Герман Нагаев

Казнен неопознанным… Повесть о Степане Халтурине

Глава первая

1

Широко, привольно катит свои воды красавица Вятка!

Высоко вздымается правый крутой берег. Его узкое, каменистое подножие отвесно уходит в темную глубокую воду. А за рекой — желтые солнечные плесы в зарослях ивняка, низкий обрывистый берег с ромашковыми лугами и леса, леса — без конца и края…

Река течет не быстро, и гладь ее ровная, спокойная. Видно, как купаются в ней легкие облака и лежит тяжелая тень высокого берега.

Если в утреннюю рань выбраться на лодке на середину реки и лечь на корму лицом вниз, то можно увидеть чистое песчаное дно и скользящих вниз по течению, свернувшихся кольцами, словно кованых из серебра, стерлядей.

Только на повороте река темнеет и морщится. Правый берег надвигается, нависает красными утесами. Но, минуя крутояр, река течет опять спокойно, размашисто. Высокий берег отдаляется, переходит в зеленые увалы, а то и совсем пропадает за лесом, спускающимся к самой воде.

По гребню тянется старинный Вятский тракт — большая проезжая дорога, изрытая колеями и колдобинами. По обеим сторонам тракта стоят вековые березы с густыми ветвистыми кронами и с корявыми, почерневшими от времени стволами.

С одной стороны тракта раскинулись крестьянские поля, как бы огороженные хвойными лесами, с другой — за сизой гладью реки — разлив тайги. Вдоль тракта, у могучих берез жмутся бедные деревушки с избами, крытыми соломой, с рябинами и черемухой у плетней да с «черными» банями на огородах. Кругом раздолье и тишина! Тишина устоявшаяся, дремучая…

Если ехать из Котельнича в Вятку, то тракт вначале потянется над самой рекой по крутояру, а потом станет отклоняться в сторону, огибая глубокие овраги и пересекая реки.

Хоть и разбит тракт местами, а ехать летом по нему хорошо. Смотришь в дальние дали — и душа радуется. Думаешь, ширь-то какая! Простор! Вот она — богатырская матушка-Русь!..

Но не приведи бог ехать в этих местах в лютые морозы и снежную коловерть. Зимой тут вьются две дороги: одна по старому тракту, по крутояру, а другая внизу, в затишье, по льду реки. Но и та и другая ненадежны, когда несколько суток кряду кружит метель и вокруг не видать ни зги. Старые ямщики предпочитают санный путь по реке. Но едут с оглядкой — метель может налететь нежданно-негаданно. Стараются засветло выбраться на гору и добраться до постоялого двора. На горе, хоть и редко, все же попадаются деревни. А если метель захватит на реке, считай — пропал. На реке — никакого спасения.

Особенно суров в этих краях февраль. Сугробы наметает такие, что избы узнают лишь по дыму. На дорогах бывают такие рытвины, что лошадь с санями скрывает. В феврале метет чуть ли не каждый день…

Вот в такое-то время в 1869 году из Котельнического острога в Орлов, звеня колокольчиком, выехала санная кибитка с арестантом и двумя жандармами.

Арестант — чернобородый молодой человек в железных очках, тулупе и валенках — был посажен в глубь кибитки. Жандармы, тоже в тулупах поверх шинелей, сели ближе к ямщику и велели трогать. Утро было тихое, морозное. Лошадь бежала рысцой.

Жандармы, устроившись поудобней на сене и опустив рогожи, прикрывавшие кибитку от ветра, сразу же задремали. Арестант жадно смотрел в щель между рогожами на заснеженные поля, недалекий, подернутый синевою лес и думал…

Арестанта звали Евпиногор Ильич Вознесенский. Еще три года назад, в 1866 году, он был схвачен прямо в Петербургском университете и посажен в крепость. Он был товарищем Дмитрия Каракозова, казненного за покушение на Александра П. Вознесенского около трех лет держали в крепости как соучастника покушения, но не найдя достаточных улик, сослали на пять лет в Вятский край.

Этой осенью его вместе с другими осужденными по делу Каракозова привезли в Нижний Новгород и там, дожидая другую партию ссыльных, около месяца держали в пересыльной тюрьме. Затем обе партии пароходом отправили в Вятку.

Двигались по. Волге, потом по Каме и наконец по Вятке-реке. Перед Котельничем ударил мороз. По реке поплыла снежная шуга. Пароход еле пробился к берегу и был скован льдом верстах в семи от города. Конвойные велели ссыльным выходить и погнали их пешком в городской острог, под секущим ветром.

Евпиногор, одетый по-осеннему, схватил воспаление легких. Его положили в больницу, где он и пролежал больше двух месяцев. И вот сейчас, последним из ссыльных, отбывал он к месту назначения, в уездный городок Орлов.

Погода стояла хорошая. В сумерках кибитка подкатила к большому торговому селу, что находилось на полпути. Заночевали на постоялом и утром, чуть свет, выехали в Орлов.

Поначалу было тихо, а в полдень, когда кормили лошадь и обедали, подул ветерок, потянулась поземка.

— Не заночевать ли здесь, господин унтер? — спросил возница. — Как бы метель не разыгралась.

— Да уж недалече, авось доедем.

— Дело ваше, — хмуро сказал возница и стал подтягивать чересседельник.

Пока ехали деревней и лесом, лошадь бежала ходко. Но выехав в поле, она пошла шагом, наклонив голову. Снег был глубок, и навстречу дул резкий ледяной ветер, хлестал снежной крупой.

— Не воротиться ли, господин унтер? Вроде усиливается метель.

Жандарм, закутанный по самый нос в тулуп, выглянул из кибитки.

— Да вон уж купола виднеются — гони! Возница взмахнул хлыстом, гикнул на лошадь.

Она потрусила мерной рысью, но скоро опять перешла на шаг.

Снег повалил гуще, ветер завыл, засвистел еще сильней. Быстро стемнело. Огоньки, мелькнувшие было впереди, скрылись в снежной мгле. Лошадь б брела медленно, понуро и скоро совсем стала.

Ямщик спрыгнул в рыхлый снег, обошел кругом возка и застучал в кибитку:

— Господин унтер, беда! Ох беда! Сбились мы с дороги…

2

Деревня Верхние Журавли спала под завывание метели. Только у Халтуриных, в высоком пятистенке над ручьем, теплился слабый огонек.

В просторной кухне с большой русской печью и полатями, освещенной дрожащим светом лучины, было тепло, пахло овчинами, просыхающими валенками и пареной репой.

Хозяин, Николай Никифорович, степенный бородатый мужик, подшивал у стола старые кукарские расписные пимы. Сын Иван, рослый, широкоплечий парень, постриженный под горшок, сидел рядом на табуретке — следил за лучиной. Дородная, не утратившая былой красоты Ксения Афанасьевна возилась у печки с чугунками и корчагами. Остальные домочадцы (а их был полон дом) сидели на широких лавках да лежали на полатях, слушая неторопливый рассказ худенького старичка странника.

В завывании метели послышался отдаленный свист.

— Никак, леший свистит, — вздохнул старичок и перекрестился. — Ну и погодушка нынче, помилуй бог! Самый лютый зверь из норы носа не высунет. А ведь мне, любезные мои, доводилось в этакую непогодь ночевать в перелеске. Пробирался я тогда с одним разорившимся купцом на богомолье в Соловецкий монастырь. Одежонка у нас была самая нищенская. Оба в лаптях да в стареньких полушубках — беда… А метель нас прихватила на поле. Кутет, метет — не видать ни зги. Куда податься?

— Да как же вы живы-то остались? — со вздохом спросила хозяйка.

— И не спрашивай, голубушка, сами не знаем. Бредем наугад по снегу, согнувшись в три погибели, творим молитвы и вроде бы видим сквозь метель небольшой ельник. Мы туда. Смотрим — елки занесены снегом по самые вершины, а внизу — лаз, должно, звери прятались. Мы туда. Забились в снег по нос и вроде бы тепло. Ну, думаем, господь нас укрыл… Только бы, думаем, не уснуть, а то замерзнем. И, прижавшись друг к другу, стали мы вслух молитвы читать. Так, с молитвой и просидели до утра. А утром обоз поблизости шел — и довезли нас до деревни.

— Погодь, дед. Кричит кто-то, — остановил хозяин, прислушиваясь.

Иван встал, приоткрыл дверь.

— Ну что?

— Не слыхать…

— Это ветер завывает на все голоса, — сказала хозяйка.

Странник забил ноздри нюхательным табаком, крякнул:

— Вот так и уцелели мы, и до Соловецкого дошли пешком…

С полатей слез младший из сыновей — лохматый подросток Степка. Сунув ноги в чьи-то большие валенки, он накинул шубейку, нахлобучил треух и боком толкнул дверь.

— Ты бы фонарь засветил, Степка.

— Не, я так…

— Ишь какой! — сказал странник и, достав кисет, стал свертывать цигарку, потом протянул кисет хозяину.

Дверь скрипнула, вошел Степка.

— Тять, а тять, там, в логу кто-то зовет и колокольчик раза два звякнул.

— Что мелешь? Должно, померещилось тебе, — прикрикнула мать.

— Нет, я явственно слышал. Кричат в овраге.

— Иван, выдь послушай! — приказал отец. Сняв с гвоздя тулуп и шапку, Иван вышел во двор.

Его ждали молча, прислушиваясь к вою метели. Хозяин не вытерпел, отворил двери.

— Ну что, Иван?

— Вроде кричат, — послышалось в ответ.

— Тогда собирайся, пойдем, должно, почта сбилась с дороги.

Хозяин засветил фонарь, взял веревку и вместе с Иваном отправился в овраг…

Ждали долго… Никто не спал. Целый пучок лучины сжег Степка, прежде чем за окном залаяла собака, зазвенел колокольчик и заскрипели ворота.

— Лошадь распряги, Ванюшка, насыпь овса и укрой теплой попоной, — послышался голос отца, — да посвети вначале приезжим.

На крыльце затопали обледеневшие валенки, и, широко распахнув дверь, в клубах морозного пара вошли двое в тулупах, пропуская вперед невысокого, в запотевших очках, с заиндевелой бородой человека.

Тулуп его был распахнут и волочился по полу. Он ступал одеревенело, ничего не видя, вытягивая вперед белые руки.

— Здравствуйте, — глухо сказал он, снял очки и стал неуклюже протирать их онемевшими пальцами.

— Здравия желаем! — рявкнули оба жандарма, и Степка, увидев под тулупами шинели с медными пуговицами, попятился.

— Батюшки! — всплеснула руками Ксения Афанасьевна. — Да вы же обморозились все!

— Слава богу, до смерти не замерзли.

Вошел хозяин, поставил на лавку ведро со снегом.

— Девки, марш отсюда, будем обмороженных растирать.

Дочери, бабка и тетка-приживалка юркнули в горницу.

— Ну раздевайтесь, гости, да сказывайте — кто и откуда.

— Вот ссыльного везем в Орлов, — кивком головы указал унтер на бородатого.

— Понятно… О господи, да у вас, барин, и щеки обморожены. Давайте-ка я вам разотру. Так… А руки сами трите — вот снег.

Степка залез на полати и, свесив лохматую голову, смотрел, как отец растирал обмороженные лицо и руки ссыльному, как жандармы и ямщик грелись у печки, как мать ставила самовар.

— Вроде бы отходят щеки-то, — сказал отец. — Глядите — «- порозовели… А руки трите сильней, дайте-ка я сам. Вот так… Больно?

— Ничего, терпимо…

— Видите, и руки отходят. Хорошо. Ну как, мать, с самоваром?

— Подогреваю. Сейчас закипит.

— Вот и хорошо. Закусочку нам спроворь да водку достань из подпола. Водка для обмороженных — самое первейшее лекарство.

Сердобольная хозяйка старалась: ей хотелось обласкать арестованного и получше накормить. Уж больно худ он был: щеки ввалились, скулы обтянулись. Лицо казалось зеленоватым. По затрепанной шинели догадалась она, что студент.

Многих ссыльных и арестантов прогоняли через деревню, некоторых даже в кандалах. Знала она, что все это были «политические», страдавшие за то, что хотели сделать облегчение простому народу. Сколько раз плакала, глядя в окно на несчастных! Сколько раз выбегала, чтобы передать горшок молока да краюшку хлеба! А тут бог послал студента в дом. Как не пожалеть его? Как не похлопотать?..

Скоро приезжие, хозяин и старичок странник сидели за самоваром. Хватив по лафитнику и выпив горячего чаю, гости пришли в себя, разговорились.

— Спасибо вам, Николай Никифорович, если бы не вы — мы бы замерзли, — сказал молодой арестант.

— Вон Степку благодарите. Это он ходил до ветру и услышал, как вы кричали.

Арестант встал и, подойдя к полатям, пожал Степке руку.

— Спасибо тебе, Степа. Спасибо! А это возьми от меня на память. — Он достал из кармана маленькую книжечку в кожаном переплете и передал Степану.

— Ой, что же это?

— Басни Крылова. Ты читать умеешь?

— Умею. Еще у дьячка выучился.

— Вот почитай. И другим дай. Это хорошая книга.

— Спасибо!

— Басни, вы говорите? — спросил отец. — Это что же, вроде сказок?

— Да, но более правдивые.

— Ну-ка почитай, голубчик… Не знаю, как звать, величать-то вас.

— Меня зовут Евпиногор Ильич Вознесенский.

— Замысловато. Этак мы и не выговорим. Вы уж позвольте нам попросту, по-деревенски Егором Ильичом вас называть.

— Сделайте одолжение, я не обижусь.

— Так уважьте нас, Егор Ильич, прочитайте хоть одну басню.

— Пожалуйста.

Ссыльный взял у Степана книжку и открыл наугад.

— Слушайте:

— У сильного всегда бессильный виноват:

Тому в Истории мы тьму примеров слышим,

Но мы Истории не пишем;

А вот о том, как в Баснях говорят.

Все притихли, сосредоточились. Ксения Афанасьевна, сидевшая поодаль, поднялась:

— Погодите, я девок позову.

— Не надо! Им пора спать, — сказал отец. — Читайте дальше, Егор Ильич.

Ссыльный поправил очки и продолжал негромко, выразительно:

— Ягненок в жаркий день зашел к ручью напиться;

И надобно ж беде случиться,

Что около тех мест голодный рыскал Волк…

«Как смеешь ты, наглец, нечистым рылом

Здесь чистое мутить питье мое

С песком и с илом?!!…»

— Ишь ты, — усмехнулся хозяин.

Когда светлейший Волк позволит… — продолжал ссыльный и, прочтя несколько строк, перешел на бас:

— Молчи! устал я слушать.

Досуг мне разбирать вины твои, щенок!

Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать.

Сказал, и в темный лес ягненка поволок.

— Ай да басня! — воскликнул хозяин. — Значит, поволок… Съест, и потом ищи виноватого. Так и бывает.

Унтер закашлялся:

— Это что же, может быть, выходит, что мы, жандармы, тоже вроде волков?

— Вы — нет! — отозвался ссыльный. — Вы люди подневольные. Вы сами никого не смеете съесть. Вам, что прикажут…

— Вижу, разговор пошел не в ту сторону, — вмешался хозяин, — да и поздно… давайте-ка спать, господа.

— А далеко еще до Орлова?

— Всего три версты. Утром ребятишки вас проводят — им как раз в училище.

— Пусть ссыльный и ямщик стелются на лавках. А мы ляжем на тулупах у двери, — сказал унтер, — такой порядок.

— Это уж как вам угодно.

Ссыльный подал книжечку Степке и, расстелив на лавке тулуп, лег.

Степка, зажав книжечку в ладонях, подсунул их под щеку и сразу уснул…

Утром, еще затемно, ямщик растолкал храпевших жандармов. Те поднялись, гремя шашками, разбудили ссыльного. Перекусив и попив чаю, стали собираться в дорогу.

Метель прекратилась, под окнами, скрипя полозьями, прошли два обоза в Орлов. Ямщик запряг лошадь и, поблагодарив хозяев, выехал за ворота.

Ссыльный достал из мешочка жестяную коробочку чая, подошел к хозяйке.

— Это вам индийский, Ксения Афанасьевна, за гостеприимство. Простите, больше нечем отблагодарить.

— Что вы, что вы, голубчик! Зачем же? — смутилась хозяйка.

— Возьмите, я очень прошу вас. Не обижайте. У меня еще есть. Ведь ваш муж и сыновья спасли нам жизнь…

— Пошли! — грубо окрикнул старший жандарм и кивнул на дверь.

Ссыльный вздрогнул, молча пожал руки хозяину и старшему сыну, взглянул в полные слез глаза Степки и быстро вышел.

Жандармы затопали на крыльце. Степка и Пашка с холщовыми сумками выскочили вслед за ними.

Когда ссыльный и жандармы уселись, Степка попытался забраться в передок саней к кучеру.

— Куда лезешь? — закричал старший жандарм, топорща усы. — Нельзя! Видишь — арестованного везем… Пошел!

Лошадь побежала рысью. Степка и Пашка, догнав сани, вскочили сзади на полозья и, уцепившись за кибитку, замерли.

Николай Никифорович с Иваном собирались в извоз. Проводив нежданных гостей, они стали снаряжать сани, просматривать упряжь, готовить на дорогу еду. Второй сын, Александр, сел подшивать валенки; девки в горнице ткали холст. Ксения Афанасьевна давно подоила коров и теперь хлопотала на кухне. Тут же, ведя разговор со странником, сидела за прялкой бабка. Третий сын, шестнадцатилетний Василий, разгребал за воротами снег.

В обед, когда вернулись из училища Пашка и Степка, семья расселась за тесовым столом. Хлебали деревянными ложками из большой миски густые, наваристые щи. Отъезжающих в извоз надо было накормить сытно — так повелось исстари.

Когда миска опустела, Никифорович положил ложку на стол.

— Ну что, Пашка, куда жандармы дели арестанта?

— Повезли прямо к исправнику. Мы слышали, как спрашивали дорогу.

— За что же его, сердечного, к нам? — спросила хозяйка.

— За товарища наказание несет, — пояснил странник, — я с ямщиком разговаривал.

— Ну и как ямщик сказывал? — спросил хозяин.

— Будто бы товарищ-то его, Евпиногора, в царя стрелял.

— В царя?!

— Да, в царя, и был повешен. А нашего-то и других прочих, что были с ним заодно, — в Вятскую ссылку.

— Не похоже, чтобы такой тихий, душевный человек на царя покусился.

— Погоди, мать, — остановил Николай Никифорович. — А за что же они царя-то хотели порешить?

— Вроде бы за то, что народ прижимает. Народу послабление думали сделать.

— Бона какие дела… То-то он давеча нам про ягненка читал. Видать, не прост человек. Как там, Степка, в книжке-то сказано?

— «У сильного всегда бессильный виноват», — выкрикнул Степка.

— Конечно, народу не сладко живется. У нас хоть не было крепостного права, а прижимали так, что вздохнуть мужику не давали. Вроде бы государственные крестьяне мы, а тому неси, этому волоки, энтому отдай! А от чего отдавать-то? Земли мало, да и та совсем не родит. Силы в ней нет — один песок! Только сено, грибы да ягоды выручают. Но и они не каждый год растут… Если б мужики не подавались в отхожие — давно бы перемерли. Мы еще, слава богу, лошадями перебиваемся. И то из-за этих волков двуногих иной раз туго приходится… Да, верно он про ягненка… Верно! Ты эту книжечку, Степка, в училище не таскай. За такие слова небось начальство по головке не погладит.

— Нет, я ее дома буду читать.

— Гляди Егор-то Ильич каков! А? Самого царя-батюшки не побоялся.

— Он хотя и тихий, но страсть какой отчаянный, жандармов совсем не боится, — сказал Степка.

— А ты почем знаешь?

— Мы с Пашкой слышали, как он на них кричал.

— Ну ладно, будя об этом! — прикрикнул отец. — Подавай, мать, кашу, надо успеть управиться засветло.

Семья Халтуриных жила дружно, работяще. Сам Николай Никифорович был мужик грамотный, смекалистый и не любил сидеть без дела.

Земля вокруг скудная: суглинок да супесь, а в дому — десять ртов — не шутка! Может быть, из-за скудных земель и не было в здешних местах помещиков, а крестьяне считались государственными: платили налоги и жили кто как умел.

С незапамятной поры вятский мужик должен был изобретать разные приработки, чтоб не умереть с голоду. Благо — вокруг леса, да такие, что медведь заблудится. А лесная сторона, известно, не только волка, но и мужика досыта накормит. Издавна научились крестьяне кто липу драть, а кто деготь гнать. У Халтуриных было заведено, чтоб работали все — от мала до велика. Жать не можешь — колосья собирай. Косить не под силу — по грибы ступай. Летом вставали с петухами: кто коров пасти, кто лапти плести.

Когда был в силе дед Никифор, Николай со старшими сыновьями хаживал с ним в отхожие — плотничать и столярить. Все Халтурины были плотниками и столярами первой руки. Дом ли срубить и украсить его причудливой резьбой, мебель ли смастерить или какую отделку в богатых хоромах — лучше Халтуриных мастеров не сыскать. Хаживал дед Никифор со своею артелью, составленной из братьев, сыновей и внуков, до самого Петербурга. Работал в Казани, в Нижнем, в Москве. Реками да по бездорожью добирался до Перми, до Екатеринбурга и дальше.

Когда он одряхлел, артельным стал старший брат Николая Никифоровича — Василий.

Сам Николай Никифорович как-то ходил с односельчанами на богомолье в Палестину. Много разных земель прошел, много понасмотрелся. Потянуло его к вольной жизни. Купил он пару хороших лошадей и занялся извозом. Дело оказалось доходным. Понемножку Николай Никифорович приторговывал: то холсты в Нижний свезет, то домотканое сукно для онуч, то звериные шкуры, то полушубки, то пимы. Оттуда тоже ехал не пустой. Так сколачивалась копейка. А как весна — он завсегда дома, и первый хозяин на деревне! С посевами, с сенокосом, со скотиной управлялся своей семьей. Зато уж сидеть никому не давал. Даже маленькие Степка и Пашка за лето заготовляли несколько пудов сушеных грибов и ягод. Белые, подосиновики, маслята, грузди для дома засаливали бочками; рыжики мариновали в четвертных бутылях, подбирали гриб к грибу, не больше наперстка, чтоб пролезал в горлышко.

Как подрастали парнишка или девка, сейчас же учили их рукомеслу. Парней — столярить да плотничать, девок — прясть, ткать, вязать.

А уж лапти да корзинки плести каждый умел сызмальства.

Грамотой пренебрегали: проживут-де и так. Старшие сыновья и дочери были неграмотные. А когда Николай Никифорович посмотрел свет, сразу же младших сыновей отдал в приходское училище. Будучи скуповат, Николай Никифорович зорко следил, чтобы «малыши» не били баклуши.

Вставая из-за стола, он строго взглянул на Пашку и Стенку:

— Чего сидите? Пора за уроки сесть. Глядите у меня — вечером сам проверю.

Пашка со Степкой сняли с гвоздей холщовые сумки, с которыми ходили в училище, и поспешили в горницу: отцу перечить — отведаешь вожжей.

Отец с Иваном отправились во двор снаряжать еще двое саней, которые вместе с лошадьми взяли у дяди Василия.

Второй сын, Александр, разложил в кухне на столе охотничьи припасы. Хотел, чтоб отец видел его приготовления к завтрашнему походу за белками. В этом году Никифорович не пустил Александра в отхожие, так как собирался его женить, но дал урок: за зиму добыть двести белок. Александр обрадовался такому обороту дела и всячески хотел показать отцу, что старается. А сам только и думал о том, как бы побыстрее уехал батюшка — не терпелось увидеться с зазнобой…

Со снаряжением четырех саней было немало хлопот — с ужином припозднились; за стол сели лишь в девять часов. Зато и отец, и Иван, и странник, ехавший с ними до Вятки, были в хорошем настроении. Перед отъездом, как исстари повелось, хозяйка налила по лафитничку, подвинула плошку с груздями, поставила ядреные огурчики, соленые со смородиновым листом.

Взбодрившись от водочки, странник снова принялся рассказывать о «хождениях», но Никифорович остановил его:

— Погоди, дед, мы с тобой ужо наговоримся дорогой. Пусть лучше Степка нам прочитает из той книжки, что ссыльный оставил.

— Это я могу, — сказал Степка и вытащил книжку из-за голенища.

— Никак в училище таскал? — строго спросил отец.

— Нет, только дома.

— Гляди! Потеряешь — вожжами отхожу. Ну-ка, про что там?

— «Стрекоза и муравей», «Лев и лисица»…

— А про лошадей нету?

— Про собак есть. Вот послушайте.

Степка, взъерошив волосы, поднес книжечку поближе к огню:

— Ну что, Жужутка, как живешь,

С тех пор, как господа тебя в хоромы взяли?

Ведь помнишь: на дворе мы часто голодали…

«Живу в довольстве и добре,

И ем и пью на серебре;

Резвлюся с барином; а ежели устану,

Валяюсь по коврам и мягкому дивану.

Ты как живешь?»

Степка передохнул, потом заговорил жалобно:

— «Я» отвечал Барбос,

Хвост плетью спустя и свой повеся нос:

«Живу по-прежнему: терплю и холод

И голод,

…И, сберегаючи хозяйский дом,

Здесь под забором сплю и мокну под дождем;

А если невпопад залаю,

То и побои принимаю.

— Ишь ты, как пишет. Ах жалко бедного Барбоса… Ну-ка, вали дальше.

Степка продолжал:

«Да чем же ты, Жужу, в случай попал,

Бессилен бывши так и мал…

Меж тем как я из кожи рвусь напрасно?

Чем служишь ты?»

— «Чем служишь! Вот прекрасно!»

С насмешкой отвечал Жужу:

«На задних лапках я хожу».

— Ну, лихо! — закричал Никифорович. — А ведь есть и такие люди… Сам видал… А вот Егор Ильич — им не чета! Этот на задних лапках ходить не будет. Нет… И мы — Халтурины — тоже. В нашем роду никто перед барином спину не гнул. Вы, ребятишки, на всю жизнь запомните мои слова: лучше бурлацкую лямку. тянуть, лучше, как Барбос, мерзнуть и голодать, чем на задних лапках ходить…

Глава вторая

1

В семье Халтуриных «самого» любили и уважали. Уважали и побаивались. Был он справедлив, но нравом крут: иногда слово скажет, а иногда залепит такую затрещину, что в глазах помутится. Правда, это случалось не часто, а все же бывало…

Зато и жилось за «батюшкой» хорошо, спокойно. В доме порядок. В посты — постились, в мясоед — отводили душу. На рождество и сами принимали, и в гости ездили. Зимой, как придет воскресенье, — иди в церковь или на гулянку — запрета нет! Но в будний день и думать не смей, чтоб улизнуть из дома.

Хорошо жилось при батюшке, а все же, когда он уехал, все вздохнули с облегчением. В дом Ксении Афанасьевны стали наведываться соседки, девки выволокли из клети и затащили в комнату сундук с нарядами — стали готовиться к посиделкам. Александр, вернувшись с охоты, сразу же ушел к зазнобе в чужую деревню,

Пашка и Степка стали задерживаться в городе, все хотели встретить ссыльного, узнать про его житье-бытье. Степка даже носил в сумке горшочек меда, который просила передать «несчастному» Ксения Афанасьевна.

Только после масляной, когда почернели дороги и на березах городского сада закричали первые грачи, ребята изумленно ахнули, столкнувшись лицом к лицу со старым знакомым.

— Егор Ильич! Ваше благородие! — растерянно вскричал Пашка, увидев медные пуговицы на темной студенческой шинели.

— Я, я, здравствуйте, друзья! Не забыли, значит? Очень рад.

— Да как же забыть, Егор Ильич? Мы вашу книжку почти наизусть выучили.

— Это хорошо, Степа. Молодцы! Как дома?

— Все здоровы. Мама послала вам меду. Я целый месяц носил его в сумке. А как вы?

— Спасибо! — Понемножку служу. Однако на нас могут обратить внимание: за мной следят. Идите домой и не пытайтесь меня искать. Я сам вас найду… если будет нужно. Передайте сердечный привет родителям. Идите не оглядываясь. Если кто спросит про меня, скажите, мол, спрашивал, где баня. Прощайте!

Ссыльный вскинул голову и зашагал в противоположную сторону.

2

Пришло лето — свежее, зеленое, ласковое. Пашка и Степка шли из училища не по тракту, как зимой, а тропинкой, через лес, где заливались малиновки.

— Ну, Степка, кончилось ученье. Что будем делать теперь?

— Хорошо бы на реку сбегать, покупаться.

— Тятька не пустит — дело какое ни то, найдет.

— А мы скажем — рыбачить.

— Днем какая рыбалка? Разве что к вечеру!

— К вечеру и пойдем. Поедим, и давай ловить жух. У меня в прошлом году на муху ельцы и подъязки брали.

С разговорами братья не заметили, как кончился лес — вышли в поскотину. А тут гумна и огороды — до дому двести шагов.

— Смотри, Степка, ворота распахнуты и телега вывезена в огород — должно, отец куда-то собирается. Гляди, на плетне палатка проветривается… уж не на покос ли?

— Вроде никто еще не едет…

— Мало ли что. Видишь, трава-то какая! И погода — на что лучше!

Подходя к воротам, оба услышали шипящий монотонный звук ручного точила:

— Слышь, Степка, косы точат. Выходит, отудились?

— С собой возьмем удочки, — ободряюще сказал брат, — в озере караси с ладонь.

— Ну что, грамотеи, как дела? Кончились ваши занятия? — спросил отец, пробуя пальцем лезвие косы.

— Кончились… Перевели обоих.

— Вот и ладно. Завтра едем на покос. Глядите, какие косы вам изладили. Ну-ка, достань, Иван.

Иван достал с широкой полки две маленькие косы-горбуши с красными изогнутыми круче топорища ручками.

— Нате, да не порежьтесь, они наточены.

Степка любовно погладил изогнутое, как шея лебедя, отшлифованное держало косы, кончиком большого пальца тронул лезвие:

— Огонь!

— То-то. Скажи спасибо Ивану. — И моя хороша! — довольно ухмыльнулся Пашка

— Идите, мать покормит и поедете купать лошадей.

— Правда? Тогда я на Саврасом! — радостно закричал Степка и бегом кинулся в дом.

К сенокосу в Верхних Журавлях относились серьезно, вдумчиво, готовились к нему исподволь. Сено было основным подспорьем в хозяйстве. Посевы, бывало, то град побьет, то жара иссушит, то сорняки задушат. А сену — все нипочем. Под защитой лесов, на том берегу Вятки, травы росли из года в год. И какие травы!

По весне Вятка разливалась здесь верст на пятнадцать, а местами — и больше. Затопляла и луга, и тайгу, и озера. И травы вымахивали такие, что лошадь скрывали.

В приречных деревнях испокон веков сено считалось «кормильцем». Относились к нему с заботой и почтением. Следили, чтоб не перестояло. Заботились, чтоб посуху скосить и сметать. На сенокос ехали семьями и жили там, на лугах недели по две, а то и по три. Брали с собой не только лошадей, но и коров, и собак. У каждого крестьянина была оборудована на лугах землянка или шалаш, с загонами для скота и с навесами на случай непогоды. Мужики, что поисправней, ставили рубленые сторожки, чтобы и зимой, когда возили сено, было где обогреться.

Весть, что Никифорович в четверг собирается на покос, облетела деревню, и другие мужики тоже стали готовиться. «Раз Никифорович едет, стало быть, он уже побывал в лугах, посмотрел травы. Опоздаешь — не наверстаешь…»

В четверг утро выдалось тихое, лучезарное. Никифорович вышел в огород, оглядел небо с редкими розоватыми облаками, потрогал росу на кустах и довольно крякнул: «Кажется, мы не промахнемся— погодка куда лучше!», — и пошел будить домочадцев…

Пока девки доили коров, а старшие парни укладывали в телеги разный домашний скарб и припасы, Пашка и Степка сбегали в поскотину за лошадями.

Еще не было шести, а уж из дома Халтуриных выехали две подводы с привязанными к ним коровами. На первой сидел сам Николай Никифорович, на второй — Ксения Афанасьевна. Первая подвода была прикрыта брезентовой палаткой, во второй, поверх поклажи, лежали обложенные сеном и обвернутые мешковиной косы, громоздились грабли, торчали, как рогатины, вилы.

Впереди подвод бежала крупная лохматая собака — Тобик, а сзади, мыча и ничего не понимая, лениво брели две телки.

По тропинке до реки всего версты три, а по дороге, в объезд оврага, по спуску к перевозу — около пяти. Поэтому сыновья и дочери Никифоровича пошли пешком, надеясь загодя захватить паром.

Степка, шагая последним, нес удочки, а под рубахой, в потайном кармане, — драгоценный подарок ссыльного.

4

Переправившись через Вятку на пароме, подводы въехали в тенистый лес и двинулись в луга, до которых было верст шесть-семь.

Пашка и Степка, оба в лаптях, в посконных штанах и холщовых рубахах, как и старшие братья, шли за подводами пешком.

В лесу было прохладно, пахло свежей листвой и молодыми медовыми травами. Птичьи трели доносились сверху и снизу.

— Благодать-то какая! — вздохнула Ксения Афанасьевна. — Дух-то какой от цветов — словно в рай попали…

— У меня даже голова закружилась, маманя, — сказала младшая из дочерей — Дарья.

— Залезай на воз, посиди, пройдет…

Скоро дорога вывела на лысый бугор и слева за луговиной открылась река.

— Тять, глянь-ка, сколько народу едет за нами, — сказал шагавший рядом с телегой Иван.

— Верно, — усмехнулся отец, — на пароме две подводы переправляются, да на берегу никак до восьми столпилось. Значит, еще вчера пронюхали, что выезжаем… Ну пусть — веселее будет…

Опять поехали лесом.

Часа через полтора густой дремучий лес оборвался и перед глазами распахнулась широкая луговина с зарослями ивняка и ясеня у небольших заводей, уходящая под уклон к далекой, подернутой дымкой дубраве.

— Ну вот и приехали! — крикнул Никифорович и поворотил лошадь к старому раскидистому дубу, под которым уютно расположилась почерневшая от времени избенка в два окошка. К ней примыкал маленький сарайчик и загоны для скота. У сарая стояло десятка полтора шестов.

— Давай, ребята, распрягайте лошадей, разбирайте поклажу да стройте шалаш, — спрыгнув с воза, приказал отец, а сам пошел в избушку.

Мать, велев Пашке и Степке привязать к колышкам коров, стала распоряжаться: куда что сносить.

Не прошло и часа, как был построен просторный шалаш, сколочен большой стол со скамейками, выкопан в низине новый колодец; и Ксения Афанасьевна принялась готовить у костра завтрак.

Отец и старшие сыновья стали лопатить косы, потом, сняв пояса, построились в шеренгу. Отец сбросил картуз, перекрестился, поплевал на руки и, сказав: «С богом!» — стал размашисто вкашиваться в высокую траву.

— Дзень, дзень, даешь… — запела коса.

Следом за отцом, согнув спину, пошел Иван, за ним другие братья.

— Дзень, дзень, дзень! — пели косы, ж эта однообразная, но сочная и звонкая песня радовала душу.

Пашка и Степка, сняв рубахи, тоже врубились в травостой и проворно орудовали своими маленькими острыми косами. Девки с граблями шли следом, разравнивали сено, чтоб оно легче просыхало.

Ошалевший от радости Тобка носился по лесу, вспугивал рябчиков и отчаянно лаял.

Пройдя по укосу, косари останавливались, лопатили косы, пили холодный квас из берестяного бурака и снова принимались за косьбу.

Лишь перед завтраком на бугре заскрипели колеса и показались из леса первые подводы односельчан.

— Бог на помощь, Николай Никифорович!

— Помогай бог!

— Спасибо! Милости прошу к нашему шалашу! Подводы все подъезжали и подъезжали. Косари табором располагались у леса.

Перед вечером уже по всей луговине, от края до края, пестрели белые и красные рубахи, цветные косынки. Слышался шипящий посвист кос, приглушенная трещотка лопатников и негромкое пение девушек, ворошивших сено, — началась сенокосная страда.

Погода держалась больше недели, и вдруг за одну ночь все переменилось: подул свежий ветер, нагнал тучи, начались дожди.

Дожди, правда, были теплые, небольшие, но такие частые, что трава не успевала просохнуть.

Никифорович сердился, ходил со старшими сыновьями ловить бреднем рыбу, а дочерей и Пашку со Степкой гонял по грибы.

Грибов, особенно белых, в этом году было на редкость много. Их сушили в печке на противне и просто, подвешивая на суровых нитках у дымохода.

Как-то в лесу Степка отстал от своих и вышел к лысому бугру, откуда виднелась река. Сообразив, в какую сторону надо идти, Степка вошел в лес и вдруг услышал крик:

— Ay! Ay!

Крик этот показался Степке тревожным, словно кто-то звал на помощь. Он позвал увязавшегося за ним Тобку и пошел вправо, на крик. Скоро опять послышалось «ау», уже более явственно, и голос показался Степке знакомым.

— Иду! — закричал он в ответ и зашагал навстречу.

— Ау! — прозвучало совсем близко.

Степка, продираясь сквозь мокрую чащу, вышел на полянку и увидел сидящего на пеньке ссыльного.

— Егор Ильич, это вы?

— Степа! — удивленно воскликнул ссыльный и, встав, протянул руку. — Здравствуй, дружок. Здравствуй! А ведь я заблудился. Заблудился, продрог и совсем отчаялся выбраться из лесу. Ты-то знаешь дорогу?

— А как же? Мы здесь на сенокосе. Это недалеко. Пойдемте, у нас обсушитесь и переночуете.

— А не забредем еще дальше?

— Нет, я знаю дорогу.

Где-то рядом гулко залаяла собака. Ссыльный вздрогнул.

— Это наш Тобка, не бойтесь. Наверное, белку или куницу нашел.

Ссыльный поднял корзинку, почти заполненную грибами.

— Это вы с утра столько набрали?

— Да… Поначалу собирал, а уж как заблудился, мне стало не до грибов.

На полянку выскочил Тобка, обдал обоих водяной пылью, обнюхал ссыльного и приветливо замахал хвостом.

— Ну, Тобка, веди нас домой. Пошли! — крикнул Степка.

Тобка запрыгал, радостно завизжал и побежал влево. Стенка и ссыльный пошли за ним.

6

— Мать, Ксюша, гляди, кто к нам пожаловал! — встал с лавки Николай Никифорович и протянул намокшему гостю руку. — Милости просим, Егор Ильич.

— Пожалуйста! Пожалуйста! — засуетилась Ксения Афанасьевна, вытирая фартуком руку и подходя к гостю. — Батюшки, да вы мокрехоньки…

— Дай, мать, переодеться гостю, да выдь отсель на минутку…

— Сейчас, сейчас, — заторопилась хозяйка. Скоро ссыльный, в холщовой Ивановой рубахе, в посконных штанах и в шерстяных носках, сидел за столом и хлебал грибовницу. Его платье и сапоги сушились у печки.

Степка сидел рядом и, слушая рассказ ссыльного, с жадностью ел.

— Я, Николай Никифорович, переправился через реку у города. И старался далеко не забредать. Раза два слышал, как гудели пароходы: это меня успокаивало. А потом зашел в трясину и еле выбрался. Полз на животе…

— Значит, вы в Оленье болото попали. Да-а… Счастливо отделались, Егор Ильич. Много лежит на дне его и нашего брата, и коров, и лошадей. Это Оленье болото в народе зовут «гиблым местом». Редко кто оттуда выбирается. Ох, редко!

Хозяйка перекрестилась:

— Господи помилуй, да как же вы выползли-то?

— Два шеста лежали на зыби, вот я по ним и полз.

— Должно, с прошлого года остались шесты-то, когда у Пахомыча телку спасали, — сказал Степка.

— Если б не шесты, утонул бы я, — осиплым голосом заключил ссыльный.

— Беспеременно бы засосала проклятая топь, — согласился хозяин.

— А когда я выполз, то с испугу пошел в сторону от болота и заблудился. Плутал часа три, потом стал кричать. Никто не откликнулся. Страшно стало. Думаю, медведь услышит мой голос, бросится и задерет.

— Нет, медведь от крика убежит, — усмехнулся Никифорович, — он боится человека. Ежели бы столкнулись с ним — тогда другое дело.

— Шел я молча в одном направлении. Все лес да лес. Опять кричать начал. И вдруг слышу: «Иду!». Это Степа отозвался. Второй раз спас меня от смерти. Если б не медведь, то волки бы наверняка заели.

— Вот блинков горяченьких покушайте, — предложила хозяйка. — Со сметанкой они больно хороши.

— Благодарствую, Ксения Афанасьевна. Прямо закормили вы меня.

— Кушайте на здоровье! Вам надо сейчас согреться.

— Водочки бы хорошо, — сказал Никифорович, — но на покос не берем. Это еще от дедов завещано.

— Спасибо, я не любитель. А почему не берете?

— Мой дед сказывал, будто однажды на покосе мужики перепились, устроили драку и косами до смерти порубили друг друга. С той поры как отрезали: ни одна семья не берет на покос хмельного. Вот кончится страда, вернемся домой — тогда и гульнуть можно… А что, Егор Ильич, как вы устроились? Вроде бы теперь вольно живете?

— Ничего, спасибо. Служу у нотариуса. Снимаю комнату и столуюсь у акцизного чиновника. Хожу отмечаться к исправнику. Живу тихо.

— Не притесняют вас?

— Нет, ничего, но, видимо, следят. Выезжать никуда не разрешают. Даже в Вятку не пускают. А там есть друзья. Проходили по одному делу.

— А все-таки, за что же вам такое наказание? Правда, что вы против царя пошли?

Ссыльный отодвинул оловянную тарелку и, несколько подумав, решительно сказал:

— Правда!

— Господи помилуй! — вздохнула хозяйка и стала истово креститься.

— Ты, мать, пошла бы к девкам на поветь, — прикрикнул сам, — не бабье дело слушать такие речи.

— Сейчас, сейчас, Никифорович, только чайку гостю налью.

— Чайку мы. и сами нальем. Ступай!

— Зачем же, Николай Никифорович? — запротестовал ссыльный. — Нехорошо так…

— Пусть с девками посидит. Ей там лучше… Хозяйка ушла. Никифорович кивнул Степке:

— Накинь крючок, да гляди — что услышишь, чтоб умерло в тебе.

— Не маленький, — обиделся Степка.

— Ну-ну, ладно… Слыхал я, Егор Ильич, что стреляли в царя, но бог будто бы отвел пулю. Верно ли это?

— Не бог отвел пулю, а один подлец, какой-то мастеровой Комиссаров. Под руку толкнул Каракозова в момент выстрела. Бедного Митю повесили, а этого подлеца наградили, сделали героем, спасителем.

— Ну а за что, к примеру, стреляли в царя?

— Как за что? За то, что довел народ до голода и обнищания. За то, что лучших людей России, боровшихся за свободу, посадил в крепость, казнил, сослал на каторгу… Крестьянам дали вольную, а на самом деле обрекли их на голод и рабство. За землю потребовали огромный выкуп. Крестьяне снова должны были идти в кабалу к помещику. Вы, государственные крестьяне не чувствовали такого гнета.

— Ох, Егор Ильич, да разве нам, «государственным», сладко живется? Много ли нас таких-то, что выбились кое-как из нужды? Да и с нас три шкуры дерут. Помимо подушных податей, и везем, и несем, и живность, и продукты — конца нету. Мы тоже в кабале.

— Значит, и вам должно быть понятно, почему стреляли в царя.

— Как не понять? Однако за это жизнью расплачиваться приходится.

— Мы считаем счастьем отдать свою жизнь за свободу народа.

— Это так. Это справедливо… А много ли вас таких смельчаков?

— Пока не очень. Но будет все больше и больше. Борьба только начинается. Наши силы вырастут.

— Вон как… вон как… Да… Однако, кажется, проветрило. И ваша одежа, кажись, просохла. Вы тут переодевайтесь, Егор Ильич, а я схожу взгляну, что на дворе.

Степка, слушавший разговор отца с ссыльным, сидел словно застывший. Но как только отец вышел, он вскочил и бросился к ссыльному.

— Егор Ильич, я готов для вас все сделать. Хотите, я сейчас запрягу лошадь и отвезу вас домой?

— Спасибо, Степа. Это не главное…

— А что же главное?

— Главное, Степа, быть человеком! Быть настоящим человеком, который может постоять за себя и за других.

— Дмитрий, который стрелял в царя, был таким?

— Да, Степа, он был настоящим человеком! Степка хотел что-то сказать, но дверь скрипнула — вошел отец.

— Проветривает, но еще сыровато — косить нельзя. А вы уж оделись?

— Спасибо! Все высохло. Я, пожалуй, пойду.

— А я велел лошадь запрячь. Ивана посылаю бабку проведать. Ведь она там одна с овцами, курами да цыплятами. Он вас и довезет до города.

— Да ведь в объезд придется?

— Ну, семь верст — не околица.

— Тять, и я поеду, — попросился Степка.

— Это зачем? Вон девки и мать по грибы собираются. Вы с Пашкой с ними пойдете. Иди-ка лучше под навес да насыпь Егору Ильичу кузовок белых.

— Что вы? Зачем?

— Неловко из лесу-то пустому идти. Засмеют ребятишки.

Степка бросился под навес и скоро с полной корзинкой боровиков вернулся к телеге, где сидели ссыльный и Иван.

— Ну, с богом, Егор Ильич! Заглядывайте к нам, будем рады.

— Спасибо! Сердечное спасибо вам! — крикнул ссыльный.

Лошадь круто поворотила, и телега, громыхая, скрылась в лесу.

7

Наступила зима. О ссыльном ничего не было слышно. Ребята его не встречали, сам он тоже не подавал вестей.

— Должно быть, сослали в другое место, куда-нибудь подальше, может, в Сибирь, — сказал как-то Николай Никифорович. — А жалко, человек-то хороший.

— Мне чай подарил, — отерев кончиком платка слезу, сказала Ксения Афанасьевна. — До сих пор коробочка-то почти полна, только по большим праздникам завариваю.

— А может, и помер человек, — прошамкала бабка беззубым ртом.:— Долго ли на чужбине-то? Чай, тосковал, сердечный…

— Да, жалко беднягу, — согласился Николай Никифорович, — по душе он мне пришелся. Смелый был человек и башковитый. Мне, говорит, за народ жизню отдать не жалко. Вот каков человек…

О ссыльном поговорили и стали его забывать…

Прошел еще год. За это время Николай Никифорович женил двоих сыновей. Хлопот и забот прибавилось. О ссыльном совсем забыли, только Степка иногда показывал товарищам заветную книжечку и с гордостью говорил:

— Это мне подарил студент Евпиногор.

Подошла весна 1871 года. Степа Халтурин заканчивал третий класс и через месяц с небольшим должен был расстаться с уездным поселянским училищем. Ему шел пятнадцатый год. Рослый, живой и смышленый, он давно постиг все крестьянские работы и теперь вынашивал мечту поехать куда-нибудь учиться дальше. Учительница Клавдия Васильевна очень любила Степу и обещала ему похвальный лист.

И вот когда уже до конца классных занятий оставалось меньше месяца, Клавдия Васильевна тяжело заболела. Два дня ученики сидели одни, читали вслух по очереди, а потом пришла заведующая и отпустила их до понедельника.

В понедельник заведующая, учившая второклассников, вошла в класс с худощавым человеком, с темной окладистой бородкой, в железных очках:

— Вот, дети, ваш новый учитель. Он будет временно замещать Клавдию Васильевну. Его зовут Евпиногор Ильич.

