телефону, начинает набирать «Скорую».)

Антонина Александровна. Как плохо? Где он?

Ольга. В машине. Кажется, он… умер!

Обсерватория

Актовый зал обсерватории в траурных лентах. Портрет Чернова, склоненные пальмы, реквием. Гражданская панихида в разгаре. У гроба сменяется почетный караул коллег. Траурные речи. Антонина Александровна у изголовья принимает соболезнования.

Первый (прижимая руку к сердцу). …Самые искренние, самые неподдельные…

Второй. …И я, и Павел Тимофеевич, мы с вами. Можете на нас рассчитывать.

Третий. …Мужайся, Тоня. Мы с тобой…

Перед микрофоном держит скорбную речь осанистый ученый.

Осанистый. …Все мы любили Константина Ильича. Вся лаборатория. Каждое его слово для нас было бесценно… Эти бумаги из его рабочего стола, к которым мы не смеем прикоснуться, потому что сейчас это уже история отечественной науки… Мы передаем эти бесценные работы вдове покойного, вам, дорогая Антонина Александровна…

Антонина Александровна принимает пухлую папку с документами. Осанистый припадает к ее руке…

В соседнюю с траурным залом комнату обессиленную Антонину Александровну вводит Ольга. За стеной душераздирающие звуки Моцарта.

Ольга. Отдохните хоть несколько минут. Налить вам минералки?

Антонина Александровна устало откидывается на спинку стула, пьет воду. Из брошенной на стол папки выпадает несколько бумаг и фотография. Она поднимает их, собираясь вернуть в папку, но останавливается — фотография привлекает ее внимание. На фото Константин Ильич в залихватски заломленной шляпе целуется с юной особой женского пола. Оба, безусловно, в прекрасном настроении.

Антонина Александровна (читает надпись на фото). Возлюбленному Котофею в память о днях безумной любви, Вероника!

Потрясенная Антонина Александровна открывает папку, в ней письма, фотографии, но какие!..

И сколько!

Антонина Александровна (бормочет). Боже мой! Боже мой… (Перебирает «документы».) А это? (Весело смеющийся Константин Ильич обнимает обнаженную… Антонина Александровна не верит глазам.) Это вы?.. Это вы, Ольга?

Ольга только хлопает ресницами.

Следующее фото: сидящий Константин Ильич, на руках у него кокетливо пристроилась жгучая брюнетка.

Антонина Александровна. А это кто?

Ольга смотрит на фото, и лицо ее преображается.

Ольга. Ах стерва! Это Стоянова из крымской обсерватории. Я чувствовала, что эта прошмандовка подкатывается к Косте!..

Антонина Александровна. Какому «Косте»? (Умолкает, сообразив, что речь идет о ее муже.) Как это понимать?

Ольга. Как понимать, как понимать?! Что вы, в самом деле, девочку из себя строите?.. Что ж тут странного! Константин Ильич был видным мужчиной, ясно, что бабы висли на нем.

Следующее фото повергает Антонину Александровну в шок. Сделанное, вероятно, в сауне, оно изображает весело смеющегося Константина Ильича, возлежащего на полках в обществе трех совершенно голых девиц. Это уже выше всяких сил. Взбешенная Антонина Александровна начинает метаться по комнате.

Антонина Александровна. Видный мужчина!.. Вот оно что, «видный мужчина»!.. (Наткнувшись на стопку тарелок, приготовленных для поминального застолья, Антонина Александровна начинает их бить по одной, швыряя об пол. С каждым ударом приговаривая.)…«Видный мужчина», а валерьянка по ночам?! А геморрой? А камни в почках?! Видный мужчина, а вечные ангины!..

Ольга под шумок выныривает из комнаты. Антонина Александровна продолжает крушить посуду.

Антонина Александровна. …А гипертония третьей степени? А склероз? А придурковатость? А импотенция?.. (На этих словах перечень претензий как будто бы иссяк. Антонина Александровна останавливается, пораженная страшной догадкой.)

Стоя среди хрустящих осколков с занесенной над головой тарелкой, она берет себя в руки. Переводит дыхание.

Дверь открывается, вытирая слезы, входит беременная домработница в черном. Увидев груду битой посуды, всплескивает руками.

Настя. Ой, боже мой! Это как?

Антонина Александровна с подозрением смотрит на ее заплаканное лицо.

Антонина Александровна. А ты-то чего так убиваешься, Настя?

Настя не отвечает. Всхлипывает, уткнувшись лицом в платок.

Антонина Александровна окидывает ее холодным взглядом, затем идет к зеркалу, приводит в порядок лицо и степенно, как и полагается безутешной вдове, выходит в траурный зал.

Тут Моцарт рвет души скорбящих друзей и родственников. Антонина Александровна занимает свое место у изголовья покойного, взглядом окидывает зал. Перед ее взором открывается картина совсем не та, которая была всего несколько минут назад: галерея заплаканных женских лиц — худые, полные, молодые и не очень, красивые и просто симпатичные… Только сейчас до Антонины Александровны доходит истинный смысл происходящего — она видит искреннее, неподдельное горе многочисленных любовниц своего мужа. Только это, и больше ничего… Взгляды их скрещиваются, но делить уже нечего — поздно. Вот он лежит, выражение простодушия не покидает его лицо даже после смерти. Антонина Александровна вглядывается в знакомые черты — губы покойного растягиваются в ехидной улыбке… или это ей кажется?..

КОНЕЦ

ЗАПИСКИ МЕЧТАТЕЛЬНОЙ ВОРОНЫ

Мечтательная ворона напросилась в стаю лебедей.

— Хочу быть как вы, красивой и сильной птицей! — заявила она лебедям.

— Зачем?

— Чтобы уважали, — сказала ворона и полетела с ними через море в теплые края. Но по дороге отстала.

— Погибла, — решили лебеди, закончив перелет. — Потому что не всем дано…

Но прошло несколько дней, и ворона прилетела. Из последних сил дотянула до берега, касаясь крыльями верхушек волн, и упала бездыханная.

— Уважаем, — сказали лебеди, окружая едва живую ворону. — Ты, ворона, действительно сильная и красивая птица.

— Красивая… — простонала мечтательная ворона. — И больная на всю голову!.. — Вздохнула и умерла.

_____

Этот анекдот мне рассказали, когда все уже кончилось, мечты осуществились, и я с грустью обнаружил, что вчерашнее счастье, увы, не смягчает сегодняшних переживаний.

Счастье — это предвкушение завтрашнего дня

А когда он пришел, этот вожделенный «завтрашний день», оказалось, что он холоден и дождлив. С утра дует противный северо-западный ветер, одновременно болят зуб, спина и нога. В голове тысяча неразрешимых проблем, в душе страх и сомнение, но счастье уже объявлено. Несколько провожающих и несколько зевак на пирсе ждут. Я загнан в угол. Остается отдать швартовы и по команде капитана…

— Спокойно, — говорю себе. — Ты и есть капитан… другого нет. Отвяжи веревочки, помаши платочком и отваливай, не морочь людям голову. Счастливо оставаться, друзья!

Невская губа, Петровский фарватер. Впереди несколько месяцев плавания длиной в несколько тысяч миль. Зачем, почему и с какой целью, понять невозможно, если не знать, что было до того.

Что было до того

История болезни под названием «хочу ходить под парусом» корнями своими уходит в профессиональную инфантильность. Работая в кино, я до сорока лет не имел отчества, до пятидесяти отзывался на обращение «молодой человек», костюм с галстуком не завел до сих пор — таковы демократические традиции профессии. Никакой регулярности, никакой системы, никакой стабильности… Привычки приобрел только вредные. О режиме или диете не может быть и речи. За сорок лет беспорочной службы не помню двух похожих друг на друга дней, но это не все.

Об «активных» и «пассивных» в области, далекой от проблем сексуальных меньшинств

Кто помнит хрестоматийное сочетание из служебной характеристики советских времен: «общественно активный»? Стало быть, наш — надежный, инициативный, всей душой радеющий за коллектив, готовый откликнуться на призыв, подхватить лозунг, а то и падающее знамя.

Но были и пассивные. В этом безнравственном племени я и отсиживаюсь долгие годы. Вспоминаете бессмертное: «…разве с этим народом что-нибудь построишь, ведь его даже на собрание не загонишь!» — это про нас, про пассивных. Правда и то, что, когда активные вопили «Распни его!», мы, пассивные, из своих задних рядов кричали «Кончай заседать, кино давай!». Тоже виноваты, конечно, но согласитесь — инициатива все-таки была не наша.

Каюсь, каюсь, не сиживал я на собраниях и конференциях. Не произносил речей на активах, симпозиумах и редколлегиях и, дотянув до преклонных лет, ухитрился не состоять ни в партиях, ни в советах, ни в союзах, включая комиссии и остромодные сегодня фонды. Каюсь и молча принимаю упреки. Ведь это мы, «пассивные индивидуалисты», не обеспечили кворума, и, кто знает, не по нашей ли вине сорвалось строительство коммунального счастья, так славно придуманного общественно активными харизматиками.

В итоге же всей этой бессистемной и общественно бесполезной жизни я до старости не потерял жеребячьего любопытства, из-за которого, уже в немалых годах, попал на крейсерскую яхту. Попал, огляделся и быстро сообразил: вот она независимость, законная, легальная, обществом не порицаемая. Вот он, путь к свободе! А на берегу в это время бушевал махровый застой…

О свободе

На берегу — исторические решения съезда, очередная «новая жизнь», а в море все помыслы сосредоточены вокруг простых и естественных вещей: сохранение лодки, спасение жизни, погода, море, навигация, паруса. Замечено, что от такого рода деятельности улучшается характер. Позерство исключается — зрителей нет. Хвастать не перед кем и нечем. Врать можешь только самому себе. Через несколько суток плавания уже многое понимаешь о бренности.

А какое блаженство — яхтинг в условиях демократии! В то время как в стране разворачивается нешуточная борьба за власть между подлыми и глупыми и возбужденный электорат, не отходя от телеэкрана, пытается угадать, какому вруну отдать голос, ты озабочен циклонической деятельностью у берегов Исландии. Атмосферное давление падает, и надо угадать, куда дунет: «в морду» или «в задницу», — как тут не стать философом? Волей-неволей приходится мудреть. А еще через некоторое время открываются небеса и приходит высшее знание: свобода — это когда все, что с тобой происходит, зависит только от тебя и стихии, читай — Бога. А это уже религия.

В начале было слово…

Слово звучало так: «Отдать швартов!» — и яхта отошла от бона.

Хорошо помню впечатление от первого хождения под парусом. Это была легкая прогулка по Маркизовой луже на десятитонном краснодеревом польском иоле. Дул ровный ветерок метров на десять, соответственно, небольшая волна. Прекрасная погода, но это я понял позже. А тогда мне казалось, что ветер ревет, а волны грохочут. Водяная пыль, время от времени летящая с бака, представлялась мне девятым валом. Когда же поставили паруса, яхта наклонилась и задрожали ванты, мне стало ясно, что сейчас мы перевернемся и пойдем ко дну. Стараясь не показать испуга, я придвинулся ближе к спасательному кругу и приготовился к худшему. Дальнейшие события в моем представлении должны были развиваться следующим образом: яхта ложится парусами на воду, вода хлещет в открытые люки, яхта камнем уходит на дно… Пристально вглядываюсь в лица яхтсменов — никто не волнуется. Странно. Особенно беспечным показался мне матрос по имени Алик, лежащий на корме и с видимым удовольствием курящий «Беломор». Вне яхты матрос Алик был преподавателем академии и носил звание капитана первого ранга. Лежал он почему-то в полном обмундировании, при золоченых погонах и кортике. Поймав мой взгляд, Алик ободряюще кивнул, произнес с наслаждением «Кайф!», выплюнул папиросу под ветер и уснул мертвым сном.

Не знаю, то ли я в детстве на скрипочке переиграл, то ли это природная трусоватость, но спящий на палубе морской офицер в парадном мундире на многие годы запечатлелся в моем сознании как образец матросской доблести и отваги, для меня недостижимой.

Так я стал матросить на яхте. Обращаю внимание читателя — ни яхтсменом, ни моряком себя не считаю до сих пор, поэтому, выходя в одиночное плавание, я на всякий случай прихватил товарища.

О товарищах

Товарища звали Володя, и состоял он из одних достоинств.

Единственным недостатком Володи было то, что он являлся настоящим, дипломированным, старым яхтенным капитаном, а надо бы знать, что такое в советские годы был институт яхтенных капитанов! Это нынче: купил яхту — капитан. А в те благословенные времена все яхты были государственными, а капитаны, считай, номенклатура.

Сегодня-то мы знаем, что номенклатурщик — звание пожизненное, избавиться от него невозможно, как от лысины. Какая же ломка предстояла семидесятитрехлетнему морскому волку, вынужденному идти под командой «чайника», я понял, лишь когда прочитал кру лист, составленный и отпечатанный Володей для нашего путешествия. В графе «Rank or rating», что означает «должность», против своей фамилии он напечатал непонятное для меня, невежды, звание — «cheif». Я заглянул в электронный словарь, отстроенный, вероятно, на пользователя-бизнесмена, — компьютер выдал замысловатое словосочетание «Cheif financial officer» и перевод: «Вице-президент по финансам».

«Странная должность», — подумал я, но уточнять не стал, понимая, что капитанить придется в атмосфере политкорректности, а предложенная компьютером Володина должность мне даже понравилась. Так что про себя весь поход я называл его президентом.

Видит бог, президент старательно гасил в себе капитанские амбиции, но не все оказалось так просто, ибо хорошим тоном среди старых номенклатурных капитанов всегда считалось поругивать команду за лень и нерадивость, а также жаловаться на судьбу, возложившую ответственность за несмышленый экипаж на бедную капитанскую голову. В нашем же случае ни ответственности, ни экипажа в распоряжении президента не было. Ситуация предполагала дружеские отношения, непредусмотренные многолетним опытом старого капитана, но об этом позже.

Пока же моя договоренность с президентом была следующая: «я иду в одиночное плавание, поэтому он может делать все, что хочет, или ничего» до форс-мажора, если таковой случится. Либо до ситуации, когда я сам попрошу о помощи. Не раньше, поскольку свою вахту я считал круглосуточной. Несмотря на мои самонадеянные уверения в том, что я «практически не сплю», президент назначил себе вахту и еще две обязанности: ведение навигационного журнала и ехидничание в адрес моей нерадивости. На том и порешили, после чего президент стал за штурвал и моя возлюбленная красавица «Дафния» пошла через Маркизову лужу к форту Константин, прямо в лапы таможенников и пограничников.

Пишу «возлюбленная», ни на грамм не преувеличивая. Да, любил и люблю, как можно любить только живое существо, и готов отвечать за свою извращенную страсть на Страшном суде.

Любовь

Попроси восторженного влюбленного описать предмет любви — в ответ услышишь много невнятных восклицаний и пышных эпитетов: сильные чувства плохо переводятся на слова, но я попробую.

Во-первых, она шведка. Во-вторых, она прекрасна — многовековой опыт шведских корабелов в строительстве маленьких парусников воплощен в моей «Дафнии». Как породистая красавица, она слишком совершенна, чтобы привлекать внимание многих — все в ней неброско и немодно. Ничего для тщеславия. Даже среди яхтсменов по-настоящему оценить ее могут лишь те, кто мечтает о путешествиях, а не о прогулках по воде или гонках под парусом. Таких ценителей немного, и для них следующий рассказ.

Для тех, кто понимает

Первый раз я увидел ее на зимней стоянке в Хельсинки. Она стояла на берегу в кильблоке, утопая в снегу. Из-под тента выглядывала только корма, но какая — транцевая, широкая!.. Опускаясь к ватерлинии, она сужалась в форме сердечка, как у старинных пакетботов. А главное — иллюминаторы. Два на транце и два по борту в корме.

«Стало быть, ахтерпик обитаемый», — сразу понял я.

Между иллюминаторами стальной трапик. Продавец, мистер Карлсон, откинул его, и мы полезли на борт.

Что это было! В центре огромный кокпит, наполовину закрытый стационарным, остекленным козырьком. Под козырьком слева камбуз, справа штурвал и штурманский стол с приборами. Из кокпита вход в кормовую каюту на двух человек. И в нос имеется полноценная дверь, в которую можно входить не сгибаясь. Дверь ведет в кают-компанию, мимо гальюна слева и зашторенной выгородки справа. Отодвигаю штору — двухместный диван, бра, окошко, вытяжной вентилятор, вешалка — в сущности, крошечная каюта на двоих. В сухом остатке получилось, что на двадцати шести футах в трех отдельных каютах разместилось шесть полноценных спальных мест, и вся эта красота, от пайолов до подволока, обшита тиковым массивом. Под сиденьем рулевого находился неработающий холодильник, под кокпитом — двадцатипятисильный «вольво-пента», по восемь сил на тонну водоизмещения. А в самом кокпите, на зависть врагам, — мягкие диваны! Да, господа, немного видел я семиметровых парусников с мягкими диванами в кокпите! А мачта! А паруса! А дельные вещи! И в каком все это состоянии?! От волнения на морозе из меня пошел пар, как из кипящего чайника.

Потом по пояс в снегу я долго ползал вокруг корпуса, зачем-то заглядывал в шпигаты, стучал по чугунному килю, пробовал двинуть перо руля — руль повернулся. Господин Карлсон с нордической невозмутимостью наблюдал за моей бессмысленной возней.

— Ну что ж, — сказал я. — Будем думать.

Группа поддержки — два товарища, приехавшие со мной на смотрины, — дипломатично промолчала.

Тот самый богатый, чьи удовольствия самые дешевые, —

сказал мудрец, не знавший любви к морю.

Денег хватало лишь на половину «Дафнии», но меня уже несло. Бессонными ночами я придумывал планы стремительного обогащения, один фантастичней другого. Перебирал варианты, считал и пересчитывал наличность и думал, думал… Жена с тревогой смотрела на меня, ничего хорошего от такой задумчивости не ожидая.

Однажды я проснулся в холодном поту, мне приснилось, что «Дафнию» уже продали. С трудом дотянув до утра, я начал бомбить Хельсинки звонками. В офисе сказали, что мистера Карлсона нет на месте, будет через три дня. Что это были за три дня! Меня трясло, ломало и корежило, как алкаша на похмелье. Позже я узнал, что по-научному это называется «неврозом навязчивых состояний» — иначе говоря, «психическим расстройством, спровоцированным страстной, навязчивой идеей», в народе называемым любовной лихорадкой.

Соглашаюсь без оговорок — да, страсть, непреодолимое, безрассудное желание. Кому удается совмещать страсть и разум — посмеется, а я слабоват, видимо… либо страсти великоваты.

Через три дня я узнал, что «Дафния» на месте, но у меня появился счастливый соперник… до окончательного решения оставалось несколько дней. Я собрался с мыслями, пошел к богатому товарищу Саше, выложил фотографии «Дафнии» и начал врать про то, как мы с ним будем путешествовать на нашей шикарной яхте, какие страны посещать и как все это будет круто.

Неправда заключалась в том, что ни опыта, необходимого для подобных мероприятий, ни капитанского диплома, ни соответствующего здоровья у меня не было. Ничего, кроме страсти…

Как всякий богач, Саша ежедневно выслушивает нескольких сумасшедших просителей с «грандиозными идеями». Не думаю, что я выглядел убедительней других, но мне он почему-то поверил.

Три напасти

Их посылает Бог на человека, чтобы испортить ему характер: красоту, деньги и власть. Саша держит оборону на всех трех направлениях — богатый розовощекий красавец управляет угодьями и заводами. Товарищи по бизнесу называют его «фартожопым», но не это главное. Больше других Саше повезло в том, что у него умная жена и редкий тип характера под названием «жизнь удалась». Как бы ни складывались обстоятельства, он постоянно ощущает себя на гребне успеха. На вопрос «Как дела?», отвечает неизменно: «Отлично!». После того как обворовали его загородный дом и я позвонил, чтобы посочувствовать, в ответ на постные соболезнования услышал радостный голос — Саша был в экстазе. Самым большим везением находил то, что похитители не просто обчистили дачу до стерильной пустоты, но и сняли всю фирменную сантехнику — краны, смесители, унитазы.

— Как будто знали, что я ремонт затеваю! — с восторгом сообщил Саша.

Малейшая попытка посочувствовать вызывает у него бурный протест. За много лет товарищеских отношений я лишь раз слышал вздох из Сашиных уст, но об этом отдельный рассказ, а пока что Саша дал деньги, и через пять месяцев «Дафния» уже украшала стоянку Речного яхт-клуба в Питере. До путешествия вокруг Европы оставался год. Возможно, это был лучший год моей жизни — год предвкушений и надежд.

«За» и «против»

Помышляя о дальнем путешествии, я вынужден был признаться себе, что стать морским волком на шестом десятке нереально. Тем более если речь идет не об экстремале-супермене, а о кабинетной крысе вроде меня. Да — хиловат, да — опыта маловато, но набираться опыта, качаться и учиться уже некогда — «…уж воды Леты плещутся у ног». Увы, физическую слабость я мог компенсировать лишь страстью, невежество — любопытством. Между тем опрос опытных моряков выявил массу противоречий.

Одни отмахивались, не принимая всерьез мои планы. Другие не отмахивались, но говорили, что идти в океан на семиметровой лодке — чистая авантюра. Третьи уверяли, что мореходность не зависит от размеров яхты — иди и не думай.

Пессимисты пророчествовали, что в соленой океанской воде двигатель за пару месяцев проржавеет до дыр, оптимисты советовали поставить второй контур охлаждения и спать спокойно. Были мнения, что мачта слишком слаба для серьезного плавания. Сомневались, выдержат ли паруса и ванты…

Ночами я взвешивал все «за» и «против», а утром ехал на верфь, где в цеху зимовала «Дафния», и готовил ее к походу. Так прошел год. Восемнадцатилетняя «Дафния» окрепла и помолодела.

Для тех, кто понимает

Для понимающих предлагаю краткий список произведенных на яхте работ: установка сети берегового питания 220 вольт. Установка новой сантехники плюс бойлер — водогрей с душем. Новая помпа унитаза. Кардан для спиртовой плиты. Новый стаксель из тяжелого дакрона и штормовые паруса. Закрутка стакселя. Ящик для сорока килограммов морских карт. Металлические поручни по периметру кокпита, чтобы было за что хвататься на качке. Замена гребного винта и установка второго контура охлаждения на двигатель.

Кроме перечисленного, на яхте появился замечательный нержавеющий фордек с роликом для подъема якоря, вещь совершенно необходимая, учитывая мой больной позвоночник. С этой же целью я поставил дополнительный блок на мачту, чтобы набивать грота-фал в направлении сверху вниз, используя собственный вес, а не наоборот. С учетом диагноза была решена и проблема кормового якоря. Для него я соорудил на релинге удобное седло из нержавейки.

Здоровье — это когда каждый день болит в другом месте, —

говорила Раневская.

По этой формуле я вполне здоров.

Проведав о моем намерении идти вокруг Европы, лечащий врач Марк задумчиво почесал небритую щеку.

— А если получится, как в тот раз? — спросил он.

«Тот раз» был несколько лет назад в Рижском заливе. Тогда меня сняли с яхты с отнявшимися ногами. Потом костыли, палка… «Приведение в чувство» длилось почти два года.

— Я, конечно, напишу списочек лекарств… — неуверенно сказал Марк.

Список лекарств, составленный им, занял две страницы убористого текста.

Неприятности…

…начались сразу. На первом же переходе в Кронштадт обнаружился перегрев двигателя. Не работал второй контур охлаждения, недавно поставленный официальным представителем питерской «Вольво Пента» под мелодичным названием «Дуэт». Пришлось останавливаться в таможенном терминале, вызывать мастеров-установщиков.

Толя и Коля добросовестно явились по звонку, как всегда на автомобиле, увешенном фирменными знаками, и в хрустящих «вольвовских» комбинезонах. Разложили инструмент и приступили к работе. Схватка с двигателем длилась трое суток. Три дня и три ночи Толя и Коля разбирали и собирали помпу, переставляли расширительный бачок, меняли трубки, по которым не желал циркулировать тосол. Я с тоской смотрел на далекий силуэт Питера на горизонте, полоскал больной зуб и поддакивал гневным речам, которые посылали Толя и Коля в адрес несовершенной шведской техники. На третьи сутки был вынесен окончательный вердикт: не работает помпа второго контура.

— Кто же знал, что у нее пластиковая крыльчатка? — сокрушались мастера. — Вот если бы металлическая…

Паршивую шведскую помпу заглушили и рекомендовали пробираться в Хельсинки под одними парусами.

— Там разберутся, — заверили Толя и Коля.

Делать нечего — вышли в Хельсинки практически без двигателя, то есть двигатель запускался, но всего на несколько минут. Глубокий вздох, прощальное «пока» Толе и Коле…

Финский залив. Восьмиметровый зюйд-вест, у нас пять узлов — отличный ход! Первый раз поставили стаксель на закрутке, не выходя из кокпита, и подняли грот — неплохо. Задраили наветренную сторону тряпочного домика, закрывающего кокпит, наладили авторулевого — совсем хорошо.

А когда закипел чайник и мы попили кофе со сгущенкой, то поняли, что жизнь удалась и… Не тут-то было. Ведомый каким-то шестым чувством, зачем-то открываю машинное отделение, и что же я вижу — весь тосол плещется в трюме, а дренажная трубка злополучного второго контура, которую только что поставили Толя и Коля, прорвана. Делать нечего, закатывай рукава, Аркашка, полезай в трюм… Два часа в позе молящегося мусульманина и по уши в тосоле.

В четыре утра президент сменил меня у штурвала, и я удалился в «ящик».

Мысли из «ящика»

«Ящик», назначенный мною каютой капитана, находился в корме и имел размеры два метра в длину, метр в ширину и метр двадцать в высоту. То есть, сидя на койке, которая занимала практически всю площадь апартаментов, можно было еще и спустить ноги. Сходство с жилым помещением «ящику» добавляли иллюминаторы, плафон, вытяжной вентилятор и полка, идущая вдоль борта.

На этой территории я спал, «размышлял о смысле жизни» и работал, то есть писал заказной сценарий дурацкого сериала из жизни фотомоделей, спортсменов, бизнесменов, имиджмейкеров, бандитов, а также рекламных агентств, бизнес-элит и прочих элит, в одночасье свалившихся неизвестно откуда на наши бедные головы. Под гомон персонажей, музыку, крики и шорох лимузинов я заснул мертвым сном.

«Свирь»

Проснулся от грохота заведенного двигателя, и тотчас свет за иллюминатором перекрыла движущаяся стена. В метре от нас пропыхтел стальной борт теплохода. Когда я выполз из «ящика», президент уже отчитывал по рации вахтенного на теплоходе «Свирь», проспавшего штилевшую яхту прямо по курсу. «Свирь» неуверенно отнекивалась, но с нами не забалуешь. «…Не принял никаких мер для расхождения» — грозно начертал в вахтенный журнал президент. Для незнакомых с правилами движения судов поясняю: по морю — это вам не по Невскому на «шестисотом» с мигалкой. Нет тут ни богатых, ни бедных, «ни эллина, ни иудея». Океанский лайнер обязан сменить курс и уступить дорогу крошечной парусной лодочке, при известных обстоятельствах. Обстоятельства как раз были «известными» — ветер выключился в тот момент, когда «Дафния» пересекала курс «Свири». К счастью, подраненный двигатель все-таки завелся и вице-президент буквально вынырнул из-под носа теплохода, идущего на автомате.

«Не многовато ли приключений для первого дня?» — подумал я и тут же получил от Боженьки втык за пессимизм — точно «в морду» подул штормовой ветер.

Для тех, кто понимает

Как всякая красавица, «Дафния» дама несуетливая — крейсерский ход пять узлов. А куда, собственно, торопиться комфортабельной красотке? Лавировочный угол и вовсе 100 градусов, ведь «Дафния» — мотор-сейлер. На тонну водоизмещения у нее по восемь лошадиных сил в моторном отделении и солидный винт, благодаря которому она выгребает практически против любого ветра без парусов. Но это когда работает двигатель, а когда нет?

Уходили от шторма в финские шхеры под рифлеными парусами. На штормовой волне «Дафния» показала себя превосходно. Тряпочный домик тоже устоял против двадцатиметрового ветра, хоть и добавлял дрейф. Зато какая сухая и комфортная рулежка в закрытой рубке! Ветер воет, по баку гуляют волны, а рулевой в мягком кресле как в «мерседесе» — крути себе баранку, прихлебывая кофеек, что и делал безответственный счастливчик президент с видимым удовольствием. А в моей беспокойной башке роились сомнения:

— Ведь это только первые сутки похода, а как «прикладывает», — нашептывал тревожный голос. — Что-то еще будет впереди?..

Через шесть часов пути от Гогланда до острова Оррегрунд мы уже стояли у причала финского пограничного контроля, имея одну визу на двоих (у президента в паспорте был только шенген, непригодный для Финляндии того времени).

О гармонии

Сказано: все в природе находится в гармоничном равновесии и на двух питерских горе-путешественников без визы всегда найдется один смышленый финский пограничник. Звали его Петер, и был он полной противоположностью того, каким мы представляем себе педантичного и невозмутимого финского чиновника. Очень молодой, очень живой и подвижный. Короткое знакомство, преодоление языкового барьера… Петер предложил финский, английский, немецкий и шведский. Мы ответили на английском, через два десятка слов исчерпав словарный запас. Но сообразительный пограничник понял все — и про сломанный двигатель, и про невозможность лавировки, и про то, что все, как назло, «вэри бед»!

Попросил показать неработающий двигатель.

«Ну вот, началось, — подумал я. — Сейчас учинят экспертизу, следствие и… дальше пирса не выпустят».

Но Петер лишь проверил маркировку нашей «вольвы». Затем куда-то позвонил по мобильнику, после чего сказал, что все «о’кей» и что нам не требуется идти на ремонт в Хельсинки, поскольку в десяти милях от Оррегрунда, в городе Ловиса, есть сервисный центр «Вольво», куда он уже позвонил и оде нас завтра ждут. И на карте показал.

— А виза? — несмело спросил я.

Петер сделал успокаивающий жест, еще раз сказал «о’кей» и испарился до утра. Чудеса!..

Национальный характер — это что?

Что за невезенье? Всю жизнь общаюсь с иностранцами, отработал несколько совместных проектов, побывал в двух десятках стран, знаком, дружен и даже пребываю в родстве с иностранными гражданами, при этом не встретил среди них ни одного типичного носителя национальных черт.

Где эти чопорные англичане? Из «болтливого» итальянца, с которым мне довелось играть в карты в городе Ливорно, слово не выдавишь. Готов свидетельствовать под присягой, что «скупые, прижимистые» немцы осыпали меня подарками. А кто видел девственно нравственного француза — однолюба и семьянина? — я других не встречал. Скажу больше: я коротко знаком с молодым американцем, который регулярно ходит в филармонию — хотите верьте, хотите нет.

Не встречал, не видел, не знаю… Или мне как-то особенно везет, но с моей колокольни я вижу землю, заселенную прекрасными, радушными, добрыми и милыми людьми. Подозреваю, что на самом деле это не так, и тем ни менее… И вот еще — с возрастом дрянные людишки встречаются все реже. Объяснить эту аномалию не берусь — то ли сам становлюсь невзыскательным, то ли качество населения растет, однако все меньше повода для нелюбви, все больше для жалости.

Братья-разбойники из Ловисы

На следующий день под рифленой генуей перешли в Ловису и ошвартовались у пирса с надписью «Вольво Пента». Хозяева станции два брата. Внешне ничем не примечательные, если не считать рук, размер которых превосходил все мыслимые представления о пропорциях. Ладонь такой величины свободно покрывает три октавы на фортепиано, им бы музицировать, но судьба распорядилась иначе — братья заправляли большой ремонтной базой с подъемниками, станками, электронной диагностикой, а также магазином запчастей. В роли переводчика выступала жена старшего, она же мойщик, бухгалтер и кассир. И все.

Началось с того, что «старшой» запустил двигатель и стал ощупывать его своими нечеловеческими клешнями. Понимая, что именно сейчас решается судьба путешествия, я с замиранием сердца заглядывал в глаза финского Голиафа, пытаясь прочесть в них хоть какую-нибудь мысль, но глаза не выражали ничего, кроме сосредоточенности.

«Господи! — думал я. — Неужели этот туповатый с виду финн, ни слова не понимающий по-русски, способен разобраться в двигателе, с которым не смогли справиться продвинутые „дуэтовцы“ Толя и Коля в фирменных комбинезонах?»

«Старшой» размышлял не больше минуты, потом через жену сообщил, что помпа в порядке, двигатель тоже. Просто надо его помыть.

— То есть как «помыть»? — не понял я.

— Изнутри помыть, — объяснили мне и назвали цену, немалую, с учетом срочности. Я согласился, и тогда за дело взялся «младший». Он разложил инструмент, склонился над «вольвой» и выпрямился лишь через час, когда, разобрав половину двигателя, снял головку блока. Ничего особенного, но как он это делал! Ни одного слова, ни одного лишнего движения… Я внимательно наблюдал и точно видел: «младший» даже на секунду не приостанавливался, переходя от одной операции к другой. Потрясало именно это отсутствие остановок в работе, во время которых мастер говорит себе: «Это я сделал, теперь возьмусь за это…» Ничего подобного. Казалось, что действует робот, которому вместо манипуляторов приделали живые человеческие руки. Мы с президентом глазели на работу «младшего», как змеи на дудочку заклинателя, не в силах оторваться от потрясающего аттракциона. Так и просидели весь час, даже в город не пошли.

Потом братья водой под давлением промывали каналы охлаждения, вытряхнув большое количество ржавчины и грязи. А через день, когда привезли новую прокладку головки блока, операция повторилась в обратном порядке с той же виртуозностью. Двигатель собрали, и мы двинулись в Таллинн.

О везении

Во время перехода в Таллинн я подсчитал собственный «коэффициент везучести»: двигатель вышел из строя, но не безнадежно. Трубка порвалась, но вовремя обнаружена. Пароход наехал, но мы увернулись. Шторм загнал в шхеры, но именно в то место, где можно отремонтировать двигатель… В процентах получалось пятьдесят на пятьдесят.

В Таллинне, куда мы, как и в Финляндию, зашли без визы, коэффициент подтвердился — нас впустили без паспортов, но не дальше ближайшего магазина и не больше чем на час. Те же пятьдесят на пятьдесят. Для такой затеи, как путешествие вокруг Европы, процент невелик. Следовало, как в картах, «ломать игру» — в тот же день мы ушли в Дирхами, где без виз и паспортов благополучно ошвартовались у пустынного пирса — бдительные эстонские пограничники и таможенники до этой рыбацкой деревушки, видимо, еще не добрались. Увы, одно из величайших наслаждений, а именно удовольствие от безнаказанного нарушения закона, омрачилось нестерпимой болью в зубе.