Степка, копавшийся в парте, услышав это имя, вдруг вскочил и впился глазами в нового учителя. «Неужели? Неужели это он?»

Здравствуйте, ребята! — глуховато, но очень задушевно сказал учитель. — Ну что же, начнем занятия. Для начала я сам почитаю вам, а потом спрошу, что вы прошли.

Заведующая, видя, что ученики сидят смирно, тихонько вышла.

Учитель раскрыл принесенную с собой книгу.

— Читали ли вы сочинения поэта Некрасова?

— Только про Мазая и зайцев, — сказал веснушчатый мальчик на третьей парте.

— Это хорошо. Но есть и другие стихи. Слышали вы что-нибудь про железные дороги, про поезда, которые ходят по рельсам?

— Слыхали, да мало.

— А я сам ездил на поезде по железной дороге.

— Страшно, наверное? — спросили с задней парты.

— Только вначале. А потом хорошо! Сидишь, как в комнате, на кожаной скамейке и смотришь в окно. Немножко трясет, но скоро это перестаешь замечать. А паровоз шипит, свистит, пускает дым, сыплет искрами и летит так, что дух захватывает. Важно!

— И далеко можно ехать?

— Я ехал из Петербурга в Москву — около семисот верст… А теперь послушайте о тех, кто строил железную дорогу.

Учитель откашлялся и начал неторопливо и тихо, как бы шепотом. Ребята, вытянув шеи, придвинулись, чтоб лучше слышать.

Голос учителя все крепчал и крепчал:

— В мире есть царь: этот царь беспощаден,

Голод названье ему.

Ребята открыли рты: им никто никогда не читал такого.

— Мы надрывались под зноем, под холодом,

С вечно согнутой спиной,

Жили, в землянках, боролися с голодом,

Мерзли и мокли, болели цингой.

Учитель остановился и шепотом спросил:

— Не устали?

— Нет! Нет! Нет! — послышались взволнованные голоса.

— Хорошо. Тогда слушайте дальше. Почувствовав, что ребята увлечены, захвачены,

учитель повысил голос, который стал слегка вибрировать, и закончил страстно, взволнованно:

— Да не робей за отчизну любезную…

Вынес достаточно русский народ,

Вынес и эту дорогу железную

— Вынесет все, что господь ни пошлет!

Вынесет все — и широкую, ясную

Грудью дорогу проложит себе.

Жаль только — жить в эту пору прекрасную

Уж не придется — ни мне, ни тебе.

Учитель приподнял голову и увидел, что ребята замерли. Они впервые услышали такие правдивые и режущие своей прямотой слова о жизни народа. Никто долго не решался нарушить молчание. Учитель захлопнул книгу и встал.

— Ну а теперь давайте поговорим о том, что вы прошли.

В этот миг училищный сторож зазвонил у самой двери.

Ребята соскочили со своих мест и тесным кольцом окружили учителя. Их сердца были покорены.

8

Когда Евпиногор Ильич вышел из училища, с лежавших у ворот бревен поднялась целая толпа ребятишек: тут были и второклассники, и совсем малыши.

Степка уже успел шепнуть самым верным товарищам, что учитель этот сослан в Орлов за покушение на царя.

Евпиногор Ильич остановился, сквозь очки строго посмотрел на учеников и, взглянув на Степку, пальцем поманил его к себе.

— Степа, скажи ребятам, что меня провожать не надо. Предупреди, чтоб и ко мне никто не заходил ни днем, ни вечером. Понял?

Степка понимающе кивнул, бросился к ребятам, решительным взмахом руки указал им на бревна… И ближе узнав своих питомцев, Евпиногор Ильич продолжал держаться с ними на расстоянии, встретив кого-нибудь на улице, никогда не останавливался — чтоб не дать повода к лишним подозрениям.

Зато в классе охотно оставался после уроков и читал ученикам стихи и рассказы, от которых они и плакали, и смеялись, и начинали понимать, в чем зло и в чем добро.

Запрет провожать и навещать нового учителя создал вокруг его имени ореол таинственности. Сердца подростков тянулись к нему, и не раз после уроков ребята просили Евпиногора Ильича рассказать о Петербурге, о себе, о своих друзьях.

Евпиногору Ильичу и самому хотелось многое поведать ученикам, но он боялся, что об этом будет, знать весь город и дело может обернуться плохо.

Ему казалось более безопасным читать детям книжки, дозволенные цензурой, но сопровождать чтение своими пояснениями.

В его чтении совершенно по-другому прозвучал рассказ Тургенева «Муму». Этот рассказ читала

Клавдия Ивановна во втором классе. Тогда его прослушали с интересом. Сейчас, слушая Тургенева, ученики смахивали рукавами слезы, от души жалели и немого Герасима и бедную Муму.

Перед самыми экзаменами Евпиногор Ильич принес в класс газету и положил ее на столе, чтобы видели все. Когда прозвучал последний звонок, он многозначительно поднял руку:

— Сегодня я решил вам кое-что почитать. Кто не желает оставаться — может идти домой.

Ребята еще во время перемены украдкой взглядывали на газету, но ничего не могли понять. Теперь они догадались, зачем газета появилась в классе.

— Читайте, господин учитель! — закричал дежурный по классу. — Никто домой не пойдет.

Евпиногор Ильич подошел к карте Европы, висевшей на стене, и неторопливо обвел указкой кусочек суши между двумя морями:

— Знаете ли вы, как называется эта страна? — Франция! — крикнул Степка.

— Правильно, Халтурин. В этой стране живут французы, которые в 1812 году пытались завоевать Россию, потому что тогда Францией правил властолюбивый и алчный император Наполеон. Как вы, очевидно, знаете, Наполеон был разбит Кутузовым и изгнан из России. Русские солдаты вошли в Париж. Наполеон был сослан на остров Святой Елены и там умер. Францией правили короли, потом богатые торговцы, опять император и затем буржуа. А совсем недавно во Франции была революция — к власти пришел народ. Была создана Парижская коммуна. Вот послушайте, — учитель развернул газету и вдохновенно прочитал маленькое сообщение, где говорилось, что власть в Париже захватили вооруженные рабочие и ремесленники.

Ученики сидели, навострив уши, не зная, как себя вести.

— А что, Евпиногор Ильич, это хорошо, что во Франции революция и коммуна? — спросил Степка.

— Это замечательно! Это значит, что народ прогнал богачей и сам будет управлять страной. Теперь там простые люди, как вы, обретут свободу, будут жить хорошо и никто не посмеет их обидеть.

— А у нас? — послышался чей-то голос из угла.

— Что у нас? — смутился учитель. — У нас… есть смелые люди, которые мечтают о революции, но пока их ссылают и вешают. Правда, они не сдаются, продолжают борьбу. И революция рано или поздно, но, безусловно, будет у нас совершена. Может быть, это суждено сделать не им, а вам — юному поколению, стоящему на пороге жизни.

— А что для этого надо?

— Надо учиться, друзья мои. Это самое главное, что от вас требуется. Учиться и верить! Верить в будущее. Сегодня победили французы, завтра победим мы!

9

Степка вернулся домой возбужденный. За обедом рассказывал отцу и братьям об учителе, о том, как тот читал газету о революции во Франции.

Отец долго жевал ус, думая об услышанном.

— Не должно быть, чтобы короли да буржуи допустили к власти рабочих и ремесленников. У них же войска! А своих не хватит — в других странах наймут. Наш царь поможет. Нет, удушат они народ, удушат…

Степка всю ночь метался, думал о революции во Франции, видел страшные сны. Ему пригрезилось, будто он сам шагал с красным флагом по Парижу. Утром, раньше обычного он убежал в город.

Училищный сторож, бывший николаевский солдат с бравыми прокопченными усами, сидел на крылечке, курил.

— Сегодня занятиев не будет, — объявил он.

— Почему так?

— Учителя арестовали жандармы.

— Евпиногора Ильича?

— Его.

— За что же? — дрогнувшим голосом спросил Степка.

— Не знаю, не при мне арестовывали,

— Да может, неправда?

— Сам видел, как его в Вятку повезли…

Глава третья

1

Раны телесные у подростков заживают быстро, словно их и не было; раны души оставляют след на всю жизнь. Ошарашенный вестью об аресте учителя, Степка несколько часов бродил по городу: стоял у дома исправника, у тюрьмы. Он не верил, что Евпиногора Ильича увезли в Вятку, надеялся его увидеть, В его голове рождались фантастические планы спасения любимого учителя. «Если бы его повели от исправника в тюрьму, мы бы налетели всем классом, сбили городовых и — в лес… Ночью бы пробрались к реке, к нашей лодке, и я бы перевез его на тот берег и спрятал в сторожке, в лесу».

— Эй, Степка, ты куда идешь? — остановил его Вани Кудасов, белобрысый подросток, товарищ по училищу.

— Да ходил к тюрьме, думал, увижу Евпиногора Ильича.

— Его увезли в Вятку — мой тятенька видел, он около управы забор ставит… Мимо провезли.

— Эх, жалко! Мы бы могли его спасти…

— Что ты, жандармы везли!

— Кто же донес на него? Ты рассказывал кому-нибудь, что он сослан за убийство царя? Я только тебе да Федьке говорил.

— Ишь ты! Да об этом весь город знал…

— Нет, нет, это я его погубил. Так бы никому и в голову не пришло проверять, что он читает нам… Наверное, за газету его?

— Не знаю.

Степка горестно махнул рукой и быстро пошел к своей деревне…

Придя домой, он повесил на гвоздь сумку с книжками, ушел во двор, забрался на поветь.

Еще на пасхе, играя с ребятами в прятки, они с Пашкой прорыли в сене лаз к стене, где лежали старые сани, рассохшийся стол и разная утварь. В стене было маленькое оконце и через него проникал сюда дневной свет.

В этот тайник Степан любил забираться с закадычными дружками и читать им басни, подаренные Евпиногором. Сейчас он тоже залез в тайник и достал любимую книжку, полистал ее, опять спрятал. Евпиногор Ильич неотступно стоял перед глазами.

«Я, я виноват, что его арестовали! Только я. Если бы ребята не знали, что он покушался на царя, кто бы стал рассказывать, что он читал и говорил, про революцию? Я, я погубил его… Кто-то из учеников проболтался дома, а родители донесли…»

— Степка! — послышался голос матери. — Степка! Иди обедать.

«Не пойду. Никуда не пойду. Нечего меня, дурака, кормить обедами», — он лег на сено и закрыл глаза… Минут через десять послышался зычный голос брата Ивана:

— Степка, иди есть! Отец сказал, если не придешь — выходит тебя вожжами. Слышишь?

«Они же ничего не знают… Если бы знали — не стали бы орать», — подумал Степан и слез с повети.

— Ну, чего прячешься? — прикрикнул на него отец, когда Степан переступил порог. — Признавайся, чего натворил в училище?

— Я — ничего, жандармы — натворили.

— Жандармы! Ну-кась, рассказывай!

— Жандармы схватили Евпиногора Ильича и увезли в Вятку.

— Вот те раз… за что?

— Никто не знает… Может, за то, что нас учил.

— Сумнительно… а что же в училище?

— Ничего. Отпустили домой.

— Экое несчастье! — вздохнула Ксения Афанасьевна. — Опять его, беднягу, должно, в острог посадят.

— Не иначе как в острог… — согласился отец. — Однако нечего киснуть! Садись ешь, Степка, да пойдешь с Иваном на мельницу. Некогда горе-то горевать.

2

Степан не переставал думать об арестованном учителе. Жалко ему было Евпиногора Ильича. Он ходил, покусывая губы, сжимая кулаки. «Эх, кабы было мне лет восемнадцать. Собрал бы парней. С кольями пошли на жандармов, отбили бы учителя…»

С детских лет жили в сердце Степана любовь к обиженным и ненависть к тем, кто давил и угнетал бедного человека. Много он наслушался рассказов от отца и дяди Васи, со столярным топориком за поясом исколесившего всю Россию. Много слыхивал от бабки сказок и песен про удалых русских богатырей.

Доходили до него передававшиеся потихоньку из уст в уста рассказы о смелых крестьянских бунтах в Вятском крае.

Государственные крестьяне, не испытавшие рабской кабалы крепостничества, трудней повиновались властям: в них сильнее был дух свободолюбия. В Вятском крае из-за недородов и грабительских поборов нередко вспыхивали бунты. Поднимались деревни, а подчас и целые волости.

Этот дух бунтарства проникал в сердце маленького Степана и с годами укрепился, сказался на его характере. Не выходила из головы — до боли жгущая фраза: «У сильного всегда бессильный виноват».

На экзаменах Степан отвечал хуже, чем мог бы, и получил не «похвальный лист», а обыкновенное свидетельство об окончании Орловского уездного поселянского училища.

Отец просмотрел свидетельство, свернул его в трубочку и засунул за божницу:

— Поучился, и будет пока. Надо готовиться к сенокосу — через четыре дня выезжаем. Садись, мать тебя покормит — и ступай во двор, там Иван грабли ремонтирует, будешь зубья обстругивать…

Степан и сам рвался к работе, чтоб забыться. Все лето и осень он трудился вместе с отцом и братьями и лишь после молотьбы, когда дел по хозяйству стало немного, он занялся чтением. Книги приносил из города, из библиотеки, настойчиво искал в них правды, объяснения тому, что же происходит вокруг.

Подошла зима. Однажды отец со старшими сыновьями уехал на мельницу, Степан сидел в горнице и читал. Вдруг с улицы донесся истошный крик и женский вопль. Степан выскочил в кухню.

— Что это? Где кричат?

— Солдатка Дарья голосит, — сказала мать, — податщики наехали, последнюю корову со двора уводят. А у нее пятеро ребятишек. Мужик-то недавно умер, был ранен под Севастополем.

Степан схватил шапку и выскочил из дома.

Ворота Дарьиной избы были распахнуты. Незнакомый мужик держал за веревку корову, а Дарья, окруженная ребятишками, валялась в ногах у рассвирепевшего урядника, который отталкивал ее сапогом и кричал:

— Веди, веди корову-то, чего стал?

В стороне стояли судебный пристав, писарь из волости и еще какие-то люди.

— Христом богом прошу: погодите до зимы! Брат поедет на заработки — денег пришлет.

— Иди, иди, сколько: раз упреждали, — зло крикнул урядник.

Степка, не помня себя от ярости, вдруг налетел на него.

— Подлец, мерзавец, кого грабишь?! — он так ударил урядника кулаком под скулу, что тот рухнул наземь.

И тут же опешил и, видя, что на него надвигаются волостные, махнул через прясло во двор. Домой он не побежал, а влез на поветь, забился к себе в закутой, зарылся в сене.

Он слышал, как стучали в ворота и громко кричали какие-то люди. Слышал, как задыхался на цепи от лая и хрипел Тобка, не пуская чужих. Слышал, как кто-то громко выкрикивал его имя, называя разбойником и варнаком, обещал сгноить в тюрьме. Но отца не было дома, и голоса скоро утихли.

Потом опять заголосила солдатка Дарья, замычала корова, залаяли собаки, дробно застучали колеса по мерзлой земле, и все стихло…

Когда стемнело, Степка слышал, как отец и старшие братья приехали с мельницы. Слышал, как распрягали лошадь, как, покряхтывая, носили мешки с мукой в житницу, как, лязгая железом, запирали двери большим замком.

Позже выходила на крыльцо мать и звала его. Степка молчал. Выходил Иван, ругался и грозил, но Степка не отозвался. И уже ночью, когда все уснули, к нему прилез Пашка — притащил старый полушубок, валенки и краюшку хлеба.

— Степка, не вылезай, а то отец убьет, страсть как рассердился.

— Может, мне бежать?

— Куда ты побежишь, дурачина? Отец будто бы собирается завтра ехать к уряднику. Может, умаслит, его.

— Не надо, я лучше убегу.

— Ладно, спи, а завтра будет видно. Мать говорит, искали тебя по всей деревне. И быть бы тебе в остроге, если бы не поветь.

— Паш, ты смотри не проговорись.

— Учи! Чай, я старшой!..

Пашка уполз, а Степка, сменив лапти на валенки и надев полушубок, завалился в сено.

«Ладно, сегодня пересилю в сене, а завтра попрошу у Пашки на дорогу харчей и, как стемнеет, уйду лесами в Вятку…»

3

Начало смеркаться, а отец еще не возвратился. Домочадцы не садились обедать, слонялись из угла в угол, работать никто не мог.

— О-хо-хо, — вздыхала Ксения Афанасьевна. — Вдруг отцу не удастся уломать урядника? Что тогда? Ведь засудят Степку-то?

— Бог милостив, Ксюша. Не до смерти же он зашиб этого борова. Небось очухался, коли искал парня по всей деревне, — успокаивала бабка. — Опять же и отец не с пустым карманом к нему поехал. Столкуются.

— Дай-то бог, дай-то бог, чтобы столковались. Сердце у меня изболелось. Всю ноченьку глаз не сомкнула…

За окнами послышался скрип полозьев и ржание лошади. Радостно залаял Тобка.

— Кажется, батюшка! — вскрикнула сидевшая у окна старшая дочь Мария.

— Пашка, скорей открывай ворота! — приказала мать.

Пашка, схватив шапку и шубейку, бросился во двор.

— Господи, помилуй! — перекрестилась старуха. Дверь распахнулась широко, и отец, грузно ступая, вошел в избу, бросил на лавку тулуп.

— Ну, мать, молись богу да зови этого буяна. Кажется, пронесло.

— Слава те, господи, — закрестилась старуха, — услышал мою молитву Николай-угодник.

— Ой, батюшка, Николай Никифорович, прямо ноги у меня подкашиваются! — запричитала мать. — Неужто правда?

— Уломал, умаслил антихриста. Зовите Степку.

— Он, должно, у кого-нибудь из дружков прячется.

— На повети спасается, — усмехнулся отец. — Пашка, покличь его, скажи — бить не буду.

Пашка оделся, неторопливо вышел.

— Девки, чего же вы сидите? — спохватилась хозяйка. — Быстрей собирайте на стол; чай, батюшка с дороги.

Девки засуетились, довольные, что дело оборачивалось счастливо.

Дверь скрипнула, вошел Пашка, а за ним весь в сене Степан.

— Явился, Аника-воин? — сурово глянул на него отец.

— Я, батюшка, за дело его ударил. Ведь последнюю корову у Дарьи отбирал.

— За дело? Да ведь тебя в острог закатать могли, дурья башка.

— Я за правду стоял.

— Молчи! Мал еще рассуждать… Вздуть бы тебя, надо, как Сидорову козу, да уж ладно… за вдову, да за малых ребятишек вступился… Садись обедать, а потом собирай струмент, утром, затемно, Иван уверяет тебя в Вятку. Будешь работать в артели, у дяди Васи. И пока этот случай не забудется — глаз не моги казать. Даже на рождество не являйся. Иначе схватит тебя этот варнак — и поминай как звали… Мать! Дай-ка мне квасу скорей, ох, уморился я — сил нету…

4

Брат Николая Никифоровича — дядя Вася, суровый, бородатый старик — был артельным. Артель состояла из столяров. Работали по отделке дома оптового торговца, купца второй гильдии Мясоедова.

Дядя Вася, прочитав письмо Николая Никифоровича и выслушав рассказ Ивана, пальцем поманил племянника. Посмотрел на него с прищуром, насупив седые брови:

— Взять тебя возьму, но вольничать не дам. Это запомни! Жить будешь со всеми. Гулянки забудь! Еда известная: редька с квасом али с льняным маслом, похлебка да каша. Разносолов у нас не бывает. Деньги, что заработаешь, буду отдавать отцу. Знаешь, сколько ему стоило откупиться от урядника?

Степан, нахмурясь, склонил голову.

— То-то и оно… Если начнешь лодырничать или перечить — отправлю обратно. А что тебя дома ждет — сам знаешь…

— Домой не поеду, — упрямо сказал Степан.

— Стало быть — все! Прощайся с Иваном и айда, поставлю тебя на работу.

Столярное дело не было для Степана новым. Он его любил и знал. Но дядя Вася поначалу поставил его на черную работу — обстругивать доски: решил присмотреться, каков у племянничка нрав, какова сноровка.

«Должно, отец велел держать меня в ежовых рукавицах», — подумал Степан и безропотно взялся за рубанок. Он любил строгать. В этой работе были движение, размах, удаль. Ему любо было видеть кольцами вьющиеся душистые стружки. В их желтой пене рубанок плавал, как быстрый челнок. Шипяще-свистящие звуки радовали и веселили душу.

Целую неделю Степан строгал доски. Дядя Вася подходил к нему, любовался, но ничего не говорил, напротив — хмурил седые брови, посматривал сурово.

Но как-то, подойдя, погладил шершавой ладонью обструганную доску и затеребил бороду.

— Ты, паря, засиделся на этой работе. Мне не расчет тебя тут держать. Айда-ка со мной — дам другое дело.

В соседней комнате лежала на полу широкая плаха, в углу — сухие липовые стояки. Дядя Вася достал из кармана бумагу, где были вычерчены с обозначением размеров фигурные балясины.

— Вот, сумеешь вытесать этакую штуковину? Степан внимательно всмотрелся в чертеж.

— Попробую.

— Только не запори. Семь раз примерь, один — отрежь.

Степан принес из сарая свой красный топорик, поудобней уложил стояк, складным аршином определил размеры и принялся тесать. Дядя Вася посмотрел, понюхал табаку и, шмыгнув носом, ушел.

Дня через три балясина была готова. Артельный осмотрел ее придирчиво, измерив вдоль и поперек. Погладил, пощупал.

— Стамеской заоваливал?

— Кое-где подправлял.

— Молодцом! Не ожидал от тебя, Степка. Не ожидал…

Приближалось рождество. Многие столяры в воскресенье ходили в лавки, покупали подарки женам, детям, невестам. Вечером на квартире показывали друг другу, хвалились. Степка же, поставив на тумбу у топчана сальный огарок, читал-перечитывал, заучивал наизусть крыловские басни. Ему было обидно, что придется рождество коротать здесь, в одиночестве, но он молчал — дядя не любил, когда мастеровые жаловались, «распускали нюни».

В доме было тихо, хозяева уже улеглись спать. Дядя Вася на кухне подшивал валенки. Плотники потихоньку играли в карты.

— Эй, мастера! — негромко окликнул Степан. — Хотите басню про волка на псарне?

— Вали.

Степан подсел к ним с книжкой, стал читать шепотом.

— Ишь ты, — усмехнулся пожилой плотник, когда Степан прочитал последние строки, — ловчий-то, видать, с понятием… А ты, Степка, как смекаешь?

— Я так думаю, что нашего брата волки грызут изрядно. Особливо — волки в шинелях.

— Солдаты, что ли?

— Больше генералы да исправники… ну и урядники, конечно.

— Вон куда хватил! Думаешь, про них это писано?

— Сами кумекайте… А я так соображаю, что в басне правильный совет есть: нельзя замиряться с волками — сожрут! Надо всем народом с них шкуры драть.

— Кабы всем народом, оно бы конечно… но иди-ка, уговори мужиков… Нет, паря, ложись ты лучше спать. Утро вечера всегда мудренее…

Степан захлопнул книжку, улегся на свой топчан. «Ладно, побуду в Вятке. Когда все разъедутся, похожу по городу, может, что узнаю… про Евпиногора Ильича…»

Однако остаться одному Степану не удалось. В пятницу, перед вечером, к нему заглянул дядя Вася.

— Шабаш, Степка, собирайся домой — поедешь вместе с нами.

— Да как же так? Урядник меня живьем съест.

— Собирайся, отец записку прислал. Нет больше урядника — его самого живьем съели.

— Как? Кто это?

— А хозяин наших лесов — Михайло Иванович Топтыгин. Пошел урядник на охоту с исправником и егерем. Обложили берлогу честь-честью. Подняли зверя и того — на рогатину. Он рогатину-то сломал — и прямо на урядника. Исправник было за ружье, а тут медведица вылезает да к нему. Егерь выхватил кинжал и бросился на помощь исправнику. Пока боролись с медведицей — Топтыгин изломал урядника, голову ему отгрыз… Так что собирай пожитки, Степка, теперь тебе некого бояться.

5

Пробыв с неделю дома, Степка опять вернулся в Вятку. Работая в артели, живя среди мастеровых, из которых многие были его родичами, Степан не боялся подвоха, заводил разговоры про горькое житье, пытался пробудить в них чувства и мысли, которые волновали его. Его самого не раз слушал и дядя Вася. Слушая, посмеивался в бороду.

— У тебя, Степка, руки золотые. Будешь ты со временем мастером первой руки. Будешь, ежели тебя твоя умная голова с пути не собьет. Ты вот нам все про зверей читаешь. Вроде перехитрить их учишь. А ведь каждый зверь тоже свое понятие имеет. И хитрости в нем больше, чем у иных людей. Вон хоть того же урядника, к примеру, взять. Думал он перехитрить медведя, ан косолапый-то оказался ловчее. Вот и за тебя я побаиваюсь. Ты ведь против каких зверей речи-то ведешь? Думаешь, мы не понимаем? Хочу я тебя упредить, Степка: лишнее говорить — себе вредить! Попадешь — не обрадуешься. Кнут не бог, а правду сыщет…

После этих слов дяди Васи Степка стал молчаливей, затосковал. Иногда отпрашивался в город и пропадал подолгу. Хотелось ему обрести новых друзей, но напрасно. И о ссыльном студенте никто ничего не знал.

Особенно затосковал Степка следующей зимой, когда по первому санному пути снова приехал в Вятку. Здесь он нашел брата Пашку, уже учившегося в только что открывшемся Вятском земском училище для распространения сельскохозяйственных и технических знаний. Он тут же пошел в училище, но вернулся расстроенный.

— Ну что? — спросил дядя Вася.

— Плохи мои дела. В училище принимают лишь с семнадцати лет.

— Нашел о чем плакаться. Молодо — зелено, гулять велено!

— Кто гулять, а кто топором махать.

— А ты на топор не ропщи, паря, топор — кормилец! С топором весь свет пройдешь.

— Я и не ропщу. Просто обидно…

— Да зимы-то много ли осталось? А лето стрелой пролетит! Пойдем трудиться, Степка, столяр да плотник — первый работник…

6

Отгорела, отполыхала осень яркими красками заката. Похолодало. Северные ветры, ярясь на просторе, сорвали с деревьев последние пожухлые листья. Началась унылая пора затяжных дождей.

Как раз в это время плотничья артель дяди Васи закончила свой наряд и Степан был отпущен в деревню.

Потолкавшись на базаре, среди телег, Степан нашел знакомого мужика из соседней деревни, который согласился его подвезти.

Выехали на другое утро. Путь предстоял немалый, а дорога была разбита, искорежена, вся в колдобинах и мочажинах.

Возница — бородатый жилистый мужик лет шестидесяти, в высокой войлочной шляпе и выгоревшем армяке из домотканого сукна — сидел на краю телеги, свесив ноги в разбитых лаптях, и жаловался на тяжелую жизнь.

Степан полулежал на сене, прикрывшись от ветра рогожей, и, слушая, жевал былинку.

— Год от году тяжелее становится мужику. Совсем замучали поборами. На каждом долги — за пять лет не расплатишься, А в нонешнем году засуха совсем крылья подрезала.

— А ты зачем, Калистратыч, в этакую непогодь в Вятку ездил?

— От нужды, паря. От большой нужды. Последнюю живность привозил продавать, чтобы хоть немного хлебушка запасти, семья-то — восемь ртов!

— Сильно погорели хлеба?

— Не спрашивай… Все выжгло, высушило в этом году. Ни хлеба, ни соломы — на полях хоть шаром покати.

— А сено как?

— И сено сгорело… Скотина летом еле-еле по лесам перебивалась, а на зиму и оставлять боимся… Дай бог, хоть бы лошадь да коровенку удалось прокормить.

— А как же люди-то, Калистратыч? Неужели от казны никакой помощи нет?

— Эх, паря, паря! Видать, от ученья-то разуму у тебя не прибавилось. Да кому же из начальства охота о мужике думать! Губернатору, что ли? Эхма! Он к нам разве что на охоту ездит. Позапрошлой осенью угодил вот в этакие же дожди и увяз с тяжелой коляской в болотах. Лошади не могли вытащить — сами вязли. Так наши мужики его восемь верст на руках везли, до самого Вятского тракта. И что думаешь, он на водку дал или облагодетельствовал чем? Даже спасиба не сказал. А когда в колдобине немного тряхнули, даже обматерил последними словами. Что ему мужики? Окочуримся — он и бровью не поведет. Если и выделены какие средствия на воспомощевание мужикам, так чиновники между собой поделят. Поделят и отпишутся. Бумага все стерпит… А ежели налог с мужика или недоимку — уж тут бойся! Обдерут как липку. Пикнешь — в острог! Ох, и ловки они на расправу…

— Может, взаймы у казны хлеба попросить?

— Толкнулись мы, было, в волость с таким прошением, но писарь нас сразу осадил. Вам, говорит, теперь дарена полная свобода — изворачивайтесь сами.

— Плохо дело… Как же теперь?

— Мужики, которые попроворней да понастырней, — идут зимогорить. Знаешь, что это такое?

— Слыхал. Зимой горе мыкать!

— Вот, вот! Вроде бы в отхожие…

— Ну а кто рукомеслу не обучен? Куда же им податься?

Калистратыч кнутом указал на кучку баб и ребятишек с котомками за плечами, лужком обходящих грязную дорогу. Некоторые из них были совсем старые — шли склонившись, опираясь на посошки. Другие вели за руки ребятишек, обутых в маленькие лапотцы.

— Куда они, Калистратыч? — спросил Степан, пораженный горькой догадкой. — Неужели побираться?

— Куда же боле? — угрюмо ответил возница. — Чай, сам видел, сколько их на базаре да по папертям церквей… Целыми деревнями уходят из нашего края. Целые волости нищенствуют…

Опять заморосил дождь. Тяжело и горько было смотреть, как мокли под дождем, брели по грязи голодные старухи и ребятишки.

Степан натянул рогожу на голову, умолк…

Зима не сулила ничего хорошего. Зима тревожила и пугала. Дома Степана встретили сдержанно. Отец, пересчитав заработанные Степаном деньги, глухо кашлянул в бороду:

— Ладно. На харчи тебе хватит. Хоть и голодно ныне будет — работать не пошлю. Сиди дома, готовься…

Степан, передохнув с дороги, засел за учебники.

После покрова выпал глубокий снег, и сразу же лег санный путь. Отец со старшими сыновьями немедля подался в извоз, оставив за хозяина Степана.

Троекратно поцеловав сына, строго наказал:

— Гляди, Степа, — один с бабами да ребятишками остаешься. На тебе и дом, и скотина, и все хозяйство. Не забудь дров напасти и в свободное время про ружье не забывай. Как ни то — подспорье…

Степан, добыв еще в Вятке все нужные книги, занимался усердно, но у него хватало времени и на заботы по дому, и даже на охоту. Тетерев, заяц, куропатка — все годилось в дому в эту трудную зиму…

Как-то в субботу, возвращаясь с охоты, Степан вышел из леса к незнакомой деревне.

«Что за чертовщина? Видать, заблудился я. Надо пойти спросить, куда занесло на ночь глядя».

Степан свистнул шнырявшего по опушке Тобку и на широких лыжах спустился с пригорка к гумнам. От деревни послышался надсадный крик:

— Ой, ой, проклятые! Ой, остановитесь!

«Кого-то бьют, а может, и убивают». Степан снял ружье и быстро пошел в обход огородов. Тобка бросился за ним.

Крик снова повторился. Степан вскинул ружье и выстрелил в воздух. Тобка заметался, залаял.

От деревни долетели какие-то голоса, крик утих.

«Должно, испугались», — подумал Степан и, успокоившись, пошел медленней.

Когда Степан вошел в деревню — было тихо, лишь на другом конце ее лаяли собаки. Он постучался в крайнюю избу, до самых окошек заметенную снегом.

— Чего надо? — послышался сердитый женский голос.

— Пусти обогреться, хозяюшка. Охотник я.

— Заходи. Ворота не заперты.

Степан снял лыжи, обмел у крыльца валенки и вместе с Тобкой вошел в избу. Как принято, у порога снял шапку, перекрестился и, взглянув на простоволосую, в заплатанном сарафане, сердитую бабу, приветливо сказал:

— Здравствуйте.

— Садись вон там на лавку, — вместо приветствия указала хозяйка.

На полатях засуетились дети, увидев охотника с ружьем и собакой, увешанного зайцами.

Степан снял ружье и присел на краешек скамейки.

— Как прозывается ваша деревня?

— Макариха… А ты-то откуда будешь?

— Из Верхних Журавлей.

— Вона! Это же под самым Орловой?

— Да. Далеко от вас?

— Верст пятнадцать будет.

— Куда меня занесло… Кваску нет ли, хозяюшка?

— Какой квасок ноне, когда одну мякину жуем. Степан взглянул на четверых притихших малышей с большими запавшими глазами.

— Все твои?

— Ужели чужих в голодуху держат?

— Да, — вздохнул Степан и осмотрел бедную, закопченную избу. — Коровенка-то есть у вас?

— Была, да свели за недоимки… Говорю, одну мякину едим.

— А мужик зимогорить ушел?

— Он у меня однорукий — на турецкой изуродовали… Кто такого возьмет?

Степан достал из сумки краюху хлеба, полдюжины вкрутую сваренных яиц, положил на стол.

— На, попотчуй ребятишек.

— Спасибо, милый человек, — обрадованно сказала хозяйка, — а сам-то как же?

— Не маленький, не умру…

Отрезав каждому по ломтю, мать посолила хлеб, положила на ломоть по яйцу и передала ребятам. Те жадно зачавкали.

— Кто-то кричал у вас на деревне. Драка, что ли, была? — спросил Степан.

— Волостные наехали… Долги спрашивают.

— Нашего тятьку ударили, — послышался тоненький голосок с полатей.

— Цыц, бесенята! — прикрикнула мать. Степан почувствовал себя неловко, кашлянул в кулак.

— Что делать-то будете дальше? Как жить?

— Не знаю… Вот ужо мужик воротится — поговорю. Побираться бы пошли, да ребятишки совсем отощали и обувки нету…

— А в те годы как жили?

— Немногим лучше, парень. Своего-то хлеба с трудом хватало до половины зимы. Только коровой и кормились…

— А другие-прочие как?

— Тоже немногим лучше. У нас деревни вокруг — одна беднее другой.

Степан покряхтел, как делают старики, и поднялся.

— Ну прощай, хозяюшка, мне надо торопиться. Спасибо за приют. — Он снял со спины четырех зайцев и положил на лавку. — Это вам, подкорми ребятишек.

— Ой, спасибо, милый человек. Может, ночевать останешься? Мужик должен вот-вот прийти.

— Спасибо. Недосуг. Прощайте! А в какую сторону к Журавлям?

— От нас налево, через лес. Дорога накатанная.

— Пошли, Тобка! — Степан, подняв руку, погладил кудлатого малыша и вышел из избы.

За воротами надел лыжи и вышел на дорогу. Справа, вдоль деревни двое мужиков вели корчившегося от боли человека, который сквозь зубы чертыхался, ругал волостных и старосту.

«Должно, отец», — подумал Степан и так как уже начинало смеркаться, повернул налево и поехал в лес…

Стемнело быстро. В лесу перекликались совы. Глухо ухали филины. Откуда-то издалека доносилось завывание волков.

Степан шел, держа на изготовку ружье, и не отпускал от себя Тобку.

Но вот лес стал редеть, и скоро дорога вывела в заснеженные поля. Из-за туч выглянула луна. Идти стало веселей. — Мысли Степана невольно перенеслись к увиденному.

«Да, тяжело живет русский мужик. Тяжело, беспросветно…» Вспомнился разговор с Калистратычем. «Верно говорил старик. Начальство и думать не хочет о крестьянине. Писарь советовал «изворачиваться». А как изворотишься, когда нужда задавила? Мужика грабят, мужика бьют… дети мрут с голоду. Эх, жизнь! Нет, видно, не зря товарищ Евпиногора стрелял в царя… Темен мужик, не знает, что делать. Но если б ему указали, как бороться с несправедливостью, он бы и за топор взялся. За малых ребятишек на смерть бы пошел…»

Подошла долгожданная осень 1874 года. Сам Николай Никифорович повез Степана в Вятку, хотя тот стал молодцом, хоть в гвардию бери.

Дорога вилась лесами, то подходя к самому берегу реки, то удаляясь в сторону от нее. Дремучие боры с корабельными соснами вдруг отодвигались от дороги, открывая ярко-зеленые отавы лугов, уставленные стогами сена. На них пышными островками красовались перелески. Потом, слепя белизной стволов, подступила березовая роща. Ее сменил смешанный лес с краснеющими дрожащими осинами, богатырски-могучими разлапистыми дубами и строгими елями.

Нет, нет — и мелькнут в зелени деревьев голубые воды реки. Пахнет прохладой, свежестью. Хорошо!

Как ни тревожно было на душе у Степана, он постепенно забылся, успокоился.

— Ну что, Степа, боишься экзаменов? — спросил отец.

— Нет, не боюсь.

— Вот и, ладно, Волков бояться — в пес не ходить! Будь смелей и своего добьешься.

— Да я не из трусливых, чай, урядника не испугался!

— Ну, про урядника забудь, царство ему небесное, подлецу. На рожон-то не лезь, но и нюней не будь. В случае чего — Пашка поможет. Он сейчас на практике в самой Вятке — у них там опытные поля.

— Ладно! — отмахнулся Степан и, поудобней развалясь на сене, сомкнул ресницы.

Вспомнилось, как летом он ходил в Орлов, в библиотеку, а потом, выйдя на крутой берег Вятки, уселся на скамейке под цветущими липами. День был облачный, с легким ветерком. Река на солнце переливалась радужными цветами. Заречные плесы казались золотыми, а дымные леса — голубовато-синими. Воздух пьянил медвяным ароматом. На душе было так хорошо, что хотелось полететь туда, за заречные леса, в неведомые дали… Вспомнились рассказы Евпиногора Ильича о Петербурге. Степан размечтался. И вдруг на аллее, которая вела от собора, показалась стройная девушка в модном темно-сиреневом длинном платье с кружевным воротничком, с узкими внизу и широкими, собранными складками на плечах рукавами. Она несла в узелке связку книжек и тетрадей.

Когда девушка подошла ближе, Степан увидел очень Милое личико с челкой темно-русых волос на лбу и серые пугливые глаза под тонкими бровями.

Увидев его, а Степан был в белой вышитой рубашке, сероглазый, русоволосый), девушка замедлила шаги, как бы желая сесть рядом, но, видимо, постеснялась и, пройдя дальше, присела на соседнюю скамейку.

Сердце Степана дрогнуло. Он никогда не видел здесь такой интересной девушки. «Наверное, учительница, — подумал он, — и, должно, приезжая. Орловских я знаю». Ему захотелось подойти к девушке, разговориться с ней. «Пожалуй, прогонит. Ведь я кто? Только кончил поселянское…»

Он взглянул на соседнюю скамейку. Девушка зачарованно смотрела на заречные дали. Ее профиль с прямым носиком, округлым подбородком и тонкой, гибкой шеей отчетливо вырисовывался на фоне неба. Степан залюбовался. Девушка, словно почувствовав его взгляд, повернулась. Их взгляды встретились. Встретились на мгновенье, но этого оказалось достаточно, чтобы Степан почувствовал какое-то неясное волнение. Он даже слегка приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но в этот миг из-за кустов вышел мужик с кнутом:

— Вон вы, оказывается, где, Анна Васильевна… а я вас в управе искал. У меня все готово — можно ехать,

— Хорошо, — сказала девушка, — пойдемте!

Она встала и, еще раз взглянув на Степана ласково и задушевно, как бы говоря: «Мы еще увидимся», — пошла по тропинке вслед за ямщиком…

С той поры Степан несколько раз бегал в город, сидел у реки под липами, пытаясь встретить милую незнакомку, но она не появлялась…

И сейчас она предстала пред ним. Большие серые глаза смотрели, словно спрашивая: «Неужели ты не найдешь меня?..»

— Степан, глянь-ка! — легонько толкнул его отец.

На другом берегу реки, на горе блестели золотые купола церквей, виднелись высокие каменные здания. Вот она — Вятка! Степан как-то раньше, зимой, и не замечал этого величия и красоты, когда въезжали в губернский город. А оказывается, вон он каков! «Я здесь учиться буду, — с трепетом подумал он. — Ох, хорошо бы! А то живу — вахлак вахлаком! Евпиногор Ильич говорил: надо учиться! Эх, если бы только выдержать экзамены! Я бы учился день и ночь! Я бы все книги перечитал…»

7

Войдя в небольшую комнатку с тесовой перегородкой, с деревянной крашеной кроватью и самодельным диваном, Степан увидел брата и изумленно уставился на него.

— Что, не узнаешь? — спросил Павел.

— Ишь ты, усы запустил и костюм справил. Прямо студент! — Степан поздоровался за руку.

Вошел отец, поставил на пол туесок с гостинцами.

— Ну, здорово живешь, Павлуша! — Трижды поцеловал сына, окинул одобрительным взглядом: — Жених!..

Сел на скрипнувшую табуретку, достал кисет, стал набивать трубку.

— Ну, как живешь-можешь?

— Слава богу! Все лето был на практике на опытном, поле да еще с землемером работал… Вот костюм купил.

— Вижу. Молодцом! На кого же ты учишься, Павел?

— На агронома.

— Куда хватил! Хорошо! Знай наших! Много ли тебе шло осталось?

— Два года.

— Так… Ну а со Стенкой не узнавал как?

— Узнавал. Допущено до экзаменов пятьдесят четыре человека, а примут только тридцать шесть. Тут уж от него зависит.

— А шибко спрашивают?

— Раньше, когда я поступал, не особенно прижимали, а теперича — строже стало.

— А чего, к примеру, спрашивают?

— Закон божий, русский язык, арифметику, географию, историю.

— Ишь ты, какие слова, и не выговоришь натощак-то.

— Ничего, Степка смекалистый, и я его за неделю натаскаю.

— Вот-вот, потому мы и приехали пораньше. Может, к учителю какому толкнуться?

— Не надо. Мы с товарищем вдвоем за него возьмемся.

— Товарищ-то с тобой, что ли, живет?

— Да, вдвоем мы тут.

— Пусть и Степка у вас пока побудет. Тут на полу поспит. А если, бог даст, поступит — тогда подумаем, как устроиться.

— Ладно. Пусть остается.

— Степка, сбегай-ка во двор. Там, в телеге тулуп да мешок с харчами. Тащи все сюда.

— Я сейчас попрошу самоварчик поставить, — засуетился Павел.

— Спасибо! — крикнул отец. — Почаевничаем, и я поеду. Молотьба на носу. Долго-то прохлаждаться некогда.

8

Когда Степан сдавал выпускные экзамены в поселянском училище в Орлове, за столом сидела заведующая, попечитель — толстый купец — и священник — отец Никодим. У попечителя с похмелья болела голова, он не выспался, все время зевал и крестил рот. Батюшка торопился в гости к священнику в соседний приход и тоже почти не слушал. Заведующая спешила побыстрей закончить зачеты и спрашивала как попало.

В Вятском земском училище все обстояло иначе. В зале за большим зеленым столом восседала комиссия из солидных учителей и представителей земства. В зал вызывали по одному и спрашивали строго. От одного вида грозной комиссии многие терялись и отвечали невпопад.

Степану тоже было страшно, но он заранее узнал, где и как будут проходить экзамены. Это успокаивало. К тому же Павел накануне водил его в училище, показывал зал и классы, чтобы брат привык и освоился.

Степан был уверен в себе, старался не бояться, однако на первом же экзамене по закону божьему, оробев перед грозным протоиереем отцом Иеронимом, чуть не срезался, начав вместо «Отче наш» читать «Богородицу».

Но потом дело пошло лучше: он держался спокойней, отвечал внятно, уверенно и по всем предметам получил твердые тройки.

Павел считал, что дело сделано. Однако Степан не верил и два дня боялся показываться на глаза брату и его товарищу.

Только в пятницу, когда вывесили списки, Павел пришел домой раньше обычного, веселый, раскрасневшийся от быстрой ходьбы.

— Ну, Степка, пляши!

— Неужели приняли? Не врешь?

— Раз говорю — пляши, значит — пляши!

— Нет, не верю! — Степан выскочил из комнаты и бегом бросился в училище. Скоро он вернулся и, положив на стул связку кренделей, достал из корзинки небольшую вятскую гармошку и заиграл плясовую.

Коренастый крепыш Ефимка — товарищ Павла — вскочил и пустился в пляс. Павел тоже не удержался. Подыгрывая им, Степан пошел следом.

Хозяйка, любительница поплясать, узнав в чем дело, кликнула сестру с мужем, и скоро вся квартира отбивала вятскую топотуху…

Глава четвертая

Училище, в которое поступил Степан, официально именовалось так: «Вятское земское училище для распространения сельскохозяйственных и технических знаний и подготовки учителей». В обиходе же его называли просто «Земское училище», или «Техническое училище», или «Сельскохозяйственное училище». А некоторые чиновники земства, когда речь заходила о новом училище, с гордостью произносили: «Это наша «Учительская семинария»».

Действительно, Вятское земское училище отличалось от реальных и других подобных заведений более разносторонней программой и хорошим подбором преподавателей. Обучение было поставлено солидно. Помимо курсов общеобразовательных и специальных дисциплин, велись практические занятия по столярному, кузнечному и слесарному делу в хорошо оборудованных мастерских. Летом агротехнические занятия проводились на опытном поле.

Степан с первых же занятий понял, что он переступил порог заведения, где за четыре года может выучиться на агронома, учителя или техника. Он как-то сразу и вдруг почувствовал себя взрослым, осознал, что с ребячеством, которое было в поселянском училище, пора покончить навсегда.

Он стал присматриваться к однокашникам, желая выбрать себе верного товарища. Его внимание привлек разбитной, рослый парень с темной шевелюрой, смело и бойко отвечавший на вопросы преподавателей. По всему чувствовалось, что до поступления в земское он учился либо в гимназии, либо в реальном. На вид ему можно было дать лет двадцать. Городской костюм и маленькие усики придавали ему некоторую щеголеватость.

Степан на классных занятиях чувствовал себя не очень уверенно и потому ему хотелось сойтись с этим парнем, однако тот держался особняком, ни с кем не заводя знакомства и дружбы.

Как-то на практических занятиях в столярной мастерской, когда каждому было поручено сделать шкатулку, этот чернявый, с пышной шевелюрой, вдруг зло швырнул на пол дощечки:

— К черту! Не могу больше! Пропади пропадом это училище!

Степан, работавший по соседству, подошел к нему:

— Ты чего разбушевался?

— Вот доски выстругал, а пазы запилить никак не могу… шипы скривил.

— Из-за этого хочешь бросить училище?

— А что делать, когда не выходит?

— Да ты же лучше всех учишься!

— А в столярном — ни в зуб толкнуть…

— Ну-ка покажи, что ты сделал?

Парень поднял дощечки, подал Степану. Тот взглянул, усмехнулся:

— Во-первых, выстругал плохо, неровно; во-вторых, углы перекосил… Ну-ка, подвинься.

Степан отфуговал дощечки, проверил толщину, заново опилил торцы.

— Вот, гляди, как надо.

— Мастак! — довольно усмехнулся чернявый.

— Тебя как звать-то?

— Котлецов!

— Знаю, что Котлецов. А дома-то как кличут?

— Николай!

— А я Степан. Давай знакомиться. Котлецов протянул руку.

— Рука у тебя крепкая, видать, не маменькин сынок?

— Да нет. Бывал в переплетах…

— Тогда будем дружить. Я тебя столярному обучу, а ты мне на классных помогай. Согласен?