Эффект «Дуэта» — «Ренуара»

Напоминаю, что питерские «специалисты» по судовым дизелям именовались фирмой «Дуэт». Стоматологическая клиника, которую я посетил за две недели до похода, тоже тяготела к искусству — название ее было «Ренуар», и так же, как «Дуэт», она выступала на гребне моды и передовых технологий.

У входа в клинику меня встретил человек с лицом раскаявшегося убийцы, у которого на лацкане безупречного пиджака красовался жетон со странной надписью: «Даун менеджер». Заботливо облачив мои ноги в полиэтиленовые бахилы, «убийца» передал девушке, чья должность значилась уже как «секонд менеджер». Девица проводила меня в обширный вестибюль, сладчайшим голосом сказала: «Соблаговолите подождать одну минуту», — и испарилась.

Нет нужды описывать интерьер вестибюля с расписными потолками, кожаными диванами и грудами глянцевых журналов, рассыпанных по столам. Журналы призывали покупать эксклюзивные «Бенкли» и недорогие средневековые замки в Калабрии и французской Ривьере. Сидящие в креслах клиенты «Ренуара» чинно листали журналы, очевидно прицениваясь к средневековым замкам.

— Господин Тигай, вас ждут в приемной номер два, — сказал по трансляции медоточивый голос, после чего уже в сопровождении «фест менеджера» я был препровожден в кабинет.

Тут меня положили в кресло, по всей видимости снятое с космического корабля, о чем свидетельствовало бесчисленное количество рычагов и манипуляторов. Сверху запеленали салфеткой. Затем раздался мелодичный звон, кресло приняло горизонтальное положение, и надо мной склонилось лицо, закрытое маской. Запахло тонкими духами.

— Добрый день, — сказала маска. — Меня зовут Раиса Валентиновна. Откройте рот.

Осмотрев подозрительный зуб, Раиса Валентиновна сказала, что надо лечить, и назвала цену. Я бы упал, но космическое кресло не позволило. Улизнуть же из-под Раисы Валентиновны не было никакой возможности, мне уже протягивали договор с подробным описанием прав и обязанностей сторон: «Стоматологическая помощь на возмездной основе…», и так на четырех страницах. Сумма «возмездной основы» значилась в долларах. Отступать было поздно и некуда — космический трон мягко обволакивал тело.

«Черт с ними, с деньгами! — подумал я. — Зато не буду о зубах волноваться, одной проблемой меньше».

Подмахнул бумаги, и Раиса Валентиновна приступила.

Она с двумя ассистентами больше часа хлопотала вокруг моего зуба.

Мягко гудела машина, шипел слюноотсос. Раиса Валентина обменивалась с ассистентами таинственными репликами: «Дайкал… септонес… геркулайт». Особенно запомнилось мне слово «пьезон».

Потом, с толстой папкой истории моей болезни, я был представлен менеджеру по финансам. Потом платил деньги в расчетном узле, уставленном компьютерами…

Описывать дальнейшие подробности нет нужды — побывать на подобном спектакле может любой гражданин, имеющий в кармане три-четыре сотни долларов.

Вылеченный зуб заболел ровно через десять дней, за три дня до начала путешествия.

Потрясая договором, я помчался в «Ренуар», где меня встретили с удивлением.

— Во-первых, мы вас первый раз видим! — сказали мне.

— Что?

— А во-вторых, мы вам все сделали первоклассно. Вот и рентген подтверждает. — Раиса Валентиновна показала на экране монитора черно-белые разводы. — Видите, как прекрасно пройдены корневые каналы, до самого верха. И переодонт в норме, и корень чистый.

— Какой, к черту, корень! — завопил я. — Болит, а мне на полгода в море уходить.

— Плывите на здоровье!

— Так ведь болит!

— Просто после лечения у зуба повышенная чувствительность, — объяснила Раиса Валентиновна и сняла маску. Под маской оказалась прелестная молодая ведьма. — Не паникуйте, — нежно сказала она. — Надо полоскать, и все пройдет… — И проворковала еще несколько научных терминов типа «пьезон».

Дал себя уговорить, старый дурак.

И вот теперь, с бесполезным полосканием за щекой, с головой, раскалывающейся от боли, я спрашиваю себя: каким образом я, прожженный старый бобер, которого ни обмануть, ни объехать, не узнал во всех этих передовых «дуэтах» и «ренуарах» самодовольную ухмылку бессмертного Женьки Редькова? Тут тебе и «даун менеджеры», и «геркулайты», и «полный пьезон»!

Синдром Редькова

Давным-давно в наших кинематографических палестинах служил администратором некто Женя Редьков, и слыл он человеком прогрессивных взглядов, по сегодняшней терминологии «продвинутым». Себя продвинутый Женя называл почему-то Юджином, курил сигары, прикуривая от газовой зажигалки, что по тем временам считалось «круто», но администратором был, сказать по правде, никудышным: за какое бы дело ни брался, заваливал непременно по причине бездарности. Отличался, кроме прочего, вороватостью и брехливостью, но был на редкость деятелен, не ленив, бойкоязычен и весьма информирован, то есть производил впечатление не просто прогрессивного человека, но и допущенного к информации, остальным, прочим смертным, недоступной. Создавалось такое впечатление при помощи двух десятков иностранных слов, которыми Женька густо сдабривал свою трескотню, и респектабельного вида — галстук-бабочка, неизменный портфель и шляпа. Приглядевшись внимательней, правда, можно было заметить, что бабочку Юджин соорудил из куска подкладочной тряпки, а шляпа «стетсон» произведена в городе Великие Луки. По этому «самопалу» ложная респектабельность и деловитость Редькова легко распознавались, и герой представал во всей своей никчемности, не вводя в заблуждение окружающих дешевым понтом. Потому-то кинематографическая карьера Юджина закончилась довольно быстро — со студии его поперли, после чего неунывающий Редьков благополучно перескочил вместе с бабочкой, сигарой и беглым английским куда-то на тарную базу. Но так было когда-то. Ныне же, когда эпоха тотального дефицита канула в лету, узнать разодетых по фирме Редьковых, сидящих за компьютерами в евростандартных офисах, практически невозможно. Тут-то для них и начался настоящий ренессанс, и синдром Редькова накрыл страну, как пандемия гриппа.

Сегодня, пыля иностранными терминами, криворукие, бездарные Редьковы не только лечат зубы и ремонтируют двигатели, но и благополучно вредят во всех остальных областях человеческой деятельности. В последние годы Женькину фамилию я встречаю то в списке лиц, представленных к правительственным наградам, то вдруг физиономия Редькова мелькает на экране телевизора среди высокого начальства.

Последний раз я столкнулся с Юджином в самолете. Выступая уже в ранге академика, Редьков летел в Страсбург на какой-то симпозиум. Правда, что академия, действительным членом которой заделался Редьков, была сродни его прежней самопальной бабочке — что-то вроде «Академия общественных движений». Тем не менее звание свое продвинутый Женька-Юджин носил с достоинством.

— Занимаюсь консалтингом, — сообщил он мне.

— Батюшки, — охнул я. — Кого же ты консультируешь?

Юджин загадочно улыбнулся, намекая на неделикатность моего вопроса, и закурил сигару.

И так всю жизнь — Редьковы загадочно улыбаются, а я загибаюсь от боли. На переходе из Хапсалу в Роомассааре стало ясно, что дальше так продолжаться не может. Я поставил перед собой зеркало, прокалил на огне лезвие для художественных работ, прицелился, зажмурился и резанул поперек десны… потом выполаскивал гной. Почти сразу же стало легко и хорошо, боль прошла, и наступило счастье. Но ненадолго, на следующий день у вице-президента начались головокружения.

Головокружение

— Как она кружится? — мучил я его вопросами.

— Так… — Президент покрутил рукой вокруг головы. Зрачки за стеклами его очков сделались неподвижными.

— Я спрашиваю, головокружение от чего — от напряжения или вообще?

— От успеха, — пошутил президент.

Хотя здоровьем он не обделен, несмотря на восьмой десяток и чрезвычайную худобу, впереди еще несколько месяцев похода по заграницам и, разумеется, никакой медицинской страховки. Я расстроился, кажется, больше, чем от собственного зуба, но виду не подал, понаслышке зная, что в подобных ситуациях главное не сеять панику.

В списке лекарств, составленном врачом, головокружение не значилось. Я перебрал бесполезные ампулы и таблетки с надписями: голова, понос, ангина… и решил, что нош-па точно не навредит. Что-то наплел товарищу о спазмах сосудов, про себя решив, что, если до Киля не рассосется, будем что-то решать. Рассосалось.

Роомассааре

…потрясли новой шикарной мариной, на уровне международных стандартов.

В том месте, где в недалекие застойные времена шумели камышовые заросли, теперь красовались новенькие тиковые ризалиты со всеми «прибабахами» — швартовные утки, вода, электричество… Офис харбор-мастера — аккуратный домик-пряник.

— Чистая Европа, — вздохнули мы с президентом. — Как будто и не бывало тут советской власти никогда.

Под стать марине молодой бравый эстонский пограничник в новой хрустящей форме. В сопровождении двух таможенных девушек он пожаловал к нам на борт, чтобы отметить убытие, но тут «случился облом» — отмечать «убытие» из страны оказалось невозможным, поскольку в документах отсутствовало «прибытие».

Уяснив, что яхта «Дафния» давно и безнаказанно бороздит территориальные воды суверенной Эстонии, не имея на то никаких прав, щеголеватый пограничник задумался.

Я с любопытством наблюдал за тем, как добросовестный страж закона преодолеет абсурдную ситуацию. От напряжения он покраснел и принялся куда-то названивать. Выход задерживался, и тогда в помощь бедолаге пограничнику из стратегических запасов «Дафнии» была извлечена бутылка водки.

После третьей «за прекрасных дам» в голове пограничника наконец произошло ожидаемое просветление, он рубанул рукой, как бы отмахиваясь от назойливой мухи, сказал непонятно кому: «Да пошли они все!..», ляпнул печатью в кру листе, и мы благополучно отвалили.

Ну вот, а то: «Европа, Европа». Велико и безбрежно отечество наше и кончается лишь там, где кончается магическое действие… бутылки водки.

Осколок империи

К латышам в Венспилс зашли ночью. Пустая марина и склочный старик охранник, поведавший нам о нарушениях и произволе, чинимом местным клубным начальством. Сутяжный старик по старой памяти к России относился как к руководящему центру, меня с президентом, соответственно, принимая за лиц, приближенных к власть имущим. Очень просил принять меры и радовался, что своими разоблачениями насолил руководству марины. Мы записали показания и обещали содействие.

Рядом с «Дафнией» стояла пятидесятифутовая «Бавария», забитая немецкими туристами, истинными хозяевами Латвии, но объяснить это диссиденту-охраннику не представлялось возможным.

В город вышли буквально на полчаса, затоварились продуктами в ближайшем магазине и в тот же день ушли на Готланд. Ближнее зарубежье кончилось, впереди — Швеция.

Смерть матроса

Честное слово, я относился к нему как к живому существу. Нарек именем Федор, холил и лелеял. На вахту выносил буквально на руках, а отдыхал матрос Федя в отдельном рундуке, и был это очень старый и громоздкий авторулевой фирмы «Аутохелм», какие давно уже не встречаются в современных каталогах. Достался мне Федя от прежнего хозяина «Дафнии», был размером с хорошее полено и почему-то розового цвета. Впрочем, несмотря на старость, службу Федя нес исправно, рулил безупречно, что в условиях малого экипажа имело огромное значение. Пока Федя рулил, можно было заниматься парусами, навигацией, есть, пить и обмениваться колкостями с президентом…

На переходе к Пиланду Федя скончался. Тихо, без стона и жалоб — в одну прекрасную минуту перестал поворачивать румпель, и все. Попытки реанимировать лучшего матроса увенчались полным провалом. Мы остались без рулевого, следовало что-то делать — я позвонил в Питер товарищу Мишке, у которого был подобный прибор.

Спонсор Мишка

Мишка — очаровательный раздолбай. Весельчак и балагур… С него свободно можно писать портрет мифологического персонажа — какого-нибудь Сатира, тем более что с головы до пят Мишка покрыт рыжим пухом. Живет пушистый Мишка в условиях постоянного дефицита времени и денег, поэтому всегда опаздывает и зашивается в долгах. Главное занятие — борьба за благосостояние всеми доступными способами. Корабел по образованию, он работал всем на свете: краснодеревщиком, портным, строителем. Торговал недвижимостью, металлом, продуктами, транспортными услугами… Несколько раз прогорал и снова поднимался. Ездит исключительно на «мерседесах», женится на длинноногих красавицах. В один прекрасный день, при значительном стечении друзей, весельчак Мишка вдруг объявил:

— Я был агентом КГБ.

Точно помню, что в тот момент мне стоило усилий сделать вид, что ничего из ряда вон выходящего в его сообщении я не услышал. Дескать, «был и был — не о чем особенно говорить». Но Мишка настаивал именно на том, чтобы «говорить» — хотел выговориться и закрыть тему. Рассказал, как прихватили, угрожая изгнанием из института. Какую кличку дали, как он уклонялся от доносов и как свалил…

— Как это «свалил»? — спросили я Мишку. — Разве оттуда можно свалить?

— Нельзя, — подтвердил Мишка. — Но я сказал, что не буду отчитываться, звонить и вообще… расскажу всем.

— А они?

— Им это не понравилось.

Я полюбил Мишку еще больше. Подлая советская система, заточенная на то, чтобы сделать негодяями как можно большее число людей, с весельчаком Мишкой не справилась.

«Соскочил, гад!..», вероятно, негодуют на Мишку его бывшие «разработчики» в «большом доме».

Как же скверно, должно быть, чувствует себя совестливый человек в роли доносчика! Как мучился Мишка, прежде чем решил обрубить эту удавку? А сколько еще таких Мишек?.. Я знаю нескольких, но они молчат, и я молчу, понимая, что и они не подлецы, оттого что «состоят в агентах», ибо никто из них добровольно в доносчики не пошел. И я не герой, оттого что «не состою», — повезло, что не наехали по-настоящему. А как бы я себя повел, окажись под угрозой судьба детей или родителей?.. А если иголки под ногти? А если в лагерь на всю жизнь, со всеми твоими благими помыслами, высокими принципами и идеалами? Хочешь в парашный угол, к «петухам»? А если твою дочь?.. И так далее.

История помнит образцы сверхчеловеческого стоицизма, даже ценой жизней… Потому, может, и помнит, что «сверхчеловеки» наперечет, а просто «человеки» слабы, боятся смерти и боли и мечтают о счастье. Кто за это бросит в них камень? Больше чем агентов КГБ сторонюсь я этих камнеметателей. А совестливый грешник Мишка опоздает на два часа, потом приедет не в то место, о котором договорились, долг отдаст через месяц после назначенного срока, но и выручит в тяжелую минуту.

— Как я тебя выручу? — трещал в телефоне его голос. — Сам подумай, каким образом я тебе передам эту чертовую рулилку за тысячу километров?

— Не знаю…

Мишка думал не больше минуты.

— Хорошо, — сказал он. — Я пришлю на твой счет деньги. Устраивает? Когда до Киля дойдешь, деньги будут на месте, — пообещал он. — В Киле купишь рулевого и считай, что это мой спонсорский вклад в твое мероприятие.

Я прослезился. Так у меня, как у всякого нормального путешественника, появился спонсор. Президент тоже одобрил Мишкин план, уверяя, что в Киле все есть.

— А когда мы там будем?

— Этот вопрос не ко мне, — философски заметил президент, показывая на небо, покрытое тяжелыми тучами.

О горькой судьбе начальников

Кстати о небе. Европейское лето 2000 года, по свидетельству синоптиков, было на редкость холодным и дождливым. Два первых месяца похода мы не открывали тряпочный тент-«домик» и не снимали теплые куртки. Солярная печь, отремонтированная накануне отплытия очередным Редьковым, отказала на вторые сутки плавания, поэтому на стоянках я первым делом отправлялся на поиски розетки, чтобы включить электропечь. Но подключиться к берегу удавалось далеко не всегда, и тогда особенно страдал президент, поскольку спал в шикарной, но холодной кают-компании. В моей же конуре под диваном находился водогрей, работающий от дизеля и сохранявший тепло почти сутки. Теплый диван и сухая постель — такова была компенсация за тесноту жизни в ахтерпике.

Страдающий от холода и сырости президент несколько раз подъезжал ко мне с предложением обогреть кают-компанию спиртовой печью, на которой мы готовили еду, но я отказывал, не будучи уверен, что спирт можно будет свободно купить в южных странах. Впоследствии оказалось, что мои опасения были напрасны, технический спирт продавался везде в изобилии.

Описываю эти подробности для того, чтобы поделиться наблюдениями за самим собой в роли начальника, в чьей зависимости, хоть и в малой, оказался другой человек. Как незаметно и совершенно естественно у меня, спящего в тепле, появились «высшие соображения», младшему товарищу недоступные. Он-де «легкомысленно печется лишь о том, как согреть собственную задницу, в то время как неизвестно, что еще нас ждет впереди».

Если развить эту начальственную логику, то следующий текст выглядит так: «Дай волю этому легкомысленному человеку, он весь спирт изведет, не думая о последствиях, а что потом? Увы, ни на кого нельзя положиться…» Таким естественным образом мы плавно подходим к мысли о полной неспособности народа обходиться без нас, поводырей. Вот они, страдания руководителя, вот оно, бремя ответственности!

Нет-нет, никогда больше не брошу я косой взгляд в сторону этих черных лимузинов, несущихся с бешеной скоростью по осевой. Теперь-то я знаю, каково это — решать чужие судьбы, лежа на теплой койке.

Восьмиметровый встречный ветер, температура одиннадцать градусов, мелкий дождь, ночь. Печь сломана, авторулевой умер, глючит GPS. В трюме постоянно плещется лужа забортной воды, причина попадания которой в яхту остается загадкой. Курс на Готланд.

Бардак на Готланде

Утром швартуемся в гавани Вендбург. С документами под мышкой долго бродил по безлюдному берегу в поисках конторы или офиса — безуспешно. Ни охраны, ни представителей администрации, ни полиции, ни пограничников или таможенников найти не удалось. К воде и свету подключились без руководящих указаний — бардак.

Через пару часов к яхте на велосипеде подкатила девушка с косичками, похожая на пионервожатую. «Вожатая» представилась харбор-мастером, поинтересовалась, не нужно ли чего. Узнав, что необходим соляр, по телефону заказала заправщика и укатила, не поинтересовавшись даже нашими документами. О деньгах ни слова. Перед отъездом сообщила, правда, что брошенные на берегу велосипеды можно взять напрокат. Как взять? У кого? Каким образом? Где прокатная контора? Мы долго ходили вокруг велосипедов, не понимая, что делать, пока в пустой гавани не появился рыбак.

— Бери и езжай, — объяснил рыбак.

— А деньги?

— Деньги в ящик.

Рядом с велосипедами действительно обнаружился деревянный ящик со шведскими медяками на дне.

Оформление сделки заняло секунду — два доллара в ящик, — и мы покатили по шведскому проселку, мимо редко стоящих домиков. В стране, где на улицах свободно валяются велосипеды, никакие ограды, разумеется, не предусмотрены.

— Дикие люди, — констатировал президент.

Через несколько километров прочитали указатель: «Музеум». Большой поклонник искусств, президент оживился. Подъехали — точно надпись: «Эксгебишн». Зашли — выставка-продажа керамической миниатюры. Полки уставлены работами, и опять никого не докричишься: ни продавца, ни охраны.

Живую человеческую душу — заспанного официанта-латыша — нашли на противоположной стороне проселка в придорожном ресторанчике, принадлежащем вышедшему на пенсию рок-гитаристу (кто-нибудь видел рок-гитариста пенсионера?).

— Вечером приезжайте, — посоветовал официант. — Тут концерт будет халявный.

— Да тут все у вас халявное, на выставке продавца не найти…

— Хочешь что-то купить? — поинтересовался официант.

— Нет.

— Тогда зачем тебе продавец?

Что тут возразишь?

Гриша

Еще один русский приблудился к нам в этой шведской глубинке — харьковский фотограф Гриша. За бугром уже десять лет, женат на шведке. Встретившись с нами в гавани, стал зазывать в гости, обещая познакомить с женой и детьми.

Жена — скрипачка и по совместительству руководит шведским профсоюзом музыкантов, то есть крупный общественный деятель, со слов Гриши.

— Прямо-таки «крупный», — усомнились мы с президентом.

Но Гриша настаивал, что «крупный».

— Вроде вашего министра культуры. Пошли, увидите.

Президент отказался.

— Что я, чужих жен не видел?

— Так ведь министр культуры! Их Фурцева, можно сказать.

— Что мне Фурцева, — отмахнулся президент. — Я с Окуджавой тридцать лет дружил. — И остался на яхте.

А я пошел. Интересно посмотреть, как живут крутые шведы.

Дом у шведского министра оказался немного меньше предбанника в сауне одного моего знакомого оптового торговца макаронами. А в остальном симпатично, хоть и бедно — не в пример моему макаронщику. Ни тебе оленьих рогов, ни фонтана… Вместо рогов дом набит детьми — союз харьковского фотографа и шведской Фурцевой оказался весьма плодовит.

Засидевшись в гостях, опоздал к назначенному времени для заправки соляром, за что президент навтыкал мне: «Приперся в цивилизованную страну со своими совковыми привычками!»

Повинно молчал: не капитанское это дело — отвечать на упреки команды, тем более перед выходом. Вперед, на Эланд и Борнхольм!

Бессонные ночи на Борнхольме

Со времен Гамлета Дания сильно изменилась в лучшую сторону — уют и благодать. Вылизанные до блеска дома и улицы городка Аллинге будто иллюстрация к сказкам Андерсена.

Аккуратная бухточка — главное украшение города. В бухточке яхты, такие же аккуратные и вылизанные, как дома. На яхтах добропорядочные, аккуратные датчане. Тишина и покой. Дети, разумеется, не плачут, собаки не лают, — Мурлындия.

По соседству с нами, в кокпите выскобленной до блеска яхты под немецким флагом, пожилая чета. Сидя по стойке «смирно», уставились в книжки.

— Гутен таг.

— Гутен таг.

Шумная молодая компания всю ночь галдела и безобразничала на набережной.

Шипение открываемых пивных банок, звон бутылок, огоньки сигарет в темноте, визг девиц, крики, гогот, топот и пение…

Добропочтенные датские предки недорослей небось переворачивались в своих полированных гробах, глядя на то, как внуки уродуют и загаживают буквально вылизанную их вековыми стараниями страну.

Под утро, когда затихло, я вышел на пустынную набережную и в розовых лучах восходящего солнца пошел вдоль берега. Проходя мимо места ночной тусовки, остановился, пораженный: ни одного окурка, ни пивной банки, ни бутылки — стерильная чистота. Камни набережной, казалось, стали только чище, отполированные задницами юных обормотов. Остатки ночной «оргии» я обнаружил метрах в тридцати. Пластиковые бутылки в одном мусорном контейнере, пивные банки в другом, окурки в урне.

Я вернулся на яхту и заснул. И вы спите спокойно, почтенные предки молодых датских разгильдяев, — авторитетно свидетельствую: дело вашей жизни в надежных руках. Все путем…

Для тех, кто понимает

По дороге на остров Рюген обнаружился источник поступления воды в трюм. На кренах вода затекала через шпигаты кокпита по причине того, что перегруженная яхта сидела сантиметров на пятнадцать ниже ватерлинии. То есть уровень сливных отверстий, шпигатов, оказался всего в пяти сантиметрах над уровнем воды. Малейшая качка, и, вместо того чтобы уходить через шпигаты за борт, вода через них же беспрепятственно заходила в кокпит и дальше в трюм. Фактически оказалось, что мы вышли в море на лодке с высотой борта в пять сантиметров.

Я забеспокоился, надо было что-то решать.

Женский бюст как пособие для эмпирического способа познания законов природы

У президента мои волнения вызвали лишь кривую ухмылку.

— Идем, и слава богу…

— Не идем, а тонем, — втолковывал я.

— Где?

— Да вот же! — кипятился я, показывая на лужу, плещущуюся в углу кокпита.

— Этот стакан воды?! — рассмеялся президент.

— Закон Архимеда знаешь? О водоизмещении имеешь представление?

— Водоизмещение! Что ты в нем смыслишь, двоечник? Тебя же из школы выгнали за неуспеваемость!

Президент знал, что говорил, — учился я плохо, за что и вылетел из школы, оказавшись на заводе. Но именно по этой причине с законом Архимеда у меня все было в порядке, ибо я не формулы зубрил за школьной партой, а познавал жизнь на собственном опыте во всем ее многообразии. Эмпирическим путем, научно выражаясь. И на этом научном пути мои заводские подружки из электроцеха, в вечном женском соперничестве, многократно выясняли, чья грудь больше, делая это следующим способом: десятилитровый тазик до краев наполнялся водой, и девчонки по очереди опускали в него свои бюсты.

— Интересно, — хмыкнул президент. — А дальше что?

— А дальше грудь вынималась и измерялось количество перелившейся воды — вот тебе и точный объем бюста, в литрах.

Выступая в роли судьи на этих соревнованиях, я на всю жизнь усвоил закон Архимеда, твердо зная, что количество вытесняемой из тазика воды равно водоизмещению бюста. Хорошо помню абсолютную чемпионку — Веронику.

— Какой же, интересно, у чемпионки был объем? — поинтересовался президент. — В литрах.

— В литрах неизвестно: чемпионский бюст в таз не помещался. А на вид могу показать — вот такой…

Президент промолчал, но было видно, что тема глубоко задела его. А может быть, молчание президента следовало понимать как безмолвное осуждение моих глупых страхов по поводу живучести яхты?

— Не вижу проблемы, — индифферентно сказал он.

Для тех, кто понимает

Сказано: если проблему нельзя решить, с ней надо научиться жить.

Под неодобрительное молчание «команды» я полез в трюм и перекрыл вентили шпигатов кокпита. С этой минуты и до конца похода мы шли без самоотливного кокпита, практически в режиме открытой лодки. Учитывая, что объем кокпита «Дафнии» равнялся примерно двум кубометрам, в случае, если бы нас накрыла волна, яхта приняла бы до двух тонн воды… Такие невеселые подсчеты я производил в уме, пока мы шли к немецкому берегу.

Швартоваться было решено в гавани Витте на островке Хидензее, буквально в паре миль западнее острова Рюген. Но за ночь западный ветер сдрейфовал нас так, что к четырем утра, когда я приступил к рулежке, «Дафния» оказалась не у западного, а у восточного берега острова Рюген. Делать нечего, сделали поворот и пошли объезжать остров в лавировку. Утро светлое, солнышко пробивается сквозь неплотный слой высоких облаков… В это время затрещал «навтекс», и из него полезла бумажная полоса распечатки. Перед тем как уйти спать, президент оторвал ленту «навтекса» и углубился в чтение. До того момента, когда я по-настоящему осознал, что есть главное для хождения по морю, оставалось три часа.

Для «чайников»: что такое «навтекс»

«Навтекс» — глобальная сеть службы погоды на море, очень удобная для малых судов, не оснащенных мощными радиостанциями. Установленный на «Дафнии» приемник «навтекс» каждые шесть часов выдавал прогноз погоды в виде бумажной ленты с напечатанными на ней данными. Прогноз включал в себя атмосферное давление, силу и направление ветра, осадки и штормовое предупреждение, если таковое объявлялось по данному району. И так по всему европейскому побережью, исключая Россию.

Вопросы и ответы

Почему в системе «навтекс» не участвует Россия — тайна, покрытая мраком.

— Почему, почему? По кочану! — прокомментировал мой вопрос президент. — Кому это надо?

— Мне, например.

— А кто ты такой, чтобы ради тебя организовывать целую службу: ставить передатчики, чиновников от дела отрывать в такой исторический период?

Весомей аргумента не придумаешь. На вопрос «Кто ты такой, чтобы нас от дела отрывать?» отвечаю сразу, без запинки и колебаний: «Никто. Не извольте беспокоиться». Потому, видимо, что принадлежу к «несерьезным» и «несолидным», ничего общественно полезного не производящим. Признаюсь, что и сценарии пишу, сомневаясь, что подобная чепуха может быть кому-то интересна.

Каждый раз, сдавая рукопись, ожидаю разоблачения.

— Эй, смотрите на него, господа! — заулюлюкают вокруг. — Да ведь это и не сценарист вовсе никакой! А мы-то думали!..

И каждый раз удивляюсь, что не разоблачают. И радуюсь, что и на этот раз удалось обмануть общественность.

Умный и глупый

Итак, вице-президент читает прогноз погоды, а я, радуясь нечастому в нашем походе солнышку, рулю. Бутерброды приготовлены, чайник уже стоит на плите и вот-вот засвистит. В уме подсчитываю, что оставшиеся до Хидензее тридцать миль пройдем часов за шесть, стало быть, швартоваться будем засветло.

— Штормовое предупреждение, — говорит президент и кладет передо мной распечатку «навтекса».

Черт!.. На бумажке черным по белому значится: «warning». Досадуя на невезенье, заглядываю в карту — в десяти милях по ветру гавань Засниц, на карте обозначен город с собором. Полтора часа ходу — и мы в защищенной марине, но это, во-первых, в стороне от генерального курса, а во-вторых… еще раз бросаю взгляд на море — ни малейшего признака неприятностей.

— Пошли они все в задницу, — говорю я. — Идем в Хидензее.

— А штормовое?

— Ну что ж, «Будет буря, мы поспорим, и поборемся мы с ней», — удачно, как мне кажется, вворачиваю цитату из классики.

Президент молча пожимает плечами, уходит в каюту и через пять минут уже спит.

Я остаюсь на руле и, бросив взгляд на показания анемометра, отмечаю усиление ветра до двенадцати метров, с заходом на норд, естественно, точно «в морду». На «Дафнии» в такой ситуации стратегия одна — паруса, оставленные для стабилизации бортовой качки, закатываются до размера носового платка и включается двигатель. Что и было сделано. Трудяга «Дафния» своим неторопливым, но верным ходом пошла против ветра.

А волна все круче, и ветер все крепче… Не прошло и часа, как все вокруг уже свистит, завывает и грохочет. А у меня начинается обычное в таких случаях раздвоение личности — душа распадается на двух Аркашек: умного и глупого. В комплект дурака, как это обычно бывает, входит самоуверенность и трусоватость. А умный за все отвечает и безропотно несет свой крест.

— Ну что? — спрашивает умный. — Ты этого хотел?

— Нет! — бормочет дурак, вцепившись руками в стол, чтобы не упасть во время очередного удара волны. — Я думал, пронесет.

— Думал он!.. — ворчит умный, поворачивая штурвал, чтобы избежать еще одного броска. — А зачем тогда трепался: «Будет буря, мы поспорим…» Ты с кем это спорить вознамерился? Кого побеждать? Посмотри вокруг… Нет, ты прочувствуй, что такое стихия. Смотри на эти горы темной студеной воды, кипящей до горизонта. Послушай, как свистит ветер, бьет волна. Как скрипит и стонет яхта, зарываясь в волну… А теперь на себя посмотри, недоумок.

Глупый виновато молчит, возразить нечего.

— А ведь тебя предупреждали, — вздыхает умный. — Тебя, дурака, учили! Помнишь Старкова?

— Помню, — хлопает глазами глупый.

«Дурака учить — только член тупить», —

гласит народная мудрость.

Вскоре после того, как я пригнал «Дафнию» из Хельсинки в Питер, на борт зашел Леша Старков. Спортивный журналист и яхтсмен, он обшарил все углы и осмотрел комфортабельные примочки, одобрительно кивая. Потом сказал, что уважает мой выбор и что за это следует выпить.

Когда же узнал о моем намерении идти вокруг Европы, отставил рюмку.

— Ты серьезно?

— В общем, да.

Старков обвел взглядом тиковые стены салона, затем меня, как бы прикидывая шансы.

— А впрочем, — сказал он. — Если не будешь нахальничать… — И выпил.

И вот только сейчас, слушая, как скрипит и стонет «Дафния», падая с очередной волны, я понял глубокий смысл слов, сказанных опытным моряком.

Он-то сказал, но я-то осознал только сейчас.

Храбрость как отсутствие воображения

Самоуверенность — это твердокаменная скала, испещренная пышными глупостями типа: «Человек — венец творения» или «Человек — это звучит гордо».

Беру зубило и от имени ныне покойного Леши выбиваю на этих скрижалях главный закон моряка: «Не нахальничай».

От себя добавляю: «Если ищешь соперника, чтобы в поединке испытать отвагу и силу, не иди для этого в море. А если пошел и благополучно вернулся, то не воображай, что победил стихию благодаря своей силе и мужеству. На самом деле ты всего лишь удачно проскочил, потому что везучий».

Мысленно отсылаю эти горькие рекомендации человечеству и рулю, стоя враскоряку — одной ногой упираюсь в крышку плиты, второй цепляюсь за сиденье. Рукой прижимаю к штурманскому столу карту с прокладкой, согласно которой через десять миль предстоит поворот на первую пару буев фарватера Витте. Второй рукой ворочаю штурвал, но с трудом — болит от лопатки до кисти. Сделать бы укол, но сейчас не до него, поэтому, не оставляя руля, разбиваю ампулу вольтарена и содержимое выпиваю — гадость редкая!

Для того чтобы довести мое состояние до высшей степени отвратительности, небо заволакивает тяжелыми тучами и начинаются дождевые заряды. Вместе с брызгами от волн, которые уже свободно гуляют по баку, дождевые струи заливают лобовые стекла. Щетки с такими потоками не справляются, видимость падает. В семь тридцать проходим траверз маяка Аркона. Выруливаю из-за мыса с романтическим названием Гельорт, и тут начинается такая романтика… Ветер добавляет еще несколько метров, а волны делаются похожими на прибойные — с крутым подветренным склоном, отчего даже мореходную «Дафнию» начинает бить в скулу. Причину появления столь странной «неправильной» волны я понял позже, когда в спокойной обстановке рассмотрел карту и увидел, что шел внутри пятиметровой изобаты, то есть, желая сократить путь, прижался к береговой отмели, где длинная балтийская волна уже начинала закипать. Мне бы уйти мористее… но это я понял только задним числом.