— Ладно. А ты где живешь?

— Брат с товарищем комнатушку снимают — сплю у них на полу.

— Перебирайся ко мне. Я комнату нанял со столом, а товарища еще не подыскал.

— Дорого?

— Восемь целковых. Как раз на стипендию.

— Что ж, я согласен… Ну-ка, давай прорежу шипы, а ты смотри, примечай.

Степан сделал разметку и своей тоненькой пилой аккуратно сделал запилы на торцах.

— Вот видишь, совсем не трудно. А теперь гляди, как надо орудовать долотом.

Николай дивился сноровке и ловкости Степана. Тот за каких-нибудь полчаса собрал шкатулку и поставил на верстак.

— Все! Теперь бери пемзу и аккуратно зачищай края. Как сделаешь, зови меня — будем склеивать.

— А когда же свою будешь делать?

— Моя уже сохнет. Протравлю морилкой и буду полировать.

— Как, ты и полировать умеешь?

— Умею. Штука нехитрая…

После занятий Степан пошел с новым товарищем к нему на квартиру, на Семеновскую улицу. Комната оказалась просторной. В ней было две кровати, стол, шкаф и несколько стульев. Хозяйка оказалась словоохотливой. Разговорившись с будущим жильцом, она усадила его обедать вместе с Николаем и тут же взяла задаток.

После обеда Степан и Николай сели за уроки. А когда стало смеркаться, оба пошли к Павлу и перетащили пожитки Степана на новую квартиру.

2

Котлецов оказался хорошим товарищем. Он охотно помогал Степану заниматься, и делал это дружески, нисколько не подчеркивая своего превосходства. Николай платил добром за добро. Степан по-прежнему, так же дружески обучал Николая столярному ремеслу.

По вечерам у сальной свечи друзья сидели за книгами и журналами. Николай читал внятно, выразительно, подбирал такие произведения, которые брали за сердце. Их увлек Чернышевский.

Однажды Степан прервал чтение, вскочил:

— Подожди, Николай, а где сейчас живет Рахметов? Познакомиться бы с ним.

— Вот чудак, да нет же на свете Рахметова.

— Ведь пишут про него.

— Это писатель Чернышевский нарисовал в своем романе образы новых людей России.

— Я видел, как рисуют художники. У нас в Орлове был один живописец. Встретит кого-нибудь и сразу нарисует. Да так похоже — не отличишь. И в литературе, наверное, так… Не выдумано же все это?

— Конечно, есть такие люди, как Рахметов. То есть настоящие революционеры. Есть даже здесь. в Вятке.

— И ты знаешь их?

— А тебе зачем?

— Хотел бы с ними познакомиться.

— Какой прыткий! Захотят ли они с тобой познакомиться, можно ли на тебя положиться?..

— Это на меня-то? — вспылил Степан. — А ты знаешь, что я одного настоящего революционера от смерти спас? Его жандармы везли в мороз, в метель. Сбились с дороги и замерзали в овраге. Кричали, звали на помощь, а я из избы выходил, ну и услышал… Потом у нас в Орлове этот ссыльный учителем был. Но его опять арестовали и увезли в Вятку… А Рахметов бы не дался. Это был человек! Смелый, сильный. И знал, за что воюет. Я бы хотел стать таким же. Хочу бороться за то, чтобы народ лучше жил. Чтобы была свобода.

— А ведь роман-то называется «Что делать?»?

— Да.

— А ты знаешь, Степан, что надо делать? Как бороться за свободу?

— Знаю! Надо, чтобы ты, я и все другие мужики и рабочие стали бы такими же, как Рахметов. Когда будут Рахметовых тысячи — они многое сделают.

— Пожалуй, верно, — усмехнулся Николай. — А скажи, Степан, как звали революционера, которого ты спас?

— Евпиногор Ильич!

— С черненькой бородкой, в очках?

— Да, да! — радостно закричал Степан. — Ты его знаешь?

— В Вятской тюрьме сидел… а сейчас сослан в Уржум. Очень хороший человек и настоящий боец.

— Да ты-то откуда знаешь?

— Значит, знаю, если рассказываю. Ну, а по поводу похожих на Рахметова людей… Я тебя познакомлю с ними.

— Правда? — обрадовался Степан. Лицо его запылало.

— Познакомлю, но не сейчас. Нам с тобой еще надо прочитать кучу книг, прежде чем идти туда, к ним.

— Это куда?

— Есть такие кружки, Степа, где говорят смелые речи, где читают запрещенные книги. Там собираются отважные люди, вроде Евпиногора Ильича и Рахметова, которые стоят за правду, за народ, которые борются за свободу.

— Я хочу быть с ними. За меня может поручиться Евпиногор Ильич.

— Ладно, Степа. Я подумаю об этом…

3

Друзья жили дружно, но Котлецов часто по вечерам уходил и не возвращался до полуночи. Степан волновался.

— Ну чего ты таишься, Николай? Разве ты меня плохо знаешь? Возьми с собой на собрание.

— У меня зазноба завелась. К ней хожу… Не поведу же тебя с собой…

Степан не верил, сердился.

Чтобы успокоить друга, Николай привел его как-то в дом Александра Александровича Красовского, где была общедоступная библиотека. Сам хозяин, приветливый интеллигент, с седенькой бородкой, усадил Степана к большому столу, крытому зеленым сукном, на нем лежали свежие журналы и газеты.

У Степана глаза разбежались, когда он увидел высокие стеллажи, уставленные книгами.

— Вы вместе с Котлецовым учитесь? — спросил Красовский.

— Да-

— Очень приятно. Пожалуйста, посмотрите журналы и газеты. А книги, которые пожелаете прочесть, можете взять домой…

— Спасибо! Я пока тут… — смущенно сказал Степан.

— Вы не стесняйтесь. Ко мне приходит много молодых людей. По пятницам у нас бывают чтения вслух. Милости просим.

— Спасибо, Александр Александрович. А почему вон там, в углу книги лежат на полу?

— Да вот никак полки не закажу.

— Если желаете, я вам любые полки сделаю. Могу и лаком покрыть, и отполировать. Я ведь столяр.

— Неужели? Это было бы кстати.

— Если можно, я в воскресенье приду и все сделаю.

— Прекрасно! Прекрасно, молодой человек. У меня и доски припасены, и гвозди, и клей. Приходите прямо с утра — я буду вас ждать. А сейчас занимайтесь — не буду мешать.

Степан, просматривая журналы, незаметно взглядывал на сидящих за столом и копающихся в книгах. Все это были молодые люди: гимназисты, реалисты, семинаристы. С краю стола, за «Нивой» сидели две девушки. «Наверное, из епархиального училища», — подумал Степан.

Он просмотрел почти все журналы и очень хотел, как другие, подойти к полкам с книгами, но не решался: боялся — выберет не то, что надо.

Когда все стали расходиться, он, мягко ступая, подошел к хозяину, сидевшему в другой комнате, за письменным столом.

— Большое спасибо вам, Александр Александрович, прямо душу отвел, посидев в вашей библиотеке, Так я в воскресенье с утра, если можно.

— Да, да, я буду вас ждать. А почему же почитать ничего не взяли?

— Не знаю… не умею выбирать.

Александр Александрович достал из стола аккуратно переплетенную небольшую книжку.

— Не читали? Это Решетников. «Подлиповцы».

— Нет, не читал.

— Возьмите. Очень хорошая книжка. Тут описывается жизнь крестьян-пермяков, наших соседей. Описывается очень правдиво.

— Спасибо. Непременно прочитаю. Большое спасибо!..

«Подлиповцев» Степан читал, когда дома не было Николая. Хотел рассказать другу хотя бы об одной интересной книге.

В субботу он сходил к дяде Васе, который со своей артелью работал на отделке трактира, и выпросил у него инструмент. В воскресенье же, как и обещал, явился к Красовскому.

— Пришли? Отлично! А я и место для вас подготовил. Пожалуйста, проходите.

Степан поставил у двери ящик с инструментом, разделся и протянул Красовскому книгу.

— Душевное вам спасибо, Александр Александрович.

— Прочли? Ну как?

— Ох, и наревелся я над этой книгой! Сущая правда описана. Я этаких нищих сысоек видывал.

— Вы, молодые люди, должны учиться и думать над тем, как переустроить жизнь.

— Мы бы рады…

— По пятницам у меня собирается кружок самообразования. Вы непременно приходите.

— Спасибо, Александр Александрович. Приду… А где же мне можно располагаться?

— У нас есть свободная комната за кухней. Там тепло, и мешать вам не будут. Пойдемте посмотрим.

Степан взял ящик с инструментами и направился вслед за хозяином.

Комната оказалась подходящей. И главное — в ней стоял старый кухонный стол, который можно было использовать как верстак. Туда уже были принесены доски, приготовленные еще летом.

— Все хорошо, — сказал Степан. — Пойдемте взглянем, где и какие делать полки.

Хозяин указал простенок и дал приблизительный. чертеж с основными замерами.

Степан, достав желтый складной аршин, тщательно проверил размеры и улыбнулся.

— Все понятно, Александр Александрович, сделаю в лучшем виде.

Степан работал с упоением. Ему было лестно сознавать, что на полках, которые он сделает, выстроятся ряды книг. Их бережно возьмут и будут читать те самые молодые люди, что сидели тогда в читальном зале.

Может быть, и он сам станет выбирать лучшие из книг, которые разместятся на полках…

Степан работал в одной рубашке, закатав рукава. Шаркающие звуки рубанка радовали и веселили его. В руках гуляла молодая сила, и работа была ему всласть.

Александр Александрович несколько раз заглядывал, любовался, но не решался прервать похожее на глухариное токование самозабвенное пение рубанка.

Только когда начало темнеть, он снова заглянул в комнату, пропахшую смоляным духом, и пригласил Степана обедать.

За столом, крытым накрахмаленной скатертью, расселись домашние и гости. Степан оказался девятым, он стесненно умостился с краю. И хотя все держались просто и говорили дружески, Степан чувствовал себя неловко и старался есть одной рукой, пряча другую под стол. Степана не обременяли вопросами, очевидно, хозяин предупредил, что он простой деревенский парень, и просил не смущать его.

Степан постепенно освоился и стал прислушиваться к разговору. Худощавый человек в пенсне, в вицмундире с золотыми пуговицами, говорил назидательно:

— У нас в гимназии, господа, на днях была облава. По приказанию инспектора всех гимназистов отправили на молебствие, а в это время неизвестные личности произвели обыск в классах — искали прокламации и запрещенные книжки.

— И что же — нашли? — испуганно спросила хозяйка — миловидная немолодая дама с высокой прической.

— Разумеется, нет! — поднял палец учитель. — Но этот случай глубоко возмутил педагогов и стал известен гимназистам. В коридоре на стене они нарисовали жандарма, который роется в парте.

— Как же реагировал директор?

— Он собрал совет и призвал, чтоб мы энергичнее боролись с нигилизмом.

— А что гимназисты, действительно читают запрещенные книги? — спросил хозяин.

— Если считать запрещенными книги Писарева, Добролюбова, Некрасова, то — да, читают, — поднял снова палец учитель. — И, очевидно, берут эти книги у вас, дорогой Александр Александрович.

Хозяин лукаво улыбнулся в бородку. Степан несколько раз повторил про себя имена Писарева и Добролюбова, чтобы запомнить.

— Я не знаю, господа, правда ли это, — вполголоса заговорила сидевшая рядом с молчаливым военным белокурая женщина, — будто бы на днях арестовали Клавдию Кувшинскую — наставницу епархиального училища.

— Да, у нас тоже об этом говорят, — подтвердил учитель. — Слышно, у нее нашли запрещенные книги.

— Жаль. Это очень славная, очень милая девушка, — вздохнула хозяйка.

— Поговаривают, — опять оживился учитель, — что будто бы полицмейстер жаловался губернатору на ссыльных и просил ходатайствовать о том, чтоб их сослали из Вятки в глухие места.

— Это бесчеловечно!

— И сошлют! — забасил военный. — В политических ссыльных начальство видит главное зло. Их считают распространителями крамолы.

— Ну какая у нас крамола? — усмехнулся Александр Александрович. — Вот в Петербурге, говорят, революционеры собираются создавать партию и выпускать газету.

— Как? Легально?

— Нет, разумеется, тайно.

— Да, свободолюбивые веянья становятся вое сильней и сильней, — заключил учитель. — Молодые люди никак не хотят мириться со старыми порядками… Вы как смотрите на это, молодой человек? — обратился он к Степану. — Слышал, вы учитесь в техническом?

— Да. Только поступил… Как смотрю, еще не знаю. Пока присматриваюсь…

— Ага! Видали? — привстал учитель. — Только поступил, а уже присматривается… Сейчас много среди молодежи таких, которые присматриваются. И они скоро, очень скоро заговорят… Да, они скажут свое слово. Это люди из деревень, из гущи народа…

После обеда гости уселись за лото, продолжая прежний разговор, и Степан ушел работать.

Уже поздним вечером, когда библиотека опустела, Степан зашел к хозяину.

— На сегодня хватит, Александр Александрович, приду в следующее воскресенье.

— Уж очень вы тщательно все делаете, Степан, можно бы попроще.

— Попроще никак нельзя, Александр Александрович… Ведь я понимаю, какие книги будут стоять на моих полках. Да и вообще я не люблю работать абы как.

— Это хорошо, Степан. Каждое дело надо делать по совести. А почитать ничего не возьмете?

— Хотел бы, да не знаю — можно ли?

— А что вы желаете взять?

— Писарева или Добролюбова.

Красовский удивленно приподнял седые брови и вынес книжку, обернутую в газету.

— Вот, возьмите, Писарев! Только сегодня вернули мне. Но смотрите, чтоб она не попадала на глаза начальству.

— Что вы, Александр Александрович. Никто чужой не увидит.

4

Степан приходил к Красовскому и работал по вечерам. Недели через две полки были отполированы и укреплены в простенке. До глубоких сумерек Степан помогал Александру Александровичу разбирать и устанавливать книги.

Его оставили пить чай, и с этого дня он сделался в доме Красовских близким человеком. По пятницам стал приходить на занятия «Кружка самообразования», где читались и обсуждались интересные, иногда и запрещенные книги.

В кружке занимались молодые люди из гимназии, духовной семинарии и технического училища. Изредка заглядывали девушки из епархиального.

Степан чувствовал себя в этой среде неловко, многое из того, что говорилось, не понимал. Суждения, которые высказывались на кружке, ему казались очень миролюбивыми, он не всегда был с ними согласен. Его душа жаждала общения с другими, более зрелыми и решительными людьми. Он чувствовал, догадывался, что в городе существуют по-настоящему революционные кружки, догадывался, что именно в одном из таких кружков бывает его товарищ Николай Котлецов. Прямо спросить товарища он не решался, а тот не торопился посвящать Степана в свои тайны.

Перед рождеством, когда большинство молодых людей из технического получили стипендию и собирались разъехаться на каникулы, Степан пошел навестить брата и узнать, когда приедут за ними. По пути он заглянул на Московскую, в единственную в городе книжную лавку, и, подойдя к прилавку, стал рассматривать книги. Человек в черном дубленом чапане, стоявший рядом, вдруг взял его под руку. Степан открыл от изумления рот, узнав знакомые очки и черную окладистую бородку. Он хотел было закричать: «Евпиногор Ильич, какими судьбами?», — но человек в чапане поднес палец к губам и взглядом указал на дверь.

Степан понял. Немного порылся в книгах и вышел.

Спустя несколько минут дверь распахнулась, и Евпиногор Ильич, выйдя, тотчас завернул в ворота. Степан, осмотревшись, тоже вошел во двор.

— Евпиногор Ильич! Здравствуйте!

— Здравствуйте, Степан! Я вас еле узнал. Какой богатырь! Где вы? Как?

— Учусь в земском техническом.

— Вот как! Очень рад! А я вырвался на денек-два. Меня держат строго. Помните, тогда увезли с жандармами в Вятку, а потом — в Уржум.

— Ребята и наши родичи вас очень жалели. А я искал вас в Вятке. Книжечку вашу берегу, Евпиногор Ильич.

— Очень рад. Как же учитесь, Степан? Где бываете?

— Слава богу, учусь хорошо. Много читаю, бываю в кружке у Красовского.

— Знаю. Хорошо! Но было бы еще лучше, если бы вы связались с Трощанским. Это мой друг, ссыльный студент из Петербурга. У него собирается передовая молодежь, — Евпиногор Ильич порылся в кармане, достал записную книжку с карандашом и, подув на руки, написал адрес.

— Зайдите к нему как-нибудь вечером. Я увижусь с ним сегодня и предупрежу.

— Спасибо, Евпиногор Ильич, — радостно прошептал Степан, пряча записку.

— Да, вот еще что, мой юный друг. У вас в училище есть преподаватель Котельников. Это прекраснейший человек. Передайте от меня привет… В случае нужды — обращайтесь к нему смело. Ну, прощайте, Степан. Думаю, что мы еще не раз встретимся на трудной дороге жизни. Если сможете, запомните стихи:

Смело, друзья! Не теряйте

Бодрость в неравном бою,

Родину-мать защищайте,

Честь и свободу свою!

Он протянул Степану холодную худую руку и, гордо вскинув голову, вышел из ворот…

5

Мгновенные встречи иногда оставляют большее впечатление, чем продолжительные. Расставшиеся начинают сожалеть, что свидание оборвалось быстро, стараются вспомнить отдельные подробности, слова, сказанные при расставании, и этим запечатлевают в памяти маленькое событие сильнее большого.

Так было и со Степаном. Он вышел на улицу под впечатлением встречи с Евпиногором Ильичей и совершенно забыл о том, что ему нужно идти к брату. Он машинально пошел под горку, в противоположную сторону, стараясь припомнить внешность Евпиногора и краткий разговор, и стихи, сказанные на прощанье.

Он шел все дальше и дальше от центра, ничего не замечая, и вдруг остановился, огляделся и понял, что он забрел на окраину города. Тут ему вспомнилось, что он должен идти к брату и что необходимо зайти в лавку купить платочек матери и какие-нибудь безделушки сестрам. И еще ему вспомнилось, что Евпиногор советовал зайти к верному другу и дал адрес. Степан нащупал в кармане записку, украдкой развернул ее и прочел: «Трощанский, Московская, 86, внизу».

Выло еще светло, а Евпиногор советовал к Трощанскому зайти вечером. «Должно быть, тот днем на службе, — подумал Степан, — ладно, зайду в лавку, а потом будет видно».

Он вернулся в центр и стал ходить по лавкам, прицениваясь и выбирая подарки. Денег у него было мало, а сидельцы запрашивали порядочно. Торговаться Степан не умел и потому, ничего не купив, уходил в другую лавку.

Но вот его внимание привлекла яркая вывеска «Рождественские подарки». Степан вошел в большой магазин, где светились китайские фонарики и мерцали блестящие елочные украшения. Никогда не видавший ничего подобного, Степан долго ходил по магазину, удивляясь обилию заморских товаров.

Пока он выбрал для сестер бусы и купил для матери цветной полушалок, на улице совсем стемнело.

«Пожалуй, вначале зайду к Трощанскому — это где-то недалеко, а уж потом — к Павлу», — решил он и зашагал в конец Московской.

Старый двухэтажный дом выходил окнами в палисадник, где стояли все в инее кудрявые липы. В нижнем этаже светилось окно. Калитка была распахнута. Степан вошел во двор.

На широкой открытой террасе виднелись две двери. Степан решил постучать в первую, подошел поближе и увидел ручку звонка. Постоял, прислушался, потом дернул два раза. Послышался дребезжащий звук и женский немолодой голос издалека, снизу:

— Кто там?

— Можно видеть господина Трощанского? — кротко спросил Степан.

— А как передать?

— Скажите, от Евпиногора Ильича.

«Вдруг не пустят, может, Евпиногор Ильич не повидал Трощанского или забыл сказать обо мне?» Но вот дверь скрипнула, на террасе мелькнул свет. Степан увидел человека с лампой в руке, высокого, длинноволосого, с бритым лицом, с темными большими глазами.

— Здравствуйте! Входите и закрывайте дверь, я — Трощанский.

Степан закрыл дверь. Трощанский крепко пожал ему руку.

— Рад! Рад знакомству. Евпиногор говорил о вас много хорошего. Пойдемте, я представлю вас друзьям.

Степан разделся в передней, пригладил рукой сбившиеся на лоб волосы, вслед за Трощанским вошел в просторную комнату, где под широким абажуром горела «молния», освещая мягким желтоватым светом человек до пятнадцати молодых бородатых людей, рассевшихся на стульях и диване, вокруг большого стола.

— Господа! Прошу внимания! — властным голосом заговорил Трощанский. — Рекомендую вам нового товарища, который, я надеюсь, будет членом нашего кружка, студента земского технического училища — Степана Халтурина. Его горячо рекомендовал мой друг, ссыльный студент Петербургского университета Вознесенский, соратник Дмитрия Каракозова.

Все дружно, приглушенно зааплодировали.

— Минуточку, друзья, — поднял руку Трощанский. — Степан Халтурин еще мальчиком спас моего друга лютой зимой, когда тот замерзал в метель, сбившись с дороги. Подождите аплодировать, друзья. За этот поступок я сам готов его расцеловать. Но вместе с отважным революционером он спас еще и двух жандармов.

За столом захохотали.

— Я тоже считаю, что это он сделал напрасно, — усмехнулся Трощанский. — Однако тогда он был подростком и многого не понимал. Зато, кажется, в прошлом году, во время взимания податей он на глазах у всех избил урядника. Ему бы не избежать тюрьмы, но нашему юному другу повезло — урядника задрал медведь. Считаю, что своими аплодисментами вы выразили желание принять Степана Халтурина в наш кружок. Будем продолжать занятие.

Трощанский усадил Степана на свободный стул и, подойдя к столу, нетерпеливым жестом откинул назад длинные волосы,

— Итак, друзья, продолжим наш разговор о Парижской коммуне. Попробуем еще раз уяснить, в чем причины неудач коммунаров. Первая причина — в междоусобице, во внутренних спорах и разногласиях. Вторая — в нерешительности. Тогда как Версальское правительство опустошало провинциальные банки, тратя деньги; на вооружение, парижские коммунары взяли из государственного байка ничтожную сумму, не решившись национализировать все богатство. И, наконец, они не укрепили; и не вооружили национальную гвардию, тогда как в парижских арсеналах лежало 285 тысяч ружей.

Горькое, обидное поражение Парижской коммуны — предостережение другим. Захватить власть, оказывается, не значит еще победить полностью! — Трощанскии помолчал, словно подбирая нужные, весомые слова, и твердо, уверенно заключил:

— Будем надеяться, что если революционеры снова захватят власть, то уже не повторят печальных ошибок парижан.

Все зааплодировали.

— Есть ли вопросы, друзья?

— Вопросов нет, но я бы хотел дополнить, — сказал сидевший напротив оратора голубоглазый блондин с густыми, зачесанными назад волосами ж жиденькой шелковистой бородкой,

— Пожалуйста, Бородин.

— Я, господа, не могу согласиться с тем, что только указанные Трощанским причины привели к поражению Парижской коммуны. Я полагаю, что одной из решающих причин поражения было- вероломство пруссаков, беспрепятственно пропустивших к Парижу войска версальцев.

— Правильно! Я тоже так думаю, — крикнул кто-то из угла.

— А я поддерживаю господина Трощанского,

— Тише, господа, не шумите, не мешайте! — остановил Трощанский. — Мы выслушаем всех.

Степан слегка привстал, рассматривая тех, кто кричал. Он не думал, что кто-то осмелится возражать Трощанскому. Но такие нашлись.

Слева за столом поднялась смуглая девушка, с большими карими глазами:

— Позвольте, господа, мне добавить несколько слов… Нельзя ли сегодняшний горячий спор приблизить к нашему милому отечеству? То есть посмотреть на неудачи парижан применительно к будущему России? Ведь вполне вероятно, что и у нас может вспыхнуть революция.

— Правильно! Нам может пригодиться опыт французов.

— Это утопия, господа! — вскочил тучный, лохматый здоровяк в студенческой тужурке. — Мы должны изучать прошлое, но и не забывать настоящее. Кто у нас будет делать революцию? Мы — студенты? Так много ли нас на Руси?

— Я не согласен с вами, Кирпичников, — поднялся, отодвинув стул, Бородин, — я не согласен решительно! Мы, русские, не хуже и ничуть не глупее французов. А если судить по Отечественной войне, и по храбрости их заткнем за пояс. У нас немало умных, образованных революционеров, готовых жизнью пожертвовать за народ. Ж если не сейчас, то в будущем эти люди сумеют поднять на борьбу с деспотизмом тысячи, а может, и сотни тысяч людей. Я верю в возможность революции в России. И наша цель — уже сейчас говорить об этом, готовиться к предстоящим боям. Мы должны знать успехи и промахи французов. Мы должны очень хорошо изучить подвиг парижских коммунаров… Это нам поможет в борьбе. А она близка!

Степан жадно следил за разгоревшимся спором.

Ораторы говорили взволнованно, страстно. И лишь когда Трощанский достал из кармана и показал всем большие часы на серебряной цепочке, страсти улеглись. Он кратко подвел итоги спора. Все поднялись я, пожимая друг другу руки, стали расходиться.

6

— А вот и полуночник явился! — воскликнул Павел, вставая из-за стола и протягивая Степану руки. — Гляди-ка, кто к нам приехал.

— Матушка! — крикнул Степан и бросился обнимать мать.

— Здравствуй, голубчик, здравствуй, Степушка, — крестя его и плача от радости, запричитала Ксения Афанасьевна. — Сам-то опять подался в извоз. Вот мы с Иваном и собрались за вами… Чего ты так припозднился-то, Стена? Все ли ладно у тебя?

— Все хорошо, матушка. Спасибо!

Степан подошел к Ивану, пожал руку, трижды поцеловался.

— Ну, садись пить чай, — пригласил Павел, — да познакомься с моим новым товарищем.

Крепыш со скуластым лицом и раскосыми глазами поднялся, сверкнул крепкими, ровными зубами.

— Башкиров!

— Знаю! Видел в училище, — пожимая маленькую крепкую руку, сказал Степан.

Стали пить чай. Ксения Афанасьевна, коротко рассказав про сестер и братьев, стала расспрашивать Степана.

— Учусь ничего. Много читаю.

— Не хвались! — остановил Павел. — Давно на тебя хотел матери пожаловаться. Еле-еле вытянул на зачетах… Ходит по библиотекам да разным кружкам, а учится — абы как.

— Я не собираюсь быть ни учителем, ни агрономом, — отбивался Степан, — а по ремеслу у меня одни пятерки.

— Рукомеслу ты и дома мог обучиться, — строго сказал Иван как старший, — тут грамота не требуется. Побыл бы у дяди Васи в артели еще года два-три — и стал бы мастер первой руки.

— Нет, врешь, Иван. Рабочему тоже без науки нельзя. Теперь другие времена. Теперь машины пошли в ход. Все по чертежам, по расчетам делают.

— Тогда учись, а не лоботрясничай.

Степан обрадовался такому повороту разговора.

— Тяжело мне поначалу-то было. Перезабыл все. Ведь три года прошло. А теперь у меня товарищ хороший. В реальном учился, вот я и думаю с ним на каникулах позаниматься.

— Как же, Степушка, а домой разве не поедешь? — спросила мать.

— Хотел бы на несколько дней.

— Некогда тебя взад-вперед возить, — сердито сказал Иван, — да и лошадь у нас чужая. Коли надо заниматься — оставайся здесь.

— Да как же это, Ваня! Может, он с кем ни то доедет обратно?

Иван посмотрел на мать, почесал переносицу, покосился на Павла.

— Что, Пашка, можно его взять?

— Пусть остается и занимается. Лучше летом приедет на недельку. Можно будет отпроситься.

Степан обрадовался, но не выдал своих чувств. Напротив, слегка насупился, словно оставление в Вятке было для него наказанием. Лишь потом, когда разговор перешел на домашние дела, он незаметно достал из большого кармана цветастый полушалок, развернул перед матерью.

— Ой, Степушка, неужели это мне? — всплеснула руками Ксения Афанасьевна.

— Тебе, матушка!

— Да разве я молодица? Куда мне этакие наряды? Может, девкам отдать?

— Нет, матушка, им я бусы купил, — Степан выложил бусы.

Мать взяла, положила на ладонь.

— Загляденье! Девки с ума сойдут. Да где же ты столько денег-то взял?

— Собирал понемножку, откладывал. Мать опять взглянула на полушалок.

— Ох, Степушка, ох, спасибо тебе! Да куда мне в нем… Может, на пасху, когда в церковь пойду, надену.

Подарки смягчили обострившийся было разговор. Чаепитие пошло веселей. Спать легли поздно. А утром чуть свет Степан проводил мать и братьев в родную деревню.

7

В следующую среду Степан пришел к Трощанскому пораньше, но комната оказалась уже переполненной молодежью. Кто-то принес из кухни еще одну доску, ее положили на табуретки и так усадили запоздавших.

Столь большое скопление молодежи объяснялось просто — приехали домой на каникулы студенты-вятичи из Москвы, Казани, Нижнего.

Белокурый молодой человек с пушкинскими баками, которого Трощанский назвал Сергеем и представил как петербургского студента, очень таинственно, почти полушепотом рассказывал о петербургском кружке самообразования Чайковского:

— Под видом самообразования или самоусовершенствования чайковцы занимались изучением и распространением революционной литературы — сочинений Лассаля, Флеровского-Берви. В кружке объединились молодые люди, готовые бороться ради счастья и свободы народа. Я привез с собой книжечку Флеровского-Берви «О положении рабочего класса России». Надеюсь, что вы ее почитаете и обсудите…

Пока говорил белокурый студент, Степан присматривался к собравшимся. Тут были студенты, реалисты, несколько гимназистов и гимназисток, курсистки, семинаристы и даже, как ему показалось, рабочие. Он очень внимательно посмотрел на этих троих парней, сидевших, у самой двери, на их большие руки, на их строгие, сосредоточенные лица. «Конечно, это рабочие», — подумал Степан, и от этого почувствовал некоторое облегчение, уверенность.

Потом он перевел взгляд на другую сторону стола и вдруг в углу увидел широко раскрытые, изумленные, смотрящие прямо на него озорные глаза Николая Котлецова.

«Как, и Колька здесь? — подумал Степан и потупился, чтобы не выдать своего удивления. — Вот, оказывается, к какой зазнобе он ходил и иногда, возвращался заполночь…»

После столичного гостя студенты из Казани, Москвы, Нижнего рассказывали о работе революционных кружков, предлагали поддерживать связи, обмениваться запрещенными книгами, расширять общение и дружбу с рабочими.

Степану тоже хотелось подняться и сказать такие же полные надежды и веры слова, но он знал, что не сумеет, и удержал себя. Зато сидевшая напротив и все время смотревшая на него белокурая девушка с длинной косой, будто уловила, почувствовала желание Степана и, вздрогнув, поднялась.

— Вы хотите говорить, Соня? — спросил Трощанский.

— Нет… то есть я вспомнила стихи. Они очень подходят. Они выражают наши чувства.

— Просим! Просим! — раздались голоса.

— Я не помню всех, но если позволите, я прочту те, что знаю.

— Пожалуйста! — разрешил Трощанский. Девушка встала и, преодолев смущение, начала, слегка приподняв голову, грудным сильным голосом:

— Вперед! Без страха и сомненья

На подвиг доблестный, друзья!

3apю святого искупленья

Уж в небесах завидел я!

Смелей! Дадим друг другу руки

И вместе двинемся вперед.

И пусть под знаменем науки

Союз наш крепнет и растет…

Пусть нам звездою путеводной

Святая истина горит;

И, верьте, голос благородный

Недаром в мире прозвучит!

— Браво! Браво! — послышались приглушенные голоса. Раздались восторженные хлопки.

Все встали со своих мест и бросились к девушке. Степану тоже хотелось подойти к ней, но он следил глазами за Котлецовым. Тот осторожно выбрался из угла, подошел к Степану и крепко стиснул его руку.

Этим рукопожатием было сказано все. Они быстро оделись и, попрощавшись с Трощанским, вышли.

Во дворе их догнали трое рабочих, которые сидели у двери.

— Послушай, парень, — тронул Степана за плечо чернявый богатырь. — Ты, никак, тоже мастеровой?

— Угадал… Я столяр, но учусь в техническом, а вы? — остановившись, улыбнулся Степан.

— Я с кожевенного, Иван Анучин! А это мои братаны Сашко и Егор. Знакомьтесь.

Степан назвал себя и представил Котлецова. Все пятеро пошли вместе.

— Вы тут часто бываете? — спросил Степан.

— Раза три были… Некогда часто-то наведываться. Другой раз с работы еле приползаем.

—. Что, устаете?

— А ты загляни как-нибудь — увидишь… Вам, студентам, полезно узнать, как живут рабочие… Придешь?

— Обязательно, Иван… Завтра можно? Мы в два кончаем.

— А чего же? Приходи! Спроси обжимную — я завсегда там.

Они остановились на углу, попрощались, как старые друзья.

Степан, пожимая заскорузлую руку Анучина, улыбнулся:

— Мы должны держаться ближе. Завтра ждите — придем!

Кожевенный и клеевой завод Лаптева Степан узнал издалека: от него несло кислым, вонючим запахом.

У ворот, в дощатой будке сидел, посасывая капокорешковую трубочку, сторож-старик.

— А где тут обжимная, дедушка?

— Никак наниматься идешь?

— Нет, товарища повидать.

Старик указал трубкой в глубину двора, на длинный кирпичный сарай.

— Ступай прямо через двор, к бойне. Услышишь, где коровы ревут.

В высоком продолговатом сарае были врыты в землю, на значительном расстоянии друг от друга, два дубовых столба. На них были надеты тяжелые, окованные железом колеса. Одно — внизу, на расстоянии аршина от земли, другое — на аршин выше. Втулка нижнего колеса вращалась на обитом железом столбе, опираясь на чугунный остов. Верхнее колесо было соединено с нижним ясеневыми спицами, в руку толщиной, которые располагались по кругу вершках в трех-четырех от столба.

Сооружение со спицами вращали вокруг столба длинные рычаги, в которые было впряжено по паре лошадей. Между спицами закладывались мокрые, выпаренные и очищенные от шерсти коровьи шкуры.

Степан, остановись у открытых широких дверей, откуда тянуло кислятиной, долго смотрел, как двое рабочих в кожаных фартуках просовывали тяжелую шкуру в спицы. Как потом, понукаемые погонщиком, лошади ходили по кругу. Сооружение скрипело, скрежетало, выжимая из шкуры воду.

Когда глаза привыкли к темноте, Степан в одном из рабочих узнал Анучина. Однако подойти он не мог, так как тот беспрерывно поправлял сползавшую шкуру.

Когда обжимка шкуры закончилась, Анучин с товарищем вытащили ее и бросили в тачку. Анучин, увидев Степана, подошел к нему, поздоровался.

— Ну что, насмотрелся, Степан, как мы работаем?

— Хлопотное дело.

— Эй, Ванька, чего стал? — послышался из темноты сиплый голос мастера. — Ослеп, что ли? Новые шкуры привезли. Закладывай!

Анучин бросился к обжимному станку. Шкуру заправили. Колеса натужно завертелись…

Анучин еще раза три подходил к Степану, но мастер кричал — и ему приходилось возвращаться к станку.

На четвертый раз Анучин, подойдя, взял Степана под руку.

— Пойдем, я тебя провожу. Здесь этот аспид поговорить не даст.

— Да ведь искать будет.

— Пусть ищет… Скажу, курить ходил.

— Строго у вас.

— Не только с коров, но и с нас пытаются шкуры содрать.

— По сколько часов работаете?

— Часов по двенадцати… а когда работы много — и по восемнадцати…

— Стакнуться с начальством не пробовали?

— Иди-ка, попробуй — сразу взашей прогонят. Нашему ремеслу любого мужика за неделю обучат.

— Неужели не ценят рабочих?

— Хромовщиков и шевровщиков уважают.

— А те стачек не устраивают, как на других заводах?

— Они все наперечет. И жалованье получают, как мастера. Чего им бастовать?

— Вань-ка! Вань-ка! — разнеслось по двору.

— Слышишь, меня орет мастер. Надо идти. Давай лапу, Степан. В воскресенье увидимся. Теперь представляешь, как живется нашему брату? То-то. Ну, будь здоров!..

Глава пятая

1

С Нового года в Вятке начались сильные морозы, которые держались до середины февраля. Ночами город словно вымирал. Будочники, спасавшиеся в домах, у жарко натопленных печек, рассказывали, что в город несколько раз с лесного берега реки забегали голодные волки. Этому верили, потому что на свежем снегу видели волчьи следы, а некоторые горожане не могли отыскать пропавших собак.

Но ни волчьи набеги, ни лютые морозы не могли удержать дома молодых горячих людей. В библиотеке Красовского, на квартире Трощанского и в некоторых других местах по определенным дням читались запрещенные книги, велись жаркие споры.

Степан Халтурин за это время научился разбираться в книгах, полюбил поспорить.

Однажды после собрания Степан остался у Трощанского. Когда все разошлись, он вышел из темного угла.

— Ты что, Степан, решил ночевать у меня? — спросил удивленный Трощанский.

— Нет, поговорить хочу.

— Садись, рассказывай, что тебе не дает покоя?

— Вот книжечку прочитал, — вытащил Степан из-за голенища тоненькую замусоленную брошюрку, — ну и душа горит…

«Сказка о копейке» — увидел Трощанский и улыбнулся.

— Душа горит, говоришь?

— Да. Потому что это не сказка, а сущая правда. Я сам деревенский — знаю, как живут мужики… Вот почитайте, что тут напечатано.

Трощанский взял брошюрку и стал читать вслух:

— «Тысячу лет правят цари народом русским, тысячу лет отцы и деды твои верно служили им. А много ли оставили они тебе от щедрот царских?!

Столько же ты оставишь детям своим!

Так довольно же тебе терпеть муку мученическую! Довольно тебе надрываться, на своих лиходеев работаючи! Поработай же, коли не погибла в тебе сила богатырская; поднимись, как один человек, на злодеев своих и истреби их с лица земли до последнего!

Пусть не поганят они землю русскую! Пусть не развращают они душ человеческих! От них одних все зло на земле… Настала пора подняться нам против злодеев наших».

Трощанский взглянул испытующе:

— Ты что же, Степан, не согласен с этим?

— Как не согласен? Всем сердцем согласен! Готов хоть завтра подняться. Одно понять не могу — как разрешили напечатать такие слова? Ведь написано: «С.-Петербург. Типография Сафронова. Дозволено цензурою…»

— Это для дураков напечатано, — подмигнул Трощанский. — Книжечка издана в Швейцарии, нелегально… Значит, взволновала она тебя?

— А как же! Глаза открыла. Теперь я знаю, какой дорогой идти.

В училище Степан по-прежнему совершенствовался в столярном мастерстве и в полировке.

— У тебя, Степан, талант, даренный от бога! — сказал ему как-то главный мастер Иван Иванович, жуя усы. — И нет у нас в училище другого молодца, который бы мог с тобой потягаться. Да и по губернии не много сыщется краснодеревцев, которые бы доходили в нашем деле до такой тонкости. Я так кумекаю, Степан, что тебе надо плюнуть на училище с его восьмирублевой стипендией и ехать прямо в Санкт-Петербург. Там ты будешь деньги лопатой грести.

— А зачем мне деньги?

— Эх ты, голова садовая! Да с деньгами можно весь свет пройти!

— А мне дядя говорил, что с топором весь свет пройдешь.

— Ладно, как знаешь, так и поступай, а только мне больше тебя учить нечему.

— Спасибо, Иван Иванович, я подумаю… С другими науками у меня дела плохи.

— Всего не выучишь, мил-человек. Надо одному богу молиться…

Степан и сам не раз задумывался о своей судьбе. «Пожалуй, верно, зря я буду тут киснуть еще три года. Учителя или агронома все равно из меня не выйдет. А прожить и столяром можно. Еще больше пользы принесу. Быть рабочим — самое милое дело. Вон сейчас по всей России какие постройки возводят! Рабочий человек становится главной силой. И на собраниях студенты призывают — крепить дружбу с рабочими. А я люблю свое дело. Оно горит у меня в руках. Чего же бежать от своей судьбы? Правда, в России тяжело живется нашему брату. Кабы за границу податься — другое бы дело…»

Мысль о поездке за границу занимала не одного Степана. На собраниях много говорили о несравнимо лучшем положении рабочих в Англии, Германии, Америке. Они и зарабатывают-де больше и живут лучше. Могут объединяться в профсоюзы и даже жить коммунами, как описывал Чернышевский

Как-то после собрания у Трощанского, когда почти до полуночи спорили о производственных коммунах, Степана догнал Николай Амосов, рыжеватый, веснушчатый парень, с которым Степан последнее время дружил, ценя в нем спокойствие и мудрость.

— А что, Степан, не поехать ли нам в Америку? А? Создали бы там коммуну и стали жить припеваючи. Ты мастак по слесарному делу, я — по кожевенному. Взяли бы еще кое-кого с собой. Как?

— Не знаю…

— А ты подумай. Там можно развернуться. А если не понравится — зашибем деньгу и вернемся в Россию. Где наша не пропадала, а?

— Ладно, подумаю. А ты готов?

— Я хоть завтра. Только не знаю, где деньги взять на дорогу?

— Можно заработать, если взяться артелью, как мой дядя. За лето, пожалуй, наскребли бы.

— Думай, Степан. Дело заманчивое. Я к тебе загляну, или на собрании встретимся. Понимаешь — Америка! Ради того чтобы взглянуть на нее, — и то следует поехать.

2

Весна нахлынула неожиданно, бурно, как часто бывает на Севере. Солнце запалило отчаянно. Побежали ручьи, взбухла река и начала грохотать, стрелять, как из пушки, крушить, ломать аршинный лед.

Город, утопавший в тополях и березах, с утра оглашался грачиным граем, детскими голосами, журчаньем кативших с гор ручьев.

Веселое ликование природы передавалось и людям. Уставшие от злых морозов и снежных заносов горожане старались побольше побыть на солнышке, подышать вешним пахучим воздухом.

В училище на переменах ребята высыпали во двор, играли в снежки или чехарду, хохотали, радовались приходу весны.

В пятницу, как обычно, Степан старался пораньше пообедать, чтоб до занятий кружка успеть повидать Красовского, обменять книги и посмотреть свежие журналы.

С той поры как Степан смастерил книжные полки, Александр Александрович оказывал ему особое покровительство и давал ему читать нелегальные брошюры.

От Красовского Степан узнавал новости и даже получал советы — с кем стоит, а с кем не стоит дружить.

На этот раз Красовского не оказалось дома. Сидевшая за его столом жена была чем-то расстроена. Глаза ее казались заплаканными.

— Раздевайтесь и проходите в залу, — сказала она Степану. — Александр Александрович должен скоро прийти.

Степан вошел в читальную залу, где сидел совсем юный темноволосый гимназист и листал какой-то журнал.

Степан, поклонившись, сел напротив. Гимназист поднялся, ответил на поклон и указал на книги:

— Книги оставьте, господин Халтурин, а сами идите домой. Сюда может нагрянуть полиция.

«Откуда он знает меня?» — подумал Степан и, вглядевшись в большие синие глаза, вспомнил: «Виделись у Трощанского».

Степан подвинул к нему книги, тихо спросил:

— Что случилось?

— Арестовали Трощанского… туда не ходите, может бить засада… А Александра Александровича вызвали в полицию. Идут аресты по всей Вятке.

Степан поднялся.

— Спасибо! А как же дальше?

— Если все обойдется — дадим знать. Пока идите! Если кого встретите из наших — предупредите.

— Хорошо! — сказал Степан и вышел на цыпочках.

За воротами он остановился, осмотрелся. Ничего подозрительного не увидел.

«Куда же? Дом наш, наверное, на подозрении… Надо предостеречь Котлецова. Но как? Пойду к брату. Если он дома, попрошу его сходить. В случае беды может сказать, что шел ко мне. Ему ничего не будет — он на собрания не ходил..

3

— Степка! Ты еще цел? — удивленно воскликнул Павел, увидев брата. — А моего напарника Башкирова замели. И твоего Котлецова тоже. Сам видел: их в училище взяли. Как же ты-то ускользнул?

— Меня с занятий по столярному отпускают. Сегодня ушел раньше.

— Бона что? Ну так, наверное, ищут и тебя, Степка?

— Я поэтому и не пошел домой, думал у тебя переночевать.

— Да уж здесь справлялись о тебе. — приходили сыщики.

— Куда же теперь деваться?

— А ты, когда у дяди Васи работал, где жил?

— На Владимирской. Дядя Вася и сейчас там квартирует.

— Вот и иди туда. Там народу много — упрячут и прокормят.

— Да, пожалуй…

— Только ступай в обход, на полицию не нарвись. Надень мой старый полушубок и треух. И усы сбрей — ни к чему они теперь тебе.

— А есть бритва?

Павел достал из тумбочки бритву, налил из самовара в чашечку кипятку, дал брату кусочек мыла. Степан сбрил усы, переоделся.

— Ты, Паш, время от времени справляйся и приноси новости. А если меня посадят — носи передачи.

— Ладно, ступай!

— Да, на квартиру-то не приходи, а справляйся у дяди Васи на работе — его артель достраивает флигель Лаптева. Это недалеко от кафедрального собора.

— Ладно, найду. Ступай с богом.

Обходя центр города, Степан сделал большой крюк, и, когда явился к дяде, там уже все спали.

Разбуженный хозяйкой, дядя Вася вышел к нему заспанный, недовольный.

— Ты что, с похмелья, что ли, так поздно притащился? Али денег просить?

— Нет, дядя Вася, дело-то хуже.

— Что ишо стряслось?

— Ищет меня полиция…

— Дочитался, выходит?

— Многих товарищей арестовали… схорониться бы мне, пока утихнет.

— Эх, бить тебя некому, Степка… А потом-то что будешь делать?

— Подамся в Нижний или в Москву. Небось, там искать не станут,

— Натворил чего-нибудь?

— Нет, только на собрания ходил. Дядя Вася зевнул, перекрестил рот:

— Ладно, лезь на полати к парням, а завтра обмозгуем, как с тобой быть. Если спрашивать будут, скажи, что с хозяйкой поругался. Соображаешь? То-то.

4

Больше недели прошло, как Степан укрылся у дяди Васи. Хозяйка — вдова судейского чиновника, сдававшая артели половину дома, хорошо помнила Степана по прошлой зиме и у нее не вызвало подозрений его появление. Дядя Вася придумал для него занятие — выпиливать из досок кружева для оконных наличников. Степан не ходил с артелью, а работал дома на террасе, где для него оборудовали верстачок, а окна, как бы от солнца, наполовину завесили парусиной.

Что происходило в городе, Степан не знал. Павел заглянул к дяде Васе всего один раз. Сказал, — чтобы Степан пока не высовывал носа.

Степан волновался за друзей, побаивался за Павла. Не знал, как и что делать дальше. Дядя Вася, вернувшись с работы, угрюмо молчал. До него доходили слухи, что в городе неспокойно, что многих посадили в тюрьму, но Степану он ничего не говорил— не хотел расстраивать…

А весна брала свое. Во дворе весело пели скворцы, в небе рассыпали звонкие трели жаворонки. Все вокруг зеленело и цвело.

«Вот заработаю немного денег и как-нибудь ночью уйду пешком в Нижний или в Казань, — размышлял Степан. — Только бы паспорт мне добыть, Пашка придет — попрошу его сходить на квартиру. Может, паспорт мой цел»…

Когда вторая неделя подходила к концу, неожиданно прямо на террасу ввалился Павел:

— Как себя чувствуешь? Не надоело скрываться?

В глазах Павла светился веселый огонек.

— Что, Пашка, паспорт принес? — обрадованно спросил он.

— Не паспорт, а полную свободу. Можешь вылезать из своей конуры — всех твоих дружков выпустили.

— Всех? — удивленно переспросил Степан.

— Ну, всех или не всех, я не знаю, а только Башкиров и Котлецов вернулись. Видать, такую мелюзгу даром кормить не хотят.

— А за мной больше не приходили?

— Нужен ты им, как же. Давай выбирайся из своей берлоги и топай в училище — пора экзамены сдавать.

— Надо с дядей Васей поговорить.

— Да вон, слышишь голоса, кажется, вся артель идет на обед.

— Ты не шуми, Пашка. Ведь никто не знает, что я скрываюсь. Одному дяде Васе скажи тихонько.

— Ладно, соображу.

— Ба, гляньте-ка, ребята, агроном пришел! — усмехнулся дядя Вася, обрадованно пожимая руку племяннику. — Ну, как живешь-можешь?

— Слава богу! Все хорошо! Вот за Стенкой пришел — надо экзамены сдавать.

— Успеет… Садись-ка лучше с нами обедать… За обедом артельные говорили про деревенские

новости, про то, что надо готовиться к севу, а купчишка не отпускает… После обеда Павел улучил момент и сказал дяде Васе, что со Степкой все обошлось.

— Слава богу! — перекрестился старик. — Я-то страху натерпелся… Однако Степка мне шибко помог — почти все наличники сделал.

Он развязал кошель, вынул две красненькие и подошел к Степану.

— На, племянничек. Эти деньги ты заработал честно.

— Спасибо, дядя Вася. Выручил в беде.

— Ну-ну, хватит… Чай, не чужой… Иди с богом, да наперед оглядывайся…

5

Степан вышел вместе с братом. Павел был весел, шел насвистывая, словно ничего не случилось.

У Степана было такое ощущение, будто он вышел из тюрьмы. Заросший, с полушубком на руке, он и впрямь смахивал на освободившегося арестанта. i Было то тихое послеобеденное время, когда все в городе замирало. От притихших, вроде бы опустевших домов веяло тоской.

Павел шел легкой походкой, поскрипывая новыми сапогами.

— Ты, Пашка, ничего не слышал про Трощанского?

— Нет.

— А про Красовского?

— Нет, не слышал…

— А почему ты такой веселый сегодня?

— Как почему? Во-первых, тебя вытащил из берлоги, а во-вторых, собираюсь жениться.

— Жениться? — Степану это известие показалось столь неожиданным и странным, что он даже остановился. — На ком же?

— На Зине. На сестре Башкирова. Ты разве ее не знаешь?

— Нет. Первый раз слышу, что у него есть сестра.

— Еще какая! Завтра воскресенье, мы собираемся покататься на лодке. Зина придет с подругами. Ты забирай своего Котлецова и приходи вместе с ним.

— В какое время?

— Под вечер. Часа в четыре. Да смотри, обязательно приходи. Надо же познакомить тебя с Зиной.

— Ладно уж…

— Не забудь гармошку.

— Возьму, если уцелела. — Степан пожал Павлу руку и свернул в переулок, к своему дому.

Николай Котлецов, с которым после неожиданной встречи на собрании у Трощанского установились самые душевные отношения, встретил Степана крепкими объятиями.

— Явился, чертушко! А я за тебя побаивался. Меня долго мытарили, хотели выудить о тебе все, что знаю.

— Что же ты?

— А я им говорю: это теленок. Он только и умеет, что мычать да хвостом вилять.

— Это я-то хвостом вилять? — посуровел Степан.

— Ну-ну, не ершись. Я не первый раз у них гостем стал — знаю, что сказать.

— Много наших схватили?

— Изрядно. Трощанского сослали в другое место. Посадили Бородина и еще человек десять.

— А Красовсюш?

— Библиотеку опечатали, а его, по-моему, оставили как приманку.

— Значит, будут шерстить еще?

— Обязательно.

— Н-да…. А у нас Пашка женится… завтра устраивает смотрины. Звал нас с тобой кататься на лодке вместе с невестой, ее братом и подругами.

— А кто братец невесты?

— Наш однокашник, Башкиров.

— Что ты? Мы вместе вшей кормили в тюрьме.

— Так что, поедем?

— Обязательно! Попробуем жандармам пустить пыль в глаза. Может, получится….

В назначенное время Степан и Николай Котлецов пришли к Павлу, который представил их невесте — смуглой, веселой девушке, с черными озорными глазами. Скоро подошли ее подруги с Николаем Башкировым.

Немного выпив и закусив, вся компания спустилась к воде. В большой лодке, под звуки гармошки, поплыли вверх по реке.

Солнце грело так усердно, что даже на воде было жарко. Сидевший на корме Котлецов снял пиджак и, правя на середину реки, подмигнул Степану.

— Ну-ка, затянем любимую.

Степан взял аккорд с переборами, а Николай завел старательно;

— Много песен слыхал я в родной стороне,

В них про радость, про горе мне пели,

Но из песен одна в память врезалась мне,

Это песня рабочей артели.

Тут Николай взмахнул кудрявой годовой, и все дружно грянули:

— Эх, дубинушка, ухнем!

Эх, зеленая, сама пойдет, сама пойдет,

Подернем, подернем,

Да ухнем!

Жандарм, дежуривший на пристани, подбежал к перилам и, что-то крича, погрозил кулаком. Но его угроза не могла остановить залихватской, призывной песни…

Домой возвращались, когда стемнело. Чтоб не попадаться на глаза полиции, высадились, не доезжая причала, а лодку повел один Башкиров. В гору шли неторопливо. Поднявшись, сидели на скамейке в городском саду, поджидая Башкирова.

Потом дружно, с песнями провожали невесту. Простились заполночь, и Степан пошел ночевать к брату.

Когда вошли в калитку, Павел на мгновенье остановился:

— Смотри, Степка, лошадь вроде бы наша?

— Да, Саврасый. Что-то стряслось, ведь еще сев не кончили.

Оба поспешили наверх, где светилось окно. Павел первый распахнул дверь и увидел склонившегося над столом брата Александра.

— Саша, ты?

— Где вы были, полуночники? Я с вечера дожидаюсь. Иван послал за вами… Дома беда — батюшка помер.

6

Отца хоронили на городском кладбище в Орлове.

Народу, несмотря на посевную страду, собралось много. Николая Никифоровича крестьяне любили и уважали. Гроб от дома до кладбища несли на руках.

Степана, Павла да и других братьев, что жили в деревне, смерть отца оглушила неожиданностью. Они растерялись — никак не могли поверить. Всем распоряжался расторопный, хозяйственный дядя Вася. Отца отпевали в соборе. Потом всю родню позвали на поминки.

На второй день после похорон дядя Вася собрал племянников, позвал Ксению Афанасьевну.

— Не думал, не ожидал я, горемычные мои, что господь призовет Николая Никифоровича раньше меня. Богатырского здоровья был человек. Думали, век не износится, — а вот поди ж ты… Должно, самому богу было так угодно… Что делать? Видно, надо жить без него. Да и роптать грешно: всех вырастил, всех на ноги поставил. Можно бы повременить с мирскими-то делами, да время горячее — день год кормит. Вот и собрал я вас, чтобы спросить: что делать будем? Делиться али так жить?

— Меня бы лучше выделить, — угрюмо сказал Иван, опустив глаза, — у меня своя семья.

— И меня бы выделить, — поддержал Александр, — у меня двое растут — пора своим умом жить.

— Кто против раздела? — спросил дядя Вася/Стало тихо.! Степан кашлянул в кулак.

— Ты, что ли, против? — спросил старик.

— Я, как все. Я только хотел сказать, что дома жить не буду, а уеду в какой-нибудь большой город и сделаюсь мастеровым. От земли и от своей доли в наследстве отказываюсь в пользу матери и братьев, а, мне прошу выделить немного денег, на дорогу.

— Ты, Степка, с плеча-то не руби, а подумай наперед! — прикрикнул дядя Вася. — Впереди целая жизнь!

— Я твердо решил. От наследства отказываюсь и в дележе участвовать не буду.

Он окинул всех грустным, словно прощальным взглядом, вышел из избы и через огород зашагал в город.

Ему было жалко отца, которого он очень любил, и было мучительно тяжело сейчас, когда еще не улеглась боль утраты, говорить о разделе.

Хотя Степан твердо решил уехать в большой город, ему было больно думать о том, что дом с любимыми полатями, амбар и конюшни, сеновал, где он играл с Пашкой, разделят, сломают, перевезут на другие места. Он не мог, не хотел видеть разорения родного гнезда.

Он ни за что не хотел быть свидетелем споров между братьями, которые всегда жили в дружбе и любви. «Я уеду — тогда пусть и делятся…»

Придя в Орлов, Степан заглянул в поселянское училище, но там, кроме сторожа, никого не оказалось. Степан побрел к реке и сел под липами, на той самой скамейке, где в прошлом году встретил так приглянувшуюся ему девушку.

«Анна Васильевна! Кажется, так? Конечно… Разве я могу забыть?.. Где-то она сейчас? Может быть, в каком-нибудь соседнем селе? Эх, если бы теперь, вот сейчас, она снова пришла сюда… На душе так тяжело… Ну где — разве так бывает?..»

Степан посмотрел на реку, на далекие цветущие луга, на тихие, словно задумавшиеся леса, встряхнувшись, встал. День уже угасал. От деревьев падали косые длинные тени.

«Пойду домой, а завтра, если произойдет раздел, — . уеду в Вятку».

Он вышел к собору, перешел площадь и по обочине дороги направился в сторону своей деревни. Вдруг в переулке загрохотали колеса, послышался крик ямщика и на главную улицу выбежала сивая лошадь, запряженная в телегу, похожую на бричку, на которой сидели два жандарма в высоких касках. Степан поморщился и взглянул еще раз. Взглянул и остановился: между жандармами сидела та самая «учительница», которую он видел год назад.

Она была в темной накидке и маленькой шляпке. Взгляды их встретились. Она слегка приоткрыла рот, словно хотела что-то крикнуть. Он растерянно снял картуз и замахал рукой.

Телега прогрохотала мимо и скрылась в рыжевато-сером облаке пыли…

Вятка, с ее матовыми куполами, на этот раз вставала из тумана, как мираж. В промокшей одежонке Степан ежился от холода, жался спиной к вознице, наконец, расплатился с ним и, спрыгнув с телеги, пешком пошел по грязи.

Дул холодный, влажный ветер, и все вокруг было неприветливо, серо, тоскливо. Перебравшись на другой берег на пароме, Степан заторопился домой и застал Котлецова в постели.

Так как было еще рано, Степан не стал его будить, а, переодевшись в сухое, лег в постель и, согревшись, уснул крепким сном.

Когда он проснулся, Котлецова уже не было, на столе лежала записка:

«Степа! Всем сердцем сочувствую твоему горю. Мужайся, дружище, мы должны быть сильными духом! Пока ты ездил, мы опять понесли потери… Приезжай, поговорим. Я — в училище. Крепко жму твою руку.

Николай».

Пока Степан оделся, умылся, попил чаю, погода переменилась. Ветер разогнал тучи, и выглянувшее солнце залило город радостным, бодрящим светом,

Степан вышел на улицу и как-то сразу почувствовал себя лучше. Тоска отступила.

«Надо что-то делать. Или учиться, или уезжать в другой город. Пожалуй, здесь доучиться не дадут… Да и надо ли доучиваться, когда я уже имею специальность? Эх, нет Евпиногора Ильича, он бы дал хороший совет. Пойти к Красовскому? Нет, нельзя, за ним, наверное, следят. А Котельников? Он так душевно ко мне отнесся на экзаменах! Евпиногор в случае беды велел обращаться к нему. Чего же я? Дождусь, пока он будет один, и подойду. Может, в Нижнем или в Москве у него окажутся друзья? А может, и другое что посоветует…» И Степан зашагал в училище.

— Погоди, погоди, что ты так бежишь? — услышал Степан и почувствовал, что кто-то ухватил его за рукав.

Он оглянулся и увидел веснушчатое лицо Николая Амосова.

— Степа, а я тебя ищу целую неделю. Здорово! Думал, тебя зацапали, а ты, оказывается, цел и невредим.

— Был в деревне… Отец у меня помер.

— Отец? Жалко. А я мать недавно схоронил и сейчас совсем один остался.

Степан сочувственно оглядел худое, в рыжих пятнышках, с добрыми доверчивыми глазами лицо приятеля и радушно спросил:

— Чего же ты меня искал?

— А как же? Ведь в Америку собирались вместе? Затевали коммуну создавать.

— Ты не передумал еще?

— Нет, я и прошение губернатору подал. Только не в Америку, а в Германию.

— Почему в Германию?

— Дешевле. И компаньон нашелся подходящий — знает немецкий язык.

— Кто же это?

— Ссыльный, Селантин. Ты, наверное, видал его? Он бывал на собраниях.

— Разве ссыльного пустят?

— Он уже отбыл свой срок… паспорт же купит в Москве.

— А у тебя-то откуда деньги? — спросил Степан.

— Приданое… Я женился на днях.

— Бот так отколол! На ком это?

— На Наташе, дочке священника… то есть умершего… Она сирота. Отец еще в прошлом году хотел ее выдать замуж за дьякона, а она воспротивилась. Ходила к нам в кружок, девушка умная. Заявила отцу, что лучше в монастырь уйдет, а за дьякона не выйдет. Тот положил деньги в банк на ее имя, но написал условие, чтоб их выдали ей лишь тогда, когда она выйдет замуж. Положил денежки в банк и вскорости умер.

— Ну и что же?

— Наташа давно собиралась ехать со мной. Мы любим друг друга. То есть я люблю, а она — не знаю… Видишь, какой я рыжий! Признаться, стесняюсь… Вот я ей и предложил устроить фиктивный брак.

Обвенчаться, но не жить друг с другом, а денежки получить и — за границу!

— И она согласилась?

— Да, конечно! Уже прошение губернатору подали… Уедем, а там видно будет. Может, она меня и полюбит…

— Что же вы будете делать?

—. Создадим коммуну, будем работать.

— Втроем?

— Может, еще кто присоединится. Вот и тебя я имел в виду. Наташа и Селантин были бы рады. Ну скажи, что тебя тут держит? Училище все равно не кончишь…

Степан задумался.

— А если в Германии не понравится, можем во Францию поехать — это рядом. С коммунарами познакомимся. Что молчишь?

— Я бы, пожалуй, не против, — раздумчиво сказал Степан, — но хочу с одним человеком посоветоваться.

— А деньги найдешь?

— Деньги будут. Братья обещали прислать после раздела.

— Тогда чего же думать? Сегодня вечером приходи ко мне и все обмозгуем.

8

После занятий в училище Степан не пошел домой, а уселся на скамейке под тополями сада, откуда хорошо было видно парадное крыльцо.

Когда на крыльце показалась стройная фигура Котельникова, в плотно облегавшем вицмундире, Степан вскочил и пошел следом. Котельников, пройдя три квартала, свернул на другую улицу. Степан кинулся бегом и догнал учителя у самых ворот небольшого деревянного домика.

— Здравствуйте, Василий Григорьевич! Вы здесь живете?

— А, Халтурин? Здравствуйте! Что это вы бежали?

— Хотел с вами поговорить, Василий Григорьевич… Вам привет от Евпиногора Ильича.

Строгое лицо Котельникова, с черными бровями и окладистой бородкой, вдруг просияло, карие глаза заискрились.

— Вы знакомы? Спасибо! Где же сейчас Евпиногор Ильич?

— Он в Уржуме. Приезжал сюда. Сказал, чтобы я в случае нужды обращался к вам, и велел передать привет.

— Так, хорошо. Тогда пойдем ко мне, — переходя на дружеский тон, пригласил Котельников.

Усадив гостя на диван в маленьком опрятном кабинете, он достал портсигар и предложил Степану.

— Спасибо, я не курю.,

— Это хорошо, брат. И впредь не советую. Гадость… Ну-с так, что за беда случилась с тобой, Халтурин? Впрочем, я знаю — умер отец?

— Да, умер… Надо мне, Василий Григорьевич, выходить на самостоятельную дорогу, вот и зашел посоветоваться.

— По-моему, ты уже избрал самую верную дорогу. Мне говорил о тебе Трощанский.

— Вы знали Трощанского?

— Да, знал. Его выслали в Курск. Это мужественный человек. Он хорошо говорил о тебе.

— Спасибо! Он многое помог мне понять. Но я не знаю, как быть дальше? Хочу бросить училище и стать мастеровым. Все равно учителя или агронома из меня не выйдет.

— О твоем мастерстве похвально говорят в училище. Это ты делал ларец для губернатора?

— Да, я.

— Отменная работа. Какие же у тебя планы?

— Хочу ехать с товарищами в Германию и там создавать коммуну. Есть желание пожить по-новому.

— А почему в Германию? Разве здесь нельзя создать коммуну?

— Посадят…

Котельников задумчиво почесал бородку.

— Да, пожалуй… Особенно у нас, в Вятке.

— А вы не советуете в Германию?

— Отчего же? Там можно многому научиться. Если есть возможность — поезжай. Вернуться всегда успеешь.

— Боюсь, губернатор не разрешит.

— Ты из Орлова, кажется?

— Да-

— Там не был на подозрении?

— Нет. Урядника избил, но отец это дело замял…

— Если запросят училище, я постараюсь похлопотать за тебя, чтобы дали хорошую аттестацию. Напишешь оттуда?

— Обязательно, Василий Григорьевич.

— Ну, а товарищи надежные?

— Амосов, парень из нашего кружка, с женой, и ссыльный, Селантин.

— Селантин? Что-то я не слышал.

— Амосов ручается за него. Говорит, он знает немецкий.

— Ну что ж, подавай прошение, но надо обосновать. Давай-ка я тебе набросаю черновик

Котельников сел к столу и стал писать, говоря вслух:

«Его превосходительству, господину исправляющему должность Вятского губернатора.

Прошение.

Желая ознакомиться ближе с сельским хозяйством, я надумал посмотреть на германские хозяйственные фермы, но не имея возможности выехать без заграничного паспорта, я покорнейше прошу Вас о выдаче мне оного впредь на шесть месяцев. При сем прилагаю документы: паспорт и удостоверение и необходимые пять рублей.

Проситель — государственный крестьянин Вятской губернии Орловского уезда… волости, деревни…

Степан Николаев Халтурин».

— Проставь волость, деревню, перепиши своей рукой и сам отнеси в канцелярию.

— Спасибо, Василий Григорьевич!

— Пока суть да дело, надо, брат, заниматься. За тобой хвосты. Если будет трудно, приходи — я помогу.

— Премного благодарен! — Степан поднялся, пряча бумажку.

Котельников тоже встал, протянул руку.

— Ну, прощай, Степан. Желаю тебе удачи!

9

В конце июля Степана вызвали к губернатору.

Он оделся по-праздничному, расчесал пышные волосы и явился в губернаторские хоромы этаким сказочным молодцем. Очень боялся, чтобы губернатор не отказал.

По ковровой лестнице его провели на второй этаж, в просторную приемную и, наконец, впустили в богато убранный кабинет.

Губернатор Тройницкий, молодящийся старик, с розовым пухлым лицом и седыми подусниками, сидевший за резным столом, крытым зеленым сукном, встретил его улыбкой.

— А, вот вы какой! Хорошо-с. Присаживайтесь. — Он достал с маленького столика ларец из капа и, любуясь им, спросил: — Ваша работа?

— Так точно, ваше превосходительство.

— Похвально! Весьма похвально. Что же вы думаете делать в Германии?

— Посмотреть на сельские фермы и кустарные промыслы.

— Г-м. Хорошо! Там много любопытного. Поездка может быть весьма полезна. Я забочусь о процветании Вятского края и не имею препятствий к вашей поездке. Счастливой дороги! Паспорт получите в канцелярии.

— Покорнейше благодарю, ваше превосходительство!

Степан с замиранием сердца вышел из кабинета.

10

В начале августа Степан получил полторы тысячи рублей от братьев, и они с Амосовым купили для всей компании билеты на пароход. Решено было ехать по Вятке, Каме и Волге до Нижнего, а оттуда — поездом — до Москвы.

Селантин не хотел, чтоб о его отъезде знали. Поэтому Степан заранее попрощался с друзьями, а на пристань провожать его пришел только Павел. Амосова и Наташу Павел знал раньше, Селантина увидел впервые. Этот человек не понравился ему, Худой и сутулый, с хитроватым лицом, он был юрок и слишком услужлив.

Когда уложили вещи в каюте и вышли на палубу, Павел отозвал в сторону Степана.

— Послушай, брат: Колька — парень-рубаха и Наташка — девка порядочная, а этого лиса — Селантина — ты опасайся. Ох, не прост человек! Кабы он хитрости какой не устроил над вами…

— Да ну, что ты, Павел… Он верный товарищ, из ссыльных. Чай, помнишь Евпиногора?

— Остерегайся Селантина. Далеко он не родня.

— Ладно, ладно! — усмехнулся Степан. — .Передай поклон нашим, скажи, чтоб не тосковали, особенно мать. Я как приеду — напишу.

Пароход заревел. Братья обнялись, поцеловались. Павел сошел на берег.

Пароход отчалил и, хлопая плицами колес по воде, медленно поплыл вниз по реке…

11

На рассвете пароход загудел. Степан вскочил и выбежал на палубу — подплывали к Орлову. Хорошо виделся крутой берег с пышными липами. И снова возник перед Степаном образ чудесной девушки… Но тут же он вздрогнул, вспомнив, как ее везли жандармы…

Простояв с полчаса, пароход опять загудел и поплыл дальше вниз, к Котельничу.

Степан стоял на палубе, жадно всматриваясь в милые сердцу места.

Вот берег стал более пологим, и Степан увидел съезд к реке, сходни для парома, шалаш перевозчика. Вспомнилось детство, поездки на покос. Сердце защемило. Совсем близко, за лесом, была родная деревня. Там жили мать, сестры, братья…

«Прощайте, родимые! Увидимся ли еще — бог весть!» — прошептал Степан и, помахав рукой, пошел в каюту, к друзьям, с которыми ему предстояло начать новую жизнь.

Глава шестая

1

Путешествие оказалось нелегким. До Нижнего добирались больше недели: три раза пересаживались с парохода на пароход. Задыхались в душных, переполненных трюмах, мокли и мерзли на палубах.

Насмотрелись, нагляделись на матушку-Русь, наслушались и песен и плача, если рассказывать — хватило бы на годы!..

Милые картины русской природы! Широкие разводья, окаймленные девственными лесами… И вдруг — сцены пьяных драк на палубе и холодящие душу, заунывные песни бурлаков, тянущих бечевой тяжелые баржи.

Случалось на больших пристанях видеть грузчиков, обутых в лапти, одетых в лохмотья, они почти бегом топали по шатким настилам, с огромными тюками хлопка и шерсти, с мешками муки и зерна, с кулями пряжи или кож. Работали с задором, как бы играючи, с ненасытной жаждой вздымать, ворочать, бросать, словно им некуда было девать недюжинную силу. Не раз видели они этих богатырей-грузчиков и после работы, валявшихся мертвецки пьяными на мостках пристаней или в тени угрюмых лабазов.

Несколько раз им попадались навстречу неуклюжие баржи с железными решетками на палубах, где, как в зверинце, сидели выползшие из трюмов, худые, заросшие бородами, в «полбашки» обритые арестанты.

Иногда они махали руками и что-то кричали, а чаще всего смотрели молча, угрюмо. И это угрюмое молчание обреченных было особенно тягостно…

Когда большой волжский пароход подвалил к пристани Нижнего, началась беготня, сутолока. Степан и его друзья еле протиснулись сквозь толпу встречающих и высаживающихся. Площадь у пристани была забита телегами ломовых извозчиков, бричками и экипажами, бесчисленным множеством разного люда — от нищих до купцов, в лаковых сапогах и поддевках «аглицкого сукна». Все суетились, куда-то спешили.

— Что это у вас в Нижнем за столпотворение? — спросил Селантин извозчика.

— А ярмарка! Аль не знаете?

— А где бы остановиться тут?

— Свез бы за милую душу, да куда, и помыслить не могу. Все гостиницы, все постоялые дворы и частные фатеры забиты до отказу. Сказывают — больше двухсот тысяч съехалось разного народу.

— Пошли, ребята, на вокзал! — крикнул Селантин. — Может, там пристроимся где…

Во время дороги как-то само собой Селантин сделался старшим. Он был ловким, пронырливым, умел достать билеты, захватить при посадке хорошие места. Его слушались, на него надеялись. Он бывал и в Нижнем, и в Москве. Все знал, все умел.

Вокзал был небольшой, тесный и грязный. Там люди жили неделями, отгородившись друг от друга корзинами, мешками, сундуками. Все же Селантин отыскал местечко у окна. Вятичи примостились, добыли кипятку, стали закусывать.

— Хорошо бы взглянуть на ярмарку, — сказала Наташа.

— Ишь, чего захотела! — усмехнулся Селантин. — Да там заблудишься, как в лесу. Слыхать, павильонов — больше шестидесяти, а лавок, никак — тысячи полторы! А купцов-шаромыжников и жулья всякого — видимо-невидимо! — заведут, разденут, да и прирежут…

— Небось, мы тоже не лыком шиты, — огрызнулся Амосов. — Пойдем, Наташа, поглядим, а вы покараульте тут.

— Вначале бы билеты взять, — посоветовал Степан, — может, поезд вот-вот подойдет.

— Верно! — поддержал Селантин. — Пойдем, Степан, разведаем.

Степан вскочил.

— Пошли!..

Ярмарка была в самом разгаре. В Нижний поезда приходили переполненными, но уехать отсюда оказалось нетрудно. Селантин и Степан, простояв с полчаса у кассы, вернулись с билетами. Поезд отправлялся поздно вечером.

— Ну, ребята, у нас времени довольно, — сказал Селантин, — можем и на выставке побывать. Пусть Николай с Наташей идут, а мы с тобой, Степа, посидим покурим…

Оставшись со Степаном наедине, Селантин стал жаловаться, что напрасно пять лет отбухал в ссылке.

— Сейчас еду гол как сокол — не с чем на выставку идти. Но в Москве я разбогатею. У меня в Рязани тетка купчиха. Свои магазины содержит, не знает, куда деньги девать. Слезные письма писала, чтоб я приехал.

— Я могу дать взаймы.

— Знаю, Степушка, знаю. Ты последнее отдашь товарищу. А я не возьму. До Москвы далеко ли теперь! А уж там я, можно сказать, дома…

Наташа и Николай вернулись довольные. Накупили обновок и всякой снеди.

— Ну что, как выставка?

— Ох, даже голова закружилась, — сказала Наташа, — описать невозможно! Идите скорей, а то не успеете осмотреть до поезда.

— Пошли, сами увидим, — позвал Селантин.

— Глядите тут в оба! — наказал Степан и пошел следом за товарищем…

Выставка сразу оглушила, закружила, увлекая в круговорот зрелищ и развлечений.

Зазывные крики сидельцев, вопли петрушек и ряженых, музыка каруселей и балаганов, выкрики цыганок-гадалок, свистки городовых, споры торгующихся — все сливалось в густой гомон, который висел над душной, потной сутолокой.

Поглазев часа два на всякую заморскую невидаль, Селантин со Степаном, ничего не купив, с трудом выбралась на площадь и, одурелые, уставшие, побрели на вокзал.

Там перекусили чем бог послал — и на поезд. Захватив свободные полки, они успокоились и тут же улеглись спать…

2

В Москве, сторговавшись с ломовиком, Селантин повез друзей в Марьину рощу, где у него были знакомые старики.

Подъехав к одноэтажному ветхому домику в четыре окна, он соскочил первым и, подойдя к резному крылечку, постучал.

Открыла подслеповатая старушка.

— Здравствуйте, Евдокия Дмитриевна! Не узнаете! Я Селантин, Федор Васильевич. Проживал у вас лет пять назад.

— Вроде бы запамятовала, уж стара стала. Много народу-то у нас перебывало.

— А помните, я еще вам шахматы подарил и Савелия Елистратыча играть обучил.

— А-а, вон вы кто! Как же, как же. Эти шахматы и сейчас живы… А Елистратыч помер, царство ему небесное… Уже третий годочек пошел.

— Жалко… душевный был человек. А я вот опять к вам.

— И, видать, не один?

— Товарищ с женой, да еще один холостой с нами.

— А надолго ли пожаловали?

— Нет, денька на два, на три, мы проездом.

— Ну-к что ж, милости просим. У меня, правда, свояченица гостит, но как-нибудь разместимся.

— Спасибо, Евдокия Дмитриевна, — поклонился Селантин и замахал товарищам, чтобы расплачивались с ломовиком и несли вещи.

Пока разместились да попили чаю, стемнело — надо было ложиться спать.

Хозяйка уступила молодым комнату свояченицы, а ее взяла к себе. Селантин и Степан устроились в столовой…

Утром, когда собирались идти за билетами, Селантин забеспокоился.

— Друзья, я уже говорил Степану, что у меня нет ни денег, ни заграничного паспорта. Однако в Рязани — богатая тетка, которая все устроила и ждет меня.

— Ну что же. Можно денек-два с отъездом повременить, — сказал Амосов.

Селантин, прищурив раскосые глаза и поджав тонкие губы, сокрушенно покачал головой.

— Беда в том, что мне нельзя показаться в Рязани. Могут схватить и по этапу отправить обратно в Вятку… Хорошо, если бы кто из вас съездил с моим письмом.

— Я бы с радостью, да не могу оставить…

— Я поеду! — прервал Амосова Степан. — Я поеду. Пишите письмо.

Селантин, кряхтя, написал письмо, указал адрес, подал Степану.

— Тетушка у меня — ангел! Ходить за тобой, Степан, будет, как за сыном.

— Мне ухода не надо, лишь бы паспорт и деньги дала.

— Тут сомневаться нечего. Приедешь в Рязань, бери извозчика и скачи к ней. Я все расходы возмещу сразу же, как привезешь деньги.

Степан быстро собрался.

— Ну, я готов.

— А деньги и паспорт берешь с собой?

— Беру.

— Это зря, — покачал головой Селантин, — еще обворуют в дороге. Лучше оставь у нас. Целее будет.

Степан переступил с ноги на ногу, наморщил лоб.

— Али боишься? — усмехнувшись, спросил Селантин. — Ведь я не боюсь за свои. А тетка отвалит, наверное, тыщонки три-четыре.

— И я не боюсь, — покраснел Степан и вытащил бумажник с деньгами и паспортом. — Вот возьму пятерку на дорогу, а это пусть будет у вас, — он положил на стол бумажник.

— Хорошо! У нас будет надежней. Иди с богом! Счастливой дороги!

Степан попрощался за руку и вышел.

— Погоди! Я тебя провожу на вокзал, — крикнул Селантин и, сунув в карман бумажник, выбежал вслед за Степаном.

3

Наташа и Николай, дожидаясь Селантина, целый день не выходили из дома. Уже начали подумывать, не сбежал ли он с деньгами и паспортом Степана. Николай даже хотел ехать на Казанский вокзал, да Наташа удержала его.

— Если сбежал, все равно ты его не поймаешь. Воротится Степан, тогда заявим в полицию…

Вечером вместе с хозяйкой и ее свояченицей долго играли в карты, а Селантин не появлялся.

— Видно, уж сегодня не придет, — сказала, позевывая, Евдокия Дмитриевна, — он и раньше-то, бывало, задерживался. Иногда ночи по две, по три не ночевал. Говорил: дела… Давайте-ка укладываться.

Наташа и Николай ушли в свою комнату. Прикрутив фитиль лампы, Николай стал устраиваться на кушетке. Вдруг кто-то застучал в окно. Николай вгляделся.

— Он, Наташа, он! — и пошел открывать дверь.

Селантин, сняв в передней пальто, вслед за Николаем прошел в комнату, где с волнением ждала их Наташа. Взглянув в ее синие, испуганные глаза и достав из кармана пиджака бумажник Степана, положил на стол:

— Беда, друзья, обрушилась на наши головы. Беда непоправимая…

— Как? Что случилось? — присел к нему Николай.

— Степана схватила полиция.

— Что ты? Где?

— Прямо на вокзале. У меня на глазах.

— Может, обознались? Приняли за другого?

— И я так думал… Вначале тоже струсил, юркнул в толпу. А потом пошел следом в участок.

— И что?

— Войти-то я побоялся, ходил около, ждал, не выпустят ли. Потом осмелел, думаю, может, паспорт ему передам. Предположил, что обознались они… Вошел, этак, тихонько и слышу: «Признавайся, Халтурин, полицию не обманешь. Сыщик с тобой из самой Вятки ехал. Нам все твои художества известны. Где сообщники? Сознавайся!» — «Нет у меня сообщников, я один ехал». — «А где документы? Деньги?» — «Ничего у меня нет — все в Нижнем украли…» — Тут уж я понял, что Степана спасти нельзя и тихонько, тихонько назад.

— А что потом?

— До ночи ждал, думаю, не повезут ли его в тюрьму, не крикнет ли он чего. Нет, видать, там заперли… Ну, я на извозчика да сюда. Чего делать будем? Ведь и нас тоже могут сцапать.

— Ты сам-то как думаешь? У тебя опыту побольше, — растерянно сказал Николай.

— Я думаю: вам надо ехать… Да, пожалуй, и мне тоже, с паспортом Степана. А деньги за мной не пропадут. Пошлю тетке депешу, чтобы перевела в Берлин. Оттуда спишемся с братьями Степана и разыщем его.

— А вдруг его выпустят? — спросила Наташа.

— Зачем же тогда за ним сыщик из Вятки ехал;?

— Нет, уж если сцапали — не выпустят, — вздохнул Николай. — Нам надо торопиться.

— Ладно, ложитесь спать, а утром, со свежими головами, решим, что делать. Спокойной ночи! — сказал Селантин и вышел, оставив бумажник на столе.

— Видишь, какой! — шепнул Николай. — Кабы думал сбежать, не вернулся бы сюда с деньгами.

— Да, это так, Коля, — утирая нахлынувшие слезы, прошептала Наташа, — но мне очень, очень жалко Степана…

Утром Селантин проснулся рано и долго лежал на диване, прищурив глаза, дожидаясь, когда встанут Наташа и Николай.

Николай вышел первый. Нахмурив рыжие брови, спросил:

— Не спишь?

— Какой сон? Все думаю о Степане.

— И мы не спали всю ночь. Может, мне или Наташе сходить в полицию?

— Идите, идите, там вам спасибо скажут, что сами явились. Может, еще наградят, если укажете, где я прячусь.

— Так что же делать?

— Я боюсь, если мы будем брать билеты до Варшавы или Берлина, нас могут схватить.

— А как же тогда?

— Давайте махнем в Петербург, а оттуда пароходом в Штеттин. В Петербург идут два поезда — уехать легко. Если поторопимся, можем успеть на дневной.

— Чайку успеем попить?

— Успеем. Вы тут одевайтесь, укладывайте вещи, а я сбегаю за извозчиком…

Через полчаса все сидели за чаем, Закусывали плотно, знали — дорога не близкая. Первым из-за, стола поднялся Селантин, пошел на кухню, позвал хозяйку.

— Значит, уезжаете? — с сожалением спросила Евдокия Дмитриевна.

— Уезжаем прямо за границу. Уж извозчик у ворот дожидается. Сколько с нас за квартиру, за хлеб-соль?

— И не знаю, что сказать… Сколько дадите. Селантин стал рыться в кармане.

— Бумажник твой у нас, — сказал Николай, — принеси, Наташа.

Наташа принесла бумажник, подала Селантину. Тот порылся в нем и, достав новенькую трехрублевку, показал хозяйке.

— Довольно будет?

— Премного благодарны.

— Ну вот и слава богу. Прощайте!

— Прощайте, хорошие мои! А товарищ-то ваш где?

— Он уехал в Рязань… Мы встретим его на вокзале.

— Значит, вещички его возьмете с собой?

— Возьмем, как же иначе?

— Ну, прощайте, да хранит вас бог. Как приедете в Москву, опять к нам милости просим! Присядем…

Все присели. Через минуту встали и начали выносить вещи.

5

На другой день, после обеда, когда Евдокия Дмитриевна прилегла отдохнуть, в парадное постучали.

— Ефросиньюшка, ты не спишь? — спросила хозяйка. — Взгляни-ка, кто-то стучит.

Свояченица вышла в сени и скоро воротилась со Степаном Халтуриным.

Высокий, с растрепанными волосами, он встал у двери.

— Батюшки мои, — вскочила хозяйка, — да вы, видать, опоздали на поезд?!

— На какой поезд?

— Как же, ваши уехали вчера утром. Сказали, что вас встретят на вокзале.

— Куда уехали?

— Сказывали, за границу.

— И мне ничего не оставили?

— Нет, ничего…

— Кто же распоряжался у них?

— Мой постоялец… как его? Опять запамятовала. — Селантин?

— Должно, так… Он за извозчиком ходил и со мной расплачивался.

— Да у него же и денег не было.

— Барышня вынесла ему бумажник.

— Желтый, кожаный? — Да!

— Так и думал, что он меня ограбил!

— Христос с вами! Да как же?

— Обманул! В Рязань послал к тетке за деньгами, а сам мои прикарманил, вместе с заграничным паспортом… Вы-то его хорошо знаете?

— Какое… Квартировал никак с месяц, и все.

— А чем занимался он?

— Вроде в сидельцах служил.

— А политикой?.. Книжки читал?

— Больше в карты играл. Моего-то Елистратыча, покойника, другой раз до нитки обирал. Уж я ругаться стала. Тогда он шахматы принес, и опять же на деньги играли.

— Значит, он меня обобрал и товарищей обманул!

— Вы бы в полицию заявили.

— Разве поймают теперь? Ведь целые сутки едут… Нет, уж я пойду.

— Да куда же? У вас, наверное, и денег-то не осталось. Пока у меня побудьте.

— Я мастеровой. Устроюсь на работу.

— Да как же без паспорта-то?

— Не знаю… как-нибудь.

— Ефросиньюшка! Ты чего сидишь, руки-то опустимши? Давай собирай на стол, надо покормить постояльца.

— Я сейчас, сейчас, живо накрою.

— Вы напрасно беспокоитесь, хозяйка, — запротестовал Степан.

— Нет, нет, не спорьте! Жилье и еду я вам предоставлю, а там уж как знаете… Бог даст — и работу найдете и документы выправите. Мы хоть и бедные люди, а в беде человека не бросим…

6

Стать приживальщиком, да еще у чужих людей, хоть и временно, Степан не мог. Даже мысль об этом его угнетала. Поблагодарив хозяйку за обед, он сказал, что идет искать работу, и, если можно, лишь вечером вернется ночевать.

— Да куда же пойдете-то, кроме нас? И думать не смейте об этом. Будем вас ждать, и ужин и постель приготовим…

Выйдя на улицу, застроенную небольшими домиками, Степан остановился, подумал и побрел в сторону центра, откуда долетали звонки конки.

Он шел, а мысли его были одна другой тревожнее.

«Куда я иду? Где мне, беспаспортному, дадут работу? Разве что по частным домам: где дрова поколоть, где двор подмести. Такой работой еле на харч заработаешь, а мне в Вятку ехать… Как в Вятку? — испугался этой мысли Степан. — Разве что выправить документы? Так, может, из-за этого и не надо ехать?»

Степан почувствовал, как по лбу выступил пот. Он смахнул его рукавом, остановился. Кто-то толкнул его сзади:

— Шагай! Чего стал на дороге?

Обгоняя его, куда-то спешили люди. По дороге охали извозчики, ломовики. Слышались крики, говор, ржанье лошадей.

«Еще под колеса попадешь», — подумал Степан, отходя в сторону, и, увидев впереди небольшой, уже начинавший желтеть сад, пошел туда, присел на скамье.

«Может, и верно, паспорт удастся выправить здесь? Но для этого надо заявить о пропаже. Конечно, будут запрашивать Вятку, полицмейстера… Вдруг вспомнят, что меня собирались арестовать? Напишут сюда, и меня забреют, да еще дело состряпают… Э, да ведь у меня, кажется, была где-то старая справка из училища?» — Он вскочил и стал шарить по карманам. — «Была, это я точно помню. Брал ее, чтобы в библиотеку записаться…» — Степан вывернул все карманы, пошарил даже за подкладкой пиджака и устало опустился на скамью.

«Должно, потерял… а может, в бумажник переложил… едет она теперь за границу… Интересно, далеко ли они отъехали за сутки с небольшим?.. Если послать депешу, пожалуй, можно перехватить. Чего же я сижу? Надо идти в полицию, ведь ограбили же, обманули.

Здесь полиция меня не знает, пожалуй, поверит… Могут хозяйку допросить. На худой конец дадут какую-нибудь справку, что я заявил о пропаже. А то схватят без паспорта-то и как бродягу — по этапу к месту жительства. Каково?.. Нет, тут и сомневаться нечего — надо идти заявлять».

Степан поднялся и остановил первого прохожего, подслеповатого старичка с зонтиком.

— Обождите минуточку, не скажете ли, где тут участок?

— Это полиция?

— Да.

Старичок взглянул с прищуром.

— А вам зачем, любезный?

— Обокрали меня. Деньги и документы увезли.

— Скажите!.. И много?

— Больше тысячи.

— Батюшки мои! Да как же так? Вон, вон она полиция-то. Вон через дорогу, — он зонтиком указал на красный кирпичный дом. — Бегите скорей!..

7

Усатый пристав, с толстым золотым кольцом на мизинце, внимательно присматриваясь к Степану, выслушал его рассказ и, видимо, поверив, велел напиcать все сказанное, подал несколько листов бумаги.

Потом Степан заполнил какой-то бланк с параграфами, где спрашивалось, откуда он, кто, чем занимается, где живет.

После этого сам пристав записал на его бумаге фамилию и адрес хозяйки и, поковыряв в носу, спросил:

— Вам неизвестно, по какой дороге они отправились в Германию?

— Нет, не знаю.

— Да-с, это плохо. Могли поехать прямо через Варшаву, а могли и окольными путями. Ваш Селантин, видать, бестия продувная… Мы предпримем меры розыска, однако ручаться нельзя. Что касается документов, то вам придется подождать. Запросим вятского губернатора. А пока вам выдадут справку, которая может служить временным видом на жительство. Идите к дежурному и посидите там.

Степан вышел из кабинета и сел на скамейку около дубового барьера, за которым сидел городовой в фуражке, и что-то писал. На другой скамейке, у окна сидели какие-то подозрительные люди, очевидно, задержанные жулики, а на полу спал пьяный мужик.

К приставу то и дело подходили полицейские чиновники.

Скоро вышел молодой человек в полицейской форме, с большой конторской книгой и, оглядевшись, крикнул:

— Халтурин! Степан встал.

— Вот, распишитесь здесь и получите справку. Так-с, хорошо! Когда придут из Вятки бумаги, вас вызовут. А сейчас можете идти…

8

От Екатерининской площади ходила конка к Казанскому вокзалу. Степан поехал туда в надежде подработать на подноске багажа. Однако носильщики, завидев на платформе «чужого», быстро выставили его, пригрозили полицией.

С пригородного поезда валил народ с мешками, корзинками, узлами. Степана оттерли в сторону. Нескольких человек он спрашивал, где тут разгружают вагоны, — никто не знал.

Вдруг он увидел бородача со столярным ящиком и лучковой пилой за плечами. Степан обрадовался ему как старому знакомому, догнал.

— Никак столяр будете?

— Столяр, а что?

— Я тоже столяр, только приехал в Москву, и вот, увидев товарища, обрадовался.

— А откуда прикатил?

— Из Вятки!

— Ишь ты! А я ведь тоже вятский, — приветливо сказал бородач и поставил ящик на землю, — только я здесь уже лет двадцать проживаю. Как звать-то тебя?

— Степаном Халтуриным!

— Орловский, что ли?

— Да, орловский. Вы почему знаете?

— Слыхал такую фамилию в Орлове. У меня там родня.

— Вот уж не думал, что земляка встречу в Москве.

— Бывает… Как она, Вятка-то?

— Ничего, по-старому…

— Сюда на заработки подался?

— Вроде бы так, да пока ничего не приискал.

— А ты что делать-то умеешь?

— Я больше по красному дереву…

— Ишь ты! Ну да раз вятский — удивляться нечему, там почти все мастеровые. Ты вот что, Степан… Ты приезжай-ка ко мне на Пресню. Может, наш хозяин тебя возьмет. Правда, работа у нас топорная, но кусок хлеба будет… Сейчас торопишься куда?

— Нет!

— Тогда едем со мной. Я, правда, в отпуске до понедельника, но это ничего.

— Спасибо, я с радостью. А как звать-то вас?

— Егор Петрович… а в мастерской все Петровичем кличут. Как хошь, так и зови.

Степан взял ящик с инструментами, и они пошли на конку.

Егор Петрович занимал небольшую квартирку на втором этаже покосившегося бревенчатого дома. Его жена, Агафья Петровна, проворная, сердобольная женщина, с простоватым, улыбчивым, лицом, узнав, что Степан из Вятки, приняла его, как родного. За чаем Степан рассказал свою историю, Агафья Петровна разохалась и стала просить мужа непременно устроить Степана к себе в мастерскую.

Так как к хозяину идти уже было поздно, отложили поход на завтра. Агафья Петровна упрашивала Степана остаться ночевать у них, но он сказал, что хозяйка будет беспокоиться, и стал прощаться…

На другой день он приехал в назначенное время, и они с Егором Петровичем отправились к хозяину мастерской.

Хозяином столярной мастерской, которая изготовляла разную тару, оконные рамы, столы, скамейки, был толстенький немец Штоф.

Выслушав рекомендацию Егора Петровича, он посмотрел на Степана круглыми немигающими глазами,

— Што умель делать есть? Степан указал на шкаф, стол, кресла.

— О, это карошо!

Он вызвал мастера и, кивнув на Степана, сказал:

— Это есть новый рабочий майстер, надо его испытайт. Надо давать пробы.

Мастер понял, поклонился и увел Степана с собой…

Степану поручили изготовить конторские счеты по имеющемуся чертежу. Это было самое трудное изделие, которое собиралась осваивать мастерская. Степан осмотрел инструменты, дерево, токарный станок и согласился.

Мастер поставил его к верстаку.

— Сделаешь хорошо — твое счастье! Не сделаешь — не взыщи! Хозяин у нас строг.

Степан начал работу неторопливо: выбрал сухие доски без сучков и перекоса и стал обстругивать, доводя до нужной толщины.

Петрович постоял, посмотрел и, подмигнув мастеру, — дескать, знай наших! — ушел довольный.

На другой день счеты были готовы. Степан разобрал их, отполировал по частям и оставил сохнуть. Вечером аккуратно склеил их, и на третий день мастер вместе со Степаном понес их хозяину.

Тот, осмотрев счеты, погладил их, ухмыльнулся в усы:

— Это есть первый зорт! Вы оставайт у нас работать.

9

Прошло около месяца. Степан расплатился с Евдокией Дмитриевной и перебрался из Марьиной рощи на Красную Пресню, к Егору Петровичу.

Работали они вместе. Хозяин платил хорошо, но выжимал все силы. Оба приходили домой измочаленные и, перекусив, сразу ложились спать. Степан попробовал было заговорить со столярами — постоять за себя — те отмахнулись.

— Были у нас уже этакие-то. Подбивали на раздор, но их хозяин по шеям — и будьте здоровы!

В мастерской работали в основном сезонники. Степан мечтал о переходе на большой завод. Хотелось ему поехать в столицу. Он понемногу откладывал деньги на дорогу и ждал, когда пришлют документы.