Еще одна гадость поджидала «Дафнию», когда я наконец увидел долгожданную первую пару буев и стал «крутить поворот», для чего повернулся лагом к той самой «неправильной» волне. Яхту тут же сбрасывает с гребня. Удар получается с хрустом и такой силы, что будит президента. Он, по обыкновению, начинает ворчать, сетуя на горе-рулевых, которые «клювом щелкают и ловят волну в тарелке щей». И тут «Дафния» падает с волны еще раз, потом еще. Клянусь, с каждым ударом, я испытывал натуральную физическую боль так, как если бы лично, своим хилым телом, ударялся о холодную балтийскую воду.

Поспешно вернувшись на прежний курс, я решаю не мучить яхту, пройти мимо буев, а потом вернуться, уже по ветру. Как я узнал позже, действуя по обстоятельствам, я неосознанно выполнил маневр, рекомендованный в подобных случаях морской практикой. Маневр удался — через час «Дафния» шла, под прикрытием береговой линии, по многочисленным коленам фарватера. А в одиннадцать тридцать мы швартуемся в марине немецкой деревеньки Витте, битком набитой укрывшимися от шторма яхтсменами.

Они нас любят

«Великое трехдневное стояние при Витте» началось с угрюмого дождливого дня и визита немецких пограничников. Этой чести мы удостоились единственные из всего населения марины. Впрочем, на всем протяжении похода и в разных странах реакция властей на нас была примерно одинаковой — строгие и бескомпромиссные, они поднимались на борт «Дафнии», готовые дать достойный отпор русской мафии, но при виде двух трухлявых стариков уровень служебного рвения у пограничных чиновников резко падал. В некоторых местах нас даже начинали любить, а ведь это они еще историю болезни не видели…

Расслабься и старайся получить удовольствие

Именно эта рекомендация жертве изнасилования вполне подходит моряку, пережидающему непогоду в порту-убежище.

Три дня и три ночи свистит и завывает штормовой западный ветер с дождем. Не обремененный ответственностью президент вынужденное безделье переносит легко и даже, как мне показалось, с удовольствием: «Солдат спит, служба идет». А я не на шутку расстроился: время уходит, график похода срывается. За окном середина лета, а пройдена лишь пятая часть пути.

Про деньги и говорить не приходится — кроме ежедневных двенадцати долларов за стоянку, бесконечные расходы, придуманные изощренным немецким умом.

Хочешь заправиться пресной водой, купи жетоны на нужное количество литров, опусти в дырочку — «получите-распишитесь».

Идешь в душ — опять же опусти в щелку жетон и действуй с максимальной скоростью. Чуть зазевался — струя воды обрывается без предупреждения, как правило, в момент, когда ты намылился.

Нужно постираться, нет проблем — жетончики в прачечную всегда имеются в продаже.

В электричестве, правда, никто не ограничивает, пользуйся бесплатно, но мощность предохранителей-автоматов, установленных на электрощитках, подобрана таким дьявольским образом, что энергии хватает лишь на работу зарядного устройства для аккумулятора. Малейшее превышение нагрузки приводит к громкому хлопку, сигнализирующему, что яхта отключена от сети. Об электрочайнике или электропечи и речи быть не может. Все три дня мерзли, не имея возможности просушиться, поскольку услуга такого рода не предусмотрена жетонной цивилизацией острова Хидензее.

— Стоп! — говорю себе. — Только что сам галдел о напраслине, возводимой на немецкий характер и обвиняющей его в скаредности. А теперь?

И теперь утверждаю: сам по себе немец расточитель и транжира, просто порядки в Германии таковы.

Для тех, кто понимает

Тут же, на Хидензее, борясь с депрессией, произвел ревизию потерь, которые понесла яхта. За первые двадцать дней похода из строя вышли: один из двух компьютеров, заряженных морскими картами, показатель уровня соляра в топливном баке, авторулевой, светильник над камбузом. Обнаружилась протечка в боковом остеклении козырька. Кроме того, в трюме снова обнаружилась вода, происхождение которой удалось определить лишь после двух дней каторжного ползания на четвереньках по всем потаенным углам «Дафнии». Вода, как выяснилось, поступала через сальник баллера руля. Устранить течь в походных условиях не представлялось возможным, поэтому все оставшееся путешествие я с ведром в руках каждый день протискивался в кормовой рундук, где находился привод руля, и при помощи клизмы и тряпки осушал отсек, не давая воде перетекать в машинное отделение. За этими хлопотами прошло три дня, шторм утих, и мы пошли в Варнемюнде и далее в Киль.

В лучах славы

В Варнемюнде заходим под приветственные возгласы и аплодисменты многочисленных зрителей и, хоть гавань забита до предела, стоянку находим без труда — приглашения швартоваться к борту поступают с нескольких яхт.

— Уважают, — отмечаем мы, подавая конец на спортивную яхту по имени «Gelesis».

Когда закончилась швартовая суета и мы осмотрелись, выяснилось, что приход в Варнемюнде старушки «Дафнии» совпал с финишем Варнемюндской регаты, так что мы в аккурат вписались в группу лидеров — причина радушия, проявленного в наш адрес, прояснилась. Уточнять, за кого приняли нас приветливые болельщики, мы не стали. На оживленных улицах музыка, толпы яхтсменов, море пива… Поболтаться бы на этом празднике парусов, но время не ждет.

Доверчивый господин Бестманн

Ночь. Кильский залив. Марина «Дистернброок». В темноте видны лишь швартовные палы да горящая надпись на берегу: «Kieler Yacht Club».

Тут, в Киле, столице земли Шлезвиг-Гольштейн, президент должен был решить проблему со своей неполноценной европейской визой, поэтому, дождавшись утра, помчался с челобитной к обербургомистру господину Бестманну. Я остался отсыпаться на яхте, но в полдень был разбужен настойчивым стуком — два рослых полицейских, стоящих возле «Дафнии», требуют документы, вначале мои, потом судовые. Долго и скрупулезно рассматривают, переглядываются. Потом расспрашивают о пройденном пути и дальнейших намерениях, сверяя мои слова с какими-то своими записками, после чего, утомленные моим англообразным бормотанием, отваливают.

Вскоре возвращается президент с новой визой в паспорте. Потрясенный обходительностью местных чиновников, он в подробностях рассказал, как его принимали и каким кофе угощал герр Бестманн. Как все это было учтиво и с полным доверием к словам, не в пример нашим бюрократам, которые всю душу вытрясут, пока убедятся, что ты не верблюд, а именно тот, за кого себя выдаешь.

Мы бы и дальше умилялись доверчивости немецких клерков, но, сопоставив по времени события дня, поняли, что, пока учтивый обербургомистр очаровывал президента расспросами о тяготах яхтенной жизни и опаивал кофе, дотошные полицейские проверяли правдивость его рассказов на борту «Дафнии». Только и всего, а мы-то думали!..

На следующее утро высаживаемся на Кильскую набережную и отправляемся покупать авторулевого.

Физкульт-привет, геноссе!

На самом деле Кильская набережная — это не набережная, а дорожка стадиона, по которой днем и ночью мчится нескончаемый поток спортсменов всех видов, возрастов и полов. Детей на велосипедах сменяют великовозрастные пары, несущиеся на роликах. Следом подростки на скейтбордах. Навстречу скейбордистам, размахивая палками, движутся лыжники на роликовых лыжах, обгоняя традиционных бегунов-стайеров. Те, в свою очередь, бодро обходят группы поклонников бега трусцой и фанатов спортивной ходьбы, которые прокладывают себе трассы ближе к проезжей части, чтобы не мешать тем, кто на тротуаре занимается всеми существующими в природе гимнастиками. А также бодибилдингом, аэробикой, шияцу и, судя по комплекции спортсменов, борьбой сумо. Кажется, что даже инвалиды в электрических колясках, двигаясь по Кильской набережной, делают это в спортивных целях.

Мы с президентом, груженные свертками и мешками с продуктами, на этом празднике бодрости и здоровья чувствуем себя как необученные дворняги, случайно попавшие на собачью выставку.

Купленный авторулевой, нареченный Михаилом — по имени единственного спонсора, — требует подгонки по месту. На это и на подготовку к выходу в Атлантику уходит еще один день. На третьи сутки, гудком отсалютовав прибрежным спортсменам, направляем «Дафнию» в Кильский канал. GPS снова барахлит — долго загружался, потом показал что-то несуразное.

В полдень отшлюзовались в Хольтенау, заплатили тридцать одну марку и опять затарахтели двигателем, теперь уже по каналу, в компании еще нескольких яхт, идущих, как и мы, в Северное море.

Там хорошо, где нас нет

Из Эльбы выходим в обществе большой спортивной яхты с цифрой «5» на борту. По нашим предположениям, «пятерка» направляется на Фаснетскую регату (одна из самых престижных гонок крейсерских яхт в Великобритании): стало быть, нам по пути. Населенная молодыми крепышами, «пятерка», еще задолго до выхода в открытое море, распушила паруса и ускакала, только мы ее и видели.

— Настоящие яхтсмены!.. — с завистью вздыхаем мы с президентом.

Выйдя в море, получаем одиннадцатиметровый встречный ветер с дождем. Никаких огорчений — включили «вольву» и легли на курс. Вскоре и спортсмены с «пятерки» отказываются от лавировки на четырехбальной волне. Сбрасывают паруса и заводят двигатель. Мы им сразу перестали завидовать. Слабый двигатель спортивной яхты не идет ни в какое сравнение с нашим «вольво». Легко отыгрывая встречную волну, «Дафния» достает «пятерку» за какой-нибудь час. Проходя мимо, мы из сухой рубки через окно приветствуем попутчиков. Скрючившийся под дождем в открытом кокпите, рулевой «пятерочки» машет нам в ответ. «Настоящий яхтсмен» провожает «Дафнию» завистливым взглядом и поднимает капюшон непромоканца.

Для «чайников»: что такое «непромоканец»

Непромоканец — штормовой костюм, очень удобный. Для того чтобы в полной мере оценить его достоинства, следует осознать бессмысленность обыкновенной, привычной для нас одежды. Сделать это легко, если вообразить, как описывал бы современный костюм инопланетянин, побывавший на Земле: «На верхнюю половину тела особи мужского пола надевают одежду из мягкой ткани под названием „сорочка“. Верхняя часть сорочки имеет излишек ткани, загибающийся наружу, именуемый воротником. Эта непонятного назначения деталь предварительно пропитывается специальным составом под названием „крахмал“, который делает ткань твердой и жесткой, лишая воротник возможности прилегать к телу.

Внутреннюю поверхность затвердевшего воротника мужские особи перевязывают длинным, узким куском ткани, называемым галстуком, который двумя свободными концами ниспадает на грудь. Назначение галстука определить невозможно, а неудобство, связанное с наличием его свободно болтающихся концов, устраняется при помощи специального металлического зажима, прикрепляющего эти концы к сорочке.

Поверх рубашки земной мужчина обычно надевает еще одну, но из более плотной ткани, армированной жестким волосом и ватными вкладышами в некоторых местах. Эта верхняя деталь туалета называется пиджаком и прикрывает весь торс, почему-то оставляя открытой ту часть груди, в которой находятся сердце и легкие, то есть органы, наиболее уязвимые для воздействия внешней среды. Чтобы устранить этот искусственно созданный недостаток одежды, земной мужчина прикрывает открытый участок груди еще одним отрезком плотной ткани, называемым шарфом, а сверху надевает еще одно подобие пиджака, но почему-то тоже с отворотами в области груди. Верхний пиджак называется „пальто“…» И так далее.

Анализировать подобным образом современные туалеты можно бесконечно, высвечивая их бессмысленность и непрактичность. Штормовые же костюмы — полная противоположность традиционной одежде уже хотя бы потому, что разрабатывают их не женоподобные столичные кутюрье, все как один похожие на растлителей малолетних, а серьезные конструкторские бюро. Поэтому нет в непромоканцах ни воротников, ни галстуков, ни отворотов, ни ватных плеч… Лишь функция и целесообразность до аскетизма. Ткань не промокает, но пропускает воздух. Специально обработанные швы гарантируют, что и через них внутрь не проникнет влага. Молнии, кнопки и карманы спрятаны под непромокаемые лепестки. Яркий цвет и светоотражающие нашлепки подобраны таким образом, чтобы выпавшего за борт было видно за версту. Капюшон, перчатки, обувь и все остальное, включая специальное белье, выполнено в том же надежном морском стандарте. Именно в такой идеальный непромоканец был до самых глаз запакован рулевой «пятерочки», которого каждая встречная волна окатывала ледяной североморской водой. Завистливый же взгляд спортсмена, брошенный в сторону «Дафнии», относился к нам с президентом, развалившимся на мягких сухих диванах закрытого кокпита в одних майках и с кружками горячего кофе в руках.

— Спасибо, милая, — говорю я «Дафнии» и нежно глажу по тиковому комингсу.

День, ночь, день…

Пока по левому борту «Дафнии» неторопливо проплывают Восточные Фризские острова, погода становится все хуже и хуже, так что ко времени захода в яхтенную гавань острова Боркум, „навтекс“ выдает штормовое предупреждение, но мы уже швартуемся. Ветер свистит, дождь барабанит по тряпичной крыше, термометр показывает десять градусов. Барограф рисует крутой спуск, становится ясно, что одной ночевкой на Боркуме не обойдется. К вечеру колотун усиливается настолько, что для прогрева помещения и воды мы запускаем двигатель, а на следующее утро бежим в магазин покупать утепление. Этот факт президент добросовестно описывает в вахтенном журнале:

«Купили теплые куртки, — написал он. — Пригодятся для зимы и для такого лета».

В Голландию

По дороге в Амстердам GPS снова показывает несуразные координаты. Что делать? Вытряхнув всю имеющуюся наличность, я принялся считать, во что обойдется покупка нового прибора. А также сколько останется. Посчитал — прослезился.

До Амстердама не дотягиваем буквально пару миль, не успев проскочить в ворота последнего шлюза. Приходится ночевать в деревеньке с символическим названием Дургердам.

Дургердам так Дургердам, где наше не пропадало!

Привязались. Прошвырнулись по деревенской улочке, вытянутой вдоль канала. Среди плотно прилепившихся друг к другу домишек набрели на большую виллу, стоящую на просторной лужайке.

«Олигарх», — решили мы.

Вокруг ни души, дверь открыта. Нехорошо заглядывать в чужую жизнь, но уж очень хотелось, хоть одним глазком… Заглянули — вилла оказалась коровником.

Ян и Хан

Утром перед переходом в Амстердам я прямо на бонах взял языка, чтобы выяснить, где в городе можно купить GPS и морские карты. Искал недолго — первый же господин, к которому я обратился, оставил дела на своей лодке и занялся нашими проблемами с подозрительным рвением. Звали господина Хан. После того как мы с президентом растолковали суть вопроса, он сказал: «Один момент» — и стал куда-то названивать.

— Сейчас приедет мой друг, который знает русский язык, — пообещал Хан.

— A GPS?

— Он все знает.

— А карты?

Хан сделал успокаивающий жест рукой.

Друг Хана по имени Ян ради нас примчался из Амстердама на велосипеде.

— Ради нас? — не поняли мы с президентом. — Зачем?

Ян и Хан переглянулись.

— Вы же спросили про магазины…

— Спросили, но зачем же людей от дела отрывать?

Голландцы рассмеялись и развернули карту города. Долго и обстоятельно отвечали на наши вопросы. Где швартоваться в Амстердаме? В какие магазины ехать? Как? Где и что покупать? А если в этом магазине не окажется карт, то что делать дальше?.. Длилось это не меньше двух часов, во время которых я внимательно смотрел на Яна и Хана, пытаясь уловить признаки раздражения или досады оттого, что два туповатых, косноязычных русских морочат им голову, лишая воскресного отдыха, — ничуть не бывало. Ничего, кроме доброжелательности и искреннего желания помочь, не увидел.

Под конец подарили нам карту города, привезенную Яном, и долго извинялись за то, что сегодня больше ничем помочь не могут, потому что в воскресенье магазины закрыты, и твердо обещали, что обязательно найдут нас в Амстердаме и уж тогда помогут по-настоящему.

На такую любовь мы с президентом никак не рассчитывали.

«Может, они голубые и нас принимают за своих?» — предположили мы.

Осторожно задаем наводящие вопросы — ничего подобного. Оба семейные, имеют детей. У Яна две внучки… да и не похожи.

— А если им денег дать?

Президент пожимает плечами.

— Попробуй.

На предложение оплатить услуги и консультации, Ян и Хан так бурно запротестовали, что мысль о корыстных мотивах радушия отпала навсегда.

Еще не утро

Тепло распрощались и пошли шлюзоваться для перехода в Амстердам.

По наводке новых голландских друзей остановились в марине Сиксхафен, а на следующий день помчались по магазинам. Вначале блуждали в поисках автобуса, потом решили опросить население, для чего выбрали тетеньку попроще. Тетенька оказалась из той же породы, что и Ян с Ханом, — развернулась на сто восемьдесят градусов и довела нас до самой остановки. Продавцы в магазине, где мы покупали GPS, тоже оказались все сплошь Янами и Ханами. Правда, один из них был китаец, а второй сильно смахивал на индуса, но хлопотали вокруг нас азиатские голландцы не хуже местных.

Огорчила лишь цена на карты — двадцать долларов за лист. Самый крупный масштаб карт Атлантики, который мы наскребли в Питере, был «сотка». Для захода в гавани с приливно-отливными перепадами глубин в шесть-восемь метров и сложной навигацией они не годились. Требовались «пятидесятки», а еще лучше «двадцатки». Набор подобных карт, которые я надеялся купить в Амстердаме, в пересчете на доллары обходился в неподъемную сумму — Яны и Ханы из магазина с сочувствием качали головами. Потом один из них ткнул в карту пальцем на изображение Великобритании и сказал: «Нот экспенсив».

— Правда?

— Ес, ес!.. — закивали голландцы.

Надежда вновь забрезжила.

А вечером на «Дафнию» пришли настоящие Ян и Хан с тортом и сувенирами… Что делать? Как соответствовать этой обезоруживающей доброте?..

Уходили на рассвете.

— Жалко, — сказал я, глядя на проплывающий мимо Амстердам.

— Что тебе жалко? — спросил президент.

— Говорят, Европа гибнет. Жалко.

Президент только усмехнулся, продолжая выводить в журнале свою тарабарщину: «…Карта 22218. Идем в Nordsee kanal. Ветер NW — 10 м/с. Море — 2 б…»

Прошли мимо городского парома, с палубы которого на нас глазело несколько десятков пассажиров — сплошь темнокожие.

«А ведь свободно может погибнуть, — подумал я. — Смогут ли политкорректные добряки Яны и Ханы противостоять этим напористым ребятам, у которых и боги, и черти свои?..»

С парома приветливо машут руками. Я отвечаю.

«С другой стороны, и это было, — говорю себе. — Главное, без истерики. Старушку Европу уже отпевали много раз, пророча гибель от разврата и безбожия, и от мировых войн и коммунизма, и еще черт знает от чего! Теперь вот: наркотики, лавпарады, нелегалы… И ведь каждый раз казалось, что теперь-то уж точно конец. И каждый раз оказывалось, что „еще не утро“. Посмотрим на этот раз, — решил я, глядя на проплывающий мимо прекрасный Амстердам. — Во всяком случае, я с вами, мадам; будем погибать вместе!» — пообещал я Европе.

Новый «Магеллан»

Прошли шлюзы Эймейден и уже в Северном море начали осваивать новый GPS марки «Магеллан». Чудеса — в режиме дисплея новый «Магелан» демонстрировал прокладку и рисовал пройденный путь, что давало возможность контролировать дрейф, не заглядывая в карту, с точностью до десятка метров — о чем еще может мечтать бывший двоечник?

Воображение рисует спутники, несущиеся где-то в черном небе. Радиосигналы, пробивающиеся сквозь шум эфира. Стеклянные хайтековские небоскребы. Тысячи людей, напрягающих мозги, чтобы написать замысловатые программы… Все эти машины, люди, спутники взаимодействуют между собой посредством фантастических схем, придуманных другими машинами и людьми, и наконец концентрируются в коробчонке размером с пачку сигарет. И я, недоучка, ткнув пальцем в это чудо техники, чтобы определить координаты, реально оказываюсь как бы на вершине пирамиды цивилизации.

Кстати о цивилизации

Занесло меня как-то в жюри Международного кинофестиваля экологических фильмов. То есть в самую гущу видных европейских экологов, вместе с которыми я добросовестно отскучал на многочасовых просмотрах конкурсной программы.

Общее направление идей на форуме постоянно вертелось вокруг педали тормоза, на которую, по мнению «экологистов», надо срочно нажать, чтобы остановить бег технологической цивилизации. Соответственно, предлагалось ограничиться в потреблении и тем самым спасти мир от неминуемой экологической катастрофы, в которую нас втягивает зловредная Америка вместе со своими гамбургерами и Диснейлендами. Америку вообще ругали много и дружно. Разногласия возникали лишь по поводу того, где, собственно, проходит эта самая пресловутая граница «разумного потребления», которая у каждого «зеленого» оказалась своя. Одни считали, что следует срочно закрывать атомные станции и запретить полеты в космос (нечего там делать). Более продвинутые шли дальше, утверждая, что все, что после паровоза, — зло. Кто-то ратовал за возврат к натуральному хозяйству…

Одна радикальная европейская дама — член жюри — настаивала на том, чтобы мы немедленно приняли резолюцию о запрете на добычу нефти и угля в мировом масштабе. Утверждала, что если мы не заставим американцев сию минуту прекратить свою губительную деятельность, то парниковый эффект ввергнет Землю в новый ледниковый период и произойдет экологический коллапс. Пророчествовала, что случится это с минуты на минуту, требуя, чтобы мы обратились к мировому сообществу с осуждением США… и прочее и прочее…

Точно помню, что тогда я эту идею не поддержал и даже что-то лепетал в защиту американцев и цивилизации. В общем, мало кто знает, какого несчастья избежали янки благодаря мне и на каком волоске висела судьба технического прогресса.

И вот сейчас, глядя на американское чудо «Магеллан», думаю: как хорошо все-таки, что в свое время я не поддержал экологическую даму и не застопорил цивилизацию. Даме-то что: погрызла свою морковку — и айда на зеленый митинг в защиту колорадского жука от американского империализма, а что бы я сейчас делал в море без «Магеллана»?

Лучшее образование дается в борьбе за выживание

Эту утешительную отговорку для невежд, безусловно, придумали счастливчики, которые выжили. Что по этому поводу думают погибшие, уже никто никогда не узнает. Оказавшись в ряду выживших, спешу поделиться опытом получения образования с риском для жизни.

По дороге в Остенде продолжали старую и уже порядком поднадоевшую дискуссию о хождении по ночам. Президент осторожничал, считая, что по ночам лучше спать, а не болтаться на яхте по местам оживленного судоходства. Я утверждал, что ходить по ночам можно и нужно. А президентские страхи — от невыветрившихся воспоминаний от встречи с теплоходом «Свирь» в Финском заливе. Очень кстати, к полуночи вышли на траверз Антверпена (Европорта), самого большого порта Европы.

Как узнал я позже, в гавани Европорта каждые шесть минут швартуется пароход. Такой сумасшедший темп работы обеспечивают три двухсторонних фарватера, по которым в гавань бесконечной вереницей идут суда. Следуя в Остенде, «Дафния» должна была пересечь все три фарватера — примерно то же самое, что перебежать Невский проспект на красный свет, да еще и в кромешной темноте. Серьезность ситуации я по-настоящему оценил, лишь когда президент, сделав последнюю запись в журнале, удалился спать и я остался один.

Из всего многовекового опыта судовождения в ночных условиях я твердо знал лишь одну рекомендацию: с левого борта надо опасаться зеленого огня, а с правого — красного. Правило это появилось потому, что, согласно международным законам, на левом борту судно несет красный навигационный огонь, а на правом — зеленый. Поэтому ночью, не видя пароход, по цвету огня можно понять направление его движения, а по пеленгу определить, грозит ли столкновение или суда расходятся. Когда же Европорт приблизился и «Дафния» подошла к фарватерам, я вдруг понял, что ничего не вижу. Ни красных, ни зеленых, ни, соответственно, пеленгов. Вообще ничего не различаю. На фоне ярко освещенного тысячами огней берега высмотреть нужный огонь было абсолютно невозможно. По правому борту тоже световая какофония — мигание буев, свет идущих и стоящих на внешнем рейде пароходов… Все источники света сливались в гигантский Млечный Путь из разноцветных огней.

Где-то в районе предполагаемого расположения души, между горлом и грудью, появилось легкое поташнивание — страх, но мне было не до переживаний. Вцепившись в руль, я изо всех сил таращил глаза, пытаясь разобраться в ситуации.

Пока смотрел вправо, по левому борту огни Антверпена вдруг стали исчезать. Вглядевшись, я понял, что их перекрывает борт парохода, надвигающегося на меня…

Зеленый, зеленый!.. Я стал лихорадочно искать огонь и увидел зеленый почти прямо по курсу.

Быстро переложил руль, поворачивая «Дафнию» правым бортом к пароходу. Черная тень надвигалась и прошла в десятке метров, так что я отчетливо услышал звук работающих машин.

Пронесло. Не успел я перевести дыхание, как справа, будто из-под воды, выпрыгнули два красных огня — резко даю задний ход, поворачиваю яхту… В это время красные разъезжаются в разные стороны и тот, что находится у меня по правому борту, превращается в зеленый — пароход поворачивает. Быстрее руль влево и полный ход… Бросаю взгляд назад — мать честная! — зеленый и красный огонь прут прямо на меня: какая-то махина наезжает сзади, причем ее локатор конечно же не видит крошечную «Дафнию» где-то внизу. Выскочил из-под махины буквально в последнюю секунду… И так два часа. Несколько раз казалось, что это уже все — столкновения не избежать. Был момент, когда я так запутался в огнях, что готов был сдаться и разбудить президента, но, представляя его ехидный взгляд, сдержался…

Больше двух часов длилась эта лихорадочная беготня из-под океанских лайнеров. От напряжения и суеты я так разгорячился, что, сбросив с себя пуховик, в десятиградусный холод носился по кокпиту в одних трусах, изнывая от перегрева. Зато на исходе второго часа этого сумасшествия поймал себя на том, что и огни стали виднее, и мои судороги поутихли — опыт.

Наконец Европорт позади, последний пароход пропыхтел у меня за кормой. Можно с облегчением вздохнуть… О господи! прямо по курсу красный — откуда он тут? Опять сбрасываю обороты, иду малым ходом. Красный приближается… Пристально вглядываюсь: из темноты медленно проявляется борт яхты. Из кокпита на меня смотрит несколько пар глаз, выражающих крайнюю степень обалдения — видимо, собратья приготовились повторить мой подвиг в обратном направлении. Я наградил бедолаг ободряющим жестом, дескать, «не дрейфьте, братцы!», и дал полный ход.

А президент первый раз за все время проспал вахту.

«Вот это нервы! — подумал я. — Неужели он не понимал степень риска? Ни за что не поверю, скорее воспитывал».

Никаких комментариев по этому поводу не последовало.

Кале. В гости не напрашиваемся

В Кале пришли ночью. Тишина. Ворота шлюза закрыты. На внешнем рейде привязались к бую и стали ждать, когда настанет утро и откроют ворота. Утро настало, а ворота не открывают, в то время как подул северо-восточный ветерок силой в девять метров. Идеальный ветер, чтобы перемахнуть в Англию.

— Пошли?

— Пошли.

Тридцать миль через Дуврский пролив преодолели за шесть часов и вечером уже стояли у ворот шлюза Соверен-Харбор в Истборне. Британцы оказались расторопнее французов — распахнули ворота и любезно зажгли зеленый огонь, дескать, «милости просим!».

Сенкью вери мач!

Уроки английского в Истборне

На самом деле ворота шлюза в Истборне открываются точно по расписанию. Об этом я узнал, когда расплачивался за стоянку, после чего мы с президентом еще успели в светлое время прогуляться по городку и убедиться, что морские карты в Англии стоят двенадцать фунтов, то есть те же двадцать долларов, что и в Голландии. К сожалению…

Не обнаружив достопримечательностей, на следующее утро собрались переходить в Шорем-Бай-Си, для чего перешвартовались ближе к воротам шлюза и стали ждать назначенного времени открытия. Время подошло, но никаких движений не последовало, зеленый свет над воротами не зажигался. Я поковылял в офис и выяснил, что перепутал время открытия ворот с закрытием, из-за чего мы теперь вынуждены будем ждать еще час.

Старый дурак!

Поскольку обвинять было некого, но очень хотелось — свое раздражение излил на девушку-диспетчера, ни в чем не повинную. Девица виновато хлопала глазами, выслушивая, как я на своем чудовищном английском втолковывал ей, в чем состоит разница между «бефо» и «авто»… Хотел было еще повоспитывать несчастную барышню, но бросил взгляд на стену и воздержался. «Девятый вал» — вот что висело на стене за спиной у диспетчера. Родной наш Айвазовский, причем не репродукция, а плохонькая копия в натуральном багете — совсем как в сельском клубе.

— Мое почтение, ваше превосходительство, господин Айвазовский! Помните наши незабываемые встречи?

— Как не помнить, — ответил мне живописец. — А вы все такой же умный и утонченный…

Опускаю глаза.

Как меня подвел Айвазовский

Ах как хочется выглядеть! Блистать и производить впечатление умом, талантами, манерами… Поражать воображение, изумлять или хотя бы просто нравиться! Хочется, чтобы хвалили, чтобы гордились знакомством с тобой. Чтобы говорили: «Редкого ума человек».

Хочется…

Так случилось, что именно через Айвазовского я познал коварные свойства невинного вранья, и было это давным-давно, в конце шестидесятых, когда я бегал ассистентом у Григория Михайловича Козинцева, подобравшего меня, можно сказать, с улицы.

Нетрудно представить, как трепыхалось мое провинциальное сердечко рядом с великим старцем. С утра до ночи, вдохновленный какой-нибудь чепухой, порученной Мастером, я носился по съемочной площадке как ошпаренный. Наградой мне была фраза, произнесенная устами моего кумира во время обсуждения кандидатуры ассистента для экспедиции.

— Возьмите Аркадия, — услышал я голос Козинцева в соседнем кабинете.

— Молодой, неопытный, — засомневался директор картины Шостак.

— Один смышленый молодой человек, лучше трех опытных дураков, — отрезал Козинцев знакомым фальцетом, который появлялся у него в минуты раздражения.

Восторг!.. Произведенный в «смышленого молодого человека» и окрыленный столь высоким званием, я с еще большим усердием замельтешил по площадке.

Правда, что и Мастер выделял меня из армии помощников. А уж как мне хотелось соответствовать!

«„Смышленый“ — это что… — думал я. — Вот если бы он хоть раз поговорил со мной по-настоящему… Узнал бы, каков я изнутри, как тонко проникаю в его творческие замыслы…»

Но «по-настоящему» поговорить с Козинцевым удавалось немногим.

— Организуйте нищих на третьем плане… Подведите лошадь… Расставьте сановников по кадру… Заставьте массовку волноваться!.. — командовал он мне в микрофон.

Кто-нибудь знает, как заставить волноваться тысячу заспанных статистов?

Случалось, конечно, и неформальное общение с Мастером.

«Вы не знаете, Аркадий, где тут туалет?» Или: «Где можно купить „Юманите диманш“? — спрашивал Козинцев. — Как, вы не читаете „Юманите диманш“? — с издевательским простодушием удивлялся он. — Французский не знаете? Никогда бы не подумал…»

Отвечать следовало односложно, исчерпывающе и по возможности остроумно, поскольку вопросы, как правило, бывали риторическими — ежу ясно, что в Казантипской степи, где мы снимали «Короля Лира», ни о какой «Юманите диманш» не могло быть и речи.

Был богом забытый поселок Ленино из трех улиц и гостиницы барачного типа. И раскаленные камни на берегу Азовского моря, по которым, распугивая ящерок, я бегал весь съемочный день.

И вот объявили выходной. Съемочная группа тотчас помчалась в Феодосию. Черное море, белый пароход на рейде, пляж, павильон с беляшами и пивом… Когда под вечер, изнывая от жары, я добрел до главной городской достопримечательности — музея Айвазовского, ноги уже не несли. Оказавшись же в музейной прохладе, я совсем раскис и поплыл. Музей показался скучным, и, вместо того чтобы наслаждаться высоким искусством, я сел на диван и честно проспал час среди живописных штормов и штилей. В итоге из всей обширной экспозиции в памяти отпечатались лишь зеленая пена на картинах да пышно оформленное меню какого-то праздничного застолья, устроенного в доме великого мариниста. И все.

Утром следующего дня на площадке, развалившись в кресле, Козинцев листал свои записи и, как обычно, между делом задавал ничего не значащие вопросы.

— Как отдыхали, Аркадий?

— Спасибо, отлично.

— Ездили в Феодосию?

— Ездил. Замечательный город.

— Музей Айвазовского посетили, разумеется?

— Посетил.

— Ну и как вам музей? Понравился? — спросил Козинцев и, оторвавшись от бумаг, приготовился слушать.

Мое сердце вздрогнуло, как у подростка на первом свидании, — вот он, момент истины! Вот он, вопрос, отвечая на который можно было блеснуть умом и тонкостью, то есть всеми присущими мне качествами, о которых не ведал мой кумир и покровитель. Я набрал воздуха, открыл рот, чтобы потрясти Козинцева, и вдруг сообразил, что говорить нечего. Проклятый музей выскочил из головы. Ничего не помню! То есть абсолютно ничего — ни одного названия, ни одной картины! Ничего, кроме злосчастного меню.

Но надо отвечать, не мог же я признаться Мастеру, что проспал в храме искусства.

О господи!.. Я залопотал что-то невразумительное о композициях, колорите и прочих наукообразных глупостях, которые мне якобы понравились в работах Айвазовского.

— Правда? — удивился Козинцев. — А мне музей показался чудовищно скучным. Я бы, пожалуй, там заснул, если бы не меню. Вы не заметили, Аркадий, там дивное меню выставлено?.. — Мастер восторженно закатил глаза. — Настоящее произведение искусства! Неужели не заметили?!

Ничего я не ответил. Стоял и хлопал глазами как последний идиот. Потом развернулся и ушел.

Зачем врал? Почему не сказал правду?

Увы, увы! Козинцев умер, так и не узнав во мне родственную душу. Не ведая, каков я есть на самом деле.

Портсмут. Для тех, кто понимает

После Шорем-Бай-Си завернули в Портсмут и там долго блуждали по обширной бухте в поисках стоянки. Нашли, привязались, подключились, расслабились в тишине безлюдной гавани. Солнце село, подошло время ужина… В это время явилась толстая тетка, похожая на нашу уборщицу, и тоном, не допускающим возражений, стала выгонять из бухты. Оказалось, что в поисках лучшего места мы забрели на территорию Королевских военно-морских сил. (Совсем как у нас — в лучших местах военные полигоны и генеральские бани.)

— Поесть не дали, черт бы их побрал! — ворчали мы.

Но с армией не поспоришь — отвязались, запустили двигатель и пошли искать цивильную стоянку, которая обнаружилась за углом. Пришвартовавшись, побежали сдаваться в контору, и тут нас поджидала удача — дежурный, Чарли, оказался наш человек, то есть повернутый на яхтах любитель поболтать. Саммит продлился до четырех утра. Прощаясь, я пожаловался новому другу на дороговизну английских карт, на что Чарли поднял вверх указательный палец, призывая к вниманию, и снял с полки фолиант толщиной в два кирпича… Так я узнал, что в Великобритании ежегодно издается Альманах Атлантического побережья Европы, предназначенный именно для яхтсменов. Кроме описания всех марин, стоянок и бухт-убежищ с указанием координат, навигационной обстановки и даже телефонов, тут было все, что требовалось для морских бродяг. Графики приливов, карты течений, радиочастоты служб погоды, а главное, маленькие планы всех марин с заходами. То есть именно то, чего нам так не хватало к нашим «соткам». И всего-то за сорок долларов! Вот, стало быть, что имели в виду голландские друзья.

В Шербур заходили по новому альманаху.

«Кто Трегъёр не видел, того Бог обидел!..»

(Русская народная песня)

В Трегъёр пробирались с ночным приливом. Зайдя в обширную безлюдную гавань, не знали, куда швартоваться, и, чтобы не выглядеть в глазах хозяев наглецами, решили до утра привязаться к невысокому палу, торчащему из воды в центре бухты. Потом передумали и перешли к бону. Закрепились и заснули мертвым сном.

Проснувшись утром, я вылез на божий свет и не узнал место — вместо просторной бухты, в которую мы заходили ночью, «Дафния» стояла в глубоком котловане. Пал, к которому мы вчера чуть было не привязались, оказался высоким столбом, стоящим на берегу. А сам берег, обнаженный отливом, круто уходил вверх, где открывался сказочной красоты городок. Красота французской Бретани поразила нас в самое сердце, — разинув варежку, мы целый день бродили по Трегъёру, отложив дела на завтра.

Инфаркт миокарда

Но назавтра я сломался — боль из левой руки перешла в лопатку и разлилась по всей спине, поэтому с яхты я не выходил и, пока президент досматривал городские достопримечательности, валялся в своей конуре. Перебирая в уме перечень дел, которые необходимо было сделать, чтобы уйти из Трегьёра, я вдруг понял, что шутки шутками, а работать я не могу. Опять канистры, продукты, регламент двигателя… да еще и топовый огонь надо отремонтировать, осушить трюм, притом что рука практически не поднимается и вообще «жопа».

Набрал питерский телефон врача Марка, описал симптомы. Марк, профессор медицины, задал несколько наводящих вопросов, после чего тоном, не допускающим возражений, сказал:

— Прекращай поход и срочно делай кардиограмму, это похоже на инфаркт.

— Ничего себе!.. Что же теперь делать?

— Пока не сделаешь кардиограмму, ничего не предпринимай, — сказал Марк. — Что делать, тебе скажут после кардиограммы.

— Кто скажет?

— Тот, кто будет делать.

— А кто будет делать?

Марк возмутился.

— Не валяй дурака, это не шутки, срочно поезжай в ближайшую поликлинику и обследуйся!

Сообщение об инфаркте, как ни странно, взбодрило меня. Я выполз из конуры, взял паспорт и деньги и пошел на берег выяснять адрес ближайшей поликлиники. На пирсе встретил возвратившегося с экскурсии президента.

— У меня инфаркт миокарда, вполне могу умереть, — сказал я ему и поведал о разговоре с Марком.

Весть о моей возможной кончине президент принял с мужественным недоверием, но делать нечего, нашли такси и поехали в госпиталь, который находился в соседнем городке Ланьоне. В приемном покое меня тотчас уложили на каталку и запретили двигаться. Не давая отрывать от подушки голову, взяли анализ крови и сделали кардиограмму. Потом отвезли в отдельную комнату, где ждал президент, сунули под мышку термометр и ушли. Президент скорбным взглядом смотрел на мое недвижимое тело. Только теперь я по-настоящему осознал, насколько плохи дела, — путешествие закончилось бесславно. Что теперь делать с яхтой, отогнанной во французскую Бретань, за две тысячи миль от дома? В голове роились планы консервации «Дафнии» в Трегьёре до следующей навигации. Понимая, что скоро отсюда я уже не выберусь, слабым голосом отдавал последние напутствия враз осиротевшему президенту. Он успокаивал, заверяя, что все будет в порядке. Термометр показал тридцать шесть и один.

— Уже остывать начал, — невесело пошутил президент.

Так мы провели час. Когда все детали будущих планов были обговорены и мы даже порадовались тому, как прекрасно решили проблему с «Дафнией», вошел врач и сказал, что никакого инфаркта у меня нет…

На яхту возвратились под утро, после окончательного обследования, которое подтвердило старый диагноз — позвоночник. Мне сделали укол, выписали лекарство и отпустили с богом.

На рассвете, после бессонной ночи, я вновь залез в свой «ящик», но заснуть не смог. Лежал с открытыми глазами, потом сказал себе:

— Вставай, Аркашка, все равно никто, кроме тебя, эту работу не сделает.

Встал, взял канистры и пошел на сказочной красоты берег Бретани, мурлыча под нос:

Красавиц много — Маши, Тани…

Но нет прекраснее Бретани!

Лабер-Врах

Река Лабер-Врах приняла нас с вечерним приливом. Отшвартовались, осмотрелись — деревенька веселилась. На берегу у торговых рядов оживление. Кафе и магазины забиты народом. Вода, заправка, банк — все есть, поэтому решили не делать еще один переход в Брест, а стартовать через Бискайский залив отсюда. Вечер провели в обществе соседей-французов. Парижский врач Оливье догуливал последние деньки возраста под названием «мужчина средних лет», щеголяя в клубном пиджаке и в сопровождении молодой подруги Мари. Кроме Мари в экипаже француза были два его великовозрастных сына — Луи и Николя — и их дружки Шарль-Антуан и Кристоф. В этой живописной компании после двух месяцев воздержания мы с президентом и «развязали» за здоровье английской королевы-матери, которой именно в эту прекрасную звездную ночь исполнилось сто лет.

Весь оставшийся путь по океану и шести морям мы регулярно прикладывались за ужином. Президент, следуя обычаям античной знати, мешал вино с водой, тщательно соблюдая пропорции. Я же, по плебейской своей неприхотливости, пил не разбавляя. А когда утром, неопохмеленный, вышел на берег, то увидел, что от вчерашней веселой деревеньки Лабер-Врах не осталось и следа. На месте оживленных торговых рядов ветер гонял обрывки полиэтилена, двери магазинов были закрыты, банк — на замке, на пустой заправке — табличка «Клозет», деревня вымерла — суббота.

Обида как вернейшее средство для поглупения

Чтобы соблюсти график движения, пришлось попотеть. Нашел заправщика, принялся уговаривать отпустить соляр, а когда уговорил, вспомнил, что банк закрыт и мне нечем расплатиться. И вообще не на что купить продукты, оплатить стоянку… Опять бегал по деревне высунув язык. Выручил жуликоватый официант единственного открывшегося кафе Вначале он прокатал мою кредитку и выбил квитанцию за дорогое застолье, якобы устроенное в его забегаловке. Потом подписанную мною квитанцию забрал себе, а мне выдал наличность с учетом крупных комиссионных, но это были всего лишь деньги. Предстояло снова найти заправщика и еще раз уговорить. Потом придумать, где достать хлеб и продукты. Произвести регламент двигателя. Раздобыть долгосрочный прогноз погоды, залиться водой…

Пока я, взмыленный, носился с канистрами и продуктовыми мешками, президент сидел в рубке и неторопливо выводил своим каллиграфическим почерком точки маршрута на Ла-Корунью. Когда же я попросил его сходить в контору за метеопрогнозом, о котором уже договорился, но не успевал забрать, он скривился, сказал: «Неохота» — и пошел гулять. И тут я обиделся. Я враз забыл все свои самонадеянные декларации о том, что нахожусь в одиночном плавании, что президент свободен от каких-либо обязанностей и волен делать что хочет…

Энергия глупости застилает взгляд обиженного. Ковыляя по бонам с очередными канистрами, я вспоминал не свои хвастливые заявления, а боли в спине, ехидные комментарии президента по поводу моих промашек и другие обидные мелочи, которые проскакивали в наших отношениях.

Как раз в это время в бухту на буксире притащили огромный стальной катамаран, потерпевший крушение во время шторма в Бискайском заливе. При большом стечении народа катамаран вытащили на прибрежную грязь, куда поглазеть на чужие неурядицы пришли и мы с президентом. Вид катамарана был ужасен: пятимиллиметровые стальные листы разорваны, как бумага, мощные балки скручены в штопор океанской волной, а ведь нам предстояло идти именно туда, где стихия искорежила этого стального монстра.

Как сорвать аплодисменты

В ответ на предостережение природы мы заторопились. Почему-то решили, что надо выйти засветло, чем немало удивили окружающих, поскольку уже начался отлив и вода уходила из бухты со скоростью курьерского поезда. Как нам объяснили, заходы и выходы в это время исключаются — снесет, разобьет, разнесет неуправляемую яхту, как щепку в горной реке. Швартовные концы действительно были натянуты как струны, а для выхода еще требовалось обогнуть ризалит, стоящий поперек потока. Однако «что французу смерть, то русскому здорово»…

Насладившись зрелищем аварийного катамарана, местные зеваки перешли на боны, чтобы поглазеть на наш отход, и не прогадали.

Президент рулил, я, исполняя роль швартовной команды, бегал по ризалиту и отдавал концы. Наконец последний швартов отдан, яхта вздрогнула и неожиданно резко пошла кормой вперед, одновременно поворачивая нос влево, что совершенно не соответствовало схеме отхода, придуманной нами. Я побежал по ризалиту, попытался удержать — с равным успехом я мог бы пытаться остановить разбегающийся самолет. За спиной послышался смех зрителей. Президент тем временем переложил руль влево, чтобы отойти от опасного борта ризалита, но, не желая слушаться руля, «Дафния» перекатилась на кранцах и навалилась на меня, как купеческая дочка на благородного кавалера. В тот момент мне показалось, что я принял на грудь все ее три тонны, все до последнего килограммчика, и заорал от отчаяния, понимая, что это конец — сейчас поток придавит борт яхты к острому углу ризалита, раздастся хруст… Каким образом я успел отвязать бесполезный кранец и затолкать в этот злополучный угол, до сих пор не понимаю. Поток, как щепку, развернул «Дафнию» вокруг кранца, будто вокруг оси, так, что яхта сделала полный оборот, оказавшись на мгновение правым бортом к течению, и тут президент переключил реверс и дал спасительный полный ход вперед. Мотор взревел… Президент закричал: «Прыгай!» Я повис на кормовом релинге задницей к благодарным зрителям, криками и смехом подтвердившими, что зрелище состоялось…

— Прощайте, друзья, настоящие звезды на бис не выходят!

«Конфликт»

В зловещем Бискайском заливе штиль, двухметровая океанская зыбь и плохое настроение — после тщательного пересчета количества горючки я понял, что если безветрие продлится на весь переход, то соляра не хватит. Придется болтаться посреди одного из самых штормовых районов на земле и ждать погоду. Какую — бог знает.

Президент на мои опасения отреагировал с демонстративным спокойствием, дескать — твои проблемы. К ночи я вылил в бак вторую канистру, осталось еще две с половиной. Сколько соляра в баке, можно было лишь догадываться, поскольку показатель уровня вышел из строя еще на Балтике.

Разрешилась ситуация неожиданным образом: на рассвете посреди океана во время моей «собачьей вахты» к «Дафнии» подрулил океанский сухогруз «Anija» рижской прописки. («Аня» по-нашему.) Увидели в море яхту под русским флагом и не поленились — изменили курс, подошли узнать, не нужно ли чего? не терпим ли бедствие? — очень уж маленькой, видимо, показалась наша «Дафния» латышским братьям, которые всей командой вывалили на палубу поглазеть на двух сбрендивших стариков. По радио спросили, не нуждаемся ли в помощи. Растроганный от такого участия, я залепетал в микрофон слова благодарности, уверяя, что ничего не требуется, и вдруг сообразил: соляр.

— Сколько тонн? — спросил невидимый юморист — вахтенный с «Ани», и огромная океанская махина застопорила ход.

Я побежал будить президента, но моя радость не нашла отклика в президентском сердце.

— Зачем людям голову морочить? — проворчал он.

— Так ведь сами предлагают!

— И так дойдем, — сказал он и, отвернувшись к стене, пробурчал: — Раньше надо было думать.

И тогда я заорал, я сказал ему все, что накипело, — и про злорадные ухмылки вместо участия, и про свою обиду в Лабер-Врах, и о том, что я думаю о советских яхтенных капитанах вообще, и еще кучу справедливых и не справедливых упреков. Президент оставался неколебим.

— Хорошо! — сказал я. — Тогда я сам управлюсь! — И решительно пошел готовиться пришвартовываться к теплоходу.

Я уже навешивал на борт «Дафнии» кранцы, когда президент появился в ходовой рубке и взялся за руль.

— Сними кранцы, — сказал он. — К борту подходить нельзя.

Только тут я сообразил, что готовил смертельный номер и если бы подошел к «Ане», то на океанской зыби почти наверняка изуродовал бы яхту и мачту о стальной борт теплохода.

— Надо держаться на расстоянии под двигателем, — сказал президент. — Попроси у них конец.

Но на «Анечке» уже сами все сообразили. Когда мы сблизились, подали конец, по нему вверх поехали канистры. Через пятнадцать минут обе канистры вернулись полными. Не сказав ни слова, президент вернулся на койку и уже оттуда проскрипел:

— Поблагодари людей по радио…

Обиделся…

Подвиг

Увы, отправляясь в море, тесты на психологическую совместимость мы, разумеется, не проходили, полагая, что президентской интеллигентности и моего золотого характера хватит на несколько месяцев совместной жизни.

— Несколько месяцев лицом к лицу в замкнутом пространстве — свободно могли убить друг друга, — объяснили мне впоследствии специалисты-психологи.

Два человека, по их мнению, самый проблемный коллектив, и в нашей «кругосветке» мы с президентом совершили своего рода подвиг взаимной терпимости — ни больше ни меньше.

Природа, словно желая подчеркнуть мою неправоту в стычке с президентом, тут же послала легкий ветерок от норда — вначале четыре, потом пять, потом шесть метров в секунду. Мы выключили двигатель, поставили генакер и пошли пятиузловым ходом, но сюрпризы на этом не закончились.

Терра инкогнито!

Два дня спустя утром на той же «собачьей вахте», бросив мимолетный взгляд на море, я на минуту лишился разума — в нескольких десятках метров прямо по курсу «Дафнии», посреди океана, глубина которого в этом месте около пяти километров, я увидел черную полоску земли, выступающую из воды. Натуральная скала-плескун, знакомая по балтийским отмелям. В голове успело пронестись несколько идиотских мыслей и комментариев. «Мираж?» — «Нет, слишком близко!» «Неизвестный островок?» — «Бред!» «Скала, выступившая из моря в результате вулканической деятельности?» — «Какие тут, к черту, вулканы!..» Последней вспышкой разума была мысль о том, что надо срочно отвернуть от земли, — я бросился к рулю… В это время земля издала звук, напоминающий глубокий вздох, и ушла под воду, махнув на прощанье хвостом размером с «Дафнию».

Кит всплывал еще несколько раз в пределах видимости, потом исчез, вероятно утомившись от воплей, которыми я сопровождал каждое его появление на поверхности моря.

К Ла-Корунье подходили под свежим двенадцатиметровым ветерком. Заползая в марину, обнаружили, что привычные для нас ризалиты у бонов отсутствуют. Стали готовить якорь, но с бона закричали «Но анкер, но анкер!», протягивая грязный конец (синкер), уходящий в воду к «мертвяку». В дальнейшем этот неведомый нам способ швартовки был на всех атлантических и средиземноморских стоянках. Привет, Испания!

Кошачье царство

О, Ла-Корунья! О, солнечный жемчуг испанской короны!.. О, святой Георг и святая Барбара!.. Цветы и камень! О, чувственные донны на звонких каблучках! Шум казино у подножия океанских волн и звук трубы на набережной!

Часть набережной, усыпанной каменными валунами, заселена кошками всех мастей и пород. Тысячи животных лежат на прогретых камнях, резвятся котята. У каждой масти строго своя территория — несколько метров набережной, на которой живут только члены семьи. Глава прайда возлежит на верхнем камне, охраняя свое хозяйство от чужаков.

Удивительно, что в этой кошачьей цивилизации невозможно было увидеть результат перекрестных браков. Белые, живущие рядом с рыжими, рыжих пятен не имели, — несмотря на близкое соседство, кошачьи этносы сохраняли чистоту породы. Я специально внимательно смотрел, пытаясь уловить признаки смешанных браков, — нет, и это при кошачьей-то сексуальной раскованности. Совсем как у наших суперпатриотов: «расовый признак выше похоти», и никаких тебе либералов-демократов, интернационалистов-плюралистов, никакой политкорректности.

«Стало быть, природа такова, что масть к масти тянется, и ничего тут не поделаешь», — огорчился я, как человек весьма неразборчивый в расовых привязанностях. Поторопился с выводами: на краю кошачьего мира процветала совсем другая жизнь — смешение народов, неразбериха, анархия и все признаки свального греха. Черно-бело-желтые вперемешку с серо-рыжими, полосатыми, дымчатыми и пятнистыми… все цвета радуги. Нарушители нравственных устоев, видимо изгнанные из родных прайдов, основали тут свою колонию, населенную беспринципными, не озабоченными расовой чистотой особями.

«Свои», — подумал я.

Поглазел на единоверцев и пошел на рыбалку.

Приятного аппетита

Рыбалка в Ла-Корунье — занятие приятное и не раздражающее своей непредсказуемостью. Рыбьи стаи гуляют в марине как по бульвару, так что в течение часа на хлебный мякиш я надергал десяток кефалей, тут же на прибрежных камнях почистил, помыл в океанской водице — и милости просим на ужин с белым вином. После трапезы прогулка по старинным улицам, где прекрасные Дульцинеи и благородные идальго фланируют косяками.

Без комментариев

Таким идальго я любовался, следуя за ним по безлюдной улочке Ла-Коруньи. Безупречный пробор. Скрытая под краской седина выбивается только на аккуратных усиках. Не тощий, а стройный. Украшенный чувством собственного достоинства и природным благородством, которое невозможно сымитировать — на своем опыте безродного дворняги знаю, каково это — держать спину. У идальго такая спина, будто он сию минуту начнет танцевать фламенко. Голова горделиво поднята, плечи развернуты, руки чуть согнуты в локтях… Высокие каблуки отчетливо отбивают каждый шаг по камням тротуара. И взгляд… Взгляд свободного, уверенного в себе человека, чье благородство не приобретено за заслуги, а досталось по рождению, как у принца Чарльза во время покушения на него, показанного по TV.

Когда началась пальба, наследник английского престола произносил речь, стоя у микрофона. При этом реакция окружающих на выстрелы была одинаковой и естественной — голова в плечи, и человек сгибался, стараясь уменьшиться в размере. Многие падали, прикрывая голову руками. Недвижимым остался только Чарльз. Под грохот выстрелов принц продолжал тупо стоять у микрофона, с недоумением взирая на корчившиеся вокруг фигуры подданных. Вероятно, в этом запредельном отсутствии инстинкта самосохранения виноваты многие поколения непуганых предков Чарльза. Безусловный человеческий инстинкт — страх — атрофировался от долгого неупотребления, отчего в этот драматический момент взгляд престолонаследника выражал только любопытство и недоумение. Без потери достоинства, разумеется.

Тот же фирменный, несуетный взгляд, что и у принца, был у идальго. Он шел, спокойно обозревая мир. Потом скользнул глазами по мусорным ящикам, сваленным у обочины, и остановился — что-то привлекло его внимание. Он наклонился и, не теряя осанки и достоинства, принялся ковыряться в бачке. Великолепной рукой с длинными смуглыми пальцами, украшенными перстнем, перебирал полуистлевший мусор, царственными движениями выуживал какое-то тряпье, развалившиеся коробки от электроники, испещренные иероглифами…

— Эх, идальго, испортил песню!.. — вздохнул я.

Две запеленатые в хиджабы барышни прошествовали мимо, лопоча по-своему. Вдоль ящиков прошли, брезгливо огибая идальго, но разговор не прекратили — все равно никто не понимает. Следом с ревом пронеслась стая разнузданных байкеров, идальго глазом не повел, продолжая внимательно изучать какую-то тряпку. Потом вернул тряпку на место и продолжил путь. Стук каблуков удалился за поворот.

«Сплошное огорчение» — как говаривал друг моей юности Юра Штанько, провожая взглядом незнакомую красотку.

Виртуальные штормы, о которых нам сообщал «навтекс», переместились от мыса Галисия к Сент-Висенту, и мы двинулись в Португалию.

Бр! бр! бр!.. Какая гадость — туман в океане!

Маркус

В Лиссабоне закончилось фирменное масло для моей драгоценной «вольво». Прихватив использованную канистру как образец, я поплелся на берег и долго шатался по раскаленным пыльным улочкам, от одной заправки к другой. Заправщики разглядывали маркировку на канистре и отрицательно качали головами.

Возвращаясь, на бонах наткнулся на жуликоватого вида толстячка и разговорился. Так бывает — встретились взглядами, как будто обменялись верительными грамотами, и через пару минут уже товарищи. Имя, которым назвался мой новый друг, я услышал как Маркус. На бонах Маркус оказался потому, что имел непутевого сына, который, возвращаясь из яхтенного похода, вырубил телефон. Любящий отец волновался и три дня подряд приезжал в гавань встречать. От сына же ни слуху ни духу. Маркус пожаловался на сына, я на отсутствие машинного масла — обоим стало немного легче, тем более что английский у нас с Маркусом был примерно одного уровня, что тоже сближает. О вольвовском масле Маркус сказал: «Ноу проблем» — и, поманив меня пальчиком, пошел на выход из марины. Я побежал следом.

Новый друг оказался не трепач — за воротами его поджидал новенький красный «порше».

Ничего себе!

Маркус сказал, чтобы я пристегнулся, нажал на педаль, и мы понеслись по улицам Лиссабона со скоростью ветра. Остановившись у заправки с надписью «Вольво», Маркус опустил стекло и поманил заправщика пальцем. Пожилой заправщик подпорхнул, как молодая козочка, угодливо изгибаясь, и они затарахтели. В результате выяснилось, что фирменного вольвовского масла в Лиссабоне вообще нет. Ближайшее место — Гибралтар. При слове «Гибралтар» Маркуша одобрительно закивал и воскликнул: «О!»

Неудача с маслом его нисколько не обескуражила — в запасе у моего нового приятеля было много других ценных предложений. Он сказал: «О’кей!» — и потащил меня на мою же яхту. Там потребовал карту и, отмечая этапы будущего пути «Дафнии», начал осыпать советами и напутствиями (к слову сказать, ни один из них не оказался бесполезным — Средиземноморье Маркус знал как свои пять пальцев).

Прощаясь, Маркус последний раз бросил взгляд в сторону моря, откуда ожидал появления сына, сплюнул в воду, сказал: «Янг данке» — и испарился. «Янг» — я понял — молодой, а «данке» — спросил у президента, вернувшись на «Дафнию». Президент порылся в словаре и перевел: осел. Вместе получилось: молодой осел.

«Полезное слово для воспитания сыновей», — подумал я.

Марина де Лагос

Перед тем как покинуть Португалию, шатался по бонам, разглядывая яхты, и наткнулся на знакомый силуэт — наш родной советский минитонник «Нева» среди фирменных посудин. Выглядит скромно, но видно, что в хороших руках — концы не болтаются, на лебедках чехлы, новый румпель.

К «Невам» у меня особое отношение — я знал их конструктора, Игоря Сиденко, еще в тот период, когда он, после постройки двух головных лодок, самонадеянно рассуждал о массовом производстве, о национальном классе, о всесоюзных гонках… В далеком восьмидесятом эти разговоры мне казались чистой маниловщиной. Игорю я не возражал, но про себя снисходительно похлопывал по плечу, говоря: «Знал бы ты, сынок, что такое массовое производство в нашей стране и сколько тебе предстоит еще дерьма и унижений на этом бесславном пути». Плохо же я знал Игоря.

Пока ласковый теленок двух маток сосет, талантливый уже травку щиплет

По всем законам советской жизни Сиденко как яхтенный конструктор не должен был состояться — уж очень он не вписывался в застойные регламенты. Худой, длинноволосый, в очках под Джона Леннона, одетый в живописные лохмотья, с противогазной сумкой через плечо… Плюс тяжелый, конфликтный характер, плюс амбиции, плюс комплексы, плюс воинственное западничество. Само собой, гитара, рок и диссидентские выставки, из-за которых в свое время Игорь чуть не загремел из «корабелки».

При виде такого «конструктора» у советских начальников всех уровней случался нервный тик. В их глазах Сиденко был законченным прохвостом, которого на пушечный выстрел нельзя подпускать к КБ. А он работал и был востребован значительно больше, чем многие коллеги с правильными биографиями, нужными мыслями и покладистыми характерами. Объяснить эту аномалию можно было лишь одним — его яхты «бежали».

«Какой русский не любит быстрой езды?»

Гений сказал не все, но главное.

Долгими зимними вечерами российский яхтсмен не грезит о путешествиях на яхте в кругу семьи или друзей, а мечтает лишь о том, чтобы дождаться лета, спустить яхту, прыгнуть в нее и сию же минуту кого-нибудь обогнать, тем самым кому-то что-то доказать.

Куда мчится российский парусный яхтинг? Какую вандербильдиху побеждает? Кому утирает нос? Кому что доказывает? Мне это неведомо. Точно знаю, что, в поисках гоночного снаряда, спрос на яхты, придуманные Сиденко, был велик, хотя интерьерами и прочим фаршем Игорь не любил заниматься — только скоростью.

Казалось бы, чего проще — гидродинамика наука точная, все опыты проведены, формулы известны, программы написаны… садись за компьютер и валяй. И валяют, при этом у Сиденко яхта бежит, а у других упирается. Название этому необъяснимому явлению — талант.

Одна беда: не вписывался Игорь в застойный советский мир, не смог вписаться и в российский рынок.

В застойные времена в сердцах порядочных людей теплилась надежда, что, может быть, что-то изменится в будущем. Не сейчас, не завтра, но хоть когда-нибудь. Потом случилась наша демократическая революция, пришел долгожданный «когда-нибудь», вместе с ним нагрянул рынок, и очень скоро стало ясно, что больше никаких перемен не будет. И вообще больше ничего не будет, кроме этого бесстыдства и воровства, — ни сейчас ни в будущем… Беда. Для большинства одаренных людей, к которым принадлежал и Сиденко, отвратительность жизни лишь приобрела другой оттенок.

Умер Игорь, как это принято среди талантливых русских людей, от травм, полученных в пьяной драке, едва пережив свое сорокалетие.

Между Африкой и Европой

В гибралтарскую бухту влетали в сопровождении стада дельфинов под генакером, на рекордной скорости девять узлов. Гибралтар! Геркулесовы столбы! Долгожданное Средиземное море!..

По наводке лиссабонского друга Маркуса, отшвартовались в Марине-Бей, рядом со взлетной полосой аэропорта, так, что ревущие самолеты крылом чуть не задевали мачту. И тут случилась очередная засада с документами — английская колония Гибралтар, расположенная на территории Испании, имеет какой-то свой особенный визовый режим и не признает шенген. Мои израильские документы проскочили, а президентский шенген вызвал решительный протест. Но и мы уже не те простаки, какими были в начале пути, — не суетимся, сидим, ждем. Неужели выгонят в море на ночь глядя двух пожилых джентльменов, если мы уже тут — стоим и с выражением грусти и отчаяния сквозь очки смотрим в глаза полицейского чиновника? Только что не плачем. Никуда не делся, канцелярская душа, — помялся, поежился от неутоленного служебного рвения, посмотрел на наши постные рожи и под залог президентского паспорта отпустил аж на двое суток.

Сколько стоит море крови

Гибралтар — городок размером с Крестовский остров. Даже странно, что за эту четырехсотметровую скалу с прилепленной к ней парой сотен домиков веками рубились мировые империи: мавры, испанцы, англичане… Море крови, океаны слез утекли в соленые воды пролива по этим кривым улочкам. Тьму-тьмущую народа положили тщеславные правители на то, чтобы стоять у Атлантических ворот. А в сухом остатке что? Лайнеры, размером немногим меньше, чем сам городок, плывут себе мимо, ни у кого не спрашивая разрешения, а бесполезные стены гибралтарских крепостей и резиденции наместников зарастают провинциальным вьюнком. Потомки свирепых завоевателей смиренно катят по узким улочкам детские коляски и прогуливают беспородных собак. И все. И никакой перспективы…

«Колесо судьбы свершило свой оборот», — сказал классик. Цена вековой резни за Гибралтар оказалась ломаным пятаком.

Сын Альбиона

В Марине-Бей стояли между необитаемым катером — справа и сорокапятифутовой гоночной яхтой — слева, экипаж которой состоял из пожилой супружеской четы. Судя по яхте, навороченной под гонку, у парочки было спортивное прошлое. Вид имели соответствующий: англичанин смахивал на персонажа Бернарда Шоу — сухой, прямой, типичный мистер Хиггинс. Под стать ему подруга — длинная, большезубая, со следами лошадиного гена у далеких предков.

Проснувшись поутру, залил, как обычно, кипятком овсянку и, пока чистил зубы, через окно наблюдал за тем, как мистер Хиггинс завтракал у себя в кокпите. Белоснежная скатерть, салфетка, столовое серебро. Вода в стеклянном графине! Хрустальный стакан! Ваза с фруктами, сок со льдом… Натуральный уголок викторианской Англии рядом с нашей российской непритязательностью. В довершение трапезы, чтобы уж совсем сразить меня высокими манерами, мистер Хиггинс плеснул в бокал портвейна, закурил сигару, отвалился на комингс и развернул газету, словно говоря: «Вот мы какие, видал-миндал?»

Ай да мистер! После такого спектакля каково мне было выходить в кокпит под взглядом англичанина с вечным своим студенческим перекусоном: овсянка, сгущенка, сыр, чай с той же сгущенкой… чистое унижение.

Сказано: «Истинный патриотизм является в дни национальных трагедий». Маленькую национальную трагедию, вероятно, пережил и я, наблюдая за трапезой мистера Хиггинса… И тогда я решил дать бой.

Осторожно, чтобы не разбудить спящего президента, я открыл ящик, в котором он хранил самые ценные личные вещи, и вынул оттуда… тряпку.

Тряпка как зеркало капитанской души

Среди прочих очевидных достоинств президента была еще и стериломания — самое невинное и довольно распространенное среди яхтсменов психическое расстройство. Многие годы страсть к стерильной чистоте президент утолял на собственной яхте. Тут процветал культ тряпок, с которыми он целыми днями ползал по яхте, вылизывая ее до лабораторного блеска. Тряпки, тряпочки, тряпицы, тряпищи всех видов и размеров были зашхерены в самых неожиданных местах так, что, где бы ты ни находился, тряпка всегда под рукой. При этом хорошим тоном считалось, когда яхтенная тряпка для пола, стола и лица — одна, ибо, цитирую президента, «Пол, стол и лицо на яхте должны быть одинаковой чистоты».

Часть своей тряпочной культуры президент успешно перетащил на «Дафнию» и, что греха таить, частично имплантировал мне, непутевому.

Но кроме тряпок общего пользования были и особые, личные президентские тряпки — пронумерованные и неприкосновенные, как депутаты Государственной думы. Чистота и качество этих тряпок позволяли бы пеленать в них новорожденных младенцев, если бы таковые появились на борту «Дафнии». Не стыдно было бы использовать подобные тряпки и в похоронной процессии, поместив на них ордена усопшего. Одну из этих элитных тряпок я и похитил из президентского рундука, после чего надел свои лучшие очки, свежую майку и пошел в кокпит защищать честь Родины.

Как я защищал честь Родины

— Моонинг…

— Моонинг, — с улыбкой ответил мистер Хиггинс. Выпустил клуб дыма и добавил: — Привьет!

Я вместо скатерти раскатал по столу президентскую тряпку и принялся накрывать завтрак. Никаких бумажных пакетов, никаких консервных банок, никакой разовой посуды. Хлеб вынул из целлофана и, отыскав на яхте сувенирную разделочную доску, первый раз за все путешествие положил на нее — пусть думает, что мы привержены стилю кантри. Вместо привычных кружек выволок непрактичное стекло, припрятанное для парадных мероприятий.

«Жаль, салфетки не во что поставить… Впрочем, если понадобится, вытру рожу платком», — решил я.

Ел, мысленно оценивая себя со стороны глазами англичанина как цивилизованного русского яхтсмена, о существовании которых мистер Хиггинс небось и не подозревал.

«Кого они видели? — рассуждал я. — Завравшихся политиков да бандитов, выдающих себя за предпринимателей, которые носятся как оглашенные на катерах по европейским курортам. А тут вполне цивилизованный старикашка на породистой шведской яхте… То-то удивляется мистер.

В этот самый момент, когда я, можно сказать, уже почти отстоял честь русского флага перед заносчивым британцем, из каюты вышел заспанный президент и, увидев любимую тряпку в роли скатерти, остолбенел.

— Это же моя тряпка! — возмутился он. — Как она тут оказалась?..

Делая знаки глазами, я пытался успокоить товарища, но президент закипел как чайник.

— Совсем сбрендил! Зачем тебе скатерть? Где ты видел скатерть на яхте?

— Вон у соседа-англичанина…

— Да пошел он в жопу, этот англичанин!.. — закричал президент.

По счастливой случайности в это время на взлетную полосу начал выруливать «боинг», ревом двигателей заглушая непечатную брань, поэтому мистер Хиггинс видел лишь наши шевелящиеся губы и то, как решительными движениями президент выдирал скатерть из-под сервировки.

Что подумал о нас подданный британской короны?.. Когда «боинг» взлетел и восстановилась тишина, на месте англичанина дымился лишь окурок сигары.