В середине сентября его вызвали в полицию.

— Вот, — сказал пристав, — получите временное удостоверение.

— Спасибо! А как же с грабителями? — спросил Степан.

Пристав приподнял усы:

— Ищи ветра в поле! Они уже давно в Германии…

Проработав еще с неделю, Степан взял расчет у Штофа и, распрощавшись с добрейшими Агафьей Петровной и Егором Петровичем, поехал в Петербург. Ему грезилось, что там он найдет работу по душе и встретит настоящих друзей.

Глава седьмая

1

— Господа, подъезжаем к Петербургу. Прошу вставать! — зычным голосом закричал кондуктор с сияющей бляхой на груди, проходя по вагону.

Степан спрыгнул с полки и, зябко ежась, посмотрел в окно. Из тумана надвигались призрачные громады домов, а над ними тускло блестели золотые шпили и купола церквей.

«Вот она какова, великодержавная-то!» — с волнением подумал Степан и проворно стал одеваться…

Вслед за пассажирами, увешанными саквояжами, мешками, корзинками, он вышел с маленьким узелком на широкую площадь перед вокзалом, где наперебой кричали извозчики, и задумался. Города он не знал. Друзей и знакомых здесь не было. Что делать? „Куда идти?

Так как день только начинался и в кармане еще оставалось рублей пять, он решил посмотреть город и, выйдя на Невский, зашагал в ту сторону, где виднелся шпиль Адмиралтейства.

Утро выдалось туманное, но теплое. Это радовало Степана, так как одет он был по-летнему.

Выйдя на набережную, он полюбовался строгой красотой Адмиралтейства и, увидев золотисто-матовый купол Исаакия, прошел на Сенатскую и замер, потрясенный величием храма.

«Вот он, Санкт-Петербург! Вон он, оказывается, какой!» — восторженно прошептал Степан, оглядывая громадные дома, и спросил сам себя: «Неужели я буду жить в этом городе? Неужели здесь найдутся дли меня работа и жилье?»

Идя по набережной, Степан увидел окрашенное в зеленоватые тона причудливое здание с множеством колонн и лепных украшений.

— Не скажете ли, что это за дом? — обратился он к прохожему в белом фартуке.

— Да это же Зимний дворец! Тут царь проживает.

Степан остановился, покачал головой и направился ко дворцу.

— Проходи, не глазей, не велено! — прикрикнул на него дежуривший возле дворца жандарм.

Степан ускорил шаги.

Он обогнул дворец и снова вышел на Невский.

«Вроде бы я тут уже был, — увидев шпиль Адмиралтейства, подумал Степан. — Пойду-ка в другую сторону».

Он шагал неторопливо, порой останавливаясь и рассматривая поражавшие его воображение дворцы, храмы, скульптуры. Незаметно дошел до Александро-Невской лавры и замер, увидев нищих и калек, сидевших и стоявших у ворот.

: «Если каждому по копейке дать, пожалуй, у самого ничего не останется», — подумал он и, еще раз взглянув на золотые купола, свернул влево и опять вышел к широкой полноводной реке.

«Неужели и здесь Нева?» — подумал он и облокотился на чугунные перила.

Недалеко, у перевоза, толпился народ, слышались голоса, перебранка.

Степан пошел в ту сторону.

— Лод-ку! Лод-ку! — в несколько голосов кричали стоявшие на берегу.

— Чего зеваете? — строго спросил вышедший ив дощатой сторожки плотный, с кудрявой бородой мужик, в синем кафтане.

— А чего лодки угнали на ту сторону? Видишь, народу сколько?

— Перевозчиков не хватает, вот и угнали.

— Мы бы сами переехали.

— А деньги с кого собирать? Всё на дармовщину хотите?

— Мы заплатим. Мы за этим не постоим, — примиряюще сказал высокий старик в поддевке.

— Сейчас лодки пригонят, — подобревшим голосом сказал кудрявый мужик и, сложив ладони рупором, раскатисто закричал:

— Про-хо-рр!

— Чи-во? — донеслось с того берега.

— Го-ни лодки жи-ве-й!

— Го-ню…уу!

— Слышали? — кивнул кудрявый мужик на тот берег и, присев на большую, перевернутую вверх дном дырявую лодку, стал закуривать.

Степан прошелся по тропинке вдоль набережной и снова вернулся к перевозу. Народ уже погрузился в пригнанные лодки и отчалил. У сторожки, поплевывая в песок, сидел один кудрявый мужик. Он давно приметил Степана и ждал, что тот тоже спустится к реке и станет просить перевезти его на Охтенскую сторону. Но Степан неторопливо ходил вдоль набережной, любуясь рекой, которая ему чем-то напоминала родную Вятку, и думал о том, где ему сыскать ночлег.

— Эй, парень! Ты чего там шатаешься? — крикнул кудрявый мужик. — Подь-ка сюда.

— Зачем?

— Дело есть. Иди!

Степан спустился к реке, подошел к сторожке, поздоровался.

— Ты на богомолье, что ли, пришел?

— Нет, просто так…

— Откуда будешь?

— Вятский!

— Вона! На заработки приехал?

— Да, думаю устроиться на завод… Я столяр-краснодеревщик.

— Это, паря, не так свободно. Люди неделями и месяцами ищут место. Денег, что ли, у тебя много?

— Денег в обрез.

— А родня какая есть или знакомые?

— Никого нет… я только с поезда. Мужик даже присвистнул.

— Тогда тебе, паря, один выход — идти ко мне в перевозчики. Грести-то умеешь?

— На реке вырос!

— Вот и айда! Будешь жить здесь, в сторожке, а столоваться в харчевне для извозчиков — это рядом. Там все наши кормятся. Дешево и сердито.

— А сколько платить будете?

Мужик еще раз — окинул наметанным и хитрым глазом рослого, широкоплечего Степана, с большими сильными руками, усмехнулся в бороду:

— Сколько заработаешь! Буду платить по копейке с рыла. Сотню человек перевезешь — вот и целковый!

— Да, может, тут за целые сутки сотни-то и не наберется?

— А это уж как бог пошлет… Другой раз и до пятисот перевозим…

— Надо подумать…

— А ты ел сегодня али нет?

— Нет еще…

— На двугривенный, сходи в харчевню.

— Не надо, у меня есть свои.

— Ишь, какой гордый! — тряхнул мужик кудрявой головой. — Иди на свои поешь, да подумай хорошенько. Такой работой брезговать нельзя. Здесь— живые деньги… Как звать-то тебя?

— Степаном… А вас?

— Тимофеичем кличут.

— Вы тут хозяин или…

— Раз нанимаю, стало быть, хозяин, — крякнул мужик. — Пришел сюда десять лет назад босиком, а теперь, ишь, — перевоз держу. Дело доходное… Ступай поешь — вон харчевня на берегу, — и сразу за весла! Видишь — сколько народу-то на том берегу!

— Ладно, Тимофеич, — поразмыслив, сказал Степан, — перекушу и приду. Только, если сыщется другая работа, ты меня не держи.

— Это само собой! Али я не понимаю..

2

Теплая погода продержалась недели полторы, а потом, начались дожди, подул с моря холодный ветер. Степану пришлось купить на толкучке поношенный полушубок и шапку. Но и в этом одеянии на воде холод пронизывал до костей. «Пассажиров», как хозяин называл переправлявшихся с берега на берег, становилось все меньше, и перевозить было трудней. В тихую погоду приходилось бороться лишь с сильным течением, а теперь еще надо было преодолевать крутую волну.

Степан за день так отмахивал руки, что ночью они гудели и ныли — не мог уснуть. А заработки становились все меньше и меньше. Перевозчики начали роптать, подумывать о новой работе. Хозяин по вечерам приходил в сторожку, ставил на стол бутылку очищенной.

— Не унывайте, ребята, — у меня с голоду не помрете. Вот замерзнет река — начнем работать на лошадях. Я оборудовал сани со скамейками и большие крытые кошевки. Любо-мило в таких перелететь через Неву. Народу будет еще больше, чем летом.

— Зимой пешком пойдут… кому охота пятаки на ветер швырять?

— Разный народ бывает, — усмехнулся хозяин. — Другой и вовсе всю зиму дома сидит. А только у меня перевоз не пустует. Иной раз зимой заколачиваем больше, чем летом. Потому — на санях, под ветром — пятачок, а в кошевке с колокольчиком — гривенник…

Степан, слушая сладкие речи хозяина, уже давно обдумывал, куда податься, искал другое место, расспрашивал «пассажиров» про большие фабрики и заводы. «Вот пойдет шуга по воде, делать будет нечего, тогда и толкнусь на настоящие поиски…»

Как-то перевозил Степан кучку продрогших «пассажиров» с Охтенского берега. Было холодно — злой ветер пронизывал до костей. Все, нахохлившись, жались друг к другу, кутались в шарфы и прятали лица в воротники. Степан широко взмахивал веслами, чтобы согреться, смотрел на дно лодки и думал о своем..

Вдруг сидевший напротив «пассажир» тронул его за колено:

— Неужели Халтурин?

Степан приподнял голову. Из-под надвинутой шапки смотрели карие выразительные глаза. Поднятый воротник закрывал щеки, заросшие кудрявой бородкой, но Степан сразу узнал доброго учителя из Вятского земского училища — Котельникова.

— Василий Гаврилович? Да как же вы-то здесь очутились?

— Переехал в Питер. Теперь служу здесь. А ты, Степан? Ты же должен быть в Германии?

Степан сильным рывком толкнул лодку вперед и приподнял весла:

— В Москве обокрали: Взяли и деньги и заграничный паспорт. Еле добрался до Петербурга и пока вот перебиваюсь здесь.

— Скверно, брат, скверно… Ведь ты же хороший мастер: почему в перевозчики попал?

— Разве сразу устроишься? — ответил Степан и снова налег на весла.

Котельников, нахмурясь, молчал до самого берега, а когда причалили и вышли, подошел к Степану,

— Ты можешь сейчас отпроситься и пойти со мной в город?

— Хозяина нет, ну да ладно, скажу ребятам… А. зачем в город?

— Я — устрою тебя в одно заведение, на хорошее место.

— Неужели? Да я хоть сейчас уйти готов… Только документ мой у хозяина.

— Поедем так, а документ, если потребуется, возьмешь потом.

Дойдя до лавры, они сели в вагончик конки и, наперебой расспрашивая друг друга, поехали к центру.

Доехав до Литейного, они сошли с конки и переулками зашагали пешком.

Заведение, в которое Котельников надеялся устроить Степана, именовалось «мастерской по изготовлению учебных пособий». Хозяевами мастерской были братья Топорковы, люди либеральных взглядов, симпатизирующие революционерам.

Топоркову-старшему — высокому бородачу в очках — Котельников и представил Степана.

— Что умеете делать? — строго, как истинный хозяин, спросил Топорков.

— Я по столярной части… краснодеревец.

— Ящики для приборов сможете вязать?

— Делал шкатулки из капа и ларцы.

— Вятский, значит?

— Да.

— Все понятно. Когда сможете приступить к делу?

— Я хоть сегодня готов… только с жильем у меня затруднение.

— В этом поможем… А заработки у нас сдельные. Будет зависеть от вас, от вашего умения… Пойдемте, я покажу вам мастерскую и изделия, которые мы изготовляем.

— Так я, пожалуй, попрощаюсь с вами, господин Топорков, — тоже официально сказал Котельников.

— Прощайте! Заходите при случае, я всегда рад вас видеть. А о вашем протеже я позабочусь.

— Благодарствую!

Котельников поклонился, пожелал Степану успехов на новом месте и; передав свою визитную карточку, ушел.

Мастерская занимала небольшое полуподвальное помещение. Но в ней было чисто. Рабочих оказалось немного. Оборудование— самое простейшее. Изделия, которые выпускались в мастерской, были добротными, красивыми. Большие линейки, угольники, геометрические фигуры, несложные физические приборы — все сияло и блестело.

— Ну-с, так что вы скажете, молодой человек? — спросил хозяин, когда они вернулись в контору.

— Мне понравилось. Буду рад у вас потрудиться. Вот только с жильем у меня…

— Хорошо! Сейчас я вам дам записку к одной старушке. Как договоритесь, приходите снова ко мне — получите аванс и перевезете свои вещи.

Степан хотел сказать, что у него нет никаких вещей, но осекся, побаиваясь, как бы хозяин не раздумал.

— Вам все понятно?

— Понятно. Благодарю вас… Но как же? Ведь я еще и паспорта не предъявил…

— Не беспокойтесь, рекомендации господина Котельникова для меня вполне достаточно.

3

«Старушке» Авдотье Захаровне еще не было пятидесяти, но ее сгорбило и состарило горе. В Крымскую войну она потеряла мужа, а два года назад в сибирской ссылке — единственного сына.

Она могла бы дожить свой век на те деньги, что оставила недавно скончавшаяся сестра, но Захаровна, как называли ее все в большом доме на Знаменской, боялась одиночества в пустой квартире и пускала жильцов. В одной комнате у нее жили студенты, в другой — двое молодых рабочих из мастерской Топорковых.

Комната, где жили рабочие, была просторной, высокой и светлой. Там стояли две простые кровати и

старинный кожаный диван. Степану было разрешено занять пустующий диван.

— Столоваться можете в кухмистерской, а если желаете, милости прошу у меня, вместе со студентами.

— Я бы с радостью, да не знаю, хватит ли заработка?

— Платите сколько сможете — я за деньгами не стою, — сказала Захаровна.

— Нет, уж я лучше по вечерам буду работать, но что положено — отдам.

— Вот вы какой? Это хорошо! У меня сын, Витюшка, тоже был карахтерный, царствие ему небесное.

— Умер, знать? — вздохнул Степан.

— Погиб то ли в тюрьме, то ли на этапе в Сибири. Молодой был, как вы. Тоже русый, высокий…

— Да? За что же его арестовали?

— Студентом был… В кружки ходил… потом и схватили… Совсем я одна осталась. Вот и пускаю молодежь, чтобы не скучно было. А деньги что? Господь с ними, с деньгами. Если человек хороший, я и даром пустить готова.

— Нет, так нельзя. Это обидно! Я буду платить, как все. Чтобы никакого стеснения.

— Ладно, ладно. Перевозите свои вещи и устраивайтесь как дома.

— Да у меня и вещей-то нет — обокрали в Москве. Я ведь за границу ехал.

— Обокрали? Этакого-то богатыря? Да как же так?

— Доверился друзьям… — Степан присел на предложенный стул и рассказал все как было.

Захаровна всплакнула, сходила в свою комнату, вынесла кошелек, предложила Степану денег.

— Нет, не возьму. На первое время у меня есть, а потом заработаю.

— Может, из платья что подойдет. Ведь от Витюшки многое осталось.

— Благодарствую. Я обойдусь.

— Да вы не стесняйтесь, батюшка. Я от души. Как звать-то величать вас — не знаю.

— Степаном зовут, а по фамилии — Халтурин.

— Так, так. Очень приятно. Вы, Степан, может, пообедаете со мной?

— Спасибо! Некогда. Надо с хозяином перевоза рассчитаться и документ у него взять. — Я ведь перевозчиком на Неве работал.

— Ой, страсть-то какая! У нас каждый год на Неве столько народу тонет. Злая это, ненасытная река.

— Ничего, я привык… Так значит я ужо к вечеру приду, хозяюшка.

— Зовите меня Захаровной. Этак все кличут. А приходить — приходите в любое время. Я только днем ненадолго ухожу, а по вечерам — всегда дома.

4

Вечером Степан явился со своим узелком и застал в комнате двоих постояльцев, с которыми ему предстояло жить.

— Ну, давайте знакомиться, братцы. Халтурин Степан! — заговорил он весело, непринужденно. — Столяр-краснодеревец и гармонист. Буду жить у вас на диване. Работать у Топорковых.

Смуглый, с квадратным лицом, стриженный в «елочку» посмотрел на него исподлобья, глухо сказал:

— Мыловаров я, Серафим. Строгальщиком работаю.

— А, новенький! — усмехнулся другой, пивший чай за столом, белобрысый, с широким лбом и бойкими глазками. — Рад познакомиться. Милости прошу откушать чаю.

— Спасибо! — Степан протянул руку. — А зовут тебя как?

— Игнат Тимофеев Михайлов. А по кличке — «Сапун», — бойко отрапортовал белобрысый.

«Этот, видимо, бывалый малый, а тот — тюфяк», — определил Степан и, подсев к столу, спросил шепотом:

— А где же вам кличку дали?

— В бильярдной! — усмехнулся Михайлов.

— Почему в бильярдной?

— Я когда играю — издаю сильное сопение. Вот меня «сапуном» и прозвали. Под этой кличкой всему Петербургу известен!.. А ты, Степан, шарики не катаешь?

— Нет… — растерянно сказал Степан, соображая, не заложен ли в этой фразе какой-нибудь другой смысл.

— Жалко. Ну да я тебя обучу в два счета, — весело сказал Михайлов, — у меня недолго — все маркеры друзья!

— А работаешь ты где? У Топорковых?

— У них… Но это временно. Я, братец ты мой, бильярдный мастер. Работая с отцом да с дядей по знатным домам. А как отец помер, дядя мне отставку дал… Вот и пришлось на зиму пристроиться у Топорковых. Но я уйду от них, непременно уйду. Сапуна знает весь Петербург.

— Что, у отца-то один ты был?

— Какое — один? Пятеро нас, да я от первой жены, вот мачеха и указала на дверь. «Дескать, живи, Игната, самостоятельно, ты теперь большой».

— Водочка подвела?

— Не водочка, а игра! Нашему брату пить не полагается. Кто на бильярде играет, тому водку и нюхать нельзя… Игра — страсть моя. Из-за нее и дядя выгнал, и мачеха тоже…

«Вот гусь! — подумал Степан. — И с этим шаромыжником мне предстоит жить? Ну что ж, все лучше, чем с тем молчуном…»

В дверь постучали.

— Степан, пожалуйте ужинать! — послышался голос хозяйки.

— Ого! Да ты по-барски устроился, — усмехнулся Михайлов.

— Иду! — отозвался Степан и поднялся.

— А может, после ужина со мной пойдешь? — спросил Михайлов.

— Куда?

— Известно куда, — лукаво подмигнул он, — на тайное собрание, где шарики гоняют.

— Не пойду! — строго сказал Степан.

— Ну, тогда и ждать не буду. Проваливай ужинать! — огрызнулся Михайлов и сам стал пить налитый Степану чай.

В соседней комнате, за столом, покрытым розовой клеенкой, собралось совсем другое общество. Хозяйка Авдотья Захаровна, в белом чепчике, ужинала вместе с двумя молодыми людьми, одетыми чисто и опрятно.

Степан распахнул дверь и сделал несколько шагов к столу:

— Здравствуйте! Приятного аппетита!

— Милости просим! — сказала хозяйка..

Длинноволосый молодой человек, с бледным бритым лицом, что-то жуя, кивнул.

Второй, аккуратно причесанный, с каштановой бородкой и дугообразными бровями, повернувшись, энергично поднялся, протянул руку:

— Рад познакомиться. Студент технологического, Артем Креслин.

— Степан Халтурин, рабочий.

— Верю! — вырвав руку и поморщившись, сказал Креслин. — А это мой однокашник, Игорь Пухов.

Тот, посмотрев на мужественное лицо Степана, с высоким лбом и умными серыми глазами, недоверчиво спросил:

— Вы, правда, рабочий?

— Да, столяр.

— Отлично! Мы с Артемом будем рады принять вас в свою компанию.

— Вот и слава богу! Слава Христу! — заключила хозяйка. — Уж я-то как рада-радёшенька, что вы сразу сошлись! Садитесь, Степан, как вас по батюшке-то, все забываю?

— Степан Николаевич.

— Садитесь, голубчик Степан Николаевич, вы, наверное, проголодались страшно?

— Спасибо, Евдокия Захаровна. Признаться, не ел с утра.

Студенты посматривали на Степана с интересом и, когда тот подкрепился, завязали непринужденный и сердечный разговор.

После ужина пили чай, а потом, по просьбе хозяйки, перекинулись в «дурака».

Уже часов в одиннадцать Степан спохватился:

— Извините, мне ведь завтра рано вставать.

— Да, да, конечно, — поднялся Креслин.

— А не найдется ли у вас чего-нибудь почитать? Давно я не держал книги в руках.

— А любите читать?

— Да, есть такой грех…

— «Дубровского» читали?

— Да, читал…

— А про Емельку Пугачева?

Степан насторожился. Еще в Вятке ему Красовский давал читать эту запрещенную книжку, где под безобидным названием было спрятано «крамольное» содержание.

«Испытывают меня?» — подумал он и, вспомнив, что у Пушкина тоже написано про Пугачева, осторожно спросил:

— Это «Капитанскую дочку»?

— Нет… не совсем то…

Тогда Степан, уловив испытующий взгляд Креслина, сказал:

— Читал и не совсем то…

— Отлично, Степан, отлично! — понимающе сказал Креслин. — Сегодня уже поздно, а завтра я для вас что-нибудь подберу интересное.

6

Работа в мастерской Топорковых не увлекала Степана. Рабочих там было немного, и в них не чувствовалось сплоченности. Каждый думал лишь о том, как бы побыстрей отработать положенное время и убраться домой.

Соседи по комнате жили отчужденно. «Сапун» все вечера пропадал в бильярдных, а «Молчун», как его прозвал про себя Степан, молился богу да ходил к невесте и больше ни о чем не хотел знать.

Зато со студентами у Степана завязалась настоящая дружба. Оба оказались хорошими товарищами, держались просто, снабжали его книгами и по вечерам горячо спорили о том, что читали.

Длинноволосый Пухов, тихий, застенчивый поэт, вначале несколько стеснялся Степана и не хотел при нем читать свои стихи. Но как-то Степан вошел в комнату во время его чтения, и тому волей-неволей пришлось продолжать. Степан, слышавший лишь конец стихотворения, был очень удивлен, что увидел живого поэта, и стал так горячо просить повторить, что Пухов сдался.

— Хорошо, прочту еще, слушайте!

Он поднялся, отошел от стола и стал читать взволнованно, жестикулируя правой рукой. Степан слушал внимательно. И когда тот, немного возвысив голос, заключил:

— Мы не боимся испытанья,

Не устрашимся злой беды;

Пройдем сквозь бури и страданья

И будем волею тверды!

Степан бросился к нему и, радостно улыбаясь, крепко сжал руку:

— Ох ж здорово, Пухов! Прямо за сердце берут твои стихи. Дай мне, я их перепишу и буду читать рабочим…

Увидя в Степане человека с чуткой душой, любознательного, увлеченного, Креслин и Пухов поверили в него и стали постепенно посвящать в свои тайны.

Оказалось, что оба они посещали революционный кружок лавристов.

Как-то поздно вечером, когда Степан уже ложился спать, дверь приоткрыл Креслин и поманил его пальцем.

Степан накинул пиджак, вышел.

— Зайди к нам, Степа. Пришел один очень интересный человек, хочет с тобой познакомиться.

— А кто он?

— Наш товарищ, работает на заводе.

За столом сидел наголо остриженный парень с простоватым, загорелым лицом. Из-под темных подвижных бровей смело смотрели стального блеска, небольшие зоркие глаза. В них было что-то притягательное.

— Вот, прошу познакомиться. Андрей, — сказал Креслин, кивнув на Степана. — Это — Халтурин!

Андрей быстро поднялся, сделал два шага навстречу Степану, крепко пожал ему большую руку:

— Пресняков!

— Рад познакомиться. Вы рабочий?

— Сейчас — да. Раньше же учился в учительской семинарии и даже около года — в институте. А вы?

— Я рабочий. Правда, тоже год пробыл в техническом училище.

— Интересно. А теперь где?

— Работаю в мастерской учебных пособий.

— Да садитесь вы, черти, сейчас будем пить чай, — сказал Креслин, — чего стоите, как сановники на приеме?

Оба рассмеялись, присели к столу.

— Вы на заводе работаете?

— Да. У Голубева… И вам бы надо перебраться на большой завод.

— Столяров не везде берут.

— Подождите… Я слышал, кажется, на Александровский требуются столяры. Я разузнаю. Там около тысячи человек рабочих. Вот бы вам куда. А?

— Да. Мечтаю об этом.

— Я разузнаю и дам знать. Вы откуда приехали?

— Из Вятки.

— Там много наших товарищей томится. Вы не слышали про Сазонова?

— Нет. Знал Трощанского.

— Трощанский? Он жив?:— обрадованно спросил Креслин.

— Да, вел кружок… но его арестовали перед моим отъездом… Многих у нас похватали.

— А еще кого знали?

— Вознесенского Евпиногора Ильича.

— Это каракозовец. Я слышал о нем, — сказал Пресняков, — но, кажется, он бежал?

— Нет. Его увезли из Орлова в Уржум. Я виделся с ним…

— Так. Нашего полку, значит, прибыло. Я очень рад знакомству, — сказал Пресняков, принимая стакан от Пухова. — Давайте пить чай. Пусть он нам будет бодрящим вином!

7

Как-то Пресняков пригласил Степана в трактир и там, за чаем, познакомил со столяром с Александровского завода Ступиным — тихим, степенным человеком, посещавшим собрания рабочего кружка. Ступин казался лет на десять старше Степана. У него была семья, и он не особенно охотно брался за опасные поручения, но на собрания ходил.

Узнав, что Степан хотел бы поступить на Александровский завод, Ступин задумался, ероша густые темные волосы.

— Я бы мог за тебя похлопотать, Степан, да побаиваюсь, как бы ты не подвел.

— Не беспокойся, Ступин, я за этого парня ручаюсь, — сказал Пресняков. — Он и мастер первейший и человек осторожный. Не бойся — лишнего не сболтнет.

— У меня с мастером дружба. Могу замолвить словечко, но на сухую это нельзя.

— Я не поскуплюсь — лишь бы устроил, — обрадовался Степан.

— Тогда давай сговоримся на субботу. Я позову его сюда, в трактир. Посидим, послушаем цыган. Скажу, что ты мой родственник.

— А если он не согласится?

— Чай, не впервой! — усмехнулся Ступин. — У него, как суббота — нос начинает чесаться. Смекаешь?..

В субботу Ступин и Халтурин заехали за мастером на извозчике. Тот только пришел из бани и отдыхал в маленькой спальне. Услышав разговор в передней и узнав по голосу Ступина, мастер, накинув пиджак, вышел к гостям.

Грузный, приземистый, ершистый, с вытянутым вперед носом и толстыми губами, он походил на огромного барсука.

Пожимая руку Ступину, мастер, как бы изучая и оценивая, посмотрел на Халтурина и крепко стиснул его большую руку:

— Откуда будешь-то, сказывай.

— Из Вятки.

— Ого! Слыхал… К нам хочешь? Степан замялся.

— Чего молчишь? Я же вижу насквозь и тебя и Ступина.

— Африкан Ильич, там извозчик дожидается, — напомнил Ступин.

— Ишь ты! Как господа, прикатили. Ладно, сейчас оденусь…

В трактире, когда осушили графинчик и попросили второй, мастер размяк, подобрел и даже полез к Степану целоваться.

— Вижу, ты парень свойский, иди закажи цыганам «Мой костер». Люблю, когда хорошо поют.

Степан исполнил просьбу.

Мастер, прослушав песню, прослезился.

— Всё, ребята! Всё! Уважили! Спасибо! А сейчас — айда домой!

Степан расплатился. Мастера доставили домой на извозчике. Он был растроган вниманием и снова полез целоваться к Степану.

— Завтра, парень, приходи прямо ко мне — поставлю тебя на работу…

Степан поблагодарил, попрощался с мастером, как с другом, и, вернувшись домой, сразу же лег спать.

Утром, в семь часов, он был уже на заводе и без труда разыскал в столярной мастера.

— Здравствуйте, Африкан Ильич, я пришел, как вы сказали.

— Чево? Откуда пожаловал?

— Вы же вчера вечером велели прийти? Хотели определить на работу.

— Да ты что, парень, белены объелся? Я первый раз тебя вижу.

Степан растерянно отступил, пошел отыскивать Ступина.

— А, Степан? — обрадовался Ступин, увидев его. — Уже работаешь?

— Какое?.. Мастер меня и не узнал.

— Это бывает с ним… Значит, перепоили. А ты ему не напомнил?

— Нет… постеснялся.

— Тут не словами надо напоминать-то.

— А как?

— Есть у тебя двадцать рублей?

— Есть. Вот возьми.

— Надо было подойти… когда он один, и сунуть ему в руку. Мол, извините, Африкан Ильич, вчера в трактире занял у вас, так вот, позвольте вернуть должок. Ну, да ты не сумеешь. Побудь здесь.

Ступин ушел и скоро вернулся сияющий.

— Все в аккурате, Степан. Зовет тебя мастер. Иди!

— Неужели припомнил?

— В лучшем виде! Иди, он ждет…

Ранней весной 1876 года, когда дни резко прибавились, рабочие с Александровского завода собирались по вечерам, не зажигая огня. Однажды на занятие кружка Ступин привел Халтурина, которого знали и рекомендовали еще трое рабочих. В большой комнате, где жили двое холостяков из литейки, собралось человек двадцать. Халтурин сел в углу.

Молодой рабочий Кукин в костюме, в высоких сапогах, с пушистой растительностью на щеках, был за председателя.

— Друзья! — начал он, поднявшись. — Сегодня к нам пришел Михаил Михайлович, известный революционер-пропагандист. Он прочитает лекцию.

К столу продвинулся бородатый человек в распахнутом полушубке.

— Вы бы разделись, Михаиле Михайлович, здесь тепло, — предложил председатель.

— Благодарствую!

Лектор снял полушубок, положил его вместе с шапкой на стул и, оставшись в темной косоворотке, откашлялся.

«Вроде из простых», — подумал Степан и стал внимательно присматриваться к лектору.

— Господа, я хочу поговорить с вами о пользе самообразования и усовершенствования, — начал тот глуховато, неторопливо. — О необходимости расширения познаний в сфере политической, экономической, философской. Течение жизни и ее социальные вопросы требуют от рабочего человека углубления и расширения своих знаний. Без знаний нельзя бороться за свои права.

Слова «бороться за свои права» сразу заинтересовали рабочих и заставили Степана вслушиваться еще внимательнее.

Ему не раз подробно рассказывали о работах Маркса. И сам он читал некоторые его произведения, с большим трудом и в очень немногих экземплярах переправляемые в русском переводе народниками из Женевы в Россию.

Но лектор, сказав эту фразу, тут же забыл о ней и стал увлеченно рассказывать о книгах и воззрениях Лассаля и Прудона.

«А ведь это «ряженый» пропагандист. Он лишь одет под простачка, а режет, как профессор, — подумал Степан. — И я его где-то видел и слышал…»

Сказав несколько фраз о разрыве Бакунина с Интернационалом Маркса, оратор перешел к Лаврову.

— Господа! Одним из наиболее последовательных русских революционеров, который вошел в Интернационал и подружился с Марксом, является бывший профессор Михайловской артиллерийской академии Петр Лавров, известный как «Миртов». На его «Исторических письмах», печатавшихся в «Неделе», учатся и воспитываются молодые революционеры. Лавров призывает к беззаветному служению народу, к борьбе с его угнетателями, Лавров призывает нас к усовершенствованию. Только критически мыслящие личности могут стать коллективной силой.

«Я узнал его, узнал! — подумал Степан. — Он из кружка лавристов, в который я ходил вместе с Креслиным. Я помню его выступления».

— Господа! Я знаю одного рабочего, который самостоятельно изучает философские произведения Герберта Спенсера. И уже многого достиг. Больше читайте, друзья, писателей-революционеров, крепите дружбу рабочих с интеллигентами-разночинцами. Только союз трудовой интеллигенции с народом приведет нас к социальной победе.

Оратор кончил и сел на свой полушубок. В комнате стояло неловкое молчание.

— Может, будут вопросы к лектору? — спросил председательствующий.

Все молчали, не зная, о чем спрашивать.

— Может, кто желает сказать?

— Я бы хотел…

Все посмотрели на Степана с некоторым удивлением. Только на прошлом собрании приняли его в кружок — и он уже просит слово.

— Пожалуйста, товарищ Степан.

Степан поднялся, отвел назад сползавшие на глаза густые волосы. Спокойным, озабоченным взглядом окинул собравшихся.

— Я как-то слышал Михаила Михайловича в другом кружке. Там было больше интеллигентов. Там ему горячо аплодировали. Мы, рабочие, тоже должны быть благодарны Михаилу Михайловичу за хорошую лекцию. Нам нужно знать и о Прудоне, и о Лассале, и о Бакунине, и о Лаврове. Но мы были бы еще больше благодарны лектору, если б он рассказал нам о Марксе и о его учении. Нам, рабочим, хотелось бы получше познакомиться с «Гражданской войной во Франции». Конечно, есть рабочие, которые изучают книги самостоятельно. Но это тяжело и может завести совсем не туда… Я знаю рабочего, который читает Спенсера. Он мучился над «Основными началами» несколько месяцев, пытаясь найти ответы на вопросы о существовании бога и бессмертии души, но, кажется, так и бросил.

Рабочих сейчас волнует другое. Вы, Михаил Михайлович, в начале своей лекции сказали, что рабочим надо многое знать, чтобы бороться за свои права. Мы и ждали, что вы скажете, как и с кем надо бороться. Но вы ушли в сторону от борьбы, как уходят от нее все лавристы.

Вы, хорошие, знающие люди, болеющие душой за простой народ, желающие ему освобождения. Но ваши благие намерения — лишь несбыточные мечтания. Вы боитесь борьбы, страшитесь схватки с царизмом, трепещете при слове «революция». Нам же, рабочим, которых калечат на заводах и фабриках, молодыми сводят в могилы непосильным четырнадцатичасовым трудом, держат в рабстве и нищете — нам уже ничего не страшно! Мы готовы к борьбе! И будем бороться. Если интеллигенты не образумятся и не поймут, что без рабочих им не обойтись, мы будем сами бороться за свои права. Объединимся в рабочие союзы. Нам некогда заниматься «началами всех начал». Нас ждут не мечты, а земные дела. За наше место под солнцем!

Степан передохнул и, вынув из кармана несколько листиков клетчатой бумаги, исписанных четким почерком, оглядел собравшихся.

— Друзья! У меня в руках речь рабочего-революционера, слесаря и ткача Петра Алексеева. Она была произнесена на недавно закончившемся в Петербурге процессе пятидесяти революционеров-москвичей. В этой речи выражены чувства рабочих людей. Она звучит как приговор существующему строю и как пророчество. Осужденный на десять лет каторги Петр Алексеев бросил в лицо судьям-палачам гневные слова от лица всех рабочих России. А наш уважаемый оратор ни словом не обмолвился ни об этом процессе, где судили наших товарищей по борьбе, ни о замечательной речи Алексеева. Сейчас уже поздно, и все устали. Но в следующий раз мы обязательно обсудим эту речь.

— Сейчас! Сейчас почитай! — послышались просьбы.

— Ладно. Прочитаю. Самый конец.

Халтурин откашлялся и, вскинув голову, начал читать неторопливо, чтобы слышали каждое слово:

«…Если мы вынуждены просить… повышения заниженной заработной платы, нас обвиняют в стачке и ссылают в Сибирь — значит, мы крепостные! Если мы… вынуждены требовать расчета вследствие притеснения, нас приневоливают продолжать работу… или ссылают в дальние края — значит, мы крепостные!.. Если первый встречный квартальный бьет нам в зубы кулаком — значит, мы крепостные!..

Русскому рабочему народу остается только надеяться самим на себя и не от кого ожидать помощи, кроме от одной нашей интеллигентной молодежи…

Она одна братски протянула нам руку… И она одна неразлучно пойдет с нами до тех пор, пока поднимется мускулистая рука миллионов рабочего люда… и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!»

— Правильно! Правильно! — приглушенно закричали рабочие и дружно окружили Степана.

Степан жил на той же квартире, но перешел в маленькую отдельную комнату. Дружбу с Креслиным и Пуховым поддерживал.

Подошла осень 1876 года. За год общения со студентами Степан многое узнал и усвоил. Лекции в тайных кружках лавристов, десятки прочитанных книг помогли выработать свои взгляды на жизнь и революционную борьбу. На заводах его знали как пропагандиста, встречали тепло, радушно, потому что он звал бороться за интересы рабочего класса.

Как-то вьюжным вечером к нему заглянул Пресняков. Он оброс бородой, и Степан еле его узнал.

— Слушай, Халтурин, завтра на Выборгской стороне состоится тайное собрание революционеров из вновь созданной партии «Земля и воля». Хорошо бы пригласить рабочих из кружков. Будем обсуждать вопрос о демонстрации на Невском. Ты как смотришь?

— Хорошо смотрю, Андрей. А какая цель ставится?

— Борьба за свободу и равенство! Что, придешь?

— Где это? Найду ли я?

— Будь дома, я за тобой зайду.

— А Креслина и Пухова позвать? Пресняков поднес палец ко рту:

— Лавристов решено не приглашать — они противники открытой борьбы. Понял? Так жди вечером…

Пресняков и Халтурин пришли, когда собрание было в разгаре. Какой-то оратор в пенсне на шнурочке, которое поминутно соскакивало с его большого носа, говорил нервно, сбивчиво:

— Я, господа, решительно не одобряю устройство демонстрации. Это будет рассматриваться властями как нарушение спокойствия, как бунт. Могут возникнуть стычки с полицией. Возможны аресты наших людей. Полагаю, что демонстрация может нанести вред движению и урон организации.

Пресняков и Халтурин, молча поклонившись, уселись у двери.

— Нет, нет, нет! Это — трусость, господа! — вскочил у стола взлохмаченный человек с рыжеватой бородкой. — Отказываться от демонстрации нельзя! Это все равно, что отступать с поля боя, не приняв сражения. Хватит возвышенных фраз о социализме и революции! Они всем надоели. Народ ждет от нас решительных действий. Авторитет нашей организации вырастет стократ, если мы выйдем на улицу с красным знаменем. Я отметаю всякие опасения и твердо настаиваю на демонстрации. Она должна состояться в центре Петербурга. Надо все силы употребить на то, чтобы пришли не только просто праздная публика, а главным образом студенты и рабочие с фабрик и заводов.

— Правильно! Демонстрация должна быть всенародной, — крикнул кто-то с дивана. — Пусть устрашатся правители!

— За студентов мы ручаемся, — поднялся высокий человек, с горящими глазами под черной густой шевелюрой, — а о рабочих давайте спросим их представителей.

Все сосредоточили взгляды на сидевшем в углу плотном, широкоплечем человеке, с мужественным грубоватым лицом и окладистой бородкой.

— Это Моисеенко, — шепнул Халтурину Пресняков, — рабочий-пропагандист с Новой бумагопрядильной»

— Вы хотите сказать, Анисимович? — спросил председатель,

— Пожалуй, скажу, — поднялся Моисеенко. — Мы, рабочие, думаем, что полиции бояться нечего. В случае чего — сдачи дать сумеем.

— Значит, вы за демонстрацию?

— За демонстрацию всей душой. Придут наши рабочие, а может, сумеем и с других фабрик позвать.

— А я решительно протестую! — закричал первый оратор.

— Я тоже против! — фальцетом крикнул- тучный блондин из-за стола.

— Всё! Всё, господа, — решительно поднял руку председатель, — пререканиями мы ничего не решим. Я ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы демонстрация состоялась?

Энергично взметнулось десятка два рук.

— Подавляющее большинство! Следовательно, господа, вопрос решен. Собираемся к десяти утра у Казанского собора. Я призываю всех, друзья, употребить максимум усилий, чтобы известить как можно больше студентов и рабочих Петербурга.

8

6 декабря было воскресенье. Степан проснулся затемно и больше уже не мог уснуть — волновался… Хотя Степану еще не исполнилось двадцати, но он чувствовал себя ответственным за судьбы многих рабочих, которые ему верили. Он понимал, что сегодня, впервые за всю историю России, рабочие и студенты должны выйти на улицу столицы с красным знаменем. Как к этому отнесутся власти? Может быть, откроют стрельбу или бросятся избивать? Вдруг многие из тех, кого он позвал на демонстрацию, будут убиты или изувечены? Что скажет он тогда их вдовам и сиротам?.. Степан вздрогнул, почувствовал озноб, натянул одеяло.

«Как бы все это ни кончилось — отступать нельзя! Народ не может жить в бесконечном страхе и нужде. Схватка с царизмом неизбежна. И кто-то должен ее начать. Так пусть это сделаем мы, молодые люди, не желающие быть рабами».

Степан вскочил, оделся, позавтракал в кухне один, вышел на улицу.

Было уже совсем светло. Пощипывал мороз, с моря тянул влажный колючий ветер. Мимо ехали извозчики, куда-то, скрипя валенками по снегу, спешили укутанные в шарфы и башлыки горожане.

Степан постоял у ворот, огляделся и пешком направился к Казанскому собору.

Там небольшими группками собирались люди, разговаривали вполголоса. Степан узнал своих, с Александровского завода, поздоровался.

— Тут, Степан Николаич, приходили студенты, говорили, что решено собираться на Сенатской, у Исаакиевского собора.

— Не может быть.

— Так говорили. Многие пошли туда.

Кто-то тронул Степана за плечо. Он обернулся и, узнав Моисеенко, протянул руку:

— Здравствуй! Говорят, некоторые пошли на Сенатскую?

— Да, я доже слышал. Но Плеханов сказал, что туда уже посланы люди, чтобы всех звать обратно.

— А где Плеханов? Ты знаешь его?

— Греется в соборе. Он будет говорить речь. Многие туда пошли. Ты тоже своим скажи, чтобы шли в собор. Не надо привлекать внимание полиции.

— Ладно, скажу. — Степан шепнул рабочим, чтобы пошли погреться, и сам вошел под высокие своды Казанского собора.

Там было тепло и пахло ладаном. Усиленный эхом гулко звучал могучий бас протодьякона. Народ постепенно подходил, растекаясь по храму. Многие, чтобы не вызвать подозрений, истово крестились и клали земные поклоны…

Прошло около часа. И вдруг, когда многоголосо запел хор, у дверей началось движение — рабочие стали выходить. Степан тоже направился к двери.

Когда он вышел, на площади уже собралась большая толпа: студенты, гимназисты, рабочие и просто случайные прохожие.

— Степан, здравствуй! — взял его под руку Пресняков. — Пойдем поближе.

Они протиснулись к лестнице, где стояли богатырь в синем чапане и худенький молодой человек в барашковой шапке, в пальто с поднятым воротником, с темными усиками и шкиперской бородкой.

— Начнем? — спросил он негромко.

— Начнем!

Высокий, в чапане, взмахнул шапкой.

— Господа! Первую свободную демонстрацию петербургских студентов и рабочих, созванную революционной партией «Земля и воля», считаю открытой. Слово предоставляю первому оратору.

Молодой человек, со шкиперской бородкой, поднялся на ступеньку выше и заговорил громко:

— Друзья! Мы только что отслужили молебен за здравие Николая Гавриловича Чернышевского и других мучеников за народное дело…

— Это Плеханов, — шепнул Пресняков. А оратор продолжал:

— Этот писатель был сослан в 1864 году на каторгу за то, что волю, данную царем-освободителем, он назвал обманом… Припомните Разина, Пугачева. Антона Петрова! Всем им одна участь: казнь, каторга, тюрьма. Но чем больше они выстрадали, тем больше им слава. Да здравствуют мученики за народное дело!

Толпа сгустилась, тесным кольцом оцепила оратора, замерла. Голос над нею зазвучал еще увереннее, свободней.

— Друзья! Мы собрались, чтобы заявить здесь перед всем Петербургом, перед всей Россией нашу полную солидарность с этими людьми…

— Сюда! Сюда, Охрименко! — вдруг закричал кто-то, и стоящие на лестнице увидели, как из ворот дома выбежали городовые и полицейские.

— По-ли-ция! — крикнул кто-то испуганно. Оратора скрыла толпа. Кто-то подал ему башлык.

— Не трусь, ребята! — раздался звонкий молодой голос, и голубоглазый парень в ушанке вытащил из-под пальто красное знамя на коротком древке. Парня подхватили сильные руки и подняли вверх. Над толпой затрепетало красное полотнище, на котором белела надпись: «Земля и воля».

Полицейские подбежали вплотную к толпе, стали колошматить и теснить демонстрантов, стараясь пробраться к знамени, схватить оратора.

— Ребята, бей полицейскую сволочь! — закричал у самого уха Степана Пресняков и первым же ударом свалил дородного усача. Степан хватил в переносицу другого городового — началась потасовка…

Городовые отхлынули, побежали. Но навстречу им, с другой стороны Невского, ринулось подкрепление из полицейских.

Толпа кинулась врассыпную. Парень в ушанке, сорвав с древка знамя, спрятал его под полушубок и, расталкивая полицейских, прорвался на Невский. Вместе с ним бросились студенты. Пресняков схватил за рукав впавшего в ярость Степана: «Отступаем, Степа, их больше!» — и вместе с ним побежал по набережной канала, увлекая в проходной двор.

Глава восьмая

1

Когда свершается необычное, значение его раскрывается обычно не сразу.

Халтурин и Пресняков, выйдя проходным двором на незнакомую улицу, разошлись в разные стороны. Степан направился домой в обход центра. Сначала шел пешком, потом ехал на конке, потом — на извозчике. Миновав свой дом, свернул в тихий переулок и, зайдя в знакомую кухмистерскую, облюбовал столик в углу.

Народу было немного, и среди обедающих не замечалось ни волнения, ни тревоги. Степан незаметно стал ощупывать лицо, но явных признаков побоев не обнаружил. Это его успокоило. Он заказал обед и, поглядывая в окно, начал размышлять о случившемся.

Прежде всего вспомнил о Плеханове. Живо представилось, как тот нырнул в толпу и как, покрытый башлыком, смешался с другими. Потом припомнилось, как та часть толпы, где был Плеханов, прорвалась на Невский и ринулась в сторону Московского вокзала, а оставшиеся продолжали отбиваться от полицейских и городовых… «Значит, Плеханов ушел», — подумал Степан, и это предположение его успокоило, С удивительной ясностью представился рослый голубоглазый молоденький парень со знаменем, в длинном крестьянском полушубке и ушанке: «Э, да это же рабочий Яшка Потапов. Конечно, он! Как это сразу я его не признал?» Перед глазами возникла сценка, когда Яшка, сдернув зубами рукавицу с правой руки, сорвал знамя, сунул его за пазуху и, надев рукавицу, выступил вперед, и, яростно крича, стал древком от знамени колошматить полицейских. Яшке удалось расчистить дорогу, и многие вслед за ним хлынули в другую сторону Невского.

«Значит, ушел и Яшка со знаменем», — подумал Степан и снова, уже совсем спокойно, стал ощупывать нывшую спину и левое ухо.

— Вам уху с расстегаями? — спросил официант.

— Да, уху, — спохватился Степан.

— Извольте!

Степан ел машинально, не ощущая ни вкуса, ни запаха. Все мысли его, все внимание были сосредоточены на воспоминаниях о случившемся.

«А похватали многих, — подумал он. — Растерялись мы… Надо было дружно, всей силой навалиться на городовых, смять их — и врассыпную! А мы бились почти один на один и дождались, пока подоспела подмога… Но все же здорово! Рабочие показали, что могут постоять за себя. Это важно! Слухи о многолюдной демонстрации с красным знаменем и о схватке с полицией разлетятся по всей России. Народ узнает, что есть люди, которые не боятся властей и даже готовы сразиться с ними…»

Поглощенный раздумьями, Степан не заметил, как кухмистерская наполнилась народом. Лишь когда двое незнакомых, попросив разрешения, подсели к его столику, он, доканчивая второе, стал прислушиваться к разговорам. За ближайшими столиками горячо обсуждались события на площади у Казанского собора.