Вечером какие-то американцы устроили пати (пьянку по-нашему) прямо на бонах. Мне с президентом тоже совали разовые стаканчики с копеечным вином из бумажных пакетов, но мы вежливо отказались. А мистер Хиггинс, с покрасневшим носом, в обнимку с Лошадкой, керосинил как сапожник. Напился и перестал быть похожим на героя Бернарда Шоу.

— Гуд найт!

Альмери-Мар

В штилевой тишине, на утренней зорьке зашли в Альмери-Мар — одну из самых больших марин на Средиземном море. На стоянках, в лабиринтах искусственных бухт, покоилось больше тысячи яхт: все европейские флаги, без числа американских… поскрипывая кранцами, возле офиса стоял тяжелый двухмачтовый австралиец.

«Неужели в таком „Вавилоне“ не найдется хоть одной русской посудины?» — подумал я.

Покупая в офисе плацкарту на стоянку, спросил у клерка.

— Рашен бот? — пожал плечами клерк и открыл канцелярскую книгу.

Пошелестел страницами, озабоченно помычал в кулак и выдал информацию: на стоянке номер 542 уже несколько месяцев стоит яхта, принадлежащая русскому гражданину по имени Максим — первый русский яхтсмен за три месяца плавания!

Утро ушло на стояночные хлопоты: стирка, просушка, покупка продуктов… К полудню воздух раскалился до сорока градусов в тени и жизнь в марине замерла. Магазины закрылись, на ремзоне прекратился душераздирающий визг пилы — началась сиеста. Обнаженный президент, грустный, лежал на койке и мечтал о питерском дождике. На предложение сходит к соотечественнику отрицательно покачал головой.

— Зачем?

— Познакомиться.

— Зачем?

— Поболтать. Ностальгию смягчить.

— Нет, — слабо сказал президент. — В таком климате с ностальгией бороться бесполезно.

Средство от ностальгии

Пятьсот сорок вторую стоянку я нашел в дальнем углу марины. На стоянке, кормой к бону, стоял величественный шестидесятифутовый «Свон» (одна из самых дорогих серийных яхт). Люки задраены, но из бокового шпигата течет вода охлаждения кондиционера, значит, хозяин на месте. На палубе, в тени навеса с золоченой бахромой, лениво развалившись, дремлет сиамский кот.

Я прикинул, во сколько мог обойтись соотечественнику этот плавучий дворец — получилось никак не меньше двух миллионов долларов.

«Ничего себе Максимка», — подумал я и уже собрался было деликатно постучать по тиковому трапу, но сдержался, пытаясь представить себе человека, выложившего за яхту два миллиона.

В воображении нарисовался гладенький «новый русский», почему-то в золотых очках и с выражением притворной озабоченности на лице, которую наши раздобревшие братки любят напускать на себя, занимаясь любимым делом — хвастовством.

«О чем я буду с ним говорить? О нефтяных полях? О курсах акций на Токийской бирже?» И сам себе ответил: «Чепуха! Какая, к черту, Токийская биржа? Не может серьезный предприниматель позволить себе несколько месяцев оттягиваться вдали от дел. Скорее всего, свиснул Максимка где-то свои миллионы — теперь скрывается на яхте, чтобы не светиться в отелях…»

Неизвестный мне Максим отдыхал в сказочных чертогах «Свона», не подозревая, что в двух шагах стоит соотечественник и взращивает в душе гроздья социального гнева.

«Вот так они в семнадцатом году и просрали Россию, — негодовал я. — „Новые русские“ — это ведь, в сущности, хорошо забытые „старые“. Такие же беспечные ворюги!» — Развернулся и ушел.

Шел по спящей марине и ругал себя: «…Почему обязательно „ворюга“, а может, Максимка — отечественный Билл Гейтс? Может, он изобрел „Майкрософт“ или дирижирует оркестром Большого театра и получает праведные миллионы?.. Может, хозяин „Свона“ благороднейший человек, жертвующий деньги на приюты для сирот, а я в своем бедняцком высокомерии готов навешать на него всех собак. Нехорошо!» — пристыдил я себя.

Развернулся и снова поковылял к стоянке 542.

Подошел, поднял глаза на «Свон», на золоченые фенечки, висящие под навесом (бимини), на табличку с перечеркнутым женским каблуком, запрещающую ступать на тиковую палубу в туфлях, и до боли знакомые силуэты новорусских теремов с их башенками, арочками и непременно стрижеными газонами проступили сквозь благородные обводы «Свона».

«Нет, не изобрел Максимка „Майкрософт“, не жертвует деньги сиротам», — решил я.

Решил и уже окончательно ушел к себе на старушку «Дафнию» с неприятным осадком на душе.

Именно воры! Вместе с чужими миллионами они украли мой рецепт абсолютной свободы, и ничего с этим не поделаешь. Мою религию сделали частью своего гламурного жлобства, в одном ряду с перламутровыми унитазами и пентхаусами с видом на Кремль.

— На каком, черт побери, основании вы лезете в мою жизнь?! — в голос возмущался я, возвращаясь на Дафнию. — Я же не надеваю ваши пиджаки? Не езжу в ваши Куршавели? Не щупаю ваших силиконовых телок…

— Как ностальгия? — ехидно спросил президент.

— Как рукой сняло, — искренне ответил я.

И больше с «Дафнии» ни ногой. Переночевали и утром под шестиметровый зюйд-ост ушли в Гаручча.

Нечаянная радость в Гаручча…

В гавань Гаручча зашли в полночь, отшвартовались в темноте, а утром, когда рассвело, увидели, что место довольно унылое, делать тут нечего и уходить можно без сожаления, тем более что дует превосходный южный попутняк. Но судьба распорядилась иначе — именно в этой захудалой андалузской гаванюшке нам суждено было стать свидетелями чуда, исполнителем которого мог быть один лишь Всевышний.

Вообще-то чудеса Отец Небесный устраивает для маловеров. Меня же, видимо, держит за «своего, надежного», поэтому чудесами не балует. Не встречались мне ни мироточащие иконы, ни чудом прозревшие слепцы… Лишь изредка, когда совсем уже «достаю» Творца своей непутевостью, Он выходит на прямой контакт. Жалеет, наверно.

Итак, решение уходить принято, и я побежал в контору, чтобы расплатиться за стоянку. Сунул старичку командору кредитную карточку, тот молча проштамповал счет и протянул квитанцию. Торопливо схватив квитанцию, я помчался на яхту. Спешил так, что забыл кредитку, а следует знать, что на тот момент моя наличка была уже спущена вся до последнего цента, поэтому наши материальные тяготы безропотно несла карточка — верная спасительница и кормилица. К чему могла привести потеря кредитки, нетрудно догадаться.

Как, спрашивается, должен был поступить заботливый Отче при виде такого вопиющего распиздяйства?.. Так Он и поступил: не успел я прыгнуть на яхту, как ветер, словно по команде, выключился. Заколебался недвижимый, перегретый воздух, стало слышно жужжание мух. Боженька словно прошептал: «Подожди, не несись как оглашенный. Подумай, все ли ты сделал правильно?»

Но я ничего не слышал. Досадуя на природу, смотрел на застывшую вертушку анемометра и негодовал. Президент индифферентно молчал, не опускаясь до дискуссий о погоде — считал подобные разговоры бесполезными.

Вышли под двигателем.

Могу себе представить, что думал вершитель судеб, наблюдая, с какой упертостью я загоняю себя в тупик.

«Что делать с таким бестолковым! — видимо, сокрушался Он. — Ведь уплывет сейчас за сотню миль и там хватится… И что же этот дурень будет делать в Картахене без копейки денег? В чужой стране? Без языка и знакомых?»

Пожалел. Только-только «Дафния» свернула за волнолом и легла на курс, как за кормой прекратились ритмичные всплески. Я выглянул за борт и увидел, что выхлоп сухой, вода из выхлопной трубы не льется.

В ту же секунду раздался голос президента:

— Двигатель греется.

Стрелка прибора, показывающего температуру двигателя, ползла к угрожающей красной метке. Стоп машина. Приехали. Двигатель не работает, надо возвращаться на ремонт. Все еще не понимая истинной причины сегодняшнего тотального невезения, поднимаем паруса.

Мертвый штиль. На идущей с моря зыби паруса хлопают, не желая работать, при этом в море ни души и ни малейшей надежды на чью-либо помощь. Больше получаса болтаемся в нескольких кабельтовых от волнолома.

Наконец вдоволь насладившись, видимо, нашими безуспешными попытками приблизиться к гавани, Всевышний выручает в третий раз — из-за волнолома неторопливо выплывает моторка. Представлял бы я, чей зонтик раскрылся над грешной моей головой, безусловно, узнал бы в пассажирах моторки двух переодетых ангелов.

До того ли мне было? Я помахал рукой. Ангелы, замаскированные под пожилую супружескую чету, подошли к нам, приняли конец и без лишних слов отбуксировали в ковш гавани.

На пирсе нас встречал командор. Издали было видно, как, переминаясь от нетерпения, старик размахивал над головой кредиткой и причитал: «О, Санта-Мария!»

Позже, задним числом, вспоминая все, что произошло, я выстроил цепь событий и понял, чьих это рук дело.

«Засветился, Отче, но не допустил до беды, — с удовлетворением подумал я. — Что ж, не дает в обиду, значит, любит, невзирая на непутевость».

На следующий день поменяли развалившийся импеллер помпы охлаждения и ушли в Картахену. По дороге вышел из строя анемометр.

Картахена

Гуляли по живописным кварталам старой Картахены, удивляясь большому количеству заброшенных домов с облупившимися фасадами, сбитой лепниной и темными провалами окон.

— Никакого жилищного кризиса, — констатировали мы.

Скуки ради стали делить между собой картахенскую недвижимость. Себе дом я выбрал быстро, а разборчивого президента пришлось долго уговаривать.

— Представь, что ты крутой.

— Я не крутой, — отнекивался президент.

— Ну вообрази…

— Зачем воображать глупости?

— Чисто гипотетически, можешь сказать, нравится или нет? — указывая на дом, спрашивал я.

— Гипотетически нравится, а так… зачем мне эта помойка? И вообще, я тут не могу жить, — раздражался президент. — Климат паршивый. Жарко…

— Включишь кондиционер… Смотри, какой отличный палаццо, — настаивал я, показывая на заброшенный дворец. — Бери, не пожалеешь!

Президент с презрением отмахнулся:

— Устанешь убирать — в таком доме с утра до ночи махать тряпкой надо.

— А прислуга на что?

— На какие шиши?

— Ты же крутой, — напомнил я.

Президент помолчал и решился.

— Черт с тобой, беру, — задумчиво сказал он и умолк, видимо рисуя в воображении жизнь во дворце.

Через несколько минут, возвращаясь в реальность, как бы проснулся: вздохнул, проворочал в мой адрес: «Трепло», и мы пошли на яхту.

Утром проснулись от выстрела пушки и звуков горна, сопровождавших подъем флага — неподалеку от марины располагалась военно-морская база. Президент встрепенулся как боевой конь, вспомнив молодость, отданную Краснознаменному Балтийскому флоту. Может быть, услышал грохот каблуков по стальным трапам крейсера «Киров», где служил штурманом… Команду «К подъему флага становись!..».

Но горн отзвучал, и больше никаких команд не последовало — пришлось залить в печку спирт и готовить кашу.

О счастливых

Поверхность Мирового океана довольно густо заселена людьми, превратившими скитание по морям в образ жизни. Молодые и старые, идейные одиночки и семейные караваны с детьми, кошками и собаками, богатые и бедняки, умные, глупые — разные… Но что-то общее, не уловимое с первого взгляда, есть в этих людях. Я долго не мог понять что́, потом сообразил: они счастливы. Только и всего. Одно неизвестно — счастливцы ли уходят жить в море или в море уплывают обыкновенные люди, а уж там делаются счастливыми.

«Может, и я стал-таки», — подумал я.

Посмотрел в зеркало. Стекло добросовестно отразило сильно похудевшую физиономию лысого пожилого еврея в очках.

— Нет, не похож, — сказал я своему отражению.

Один из настоящих счастливчиков подстерегал нас на берегу.

Счастливчик Ганс

Крепко сбитый старикашка Ганс был счастлив через край, а показать некому, хотя очень хотелось. И тут, очень кстати, наша «Дафния» оказалась неподалеку от его новенького «Наутикета-37». («Чайникам» сообщаю, что яхта этой марки — мечта каждого серьезного яхтсмена-путешественника.) Ганс как раз был «из серьезных», но веселых и общительных. Проезжая мимо на велосипеде, спешился и без лишних церемоний потащил нас к себе.

Море пива (к слову о немецкой скаредности), демонстрация яхты и семейных альбомов… На прекрасном своем «Наутикете» Ганс неторопливо переходил из марины в марину, а дети и внуки, которых у него в Германии было немерено, по очереди приезжали к деду отдыхать на южный курорт. К моменту нашего знакомства у Ганса была пересменка: один сын с семьей уже укатил, а вторая партия внуков еще не нагрянула.

Мы угостились пивом, вежливо поцокали языками, разглядывая шикарную яхту и фотоальбомы с родственниками счастливчика Ганса, и ушли в Санта-Пола, где нас уже поджидала другая счастливая пара соседей.

Пол и Сюзен

Он аптекарь, она учительница. Вышли на пенсию, купили сорокафутовый корпус «Колина Арчера», надстроили на свой вкус и уже три года не могут прийти в себя от счастья, крейсируя по морям Средиземноморья. Привели нас на яхту, и — по полной программе: экскурсия, демонстрация фотографий, ужин, клятвы в вечной дружбе, обмен адресами и телефонами, дружеский треп…

К ночи угомонились, разошлись по «ящикам» спать, но счастливыми в Санта-Пола оказались не только яхтсмены. Как только спала дневная жара, на улицы вывалилось все население города, зазвучала музыка, раздались крики «Оле!» и начался карнавал. Всю ночь музыка, пение и крики оглашали побережье, а под утро веселящаяся толпа начала палить ракетами.

И так все три ночи, что мы стояли в Санта-Пола, пережидая шторм.

О, Морейра!

После шумной, карнавальной Санта-Пола городок Морейра, откуда мы собирались стартовать на Балеарские острова, показался провинциальной деревушкой. Тут, в пропахшей рыбой гавани с громким названием Клуб Наутико, рядом с яхтами стояли рыбацкие лодки, сушились сети. Вдоль дороги, ведущей в город, сараи с рыбацким скарбом. Тихо. По всему было видно, что, приобщаясь к туристскому буму, практичные морейчане наскоро приспособили рыбацкую гавань под марину. В результате, не обременяя яхтсменов комфортом, они снимали по две тысячи песет даже с таких малюток, как «Дафния». Песет было жалко, но предприимчивость испанцев вызывала почтение.

— Молодцы андалузцы, — решили мы. — Деловые. Все у них в дело идет.

«Не все», как выяснилось, — забота о душе также не чужда средиземноморским испанцам. Прогуливаясь мимо рыбацких сараев, заглянули в открытую дверь одного из них и поразились. Сарай оказался не сараем, а храмом. Не больше десяти метров площадью, с примитивным распятием на стене и трогательными цветами в горшочках, стоящими вдоль стен…

Одному богу известно, к какой конфессии принадлежал этот храм и в каких религиозных канонах выдержан. В правильном ли месте висит примитивная картинка с изображением Богоматери? Уместен ли орнамент, написанный рукой сельского художника прямо по беленой стене? Кто и когда его освящал? Все не важно. Уровень религиозной искренности в этих стенах был так высок, что вопрос соответствия ритуалу, каким-либо нормам казался диким богохульством. Воистину, только глубоко верующие люди, какими являются рыбаки, могли устроить этот храм на пропахшем рыбой пирсе, среди лодок, сетей и ящиков, ибо высокомерные атеисты в море не ходят… либо не возвращаются. Там, среди волн и звезд, осознаешь истинные размеры Вселенной, какой уж тут атеизм? Поймал волну, проморгал шквалик, и ты уже не венец творения, а «дерьмо собачье», как говаривали классики.

«А ведь я, грешник, за три месяца похода ни в один храм не заглянул, — вспомнил я. — А еще на погоду жалуюсь».

Постояли, помолчали. Послушали шорох ангельских крыльев над головами. И что же — на следующий день по дороге на Балеарские острова подул такой ровный попутняк, что вместо запланированной Ибицы мы махнули прямо на Мальорку.

Пальма-де-Мальорка

Оказалось, что испанский король Хуан Карлос Бурбонский, как и мы с президентом, имеет обыкновение в сентябре посещать Мальорку, так что «Дафния» зашла в Пальму вскоре после яхты старины Хуана, о чем свидетельствовал национальный флаг, поднятый над резиденцией короля.

На этом, к сожалению, сходство между нами и испанским монархом заканчивалось. Королевская яхта отдыхала у оборудованной стенки, на всем готовеньком, под охраной королевских военно-морских сил, а «Дафния» вынуждена была довольствоваться якорной стоянкой, носом приткнувшись к городской набережной. Ни воды, ни электричества, ни туалета с душем… Единственная примета цивилизации — муниципальный сборщик денег. Этот нераскаявшийся мытарь каждый день являлся на «Дафнию» и сдирал с меня по тысяче песет за полметра каменной набережной, на которую можно было спрыгнуть с нашего фордека. Остальные места в обширной бухте Пальмы были забиты яхтами, сбежавшими от мистраля, который сифонил на севере, у берегов французской Ривьеры.

Встречи на берегу «австрийского моря»

Во время блужданий по перенаселенным причалам в поисках свободной стоянки мой чудовищный английский, первый раз за все путешествие, сослужил добрую службу. На мой вопрос, нету ли тут «фри плейс», неожиданно на приличном русском языке отозвалась молодая женщина.

— Вы русский? — спросила она. — Я вас по акценту вычислила… а мы из Вены.

Чудеса! Оказалось, что и в сухопутной Австрии имеются граждане, прибабахнутые пыльным мешком яхтенной романтики, на них-то я и напоролся. К моменту нашего знакомства Роберт и Ингрид с четырехлетней дочкой Анной, собакой и морской свинкой по имени Пит уже несколько лет жили на яхте, крейсируя на этой довольно неуклюжей стальной «шарпи» по водам Средиземного моря.

— Пока ребенок не ходит в школу, можем себе позволить жизнь на яхте, — объяснили австрийцы.

— На какие шиши?

— Сдаем квартиру в Вене…

— А работа?

Роберт и Ингрид переглянулись, видимо не очень понимая, чего я от них добиваюсь.

— Вот наша работа, — сказал Роберт, указывая на дочь.

Действительно, четырехлетняя Анюта бегло лопотала на всех средиземноморских языках, легко отличала стаксель от кливера и вообще выглядела развитым и живым ребенком. Я одобрительно погладил ее по головке, но для себя так я и не решил, хорошо это или плохо, когда два молодых образованных человека, полные сил и энергии, вместо того чтобы трудиться в народном хозяйстве родной Австрии, уходят в многолетнее плавание? И это в самом продуктивном возрасте, а как же профессиональные амбиции? Карьера, наконец?..

— Карьера никуда не денется, — заверил меня Роберт.

Нет, не все понимает моя отстроенная по русско-советским лекалам душа в жизни австрийских странников. Или это уже возраст сказывается?.. Помню, что всякий раз, как на экране телевизора появлялся хор, мой престарелый отец негодовал: «Люди в хоре глотки дерут, в то время как в стране рабочих рук не хватает — станочный парк простаивает». Привет тебе от сына, родной!

Евангелие от Иуды давно написано

Ингрид обучалась русскому языку в Москве и, как большинство зарубежных славистов, обожала Россию, в которой не была уже много лет. Единственное, чего не принимал в России организм Ингрид, — это сырую воду из-под крана. Солженицын, Бродский, Тарковский!.. Эти имена не сходили у нее с уст.

Свою любовь и частично язык она передала Роберту и Анне, и теперь, встретившись со мной, эти милые австрийцы изливали свои чувства, принимая меня чуть ли не за символ новой, свободной и возрождающейся России.

Они смотрели на меня счастливыми глазами.

— Перестройка? — спрашивали они.

— Перестройка, — подтверждал я…

— Демократия?

— Демократия-демократия… — как эхо повторял я, радуя добрых австрийцев.

Особенно счастлива была Ингрид.

— Ты понимаешь, какое это чудо? — спрашивала она. — Простой русский человек на своей собственной яхте плывет вокруг Европы! Разве можно было мечтать о таком десять лет назад?

— Нельзя, — подтвердил я.

— Мы теперь вместе! Все: Россия, Австрия, Европа!.. Весь мир!

— Вместе-вместе…

Умница Ингрид почувствовала иронию.

— Ты смеешься. Почему? Нет, почему ты смеешься?

— Я не смеюсь.

— Нет, смеешься… Хорошо, если бы Тарковский сейчас был жив, он бы вернулся в Россию? Разве не так?

— Так, Ингрид, так…

— Ты действительно так думаешь? — не успокаивалась Ингрид.

— Действительно.

Милые австрийские друзья!.. Я не стал им рассказывать, что после снятия цензуры первым с воспоминаниями о Тарковском выступил Ермаш, министр кинематографии. То есть, натурально, Иуда написал мемуары: «Мои встречи с Христом» — с этого началась наша новая жизнь. Никто даже не засмеялся — «революция» была в разгаре, пророки и мученики шли с молотка пачками и в розницу, — все были заняты.

Все нормально, Ингрид, приезжай в Россию, тебе понравится, если не будешь пить воду из-под крана. Привет Роберту. Поцелуй Анну, она, наверно, уже выросла и стала такой же красивой и умной, как мама.

Якоря не оставляем!

Покидая Мальорку, стали подтягиваться на якорном конце и поняли, что «поймали» — якорь не выбирался. Я уже готов был рубить конец и уходить, но президент уперся.

— Я за всю жизнь ни одного якоря не потерял, — заявил он.

Чтобы не портить президентскую статистику, мы корячились целый час, на виду у многолюдной Пальма-де-Мальорки оглашая бухту криками и матом. Трос тянули через две лебедки так, что старушка «Дафния» жалобно стонала и скрипела, выдирая из глубины непосильный груз. Наконец над водой появился якорь, на лапе которого висела многотонная цепь, видимо, от «мертвяка», лежащего на дне бухты. Президент торжествовал.

Грасиас Виктория Гарсия

Путь на Сардинию оказался освещен торжеством метеорологической науки. Еще перед выходом, в воскресенье, я с трудом пробился в центральную метеослужбу острова и уговорил охранника пропустить в святая святых — центр связи.

Дежурного синоптика звали Виктория Гарсия Мова. Вначале эта грустная пожилая дама удивилась, увидев меня на территории режимного предприятия. Потом внимательно слушала, пытаясь понять, чего я добиваюсь. Я предложил слова благодарности и добрую память, взамен просил долгосрочный прогноз погоды.

Я не соврал, Виктория Гарсия тоже. На всем пути от Мальорки до Сардинии все заходы ветра, усиления, затихания и штили в написанном ею прогнозе подтверждались с точностью до минут.

Признал это даже скептик президент.

Как побороть жалость к самому себе

Посреди Средиземного моря прилетела неизвестного звания пичуга и уселась на топванту. Как она тут оказалась? Откуда и куда летит одна? То ли отбилась от стаи, то ли характером не сошлась с товарищами или, как я, сторонится коллектива, сама по себе норовит?

— Вот и встретились два одиночества, — сказал я птице. — Небось нелегко в одиночку через море-океан?

Пернатая ничего не ответила. Я же, глядя на нее, погрузился в размышления об одиночестве, представляя себя в пустыне жизни, заселенной чужими, непонимающими меня людьми.

«Обидно! — сокрушался я. — Никогда не стремился вызвать сочувствие, выдавая себя за человека беспечного, легкого, не отягощенного заботами и комплексами. В жалости не нуждался, помощи не просил, друзей не напрягал даже тогда, когда можно было. Рассчитывал, что поймут и оценят кажущуюся легкость независимой души, а кто-нибудь особенно проницательный скажет: „А ведь не так прост наш Аркашка, каким прикидывается“. Увы, ни одного проницательного не нашлось. В душе защемило — один, один на всем белом свете…»

Я переживал, а одинокий собрат по судьбе сидел на краспице и не чирикал, возможно, думал о том же. Потом капнул на палубу пометом и улетел.

Делать нечего — прихватил тряпку, пошел на бак убирать. Страховочный конец, естественно, не пристегнул, поэтому двигался враскоряку, перебирая руками от леера к ванте. В этот момент попутная волна качнула яхту, нога сорвалась, я грохнулся. Содрал колено о петлю форлюка, а лицом угодил как раз в «сувенир», оставленный пернатым единомышленником… Потом долго выковыривал размазанный по палубной «нескользяшке» помет и чертыхался.

Пока чистил палубу, горечь переживаний смягчилась, пропасть одиночества показалась не такой уж глубокой, жалость к себе рассосалась.

«Рассопливился не по делу», — подумал я.

В кокпит вернулся нормальным человеком. Отсюда вывод: лучшее средство против душевного поноса — подтирание чужого дерьма. Рекомендую.

Курс на Сардинию. Вива, Италия!

(Продолжение следует.)

НАТАША

Наташа — девушка из хорошей семьи. Можно даже сказать, аристократической. В детстве она добросовестно отскучала все положенные абонементы в филармонию, Эрмитаж и почему-то в Музей-квартиру Некрасова. Прочитала всю рекомендованную литературу. Выдолбила английский, французский и к восемнадцати годам после поступления в университет решила, что пришло время влюбляться, заводить романы и все такое прочее. Тем более что изводить себя поисками не приходилось — избранник жил на соседней даче, носил имя Виталий и был внуком академика Карпинского. Тоже, стало быть, из хорошей семьи.

Роман развивался по законам классической литературы. Прогулки, катание на лодке, совместное чтение Франсуазы Крог в оригинале… Потом лето кончилось, Виталий уехал доучиваться в Лондон. Разлука и переписка довершили дело — к весне молодые люди сблизились настолько, что в письме к возлюбленной Виталий употребил обращение «дорогая Наташа!».

Не прошло и года, а молодые люди уже перешли на «ты». Следующей зимой Виталий прислал письмо с признанием в любви и официальным предложением руки и сердца. Три поколения родственников с обеих сторон замерли в предвкушении, а Наташа помчалась к подруге Ольге и в университетском коридоре поведала ей о своих сомнениях. Ошеломленная услышанным, подруга на некоторое время лишилась дара речи. Обрела с трудом.

— Я от тебя рожу, Наташка! — простонала Ольга, смахивая слезу умиления. — Двадцать лет — и чтобы ни разу не поцеловаться!.. Чем же вы занимаетесь?

— Мы много переписываемся. У меня весь стол его письмами забит, и потом… думали сначала оформить отношения.

— Страстный мужчина! — заметила Ольга.

Наташа обиделась.

— Ты смеешься, а у меня цейтнот. Через месяц свадьба, а я как дурочка целоваться не умею.

— А вот я все умею, — вздохнула Ольга. — А замуж не берут. Нет в мире гармонии.

Здесь же, в коридоре, появился план, для осуществления которого подруги направились в курилку. Тут хохот и оживление — однокурсник Митяй рассказывал что-то смешное.

— Иди сюда, — Ольга поманила Митяя пальчиком. — Есть дело.

Молодой человек повиновался.

Митяй принадлежал к редкому типу привлекательных уродов. Маленького роста, с асимметричным лицом и волосами в разные стороны. При этом ноль комплексов, готовность валять дурака ежесекундная. Невзирая на внешность, Митяй с переменным успехом ухлестывал одновременно за всеми женщинами группы, курса и факультета. Даже в деканат бегал к какой-то методистке.

— А на тебе я женюсь, — обещал он Наташе. — Буду косу каждое утро заплетать собственными руками, вот только нагуляюсь…

Бабушке Шарлотте Митяй нравился, а бабушка Вера называла его шалопаем и говорила, что «…какая-нибудь с ним еще наплачется».

— Зато и не соскучится, — парировала бабушка Шарлотта. Она сменила четырех мужей и знала предмет не понаслышке…

Однажды, поздоровавшись с Митяем, Наташа услышала, как кто-то спросил:

— …А это что еще за целка-мазурка?

О значении подобных слов Наташа могла лишь догадываться, но пренебрежительность интонации ее задела. Внутренне протестуя, она сделала педикюр и на следующий день в ответ на гривуазные подначки Митяя сказала:

— Плохо же вы меня знаете, Димитрий…

— Да?.. — Митяй задержал на ней взгляд, шевеля ушами, как слон, и ничего не ответил.

Таким был этот человек…

Теперь, подойдя к девушкам, Митяй Ольгу чмокнул, Наташе подмигнул и отвесил замысловатый реверанс.

— Не паясничай, — попросила Ольга. — Заработать хочешь?

Митяй почесал затылок.

— Только если много и за ничегонеделанье.

Ольга сунула ему под нос кукиш.

— Получишь мало, зато сразу и за приятную работу. — Вопросительно посмотрела на подругу. Наташа кивнула. — Дело такое, Наталья замуж выходит…

Митяй огорчился.

— А как же я?

— Разбежался, — фыркнула Ольга. — У нее жених в Англии учится, не то что ты, балбес. Через месяц специально приезжает на свадьбу, а у Натальи проблема… В общем, она сама тебе расскажет.

Наташа прокашлялась.

— Дело в том, Димитрий, что свадебное торжество включает в себя некоторые обряды… в частности, поцелуи между женихом и невестой…

— Кто бы мог подумать? — изумился Митяй. — Ну и какая проблема?

— Я не умею целоваться.

— Что?

— Никогда не пробовала. Вы бы могли меня проконсультировать?.. Научить, что ли. Потренировать… Что вы так смотрите, Димитрий?

Пауза затянулась, Митяй переваривал услышанное.

— И какую сумму ты предполагаешь заплатить?

— Ты, Митяй, на большие бабки не рассчитывай, — вмешалась Ольга. — Не наглей. За такую работу настоящие джентльмены еще и приплачивают.

— Справедливо, — согласился Митяй. — Ну, хоть на пиво-то добавьте, девчонки! У меня после вчерашнего!.. — Он прикоснулся к голове.

— Добавим, — пообещала Ольга.

— Две бутылки, — предупредил Митяй, глядя на часы. — В общем, ближе к делу… Вечер у меня, конечно, занят…

— Небось пьянка, бабы и преферанс до утра.

— Грубо, — обиделся Митяй. — Все знают, что моя жизнь проходит между библиотекой, филармонией и центральным лекторием. — Полистал записную книжку. — Завтра тоже под завязку…

— Филармония, конечно.

— Не угадала. Музей этнографии. Одна знакомая дама интересуется эпосом народов ханты и манси. Надо помочь… Давай сейчас, у меня пустая пара…

У Наташи кровь прилила к лицу.

Проводить учебный процесс решено было в пустой лаборатории по органике. В уставленную колбами аудиторию Наташа с Учителем проникла через боковую дверь, ключ от которой чудесным образом оказался у Митяя в кармане.

— Я тут иногда провожу консультации… — уклончиво объяснил он.

— Очки не помешают? — поинтересовалась Наташа.

Митяй ответил вопросом на вопрос:

— Плохому танцору знаешь что мешает?

— Что?

— Потом покажу, когда целоваться научишься, — пообещал Учитель, вытер губы и привлек к себе Наташу. — Главное, не зажимайся и не стискивай зубы.

Наташа с готовностью приоткрыла рот.

— Так?

Вместо поцелуя Митяй со смехом отпустил ее.

— Я что-то не так?..

— Подожди… Все так… Бред какой-то, честное слово!.. — Отсмеявшись, взял ее за руку. — Все ты умеешь, Натали, не слушай дураков. Ты делай так, чтобы было приятно, и все получится. Так приятно? — Митяй обнял девушку.

— Приятно.

— А так? — погладил ее по щеке, затем прикоснулся губами к шее. — Так хорошо?

— Хорошо.

Митяй поцеловал ее в щеку, в глаза. Наташа запрокинула голову, зажмурилась. Губы, как учил Митяй, полуоткрыты. Наконец поцелуй состоялся — настоящий, долгий, страстный.

В Наташиной голове запели ангелы, она обвила руками голову Митяя… Стены аудитории начали вращаться, Наташа ослепла, оглохла, провалилась в бездну…

Когда поцелуй закончился, она долго не могла прийти в себя. Пошатываясь, с пьяными глазами, отвела руку Митяя, готового продолжить учебу. Восстанавливая координацию, облокотилась о стойку с приборами — посыпались стеклянные колбы, потекли реки химических реактивов… Медленно Наташа приходила в сознание. Было видно, что она потрясена. Наконец Наташа начала различать предметы вокруг себя, из нерезкости появилось лицо Митяя.

— Вы!..

— Это я, Наташка, я!

— Вы зачем там языком у меня во рту?..

Митяй развел руками.

— Положено.

— Но ведь негигиенично?

— Зато приятно.

— Приятно… — согласилась Наташа. Пошатываясь, направилась к выходу. — Чудо…

— Подожди, а как же учебный процесс: зачеты, экзамены…

Наташа погрозила пальчиком.

— Я все поняла, Димитрий. Теперь я знаю…

— Что ты знаешь?

— Знаю, что меня ждет…

_____

Свадьба состоялась в мае.

Когда через грохот Мендельсона прозвучала долгожданная команда: «…в знак верности и любви молодые целуются!», Наташа успела подумать: «Не упасть бы!» — и подняла фату. Лицо жениха приблизилось. Наташа приоткрыла губы, как учил Митяй, закинула голову и приготовилась терять сознание…

Поцелуй прошел под умильные взгляды родственников и закончился аплодисментами, которые с чувством выполненного долга принял жених. Ни он, ни возбужденные гости не заметили смятения на лице невесты — чуда не произошло.

«Нет, в этом надо разобраться», — решила Наташа, повернула к себе лицо Виталия и повторила поцелуй.

Жених добросовестно подставил губы. Гости еще раз похлопали, кто-то крикнул «Горько!», и снова никакого эффекта. Ни музыки, ни головокружения, ничего, кроме разочарования.

Никто ничего не успел сообразить — Наташа вынырнула из под венца, направилась к выходу и исчезла, громко хлопнув дверью.

Свадьба расстроилась.

Скандал, как принято в интеллигентных семьях, протекал тихо, незаметно для постороннего глаза. Добиться у Наташи внятного объяснения происшедшему так и не удалось. Родственники терялись в догадках. Недоумевали все, кроме бабушки Шарлотты, которая лишь покачала головой и, закуривая «Беломор», сказала:

— Слава богу, девочка в меня…

— Что хорошего-то?.. — возмутилась бабушка Вера.