— …И где откопали такого оратора? Знаете, как он резал! Куда наш Герард…

— …А парня-то со знаменем, говорят, схватили. Будто бы он ехал на конке, а шпионы преследовали. Остановили конку и ссадили…

— Я сам видел одного из демонстрантов — прямо Алеша Попович. Что левой махнет, что правой — так замертво и падают городовые. Человек двадцать наседали на него — отбился и с собой увел женщин и гимназистов…

— А оратора не поймали? — спросил кто-то шепотом.

— Нет, не слыхать было…

Степан огляделся и узнал кое-кого из демонстрантов. «Если пришли демонстранты, наверное, где-нибудь притаились и фискалы. Надо уходить». Расплатившись, он незаметно вышел и глухими переулками и дворами стал пробираться домой.

Закрывшись в своей комнате, Степан прилег отдохнуть, но тут же вскочил и стал ходить, думая о случившемся.

«Да, теперь начнутся дела… О демонстрации узнают все. Но как же мне быть? Наверное, полиция давно меня приметила, а после сегодняшней схватки — запомнила крепко. Мне — либо прятаться и жить барсуком, либо, как медведю, идти на рожон. Другого выхода нет…»

Степан продолжал беспокойно ходить из угла в угол.

«При моем характере я и раньше не смог бы жить барсуком. В деревне бросился же на урядника — защищать вдову. А теперь, узнав революционеров и поняв, ради какого великого дела они идут на каторгу и на смерть, — отступить? Кто же тогда будет бороться, если молодые и сильные парни начнут прятаться?..

Нет, я выбрал для себя правильную дорогу. Сегодняшняя демонстрация окончательно укрепила мое решение. Пусть ссылка, пусть каторга — я не сверну с избранного пути. Я отдам всю свою жизнь борьбе за рабочее дело. Даже если придется погибнуть — не дрогну перед петлей палача».

2

Вечером в дверь постучали решительно, не так, как стучала хозяйка. Степан вскочил, приоткрыл дверь. Перед ним стоял взлохмаченный Креслин с синяком под глазом.

— Ты один, Степан? Можно на минутку?

— Заходи.

Креслин, войдя, внимательно посмотрел на Степана и сел к столу.

— Ты был у Казанского собора? Знаешь, что там произошло?

— Слышал, что была демонстрация, — уклончиво ответил Степан.

— Да. И закончилась она настоящим побоищем.

— Это там тебя изукрасили?

— Я еще дешево отделался, а Пухова арестовали.

— Что ты? Кто сказал?

— Сам видел. Когда полицейские засвистели и стали разгонять демонстрантов, он побежал на Екатерининский канал, а оттуда — городовые. Его и еще человек пять сцапали.

— Жалко. Да как же вы туда попали?

— Как и все. Знали, что будет демонстрация, и пошли.

— А что же меня не позвали?

— Хитри, хитри, — усмехнулся Креслин, — ты чуть свет из дома исчез… Видел я, как ты с Пресняковым тузил городовых.

Степан усмехнулся:

— Чего же не присоединился?

— Я левей был. На нас тоже наседали… Теперь хоть в институт не ходи — засмеют…

— Хуже может быть. Шпики, я думаю, разыскивают всех, у кого следы от кулаков остались.

— Да, черт бы их побрал, это верно. Придется неделю-другую дома отсиживаться. А как же с Пуховым? Не выпустят его.

— Полицию сильно вздули. Будут мстить…

— Ладно, пойдем ужинать. Но, хозяйке — ни-ни! Понял? Она, хоть и сочувствует, но может проболтаться.

— Ладно! — сказал Степан и вслед за товарищем пошел в столовую.

За ужином пришлось изворачиваться. Хозяйка сразу же спросила про Пухова.

— Ушел к знакомой барышне, — небрежно ответил Креслин, — велел передать, что обедать и ужинать не будет.

— Жалко. У меня пирог на сладкое, — с некоторым раздумьем сказала хозяйка, присматриваясь к Креслину. — А что же это с вами-то приключилось, голубчик Артем Сергеич?

— Извозчик нечаянно толкнул.

— Да ведь в самый глаз! Как же это?

— Шнурок на штиблетах развязался. Я нагнулся, чтобы завязать, а он как дернет вожжи, да меня локтем…

— Я вам примочку сделаю. Ох, уж эти извозчики! Лучше пешком ходить, — вздохнула хозяйка и пошла из комнаты, косясь и, видно, не веря.

— Как же с Пуховым-то? — сказал Креслин. — Если завтра не выпустят, придется открыться хозяйке.

Он положил на тарелку кусок сладкого пирога, налил из самовара чаю и, помешивая сахар в стакане, спросил:

— Так как смотришь на демонстрацию, Степан?

— Да как тебе сказать, Артем?.. Ходил я с тобой и с Пуховым на собрания: слушал лавристов, бакунистов. Слышал еще в Вятке «бунтарей». Не вижу в них разницы. Все вроде бы против царя, все — за простой народ. Ведь так?

— Пожалуй…

— Может быть, я ошибаюсь, но мне кажется, революционеров надо делить по-другому: на интеллигентов и на рабочих.

— Но ведь рабочие были и среди лавристов?

— И все-таки они не стали интеллигентами, а остались рабочими.

— Положим, так… Но к какой же партии ты отнесешь нас, студентов?

— Вас — к интеллигентам. Сейчас вы горячо боретесь за революционные дела, а как кончите институты да получите хорошие места, сразу остынете. А рабочий, он был и останется рабочим! С годами еще злее будет. Он никогда не прекратит революционной борьбы.

— Почему думаешь, что мы, интеллигенты, прекратим борьбу?

— Потому что станете лучше жить.

— Да ведь не одни же студенты в партии «Земля и воля», а демонстрацию устроила именно она, эта вновь созданная революционная партия! Видел на знамени надпись «Земля и воля»?

— Да, видел. А ты видел, кто это знамя поднял? Яшка Потапов — молодой рабочий! Да и на демонстрацию пошли в основном рабочие.

— Но ведь вместе дрались с полицией.

— Верно! Вот если бы вы, интеллигенты, меньше спорили друг с другом, а укрепляли бы дружбу с рабочими — революционное движение уже охватило бы всю Россию.

— А крестьянство как же? Крестьянство, по-твоему, должно оставаться в стороне?

— Я не против крестьянства, Артем. Я сам из крестьян. Братья мои и сейчас в деревне. Но скажу тебе прямо — мужик пока темен для революции. Темен! Не поймет нас мужик. Рабочий — другое дело. Рабочий становится большой силой. Чай, сам видел сегодня?

— А по-моему, только интеллигенция способна поднять знамя борьбы. Только она способна поднять и возглавить движение.

— Возможно, — помедлив, ответил Степан. — Но без нас, без рабочих, вы ничего не сделаете.

3

Слухи о демонстрации у Казанского собора в Петербурге прокатились по России. Рабочие промышленных городов радовались, что петербуржцы не побоялись выйти на улицы столицы с красным знаменем. О демонстрации много спорили на рабочих кружках. Не раз приходилось говорить о ней перед рабочими и Степану. Его возмущали лживые сообщения газет, в которых говорилось, что в демонстрации участвовала учащаяся молодежь, под которой подразумевались гимназисты.

«Нет, господа-правители, нет! Вам не удастся обмануть народ. Правды не скроешь! Все видели, какое столкновение было с полицией. Разве могли выстоять гимназисты? И красный флаг поднял рабочий — его не выдашь за гимназиста. И на знамени была надпись: «Земля и воля». Это не шутка и не игра, а грозное предупреждение.

Дело даже не в том, что демонстранты не испугались полиции. Рабочие и интеллигенты вышли на улицы столицы организованно, с красным флагом. Этого еще не бывало в России.

Оратор Плеханов вспомнил многих борцов за народное дело. И декабристов, и петрашевцев, и каракозовцев, и Разина, и Пугачева. Это была политическая демонстрация. Поэтому так и перепугались правители. Они увидели, что революционное движение из стихийных стачек с требованиями увеличить заработную плату, из «хождений в народ» превращается в небывало грозную силу. Вот о чем надо рассказывать рабочим! Казанская демонстрация учит сплоченности.!.» И чем больше Степан думал о демонстрации, тем сильней укреплялся в мысли, что настанет время, когда рабочим надо будет объединяться в свою, рабочую организацию. «Но как это сделать? — спрашивал себя Степан. — Как объединить десятки рабочих революционных кружков, разбросанных по разным заводам Петербурга? Может быть, для начала попробовать создать центральный рабочий кружок, который бы явился ядром будущей организаций? Об этом стоит, очень стоит подумать…»

Весной 1877 года, когда сошел снег и на бульварах появилась первая зелень, Степан получил отпуск и пришел домой раньше обычного. Помывшись, он заглянул в столовую. Там сидел лохматый, бородатый человек, с бледным исхудавшим лицом, и жадно ел. Услышав, как щелкнула дверь, он приподнял большие голубые глаза и сосредоточенно посмотрел на Степана.

— Игорь? Игорь Пухов? Ты ли это?

— Я, Степан!

— Выпустили! Наконец-то! — Степан бросился к столу, по-братски обнял друга. — Долго тебя держали. Долго! Яшку Потапова поймали со знаменем, а отделался испугом — послали на покаяние в монастырь.

— Политика! — ядовито усмехнулся Пухов. — Потапов — рабочий. Вроде бы «серый» человек. А я — студент. С меня другой спрос. Многие наши угодили на каторгу. Вот как…

— Значит, тебе, выходит, повезло?

— Да как сказать… велено явиться к воинскому начальнику.

— Неужто забреют в солдаты?

— Вернее всего. Говорят, назревает война с турками?

— Да, газеты призывают спасать братьев славян. Каждый день из Петербурга отходят воинские составы…

— Значит, война вспыхнет вот-вот. Что ж, пойду освобождать болгар и сербов. Это благородней и возвышенней, чем гнить в каземате!

— Ты, Игорь, «неисправимый» поэт! Пройдя тюремную закалку, разве можно сдаваться?

— Как сдаваться? Ведь все равно забреют?

— А почему бы тебе не перейти на нелегальное?

— А ведь это мысль! Ты, я вижу, тут даром времени не терял… Паспорт поможешь достать?

— Помогу.

— Тогда по рукам.

— По рукам! — крикнул Степан и крепко сжал худую руку Пухова.

4

Война с Турцией, как и предполагали многие, была объявлена в апреле. Тут же начались рекрутские наборы по всей России. Пешие и конные войска потянулись по дорогам, ведущим на юго-запад и Кавказ.

В июне русская армия форсировала Дунай и развернула военные действия. А уже в июле в Петербург начали прибывать партии раненых; на улицах, на папертях церквей стали появляться безрукие, безногие, искалеченные новой войной.

Газеты, стараясь поднять настроение народа, взахлеб кричали о победах в Болгарии. Но в августе столицу потрясла страшная весть о поражении под Плевной. В народе заговорили, что главнокомандующий русской армией великий князь Николай Николаевич дал генеральное сражение в день именин своего брата Александра II, совершенно не подготовив его. Осада Плевны окончилась неудачей: русские отступили, оставив на поле боя около двадцати тысяч солдат и офицеров.

На заводах, фабриках и среди студентов начался ропот. Простые люди осуждали и проклинали войну.

Степан в это время создал на Александровском заводе несколько рабочих кружков. Об этом знало начальство — и ему исподтишка готовился удар в спину. 7 октября под предлогом «рекрутской очереди» Халтурин был уволен с завода. Степан сразу понял, что «рекрутская очередь» — лишь благовидный предлог, — от него решили избавиться, как от «неугодного», не поднимая шума.

«Теперь предо мной две дороги: одна в солдаты, другая — в тюрьму… Нет, есть еще одна дорога — дорога борьбы. И я пойду по ней!»

Как и весной, когда он хлопотал о паспорте для Пухова, Степану опять пришлось обратиться к друзьям из «Земли и воли». Они снова выручили.

Через десять дней Халтурин с помощью Преснякова устроился на Сампсониевский вагоностроитейльный завод под фамилией бахмутского мещанина Степана Николаевича Королева.

Пришлось распрощаться с добрейшей Авдотьей Захаровной, которая к нему привязалась по- матерински нежно.

5

В октябре начался судебный процесс над 193 революционерами, который готовился несколько лет. Царские власти надеялись, что этот процесс положит, конец «крамоле», так как, по утверждению полиции, на нем «представлены все главари тайных сообществ».

Степан несколько раз пытался попасть в зал суда, но туда без пропусков не впускали. Приходилось следить за газетами да добывать сведения для выступлений на кружках через землевольцев.

Как-то вечером, возвращаясь домой, Степан столкнулся на мосту с человеком, которого хорошо знал по рабочим кружкам и с которым даже однажды спорил. Но человек этот был закутан башлыком, из-под которого смотрели лишь острые, глубоко спрятанные глаза. «Он или не он?» — подумал Степан, остановившись напротив.

Человек усмехнулся в усы:

— Не узнаешь, Халтурин? Я же Кравчинский! — и протянул руку.

— Здорово, Сергей! Я теперь не Халтурин, а бахмутский мещанин Королев.

— Мещанин? — захохотал Кравчинский. — Похож! Честное слово, похож! За что же тебя, Степан, из рабочих-то — в мещане?

— Так получилось…

— Впрочем, я помню, помню. У нас тебе писали этот «вид на жительство».

— Как, разве ты в «Земле и воле»?

— Да. Знаешь о процессе?

— Как же не знать, да попасть туда не могу.

— А ты где обитаешь?

— На вагоностроительном, Пресняков помог устроиться.

— Пресняков? Ты давно не слышал о нем?

— Давно. Он от нас ушел и словно пропал…

— Пресняков создал группу отважных, чтоб защищать революционеров от провокаторов. Это он убил шпиона Шарашкина.

— Неужели?

— Да. Но недавно его выследили и схватили.

— Андрея? Что ты?.. Я не знал…

— Держись на заводе, Степан. Это важно! Слышал о ваших кружках… Надо бы там рассказать о процессе.

Кравчинский засунул руку в карман и достал печатную карточку.

— Вот держи пропуск.

— Правда? А где взял?

— Сами отпечатали. Точная копия — не бойся.

— Спасибо, Сергей!

— Только когда пойдешь, приоденься и эту хламиду смени. Там, брат, отборная публика.

— Понимаю.

— Ну, будь здоров! Смотри, на суде ни с кем ни слова, ни кивка! Полно шпионов…

Они попрощались за руку и разошлись. Степан шел, сжимая кулаки: «Эх, Андрей, Андрей… Как же это ты промахнулся…»

6

Степану удалось отпроситься на заводе только на третий день, и то лишь после обеда. Зал суда был переполнен. В проходах и у дверей — стояли. Степан протиснулся к стене. Благодаря высокому росту он видел сидевших за массивным столом, под портретом царя, судей и находившихся за барьером подсудимых.

Первоприсутствующий, тучный сенатор, в шитом золотом мундире, монотонно допрашивал кого-то из свидетелей. Видно было, что ему и публике надоели эти утомительные однообразные вопросы. Все в зале, особенно женщины, жаждали увидеть отважных и дерзких революционеров, услышать смелые речи. Но так как этого не было, многие скучали, зевали, разговаривали друг с другом. Степан вначале чутко вслушивался в то, что говорил допрашиваемый свидетель из крестьян. Но тот повторял, очевидно, уже давно сказанное и написанное им очень невнятно и глухо. Степан, перестав слушать, рассматривал подсудимых.

Многие из них заросли бородами и выглядели угрюмо. Они тоже устали и больше перешептывались, чем слушали свидетеля, или писали что-то в свои книжечки.

Степан переводил взгляд с одного на другого. Вот, блеснув стеклышками очков, в его сторону посмотрел узколицый человек с бритым лицом, с пышной рыжей шевелюрой. Степан вздрогнул, узнав пропагандиста из землевольцев, которого слышал на одном из тайных собраний на Выборгской стороне. Потом его взгляд скользнул по второму ряду, и вдруг в углу Степан увидел коротко постриженную девушку, с челкой на лбу, в накинутом на плечи пуховом платке. Девушка сидела задумавшись, опустив глаза. Ее миловидное, с тонкими бровями лицо показалось Степану очень знакомым. Он слегка привстал на цыпочки, чтоб лучше ее рассмотреть. В это мгновенье, словно почувствовав, что ее кто-то рассматривает, девушка приподняла голову и взглянула прямо на Степана серыми, немного пугливыми глазами. По ее лицу скользнула легкая тень улыбки.

«Узнала, — радостно подумал Степан, — узнала! Это она, Анна Васильевна! Та самая учительница, которую я видел в Орлове, на берегу Вятки… И последний раз, когда ее увозили жандармы… Милая! Так вот где мы встретились!..»

— Подсудимый…ин, — объявил первоприсутствующий.

Степан не расслышал фамилию, но увидел, как вышел к барьеру стройный молодой человек с темной бородкой. Отведя рукой сползающие на высокий лоб длинные волосы, он стал громко и спокойно отвечать на вопросы.

— Так-с… А теперь, что вы можете сообщить по делу? — спросил первоприсутствующий, когда опрос был окончен.

Подсудимый осмотрел сидящих в первых рядах важных сановников и дам, прошелся взглядом по стоявшим в проходах студентам и разночинцам и, гордо вскинув голову, заговорил дерзко, язвительно:

— Я могу сообщить всем присутствующим здесь, что уже три года содержусь в тюрьме незаконно, без всяких к тому оснований, как и подавляющее большинство моих товарищей. Это произвол!

Первоприсутствующий зазвонил. Но обвиняемый, еще более повысив голос и заглушая звонок, продолжал:

— Еще я могу сообщить, что заседающее здесь Особое присутствие Сената считаю неправомочным судить нас, представителей народа. Потому что все вы — продажные царедворцы, жалкие полицейские, судейские лакеи, готовые сделать все, что вам прикажут.

— Прекратите! — закричал первоприсутствующий. — Я лишаю вас слова.

— Мы, революционеры, — против рабства, тирании и пресмыкательства. Мы за свободу народа!

— Молчать! Уведите его! — орал первоприсутствующий.

Жандармы схватили подсудимого, зажали ему рот, поволокли.

— Это произвол! — крикнул кто-то из подсудимых. — Долой Шемякин суд! Долой!

Судебный пристав бросился к барьеру, что-то крича.

Первоприсутствующий яростно зазвонил в колокольчик и объявил заседание закрытым…

Степан вышел из здания суда возбужденный и радостный. Он не стал дожидаться конки и пошел пешком.

«Какой молодец, какой отважный!» — думал он об обвиняемом, а из темноты смотрели на него слегка пугливые, серые, ласковые глаза…

7

7 декабря Степан вернулся с работы взволнованный, и только разделся — в дверь постучали.

Привыкший к осторожности, Степан открыл сам и увидел Запыхавшегося бородатого человека, с небольшими острыми глазками, которого не раз видел, слушал на рабочих кружках и знал как Козлова.

— Извини, Халтурин, дело неотложное, поэтому и пришел.

— Проходи, Козлов.

— Товарищи дали твой адрес!.. Беда… На патронном произошел взрыв — несколько рабочих убито, трое тяжело ранено.

— Я уже знаю. Собираюсь ехать… Тебе кто сказал?

— Прибежал посыльный из рабочего кружка. Случайно нашел меня. Рабочие возмущены и собираются бастовать.

— Почему взрыв произошел, не знаешь?

— Говорят, из-за недосмотра начальства.

— Надо ехать, и как можно быстрей, — решительно сказал Степан. — Беги, Козлов, на улицу и постарайся поймать извозчика. Я сейчас выйду.

На улице начиналась метель, а завод находился далеко, на Васильевском острове. Но извозчик попал разбитной, шустрый, и так как ему посулили «на 186 водку», помчал во весь дух…

Несмотря на метель, у патронного, у самой проходной, смутно вырисовываясь во мгле, толпились люди, слышались возбужденные голоса.

Степан и Козлов выскочили из санок и, велев извозчику ждать, пошли к проходной.

— Я тут, у забора, стану, — крикнул вдогонку извозчик и развернул санки.

Степан и Козлов, пройдя мимо собравшихся, повернули к конторе, а потом незаметно подошли к толпе.

— А я говорю, эти двое при смерти, — кричал кто-то простуженным голосом.

— Да и третий, обожженный весь — едва ли спасут, — угрюмо проговорил кто-то.

— И на первом этаже много обожженных и покалеченных. Два фельдшера перевязывали и не могли управиться, — пояснил простуженный голос.

Степан из-за чьей-то широкой спины спросил как бы между прочим:

— А из-за чего произошел взрыв-то?

Широкая спина повернулась, и перед Степаном блеснули медные пуговицы:

— Из-за чего? А тебе зачем знать? Ты кто таков?

— Не ваше дело… рабочий.

— Пастухов! Големба! Сюда! — закричал околоточный и, достав свисток, пронзительно засвистел.

Из мглы выросли сразу трое:

— Слушаем, ваше благородие.

— Вот эти двое, что прикатили на извозчике, — социалисты. Взять их!

— Погодь малость! — зычно пробасил вышедший из толпы богатырь и поднес к носу околоточного увесистый кулак. Толпа сомкнулась вокруг городовых.

— Как? Угрожать?! — закричал околоточный.

— Я говорю, погодь! — более грозно повторил богатырь и так рванул околоточного за борт шинели, что посыпались пуговицы.

— Я… я выполняю свой долг, — дрогнувшим голосом забормотал околоточный.

— Мы тебе пропишем долг, сукину сыну. Мы с тобой за все рассчитаемся… и за убитых товарищей тоже… Поезжайте, ребята!

Из толпы выскочил шустрый, небольшой человек в полушубке и побежал к участку, но за ним бросились сразу трое и поймали его.

Степан тихонько толкнул Козлова, кивнул в сторону извозчика:

— Спасибо, друзья! Спасибо! — сказал Козлов и они побежали к извозчику, сели в сани. Тотчас в сани вскочил незнакомый молодой рабочий. Молча пожал руку Степану и Козлову.

— Давай, милый, к Екатерининской больнице, — шепнул он извозчику. — Это рядом.

Сани скрипнули и понеслись. Было слышно, как шумит метель и как у проходной грозно гудит толпа рабочих.

У больницы, в свете тусклого фонаря тоже толпились рабочие — друзья и родственники погибших и пострадавших. Ждали, пока из хирургического отделения вернутся «ходоки», посланные узнать, есть ли надежда на исцеление обожженных взрывом.

Молодой рабочий в надвинутой на самые глаза ушанке, что приехал со Степаном и Козловым, велел им ждать в санях, а сам подошел к толпе и долго шептался с двумя парнями.

Потом все трое подошли ближе к саням, крикнули Степана. Степан подошел, поздоровался за руку.

— Друзья! Мы, рабочие вагоностроительного, всем сердцем с вами. Душевно сочувствуем вашему горю.

— Спасибо! Вот помогли бы нам листовку отбить. Хоронить собираемся послезавтра.

— Времени, правда, мало, но можно попробовать. Я это возьму на себя. Только кто бы помог описать все, что было?

— Мы набросали тут, да не знаем… Надо бы кому из студентов показать.

— Я свяжусь с землевольцами — они помогут. Дайте надежного человека, который бы все мог рассказать.

— А вот Кирюха, что с вами ехал, — самый подходящий. Он человек верный и все может обрисовать…

— Ну что, Кирилл, едем? — спросил Степан.

— Раз посылают товарищи, я хоть в огонь готов!

— Тогда условимся так: Кирилл вас известит, где и как надо будет взять листовку. Через него и держите связь. А на похороны придут рабочие со многих заводов. Похороны должны вылиться в новую рабочую демонстрацию. Поднимайте своих, ребята!

Степан пожал руки рабочим и вместе с Кирюхой пошел к саням, где дожидался Козлов.

— Ну что? — шепотом спросил Козлов, выбирая снег из бороды.

— Нужно срочно отпечатать листовку. Она составлена.

— Тогда поехали к Жоржу, — шепнул Козлов. Степан понимающе кивнул и крикнул кучеру:

— На Петербургскую сторону, любезный!.. «Жоржем» среди пропагандистов звали студента Горного института Георгия Плеханова, с которым Козлов был знаком. Да и Степан помнил его — оратора на демонстрации у Казанского собора.

С извозчиком расплатились, не доезжая до дома двух кварталов, и пошли пешком.

Как ни отряхивались у подъезда, в квартиру вошли завьюженные.

Плеханов, вышедший на условный звонок сам, всматривался, недоумевая.

И лишь когда Козлов снял свою мохнатую, белую от снега шапку, он радостно улыбнулся, стал пожимать гостям руки, провел к себе в комнату.

Гости разделись.

Плеханов внимательно посмотрел на Степана.

— С вами мы, кажется, встречались! Лицо очень знакомое.

— Я был на демонстрации у Казанского собора.

— Вдвоем с Пресняковым?

— С ним.

— Отлично помню. Рад познакомиться поближе.

— Халтурин! — протягивая руку, отрекомендовался Степан.

— Знаю. Много слышал о вас от рабочих, — пожимая ему руку, приветливо сказал Плеханов. — А вы? — спросил он, рассматривая молодого рабочего.

— Я с патронного, Кирилл Зуев.

— Отлично! Прошу к столу, господа. Самовар только поспел.

— Спасибо!.. Но у нас дело неотложное, — заговорил Козлов. — На патронном большое несчастье. Произошел взрыв.

— Взрыв! Есть жертвы?

— Шестеро, — вздохнул Кирюха. — И покалечило многих.

— Какое несчастье! Отчего же это произошло?

— Начальство… не доглядело, говорят…

— Рабочие хотели бы ко дню похорон отпечатать листовку, — заговорил Степан, — и похороны превратить в демонстрацию протеста.

— Правильно. Наши землевольцы поддержат. Думаю, что и листовку сумеем… Когда похороны?

— Послезавтра.

— Так… Надо подумать над текстом.

— Наши сами написали, да боятся, что не совсем грамотно, — сказал Кирюха.

— А ну-ка, покажите, — Плеханов развернул лист бумаги, исписанный карандашом, крупным почерком, разгладил.

— Грейтесь чаем, друзья, ведь вы замерзли, а я пока пробегу.

Козлов разлил чай и, посматривая на Плеханова, стал согревать о стакан озябшие руки. Степан отпил несколько глотков и отодвинул стакан.

— А знаете, это неплохо! — заговорил Плеханов. — Тут есть такие сильные фразы, которые могут написать только рабочие. Хорошо. Мы лишь поправим ошибки и напечатаем в первозданном виде. Как ваше мнение, друзья? — обратился он к Козлову и Халтурину.

— За этим мы и пришли.

— Смело! Сильно! Нет, вы только послушайте: «Товарищи! Братья! Страшный взрыв на патронном убил шестерых рабочих». — Плеханов перешел на шепот и, не переводя дыхания, дочитал гневное воззвание до конца.

— Что скажете?

— Здорово, конечно! — воскликнул Козлов.

— По-моему, тоже, — согласился Степан, — может, в конце добавить несколько слов об объединении рабочих?

— Хорошо. Подумаем. Кое-что поправим. Но в общем — принять! — заключил Плеханов. — Завтра к вечеру листовка будет готова. На похороны придут наши землевольцы. Я попрошу их вооружиться, и вы скажете своим, чтобы на всякий случай взяли оружие и кастеты. Может произойти потасовка с полицией.

8

9 декабря к девяти утра у патронного завода собралась тысячная толпа. Когда подошли землевольцы и рабочие с других заводов, Кирюха, приставленный к Халтурину и Козлову, спросил:

— Не пора начинать?

Степан поглядел на толпу. Рабочие стояли в молчании. Лица их были строги и печальны.

— Как считаешь, Козлов?

— Пожалуй, пора!

— Да, вон и выборжцы подошли. Кирюха побежал к своим…

Скоро из больницы рабочие вынесли шесть гробов и венки из цветов и хвои. За ними вышли священник в желтой ризе, с причтом и родственниками погибших.

Все, кто был в толпе, несмотря на сильный мороз, сняли шапки и пропустили идущих вперед. Потом процессия двинулась к Смоленскому кладбищу. По бокам и сзади процессии, зорко озираясь, шагали полицейские с тяжелыми шашками…

На кладбище, на свежем снегу зияли бурые пасти могил. Около них лежали шесть деревянных крестов.

Когда рабочие вошли на кладбище, могилы оцепили полицейские, за ними сгрудилась огромная молчащая толпа.

— Видимо, выступать сегодня не придется, — шепнул Плеханов Халтурину.

— Да, неловко складывается… поглядим… Священник, помахивая кадилом, запел молитву.

Все, кто был близко, опять сняли шапки.

Гробы опустили в могилу. Послышались плач, стоны.

— Засыпай! — скомандовал кто-то.

Стуча о гробы, полетели мерзлые комки. Толпа молчала.

Над могилами выросли холмики бурой земли. На них положили венки. Все застыли в последнем прощании. Вдруг к могилам протиснулся рабочий и, обнажив рыжую голову, заговорил возбужденно, с дрожью в голосе:

— Братья! Мы хороним сегодня шестерых наших товарищей, убитых не турками, а попечительным начальством.

Все приподняли головы.

— Наше начальство…

— Замолчать! Я арестую! — гаркнул околоточный надзиратель, схватив говорившего за плечо.

Но толпа грозно загудела, надвинулась, смяв полицейских.

— Бей их, гадов, бей! — закричал кто-то высоким голосом.

Околоточный испугался.

— Господа! Я не могу иначе. Я отвечаю за порядок.

— Рассказывай! Закопать его, паразита, здесь надо.

— Круши гадов!

— Подождите, братцы, подождите, — выкрикнул щупленький мужичонка с лисьим лицом, пробираясь к могилам, — ведь отвечать придется. Лучше выгоним их с кладбища — спокойнее! будет.

Этот голос «благоразумия» подействовал. Толпа утихла.

— Окружай их, ребята! — раздался крик. Полицию окружили кольцом и так повели к воротам. В другой группе шел «оратор».

У ворот стояли извозчики. Рабочие бросились к ним, взяли лошадей под уздцы.

— Сажай «оратора» и айда! — раздался знакомый голос, и Кирюха, выйдя вперед, указал на рысака в яблоках.

«Оратора» посадили в сани. Двое вооруженных револьверами рабочих сели рядом.

— А ну, пошел! — крикнул Кирюха. Рысак рванулся и скоро пропал из виду…

— Что же будем делать с полицией? — спросил кто-то из рабочих.

— Все вышли с кладбища? — Все!

— Давай их туда, за решетку! — приказал Кирюха.

Толпа расступилась.

Полицию загнали за кладбищенскую ограду, ворота прикрутили проволокой.

— Ну, рассаживайтесь по саням, кому далеко.

Плеханов и его друзья-землевольцы уселись в извозчичьи сани. Степан пристроился с Козловым. Кирюха с товарищами из заводского кружка тоже уселся.

— До свидания, друзья! Глядите тут, чтоб эти дармоеды не перемахнули через ограду.

Извозчики гаркнули, и сытые лошади помчали рысью-

Когда, свернув в тихие переулки, подкатили к дому Степана, Козлов велел остановиться и отпустил извозчика.

— Ну что, Степан, каково? А?

— Третий раз рабочие не дрогнули перед полицией.

— Да, Степан, третий раз! По-моему, это хорошее предзнаменование…

— Да, конечно. Но больше меня радует то, что демонстрация на этот раз выглядела намного внушительней, чем у Казанского собора. Там собралось сотни две-три, а здесь за тысячу перевалило. Шли молча, а силища чувствовалась! Особенно на кладбище, когда зашевелились полицейские.

— Верно. Они здорово струхнули. Пристав-то как залепетал…

— Поняли, что с рабочими шутки плохи. Тем более, если они разгневаны… Я думаю, Козлов, нам и из этой демонстрации тоже следует сделать вывод.

— Какой?

— А такой, что рабочих надо объединять. Установить более тесные связи между кружками, между заводами, фабриками. Нам надо добиться, чтобы рабочие всегда стояли дружно: один за всех, все за одного!

Глава девятая

1

Судебный процесс над 193 революционерами, больше трех месяцев волновавший и будораживший Петербург, закончился 23 января 1878 года.

Ипполит Мышкин, произнесший дерзкую речь, обличающую суд и самодержавие, тот самый Мышкин, что, пробравшись в сибирскую глушь, пытался освободить Чернышевского, был осужден на десять лет каторги, как и несколько его товарищей. Многих приговорили к тюрьме, к ссылке в Сибирь, а всем оправданным надлежало немедленно покинуть Петербург.

23 января был объявлен приговор, а на другой день, как бы в ответ на это, эхом раскатился по всей России выстрел Веры Засулич, стрелявшей в петербургского градоначальника Трепова.

Студенческая молодежь бурлила, в рабочих кружках горячо обсуждались последние события.

Степану в эти дни особенно много приходилось ездить в рабочие районы, выступать на тайных сходках.

По газетам он знал, что сероглазую учительницу Анну Васильевну Якимову суд оправдал и освободил из-под стражи, но у него не было времени ее разыскать…

Он надеялся в воскресенье побывать у Плеханова и попросить его навести справки у землевольцев. И еще была надежда на Котельникова, визитную карточку которого он прятал в надежном месте. Котельников как земляк мог помочь в поисках…

В воскресенье Степан встал пораньше, сбрил густые баки и оставил небольшую бородку, чтобы меньше походить на «Халтурина». Надел новый костюм и долго топтался у зеркала, пока завязал галстук. Потом облачился в чапан, купленный кем-то из друзей на аукционе, и, взяв толстую, резную трость, вышел из дома.

Дойдя до угла, он хотел перейти на другую сторону, но дорогу преградил бородатый человек в длинной шубе на лисе, в поповской шапке, с пышными, большими, аккуратно расчесанными усами.

— Козлов? Тебя и не узнать.

— А ты какой франт! Впрочем, это очень хорошо. Так и надо.

— Куда же ты?

— К тебе.

— И опять что-нибудь неотложное?

— А ты что, на свидание собрался? — усмехнулся Козлов. — Пойдем, я на минутку.

Пришлось вернуться.

Козлов, небольшого роста, плотный, приземистый, был почти на голову ниже Степана, но в его движениях была уверенность, неторопливость, степенность. Видно было, что этот человек твердо, по-хозяйски ходит по земле. И на собраниях, как помнил Степан, он был немногословен. Однако говорил дельно, самую суть. К нему прислушивались. Чувствовалось, что он многое повидал, многое успел осмыслить.

Вот и сейчас, не спеша причесав перед зеркалом русые редеющие волосы назад и немного вбок, он прошелся гребешком по пышной бороде, подкрутил концы длинных усов и лишь тогда сел к столу.

— Ну что? Какие новости?

— Первая новость — вижу тебя наконец по-настоящему «обряженным». И шел главным образом за тем, чтобы предупредить — тебя ищут! От верных людей землевольцы узнали, что тобой интересуется шеф жандармов генерал Мезенцев.

— Ого! — усмехнулся Степан.

— Видать, ты крепко ему насолил своими выступлениями на кружках. А с ним, как ты можешь догадываться, шутки плохи.

— Так он же ищет Халтурина, а я бахмутский мещанин Королев.

— Знаешь, какие у него псы? Может, они эту хитрость уже унюхали?

— Что же делать?

— Во-первых, измени облик. То, что ты сделал, неплохо, но мало. Если хочешь оставаться в Петербурге, надо научиться гримироваться или некоторое время, пока идут аресты, пересидеть дома.

— Да как же? Ведь назревает большая забастовка на Новой бумагопрядильной?

— Знаю. Будешь помогать из укрытия. Писать листовки, беседовать с доверенными людьми, но ни в коем случае не появляйся на фабрике. Об этом я тебя прошу, Степан, от лица многих наших товарищей.

Халтурин нахмурился, встал, заходил по комнате:

«И почему Козлов держит меня дома? Ну, старше он меня, опытнее… Это, конечно. Но имею ли я право в такой момент, когда рабочие готовятся к новому выступлению, сидеть в своей конуре без всякого дела?»

Козлов исподлобья посматривал на широко шагавшего Степана, его небольшие живые глаза под тонкими бровями слегка посмеивались.

— Ты, Степан, видимо, не знаешь, что происходит в городе? После выстрела Засулич полиция остервенела.

— Все знаю.

— А я говорю, ты многого не знаешь, еще не совсем постиг конспирацию…

— Чего же, например? — спросил Степан.

— Да хотя бы того, — хитровато усмехнулся Козлов, — что я совсем и не Козлов, а Обнорский?

— Обнорский? — Степан даже остановился от изумления. — Тот самый, что жил за границей?

— Тот самый. Виктор Обнорский!

— Ну, брат, давай знакомиться заново, — тепло улыбнулся Степан и, подойдя к Обнорскому, крепко сжал протянутые ему руки.

— Ты торопился куда-то? Может, я не вовремя?

— Нет, что ты? Да ведь я же тебя разыскивал, — не отвечая ему, продолжал взволнованно Степан. — Ведь мне много рассказывали про Обнорского… Вот черт, как же я не догадывался, что ты Обнорский? Ведь ты не раз говорил, что рабочим надо объединяться… Помню, как ты поддержал создание центрального кружка и библиотеки.

— Да, Степан, это дело очень хорошее. А я за тобой давно наблюдаю. Все твои мысли, ох, как хорошо изучил! Вот и тянет меня к тебе. Тянет! Думаю, что если поладим — можем сделать большое дело для рабочего класса.

— Неужели и ты думаешь о сколачивании чисто рабочей организации?

- Думаю, Степан. Знаю, что тебе эта мысль не дает покою.

— Верно! Для начала хоть бы ядро составить из главных агитаторов заводских кружков.

— Вот и я так считаю… Однако дело серьезное и, раз у тебя что-то другое намечено, давай отложим этот разговор.

— Погоди, Виктор… Ничего, что я тебя буду так называть?

— Сам хотел об этом просить.

— Что другое может идти в сравнение с тем, о чем мы собираемся говорить? — загораясь, спросил Степан, и глаза его заблестели.

— Ладно, больше не буду. Не сердись, — примиряюще сказал Обнорский. — А кого бы ты думал, Степан, можно привлечь для начала?

— Так ведь сразу не скажешь… С Обводного канала можно бы Моисеенко, и Абраменкова тоже. С Балтийского завода — Карпова. Да мало ли хорошего народа?

— Вот ты, Степан, и прикинь, кого ты можешь рекомендовать, и я подумаю. А потом соберемся, обсудим, и разговор уже пойдет о главном: какие цели и задачи мы поставим перед собой.

— Ладно. Я подумаю, Виктор.

— Пока никому ни слова, ни полслова об этом. А когда все обдумаем, соберем товарищей и обсудим наши предложения. Согласен?

Степан подошел к Обнорскому, молча обнял его, приподнял и снова поставил на пол.

— Согласен!

2

В феврале на Новой бумагопрядильной началась стачка, охватившая около двух тысяч рабочих. А Халтурин, которого там знали и любили, сидел дома. «Сидеть дома» для революционера не значило запереться в своей комнате и никуда не выходить. Степан, под фамилией Королева, по-прежнему работал на вагоностроительном, но он дал слово друзьям не выступать на сходках и не показываться у стачечников.

Обнорский через Моисеенко знал обо всем, что происходило на фабрике и вокруг нее. Он каждый вечер бывал у Степана, советовался с ним. Они вдвоем разрабатывали планы материальной помощи бастующим рабочим, решали где, как и через кого организовать сбор пожертвований. Вместе думали над листовками, которые бы поддержали боевой дух бастующих. Иногда к Степану вместе с Обнорским приходил Абраменков с Новой бумагопрядильной и революционные активисты с других заводов. Обсуждали, как вести себя дальше, поскольку землевольцы выступали среди бастующих с призывом идти с петицией к наследнику-цесаревичу.

Халтурин был решительно против этой унизительной затеи, сводящей на нет требования бастующих. — Идите к ткачам и постарайтесь их переубедить. А если не удастся, я приду сам и открыто выступлю на рабочей сходке. Пусть меня схватят, но я не допущу, чтоб забастовка была сорвана…

Обнорский, Моисеенко, Абраменков собирали ткачей, ходили по квартирам, уговаривали отказаться от похода к наследнику и подачи петиции, но те упрямо стояли на своем. Петиция была уже составлена, о ней знали, на нее надеялись.

Рабочие называли петицию «прошением». Долго обсуждали, как его подать: через начальство или самим. Решили подавать сами. И снова возникли затруднения. Если отправиться всей фабрикой — полиция не пустит. Если послать двоих-троих — их могут схватить, и все погибнет. Было задумано собраться группами по нескольку человек в Александровском сквере, а потом всем выйти на Невский у дворца наследника и требовать, чтобы приняли прошение.

Узнав, что готовится шествие к Аничкову дворцу, Степан не смог усидеть дома и снова, одевшись купцом, отправился на Невский. Правда, он держался в стороне от толпы, но видел, как она осаждала дворец, как в легких санках примчался помощник градоначальника генерал Козлов, слышал, как он кричал на рабочих и требовал разойтись.

Народ все прибывал и скоро запрудил Невский. Стало плохо видно и слышно. Степан пробрался к зажатому толпой извозчику, встал в пустые сани, но в этот миг кто-то потянул его за рукав. Степан оглянулся — Обнорский!

— Пойдем, пойдем скорей, — зашептал тот в самое ухо. — Моисееико арестовали и увели во дворец.

Степан выпрыгнул из санок и вслед за Обнорским вошел во двор.

— Виктор, надо выступить перед народом — ведь весь Невский забит.

— Ткачи расходятся. Им объяснили, что прошение цесаревич принял, по сказал, что он ничего не может сделать.

— Я так и знал… Что же ткачи? Неужели откажутся от своих требований?

— Недостаточно пока работаем с ними. Еще незакаленный народ. Больше половины недавно приехали из деревень.

— Не надо было связываться с прошением. Это землевольцы подложили нам свинью. Это их дело! — гневно сказал Степан.

— Теперь уже нет смысла говорить об этом.

— Нет, есть смысл, — упрямо прошептал Степан. — Надо срочно создавать свою рабочую революционную организацию, с отделениями во всех крупных городах России. Мы должны сами руководить рабочими, поднимать их на борьбу с царизмом. Если нельзя мне показываться в Питере, я готов хоть завтра поехать в Москву, в Нижний, на Урал. Слышишь?

— Да, согласен, Степан. Но вначале надо выработать программу организации. Без этого ничего делать нельзя.

— Согласен. Оставайся, Виктор, здесь и понаблюдай, чем кончится сегодняшний поход, а вечером приходи — и сразу засядем!..

— А ты?

— Я попробую пробраться домой.

— Смотри, Степан! Не выкинь чего-нибудь! — пригрозил Обнорский и первый вышел на Невский, где все еще шумела толпа.

3

Стачка закончилась в марте, а в мае, уволясь с завода и взяв на всякий случай несколько адресов надежных людей у землевольцев, которые имели связи в крупных городах- России, Халтурин выехал через Москву в Нижний.

С Обнорским договорились, что тот будет вести работу в петербургских кружках, сколачивая ядро рабочей организации, а Халтурин ознакомится с жизнью и настроениями рабочих в Москве и Нижнем и постарается создать небольшие революционные отрасли (группы), которые потом вольются в единый рабочий союз.

Поезд пришел в Москву в воскресенье днем. Прямо с вокзала Халтурин поехал на извозчике на Пресню, к своим старым друзьям.

Деревянный, покосившийся дом еще больше почернел за эти годы, и с левой стороны второй этаж даже был подперт двумя врытыми в землю бревнами.

Халтурин расплатился с извозчиком. С небольшим саквояжем поднялся на второй этаж, остановился у двери, обитой мешковиной. «Может быть, уже померли старики», — подумал он и несильно, но решительно, как раньше, дернул ручку звонка.

— Открывайте, не заперто, — ответил знакомый женский голос, и у Степана отлегло от сердца. Он распахнул дверь, вошел, поставил на пол саквояж.

— Агафья Петровна! Ну вот и я! Приехал, как обещал.

— Степан Николаич, голубчик! — Агафья Петровна заторопилась к нему, обняла и поцеловала, как сына. — Ох, батюшки, вот радость! Егор! Егор Петрович! — закричала она дрогнувшим голосом. — Да иди же скорей сюда!

Слезы хлынули у нее из глаз, она уже не могла больше говорить и, взяв Степана за руку, повела в комнаты.

Егор Петрович спал в углу дивана с книгой на коленях. Звук тяжелых сапог Степана и скрип половиц разбудили его.

— Уж не померещилось ли мне? Неужели Степан? — протирая глаза, спросил он.

— Я самый! — улыбнулся Степан. — Здравствуй, Егор Петрович!

— Ты, взаправду, Степа? — Сон мгновенно слетел. Петрович бойко поднялся, обнял Степана и, тычась ему в лицо жесткими усами и бородой, заговорил:

— Приехал-таки, разбойник! А я ведь ждал тебя. Чуяло сердце, что свидимся снова. Ну садись, рассказывай, как там оно в Питере-то?..

— Спасибо! — Степан присел к столу.

— Мать! Ты бы самоварчик поставила. А?

— Сейчас, сейчас… Только мне тоже послушать охота.

— Мы подождем. Мы без тебя говорить не будем.

— Ну хорошо, коли так, я живо обернусь.

— Агафья Петровна вышла, а Егор Петрович, придвинувшись поближе к Степану, шепотом спросил:

— Как теперь тебя звать-то, Степан?

— Все так же!

— Это я на тот случай, если, скажем, полиция придет.

— А что, заглядывает она к вам?

— Пока не было случая. Однако про тебя я наслышан… Есть тут у нас один из Петербурга. Много рассказывал про тебя. Сказывал, что ты под чужим видом…

— Таиться не буду. Королев я теперь. Бахмутский мещанин, а зовут так же — Степан Николаич.

— Вот и хорошо. Переучиваться не надо. Для старухи моей облегченье… Слышно, у вас большая стачка была?

— Да и стачка, и демонстрации были. А у вас?

— Притеснять стали нашего брата, Степанушка. Сильно притесняют. Ну, народ и того — бунтовать начал… Недовольство выказывает. После того как судили Петра Алексеева с товарищами в прошлом году, на заводах стали собираться сходки, приходят ораторы из студентов… Да и свои — рабочие — тоже говорят речи… Я ведь теперь работаю на Прохоровской текстильной фабрике. Потому и наслышан о вашей бумагопрядильной.

— А тот рабочий, что про меня рассказывал, тоже столяр?

— Нет, он ткач. Человек положительный, семейный. Переселился в Москву из-за дороговизны в Питере. Меня звал квартиру ремонтировать, вот мы и разговорились.

— А как его фамилия?

— Фамилию не припомню, а зовут Иваном Васильевичем. Если желаешь, мы к нему сходим. Будет рад. Уж больно хорошо о тебе говорил.

Вошла Агафья Петровна с маленьким медным самоварчиком в руках.

Петрович вскочил, подставил поднос, начал помогать хозяйке доставать из буфета посуду, еще прошлогоднее варенье. Стали пить чай.

4

Вечером Петрович повел Степана к питерскому ткачу.

Иван Васильевич оказался высоким, худощавым человеком, с рыжеватыми усиками, свисавшими сосульками. Он сразу узнал Халтурина, приветливо поздоровался за руку.

— Рад видеть вас, Степан Николаич, но у меня полная квартира ребятишек — поговорить не дадут. Пойдемте на улицу, посидим в садике.

Он взял картуз, накинул пиджак и вышел вместе с гостями. На берегу Москвы-реки была дубовая роща. Облюбовав тихое местечко, все трое уселись на траве. Петрович вынул кисет. Закурили. Степан не курил, но за компанию тоже свернул цигарку.