— Скучно не проживет! — отрезала бабушка Шарлотта.

Как в воду глядела.

ОНА

Она издевалась надо мной как хотела.

— Ты совсем не говоришь мне комплименты, — вдруг заявляла она. — Я тебе не нравлюсь?

Я горячо протестовал:

— Ты самая прекрасная женщина в мире!..

— Нет-нет, умоляю, пошлых комплиментов не надо. Я не это имела в виду… — Увидев в моих руках книжку, заметила: — Если хочешь произвести впечатление образованностью, читай приличных авторов.

— Например?

— Джойса, Кафку… Да мало ли.

Спустя некоторое время на полке в моей комнате обнаружила Джойса.

— Дурачок, я пошутила, — сказала она. — Зачем ты читаешь эту чепуху?

Но самыми изощренными издевательствами сопровождалась наша физическая близость. На предложение провести время в моей квартире, пока родители в кино, предупреждала:

— Только не хватай меня сразу за все места… Будь мужчиной.

Проведенные наедине драгоценные минуты утекали безвозвратно. Вынужденный таким противоестественным способом демонстрировать наличие мужской чести, я дрожал от возбуждения, не решаясь прикоснуться к любимой… За минуту до возвращения родителей она с обидой в голосе заявляла:

— Я думала, мы проведем время интереснее.

— То есть?

— Мы так редко бываем наедине…

— Но ты же сама!.. — захлебываясь от возмущения, кричал я.

— Неужели я должна была тебя соблазнять?! Ты же мужчина!

— !!!

Власть ее надо мной была безгранична, а мое добровольное рабство — без надежды на избавление. Ни прихвастнуть, ни приврать, ни приукрасить себя!.. Малейшее желание произвести впечатление пресекалось в зародыше. Невинные юношеские фантазии и те не позволялись.

— Когда я закончу институт… Если стану богатым… После того как выучу английский…

В ответ тончайшая улыбка возлюбленной.

— Ты прелесть!.. — говорила она, глядя взглядом, полным любви и снисхождения.

Взглядом, от которого меня охватывало желание то ли обнять возлюбленную, то ли убить сию же минуту. Голова кружилась, внутри что-то пульсировало, дрожало… Это была любовь.

Я постоянно что-то доказывал: что не дурак, не фанфарон, не пустомеля, не позер… Но и после предъявления убедительных доказательств моего превосходства над всеми мужчинами мира страдания не кончались — назавтра мне вновь предстояло завоевывать сердце возлюбленной. Я выворачивался наизнанку, из кожи лез вон, умирая от любви у пьедестала моей богини. Ненавистное «ты прелесть» — все, на что я мог рассчитывать в награду за собачью преданность и любовь.

Так прошла молодость. Счастье не случилось — мое рабство длилось до тех пор, пока ей не наскучила роль госпожи. Тогда она вышла замуж за другого, и свет померк в моих глазах.

Что дальше? Все, что положено было пережить, я пережил: отчаяние, одиночество, разочарование и потерю идеалов… Потом идеалы вернулись, любовь постепенно рассосалась, осталось беспокойство и желание что-то доказать. Как страстно хотелось, чтобы холодное сердце, отвергнувшее мою любовь, пожалело о содеянном!

— Ах, зачем я это сделала?! — зарыдала бы она. — Почему не вышла за него?! Зачем разбила свою жизнь?!

Кому предпочли другого, тот знаком с этой мечтой. Она не покидала меня долгие годы. Я уехал из родного города, женился, потом разошелся. Еще раз женился, потом еще… растил детей, добывал хлеб насущный, суетился, самоутверждался, искал признания, и в этих поисках забрел черт знает куда — стал артистом. Прошли годы, и к аптекарскому имени Валериан, которым меня наградили родители, добавилось звание: народный артист. Такая приключилась история, я известный артист. О своей популярности узнаю по реакции дальних родственников, чья любовь ко мне в последние годы возгорелась с неожиданной силой, значит, слава пришла. Меня узнают на улицах, по телевизору все чаще мелькает знакомая физиономия.

Вернувшись в родной город спустя двадцать лет, я выглянул в окно гостиницы и прочитал свою фамилию на афише такого размера!.. Стало ясно — час расплаты настал.

Она пришла на спектакль и все видела. Море цветов, овации, льстивые речи местного начальства, из которых следовало, что «…малая родина гордится своим лучшим сыном». Вынос подарков… Адреса, вазы, почему-то охотничье ружье.

Мы встретились после спектакля. Клянусь, я был великодушен и уже не настаивал на раскаянии — мечта, как обычно, скончалась за минуту до осуществления, едва лишь я увидел сорокалетнюю женщину, принявшую псевдоним моей богини.

— …У меня не потекли ресницы? — спросила она, вытирая сухие глаза.

— Нет.

— Видишь, я плачу.

— Вижу.

— Я плачу о своей разбитой жизни. — Настоящая слеза покатилась по ее щеке…

Свершилось!..

— Давай сядем где-нибудь, — продолжает она. — Ты мне все расскажешь… Нет, не здесь, тут запах нехороший… Боже мой, как я жалею, что была такой дурой!.. Но это ты во всем виноват, ты должен был проявить твердость…

Как вам это нравится?

На щеках любимой играет румянец.

— Какая у тебя интересная жизнь!..

В душе победные фанфары. Со вздохом возражаю: моя жизнь не так проста и безоблачна, как представляется со стороны. Демонстрирую усталый взгляд потухших глаз и грусть искушенности, которая, точно знаю, у меня хорошо получается…

— …Ты красавец! — убежденно говорит она.

— Еще чего…

— Красавец, — настаивает экс-любимая. — Настоящий супермен! Только глаза печальные…

Вот, стало быть, как выглядит осуществленная мечта!..

Она заглядывает мне в глаза.

— Что же ты молчишь?

Старательно выдерживаю кислую физиономию, собираюсь с мыслями и… начинаю хвастать. Много ли надо вдохновленному болтуну? Всего один восторженный взгляд — и меня несет: работа, кино, гастроли, театр, друзья… Держись, родная! Рассказывая о друзьях, я без запинки пробрасываю имена, от которых провинциальные барышни теряют сознание — простите милые девушки.

Богиня потрясена.

И тут я выкладываю шикарную заготовку: «…Чем меньше, родная, остается неутоленных желаний, тем острей печешь». Артисты вообще с возрастом заметно мудреют. Тексты из сыгранного репертуара полощутся в наших бедных головах — со стороны производит впечатление. Она в трансе, я в ударе.

— Неужели это правда? — говорит ее восхищенный взгляд.

— Правда, милая. — Свободен, раскован…

— Не представляю, как мне теперь жить?

Говорит совершенно искренне, честное слово! Никакой иронии. Вглядываюсь пристальнее — нет, восторг натуральный, или я уже ничего не понимаю.

— …Ты настоящее чудо!.. — медоточиво воркует любимая. И натуральные слезы. — Ты прелесть!

— Что? — Меня как током пронзает.

— Я говорю, ты прелесть!

— Издеваешься?

— Я?

Конечно издевается, черт побери, как же я сразу не заметил?! Она, мерзавка, отточила это искусство и весь вечер морочит мне голову, а я-то, балда, распушил хвост!..

— Ты огорчен?

Огорчен?! Какой же я идиот! Мало того, чтобы портрет самовлюбленного дурака был полным, начинаю оправдываться… Господи, что я несу, что доказываю! Что не собирался производить какое-то особенное впечатление, а имел в виду совсем другое… и что я не ханжа, и не сноб, и не верблюд, кажется… а если совсем откровенно, то вообще неудачник.

Она успокаивает как может. В глазах девственная чистота, но я-то вижу насмешку.

— Я не хотела тебя обидеть!..

Не верю ни единому слову! К голове приливает кровь… в висках знакомое биение…

«Спокойно! — говорю себе. — Возьми себя в руки!.. — Головокружение не прекращается. — Боже праведный, да ведь это цепи моего рабства возвращаются на свое место!»

«Нет, дорогая, я уже не тот влюбленный щенок… Прекрати! — Строго командую себе: — «Что ты дрожишь, старый дурак, прекрати немедленно!»

Влюбленная душа не слушает увещаний разума. Несчастное мое сердце! Что делать, владычица моя берет его недрогнувшей рукой, а оно, глупое, счастливо трепыхается, умирая от любви, как тысячу лет назад…

Презирайте меня, ради бога! Показывайте на меня пальцем! Издевайтесь!.. Называйте жалким актеришкой! Все кончено, я снова влюблен, уничтожен, и мое сладкое рабство продлевается на долгие годы, до самой смерти.

БАБЫ-ДУРЫ

Федорцов поставил точку, выдернул лист из пишущей машинки, произнес: «Ну вот и все…» — и повернулся к жене и дочери, которые за кухонным столом лепили пельмени.

— Вот послушайте… — сказал Федорцов и принялся читать только что сочиненное заявление: — Начальнику РЖУ номер шестнадцать Кировского района. Я, ответственный квартиросъемщик Федорцов Андрей Никитович, прошу вашего содействия в получении мною дополнительной комнаты…

Федорцов читал с выражением, удобно развалившись на стуле.

— …За время нашего проживания в этой квартире произошли следующие изменения, — продолжал он. — Из квартиры выписалась сестра матери Савина Алевтина Федоровна, а три года тому назад ушла из жизни теща Зинаида Олеговна Палёная, которая имела отдельный лицевой счет на комнату одиннадцать и шесть десятых квадратных метра, в которой…

Негромкое всхлипывание оторвало Федорцова от чтения. Он поднял глаза и увидел заплаканные лица жены и дочери. Обе безмолвно содрогались на груди друг у друга, размазывая испачканными в муке руками слезы по щекам.

— Вы чего? — не понял Федорцов.

— Мамочка!.. — простонала жена.

— Бабуленька!.. — вторила дочь.

— Что «бабуленька», вы чего сопли распустили?

— Ушла из жизни! — взвыла дочь.

Некоторое время Федорцов молча смотрел на рыдающих домочадцев, безмолвно открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Жена и дочь тем временем заходились в трагедийном вдохновении.

— Вы долго еще?

Жена отмахнулась, не прекращая рыданий.

— Совсем сбрендили, — пробормотал Федорцов.

Перебирая в уме эпизоды совместной жизни, он при всем старании не мог вспомнить ничего хорошего о своей злобной, эгоистичной теще.

— Так мне читать или реветь будете? — спросил Федорцов.

— Ой мамочка, родненькая моя!.. — с новой силой заголосила жена.

Дочка тоже добавила децибел.

Казалось, что голос Федорцова производит на домочадцев возбуждающее действие.

— Сейчас-то вы чего воете? — не выдержал Федорцов. — Ну умерла, что ж, так и будете до утра заливаться?

— Не смей так говорить о маме!

— А как я говорю?..

— Потому что ты ее всегда ненавидел! — сквозь слезы простонала жена.

— Кого я ненавидел? — возмутился Федорцов. — Что ты несешь, дура?

При этих словах жена и дочь разразились такими рыданиями, что у Федорцова глаза полезли из орбит, но он себя сдержал. Некоторое время сидел, тупо глядя в угол, затем встал…

Женщины взвыли, как погребальные кликуши.

Федорцов чертыхнулся.

Порвал заявление.

Плюнул в сердцах.

Обозвал жену и дочь идиотками.

Ушел в комнату, хлопнув дверью, и включил телевизор.

МОСКВА — СОФИЯ

— …Митрофанова Валентина Семеновна, сорокового года рождения, русская, беспартийная. Образование среднее. К судебной ответственности не привлекалась… ранее за границей не была, родственников за границей не имеет, в плену, интернирована не была. Правительственных наград не имеет. Невоеннообязанная… Оформляется для туристской поездки в Болгарию…

В голове стучит кровь, руки трясутся, ладони мокрые.

«Завалят, проклятые!..» — вздыхает про себя Валентина, стоя перед комиссией.

Волнение накапливалось с утра. Вначале она долго препиралась с Веркой — что надеть.

— Комиссия — штука тонкая, — объясняла Верка. — В этом деле мелочей не бывает. Каждая деталь важна…

Подруга Верка дважды побывала в ГДР и считалась специалисткой по заграницам.

— Главное — никаких брюк. Брюки не прохонже… — объясняла она. — Нужна юбка, но не длинная… а еще лучше костюм, скромный, как у Терешковой.

— Где я тебе возьму костюм?

— Костюм ёк, — перебирая вешалки, констатировала Верка.

Остановились на коричневой юбке. Укоротили до чашечек, а вместо жакета приспособили одолженную у соседки старую кофту.

— Пусть не думают, что ты за шмотками рвешься, — сказала Верка. — И надо сделать укладку, это они любят… Но без косметики — никакого вульгарите. За бугром выпендривайся сколько влезет, а тут…

— Хоть губы чуть-чуть, что ж я лахудрой пойду…

— Пойдешь, куда денешься, если хочешь Европу повидать. И вообще, веди себя скромно, так не стой…

— Ну тебя!

— Не нукай, дура! Чего сиськи выставила. Стой ровно: пятки вместе, чтобы видно было скромную труженицу. Имей в виду, для нас в этой комиссии самое страшное — бабы. Баба сразу примеряет, нравишься ты мужчинам или нет. Если да — она тебя засыплет первой.

— А мужчины?

— Мужик тебя пожалеет, в крайнем случае. Ну, всплакнешь, если что…

— Еще чего!.. Не дождутся.

— И заревешь, не рассыплешься, для дела… Не графиня! За границу едешь!..

— Даже не верится…

Так и явилась Валентина на идеологическую комиссию в соседкиной кофте, старых туфлях, с непривычно взбитыми заначенными волосами. Только губы подвела.

Пока кадровик зачитывает документы и характеристики, из которых следовало, что Валентина является во всех отношениях женщиной достойной, устойчивой и в высшей степени активной, Валя разглядывает членов комиссии. Комсомольский секретарь и председатель завкома Бутейник когда-то работали в ее цеху; отставник Петр Маркианович тоже одно время сидел в инструменталке, потом, когда пошла мода на ветеранов, замелькал в президиумах и как-то незаметно перебрался в начальство; парторг, начальник производства… Выражения лиц у всех серьезные, смотрят строго.

Прямо напротив сидит незнакомая женщина с такой же, как у Валентины, лаковой прической.

«Вот она, вражья сила!» — думает Валентина, подбирая бюст. От волнения грудь ходит ходуном под линялой соседкиной кофтой.

— …Трудовая деятельность табельщицы Митрофановой не раз отмечалась благодарностями и денежными премиями. В коллективе Митрофанова пользуется авторитетом.

Чтение характеристики закончено, кадровик кладет бумаги на стол и снимает очки.

— Какие будут вопросы к Митрофановой?

— К работе в подшефном колхозе привлекалась? — спрашивает незнакомый солидный мужчина, сидящий у окна, но спрашивает как будто бы не ее, а парторга.

Отвечает председатель завкома:

— Обязательно привлекалась. Сколько раз вы ездили в колхоз в этом году, Митрофанова?

От волнения Валентина не сразу соображает, что надо отвечать. Голос срывается.

— В колхоз ездила…

— Сколько раз?

— Все разы, сколько привлекали.

— А конкретно?

Валентина судорожно вспоминает.

— Три или четыре раза…

— А точнее?

— Три… или четыре.

— Так три или четыре? — добивается председатель.

— Три, — едва выговаривает Валентина.

Солидный говорит «да-а…», но непонятно, с одобрением или, наоборот, осуждает.

— У меня вопрос, — говорит Петр Маркианович. — Вот тут сказано «общественно активна», а какую конкретно общественную работу вы выполняете в цеху? Или вообще?.. Расскажите.

— Я на демонстрацию хону, — неуверенно бормочет Валентина. Смотрит на членов комиссии, пытаясь понять, зачтется ли ей демонстрация.

Вид у комиссии кислый.

— И все?

Валентина напрягается, краснеет, но больше ничего придумать не может.

— Собрания посещает? — снова спрашивает Солидный у парторга.

— В обязательном порядке.

— А на собраниях выступаете или так отсиживаетесь? — допытывается ветеран.

Валентина оживляется.

— Выступаю!.. А как же… обязательно… всегда…

— Да-а… — вздыхает ветеран. — Не густо.

— Что же ты, Валя, про дружину не скажешь? — вставляет председатель завкома. — Валентина Семеновна у нас активная дружинница.

Скромная улыбка, пожатие плеч — «что считаться мелочами».

— Дружинница — это хорошо! — одобрительно кивает ветеран.

Похоже, что и парторг доволен.

— У меня за эту дружину уже целая неделя к отпуску заработана, — гордо сообщает Валентина и тут же понимает, что брякнула лишнее.

Одобрительное выражение сползает с лиц членов комиссии. Председатель завкома шумно прокашливается.

— Младшему вашему сколько лет? — спрашивает дама.

— Степке… тринадцать.

— Учится?

— Ага. В сорок втором ПТУ.

— А почему вы разошлись с супругом? — Вопрос раздается за Валиной спиной. Спрашивает незнакомый мужчина в очках.

— Разошлись… пил супруг, что ж мне с ним…

— А с Калининым у вас какие взаимоотношения?

Валентина умолкает. К вопросу о Лешке Калинине она не готова. Про Тодора Живкова все выучила, а про Лешку… Валентина густо краснеет. Члены комиссии ждут объяснений.

«Может, зареветь или еще рано? — думает Валя. — Господи, стыдуха какая!..»

— Обыкновенные отношения, — бормочет она.

— Что значит «обыкновенные»? Как это понимать?

— Обыкновенные… любовные… Любовник он мне, — говорит Валентина и поднимает глаза.

Тяжелым молчанием встретила идеологическая комиссия это сообщение.

Очкарик многозначительным взглядом смотрит на освобожденного секретаря, секретарь, в свою очередь, стреляет глазами в сторону Солидного, тот разглядывает что-то за окном, как бы давая понять: сами заварили кашу, сами и расхлебывайте.

— А вам известно, что Калинин женат, у него дочь… или он скрывает этот факт? — спрашивает Очкарик.

Валентина кивает — известно. Бюст предательски выпирает из-под кофточки.

— Это который Калинин, из лаборатории? — спрашивает ветеран.

— Так точно, он самый… Алексей Калинин. Мы ему в прошлом году садовый участок выделяли.

Очкарика перебивает парторг:

— Ну хорошо, Валентина Семеновна, вы все-таки прокомментируйте эту ситуацию, что у вас с Калининым — серьезно или как?

Валентина пожимает плечами.

— У Калинина спросите.

— Поедет Калинин за рубеж, мы его спросим, не сомневайтесь! А сейчас вы едете за рубеж… — напирает Очкарик. — Комиссия вправе знать, кого она рекомендует.

«Въелся, проклятый! — думает Валентина. — Что ж тебе комментировать?.. Что Лешка два года морочит голову, то приходит, то уходит…»

— Пойду я, — говорит она и начинает плакать, направляясь к выходу.

— Постойте, Митрофанова, это не разговор, — останавливает ее парторг. — Плакать не надо, мы все понимаем, не дети, но вы сами подумайте, какую рекомендацию мы вам даем? Для какого дела? Где вы будете представлять нашу страну? Какая ответственность на вас лежит?.. — Косит глазом в сторону «солидного». — Вы кадровый работник, Митрофанова, и, если хотите знать, никто и не сомневается… Но надо же навести порядок в личной жизни!

— Непременно, — подхватывает дама. — Ведь у вас дети, вы подумали об этом? Какой пример они видят перед собой: отец пьяница, мать любовников водит… А потом мы удивляемся, откуда такая молодежь.

«Точно Верка говорила: „баба засыплет“, — думает Валентина. — Надо было губы не красить…»

— …В общем, я категорически возражаю! — говорит дама.

— Это мы еще решим, — смягчает парторг.

— Я думаю, Иван Валерианович, вопрос надо решать однозначно, — настаивает дама. — Или Митрофанова прекращает свои сомнительные отношения с Калининым, или ни о какой Болгарии не может быть и речи!

С неудовольствием выслушав предложение, парторг обращается к председателю завкома:

— Виктор Федорович, почему вы молчите? Вы же выделили путевку Митрофановой… а теперь в кусты?

— Я бы довольствовался ее обещанием покончить с этим… делом… С этой связью, так сказать… Принимая во внимание многолетний стаж… и прочие заслуги… Митрофанова, вы должны пообещать… — мямлит Виктор Федорович, глазами посылая Валентине какие-то знаки.

Но Валентина уже ревет в голос и ничего не понимает.

Председатель завкома говорит еще что-то, подом долго выступает парторг и Очкарик. Секретарь возвращает ее к действительности:

— Обещаете? — спрашивает он.

— Обещаю, — шепчет Валентина сквозь слезы.

— Что обещаете?

— Больше не буду…

— Что вы как ребенок, Митрофанова: «буду — не буду»… Стыдно слушать, честное слово! — возмущается ветеран. — Можете вы сказать внятно и четко: я прекращаю эту порочащую меня связь! Категорически!

Валентина вытирает слезы.

— Прекращаю категорически… — соглашается она.

— Вот и молодец. И не нужна вам эта грязь!

— Не нужна грязь… — вторит Валентина.

Удовлетворенный ветеран откидывается на спинку стула.

— Еще вопросы будут к Митрофановой? — спрашивает секретарь.

Солидный, тот, который интересовался колхозом, поворачивается к Валентине. Говорит тихо и спокойно, так что понятно — это главный.

— С какими государствами у Болгарии общие границы?

Валентина выстреливает ответ как по писаному. Солидный удовлетворенно прокашливается.

— Молодец, видно, что подготовилась, — хвалит парторг. — Еще вопросы будут?

В приемную Валентина входит, вытирая дрожащими руками пот.

— Ну что?

— Что спрашивали?

— Пропустили?

— Ой, не спрашивайте, люди добрые…

Члены комиссии уже собирались расходиться, когда в комнате снова появляется Валентина.

— Аннулируйте! — решительно говорит она побелевшими губами. — Не согласна я!

— В чем дело, Митрофанова? — удивляется секретарь.

— Не согласна я! Аннулируйте!.. Пропади она пропадом, эта Болгария, обойдусь! — Обращается к женщине: — Все равно я Лешку не брошу, так и знай!

Выходит, хлопнув дверью.

Члены комиссии с удивлением переглядываются.

Дверь снова с шумом распахивается.

— И краситься буду! — кричит Валентина женщине. — В гробу я видела твою вонючую Болгарию! В задницу себе засунь!..

На мгновение исчезает, затем снова появляется так, что дверь едва не слетает с петель.

— Проститутка!

Последний удар двери как выстрел.

…Русский и болгарин братья навек!

ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ПОЭМА

Галя учительствовала в Золотоноше, а Иван Петрович работал директором школы в Чигирине. Встречались в области на учительских съездах раз в году, а то и реже. При этом Иван Петрович всегда оказывал Гале всевозможные знаки внимания: занимал место в зале рядом с собой, добывал дефицитные методички… Обедали и ужинали они за одним столом, как старые друзья, привлекая к себе ироничные взгляды коллег-учителей, хорошо знавших, каковы нравы на педагогических конференциях.

— Представляешь, Галина Кирилловна, что о нас думают? — говорил Иван Петрович.

— Пусть думают, — спокойно отвечала Галя. — Важно, что есть на самом деле.

На самом же деле Галя не оставляла Ивану Петровичу никаких шансов. На попытки сближения отвечала с укором:

— Иван Петрович!.. Не стыдно? Женатый человек…

Иван Петрович виновато ежился.

— Не любишь ты меня, Галина Кирилловна, — вздыхал он. — Жена ни при чем.

Годы шли, а Иван Петрович безропотно нес свою платоническую вахту возле Гали, в отличие от коллег-делегатов, не однажды предлагавших ему присоединиться к совместным «мероприятиям» с бойкими пионервожатыми. Но Иван Петрович от Гали не отходил.

— Ты, Галина Кирилловна, женщина моей мечты, — говорил он.

Со временем и Галя привыкла к мысли, что Иван Петрович — поклонник. Когда он не смог приехать в область на семинар памяти Песталоцци, почувствовала себя неуютно и одиноко. Уехала домой на день раньше срока.

Во время обеда на очередном педагогическом сборе Иван Петрович вынул из портфеля бутылку шампанского и букет.

— В чем дело? — удивилась Галя.

— Двадцать пять лет, как я увидел тебя первый раз, Галина Кирилловна.

— Неужели двадцать пять!.. — ужаснулась Валя.

Иван Петрович только закрыл глаза и молча покачал головой. А когда глаза его открылись, то в них стояли слезы и такая грусть, что у Гали сердце защемило.

— Двадцать пять лет, а ты такая же красавица, — сказал Иван Петрович.

Вернувшись в номер, Галя позвонила мужу в Золотоношу, тот отозвался сонным «Але-е…».

— Опять на кочерге? — возмутилась Галя.

— Я в порядке… — сказал муж, но по голосу было ясно, что «на кочерге».

Закончив разговор, Галя распустила волосы и подошла к зеркалу.

«Все у меня на месте, — подумала она, разглядывая себя со всех сторон. — И тут… и тут…»

Смотрела долго, потом вдруг разозлилась неизвестно на кого.

«Что я из себя строю: „супружеская честь“… Тьфу! Мужик двадцать пять лет сохнет, и ведь не какой-нибудь, а видный мужчина, директор школы, и совсем не старый».

Галя начала высчитывать, сколько может быть лет ее поклоннику, — оказалось, не больше пятидесяти пяти.

«…Значит, когда он в меня влюбился, ему и тридцати не было. Мальчишка! А то, что женат, так это даже лучше, может, у него жена костлявая. Не убудет же от меня, в самом деле?! Заодно проверю, удобно ли целоваться с новыми зубами» — так она подумала, и в тот же день встреча состоялась.

Иван Петрович сильно волновался еще в ресторане, где они ели солянку и танцевали. Потом, в номере, все время предлагал вино, но Галя сказала, что уже совсем пьяная и что если он хочет этим воспользоваться, то может начинать. В ответ Иван Петрович так сильно обнял Галю, что она чуть не задохнулась. Потом они целовались, после чего Галя, не ломаясь, сняла платье.

Иван Петрович тоже разделся, зачем-то скинул матрас с кровати на пол и бросился на Галю. Она не возражала, но… увы, увы… за годы безответной любви Иван Петрович потерял мужскую силу. Голые, они обнимались и целовались до утра. Галя замерзла, но супружескую честь так и не потеряла, зато бюгельный протез проверила.

Новые зубы проявили себя блестяще. Выдерживали самые страстные поцелуи, в которых соискатель Галиной любви, надо отдать ему должное, оказался большим специалистом.

«ЭРОТИЧЕСКИЕ ИГРЫ ПОД РУКОВОДСТВОМ ПРОФЕССОРА ВАЛЛЕНШТЕЙНА»

Так называлась книжонка, которую баба Рая извлекла из дочкиной тумбочки. На обложке фотография голого мужика, страстно обнимающего красивую и тоже совершенно голую девицу, повернутую к читателю розовой задницей.

Баба Рая открыла книжку и прочитала эпиграф:

Коснись моего тела, освободи меня от стыда, войди в меня без остатка и сорви нежный цветок наслаждений…

Жан Паоло Шилкин

«Красиво!.. — подумала баба Рая. — „Нежный цветок наслаждений“», — и перелистнула страницу.

Ничьей бабой на самом деле Раиса не является — внуков у нее нет. Единственная дочь Таня замуж не вышла, а бабой Раису называют соседи по коммуналке за старость.

В городе она живет уже больше шестидесяти лет, с тех пор как вышла замуж. От прежней деревенской жизни сохранился только ранний радикулит да привычка повязываться белым платочком круглый год.

Муж умер.

На старости лет бабу Раю скрючило и пригнуло к земле, поэтому ходит она с длинной клюкой, держа ее, как лыжную палку, перед собой. Туристический стиль дополняет рюкзак — удобно ездить в городском транспорте и стоять в очередях. Несмотря на старость, голова соображает, глаза видят — она смотрит телевизор, читает «Комсомолку».

Пятидесятилетняя дочь Таня работает много, устает. Домой приходит и падает без сил… Баба Рая самостоятельно делает по дому все, что необходимо для жизни двух одиноких женщин.

Сегодня не сделала. Таня встревожилась:

— Ты не заболела? Сейчас давление проверю, — потянулась измерять пульс.

— Отцепись… нечего глаза пялить! Что я тебе, прислуга? Вон полный холодильник, чего тебе еще? Читала я, — сказала баба Рая, отводя глаза.

— Что читала?

— Книжку.

— Какую еще книжку?

— Не скажу…

— Почему?

— Не скажу — заберешь…

Таня покраснела, полезла в тумбочку и обнаружила пропажу.

— Не стыдно тебе, мама?

— А чего стыдиться, ты же читаешь.

— Не в этом дело, просто незачем в чужих вещах рыться… Тысячу раз просила, некультурно это, я же в твоих сундуках не шарю.

— А шарь, доченька, ради бога… кто тебе не дает?..

Телевизор смотрели молча.

Перед сном, натирая Танину спину водкой с медом от радикулита, Рая сказала:

— Вот тут она, эта самая зона… — и провела рукой по дочкиной шее и плечу.

— Что еще за зона?

«Эрогенная зона» называется.

Таня захлебнулась от возмущения.

— Ты совсем уже ку-ку на старости лет!

Рая промолчала. Когда дочь улеглась, вытащила перепрятанную в буфет книжку, под неодобрительным взглядом Тани расположилась у настольной лампы, надела очки и принялась за чтение.

— О, господи! — простонала Таня, отворачиваясь к стене.

Целую неделю баба Рая дотошно, по-стариковски обстоятельно изучала советы профессора Валленштейна. Читала подряд, иногда возвращаясь к предыдущим главам. Иной раз, сидя над книжкой, подолгу качала головой: то ли изумляясь, то ли осуждая.

Раньше, еще до того времени, как на свет появилась злополучная книжонка, женщины по вечерам нередко спорили о том, как Таня будет хоронить бабу Раю, и о том, что будет после ее смерти. Дочь эти разговоры выводили из себя, а бабу Раю даже развлекали.

— …Вот лежу я мертвая, что ты будешь делать? — допытывалась она.

— Отстань.

— Нет, ты мне скажи.

— Позвоню в «неотложку».

— Вот и неправильно!.. — горячилась старуха. — Надо вызывать спецтранс, я же тебе телефон записала!.. Но увозить не давай, пока не снимут коронки.

— Прекрати, ради бога!..

— …Ни под каким видом с коронками не отдавай, там, в морге, знаешь какие ушлые… выдернут — и концов не найдешь. Что я им сделаю мертвая?!

Рая уверена, что Таня все сделает не так, как надо, и вообще сомневается — сможет ли дочь самостоятельно существовать…

— Образованная, а хуже ребенка… — ворчала старуха.

Но так было раньше. Теперь же, познакомившись с рекомендациями профессора Валленштейна, дискуссии о будущей смерти баба Рая прекратила. Многоопытный профессор целиком завладел мыслями старухи.

Однажды, проснувшись среди ночи, Таня увидела мать, погруженную в глубокие раздумья перед раскрытой книгой.

«Психиатру ее, что ли, показать?» — подумала Таня.

Домашние дела баба Рая запустила, по углам валялось нестираное белье. Цветы не поливала, кота Мартына гоняла с особой свирепостью, готовила наспех, а закончив дела, снова усаживалась за чтение. Делала это демонстративно, не стесняясь дочери. Так было ровно семь дней.

Через неделю баба Рая закончила чтение. Закрыла книжку. Вздохнула. Сказала:

— Эх, неправильно я жила! Дура я дура!» — и принялась за уборку.

О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ В ПОВЕДЕНИИ ФРАНЦУЗСКИХ БУЛЬДОГОВ

Пасмурный февральский день. Коммерческий директор фирмы «Уют» Федор Константинович Озеров и кандидат педагогических наук Людмила Петровна Воронец зверски трахаются в сто шестнадцатом номере однозвездочного отеля «Пионер».

Ряд событий предшествовал этой встрече, главные из которых — отъезд в командировку супруги Федора Константиновича и приближение кометы Стефания, после двухтысячелетнего перерыва возвращающейся к материнскому светилу.

Итак, Жена Федора Константиновича благополучно закусывает в вагоне-ресторане поезда Петербург — Новокраматорск, а комета Стефания тем временем, минуя Марс и подлетая к перигелию, касается своим пышным хвостом траектории Земли. Мощную ионизацию верхних слоев атмосферы фиксируют ученые астрономического института имени Штернберга.

Начертанные метеоспутниками карты погоды запестрили изобарами, отмечая активизацию циклонической деятельности. По Северной Атлантике проходит штормовое предупреждение, каботажный флот направляется в порты-убежища.

Соответственно, на северо-западе России атмосферное давление резко падает. Первыми это почувствовали гипертоники. Подскакивает статистика ишемических приступов, кардиоцентр реагирует увеличением числа койкомест. В то же время люди, склонные к пониженному давлению, сами того не подозревая, испытывают необычайный прилив энергии. К их числу принадлежит Федор Константинович.

Возвращение Стефании, ионизация стратосферы, циклоническая деятельность в Северной Атлантике, атмосферные фронты в Скандинавии… все обстоятельства складываются именно таким счастливым образом, благодаря которому любовники из 116 номера уже три часа, практически без перерыва, занимаются своим весьма приятным делом всеми известными им способами. Невольный свидетель многочасовой оргии, девственная сука французского бульдога Ева, забившись в угол, с недоумением таращит глаза на причудливые сплетения тел, вздрагивая от скрипов и стонов.

Кровать сместилась на середину номера, тумбочка перевернута, из опрокинутой бутылки по полу растекается коньячная лужа. В луже плавает носок Федора Константиновича. Простыня на полу. Подушки, одеяла и детали туалета любовников рассеяны по комнате. Мокрые тела извиваются на голом матрасе.

Федор Константинович натер локти, у Людмилы Петровны прошла жесточайшая мигрень.

На исходе третьего часа, наоравшись и настонавшись до хрипоты, Людмила Петровна почувствовала непреодолимое желание сию же минуту выразить признательность любовнику, но арсенал средств, пригодных для выражения благодарности, исчерпан — все части разгоряченного тела Людмилы Петровны уже приняли участие в празднике страсти. Все без исключения.

Однако порыв чувств оказывается такой силы, что запекшиеся от многочасовой работы губы женщины неожиданно для нее восклицают:

— Федя! Родной мой!.. Если хочешь, укуси меня!

— Что-о?! — Федор Константинович приостанавливает движение.

Людмила Петровна повторяет просьбу.

— Куда укусить? — переводя дыхание, уточняет Федор Константинович.

В ответ раздается призывный стон:

— Куда хочешь!..

Что делать? Предложение звучит в форме, необязательной к исполнению, однако…

Одну, и только одну цель преследует настоящий мужчина, освобождаясь от штанов, — добиться от любимой признания его превосходства над другими.

— Ты лучше всех! — ловит счастливчик восторженный шепот избранницы. — Так, как с тобой, мне ни с кем не было! Никогда!..

Лучшие из мужчин мечтают услышать эти слова, умнейшие из женщин всегда произносят именно их.

Федор Константинович из «лучших», поэтому задумывается лишь на мгновение, после чего глотает слюну, почему-то рычит и зубами впивается в нос Людмилы Петровны… Часы бьют двенадцать.

Случилось так, что укус Федора Константиновича с точностью до секунды совпал с полуденным залпом пушки на Петропавловской крепости, но население отеля «Пионер» его не слышит. Звук выстрела перекрывает крик Людмилы Петровны. Уточняю: счастливый крик. Ошибиться невозможно — это крик страсти, поэтому никто не волнуется, не вскакивает с места и не бежит звонить в милицию. Дежурный оперативник, в вестибюле играющий в нарды со швейцаром, мечтательно вздыхает и делает неверный ход.

Превратно истолковала событие лишь девственница Ева, в ответ на голос любви разразившись нервным лаем.

Вечером того же дня дочка Людмилы Петровны жалуется по телефону подруге:

— …Я теперь не знаю, что делать с этой собакой, а если она Катьку покусает, представляешь?! Знаешь, какая у бульдогов хватка? Я уже боюсь…

Пятилетняя Катя нежно гладит лежащую на диване Людмилу Петровну, приговаривая:

— Бедная, бедная бабуля! — и осторожно целует Людмилу Петровну в нос, в то место, на котором отчетливо выделяются следы от укуса, произведенного Федором Константиновичем.

— Помогает, бабуля? — спрашивает Катя.

— Помогает.

Оклеветанная Ева мирно спит, вытянувшись на коленях Владимира Артемьевича, законного супруга Людмилы Петровны.

Комета Стефания, благополучно миновав точку перигелия, со скоростью одиннадцать километров в секунду удаляется в ледяные просторы Вселенной.

Счастливого пути!

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ФИТИНГОФА

Живешь, мучаешься, мудруешь по мере сил, и вот уже кажется, что-то начинаешь соображать. Сейчас же приобретаешь себе трубку и заводишь привычку, развалившись в кресле, порассуждать о том, что-де не видать неправедному Царства Божия, а добродетель как раз, наоборот вознаграждается, кстати же, и воздается каждому по делам его… Во время подобных размышлений обычно и происходит нечто такое, от чего весь твой многолетний опыт летит к чертовой матери и ты снова круглый идиот.

Вот история:

Жил человек. Не в лучшее время и не в лучшем месте, да еще и с неудачной фамилией Фитингоф, доставшейся ему от каких-то далеких предков — остзейских баронов. Неудобство фамилии заключалось в том, что земной путь художника Фитингофа как раз совпал с периодом гонений на дворян, евреев и прочих гнилых интеллигентов. К тому же еще и характер у Георгия Петровича оказался непростой — свое дворянское происхождение он не только не скрывал, но и всячески подчеркивал при помощи чистой сорочки, шляпы и галстука-бабочки, за что и был изгнан из академии художеств в двадцать втором году как «элемент, чуждый пролетарскому искусству».

«Если мы не уничтожим таких, как ты, то рабочий класс никогда не обгонит буржуазию в культурном строительстве», — в глаза Фитингофу сказал председатель АРХа, некто Спиридонов. На том и разошлись. Фитька, как называли его друзья, не снимая бабочку, занялся нешумным делом — книжной графикой. Спиридонов же, после ряда убедительных побед над буржуазной культурой, благополучно скончался в 1938 году в новгородском «домзаке» от воспаления легких.

Но не только перед трудовым народом грешен был Георгий Петрович Фитингоф. Увы, не видать Фитьке жизни вечной, ибо еще больше, чем галстук-бабочку и шляпу, любил он женщин, и они отвечали ему взаимностью.

Спокойно, господа бабники, уберите свои ухмылочки. То, что называл любовью к женщинам Георгий Петрович, ничего общего не имеет с вашей суетливой возней по поводу: «Где бы зацепить бабенку на вечер?» Фитингоф любил женщин, а не свою копеечную похоть, и был предан им всей душой и всем сердцем.

И вот еще что: да не показалось бы кому-нибудь, что был он чем-то вроде старорежимного ухажера или, не дай бог, бабьим угодником на посылках. Ничего похожего, Фитька был блестящим мужчиной. Прежде всего, он не признавал нищету. И вот чудеса — нищета обходила его. В самые тяжелые времена, когда голод, вши и унижения вытоптали целое сословие, а страну поставили в очередь за «хамской подачкой», он руки не протягивал, только худел и бледнел, однако продолжал курить длинные папиросы и носить чистую сорочку. Потом времена поменялись, в чести стали партийные нувориши. Друзья-художники бросились занимать должности в Союзах, Советах, редколлегиях… Но Георгий Петрович не стал новым дворянином. Уже будучи признанным художником, не полез в начальство, глубоко презирая всякого рода общественную деятельность. Нет, Фитингоф принципы не менял, продолжал любить только женщин и имел к тому все основания — он был умен, образован, красив, весел, иногда высокомерен, ироничен, всегда широк и ни в каком возрасте не казался старомодным. И потом, надо было видеть этих женщин… Хорошо известна разоблачающая роль, которую играют спутницы жизни многих выдающихся мужчин. Правда, что и любовь зла, и влюбленный слеп, и все же, и все же… Как правило, масть идет к масти. Так вот, следуя этому правилу, Фитька был превосходным мужчиной.

Вот истинная правда: женщины обожали его. Всю жизнь вокруг Фитьки клубился целый выводок женщин всех мастей и сословий, с каждой из которых у него были особые отношения. Один роман затухал, другой возгорался. Попутно тянулись какие-то старые многолетние связи, что не мешало ему поддерживать приятельские отношения с двумя своими бывшими супругами, а также ежегодно ездить «на побывку» в Москву к некоей даме по имени Евгения Александровна. Наконец, были у него и просто женщины-друзья плюс многолетний телефонный роман, а также целая армия поклонниц. И вся эта канитель, притом что Фитька был перманентно женат.

_____

Черт знает сколько изобретательности, сколько изворотливости требовалось, чтобы избегать скандалов, разводя по углам распаленных любовью женщин, не давая им столкнуться и вцепиться друг в друга. Да и не всегда удавалось, точнее, совсем не удавалось. Иначе говоря: жизнь у Фитьки была подобна жизни героя авантюрного романа. Тут и разлуки со стихами и клятвами в вечной любви, и слезы, и доблестные победы, и поражения… И еще многое-многое из того, чем полна жизнь легкомысленного человека: скандалы, объяснения, конфликты с оскорбленными мужьями, побеги через окна и постоянная, десятилетиями не ослабевающая женская склока за Фитькину любовь. Воистину, этот человек знал счастье разделенного чувства! И так всю жизнь.

Просвистели годы. Никаких попыток продлить молодость Фитька не предпринимал, так что старость подошла ровно ко времени и в срок. Ни детей, ни домашнего очага Георгий Петрович не нажил, зато обзавелся тростью и превратился в чудесного, моложавого и веселого старика.

Однако и состарившись, Фитька не стал праведником от немощи. Кончились прыжки из окон, а дамская круговерть вокруг только усилилась. Уже на склоне лет Георгий Петрович смертельно влюбился в пятнадцатилетнюю дочь своего близкого друга, и этот тайный, мучительный платонический роман оставил свидетельства — серию портретов гибкой девочки с безмятежным взглядом по-взрослому бесстыжих глаз. Фитька многое знал наперед.

…И грянул гром. Раскаты его принес телефонный звонок: «Фитингоф в параличе».

С утра у него болела голова. Он вышел из дома, боль усилилась. Пришлось вернуться. В квартире убиралась старая приятельница — партнерша по преферансу.

— Что-то мне не того… — сказал он, сел на стул, и тут его перекосило.

Удар оказался редкой силы. То, что в медицине называют тетраплегией. То есть в течение одной минуты из привлекательного мужчины, полного сил и здоровья, Фитька превратился в ни на что не пригодный полутруп. Безгласный, неподвижный, делающий под себя.

— …Это так страшно! Это так ужасно!.. — рыдал по телефону чей-то голос. Не то Елены Николаевны, не то Валечки, или Верочки, или Раисы… черт их разберет!

— Ну вот и все, — сказал я жене. — Один на всем белом свете, никому не нужный, парализованный старик… Конец его ужасен.

И мы приготовились к участи свидетелей трагедии последних дней жизни Фитингофа.

Много ли друзей бывает в преклонном возрасте, да и что спросишь с этой инвалидной команды? Обменявшись звонками, сообща решили, что возле умирающего Фитьки следует организовать хоть какое-то дежурство. Наивные — больной с таким диагнозом требовал постоянной, ежеминутной опеки. Тяжелый как скала, Фитингоф лежал, опутанный капельницами, катетерами и трубками, через которые происходили его последние контакты с внешним миром, и мычал что-то невразумительное.

Делать нечего, жена и теща собрали какие-то склянки и поехали «нести свой крест».

Возвратились очень скоро.

— Мы на очереди шестьдесят четвертые, — сообщили они. — Там не протолкаться.

Ничего удивительного, набежало бабья поглазеть на поверженного Фитингофа.

— Пару дней поахают фальшивыми слезами и разбегутся, как тараканы, — не сомневался я. — Что ж, у счастья короткая память.

Да? И вы так считаете? Так вот же вам: в этом тяжелейшем состоянии Георгий Петрович тянул еще без малого три года, и все это время у одра бездыханного Фитьки ни на минуту не прерывался караул обожающих его женщин. Были привлечены лучшие медицинские силы, наняты санитары, массажисты и медсестры.

Теперь, когда беспомощный Фитингоф был в полной их власти, ел с ложечки и пил из поильника, любовь женщин к нему возгорелась с новой силой, будто они только этого и ждали.

Как очевидец, свидетельствую: это была подлинная страсть, сопровождаемая бесконечными междоусобицами и интригами теперь за право вынести утку, поправить подушку, смазать пролежни или поставить клизму. В последнем, правда, не было равных Варваре Евгеньевне, делавшей это регулярно на зависть многочисленным соперницам.

_____

Целых три года полыхал этот жертвенник любви у постели Фитингофа. Затем его не стало.

И вот теперь я спрашиваю себя: что это было? Чего добивались эти женщины, чего они хотели от Георгия Петровича? Нет, не от молодого Фитьки, полного сил и здоровья, и даже не от того очаровательного пожилого джентльмена, каким он стал с годами, — тут все ясно. Но что же такое, объясните мне, страстная любовь к бездыханному обрубку, полутрупу, парализованному старику?

— Ты ничего не понимаешь в женщинах и ничего не смыслишь в любви, — говорит жена.

— Оставь, ради бога, при чем тут любовь?

Между тем перед глазами разворачивается реальная картина коллективного сошествия с ума. Ведь по всем законам Фитька, как и надлежит сентябрьской стрекозе, обязан остаться один — заброшен и забыт. Иначе зачем же мы всю жизнь укрощаем страсти, не позволяя себе ни-ни… ни на шаг?.. Да, черт побери, на закате жизни мы пожинаем плоды счастья от своих земных страданий.

— Кому они нужны, ваши страдания!.. — морщится жена.

— Что ты несешь, язычница!

Отмахивается и уходит.

Женщина — ей не постичь божественной связи между страданием и счастьем.

— Хватит трепаться! — говорит жена. — Покажи осчастливленного.

— Покажу…

Я перебираю в памяти имена великих мучеников от Авеля до наших дней, вспоминается море страданий и океан слез, но счастье, увы… По этой причине ставлю крест на собственных пророчествах и записываюсь в дураки. Кто последний?

О ГРЕХЕ

На деревенской даче у художника Кокарева пили «Столичную» новгородского разлива под грибы и болтали о грехах. Растормозились до того, что одна дама, сценаристка по специальности, призналась в совращении сына ближайшей подруги. Сидящая визави мать совращенного вернула долг подробностями своего романа с первым мужем сценаристки. Подробности, в свою очередь, неприятно задели графика Липова — нынешнего мужа подруги нахальной сценаристки, и он поведал несколько шокирующих эпизодов из своей студенческой молодости, после чего гости наперебой посыпали пикантными откровениями, а скульптор Семен Кущ рассказал такое, от чего даже у сценаристки покраснели виски.

— Ну ты, Сеня, даешь!.. — сказала она, вытирая слезы смущения. — Хоть бы Николая Ивановича постеснялся.

Восьмидесятилетний хозяин дома Николай Иванович сидел, опершись о палку, и, разомлев после двух поднесенных рюмок, слушал молодежь, одобрительно кивая.

— А что «Николай Иванович»… В свое время тоже, надо думать, позволял себе кое-что. Было дело, дядя Коля?

Польщенный вниманием культурных квартирантов, старик признался, что «дело было… правда, давно».

Гости потребовали подробности.

Старик выпил третью и беззубым ртом прошамкал фразу неожиданную:

— За границей было… В Польше.

— Вот тебе раз! Ты как же там оказался?

— В группе войск… В отдельной саперной роте, — с гордостью сказал Николай Иванович. — Мы там на хуторе стояли под городом Быдгощ, понимаешь, такое дело.

Хозяйничала на хуторе вдова, о которой Николай Иванович сказал мечтательно:

— Женщина такая!.. — и рукой описал в воздухе волну, иллюстрирующую, видимо, превосходные качества полячки. — Хорошая женщина. Пани Ядзя.

Слушатели понимающе улыбнулись. Воображению художников представился беленый хутор под соломенными крышами, армейские палатки и пани Ядзя в виде аппетитной, сговорчивой вдовушки — мечты ленивого «ходока».

— Блондиночка? — уточнил Липов.

— Такая… — уклончиво ответил старик.

Бравый ефрейтор, каким был в ту пору Николай Иванович, само собой, задерживал взгляд на симпатичной вдовице, а пани Ядзя, делая вид, что ничего не замечает, продолжала заниматься хозяйством, в частности косить траву во дворе.

— …Она косит, а я вижу, что коса у нее неправильная, — пояснил Николая Иванович. — То есть коса вроде нашей, а ручка совсем короткая. И она ею внаклонку работает одной рукой, как серпом.

Николай Иванович отложил палку и нагнулся, показывая, как неправильно косила траву пани Ядзя.

— Удобная поза, — заметил Сеня Кущ.

— В том-то и дело, что неудобная. Все время враскоряку… Я ей говорю: «Прошу пани». Она мне напротив отвечает: «Прошу пан войсковый». Я косу взял, все как полагается сделал…

И старик подробно расписал, как прилаживал новый черенок к польской косе, где взял материал и как удивил длинной ручкой «пани господиню».

— …Я начал косить, она приговаривает: «Пьекно, пьекно пан войсковый». Хвалит по ихнему… Ну-ка налей мне еще, — неожиданно сказал старик. Видимо, рассказ подошел к решающей фазе.

— В общем, сделал я литовку. «Работай, прошу пани». Правильно? Она ее берет и вот так… — Старик изобразил неумелые действия полячки. — Кладет траву, понимаешь, такое дело… Не умеет. Я говорю: «То не добже, резать надо, а ты кладешь!» Она: «Не разумею». Что делать, надо же научить женщину?

— Что за вопрос.

Глаз Николая Ивановича блеснул.

— Вот так я ее сзади… взял рукой… за черенок, вместе с ней… а этой рукой сюда… — Старик изобразил широкие объятия, в которых оказалась заключена пани Ядзя. — Правильно?

— Ну и?..

— И так мы косим.

— Вместе?

— Вместе косим. Я спрашиваю: «Добже?» Она говорит: «Добже». Сама… чувствую, женщина такая… — Старик утер слезящиеся глаза и погрузился в мечтательную паузу.

— Какая такая, дядя Коля? — спросил Липов.

— Такая…

Гости заулыбались.

— Ну а дальше-то что?

— Косили, — загадочно сказал Николай Иванович.

— Косили, это понятно, а потом?

— Потом трава кончилась.

— Погоди, Николай Иванович, а поцелуи… всякое такое? Ты давай выкладывай.

Старик вздохнул.

— Такого не было, — сказал он.

— То есть как не было?

— Не было. До этого дело не дошло, — признался старик.

Творческая интеллигенция со значением переглянулась.

— Ну ты у нас ходок, дядя Коля, — хохотнул Сеня. — Хорошо еще, что покойная Марья Ивановна не узнала…

— Что ты! — замахал руками старик. — Я супруге об этом ни слова. Зачем огорчать женщину…

— Это точно, — согласились гости, деликатно посмеиваясь.

— А я за здоровье Николая Ивановича выпью, — неожиданно заявила циничная сценаристка, глядя на старика влюбленными глазами. — Очень вы хороший человек, дядя Коля. Я бы даже сказала, святой по нынешним временам… Этим пошлякам не понять, видите — ржут.

На веранду заглянула Люба, дочка Николая Ивановича — веселая и толстая. Увидев отца, всплеснула руками.

— Ишь где устроился! Хватит тебе! — сказала Люба, бесцеремонно отбирая у старика рюмку. — Иди спать… Не наливайте ему больше… Давай-давай, двигай живей, нашел себе компанию!

Старик послушно проследовал в дом, а Люба спустилась во двор и принялась снимать высушенное белье.

— Зачем ты его так, Люба? — сказал Кокорев.

— А как?

— Грубо. Наезжаешь как танк, он ведь старый человек…

— Вот и нечего ему отсвечивать, старому мухомору!

— Да как же ты про отца родного так?! Ведь он тебя вырастил все-таки…

— Прямо-таки, вырастил, — со смехом подтвердила Люба. — Чего меня растить, я, что ли, цветок? Вырастил!.. Мне уже четырнадцать было, как он вернулся, на ферме работала.

— Что-то я не понимаю, — удивился Липов. — Откуда вернулся?

— Из заключения.

Гости даже пить перестали от изумления, наперебой упрашивая Любу рассказать, каким образом добродушный миляга Николай Иванович оказался в тюрьме.

— А зарубил одного, — весело сказала Люба.

— Как так зарубил? При каких обстоятельствах?

— Пьяный был, известно, какие обстоятельства. Напился да и рубанул по голове.

Сценаристка схватилась за сердце.

— Боже мой! За что?

Люба рассмеялась.

— Кто ж его знает за что. Пьяный… Поди спроси, он и сам не помнит. Зарубил, и все… Дверь за мной закройте, чтобы комары не налетели, вон дождь собирается.

И ушла в дом с ведром, полным белья, покачивая бедрами и распевая:

Ай дождик нипочем.

Ай туфельки надену…

О НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ

1962 год. Летний вечер. Городская окраина. Отодвигаю занавеску — перед окном пустырь, у горизонта переходящий в колхозные овсы. Справа кладбище, слева дымят трубы химического гиганта.

Между кладбищем, полями и моей блочной пятиэтажкой мусорные бачки — к ним от дома протоптана пыльная дорожка. Унылость пейзажа сравнима, может быть, только с гнусностью настроения. В этой тоскливой провинции уже бесславно прожиты первые тридцать лет, осталось еще столько же, и все… Над кладбищем кружится стая нахальных беспородных голубей. Скука, скука, скука…

Ходики кукуют восемь часов, в это время из подъезда выходит сосед Бобка и по тропе направляется к мусорным бачкам. В руках у него таз с отходами.

Бобка — урод. Он одновременно горбат, хром и косоглаз. Мокрый рот полуоткрыт, так что постоянно виден частокол кривых зубов. На лице печать дауна. Голова покрыта свалявшимся рыжим пухом. И все это вместе, весь Бобка от пят до лысеющей макушки, метр сорок.

Любой, самый ничтожный человек рядом с Бобкой ощущает свою полноценность. Может быть, тайный промысел Создателя в том и состоит, что, давая жизнь уродам. Он облегчает ее остальным. Не исключено.

Сегодня, в наши просвященные времена, таких, как Бобка, называют инвалидами детства. Их публично жалеют, для них учреждают благотворительные фонды. Иногда даже показывают по телевизору в программе под названием «Милосердие» или «Шок-шоу». Во времена же моей молодости Бобка был городским дурачком, и больше ничего. Никто его не жалел, никто не учреждал фонды, никто не называл инвалидом детства. Получил пенсию — и отвали, не уродуй пейзаж. По телевизору вместо Бобки каждый день показывали артиста Магомаева. Кому интересна жизнь придурка? Только когда въехал в этот дом и стал соседом городского дурачка, я узнал, что Бобка женат. Кто бы мог подумать?!

Жена Бобки выше его на голову, но, под стать супругу, выглядит такой же идиоткой. Она тоже припадает на ногу, но на левую, а Бобка на правую. И горб у Бобки сзади, а у супруги спереди. Тот же полуоткрытый, мокрый рот, тот же даун. И глаза в разные стороны.

Сейчас, в походе к мусорным ящикам, Бобкина дама сердца сопровождает избранника, рукой нежнейше обвивая тело супруга в районе горба, там, где предположительно должна находиться его талия… И так оба они, переваливаясь с боку на бок и извиваясь, потому что амплитуда хромающих тел не совпадает, удаляются навстречу закатному солнцу.

Совершая таким образом свой вечерний променад и не подозревая, что за ним наблюдают, этот урод Бобка через каждый десяток шагов останавливается и обменивается с любимой продолжительным и страстным поцелуем. Отцеловавшись, влюбленные продолжают движение до следующей остановки. И так много раз, поскольку путь до мусорных бачков далекий, а любовь уродов, видимо, сильна. Она, может быть, не так сильна, как прославленная любовь двух смазливых подростков из средневековой Вероны, — но что за подвиг полюбить юного красавца? А вот полюби-ка ты Бобку…

Я рассуждаю таким образом, а «молодые» тем временем освободились от мусора и, будучи в полной уверенности, что их никто не видит, начинают игрища.

Это уже интересно. Беру бинокль, и что же я вижу? На моих глазах между кладбищем, химкомбинатом и мусорными бачками силами двух уродов натурально разыгрываются сюжеты из райских кущ.

По правилам жанра Бобкина супруга резво бегает вокруг избранника своего сердца, как молодая козочка… Отбежит, остановится и, повернувшись к любимому, бросает на него горячие, призывные взгляды, как бы приглашая, дескать, «а ну-ка догони!..». Бобка же нетороплив и солиден. К шалостям супруги снисходителен…

«Ах ты моя баловница!..» — видимо, говорит он ей. Какие нежности мычат они друг другу своими лягушачьими ртами, трудно вообразить.

Шутливо хлопая супругу по плоскому заду, Бобка что-то выговаривает ей, как озорному ребенку, про себя, вероятно, думая: «Огневая у меня девка!»

Этого мало. Под конец Бобка откладывает таз в сторону, и влюбленные дурачки уже обстоятельно и надолго сливаются в страстном поцелуе…

Ну что ты скажешь? Несчастные уроды целуются, милуются и вообще выглядят совершенно счастливыми, в то время как полноценные граждане буквально дохнут от тоски и одиночества. Справедливо ли это?

Откладываю бинокль, иду спать.

ВОСХОЖДЕНИЕ ПРАВЕДНИЦЫ ИЛИКАНИДЫ

Когда на валютном счету Евгения Андреевича Пуртова пошел двадцать шестой миллион, его жена Виктория Алексеевна поверила в Бога. Бог представлялся ей печальным и очень худым. Ощутив прилив религиозного чувства, Виктория Алексеевна без промедления поехала в Никольский собор, где долго и усердно крестилась перед золотой иконой, понравившейся ей больше других, потому что Бог на ней был одет и смотрел прямо в глаза Виктории Алексеевны строгим взглядом. Под конец она прослезилась и воском испортила новый костюм от Готье, но не огорчилась. «Какая чепуха!» — подумала она. А горничная все ахала и причитала, оттирая с юбки несмываемые пятна.

Дальнейший путь Виктории Алексеевны к Богу был полон испытаний и тревог. Поначалу она пожертвовала тысячу баксов на Свято-Троицкий собор, завела в доме иконостас, стала поститься и посещать церковь, строго требуя того же от прислуги. Затем настояла на том, чтобы муж вытравил неприличные татуировки на видных местах, после чего совершила паломничество в Святую землю и там приняла крещение новым, истинно христианским именем Иликанида. Крестильную иконку в виде медальона, заключенную в простенький, шестидесятикаратный оклад, специально изготовленный по ее заказу, с тех пор не снимала. Домой вернулась наполненная и просветленная.

Теперь, когда гувернантки по утрам приводили дочь, осеняла ребенка крестным знамением, кротко приговаривая: «Храни тебя Господь!» Воспитателей обязала читать ребенку Библию.

Укрепившись в вере, Виктория-Иликанида испытала непреодолимое желание делать добро. Захотелось, сидя у изголовья тяжелобольного, менять ему компрессы или одаривать малолетних сирот… Хотелось жалеть, сострадать и возлюбить врага своего, как самого себя, но врагов у праведницы Иликаниды не было, а люди вокруг роились корыстные и алчные, ни жалости, ни сострадания не вызывающие.

С пониманием относясь к нравственным исканиям жены, Евгений Андреевич пытался устроить супругу посудомойкой в благотворительную столовую, открытую работниками дипломатического корпуса, но туда допускали благотворителей рангом не ниже жен вице-консулов стран дальнего зарубежья. Исключение не сделали даже для Иликаниды.

Тогда обратились к прачке Алевтине, у которой была куча многодетной родни, и несколько дней спустя на скромной дворницкой «Волге» Иликанида поехала куда-то на окраину, где проживал бедный Алевтинин племянник. Там её ожидал накрытый стол и празднично одетые домочадцы. Хозяин дома учтиво раскланивался, называя Иликаниду «мадам», и почему-то громко щелкал каблуками. Пахло от него водкой и еще какой-то дрянью. Иликанида оставила стодолларовую бумажку и уехала неудовлетворенная, а на следующий день подарила массажистке прошлогоднюю шубу, но это принесло лишь новые огорчения — через неделю она увидела подарок на аукционе. Рядом красовалась табличка: «Лот 64. Канадский соболь. Мезон Суаре от-кутюр». Оскорбленная, Иликанида строго выговорила аукционера за обман — соболь был норвежский — и покинула аукцион. Массажистка получила расчет.

Грубые, недобрые люди смыкали кольцо окружения вокруг Иликаниды, но она, как обыкновенная прихожанка, продолжала ходить в церковь, безропотно принимая удары судьбы, и Господь отметил Свою смиренную дочь: нечаянная радость явилась после литургии в Светлое Христово воскресенье. Храм был полон прихожан, читали акафист. Иликанида уже направилась к выходу, осушая слезы, но что-то остановило ее.

— Да пребудет благо-о-е твое-е-е! — пропел в голове Иликаниды ангельский голос. Она подняла глаза, «благое» предстало в виде старушки.

«Оно!» — громом поразило Иликаниду.

Старушка была маленькая, отчего казалась еще несчастней. И одета была, как и подобает верующей прихожанке, бедно, но чисто и аккуратно. Скромно опущенные глаза светились кротостью. Покупая свечу, старушка долго считала медяки, потом отошла к иконе Николая Чудотворца.

Как будто чья-то рука подтолкнула Иликаниду.

— Христос воскрес! — сказала она, подходя к старушке.

— Воистину воскрес.

Они трижды поцеловались. Волна нежности окатила Иликаниду. Ночью ей приснился белый человек с цветком в руке.

«Моя душевная подружка» — так называла Иликанида свою новую знакомую Антонину Арсеньевну, лаская и одаривая старушку.

«Не от меня, от Бога… Все в руках Господних», — приговаривала она, не желая слушать слова благодарности.

Антонина Арсеньевна платила ей искренностью и пониманием. Совсем простая женщина, она удивительно тонко чувствовала мятущуюся душу Иликаниды…

«Бог тебя отблагодарит», — говорила она, называя Иликаниду милой и доченькой. В храме и на крестном ходе они всегда были рядом, уходили под руку. Иликанида подвозила старушку к угрюмому серому дому, где она жила с многочисленным семейством дочери, потом ехала домой. Про семью Антонины Арсеньевны говорила неохотно. На вопросы о родственниках вздыхала: «Господь им судья!» Про зятя сказала: «Пьет, сердечный…»

Столько в этих простых словах было горького смирения, что Иликанида в приливе чувств сняла с себя заветную иконку и, не слушая возражений, надела на старушку. И ни тени сожаления. Ночью ей приснился ангел.

Счастье делания добра поглотило Иликаниду без остатка. Подтверждением тому список ее благодеяний, составленный бухгалтером Орловичем сугубо по его собственной инициативе. Список включал одних только денежных пожертвований на праздники, дни рождения и именины на сумму более чем семь тысяч шестьсот пятьдесят американских долларов. Одежды верхней всего четырнадцать единиц плюс норковый палантин. И нижней более сорока предметов. Товаров личной гигиены, косметики, а также предметов религиозной атрибутики, включая книги, кресты и свечки, всего на сумму более одной тысячи американских долларов… И многое, многое другое.

На Вербное воскресенье Антонина Арсеньевна появилась в храме в сопровождении девушки.

— Внуча моя, — ласково представила старушка. — Катюша.

— Какая милая…

Застенчиво пряча глаза, девочка прижималась к бабушке. Растроганная Иликанида сняла с руки и подарила Катюше колечко от Живанши. Той ночью ей приснился высокий мужчина с голубем на плече.

Проснулась как от толчка. На часах три, за окном молодая луна. Накинув шаль, она вышла в парк. Сквозь кроны деревьев видны были фигуры охранников и белокаменная часовня, поставленная по распоряжению Иликаниды в центре парка. Она вошла в часовню. Неровный свет лампады на ликах святых…

«Да пребудет всеблаго-о-е-е!..» — пропел хор ангелов в ее душе.

В порыве чувств она опустилась на колени, слезы оросили каменный пол… В тот самый миг большая птица с шумом взлетела с дерева, стоящего неподалеку, и праведница Иликанида отчетливо услышала слово «сотворит», произнесенное кем-то в ночной тишине.

Она помчалась к телефону, торопясь поделиться пережитым с душевной подругой.

Телефон долго не отвечал… Наконец сонный голос внучки спросил:

— Чего надо?

На просьбу позвать Антонину Арсеньевну в трубке надолго установилась тишина, потом кто-то чертыхнулся. Затем вдали, вероятно в соседней комнате, послышались голоса:

— …Чего разоралась?.. Кто еще?..

— Кто-кто — конь в пальто! Богачке твоей придурочной не спится… бери трубку…

Тон внучки неприятно резанул Иликаниду, но то, что она услышала потом, повергло ее в шок. Знакомый, но непривычно резкий, сварливый голос Антонины Арсеньевны сказал:

— Заткнись, дура!.. Потерпишь, не развалишься…

Внучка отвечала что-то невнятное, и снова прозвучал тот же голос:

— Не плюй в колодец!.. Расплевалась!.. Ничего не известно, может, еще и тебе пригодится эта косоротая б… — И тут Антонина Арсеньевна произнесла слово, которое часто употребляли грузчики из того мебельного магазина, где праведница Иликанида в молодости работала кассиршей. Потом кто-то шикнул, в трубке брякнуло… Затем в телефоне раздался елейный голос старушки:

— Алё-ё, доченька, милая?..

Виктория отбросила трубку, будто змею. Голова кружилась, сердце отчетливо билось в груди… «Косоротая, косоротая!..» — стучало в висках. Оскорбительнее всего было то, что у Иликаниды действительно был слегка асимметричный рот, что, как уверял стилист Вадик, придает лицу неординарность и аристократизм.

«Косоротая!..» Она проплакала всю ночь, к завтраку вышла в два часа бледная. Вызвали профессора Штеймана. Он сделал кардиограмму, дал Иликаниде успокоительное и уложил в постель. Весь вечер она не выходила из дома, Антонина Арсеньевна даже не позвонила.

На следующий день в храме, превозмогая неловкость, Иликанида подошла к Антонине Арсеньевне.

— У меня к вам нет никаких претензий, — с дрожью в голосе сказала она. — Об одном прощу: верните иконку, она мне дорога как… — Иликанида замешкалась, сразу не находя подходящее слово, подняла глаза… и тут же схлопотала под нос кукиш, свернутый сухонькой рукой Антонины Арсеньевны.

— Вот тебе, а не иконку! — сказала старушка с дерзким весельем в голосе. — Нашла дуру! — пробормотала «прости, Господи» и ушла не оглядываясь.

Вечером у Иликаниды случился нервный срыв, и она улетела лечиться на Азорские острова, где приняла религию Истинно христианского братства живого Бога, Всеблагого Салеха Бартоломея. Домой вернулась наполненная и просветленная.

ПОСМЕРТНАЯ ЗАПИСКА ТЕЛЕЗРИТЕЛЯ

Авторитетно свидетельствую: жизнь скучна и уныла. Полвека я занимаюсь этим безрадостным делом и за все эти годы не стал очевидцем ни одного природного катаклизма или катастрофы, не считая прорыва городской канализации.

Тоска.

Среди моих многочисленных знакомых нет ни одного серийного убийцы, совратителя малолетних или сексуального маньяка.

Стыдно признаться, но никто из моих друзей не изнасиловал собственную дочь.

Коррумпированные политики, воры, террористы, сектанты, проститутки, биржевые спекулянты, наркобароны, сутенеры, мерзкие жиголо обтяпывают свои грязные делишки в далеких, недоступных для меня сумрачных углах.

Жизнь спортсменов международного класса, топ-моделей и звезд шоу-бизнеса тоже остается для меня загадкой. Никого из них я ни разу не встретил ни на улице, ни в магазине, ни в метро.

Живу как в темном лесу.

Чем может закончиться такая жизнь, нетрудно догадаться.

О СУДЬБЕ

Юмористов не люблю. Тут меня, конечно, осудят…

С одним таким юмористом я работал на ударной стройке, когда мы еще коммунизм строили. Этот остряк носил как раз очень подходящую к нему фамилию Наглюков, а звали его Юра, и был он большой шутник. То незаметно прицепит презерватив за спину нормировщице Вале, и она целый день ходит с ним по стройке, веселя окружающих. То пририсует усы бетонщику, пока он в ожидании раствора дремлет возле своей бетономешалки… Ну и, конечно, анекдоты. У этого Наглюкова была даже специальная книжечка, куда он записывал анекдоты, чтобы смешить ими товарищей по работе. Чем он и занимался постоянно.

Одновременно с Юрием Наглюковым на этой же стройке работал один очень серьезный пожилой крановщик Леонтий Андреевич.