— Вы откуда меня знаете, Иван Васильевич?

— А на Обводном, в кружках слыхал. Я ведь там на Новой бумагопрядильной работал. Вы меня не помните?

— Лицо очень знакомое…

— Мы же с вами вместе у Казанского собора были. Преснякова-то помните?

— Ну как же?

— А я по правую руку от него стоял.

— В желтом полушубке и треухе? Степан схватил его руку.

— Помню! Хорошо помню. Очень рад познакомиться.

— И я тоже, — улыбнулся Иван Васильевич. — Там, у Казанского собора, меня и взяли.

— И судили?

— Судили… Постановили выслать из Петербурга… Вот я и переехал в Москву.

— Понятно, — Степан, раздумывая, потеребил бородку. — Как же вы здесь обосновались?

— Ничего. Помаленьку… Бываю в кружках, но в пропагандисты не рвусь. Семья у меня — сам шестой-. Приходится жить с оглядкой.

— Значит, рабочие кружки в Москве существуют?

— Кое-где при заводах… у нас, на фабрике имеются. Если желаете— я вас познакомлю. Можно и о сходке похлопотать, чтобы вы выступили, но я на рожон не полезу, уж извините. Пока сидел в тюрьме, наши чуть с голоду не умерли. Надо вам, Степан Николаич, в ваших делах на молодежь опираться. Им это способнее.

— Верно, Степушка, — поддержал Петрович. — Иван Васильевич человек наш, но и его надо понять. Я был у него, видел. Ребятишки мал мала меньше…

— Я понимаю, конечно, — смутился Степан.:— Я и не требую ничего… Мне бы только познакомиться с рабочими-пропагандистами.

— Ладно. Вы посидите тут с Петровичем, а я схожу к «Петушку». Так мы тут одного кличем. Шустрый парень. Я его приведу, а уж он вам кого следует сам представит…

5

Пробыв в Москве недели две, Степан установил связи с рабочими кружками. «Нам надоело слушать путаные речи народников, — в один голос говорили кружковцы-москвичи, — мы хотим объединиться в свою рабочую партию, которая боролась бы за наши права, за улучшение жизни рабочих».

Нашлись верные, закаленные борьбой пропагандисты-рабочие, которые хоть завтра были готовы вступить в свой рабочий союз…

В Нижний Халтурин приехал окрыленный. Он был уверен, что там тоже есть рабочие кружки и с ними не трудно будет связаться.

Оставив саквояж на вокзале, он пошел разыскивать квартиру Харлампия Власовича Поддубенского, адрес которого ему дали землевольцы.

Харлампий Власович — голубоглазый, взлохмаченный юноша, с подрагивающей губой, сам отворил дверь и, бегло взглянув на Халтурина, скромно отрекомендовавшегося, сказал:

— Проходите!

Степан разделся.

— Вы привезли привет от петербуржцев? Спасибо! Здесь тоже имеются люди наших взглядов и по воскресеньям собираются у меня. Милости прошу и вас.

— Спасибо!

— Надолго ли? И что собираетесь делать? — немного помолчав, спросил Поддубенский.

— Еще не знаю… Хотел поработать на заводе… познакомиться с кружками.

— Тогда езжайте в Сормово. Это верст десять от города.

— Вы не знакомы с кружковцами?

— Нет, не знаком. Я ведь студент и здесь на каникулах у мамы… Но наши там бывают. Вы приходите в воскресенье — я вас познакомлю.

Степан поблагодарил и поднялся.

— Позвольте, куда же вы?

— На завод.

— Может, останетесь обедать?

— Нет, благодарствую.

— Помилуйте, да вам, наверное, и остановиться-то негде? Не обращайте внимания, что я немного покрикиваю, это у меня от нервов. Я всем сердцем к вашим услугам и рад всячески помочь… Может, денег вам одолжить?

— Спасибо! У меня есть.

— Погодите. У меня тетушка в Сормове. Я могу ей написать… А то оставайтесь у меня, — разволновался Поддубинский. — Вы бог знает что можете подумать…

— Я приду в воскресенье, Харлампий Власович, — как можно приветливее сказал Степан. — Благодарю вас за заботу и совет.

— Да какой совет! Помилуйте… А уж если не устроитесь там — берите извозчика и приезжайте хоть в ночь, хоть за полночь… Я всегда рад принять товарища по борьбе.

— Благодарю, Харлампий Власович, — Халтурин откланялся и поспешил уйти…

Лето только начиналось, но в Нижнем уже развернулась подготовка к ярмарке. Идя в город, Степан видел нескончаемый поток ломовых подвод у грузовых пристаней. В Канавино везли тес, мешки с цементом, бочки с известкой и алебастром. В городе спешно красились крыши домов, обновлялись и «освежались» фасады. Улицы были забиты людьми, куда-то спешившими, озабоченными.

«Наверное, как и в первый мой приезд, гостиницы и постоялые дворы забиты, — подумал Степан, — да и рискованно мне туда соваться… Поеду-ка прямо в Сормово. Справка об увольнении с вагоностроительного в Москве у меня с собой — толкнусь прямо в контору. Может, определюсь столяром…»

С наступлением тепла на вагоностроительном заводе Бериардаки расширялись работы по заготовке вагонных щитов. Столяры были нужны. Халтурина приняли охотно. Однако сказали: жилье ищите сами.

В Сормове — в старинном волжском селе и разросшемся вокруг него рабочем поселке у Степана не было ни одной знакомой души. А уж солнце начинало спускаться к далекому лесу. «Ладно, обойду несколько улиц, — решил Степан, — а если никто не пустит — поеду к Поддубенскому».

Он останавливал прохожих, стучался в дома. Все отвечали одно: «Нет, милый человек, сами живем в тесноте». Уже стало смеркаться, когда Степан, устав от поисков, присел на скамейку у палисадника, огораживавшего высокий пятистенок.

Сидевшая у окна дородная молодая женщина взглянула на него с любопытством. Потом отошла от окна и скоро снова появилась в накинутой на плечи кашмирской шали:

— Молодой человек, вы не фатеру ли ищете? Степан встал, поздоровался.

— Комнату бы снял, если окажется… Женщина зарделась. Высокий и статный, Степан ей показался красавцем.

— А вы холостой или женатый?

— Холостой.

— А откуда приехали?

— Из Петербурга.

— Неужели? И что же, на завод нанимаетесь?

— Да. Я столяр-краснодеревец. Буду работать на отделке классных вагонов.

— Вон что! Значит, вас из Петербурга выписали? — удивленно спросила женщина, любуясь Степаном.

— Вроде бы выписали, — усмехнулся Степан.

— Есть у нас хорошая комната… квартировал один инженер, — бойко заговорила хозяйка, — мы, правда, не сдаем, но для хорошего человека можно и потесниться. Вы заходите.

Степан вошел в дом. В маленькой темной прихожей остановился. Налево была дверь в просторную кухню, направо — в маленькую комнату, прямо — в большую, где сидела хозяйка.

— Сюда, в залу проходите, — пригласила хозяйка и встала навстречу гостю. Она была довольно высокого роста, статная, и полнота не портила ее.

— Вот тут мы и живем, — повела она рукой. — Правда, самого-то сейчас нет дома — уехал с купцами, ну, да это и лучше. Без него-то мы скорее сговоримся.

«Бойкая бабенка», — подумал Степан, оглядывая исправную обстановку и самую хозяйку.

— А муж у вас тоже по торговой части?

— Нет, он у нас лихач… извозчик… рысака держит.

— Что же, доходное это дело?

— Когда ярмарка — при деньгах живей… Только хлопотно… Другой раз пропадает ночами.

«Ну тебе, голубушка, наверное, это и на руку», — подумал Степан и тут же спросил:

— А большая семья у вас?

— Дочка с сыном, да бабушка… Они больше тут, в зале пребывают. А вам, если поглянется, вот эту комнату можем сдать. Пойдемте посмотрим.

— Да я уж заглянул, комната хорошая.

— Если желаете — можно и столоваться у нас.

— Это бы лучше. А какова цена?

— Больше других не возьмем, — улыбнулась хозяйка. — Вас как звать-то величать?

— Степан Николаевич.

— А меня — Олимпиада Егоровна, — она церемонно протянула руку, — будем знакомы.

Вошла старушка.

— Вот, маменька, постояльца бог послал в Васину комнатку.

Старуха острыми глазками окинула гостя и, видимо, осталась довольна.

— Что ж, милости просим…

— Так вы оставайтесь ночевать, Степан Николаич, а завтра с Митричем, то есть с моим мужем, съездите за вещами.

— Благодарствую, Олимпиада Егоровна. Может, вам задаток дать?

— Да что вы, Степан Николаич? За кого же вы нас принимаете? Маманя, ты слышишь?.. Нет, никаких задатков нам не надо, а пойдемте-ка лучше ужинать.

6

Ночью Степан слышал, как приехавший хозяин распрягал лошадь, а потом ужинал в кухне.

— Опять явился со вторыми петухами, — выговаривала ему жена, — и винищем разит, как из бочки.

— Самую малость перехватил, чтобы не уснуть на козлах.

— Ладно уж, молчи… чужой человек у нас.

— А кто это?

— Мы с маманей постояльца пустили в Васину комнату. Из Петербурга вызван на завод — мастер по отделке классных вагонов. Человек тихий, степенный.

— А на чем сторговались?

— Не твое дело. Эти деньги пойдут мне на наряды. Слышишь?

— Да я ничего. Я только хотел…

— Завтра съездишь с ним в город за вещами. Понял? Ну и все! Ложись спать…

Утром Степан познакомился с хозяином — безбородым рыжим увальнем. Съездил с ним в город, а днем сходил на завод — оформился на работу в деревообделочную мастерскую столяром.

Со следующего дня для него началась трудовая жизнь в Сормове. Он хотел получше присмотреться к жизни сормовских рабочих и установить с ними крепкую дружбу.

7

Степан обладал редкой способностью быстро и крепко сходиться с людьми. В нем было какое-то особенное обаяние. К нему тянулись и молодые, и пожилые, и совсем юнцы. Он со всеми был добр, для каждого находил задушевные слова.

Не прошло и месяца, как его уже хорошо знали на заводе.

Чувствуя, что к нему, как к новенькому, зорко присматривается начальство, Степан не выражал открыто своего недовольства заводскими порядками, а если и случалось бывать на сходках, больше слушал и приглядывался.

Скоро в глазах начальства за ним укрепилась репутация хорошего, честного мастера. Рабочие же понемногу начали замечать, что он «свой человек» и что оказался он здесь, в Сормове, далеко не случайно. Через него стали попадать на завод запрещенные книжки, и, бывая на сходках, он иногда высказывал мысли, которые другие таили в себе. За два месяца Степан уже хорошо узнал многих кружковцев и некоторым из них рассказал о предстоящем деле.

— Что ж, начинайте там, в Питере, а мы поддержим, — был единодушный ответ сормовичей.

Степан радовался, что в Сормове сколачивается хорошая революционная группа рабочих, которая вольется в союз, и решил, что теперь имеет право немного отвлечься от своих дел и побывать у Поддубенского.

В субботу он отпросился пораньше. Навстречу ему, длинной вагонной мастерской, шли две стружечницы в серых фартуках и брезентовых рукавицах. Они несли носилки со стружками. Идущая сзади молодая девушка, повязанная пестрой косынкой, показалась ему знакомой. Она неожиданно взглянула на Степана большими серыми, немного пугливыми глазами и тотчас потупилась.

В этот миг из прохода вынырнул тучный усатый мастер и вдруг обхватил девушку сзади.

Девушка вскрикнула и бросила носилки.

— Чего орешь! — прикрикнул мастер и тут же от резкого удара Степана рухнул посреди прохода.

— Вот это вдарил! — крикнул молодой сборщик. — Это по-нашему.

Девушка взглянула на Степана испуганно и благодарно.

— Как ты посмел, сволочь! — поднимаясь и сплевывая кровь, злобно зарычал мастер, сжимая кулаки и надвигаясь на Степана.

— Тебе мало, поганый хряк? Если тронешь еще — убью! — Степан так взглянул, что мастер попятился. — Идите, девушки! Больше он не посмеет.

Стружечницы взяли носилки и пошли. Степан стоял неподвижно, поглядывая то на них, то на мастера, который, чертыхаясь, побежал жаловаться начальству.

Когда он скрылся в боковом проходе, Степан, провожаемый одобрительными взглядами, направился к выходу.

Он был недоволен тем, что не сумел сдержать себя, и необыкновенно рад, что, наконец, встретил ту самую девушку, которая ему столько снилась ночами. «Но как она из учительницы превратилась в стружечницу? Неужели, как и я, ведет здесь пропаганду? Да, тут загадка… Надо вести себя тонко. Ведь она виду не подала, что узнала меня…»

8

— Ах, Степан Николаич! Слава богу, что вы объявились, — пожимая ему руку, взволнованно заговорил Поддубенский, — а уж я не знал, что и подумать… Полагал, что вас арестовали.

— Нет, это еще впереди, — улыбнулся Степан, — просто некогда было вас навестить.

— Пожалуйста, проходите… а у нас гость из Питера… Наверное, вы узнаете друг друга.

Степан, войдя в большую комнату, молча поклонился сидевшему за столом молодому человеку в тонких очках, обросшему пушистой бородкой, с густыми, зачесанными назад волосами над высоким лбом.

Тот ответил на поклон и, поднявшись, протянул руку:

— Оба мы давно знаем друг друга, но для верности давайте познакомимся — я Морозов!

— Да, да. Теперь я вас узнал… Халтурин! Крепкое рукопожатие. Приветливые взгляды.

И они, как старые товарищи, вместе садятся на диван.

— Отлично! Я рад. Мы ведь слышали друг о друге. Нам будет легче договориться. Я надеюсь, Степан Николаич, что вы не откажетесь оказать нам помощь в трудном, но очень благородном деле.

— А что за дело? — спросил Степан, дождавшись, когда Поддубенский присядет к столу.

— Мы задумали спасти товарищей, осужденных на каторгу.

— Разве они здесь? — спросил Степан. Раздался звонок.

— Минуточку, это она! — сказал Поддубенский, вставая. — Прошу извинить.

Он вышел и, через несколько минут войдя, торжественно объявил:

— Вот и наша подвижница явилась!

В дверях, как в широкой раме, замерла стройная девушка, с волнистой челкой на лбу, устремив на Степана взгляд больших серых глаз.

— Вы знакомы? — спросил хозяин.

— Мы видели друг друга мимолетно раза два-три, но еще не знакомы, — сказала девушка.

— Теперь вы можете не только познакомиться, — улыбнулся Морозов, — но и вдоволь насмотреться друг на друга. Разреши представить тебе, Аннушка, нашего товарища по борьбе — Степана Николаевича Халтурина.

— Вы Халтурин? — переспросила девушка удивленно и протянула ему руку.

— Да, — смущенно сказал Степан.

— Очень рада! Якимова!.. Никогда бы не подумала, что мой избавитель — Халтурин.

— Ну-ка, ну-ка, что за романтическая история приключилась с тобой, Аннушка? — спросил Морозов.

— Сегодня на заводе, когда мы несли носилки со стружками, меня схватил мастер… Откуда ни возьмись вырос этот молодец и так трахнул мастера, что тот упал.

— Так и состоялась ваша встреча? Оригинально! — захохотал Морозов.

— Спасибо, Степан Николаич, что вы проучили наглеца! — воскликнул Поддубенский. — Однако это может кончиться плохо.

— Я ему пригрозил. Едва ли пойдет жаловаться.

— Может пойти в полицию и наговорить, что вы агитируете.

— Ладно, друзья, мы этот случай обсудим потом, — вмешался Морозов, — а теперь поговорим о главном… Арестованных в Нижнем пока нет, но их должны привезти. Отсюда, очевидно, повезут пароходом. Мы должны проследить, когда их поведут с вокзала на пристань, и по дороге — отбить. Обычно это делается ночью или рано утром. Вот я и хотел просить вас, Степан Николаич, помочь нам в этом деле.

Степан задумался. Он сделал то, ради чего приезжал в Нижний, и, казалось бы, мог теперь распорядиться собой. Однако создание рабочего союза только начиналось, и он чувствовал, что не имел права участвовать в рискованных делах. Но и отказать товарищам по борьбе в спасении осужденных на каторгу он не мог. Его бы сочли трусом. А она, Анна Васильевна? Что бы подумала она?

— Вы связаны каким-то другим делом? — спросил Морозов.

— Нет. Свои дела я уже окончил, — твердо сказал Степан, — и охотно буду помогать вам.

— Браво! — крикнул Морозов. — От Халтурина и нельзя было ждать другого ответа.

— Тогда, друзья, мы должны обсудить со Степаном Николаичем наш план.

— А я бы предложил немного подкрепиться и выпить чаю, — сказал хозяин, — Анна Васильевна и Степан Николаевич, видимо, прямо с завода.

— Это верно, — поддержала Якимова. — Я голодна.

— Тогда прошу всех в столовую! — пригласил хозяин.

9

План нападения на конвойных был хорош своей внезапностью. Мгновенные действия должны были ошеломить конвойных и обеспечить успех дела.

Договорились, что Степану не следует являться на завод, чтоб не подвергать риску себя и задуманное дело, а после побега товарищей — скрыться вместе с ними.

Якимова же должна была прийти на работу как обычно и проследить, какие шаги против Степана предпримет начальство. Если ее спросят, она должна будет сказать, что видела этого человека впервые.

Договорились, что Степан отвезет Анну Васильевну на извозчике в Сормово и сам останется там. В случае прибытия осужденных его должен будет известить Поддубенский.

Когда прощались, Морозов подал Степану револьвер:

— Возьмите на всякий случай. Поедете ночью — мало ли что… Да и вообще — штука полезная.

— Спасибо! Буду привыкать…

На улице было темно.

— Можно, Анна Васильевна, я возьму вас под руку? — смущенно спросил Степан.

— Да, конечно… я боюсь оступиться.

К площади, где стояли извозчики, шли неторопливо. Степан был счастлив, что, наконец, шел рядом с той девушкой, о которой когда-то грезил. Сердце вдруг заявило о себе. В голосе, во всех движениях его сквозила радость.

— Вы помните, Анна Васильевна, Орлов? Старые липы и обрыв над рекой?

— Да, да. Неужели это были вы? Такой юный, в вышитой рубашке?..

— Да… Мне хотелось с вами заговорить, но я боялся и не умел…

— Я учительствовала в селе Камешницком.

— Знаю, это недалеко…

— А когда меня везли жандармы — вы испугались?

— Нет! Я готов был гнаться за ними… Я потом искал вас в Вятке и здесь, в Нижнем… и вдруг увидел на суде, в Питере.

— Да, да. Я вас узнала… Меня же выпустили. Я жила в Петербурге… Потом поехала домой и оттуда — в Тверь.

— И были там?

— Нет. С двумя подругами под видом богомолок дошла пешком до Нижнего и поступила чернорабочей на завод.

— Зачем же так?

— Хотела узнать, как живут простые люди.

— Натерпелись, наверное?

— Да, было всего…

— Эй, извозчик! — закричал Степан, увидев проезжавшую мимо коляску.

— Куда изволите?

— В Сормово!

— Целковый дадите?

— Ладно. Только побыстрей.

— Слушаюсь, ваше степенство! Садитесь! Халтурин помог Якимовой сесть. Вскочил сам.

— Но, но! Пошел… — крикнул извозчик.

Мягко покачиваясь в рессорной коляске, Степан и Анна Васильевна опять заговорили о Вятке, об общих знакомых.

Из-за туч показалась луна, осветила матовым светом сонную гладь Волги, далекие луга и леса.

— Смотрите, — как у нас, на Вятке, — шепотом сказал Степан.

— Да, хороши наши места, — задумчиво согласилась Якимова, — но, видно, мы простились с ними навсегда…

Степан вздохнул.

— А вы долго еще проживете в Нижнем?

— Не знаю… Вот сделаем дело — может, сразу же уеду.

— Куда? В Питер?

— Конечно.

Степан помолчал. Не знал, о чем говорить.

— А вы, Степан Николаич?

— Я тоже в Питер. Там ждут друзья. Рабочие должны готовиться к большим боям.

— Разве только рабочие?

— Рабочие пуще всего. Им труднее живется.

— А у вас здесь среди рабочих есть друзья?

— Есть, — Степан перешел на шепот. — Знаете Хохлова в вагонной?

— Знаю.

— Это верный парень. Если что захотите передать мне — скажите ему.

— Хорошо.

— Ну вот и Сормово. Куда прикажете? — спросил извозчик.

— Теперь дойдем. Тут рядом, — сказала Анна Васильевна.

Степан отпустил извозчика…

У ветхого, вросшего в землю домика остановились.

— Вот я и дома.

Степан сжал в своей большой руке маленькую прохладную девичью руку.

— До свиданья, Анна Васильевна! Если мастер еще что вздумает — дайте мне знать.

— Прощайте, мой милый рыцарь! — улыбнулась Анна Васильевна и скрылась в сенях…

Днем, когда Степан, сидя у зеркала, подстригал свою бородку, появился Поддубенский.

— Что, уже пора? — протягивая ему руку, спросил Степан.

— Запоздали мы, Степан Николаич. Оказалось, что арестованных провезли через Нижний две недели назад.

— Что вы? Как же?

— Не знаю… А что у вас?

В стекло стукнулся комочек глины. Степан выглянул и, увидев Хохлова, поманил его во двор.

Тот вошел, пугливо озираясь. Степан вышел к нему.

— Ты что пришел, Семен?

— Беда, Степан Николаич. Наехала полиция — ищут тебя по всем цехам. Мне стружечница сказала, чтоб предупредил.

— Спасибо, друг. Иди и попробуй обмануть полицию. Скажи, что видел меня на заводе.

— Понял. Бегу!..

Поддубенский, наблюдавший за улицей, обернулся к вошедшему Степану.

— Ищут?

— Да.

— Я так и знал, поэтому не отпустил извозчика. Берите свои вещи и едем!

Дома была лишь старуха.

Степан отдал ей причитавшиеся с него деньги и сказал, что срочно уезжает в Арзамас.

— С богом, голубчик! А вернешься ли?

— Не знаю… Сердечный привет от меня дочке и зятю.

— Да уж передам, не забуду… Поддубенский, выйдя первым, осмотрел улицу и подал знак Степану. Через минуту быстрая лошадь уже несла их к городу…

Глава десятая

1

Прямо с вокзала Степан отправился к Обнорскому и застал его дома. Обнорский сам открыл дверь.

— Степан! Дружище! Как ты вовремя! Здравствуй!

Обнорский провел его в комнату, указал на стол, заваленный бумагами и книгами.

— Видишь, мучаюсь над программой… Ты, должно быть, почувствовал, потому и сорвался?

— Я бежал… За мной пришла полиция.

— Неужели выследили?

— Нет, не сдержался и ударил мастера.

— Это мальчишество, Степан. Такой выходки от тебя не ожидал, — рассердился Обнорский.

— Там одна девушка, судившаяся по Большому процессу, работала. Так мастер, негодяй, полез к ней…

— Уж не та ли учительница, про которую ты рассказывал?

— Она.

— Вот что… И здорово ты его?

— Подходяще… Да… не сдержался…

— Нехорошо… Ну это не самое худшее… А связи завел?

— Еще какие! И там, и в Москве — народ отменный!

— Молодцом, Степан. Это главнее всего… А чего с чемоданом притащился?

— Боюсь, что полиция дала знать в Москву, ведь паспорт мой там остался. Может, уже приходили или караулят…

— Как же, будет полиция из-за какого-то поганого мастера копья ломать. Ей сейчас не до этого.

— А что случилось?

— Землевольцы шефа жандармов, генерала Мезенцева ухлопали. В центре Петербурга, на Итальянской улице, среди бела дня. Закололи кинжалом на глазах у публики и скрылись.

— Вот это герои! — восторженно воскликнул Степан. — Кто же отличился, не слышал?

— Говорят, твой друг, Кравчинский!

— Что ты? Сергей? Не ожидал… И спасся?

— Слышно, уже за границей.

— Да… Лихо! Они, оказывается, не только «агитировать» умеют! Там, в Нижнем тоже хотели сделать дело — отбить у конвоя осужденных по Большому процессу, но опоздали.

— А в Одессе устроили пальбу по полиции и тяжело поплатились… Их террористические акты, Степан, могут нам здорово навредить. Полиция озверела и хватает не только землевольцев, — но и рабочих, которые не имеют никакого отношения к их делам.

— Это плохо, Виктор/Надо нам торопиться с созданием союза. Рабочие в Москве и Нижнем поддержат.

— Вон, видишь, сколько бумаги исписал? — снова указал Обнорский на стол. — Если не очень устал — садись поближе, обсудим.

Степан снял пиджак и, расстегнув воротник клетчатой рубашки, присел к столу.

— Когда говорили с тобой, мне все казалось просто и ясно, — поправляя взбившуюся бороду, заговорил Обнорский, — а как дошло до дела — растерялся. Ведь предстояло составлять программу организации, да еще какой — первой рабочей, всероссийской!.. Страшно подумать… Надо за основу взять программы родственных революционных партий.

— Так… и что же ты сделал?

— Решил, что программа «Земли и воли», с упором на крестьянство и сельскую общину, для нас совершенно не подходит. Хотя отдельные положения и мысли ее годятся.

— Какие же мысли ты взял?

— Погоди. Не торопи. Я перечитал все, что удалось отыскать о социал-демократических партиях Запада.

— Это правильно!

— Думаю, что нам надо брать за основу Эйзенахскую программу. В ее основе — революционная борьба пролетариата.

— Я Эйзенахскую программу читал не раз. Одобряю ее в основе, но не считаю совершенной, особенно для нас, для русских рабочих. Давай-ка разберем ее по пунктам в «максимуме» и в «минимуме» и посмотрим, что годится для нас.

— Вот, вот, я этого и хотел, Степан, — обрадованно сказал Обнорский, — пройдем по всем пунктам…

— Не просто пройдем/ а будем сразу либо принимать, либо отстранять, либо писать заново. Вот, например, первый пункт: как мы относимся к существующему строю?

— Отрицательно!

Степан усмехнулся.

— Этого мало, Виктор! Над нами смеяться будут рабочие, если мы напишем «отрицательно». Тут другие слова нужны. Ну-ка, дай мне ручку.

Степан уселся поудобней, взял ручку, подвинул лист чистой бумаги и, поставив цифру один, задумался. Его размашистые брови, похожие на распростертые в полете крылья, сошлись у переносицы. На лбу выступили мелкие капельки пота.

— Что, уже взмок? — прищурившись, спросил Обнорский.

— Ничего не взмок… просто думаю, как бы покрепче выразиться. По-нашему, по-русски, по-рабочему.

Он наморщил лоб и, склонившись над столом, твердым почерком написал:

«1. Ниспровержение существующего политического и экономического строя государства как строя, крайне несправедливого».

Обнорский, привстав, заглянул через плечо Степана.

— Хорошо. Согласен. Теперешний строй надо уничтожить! Тут споров быть не может. Пошли дальше!

— Погоди, Виктор. Это ведь не дрова рубить… Я устал. Да и нет ли у тебя чего-нибудь перекусить? Я со вчерашнего вечера ничего не ел.

2

Вернувшийся из Нижнего Николай Морозов рассказал друзьям «землевольцам» о «бегстве» Халтурина из Сормова. Якимовой удалось узнать, что полиция пронюхала о связях Халтурина с рабочими кружками и что его усиленно разыскивают.

Тут же был заготовлен Халтурину новый паспорт на имя крестьянина Олонецкой губернии Степана Николаевича Батышкова, и надежный посыльный немедля отправился к Козлову (Обнорскому), чтобы через него предупредить Халтурина.

Степан, словно предчувствуя неладное, несколько ночей провел у своего друга. Правда, этого требовала увлекшая обоих работа по составлению программы союза, но в то же время Степан опасался появляться на старой квартире.

Однажды, когда уже работа над программой была закончена и они, перечитывая текст, вносили мелкие исправления, послышался условный стук в дверь.

— Кто-то из наших, — сказал Обнорский и тихонько вышел. Его не было довольно долго, и Степан заволновался. Взял начисто переписанные листы программы и спрятал их в углу, за отклеившимися обоями, стал ходить по комнате, держа правую руку в кармане, на рукоятке револьвера.

Дверь слегка скрипнула, приоткрылась — Степан метнулся в сторону. Но вошел Обнорский и, успокоительно подняв руку, притворил дверь:

— Приходил посыльный из «Земли и воли», предупредил, что тебя ищут. Вот можешь получить новый вид на жительство. Теперь ты не бахмутский мещанин, а олонецкий крестьянин Степан Батышков.

— Неужели Морозов позаботился?

— Он и Якимова.

— А что, она приехала?

— Нет, еще в Нижнем… Они и сообщили, что тебя разыскивают как политического.

Степан взял паспорт, вчитался, положил в карман.

— Ты сказал им спасибо, Виктор?

— Сказал.

— Все-таки они настоящие друзья. Правда, и я

им не отказал в помощи, когда хотели спасать каторжан.

— Неужели ты ввязался бы в перестрелку?

— Иначе нельзя… Там, как писал Некрасов, было «два человека всего мужиков-то…» Нельзя… Но, видишь, и они меня выручили. А программу где будем печатать? Опять придется идти к ним?

— Я же тебе, кажется, говорил, что ездил за границу и приобрел станок.

— Станок — это еще не типография, Виктор. Где возьмем шрифт?

— Съезжу в Москву, те же землевольцы обещали помочь…

— Видишь, опять землевольцы?

— Да разве я против них? Я против того, чтобы тебя вовлекали в рискованные затеи.

— Согласен, Виктор. Винюсь… А не послать ли кого-нибудь ко мне на квартиру за книгами и вещами?

— Что за вещи там?

— Зимнее пальто, шуба купеческая, костюм, валенки, поповская шапка.

— Теперь тебе эти наряды не потребуются, — усмехнулся Обнорский. — Ты олонецкий крестьянин и должен ходить в зипуне.

— Жалко.

— Ишь, заговорила крестьянская душа. Нет, дорогой Степушка, придется тебе со своим имуществом распрощаться. Квартира наверняка под надзором.

Он сел к столу и стал перебирать бумаги.

— А где же беловой экземпляр?

Степан прошел в угол комнаты, стал на колени и извлек из-под обоев листы аккуратно исписанной бумаги.

— Держи! Думал, полиция… долго тебя не было.

— Ишь ты какой! — Обнорский встал, обнял Степана, подвел к столу.

— Ну давай, дружище, еще раз пройдемся по чистовому.

— Давай! И просмотрим самое главное, что следует хорошо обдумать.

— Ты слушай внимательно, а я буду читать. Степан кивнул.

— «К русским рабочим!» — это заглавие. А дальше так — «Программа Северного союза русских рабочих».

— Может, все-таки написать «Всероссийского»?

— Был Южный союз в Одессе. Пусть в Питере будет Северный. Так скромнее. А объединять он будет всех. Если дело наладится — можно потом внести поправку.

— Хорошо! Читай дальше.

— «Сознавая крайне вредную сторону политического и экономического гнета, обрушивающегося на наши головы со всей силой своего неумолимого каприза, — торжественно читал Обнорский, — сознавая всю невыносимую тяжесть нашего социального положения, лишающего нас всякой возможности и надежды на сколько-нибудь сносное существование, сознавая, наконец, более невозможным сносить этот порядок вещей, грозящий нам полнейшим материальным лишением и парализацией духовных сил, мы, рабочие Петербурга, пришли к мысли об организации общерусского союза рабочих, который, сплачивая разрозненные силы городского и сельского рабочего населения и выясняя ему его собственные интересы, цели и стремления, служил бы ему достаточным оплотом в борьбе с социальным бесправием и давал бы ему ту органическую внутреннюю связь, которая необходима для успешного ведения борьбы…»

— Погоди, Виктор. Погоди! — остановил Халтурин. — Начало и конец — хорошо, а в средине больно замысловато: много иностранных слов: «парализация» и другие.

— Эти слова придают научность. Без них получится серо.

— Ладно. Пошли дальше.

— «В члены этого союза избираются исключительно только рабочие, и через лиц более или менее известных, числом не менее двух».

— Дальше.

— «Член же (союза), навлекший на. себя подозрение, изобличающее его в измене союзу, подвергается особому суду выборных».

— Правильно! — одобрил Степан.

— «Каждый член (союза) обязан вносить в общую кассу союза известную сумму…»

— Два процента от заработка! — вставил Степан.

— Нет, это может отпугнуть семейных. Давай напишем так: «сумму, определяемую на общем собрании членов». Пусть решат сами рабочие.

— Ну хороню. Согласен.

— «Делами союза заведует комитет выборных, состоящий из десяти членов, на попечении которых лежат также обязанности по кассе и библиотеке. Общие собрания членов происходят раз в месяц, где контролируется деятельность комитета и обсуждаются вопросы союза».

— Так, хорошо. Теперь давай пункты Программы.

— Первый — «ниспровержение строя» — утверждается?

— Да!

— «Свобода слова, печати, права собраний и сходок».

— Утвердить!

— «Уничтожение сыскной полиции и дел по политическим преступлениям».

— Правильно. Уничтожить!

— «Уничтожение сословных прав и преимуществ».

— Хорошо. Годится. Даешь равенство!

— «Обязательное и бесплатное обучение».

— Важно! Оставить.

— «Ограничение числа рабочих часов и запрещение детского труда».

— Важнеющее дело! Оставить!

Обнорский достал платок, отер вспотевший лоб.

— Теперь заключение:

«Рабочие, вас мы зовем теперь, к вашему голосу совести и сознанию обращаемся мы.

Великая социальная борьба уже началась, и нам нечего ждать… На нас, рабочие, лежит великое дело — дело освобождения себя и своих братьев…

Рабочие! Становитесь смело под наше знамя социального переворота, сомкнитесь в дружную братскую семью…

Мы, рабочие-организаторы Северного союза, даем вам эту руководящую идею, даем вам нравственную поддержку в сплочении интересов и, наконец, даем вам ту организацию, в которой нуждаетесь вы.

Итак, за вами, рабочие, последнее слово, от вас зависит участь великого союза и успех социальной революции в России».

— Хорошо, Виктор. Хорошо! — взволнованно и гордо воскликнул Степан. — Правда, ты пропустил тут места о крестьянских общинах и об учении Христа. А может, это и стоит вычеркнуть? Снова мысли народников.

— Нет, Степан, нельзя это вычеркивать. Мы должны думать и о крестьянстве тоже. А откуда мы,

рабочие, взялись? Большинство пришло из деревень. И пункт об «Уничтожении поземельной собственности и замене ее общинным землевладением» значит очень много.

— Пожалуй, ты прав, Виктор. Но стоит ли говорить об учении Христа?

— Стоит, Степан. Стоит. Темен еще народ, особенно фабричный. Много среди них верующих. И слова о Христе привлекут их к нам.

— Ладно, оставим. Пусть на собраниях решат сами рабочие.

— Когда начнем обсуждение?

— Как сумеем размножить, так и начнем. Главное сделано, Виктор! Программа получилась. Я тебя поздравляю от души.

— И я тоже, Степан.

Оли поднялись и по-братски обняли друг друга.

3

Поскитавшись недели две по друзьям-товарищам, Халтурин, наконец, снял небольшую комнатку на 10-й линии Васильевского острова, где его прописали как олонецкого крестьянина Батышкова.

Поступить на постоянную работу он не мог, так как предстояло обсуждать Программу союза в рабочих кружках, — перебивался случайными заказами, выполняя их в частной столярной мастерской.

Начались холодные дожди, дули пронзительные ветры, надо было подумать о зимней одежде. А Степан придерживался твердого правила, унаследованного еще от отца, — никогда ни у кого не брать взаймы.

Как-то Обнорский совершенно случайно встретил его на улице в одном пиджаке, съежившегося от холода.

— Степан? Что это с тобой? Ты разгуливаешь без теплого пальто?

— Да так получилось… Были деньги — отдал вдове сцепщика. Мужа ее раздавило при сцепке вагонов… А у нее четверо ребятишек…

Обнорский, скричав извозчика, отвез Степана в лавку «готового платья», купил пальто, шапку, шарф, а чеки передал ему.

— Возьми для памяти…

В декабре один из грамотных кружковцев, служивший в армии писарем, взялся размножить программу и, испросив отпуск, добросовестно трудился целую неделю.

Программа была переписана четким, разборчивым почерком. Халтурин и Обнорский стали готовить рабочие собрания на заводах, где предполагалось обсуждение.

Как-то поздно вечером к Степану заявился Обнорский.

— Степан, голубчик, есть неотложное дело.

— Я и без дела рад тебя видеть. Садись вот сюда, поближе к печке, а то холодно у меня. Чай будешь пить?

— Спасибо, ужинал, — Обнорский достал гребешок, расчесал сбившуюся под ветром бороду, подошел к печке.

— Ну что, Виктор?

— Помнишь, Степан, — грея о печку руки, начал Обнорский, — когда мы задумали с тобой создавать рабочую партию, у нас возник вопрос о газете?

— Как же не помнить? Без рабочей газеты нам невозможно. Вот сейчас махнули бы в ней Программу— сразу бы все рабочие узнали… А что, есть надежда на газету? Ты был у землевольцев?

— Был… Они наладили издание журнала «Земля и воля», и листовки, и воззвания печатают… Когда своя типография — все можно сделать.

— Значит, ты опять задумался о создании нашей собственной рабочей типографии?

— Да, Степан. Давно пора это сделать. Станок, который я приобрел, находится у надежных людей за границей и доставить его в Россию пока невозможно.

— Что же делать тогда?

— А вот что. Землевольцы мне дали один адресок в Москве. Можно приобрести и станок и шрифт. Я думаю туда съездить. В случае чего деньги достанем через них же.

— Выходит, мне без тебя придется проводить обсуждение Программы?

— Надо ехать срочно, иначе дело может сорваться. Поезд идет утром.

— Тогда вот что, Виктор. Ты возьми с собой Программу и обсуди ее с московскими рабочими — убьешь двух зайцев.

— Возьму. Я уже отложил три экземпляра, а это, — он достал из-за пазухи пакет, — тебе! Действуй, Степан. Действуй!

4

Взвалив на свои плечи все заботы по обсуждению Программы с рабочими, Халтурин задумался над тем, как лучше организовать и провести это обсуждение. Он знал больше двух десятков кружков, которые охватывали до пятисот рабочих.

«Если проводить обсуждение в кружках и на каждом присутствовать самому, это займет многие месяцы. А собрать сразу пятьсот, даже двести рабочих, да еще в зимнее время — невозможно. Что же делать?.. Может быть, для начала, для пробы провести обсуждение в каком-нибудь рабочем кружке и посмотреть, что из этого получится? Пожалуй, так и сделаем…»

Еще с неделю назад, зайдя к Обнорскому, Степан застал у него Моисеенко.

— Вот, полюбуйся на героя, — с улыбкой указал на него Обнорский, — бежал из ссылки и теперь, как и мы, на нелегальном.

— Рад встретить старого бойца, — приветливо пожимая руку Моисеенко, сказал Халтурин. — Поможете нам в организации союза.

— Всеми силами готов! Ты, Степан Николаич, запиши мой адресок на всякий случай. Я теперь с женой живу за Нарвской заставой. У меня и собраться можно. Квартира, хоть и не шибко большая, однако человек двадцать — двадцать пять вместить может.

— Спасибо! Будем иметь в виду, — Степан тут же полушифрованно записал адрес Моисеенко в свою книжечку и стал вместе с Обнорским рассказывать ему о Северном союзе, о Программе…

Вспомнив сейчас об этой встрече, Степан дождался сумерек, когда Моисеенко должен был вернуться с работы, и на конке поехал к Нарвской заставе.

Он сошел у Триумфальной арки, с шестеркой вздыбленных коней на фронтоне, и остановился, чтоб осмотреться и припомнить, где следует искать нужную, улицу.

Сумерки сгущались. Сильно морозило. Из труб домов белыми столбами поднимался дым. Огромные деревья у Триумфальной арки оделись в голубоватые кружева инея.

Степан, изрядно продрогнув в конке, немножко размялся и пошел отыскивать Моисеенко.

Дверь открыла молодая чернявая женщина и на вопрос Степана ответила вопросом:

— А вы кто? Степан замялся.

— Говорите прямо, меня нечего стесняться, а чужих у нас нет.

— Халтурина знаете?

— Знаю! Даже очень хорошо знаю. Раздевайтесь и проходите, пожалуйста. Прошу вас отобедать с нами. Петр только пришел с работы. Составите нам компанию.

— Спасибо! А где же Петр Анисимович?

— Моется на кухне. Сейчас выйдет. Ведь приходит грязный как черт.

Было слышно, как на кухне лилась вода и кто-то прыскал и фыркал покрякивая.

Степан разделся, прошел в столовую, где уже был накрыт стол.

Только он присел, как вошел Моисеенко — румяный крепыш, с пышной шевелюрой и кудрявой бородкой. Его серые глаза приветливо посмеивались.

— Нашел, Степан Николаич? Я рад! Ну, здравствуй!

Они пожали друг другу руки. Моисеенко кивнул на жену.

— Знакомься. Это моя Оксана Осиповна. Слышал я, как она тебя допрашивала. Ей можно доверять все. Огнем жги — не выдаст.

Степан с поклоном пожал руку хозяйке.

— Ну, садись — будем обедать, — пригласил Моисеенко и моргнул хозяйке.

Та достала из шкафчика бутылку и лафитники. Моисеенко разлил водку.

— Ну, за встречу!

— Спасибо, я не пью, Петр Анисимович.

— Совсем не пьешь? Чудно… А ежели с рабочими, в компании?

— Все равно. Не могу. Тошнит…

— Вот тебе на… Тогда и я не буду.

— Да нет, почему же? Ты выпей.

— Ну, мы с Оксаной по маленькой. За наши большие дела!

Чокнулись, выпили и стали закусывать… После наваристого украинского борща Степан окончательно согрелся и, осматривая просторную, очень скромно обставленную комнату, сказал:

— А квартира у тебя, Петр Анисимович, верно, — вместительная. И как, спокойно у тебя?

— Сам видел — место глухое. Полиция сюда не заглядывает.

— А кружковцы бывают у тебя?

— Заходят, не без этого. А кто не был, того заранее ознакомлю, чтоб не плутал в темноте.

— А когда бы можно собраться?

— Да хоть в субботу.

Хозяйка принесла и поставила на стол глиняный горшок, из которого пахнуло вкусным паром.

— Погодите, погодите, Петро, — прервала она, — еще успеете насекретничаться. Не видите, что ли, — вареники приспели?

— Давай, давай, Оксанушка, попотчуем гостя украинским кушаньем. Он, наверное, и не едал вареников? Как, Степан Николаич?

— Да, не приходилось.

— Вот попробуйте. Это домашние, не то что в трактирах.

Хозяйка положила на тарелку десятка полтора вареников, залила сметаной и подвинула Степану.

— Кушайте на здоровье!

— Спасибо! На наши пельмени похожи. Только покрупней будут.

Он попробовал.

— О, да они с творогом?

— Есть и с вишнями. Не нравятся? — спросил Моисеенко.

— Нет, что ты, очень вкусные. Мне никогда не доводилось есть такие.

— То-то! Вот создадим рабочую партию и поедем на Украину. Может, и женим тебя на хохлушке. Тогда берегись — закормит! — весело захохотал хозяин.

— Да, вкусно вы готовите, Оксана Осиповна.

— Кушайте на здоровье. Моисеенко достал кисет, протянул Степану.

— Спасибо, не курю.

— И не куришь? Да. Это, брат, редко среди рабочих, чтобы и не пил и не курил…

Он свернул цигарку, затянулся и, высоко пустив голубоватую струю дыма, сказал:

— Я думаю, Степан Николаич, в субботу будет хорошо. Ты бы оставил Программу, чтобы я и еще кое-кто, могли познакомиться заранее.

— Оставлю! Только береги ее пуще глаз. Если попадет полиции — все дело загубим.

— Да уж на счет этого — будь спокоен. Опыт имеется. Через тюрьму прошел.

Степан поблагодарил хозяйку и стал прощаться.

— Один дорогу найдешь? — спросил Моисеенко.

— Найду! — Степан достал и передал Моисеенко Программу. Тот спрятал в карман.

— Добро! Иди один. Не надо, чтобы кто-нибудь нас видел вместе.

Степан протянул руку.

— Значит, в субботу?

— Да, часов в шесть. Я буду ждать…

5

Как и условились, Степан пришел к шести. На этот раз дверь открыл сам Моисеенко. Он был серьезен и деловит. Помог Степану раздеться и ввел в комнату, где уже негде было присесть. На стульях, на диване, на досках, положенных на табуретки, и даже на полу, по-турецки поджав ноги, сидели рабочие.

— Вот и товарищ Степан, о котором я вам говорил, — представил Моисеенко.

— Знаем! Знаем! Чего рассказывать? — выкрикнул кто-то. — Давай к делу!

Степан достал Программу, положил на стол.

— Сам будешь читать? — спросил Моисеенко.

— Да нет, я бы лучше послушал.

— Додонов! Иди сюда, будешь читать, — позвал Моисеенко и передал Программу высокому, худощавому рабочему в очках.

Тот сел поближе к лампе и негромко, но выразительно, с некоторой таинственностью в голосе, начал читать:

— «К русским рабочим! Программа Северного союза русских рабочих…»

Все, кто был в комнате, притихли.

Степан внимательно всматривался в сосредоточенные лица рабочих, чувствовал, что это для них не простое чтение, что здесь, в этой Программе изложены их мысли, их боль, их надежды.

Когда Додонов кончил читать и, сняв очки, взглянул на собравшихся, никто не проронил ни слова. Все сидели молча, как зачарованные.

— Ну что, друзья? — кашлянув в кулак, чтоб стряхнуть охватившее его волнение, спросил Моисеенко. — Кто хочет высказаться?

Все молчали, покашливали.

— Может, ты, Кузьмич? — обратился он к пожилому, с сединой в щетинистых волосах рабочему.

— Могу и я… Только говорить-то тут, по-моему, нечего. Что рабочая партия нужна — всем понятно. Программа ее изложена правильно — видно, что сами рабочие составляли. Все, что накопилось, наболело в нас, — тут вылито. Большое спасибо товарищу Степану от нас! Мы всей душой за эту Программу, Прошу меня первым записать в союз. Вот и все.

— И я поддерживаю и прощу записать!

— И я тоже… — раздались голоса.

— Может, какие предложения будут? — спросил Моисеенко.

— Я бы хотел добавить, — поднялся с дивана широкоплечий детина.

— Давай, Прохор, говори! — поддержал Моисеенко.

— Я вот насчет чего… Опять начали хватать нашего брата. На днях четверых рабочих взяли в кузнечном. А почему? Фискалов развелось много. Пока был на свободе Пресняков и действовала «боевая группа» по охране революционеров, когда прихлопнули шпиона Шарашкина и других, было тише…

Кто-то постучал в дверь. Оратор умолк. Моисеенко сделал знак рукой:

— Это из своих. Подождите минутку.

Он вышел и скоро вернулся вместе с чисто одетым, чернобородым человеком.

— Продолжай, Прохор.

— Вот я и говорю, что шпионов стало больше и мы их терпим. Терпим и теряем лучших людей. А их надо уничтожать, как это делал Пресняков.

— Правильно! Правильно говорит Прохор! — крикнул вошедший. — Дайте мне сказать, друзья, а то забуду.

— Пожалуйста, Гордеев, — кивнул Моисеенко и, наклонясь к уху Степана, шепнул: — Это конторщик с завода, состоит в «Земле и воле».