А было так, что в обеденный перерыв жена Леонтия Андреевича принесла ему обед. Как раз в то время, когда все уже поели и, развалившись на строительных лесах под летним солнышком, слушали треп Наглюкова. Никому никакого дела нет до Леонтия Андреевича и его довольно непривлекательной супруги. Но вдруг Наглюков прерывает анекдот на полуслове и заговорщицкими жестами приглашает слушателей полюбоваться на крановщика и его жену, стоящих в отдалении под краном. Все поворачиваются и видят крановщика, нежно целующего ручку супруги, видимо в знак благодарности за принесенный обед, а жена как будто даже слегка смущена таким проявлением внимания.

При этом оба настолько поглощены друг другом, что не замечают устремленных на них взглядов.

Что же делает в этой ситуации наш шутник? Он окликает крановщика:

— Леонтий! — зовет Наглюков.

Крановщик отрывает губы от ручки супруги и поворачивается на зов.

— А теперь меня поцелуй, дорогой! — кричит Юра, после чего разворачивается спиной и, сдернув штаны, обнажает задницу.

Сцена сопровождается веселым хохотом присутствующих. Смеются все, кроме Леонтия Андреевича. Лицо его начинает некрасиво дергаться, скулы белеют. Он отстраняет жену, которая что-то пытается ему втолковать, и, прихватив лежащий рядом лом, взбегает на леса.

И тут начинается уморительная погоня по строительным лесам, сопровождаемая непрекращающимся хохотом всех, кто наблюдает эту сцену. Беглец и преследователь носятся по этажам, при этом ловкий Наглюков ухитряется еще и подзадоривать Леонтия Андреевича разными шуточками, вроде того что, дескать, не слишком ли торопится он воспользоваться предложением Юры…

В общем, все веселятся от души вплоть до той минуты, когда Наглюков запутывается в какой-то проволоке. Он запутался, а крановщик как раз проявил известную сноровку и настиг его. Тогда Юра делает мощный рывок, но падает, а Леонтий Андреевич заносит над ним лом и попадает как раз по голове… так что во все стороны летят брызги, будто он саданул по арбузу. Только в отличие от арбуза брызги теплые — некоторые почувствовали это потому, что капли попали им на лицо и другие открытые участки тела.

Смех, естественно, смолкает, поскольку уже не до шуток, а Леонтий Андреевич тяжело дышит, видимо утомленный погоней по лесам.

Тут, конечно, милиция, «неотложка», но… дело сделано, время назад не отмотаешь. Остается только сожалеть о неудавшемся юмористе и удивляться жестокой фантазии провидения: живет человек, шутит, строит рожи… и вот уже нет его. А этот только что галантно целовал даме ручку, а через минуту он уже убийца, преступник, и сидеть ему в тюрьме не пересидеть. Жена его умирает от горя, а престарелую мать погибшего шутника разбивает паралич…

Для безучастного сострадания в подобных случаях принято употреблять леденящее душу слово «судьба». Что я и делаю с отвращением: «Судьба, господа», — пойдите поспорьте с ней.

У ИСТОКА

«В деревню Волговерховье едет патриарх всея Руси». Благая весть явилась как дуновение ангела — непонятно как и неизвестно откуда. Сейчас же последовали чудеса.

Точно с неба свалился бульдозер с прицепом гравия и засыпал две злополучные ямы, делавшие дорогу в деревню непригодной для движения транспорта.

Не успел стихнуть рокот бульдозера, как, шурша по свежему гравию, в деревню въехали два «мерседеса». Из машин вышли несколько начальственных фигур. Окинув взглядом исток, лес и заколоченную церковь, одиноко стоящую на пригорке, фигуры о чем-то посовещались и уехали, провожаемые робкими взглядами поселян.

Прошла неделя, патриарх не явился, но чудеса продолжались — возле магазина поставили общественный туалет.

Сколоченный из отличной необрезной доски туалет был выполнен в архитектурном стиле, широко известном в швейцарских Альпах под названием «шале». Неподалеку от туалета расположили мусорные ящики, а в магазин завезли диковинные продукты, среди которых особенно выделялась китайская вермишель быстрого приготовления, рассеявшая последние сомнения, — маловеры, утверждавшие, что «в гробу патриарх видел Волговерховье», притихли. Стало ясно — приедет.

Еще две недели прошли в напряженном ожидании. Встречать патриарха народ собирался каждое воскресенье. Сидели на пригорке у церкви и ждали.

Настало третье воскресенье, солнце взошло как обычно. Прошла утренняя дойка, и тут за лесом послышался треск мотора, на дороге показался мопед почтальона Ковалова.

— Сегодня ждите, — сообщил Ковалов. — Точно прибудет.

Вслед за Коваловым появился Сергей Фокин — местный краевед и добровольный хранитель полуразрушенного храма, доставшегося ветхой деревеньке в наследство от тех времен, когда у истока действовал монастырь Святой Ольги, а в самом Волговерховье были маслобойня, кузница, почта и другие блага цивилизации.

Потом времена изменились, монастырь переименовали в сельхозартель, утварь вывезли, церковь заколотили. Маслобойня и почта исчезли сами собой, так что ко времени визита патриарха в деревне оставались две действующие достопримечательности: исток великой реки, укрытый часовней, и московский писатель-юморист, купивший под дачу старый поповский дом, стоящий напротив храма.

Пространство между истоком, церковью, новым туалетом и писательским домом как раз и образовывало поляну, на которой взволнованные селяне ожидали гостей.

— Доброго здоровья! — приветствовали они подошедшего краеведа.

Фокин молча проследовал к дому писателя. В руках его была картонная папка, и по всему видно было, что визит не праздный. Писатель, как обычно, сидел на веранде, откуда, как с командного пункта, обозревались стратегические просторы Валдая, и строчил на машинке.

— Какие новости? — поинтересовался он, не отрываясь от работы.

— Едет, — сказал Фокин.

Писатель издал загадочное «хм», напечатал точку и снял очки.

— Ну и какие проблемы?

— Просьба у меня, Борисович, — сказал краевед, открывая папку. — Я тут петицию накропал.

— Патриарху?

— Патриарху. Насчет храма, а то рухнет, не ровен час.

— Рухнуть может, — согласился писатель, — надел очки и углубился в изучение документа, время от времени вздыхая каким-то своим мыслям.

— Плохо? — поинтересовался Фокин.

Писатель покачал головой.

— Длинно, брат. Начальству надо писать коротко и определенно, а ты размазываешь сопли по столу — кто когда ремонтировал да реставрировал. Много лишней информации. Пиши: храм ветшает, необходимо менять кровлю, остеклять окна, средств нет, прошу помочь материалами и деньгами. А история вопроса — все в корзину. И потом, что это за обращение: «Дорогой патриарх»?

— А как надо?

Писатель задумчиво почесал небритую щеку.

— Может, «ваше преосвященство»? Или «святейшество»?

Фокин повернулся к землякам, сидящим у церкви. На пригорке как раз шел оживленный спор — местный забулдыга Веня, сегодня неестественно трезвый, обличал начальство:

— Сейчас патриарх разберется тут с некоторыми!.. — злорадствовал пьяница. — Ох разберется!..

— На себя посмотри, алкаш, — отвечали деревенские.

Фокин вмешался в дискуссию.

— Кто у нас тут верующий? — спросил он. — Есть такие?..

Народ отозвался утвердительным гулом, верующими оказались все.

— Кто знает, как к патриарху обращаться?

Деревенские молча переглянулись.

— А как обращаться, «батюшка», ясно дело, — сказала старуха Ефремовна.

Фокин с досадой отмахнулся.

— Какой он тебе батюшка, старая дура!

— Ну вот что, давай сюда твою челобитную! — не выдержал писатель. Выдернул из машинки листок, заправил новый, пожевал губами, собираясь с мыслями. — Писать будем: «Уважаемый патриарх», — сказал сатирик и застрочил с невероятной скоростью, а когда кончил и поставил точку, раздался крик: «Едут!»

Деревенские встали, но… Приехал не патриарх, а автобус с учениками семинарии в сопровождении дьякона. Следом прикатили «мерседесы» с районными руководителями, «воронок» с милицией под началом полковника и три грузовика. Из грузовиков выскочили солдаты, зазвучали команды: «Становись! строиться!..»

Солдаты принялись строиться, рассыпаться, пересчитываться и проделывать прочие эволюции. Развернули полевую радиостанцию, по которой тотчас пришла секретная радиограмма, сообщавшая, что патриарх закусывает копченым угрем у командующего округом и что скоро будет.

Дело принимало нешуточный оборот. Напряжение нарастало. Уже никто не сидел, поляна возле церкви гудела… и так прошло еще два тревожных часа, в течение которых, не выдержав напряжения, «сломался» Веня — напился… Пьяный ходил среди толпы и пророчествовал:

— Перепадет тут некоторым! Ох перепадет!.. — и злорадно ухмылялся в сторону продавца Тихонова.

Венины угрозы не остались незамеченными, — переглянувшись с районным начальством, милицейский полковник указал глазами на Веню, после чего два плечистых милиционера отволокли «диссидента» в самую отдаленную баню и заперли там, несмотря на бурные протесты.

Пока Веня томился в заточении, а патриарх угощался копченым угрем, у истока Волги повышенным вниманием солдат и семинаристов пользовалась двадцатилетняя писательская дочка, разгуливающая по двору в шортах и майке с надписью «Red or dead», из-под которой на правом предплечье выглядывала зловещая татуировка.

Скованные воинским уставом солдаты издали пожирали глазами красавицу, тогда как семинаристы без стеснения толпились возле калитки и под предлогом «воды напиться» пялились на московскую девицу. Сообща выдули два ведра и пили бы еще, но утомленный шумом сатирик пробурчал:

— Надела бы ты юбку, Ксения!..

Девушка ушла в дом, паломники успокоились и переключились на туалет. Но с туалетом дело обстояло хуже, чем с писательской дочкой, поскольку поставлен домик был не над ямой, а прямо на земле, отчего из-под дощатых стен вскоре потекли зловонные ручьи, по виду напоминавшие потоки лавы, вытекающие из жерла вулкана.

Милицейский полковник поморщился и уже открыл было рот, чтобы отдать очередное распоряжение, но не успел — небеса разверзлись, и из-за леса вылетел вертолет.

Грохоча и изрыгая дым, вертолет сделал два круга и завис над поляной. Откуда-то полетели камни, гонимые вертолетным ураганом. Земля затряслась, закачались стены церкви, задребезжали оконные стекла, горячие керосиновые выхлопы ударили с неба. Казалось, наступил конец света, народ бросился врассыпную. Не поддался общей панике лишь милицейский полковник — мужественно стоял в эпицентре смерча и, придерживая фуражку, продолжал отдавать распоряжения.

Наконец вертолет сел. Грохот и свист прекратились, народ отдышался и потянулся к поляне, не решаясь подойти близко.

А у вертолета уже суетились люди в форме — открыли дверцу, откинули лесенку… Полыхнули генеральские лампасы, блики от золотых погон рассыпались на тысячи лучей.

— Господи!.. — простонал женский голос в толпе.

И тут появился патриарх. На поляне воцарилась напряженная тишина. Напряжение передалось скотине — в коровнике заревели бычки, залаяли по деревне собаки. Где-то вдалеке в неурочное время закричал петух… Начальство встрепенулось, будто разбуженное боевой трубой, — вновь зазвучали распоряжения… Командиры зачем-то принялись пересчитывать личный состав. Развернули хоругви, регент ударил в камертон, семинаристы грянули: «Благослови, владыко!..», и крестный ход начался.

Звуки хора докатились до тихоновской бани, где в заточении томился Веня, отчего диссидент возбудился и на всю деревню заголосил проклятья и нецензурную брань в адрес земляков, называя их фашистами, суками погаными, падлами и почему-то пидарасами, что было явным наветом…

Как ни старались семинаристы пением заглушить вопли «узника совести» — тщетно. Венины обличения вплетались в голоса певчих, рев бычков, лай собак и вместе с этим хором далеко разносились по Валдаю, тревожа зверей в окрестных лесах.

…Крестный ход проследовал мимо церкви, туалета, писательского дома и по деревянным мосткам удалился к истоку.

Площадь опустела, лишь писатель продолжал трещать на машинке да краевед Фокин на ступенях церкви нервно перебирал бумаги.

— А ты чего тут? — удивился писатель. — Беги вручай свою петицию. Упустишь момент.

— Не упущу, — зябко потирая руки, заверил краевед. — Как в храм пойдет, тут я ему и вручу.

Писатель вздохнул каким-то своим мыслям и продолжил работу.

Пение оборвалось внезапно, и тотчас завертелись винты вертолета. Церемония окончилась, площадь заполнилась народом. Затарахтели двигатели машин, послышались команды военных и распоряжения милицейского полковника… Затем все звуки утонули в грохоте вертолета, и патриарха не стало. Ни храм, ни туалет, ни магазин с китайской вермишелью не посетил — улетел с генералами. Начальство тоже укатило на «мерседесах». Следом уехали солдаты и семинаристы. Народ разошелся по домам. Диссидента Веню выпустили из заточения, и он на несколько дней впал в беспробудное пьянство. Туалет-шале с душой вулкана остался стоять на вечные времена как немой свидетель славных дней в истории Волговерховья.

Стоит он и поныне.

«ЧУДЕН ДНЕПР ПРИ ТИХОЙ ПОГОДЕ»

Мне пятнадцать лет. За лень и неспособность выгнан из школы и теперь копаю траншеи на ударной стройке химического гиганта. Только что научился бренчать на гитаре и насвистывать с переливом. Вечером свиданка с такой же двоечницей, как и я, — «танцы, шманцы, обжиманцы…» Легкость в мыслях необыкновенная, настроение отличное!

В грязной своей спецухе тороплюсь с обеденного перерыва. Разумеется, опаздываю. За триста метров до проходной пробегаю мимо нищей старухи, тихо стонущей на крыльце магазина. Старуху бьет трясучка. Память запечатлевает дрожащую руку, протянутую за подаянием. Бегу, не сбавляя скорость. Между тем образ трясущейся старухи не выходит из головы.

— Пижон! — говорю сам себе. — В кармане бренчит куча бесполезных медяков… И что не отдать несчастной женщине? Жлоб!

— Нет, не жлоб! — отвечаю себе же. — Просто не сообразил, реакции не хватило.

Ноги тем временем продолжают работать.

— А слабо́ вернуться? — не умолкает совестливая половина души.

— Так ведь опаздываю!.. Опять начальство вонять будет…

— Будет, — соглашается совесть, — вот ты и пострадай за доброту.

Замедляю бег, начинаю договариваться. Аргументы, как обычно в подобных дискуссиях, антиханжеские:

— Подумаешь «подвиг»!..

— Тем более вернись.

— Да ведь опаздываю, мать твою!..

— А еще Достоевского читал!.. — вздыхает совесть.

— В школе проходил.

— Вот именно: «Чуден Днепр при тихой погоде…» небось помнишь?

— Помню.

— А как бедному человеку подать — так сразу тысячи отговорок. Не стыдно? Здоровый такой кобелина!..

— Ну и что? Ну «чуден Днепр…», что ж я, теперь из-за этого на работу должен опаздывать и втык получать?

При этом так распаляюсь, что сам себе объявляю ультиматум:

— В общем, вот тебе мое последнее слово, — говорю. — Если ты человек, а не жлоб — вернись!

А я уже у проходной…

И никто не видел и не оценил… Вернулся. Протягиваю в трясущуюся руку мелочь, и что же я вижу? Получив медяки, старушенция перестает трястись и стонать. Она деловито высыпает мелочь куда-то себе в лохмотья, не сказав даже «спасибо», так что каждому идиоту ясно — никакая это не несчастная старушка, а совсем наоборот — опухшая от пьянства здоровая баба… Мой же порыв оказывается не благородным, а глупее глупого.

— Вот на таких лохов они и рассчитывают, — говорю себе и уже никуда не тороплюсь.

Разумеется, опоздал и получил причитающийся по такому случаю пистон.

— Ну что, придурок? — спрашиваю своего совестливого оппонента. — Ты этого хотел?

И что же отвечает мне этот ханжа?

— Да, — говорит. — Такая у тебя планида, таков твой крест.

— Что-о-о?!

— А ты как думал? Ты, — говорит, — на работу опоздай, а может, и вовсе наплюй на нее, к чертовой матери, а копеечку нищему подай. Такое у тебя, — говорит, — историческое предназначение, иначе какой же ты после этого великий народ?

— Так ведь обман сплошной! — кричу.

— А что не обман? — злорадствует душа. — Посмотри вокруг, олух!

Обернулся я и увидел, что нет в жизни правды, а, наоборот, сплошное кидалово, где каждый норовит ободрать да объегорить! И такая тоска меня взяла!.. Наливай!

ДЕЛО БЫЛО ВО ФЛОРЕНЦИИ

На ужин подали по литру «кьянти» на четверых. Вполглотка прикончив бутылку, Геннадий Иванович и примкнувший к нему «молодой Володя» вышли из отеля, но, кроме густого тумана, не увидели вокруг себя ничего.

— Эх ма… — вздохнул Геннадий Иванович, — чего-то мне хочется, а чего, не пойму.

Хотелось выпить. За две недели иностранного туризма припасы спиртного, вывезенные из Союза, были уничтожены до капли. Матрешки, икра и занесенные в декларацию часы проданы и пропиты. Тридцать шесть долларов, выданных на две недели туризма, потрачены до последнего цента.

Между тем «трубы горят», а итальянский туман лишь усугубляет грусть. Перебрав возможные варианты, друзья пришли к выводу, что последний шанс — это чекушка «Столичной», которая, они точно знали, имеется у Лидии Теодоровны — пожилой молчаливой женщины в толстых, как иллюминаторы, очках.

Сутулая и бесформенная, Лидия Теодоровна была настолько блеклым, тусклым и серым существом, что ни одна компания из тех, на которые разбилась советская туристическая группа, путешествующая по Италии, не приняла ее к себе. Так она и высвечивала «одна всю дорогу» в неизменных босоножках и драповом пальто с облезлыми чернобурками и на теплоходе, и на экскурсиях, привлекая внимание земляков лишь безобразностью и скупостью.

— Этого «малыша» она хочет в Пизе выменять на дубленку, — сообщил Володя, — ни за что не отдаст.

— Будем посмотреть, — возразил Геннадий Иванович, как работник райкома принявший на себя руководство операцией. — Не строилось еще крепостей, которых не брали большевики. Главное в нашем деле — установить приоритеты.

План действий по захвату чекушки отрабатывался до мельчайших деталей. В «дело» была приглашена напарница Теодоровны по комнате Наташа — толстая, добродушная женщина.

— Ты ей скажи, так, мол, и так… ребята приглашают посидеть… может, в картишки сгоняем, — поучал Наташу Геннадий Иванович.

— Приведу, — пообещала Наташа.

Итак, туманным декабрьским вечером в столице Тосканы, во флорентийском отеле «Конкорд», что на Виа Генуя, в номере 314, за карточный стол уселись четверо.

— На что играть будем, девочки? — сдавая карты, спросил Геннадий Иванович. — За «так» играть — даром пальцы стирать.

Лидия Теодоровна с подозрением посмотрела на партнеров.

— Я имею в виду что? На щелбаны или еще на что-нибудь в этом духе, — строго по сценарию отыграл Геннадий Иванович (учитывая скупость и подозрительность Теодоровны, втягивать в сделку ее следовало осторожно, не путая).

— А можно на раздевание, — предложил Володя.

— Отличная мысль, молодец Владимир! — весьма натурально оживился Геннадий Иванович, — не на валюту же, действительно, играть…

Удостоверившись, что на ее кровные лиры никто не покушается, Теодоровна успокоилась, но играть на раздевание тоже не соглашалась.

— Мы же не до конца, — уговаривал ее Геннадий Иванович, — до трусов, не больше… ну что тут такого, Лидочка… Лидуня… — Он ласково погладил ее по сутулой спине.

Геннадий Иванович представлял собой тип мужчины в высшей степени привлекательный — Теодоровна подумала и согласилась.

Первым, как и договаривались, проиграл Геннадий Иванович. Лидия Теодоровна удовлетворенно хихикала, глядя на раздетого мужчину, не подозревая, какая западня втягивает ее в свои сети.

Вторым продул молодой Володя.

— Давай, молодой, сымай штаны… живо! — громко кричал Геннадий Иванович.

Смех и веселье из 314 номера разносились далеко по всему этажу отеля. В третьей партии везение изменило Лидии Теодоровне. Дважды она прикупала мелочь, а отдавала козырей. Под конец партии, с королем и двумя девятками на руках, она потянула от Геннадия Ивановича двух валетов, Володя зашел с дамы, она покрыла тузом. Володя сбросил двух тузов и вышел из игры. Оставшись с Геннадием Ивановичем, женщина подумала и пошла с валетов. Противник спокойно покрыл козырными восмеркой и дамой и поднял руки.

— Я все!..

Игра окончилась.

— Ну что ж, Лидуся, будем раздеваться, — хлопнув себя по голым коленкам, сказал Геннадий Иванович, — долг платежом красен.

Теодоровна захихикала, отрицательно качая головой. Товарищи по игре тоже посмеялись, но остались тверды.

— Лидуся… — Геннадий Иванович сделал приглашающий жест, — долг чести.

— Ну что вы, ребята…

— Лидочка, ты нас поражаешь до глубины души!.. Как же так, мы договорились… Что ж ты думаешь, мне приятно сидеть в таком виде? Вон и Владимир весь в пупырышках… Нет уж, Лидунчик, мы так не договаривались… вот сюда складывай вещички, чтобы не помялись, давай я за тобой поухаживаю… — И Геннадий Иванович встал с явным намерением помочь Лидии Теодоровне раздеться. Женщина вскочила, руками прикрывая застежки у кофты. — Лидуся! Как это понимать?

Теодоровна молчала, намертво вцепившись в кофточку.

— Значит, раздеваться отказывается? — уточнил Геннадий Иванович.

Она только сильнее сжимала кулаки. Видно было, что даже мысль о необходимости обнажиться перед мужчинами приводит Лидию Теодоровну в панический ужас.

— Tа-а-ак… что будем делать? Рассчитываться-то надо, долг чести, это же не шутки, Лидуся…

— Я — заслуженная учительница РСФСР и не буду раздеваться… — прошептала Теодоровна.

Мужчины переглянулись, напряжение усиливалось.

— Значит, такое дело, — сказал Геннадий Иванович с интонацией человека, внезапно озаренного счастливой мыслью, — я человек прямой, никаких политесов не признаю, скажу тебе, Лидия, откровенно, как член партии, — мы тебя уважаем именно как культурного человека! Я правильно говорю?

Товарищи подтвердили.

— Поэтому я так тебе скажу, — продолжил Геннадий Иванович, — отдаешь нам малыша, и расходимся по-хорошему, — и рубанул воздух кулаком, дескать, где наше не пропадало.

— Какого «малыша»? — не сразу сообразила женщина.

— Ну, какого-какого? Этого… — Геннадий Иванович щелкнул себя пальцем по горлу.

Лидия Теодоровна медленно встала. По лицу ее пошли белые и багровые пятна. Мертвая тишина установилась в комнате.

Туманная флорентийская ночь стала свидетелем того, как дрожащие руки Лидии Теодоровны принялись расстегивать кофточку, обнажая перед остолбеневшими игроками дряблую грудь и не вполне свежее дезабилье заслуженной учительницы РСФСР…

Опрокидывая стулья, заговорщики в ужасе бежали.

МОЙ МИЛЫЙ ДЯДЮШКА УЛИ

С другом моего детства Алтаном мы ездили туда каждый год. Туда, где расступается горный хребет Таар-Таа и зеленая как изумруд Омшарская долина стелется до горизонта, принимая в лучах закатного солнца длинные нефритовые тени гор и минаретов. Туда, где живет любимый дядюшка Алтана, наш милый дядюшка Улиазар — лучший из людей.

Детьми мы любили дядюшку Ули за бесконечную доброту и ласку. Когда стали взрослыми, полюбили еще и за мудрость — оказалось, что добрейший наш дядюшка знает все: про звезды на небе, про рыб в океане, про травы в полях… Но лучше всего на свете дядюшка Ули знал свою любимую Омшару.

В последние наши приезды он целыми днями сидел за компьютером, готовя к публикации сборник омшарского героического эпоса. Отвлекался лишь для того, чтобы поболтать о московских новостях и своей работе да приготовить чалкун-таг, которым угощал местную детвору.

«Каждый омшарец воин и поэт», — говорил дядюшка Ули.

То, что воины, было видно по гордой, совсем не стариковской осанке дядюшки. И по старинному ружью, висящему на стене его кабинета рядом с фотографиями университетских друзей.

На моей памяти дядюшка стрелял из этого ружья лишь трижды — когда у Алтана родился сын.

— Три выстрела знаменуют рождение омшарского мужчины, — объяснил дядюшка Ули. — Первый означает храбрость омшарца. Второй — гордость. Третий — честь омшарского воина.

— Воины — это понятно, а поэты? — подначивали мы дядюшку.

Дядюшка молча открыл книгу и прочитал:

О Омшара, моя возлюбленная!

Жена моя!

Мать моих детей — Омшара!

Суженая — Омшара!

Омшара моя, счастливая судьба —

изумрудная звезда Востока!..

Глаза его увлажнились.

— Ни один народ в мире не называет родину суженой. Для этого надо иметь такую родину, — сказал дядюшка Ули, окидывая взглядом изумрудную даль Таарского хребта. Помолчал и добавил: — И такой народ.

Книжку, переведенную дядюшкой Ули, я открываю на любой странице и читаю в минуты грусти:

…И тихой песни заунывный плач,

и стон полночной птицы

моя счастливая судьба — Омшара —

забыть мне не дает…

Потом появилась эта злосчастная статья в центральном литературном журнале.

«…Не понимаю провинциальную спесь омшарцев, — писал московский литератор. — С какой стати? Откуда это самоупоение? Может, омшарцы изобрели огонь? или порох? или хотя бы велосипед?..»

Автором статьи значился какой-то Александр Шарошко. Чем не угодили гордые омшарцы столичному балагуру?

После прочтения статьи дядюшка ничего не сказал — бросил журнал в угол и вышел из дома. На шумной рыночной площади он подобрал шелудивого уличного пса, привел во двор и посадил на цепь за домом.

— Тебя зовут Шарошко, — сказал дядюшка псу. — Это твое настоящее место.

Шарошко, ничего не понимая, завилял хвостом, а дядюшка Ули ушел в дом.

Без еды и питья Шарошко выл и скулил шесть суток, оглашая Омшарскую долину своими собачьими жалобами. Дядюшка Ули выходил из дома и спрашивал его:

— Не нравится, Шарошко?

Шарошко угодливо вилял хвостом, глядя на дядюшку мутными от страдания глазами.

Потом перестал выть — лежал, иногда вздрагивая опавшими боками. На седьмые сутки Шарошко издох. На закате. В предвечерних солнечных бликах, освещавших Омшарскую долину — изумрудную звезду Востока.

КАК Я СТАЛ ДИССИДЕНТОМ

Известно, что мама Сталина умерла от заражения крови. Уколола палец иглой и не смазала зеленкой. Вернее, смазала, но поздно, инфекция успела распространиться, и мать вождя умерла в страшных муках от заражения крови, болезни, как известно, неотвратимой, если вовремя не продезинфицировать царапину.

До сих пор не знаю, так ли было на самом деле, как мне, семилетнему, вдалбливали родители. Скорее всего, трагическая участь матери вождя призвана была, по их мнению, оказывать на меня воспитательное действие. В самом деле, если мать такого человека погибла, не обработав ранку, что же говорить о нас, грешных?

Так думал я, бегая по двору с другом детства Рафиком, пока не произошло следующее: Рафик упал, рассадил колено и заревел как белуга. Я, полный сострадания, успокаивал как мог. Рафик между тем, наревевшись всласть, утер сопли, зачерпнул пригоршню пыли и — о ужас! — вместо зеленки засыпал этой грязью кровавую ссадину. После чего, беспечный, припустил по улице как ни в чем не бывало.

Никакие мои увещевания на Рафика не подействовали, пример из биографии вождя вызвал лишь непочтительную ухмылку. Тогда, обидевшись за Сталина, я замолчал и стал ждать, когда Рафик умрет. Вечером я забрался на сарай, откуда хорошо был виден его дом, и, глядя на светящиеся окна, представлял, как корчится в муках друг, как раскаивается, что пренебрег моими советами, и как пытаются спасти его родители, но уже поздно.

Утром Рафик вышел во двор как ни в чем не бывало, без каких бы то ни было признаков близкой кончины, чем озадачил меня. Не умер он и через два дня, и через три… и вообще никогда. Нахально жил, не подозревая о моих переживаниях. Это как же следовало понимать: с одной стороны, безупречный авторитет Сталина, с другой — Рафик, живой и невредимый. Червь сомнения закрался в мою душу.

Обман!

Устои поколебались. С возрастом сомнения перешли в скепсис. Дальше — больше… Остановить лавину недоверия мне так и не удалось, и вот я здесь, среди вас.

Много воды утекло с тех пор, как Редьярд Киплинг написал знаменитые строки: «Запад есть запад, восток есть восток, и вместе им не сойтись».

ЧИТАЙТЕ КНИГУ МЕСЯЦА!

В «Поцелуе бабочки» всепобеждающая сила любви стирает границу между востоком и западом.

В сборнике Аркадия Тигая «Поцелуй бабочки» центральное место занимает «Китаёза» — рассказ, положенный в основу киноблокбастера «Поцелуй бабочки», главную роль в котором исполнил Сергей Безруков.

Таинственные исчезновения, шпионские игры, влиятельные бизнесмены, борьба спецслужб и жестокость международного синдиката китайской мафии, психологические кружева и вступающая в свои права любовь — в бестселлере «Поцелуй бабочки».

Аркадий Тигай — известный драматург и режиссер, среди его работ такие замечательные картины, как «Лох — победитель воды» с Сергеем Курехиным, «Горько!», «Окно в Париж», где Тигай выступил в соавторстве с Юрием Маминым. Первый же его кинематографический опыт — фильм «Король Лир» — вызвал широкий интерес на международных фестивалях и завоевал несколько престижных наград: главный приз МКФ в Тегеране, приз «Серебряный Хьюго» и диплом МКФ в Чикаго, золотая медаль МКФ в Милане.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

По техническим причинам разрядка заменена болдом (Прим. верстальщика)

Content

Аркадий Тигай
ПОЦЕЛУЙ БАБОЧКИ

«КИТАЁЗА» Рассказ для кино

КУВАЛДА И ТАНЯ Рассказ для кино

О ПРОСТОДУШИИ Маленький сценарий

ЗАПИСКИ МЕЧТАТЕЛЬНОЙ ВОРОНЫ

Счастье — это предвкушение завтрашнего дня

Что было до того

Об «активных» и «пассивных» в области, далекой от проблем сексуальных меньшинств

О свободе

В начале было слово…

О товарищах

Любовь

Для тех, кто понимает

Тот самый богатый, чьи удовольствия самые дешевые, —

Три напасти

«За» и «против»

Для тех, кто понимает

Здоровье — это когда каждый день болит в другом месте, —

Неприятности…

Мысли из «ящика»

«Свирь»

Для тех, кто понимает

О гармонии

Национальный характер — это что?

Братья-разбойники из Ловисы

О везении

Эффект «Дуэта» — «Ренуара»

Синдром Редькова

Головокружение

Роомассааре

Осколок империи

Смерть матроса

Спонсор Мишка

О горькой судьбе начальников

Бардак на Готланде

Гриша

Бессонные ночи на Борнхольме

Для тех, кто понимает

Женский бюст как пособие для эмпирического способа познания законов природы

Для тех, кто понимает

Для «чайников»: что такое «навтекс»

Вопросы и ответы

Умный и глупый

«Дурака учить — только член тупить», —

Храбрость как отсутствие воображения

Они нас любят

Расслабься и старайся получить удовольствие

Для тех, кто понимает

В лучах славы

Доверчивый господин Бестманн

Физкульт-привет, геноссе!

Там хорошо, где нас нет

Для «чайников»: что такое «непромоканец»

День, ночь, день…

В Голландию

Ян и Хан

Еще не утро

Новый «Магеллан»

Кстати о цивилизации

Лучшее образование дается в борьбе за выживание

Кале. В гости не напрашиваемся

Уроки английского в Истборне

Как меня подвел Айвазовский

Портсмут. Для тех, кто понимает

«Кто Трегъёр не видел, того Бог обидел!..» (Русская народная песня)

Инфаркт миокарда

Лабер-Врах

Обида как вернейшее средство для поглупения

Как сорвать аплодисменты

«Конфликт»

Подвиг

Терра инкогнито!

Кошачье царство

Приятного аппетита

Без комментариев

Маркус

Марина де Лагос

Пока ласковый теленок двух маток сосет, талантливый уже травку щиплет

«Какой русский не любит быстрой езды?»

Между Африкой и Европой

Сколько стоит море крови

Сын Альбиона

Тряпка как зеркало капитанской души

Как я защищал честь Родины

Альмери-Мар

Средство от ностальгии

Нечаянная радость в Гаручча…

Картахена

О счастливых

Счастливчик Ганс

Пол и Сюзен

О, Морейра!

Пальма-де-Мальорка

Встречи на берегу «австрийского моря»

Евангелие от Иуды давно написано

Якоря не оставляем!

Грасиас Виктория Гарсия

Как побороть жалость к самому себе

НАТАША

ОНА

БАБЫ-ДУРЫ

МОСКВА — СОФИЯ

ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ПОЭМА

«ЭРОТИЧЕСКИЕ ИГРЫ ПОД РУКОВОДСТВОМ ПРОФЕССОРА ВАЛЛЕНШТЕЙНА»

О НЕКОТОРЫХ ОСОБЕННОСТЯХ В ПОВЕДЕНИИ ФРАНЦУЗСКИХ БУЛЬДОГОВ

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ФИТИНГОФА

О ГРЕХЕ

О НЕСПРАВЕДЛИВОСТИ

ВОСХОЖДЕНИЕ ПРАВЕДНИЦЫ ИЛИКАНИДЫ

ПОСМЕРТНАЯ ЗАПИСКА ТЕЛЕЗРИТЕЛЯ

О СУДЬБЕ

У ИСТОКА

«ЧУДЕН ДНЕПР ПРИ ТИХОЙ ПОГОДЕ»

ДЕЛО БЫЛО ВО ФЛОРЕНЦИИ

МОЙ МИЛЫЙ ДЯДЮШКА УЛИ

КАК Я СТАЛ ДИССИДЕНТОМ

Примечания