— Правильно говорил здесь Прохор. Правильно, господа! Надо выслеживать и нещадно уничтожать шпионов. Партия «Земля и воля» уже решительно переходит от слов к делу. Мы уничтожаем не только шпионов, но и всех сатрапов. Убрали шефа жандармов Мезенцева. Я призываю вас, рабочих, к единению и дружбе с членами социальной революционной партии «Земля и воля». Только ведя борьбу плечо к плечу, мы добьемся успеха в улучшении положения рабочего класса и устранении социальной несправедливости. «Земля и воля» несет просвещение и дает политическую подготовку рабочим. Вспомните «Хитрую механику», «Емельку Пугачева» и другие нелегальные книжки, которые приносили рабочим наши пропагандисты. Только с нами, с нашей партией вы, рабочие, добьетесь социальных преобразований, победите нищету и рабство.

Оратор сел и удивился, что ему не хлопают.

— Разрешите и мне сказать несколько слов, — попросил Халтурин, задетый речью Гордеева.

— Пожалуйста, прошу вас, Степан.

Халтурин поднялся, обвел внимательным взглядом собравшихся и заговорил неторопливо, продумывая каждое слово.

— Хорошо сейчас говорил пропагандист из «Земли и воли». Хорошо! Если бы мы, рабочие, имели в своей среде побольше таких пропагандистов, мы бы

уже многого добились. Правильно он говорил, что нужно бороться со шпионами. Безусловно, нужно! Правильно и то, что нужно крепить дружбу между революционными партиями. «Земля и воля» оказывала и оказывает большую помощь рабочим в революционной борьбе. Мы вместе с землевольцами били полицию у Казанского собора, вместе с ними хоронили наших товарищей с патронного завода и давали отпор городовым. Однако мы не можем слепо следовать за землевольцами, видящими главную цель борьбы в крестьянской революции. Не можем! Мы считаем, что главной революционной силой, способной стряхнуть царизм, является не интеллигенция и не темное еще крестьянство, а нарождающийся и с каждым годом крепнущий рабочий класс. Оратор из «Земли и воли» говорил здесь, что они отпечатали для рабочих «Емельку Пугачева», «Хитрую механику» и ряд других пропагандистских книжек. Да, так. Спасибо! Но передовые рабочие давно переросли эту «ряженую» литературу. Они читают Чернышевского и Писарева. Они изучают экономическую и политическую литературу. Рабочий класс закалился в борьбе и представляет уже сейчас могучую силу. Мы для того и собрались здесь сегодня, чтоб обсудить Программу нашей, первой в России рабочей партии — Северного союза русских рабочих. И я видел и слышал, как горячо вы одобряли изложенные в Программе цели и задачи союза. Я хотел бы, чтобы вы свое отношение к Программе подтвердили голосованием. Моисеенко поднялся:

— Друзья. Думается, больше говорить нечего. Кто за то, чтобы одобрить Программу союза?

— Так… Есть ли против? Нет! Значит, Программа Северного союза русских рабочих одобрена единогласно. Собрание считаю закрытым.

6

Успех первого обсуждения Программы обрадовал Степана, укрепил его веру и решимость. Хотелось поделиться радостью с Обнорским и договориться, как вести дальнейшее обсуждение, но от Виктора Павловича не было никаких вестей.

Степан написал письмо Егору Петровичу на Пресню и попросил его через верных людей разузнать про Козлова (Обнорского), который приехал из Питера.

Приближалось рождество. Петербург шумел, суетился. Около вокзалов и на больших площадях продавали елки. Прямо на улицах, в наскоро сколоченных палатках шла бойкая торговля елочными украшениями, масками, хлопушками.

«Наступает самое подходящее время для устройства больших собраний, — размышлял Степан. — В рождество это не вызовет подозрений у полиции. А если упустим время, тогда будет трудно».

Степан опять съездил на Нарвскую, к Моисеенко, побывал у Чуркина на патронном заводе, у Степанова на фабрике Шау, у Коняева на Новой бумагопрядильной, у пропагандистов на Выборгской стороне, за Невской заставой и в центре — у типографских рабочих.

Все высказались за то, чтобы утверждение Программы провести на общем рабочем собрании, на которое пригласить выборных от рабочих кружков.

Дело усложнялось отсутствием подходящего помещения. Рабочие жили стесненно.

С большим трудом, через друзей землевольцев Степану удалось найти пустующую квартиру одного приказчика, который на рождество с семьей укатил в Москву. Квартира эта находилась на Васильевском острове, вдали от центра, и потому была признана

удобной. И все же из осторожности собрание было решено провести в два приема. Первое — накануне рождества, второе — в канун нового, 1879 года.

Выборные узнали адрес и время сходки за час до ее начала, чтобы сведения не просочились к шпионам.

На подступах к квартире были выставлены посты рабочих. Заранее открыт и освещен черный ход — на случай бегства.

Собрания прошли успешно, без всяких осложнений. В эти дни полиции было не до охоты за рабочими…

Программа Северного союза русских рабочих получила единодушное одобрение. Был создан комитет из десяти выборных, куда вошли Халтурин, Обнорский, Моисеенко.

Начался Новый год, а Обнорский по-прежнему молчал. Что с ним? Что с типографией? Как московские рабочие отнеслись к Программе?..

У Степана были адреса московских товарищей, но телеграфом запрашивать о Козлове было нельзя. Егор Петрович, видимо, пока еще не разыскал Козлова и тоже молчал.

«Программу же надо опубликовать. Союз должен действовать, а я жду Обнорского, — размышлял Степан. — Вдруг с типографией дело затянется? Может, и Обнорского схватили в Москве?.. Толкнусь-ка я снова к землевольцам, а вдруг — выручат…»

В тот же вечер Степан заявился к Плеханову.

Он, как всегда, сам вышел на условный звонок и, увидев Степана, радостно улыбнулся.

— Вот кого я не видел давно и о ком по-настоящему соскучился! — Он крепко пожал Халтурину руку, провел в комнату и, усадив на диван, присел рядом.

— Ну, Степан, как успехи?

— Ничего, Георгий, воюем.

— Слышал я о твоих похождениях в Нижнем. — Якимова рассказала очень красочно.

— Что, она приехала?

— Да, давно…

На щеках Степана выступил румянец.

— Она меня спасла от ареста, а я даже спасибо не смог сказать. Пришлось сразу же скрыться.

— Успеешь еще — она никуда не уезжает, — Плеханов встал, поплотней прикрыл дверь и снова сел рядом. — До нас дошли слухи, что вы с Обнорским создаете рабочую организацию.

— Да, уже создали Северный союз русских рабочих. Ты против?

— Нет, совсем не против… Но почему вы решили действовать самостоятельно?

— Порой бывает трудно с вами столковаться. Вам не всегда понятны интересы рабочих. Мы, например, за стачечную борьбу, вы — за террор. А этот террор, с убийствами отдельных личностей, нам, рабочим, очень вредит. Из-за вашей пальбы по чиновникам хватают рабочих. Думают, что в этом повинны они.

— Ты прав, Степан. Террором революции не сделаешь. Я сам против террора.

— Поэтому мы и решили создать свою рабочую организацию. Создали и приняли Программу… Я затем и пришел, Георгий, чтобы спросить, не поможешь ли ты отпечатать ее в вашей типографии?

— Ну-ка, покажи, Степан, что за Программу вы выдвигаете.

Степан достал из кармана и подал вчетверо сложенные листы.

Плеханов, откинувшись на спинку дивана, стал сосредоточенно читать.

Степан видел, как его густые темные брови то удивленно приподнимались, то слегка вздрагивали, то сурово сходились на переносице. Видно было, что Программа ему интересна.

Закончив чтение, Плеханов немного помолчал, потом встал, прошелся по комнате и протянул Халтурину руку.

— Молодцы! Хорошая Программа! Правда, кое-что, главным образом стилистически, надо поправить, но мы напечатаем ее. Напечатаем в своем журнале.

— Спасибо, Георгий! Спасибо от рабочих Питера! А когда это будет?

— Я надеюсь, что в очередном номере «Земли и воли», который выйдет через неделю.

Глава одиннадцатая

1

10 января Степан ушел из мастерской после обеда, задумав заглянуть к Обнорскому.

Вагон конки был почти пустой, он уселся у окна и стал думать.

«Конечно, если бы Виктор приехал из Москвы, он бы дал знать. А если приехал и заболел? Ведь не может же он тогда написать письмо или послать ко мне хозяйку? Вдруг лежит больной и проклинает меня и других товарищей за то, что мы забыли о нем? Зайду к нему, непременно зайду…

Но ведь может быть и другое. Что, если его арестовали в Москве и установили слежку за квартирой или засаду? И я, как глупый зверь, угожу в капкан… А если?.. Кажется, над ним живет скорняк? Да, и хорошо помню вывеску: «Выделка и крашение мехов». Постучусь-ка я к Виктору условно, а спрошу скорняка. Если сидят полицейские — выкручусь…»

Конка пересекла мост, миновала центр. Степан поскреб заснеженное окно и чуть не вскрикнул от удивления и радости. По панели, в том же направлении, что и конка, шла девушка в плюшевой шубке, в кокетливой меховой шапочке, с муфтой. «Она, Аня!» — прошептал Степан и быстро пошел к двери. Конка скоро остановилась, Степан спрыгнул со ступеньки и, зайдя в табачную лавку, стал смотреть в окно. Скоро девушка прошла мимо. Степан на почтительном расстоянии отправился следом. Ему хотелось убедиться, не следят ли за ней.

Пройдя квартала два, девушка свернула в переулок, где было пустынно. Степан пошел быстрее. Скрип его сапог по снегу был слышен. Девушка ускорила шаги.

«Она, наверное, за шпиона меня приняла», — подумал Степан и остановился на углу, у тумбы с афишами. Девушка у аптеки замедлила шаги, как бы между прочим взглянула в его сторону и, остановившись, достала из муфты платок, стала его кончиком протирать глаз, незаметно посматривая на Степана.

«Наверное, узнала», — подумал Степан и зашагал к ней. Когда он подошел совсем близко, она чуть заметно кивнула ему и вошла в аптеку. Степан прошел мимо и, дойдя до угла, оглянулся. В переулке никого не было.

Девушка, выйдя, быстрым взглядом окинула улицу и смело направилась ему навстречу.

— Здравствуйте, Степан Николаевич! Очень, очень рада вас видеть.

— Анна Васильевна! Да вас узнать нельзя, — смущенно заговорил Степан, пожимая ее руку, — не то курсистка, не то богатая барышня.

— Ну да и вы, Степан Николаевич, мало похожи на олонецкого крестьянина.

— Вы знаете, под каким видом я проживаю?

— Да, Морозов говорил…

— А ведь я вас еще не поблагодарил, что тогда, в Нижнем предупредили меня.

— Ну, пустое… А между прочим, искали вас основательно. Не только полиция, но и жандармы принимали участие. Меня раза три допрашивали… Пройдемтесь, чтоб не привлекать внимания.

— Да, это лучше, — согласился Степан. Пошли рядом.

— У вас сейчас много дел, Степан Николаевич? Я слышала, вы создали рабочий союз?

— Создаем… Надеемся, что запишется человек двести. Все рабочие.

— Неужели двести? — удивленно приподняла тонкие брови Якимова.

— Да, так примерно… И столько же, если не больше, будет сочувствующих, которых мы со временем тоже примем в союз. Вот ждем не дождемся, когда ваши землевольцы отпечатают Программу.

— Она печатается в очередном номере «Земли и воли», а он должен выйти послезавтра.

— Как бы мне взглянуть?

— Журнал выносят из тайной типографии понемногу, чтоб было незаметно.

— Я понимаю, что не сразу… Мне бы хоть один-два номера.

— Давайте послезавтра увидимся, я вам принесу.

— Правда? — лицо Степана засветилось. — А где, Анна Васильевна?

— Встретимся у Александрийского театра, где обычно назначают свидания.

— А в какое время?

— Лучше вечером, часов в шесть.

— А может, и в театр сходим? — осмелел Степан.

— Лучше в другой раз, — улыбнулась Якимова. — Едва ли вы усидите в театре, когда у вас в кармане будет журнал с Программой рабочего союза.

— Верно, могу не усидеть, Анна Васильевна, и вам испорчу весь вечер.

— Значит, послезавтра в шесть, у Александрийского театра, Степан Николаевич?

— Да, запомнил.

— До встречи! — Якимова с улыбкой протянула руку и, как беспечная барышня, пошла в сторону Невского.

2

Расставшись с Якимовой, Степан не пошел к Обнорскому. «Если бы Виктор вернулся, он первым делом пришел бы ко мне. Даже заболев, приехал бы на извозчике. Идти и справляться так, как я задумал, рискованно. Подожду еще день-два; может, объявится».

Домой Степан ехал в приподнятом настроении. Но при этом он не забывал украдкой посматривать на сидящих и входящих пассажиров. Пребывание на нелегальном положении приучило его к осторожности. По походке, по жестам, по взглядам он научился распознавать шпионов и не раз от них уходил.

В вагончике не было подозрительных, и Степан, облокотясь на спину переднего сиденья, позволил себе немножко отвлечься от многотрудных забот.

Пред ним мгновенно возник облик девушки в плюшевой шубке и кокетливой шапочке. «Может, она и думать обо мне не хочет, а я — в театр… Не могу забыть ее глаза с той первой встречи в Орлове, на берегу Вятки. Тогда знакомство и дружба с ней казались несбыточными. А в Нижнем, когда и она и я были рабочими, да еще и нелегальными революционерами, преграда, разделяющая нас, словно растаяла…

Ночью, когда в извозчичьей пролетке мы ехали по берегу Волги, я почувствовал, что ей было хорошо со мной. Как жаль, что так внезапно пришлось расстаться…

Конечно, если б у нее было желание повидаться, она бы меня нашла. Впрочем, почему искать должна она, а не я? Почему я, имея друзей в «Земле и воле», не попытался найти ее? Откуда она может знать, что мне хотелось ее видеть, что я мечтал о встрече с ней долгие годы?.. Там, в Нижнем, говорили о делах, и сегодня, здесь, встретившись, опять о том же…»

— Господин, вы не проедете? — тронул за плечо кондуктор.

Степан вздрогнул:

— Благодарю вас! — взглянув в окно, он поднялся. — Мне пора. Спасибо!..

Дома Степан весь вечер продолжал думать об Анне Васильевне и снова видел ее во сне…

В день свидания он сходил в парикмахерскую, постригся, подровнял бородку, купил приличный костюм на тот случай, если надумают пойти в театр или заглянуть в кофейную.

Он надеялся, что весь вечер они проведут вместе, и нетерпеливо ждал встречи, приехав к театру чуть ли не за час.

Анна Васильевна, увидев его, ласково улыбнулась:

— Здравствуйте, Степан Николаевич, вы сегодня выглядите настоящим кавалером.

— Немножко приобтесал себя, чтобы вы не стыдились.

— А вы что, правда, собирались сегодня в театр?

— Хотя бы в кофейную зайти… Поговорили бы в тепле. Вы привезли обещанное?

— А как же? Но именно выход журнала заставляет меня поехать еще в два места.

— Сегодня? — со вздохом спросил Степан.

— К сожалению, сегодня… Пройдемте в сторонку, — сказала Анна Васильевна и сама взяла его под руку.

Отошли подальше от театра и остановились под аркой ворот, куда еле доставал свет уличного фонаря.

Анна Васильевна отстегнула потайной карман муфты и вынула несколько свернутых в трубочку журналов «Земля и воля».

— Вот вам подарок, Степан Николаевич. Прячьте скорей.

Степан засунул сверток под пальто и продолжал бережно ощупывать гладкие листы бумаги.

— Спасибо, Анна Васильевна! Даже не верится.

— Хочется взглянуть?

— Не спрашивайте!

— Вот видите. А еще хотели в театр. Нет, Степан Николаевич, голубчик, сегодня вам не до театров. Ведь я была права? Да?

— Пожалуй, так, Анна Васильевна… Однако революционеры — тоже люди… и не должны жить монахами.

— Не должны… Ну а скажите, Степан Николаевич, что вы будете делать завтра, послезавтра?

— Даже не знаю. Если получим Программу — будем ее распространять.

— Вот видите! У нас порой нет времени на то, чтобы выспаться.

— Верно, верно! А вы сейчас куда, Анна Васильевна?

— Мне бы надо за Нарвскую.

— Вот и я туда же. Хочу поделиться радостью с другом. Давайте прокатимся на извозчике, как когда-то в Нижнем.

— Вы не забыли?

— Никогда не забуду.

Анна Васильевна взглянула на него с благодарностью.

Степан, выйдя из-под арки, помахал стоящему у фонаря извозчику. Тот подъехал.

— Куда изволите?

— За Нарвскую.

— Пожалуйте!

Степан усадил Анну Васильевну, укрыл медвежьей полостью, и кучер, понимающе подмигнув Степану, поднял кнут на лошадь.

— Ну-ну, оглядывайся!

Сытый рысак рванул санки.

3

Моисеенко, как всегда, встретил Степана радостно и настороженно, не знал, с чем тот пришел.

— Слушай, Петр, можешь ты меня минуты на две оставить одного? Мне надо собраться с мыслями.

— Случилось что-нибудь плохое?

— Нет, наоборот.

— Тогда хоть на час запирайся, — усмехнулся Моисеенко и, проведя Степана в комнату, вышел.

Степан, прибавив в лампе огня, развернул сверток с «Землей и волей», нашел Программу, всмотрелся, вдохнул в себя запах типографской краски, показавшийся ему сладостным, и, встав, довольный заходил по комнате. «Наконец-то осуществилось то, о чем мы мечтали. Начало положено! Теперь о союзе узнают во всех крупных городах, на всех заводах». Он подошел к двери, приоткрыл ее:

— Петр!

— Чего?

— Иди, брат, скорее сюда и посмотри, что лежит у тебя на столе!

— Сейчас поглядим! — сказал входя Моисеенко. — Никак Программа? Она и есть! Хорошо, Степан! Ну-ка, давай твою трудовую лапу. Вот так. Поздравляю! От души поздравляю!

— Спасибо! Что же теперь будем делать?

— Сколько экземпляров нам дадут?

— Еще не знаю… Сейчас поеду к Плеханову. Ты подготовь надежных ребят, чтобы завтра забрать большую часть и развезти по заводам. Остальные пошлем в провинцию.

— Сам займусь этим делом. Сам.

— Прежде всего снабди Программой всех членов комитета выборных и скажи, чтобы они продолжали запись в союз, вели одновременно сбор членских взносов.

— Но как и где брать Программу?

— Утром заезжай ко мне. Я буду знать. Заодно подумай, где устроить склад.

— Добро! А от Обнорского известий нет? Как там с типографией?

— Молчит… Боюсь, уж не схватили ли его в Москве?

— Все может случиться.

— Ну, я пошел, Петр, — поднялся Степан, — утром жду. Запомни: если случится беда — занавеска на окне справа будет задернута…

13 января Программа была развезена по заводам. Ее читали в рабочих кружках члены комитета выборных. В союз пожелали вступить многие. Записывали самых надежных, проверенных рабочих. Принимали от них членские взносы… Четырнадцатого вечером члены комитета союза собрались у Степана под предлогом «именин». Где-то достали гармошку. Веселились, пели песни, которые не могли вызвать никаких подозрений.

Были подведены первые итоги работы. Оказалось, что в союз записалось, как и предполагали Халтурин с Обнорским, около двухсот человек. Собрали порядочную сумму денег и много книг для центральной рабочей библиотеки.

Тут же решили создать несколько конспиративных квартир в разных районах города, ближе к заводам. В них предполагали проводить собрания комитета, устраивать сходки и хранить литературу.

Расходились поздно ночью, возбужденные, полные счастливых надежд.

А утром, едва Степан помылся и вскипятил чай, к нему на извозчике примчался Моисеенко. Вошел не раздеваясь.

— Степан, Новая бумагопрядильная опять забастовала.

— Что ты? Когда?

— Сегодня. Администрация уволила около сорока рабочих, и, в ответ на это больше семисот ткачей не вышли на работу.

— Что ж, это хорошо! Надеюсь, теперь они не станут сочинять прошение наследнику? — с усмешкой спросил Степан.

— Никто и не заикается о наследнике. Шумят, выкрикивают свои требования, чтоб восстановили уволенных.

— А за что же уволили сорок человек?

— Выступали против штрафов и длинного рабочего дня.

— Поскольку у нас союз, — Степан сразу посуровел, собрался, — давай дело забастовки возьмем в свои руки.

— Мы с Абраменковым тоже говорили насчет этого.

— Надо срочно выпустить листовку с требованиями рабочих и распространить ее по всем заводам, передать начальству. Листовка поможет нам организовать сбор средств в помощь бастующим.

— Верно, Степан. А те деньги, что собрали как членские взносы, тоже, может, пустить на помощь бастующим?

— Тут по уставу надо собирать комитет.

— Разве соберешь сейчас? Ведь почти все работают.

— Ты на извозчике, Петр?

— Да.

— Едем к забастовщикам, там на месте решим, что делать…

4

«Держаться! Держаться! Держаться! Держаться во что бы то ни стало! Наши братья-рабочие из Северного союза помогут нам деньгами из своей кассы, организуют сбор средств на других заводах Петербурга. Они не дадут нам умереть с голоду. Дружные братья-ткачи! Один за всех и все за одного! Заставим хозяев уважать наши требования!»

Эти и подобные — им слова произносились на рабочих сходках, выкрикивались у ворот фабрики, где толпились рабочие, передавались из уст в уста.

Несмотря на полицейских и жандармов, рабочие не расходились. На этот раз они верили в успех, потому что знали — стачкой руководит Северный союз русских рабочих…

Халтурин, Моисеевне, Абраменков на квартире одного из ткачей спешно составляли листовку:

«Братья рабочие!

Мы поднялись потому, что не можем больше терпеть гнет и издевательства, мы требуем от хозяев восстановить на работе всех уволенных рабочих. Мы требуем сократить рабочий день до одиннадцати с половиной часов. Мы требуем сократить штрафы и увеличить расценки! Мы требуем убрать неугодных нам мастеров!..»

Листовка была отпечатана днем, а к вечеру ее читали не только на Новой бумагопрядильной, но и на других заводах Петербурга.

Степан все время был со стачечниками и только ночью пробрался проходными дворами, сквозь заставы полиции домой. А утром, чуть свет его разбудил Абраменков.

— Что случилось? — проведя гостя в комнату, с тревогой спросил Степан. — Неужели стачку подавили?

— Нет, Степан Николаевич, совсем наоборот, стачка разрастается! Только сейчас узнали: забастовала фабрика Шау.

— Неужели? Они присоединились к ткачам бумагопрядильни?

— Да! Выдвинули те же требования.

— Лихо! — радостно воскликнул Степан.

— Моисеенко прислал за тобой. Мы считаем, что надо поднимать другие заводы.

— Хорошо бы! Но нам нельзя распыляться. Сил пока мало. Иди на фабрику Шау и постарайся подбодрить рабочих. Я же на извозчике объеду ближайшие заводы, попробую собрать членов комитета. Надо обсудить, как действовать дальше.

— Хорошо. А что, Обнорский еще не приехал?

— Нет. Его задержка очень беспокоит меня. Как он нужен сейчас!

— Да… Ну, может, еще объявится. Так я бегу, Степан Николаевич.

— Желаю успехов! Я тоже еду!

Грузный, сильный Абраменков кивнул, на цыпочках вышел из комнаты и неслышно притворил дверь…

Днем, когда Степану удалось разыскать и оповестить нескольких членов комитета выборных, он поспешил на фабрику Шау.

Около фабрики стояли наряды полиции. Во дворах — конные жандармы.

Степан отпустил извозчика и стал пробираться пешком. Когда до фабрики оставалось квартала полтора, Степана кто-то окликнул из пустого подъезда. Голос показался знакомым. Степан вернулся и, проходя мимо, заглянул в дверь.

— Абраменков? Ты что тут? — шепотом спросил Степан, войдя в подъезд.

— Жду тебя, Степан Николаевич, чтобы предупредить — на фабрику ходить нельзя. Там полно жандармов и шпиков — похватали много наших.

— А что с забастовкой?

— Сорвалась! — прошептал Абраменков. — Хозяева объявили рабочих бунтовщиками и уволили всех до единого.

— А сколько их было?

— Двести пятьдесят человек!

— Так это же сила! Что же они?

— Растерялись. Упали духом…

— Эк, черт! — сжал кулаки Степан. — Надо было ворваться на фабрику, переломать станки и машины, проучить подлеца Шау.

— Упали духом рабочие. Ведь остались без заработка… Из общежитий гонят, а у многих дети…

— Да, не ожидали мы, Лука, такого подлого удара. Надо немедленно писать новую листовку, оповещать рабочих Питера. Нельзя примириться с произволом. Нельзя! Пойдем ко мне, Лука. В три часа должны подойти выборные. Надо, чтобы союз возглавил борьбу рабочих! Ведь на бумагопрядильной еще держатся!

— Там держатся, но тоже напуганы сильно. Ведь сорок четыре человека выброшены на улицу.

— Надо бороться, Лука. Бороться дружно. Поднимать другие заводы и фабрики. Если мы уступим — нас раздавят.

Степан выглянул из подъезда.

— Полиция ушла. Пойдем. Следуй за мной на некотором расстоянии. Поглядывай на «ряженых». Если нападет один — я отобьюсь, а если двое или трое — надеюсь на твои кулаки.

— Добре! — шепнул Абраменков и вышел вслед за Халтуриным.

У Халтурина собралось шесть человек, остальных оповестить не удалось. Решили все внимание союза сосредоточить на забастовке на Обводном канале, на «Новой Канавке», как звали рабочие Новую бумагопрядильную.

Моисеенко, Абраменкову и Лазареву поручалось вести агитацию и подбадривать рабочих. Халтурин взял на себя выпуск листовки. Чуркину и Коняеву поручалось организовать сбор средств в помощь бастующим на других заводах и среди студенчества. Разошлись, когда стемнело. А ночью на стенах домов вблизи фабрики и в других районах Петербурга были расклеены листовки с призывом помогать бастующим.

Полиция и конные жандармы оцепили фабрику, закрыли подступы к ней. Всякого стремившегося проникнуть к бастующим выслеживали и хватали. Но Моисеенко, Абраменков, Лазарев, ночуя у рабочих, все же ухитрялись проводить собрания, будоражили ткачей, убеждали их стойко бороться за свои требования. Стачка продолжалась.

На шестой день Коняев, переодевшись женщиной, проник к бастующим, передал собранные на заводах деньги, но никого не нашел из членов комитета выборных. Все они были арестованы…

Поздно вечером Коняев с кошелкой, закутанный в шаль, спокойно проковылял мимо полицейских постов и, покружив по городу, чтоб замести следы, остановил проезжавшего мимо извозчика и погнал на Васильевский остров, к Халтурину.

Степан, выйдя на условный звонок, посмотрел с недоумением.

— Вам кого, бабушка?

Коняев приоткрыл лицо.

— А… подождите, — сказал Степан, — я сейчас выйду…

Завернув в тихий переулок, Степан взял «старушку» под руку.

— Здорово нарядился ты. Не узнаешь. Ну что, был у забастовщиков?

— Был. Деньги отдал. Но дело наше — труба! Моисеенко, Абраменкова, Лазарева арестовали.

— Всех троих?

— Да. И еще человек восемь… Завтра ткачи собираются на работу… Выходит, мы еще слабы бороться с полицией.

— Возможно, пока и слабы… Однако союз не разгромлен. На смену арестованным придут новые бойцы. Я верю… Вчера получил письмо из Москвы от старых друзей — стариков, у которых квартировал. Пишут, что Козлов жив, здоров!

— Обнорский не схвачен? Я очень рад! Что же с ним было?

— Задерживали дела с типографией. Просил передать, что днями приедет Николай Васильевич и все расскажет.

— А кто этот Николай Васильевич?

— Рейнштейн! Разве не знаешь?

— Как не знать, знаю. Да только не верю я этому человеку. Скользкий он какой-то…

— А Виктор считает его очень верным пропагандистом. Впрочем, он и сам скоро выезжает в Москву.

— Это хорошая весть, Степан Николаевич. Может быть, мы заимеем свою типографию. Начнем выпускать «Рабочую газету». Выходит, настоящая борьба еще впереди!

В этот момент из-за поворота выскочили несколько конных жандармов и проскакали мимо.

Коняев сгорбился, втянул голову в плечи и, что-то шепнув Степану, поковылял прочь, прижимаясь к домам…

6

Задушив обе стачки, полиция не успокоилась и продолжала обыски и облавы, хватая всех, кого шпионы видели вместе с арестованными рабочими…

Через несколько дней, несмотря на умение маскироваться, был схвачен и Коняев.

Степан, предупрежденный землевольцами о том, что его усиленно ищут, проводил дни дома и лишь с наступлением темноты выходил но неотложным делам. Еще несколько членов комитета выборных находились на свободе, и через них он продолжал укреплять союз, понесший за последнее время большие потери.

Как-то в конце января, когда основательно стемнело, Степан вышел из дома и направился к стоянке извозчиков. Тотчас из кондитерской, что напротив, выглянула девушка в плюшевой шубке и пошла следом.

Перед тем как подойти к извозчикам, Степан оглянулся по привычке и увидел ее. Он не изменил походки, ничем не выдав своей радости, прошел мимо извозчиков, свернул за угол, осмотрелся и, не увидев ничего подозрительного, остановился.

Девушка в плюшевой шубке вышла из-за угла и бросилась к нему.

— Степан Николаевич, здравствуйте! Неужели вы не почувствовали, что я целый день брожу под вашими окнами? — с улыбкой, полушутливо спросила Якимова.

— Если бы я мог это почувствовать, вам, Анна Васильевна, не пришлось бы ждать ни одной минуты, — дружески пожимая ее холодную руку, сказал Степан. — Ох, да вы совсем замерзли!

— Да, признаться, несколько раз бегала греться в кондитерскую…

— Может, зайдете ко мне?

— Нет, Степан Николаевич, в другой раз. Я затем и пришла, чтобы предупредить — ваша квартира в опасности.

— А что, она на подозрении?

— Давайте зайдем куда-нибудь в кофейную. Мне хочется согреться и поговорить спокойно.

— Пожалуйста. Тут недалеко кофейная.

— Пойдемте быстрей!

Степан взял Якимову под руку и почувствовал, что она вся дрожит.

— Пойдемте быстрей, чтобы согреться.

— Хорошо. Пойдемте…

От быстрой ходьбы на щеках у Якимовой выступил румянец. Она начала согреваться. А когда уселись у горячей кафельной печки и выпили по чашке какао, Анна Васильевна перестала дрожать, голос ее стал ровным, спокойным.

— Я пришла, Степан Николаевич, поговорить с вами по душам.

— Это хорошо. Спасибо, Анна Васильевна, — приветливо сказал Степан, однако брови его сомкнулись, глаза посуровели. Он почувствовал, что Якимова пришла с какой-то тяжелой вестью. «Наверное, нарочно послали ее, чтоб смягчить удар».

— Редко нам удается видеться. Все дела, — начала она издалека. — Да вам и не до встреч было, я знаю, как бурлил рабочий Питер.

— На этот раз схватка с полицией закончилась не в нашу пользу, — вздохнул Степан. — Союз потерял больше сорока самых отважных бойцов.

— Зато и вы нагнали холода на правителей. Они даже не решились устроить суд над рабочими, а сослали их втихомолку.

— Это верно, — сказал Степан, постукивая пальцами по столу. — Вы, Анна Васильевна, сказали, что моя квартира стала опасной. Что-то случилось? Лучше выкладывайте сразу.

Якимова заметила, что рука Степана, выстукивая что-то веселое, слегка дрожит.

— Да, Степан Николаевич, товарищи просили меня сообщить вам еще об одном несчастье.

— Что, Обнорский? — приблизился к ней Степан.

— Да! — шепотом сказала Якимова. — Только приехал и был схвачен в Питере.

— Когда? — спросил Степан, до боли прикусив нижнюю губу.

— Двадцать восьмого вечером.

— Я боялся… у меня было какое-то предчувствие… Что ему грозит?

— Наши думают, что сошлют в Сибирь… В худшем случае — каторга.

— А про типографию, о которой он хлопотал в

Москве, ничего неизвестно? — Нет.

— Жалко, — вздохнул Степан. — Жалко друга. Из комитета я остался почти один.

— У вас много друзей, Степан Николаевич, не только среди рабочих, но и среди землевольцев. Мы все вас очень любим.

— Все? — переспросил Степан, вкладывая в это слово особый смысл: «Если все, значит, и вы?!»

И Якимова поняла его. Поняла и сказала с задушевностью:

— Да, все!

Степан почувствовал, как щеки его вспыхнули, и он, желая подавить смущение, сказал:

— Далеко не все. Далеко… Впрочем, это не имеет значения… Виктор!.. Такой осмотрительный — и вдруг…

— Да, он имел большой опыт конспирации. Его выдал кто-то из очень, близких людей.

— Возможно…

— Вот я и приехала вам сказать, Степан Николаевич, чтобы вы срочно переменили квартиру.

— Вы из-за этого и не зашли?

— Да…

— А вам не показалось, что за ней следят?

— С улицы — нет. Я бы заметила. Но могут следить из соседнего дома, из соседней квартиры.

- Да, могут…

— Обнорский по возвращении из Москвы не был у вас?

— Не был.

— Значит, он не мог привести ищеек… Знаете, что? Зайдите сейчас к себе, возьмите самое ценное — и на улицу. Я понаблюдаю. Выйдите ровно через пятнадцать минут. Если все благополучно, я подъеду на извозчике и увезу вас к верным друзьям.

— Хорошо.

— Прощайтесь со мной по всем правилам… Так, хорошо. Целуйте руку.

— Можно?

— Обязательно! Так… Теперь ступайте!..

Через пятнадцать минут Степан прыгнул в закрытую кошевку к Якимовой, и быстрая лошадь умчала их на Петербургскую сторону.

7

Халтурин несколько дней пробыл у землевольцев, в тихой, интеллигентной семье, а потом переехал на новую квартиру, которую подыскали для него друзья из союза.

Они сами связались с землевольцами, сами отыскали Халтурина. Оказалось, что тяжелые потери не сокрушили союз. Рабочие из союза, оставшиеся на свободе (а их было около ста пятидесяти человек), ожесточились, сблизились в стачечной борьбе, лучше узнали друг друга.

Степан поначалу не очень верил рассказам приходивших к нему рабочих. Боялся, что они хотели только успокоить его. Когда прекратились облавы, он сам поехал на Выборгскую, решив все начать сначала.

На его стук в дверь знакомой конспиративной квартиры вышли сразу двое незнакомых и спросили пароль. Халтурин насторожился: «Вдруг «ряженые»?»

— Пароль? — повторил высокий, с рябым лицом, которого Халтурин никогда не видел в кружках.

— Позовите кого-нибудь из старых рабочих.

— Пароль, тебе говорят! — забасил другой и в голосе его почувствовалась угроза. Степан кашлянул в кулак и сунул руку в карман.

В этот миг дверь распахнулась и на его лицо упал свет их прохожей.

— Степан? Разве ты уцелел? — услышал он знакомый голос. Кто-то обнял его и повел в дом.

Только тут Степан узнал заросшего колючей щетиной, старого пропагандиста с фабрики Шау, Ануфрия Степанова.

— Ануфрий? Дружище! Вот так встреча! А ведь меня было приняли за шпиона.

Ануфрий помог Степану раздеться, ввел в большую комнату, где было много рабочих.

— Друзья! — взволнованно, осипшим от волнения голосом заговорил Степанов. — Посмотрите, кто к нам пришел! Товарищ Степан! Один из главных организаторов нашего союза. Вместе были на демонстрации у Казанского собора. Как он уцелел — сам диву даюсь. Однако вот он, тут… Даю ему слово.

Степан пригладил рукой взъерошенные волосы и, удивленно и радостно оглядывая собравшихся, заговорил растерянно:

— Шел к вам на ура! Думал, квартиры уже не существует. Меня спросили пароль, а я и не знаю его… Но рад, друзья, необыкновенно рад, что вижу вас вместе. Чувствую, что вы не сломлены и готовы за себя постоять. Две последние стачки нас научили многому. Мы должны расширять свои ряды. Крепить свой рабочий союз. Оберегать его от фискалов. Наша сила в дружбе, в товариществе. Девизом союза должны стать слова: один за всех, все за одного! Наша главная цель определена Программой Северного союза русских рабочих — борьба с социальным бесправием! Друзья, всех, кто еще не член Северного союза, я призываю записаться в его ряды!

Раздались сдержанные хлопки.

— Меня запишите! Меня! — послышались голоса с мест. Степана замкнули в кольцо…

8

После некоторого затишья опять оживились рабочие кружки на заводах. В союз вступали новые рабочие. Он креп и мужал.

Хозяева заводов и фабрик, видя, что рабочие не добились успеха в двух январских забастовках, стали еще яростнее где только можно ущемлять их права. Обсчеты, штрафы, сверхурочные, переработки, издевательства и вымогательства мастеров, увольнения неугодных — стали бесстыдными, безудержными.

Терпение рабочих было доведено до крайности. Достаточно было маленькой стачки, чтоб произошел «взрыв». И этот «взрыв» рабочего терпения загрохотал на медеплавильном заводе «Атлас». А оттуда, словно от детонатора, пошли «вспышки» и «взрывы» на фабрике «Екатерингофская мануфактура», на Семяинниковском заводе, на фабрике «Масквель».

Гул стачечной борьбы прокатился по многим районам Петербурга и не смолкал больше месяца. И опять стачечную борьбу возглавил Северный союз русских рабочих и его неутомимый вожак Степан Халтурин.

О Халтурине заговорили среди революционной интеллигенции. Журнал «Земля и воля», опубликовавший критическую статью Клеменца о «Программе Северного союза русских рабочих», пригласил Халтурина выступить с ответом. Степану было не до дискуссий. Он дни и ночи проводил с бастующими рабочими.

Однако статью Клеменца все-таки обсудили с друзьями. Согласились, что некоторые упреки землевольцев справедливы. Особенно — в частичном подражании Программы союза идеям немецкой социал-демократии.

— Насчет крестьянства, они, пожалуй, тоже правы, — сказал редко вступавший в споры Иванов. — О мужиках мы пишем мало.

— Нам мужичок так же дорог, как и фабричный, — возразил Степан. — Мы сами из мужиков. Дело в главном — в нашей линии. Предлагаю написать: «Мы сплачиваемся, организуемся, берем близкое нашему сердцу знамя социального переворота и вступаем на путь борьбы. Но мы знаем так же, что политическая свобода может гарантировать нас и нашу организацию от произвола властей, дозволит нам правильнее развить взгляды и успешнее вести дело пропаганды».

— Одобряем! — послышались голоса друзей.

— Тогда так и запишем, — заключил Степан. — Пусть печатают!

В марте, когда утихли «раскаты грома», Степан, наконец, выбрал время, чтобы заглянуть к Плеханову, который был назначен редактором журнала «Земля и воля».

Встретились по-братски. Плеханов больше, чем другие землевольцы, ценил Халтурина, видя в нем вождя рабочего движения, которому придавал немалое значение.

— Что, Степан, снова понесли потери?

— Без этого нельзя.

— Много развелось шпионов?

— Да, чересчур много.

— А между прочим, на днях наши покончили с одним из самых вредных. Вот взгляни на сообщение Исполнительного комитета.

Степан взял листовку и помрачнел.

— Да что же вы наделали? Ведь Рейнштейн — наш человек!

— Ты знал его, Степан?

— Нет, не знал, но о нем хорошо отзывался Обнорский. Ценил как рабочего-пропагандиста.

— Именно Обнорского-то и предал Рейнштейн. Он выследил его еще в Москве и помог арестовать, когда тот приехал в Питер.

— Ты в этом уверен, Георгий? А если ошибка? Если убили своего, рабочего?

— У нас есть неоспоримые доказательства.

— Подожди! Подожди, Георгий. Я не могу поверить… А впрочем, да… Я вспомнил… Мне говорил Коняев… Но его тоже арестовали…

— Что говорил Коняев?

— Коняев не верил Рейнштейну. Но Обнорский! Такой тонкий конспиратор… Как он мог? Как он мог довериться?.. Да, мы, рабочие, еще очень простодушны и доверчивы. Нам нужно, нам необходимо стать железными людьми.

Глава двенадцатая

1

В начале марта стачки утихли, и Халтурин снова поступил на постоянную работу, на этот раз — в столярные мастерские Нового адмиралтейства.

После ареста Моисеенко, Абраменкова и других рабочих пропагандистов Халтурин решил, следуя примеру землевольцев, вести себя более осмотрительно и не подвергать напрасному риску своих товарищей по борьбе. Сходки, на которые приходили все желающие из цехов, стали теперь проводиться реже, и на них приглашались лишь члены союза и те рабочие, за которых могли поручиться товарищи.

Халтурин опять задумался над созданием рабочей газеты, которая помогла бы сплотить рабочих Питера вокруг союза. Бывая на других заводах, у верных людей по вечерам, Халтурин старался пополнить поредевший союз новыми членами. Собираемые деньги по его настоянию сосредотачивались и хранились в кассе союза. Эти деньги предназначались теперь на создание тайной типографии.

Халтурин старался собирать сведения о количестве рабочих на той или иной фабрике или на заводе, о заработках рабочих, о доходах хозяев (которые тщательно скрывались), о несчастных случаях на работе и многом другом. Он считал, что эти сведения явятся хорошим материалом для будущей газеты и пригодятся пропагандистам.

По официальным сведениям, в Петербурге было 825 462 жителя. Из них — 60 тысяч рабочих. Эти рабочие производили товаров на 150 миллионов рублей.

Выходило, что каждый рабочий производил товаров на 2500 рублей в год. Сам же получал в среднем 150 рублей, то есть в 17 раз меньше. Даже по этим заниженным сведениям, прибыль фабрикантов по сравнению с нищенскими заработками рабочих получалась фантастической.

Халтурин хотел собрать точные данные и выступить с ними в печати, обличая бесстыдный грабеж рабочих предпринимателями.

Еще зимой Плеханов познакомил Халтурина с землевольцем Ширяевым, бывшим студентом-ветеринаром из Харькова, который обещал достать типографский шрифт. Однако из-за забастовок им никак не удавалось встретиться, и у Халтурина пока не было надежд на создание рабочей типографии. Степан подумывал о том, чтобы с печатанием газеты, как и с Программой, снова обратиться к землевольцам. Но газету следовало выпускать регулярно. Это требовало больших усилий и затрат. Нужно было создавать редакцию из освобожденных, подготовленных людей. Нужны были деньги. Пока все эти трудности казались Степану непреодолимыми. Однако он твердо верил, что через несколько месяцев, когда касса союза пополнится новыми взносами рабочих, создание своей газеты станет реальным делом.

2

2 апреля, возвращаясь после работы домой, Халтурин вошел в вагончик конки, уселся на свободное местечко в углу и уткнулся в газету. Газета, как ему казалось, укрывала от шпиков.

Читая, он краешком глаза зорко следил за тем, что происходило в вагончике. На этот раз пассажиры вели себя возбужденно, разговаривали нервно, старались побыстрей пробраться к выходу.

— Алексей Алексеевич, голубчик, да вы ли это?

— Ба! Елизар Ильич! — впереди двое пожилых, хорошо одетых людей расцеловались. И, пропустив выходивших, уселись на свободную скамейку.

— Ну, что вы, как живете-можете?

— Слава богу! Да вы, наверное, знаете, какие события? — голос притих до шепота. — Сегодня весь день в суматохе.

— А что, это верно, Алексей Алексеевич? — тоже шепотом спросил Елизар Ильич.

Сосед уткнул бороду ему в ухо и зашептал. Степан придвинулся ближе, напряг слух.

— Помилуй бог, что творится. Полиция совсем распустила нигилистов. Сегодня среди бела дня один богоотступник стрелял в государя.

— Неужели?

— Да, да. Истинно говорю. На Дворцовой площади, перед Зимним. Шел государю навстречу — и того…

— И что же? Не ранил?

— Сам бог оберегает венценосца! Отвел удар и на этот раз…

Степану надо было сходить, но он замер, ловя каждое слово.

— Что же, схватили разбойника? — спросил Елизар Ильич.

— Сцапали мошенничка! Сцапали! — радостно провозгласил бородатый.

— Откуда он? Кто?

— Пока — тайна! Ну, да я думаю, перед петлей-то покается.

Степан свернул газету в трубочку и, дождавшись остановки, незаметно вышел.

«Опять землевольцы подняли пальбу, и теперь уже по самому деспоту. Только было мы начали немного приходить в себя, только успокоилась полиция, решив, что переловила всех «якобинцев», и — на тебе!.. Значит, опять облавы, налеты, аресты… Хотя бы стрелять научились вначале. Уж если стреляешь, то надо бить без промаха, наповал. Если бы ухлопали «самого», может, и обозначилась бы перемена. А сейчас он рассвирепеет еще больше…»

Ночь Степан провел беспокойно — почти не спал. Боялся, что придут и арестуют. Боялся не столько за себя, сколько за союз, за начатое дело.

Утром поднялся еще затемно и долго ходил по комнате, думал.

«Если пойду в мастерские — могут схватить там. Потом придут с обыском и заберут все бумаги. Пожалуй, надо принять меры».

Степан давно сделал тайничок в косяке дубовой двери. Сделал так искусно, что рассмотреть его было невозможно. И место такое видное, что едва ли полиции придет в голову искать в косяке двери тайник. Однако при простукивании пустота говорила о себе, и это пугало Степана.

Он аккуратно, шилом открыл крышечку тайника, достал списки членов союза, хранившиеся только у

него, написанные шифром адреса конспиративных квартир, где устраивались сходки, а также рабочие «явки» в Москве и Нижнем. То, что можно было запомнить, он многократно повторил и в печке аккуратно сжег все бумаги, пепел перемешал с золой.

«Будь что будет. Пойду в мастерские, иначе могут хватиться, да еще начнут разыскивать».

Пока ехал на конке, посматривал в окно и наблюдал за пассажирами. Несколько раз заходили в вагончик шпики, шныряли колючими взглядами по лицам пассажиров и быстро исчезали.

На улицах опять появились полицейские заставы, группами разъезжали конные жандармы и казаки.

В мастерской Степан держался осторожно. О политике ни с кем не говорил. И даже теперь, когда ему не терпелось узнать подробности покушения, он делал вид, что ничего не знает и ничем не интересуется. А когда с ним пытались заговорить другие, — отмахивался:

— Это не наше дело. Что нам соваться куда не след…

Однако после работы Степан купил газету и, возвращаясь домой, несколько раз прочел краткое сообщение о покушении.

Сообщалось, что в государя стрелял бывший студент Петербургского университета Соловьев, что он задержан на месте преступления и будет предан суду.

«Кто же этот Соловьев? Я не слышал такой фамилии. Конечно, землеволец, иначе и быть не может. По почему промахнулся? Ведь стрелял почти в упор… Как сейчас поступят землевольцы? Выпустят ли журнал или листовку? Чем объяснят покушение на царя?..»

Много вопросов волновало Степана. Он выждал несколько дней и решил заглянуть к Плеханову.

На условный звонок из-за двери спросил женский голос:

— Вы к кому?

— К Жоржу.

— Его нет. Уж дня четыре, как уехал из Петербурга.

Степан пошел к Морозову, но и того не оказалось в столице.

«Оказывается, они перед покушением разъехались, а нас даже не предупредили. Хороши друзья!» — с горечью подумал Степан и пешком побрел домой.

3

Как и предполагал Халтурин, после покушения Соловьева в Петербурге начались аресты. И больше страдали рабочие, чем попрятавшиеся землевольцы. Полиция схватила Дмитрия Чуркина с Патронного завода и Ануфрия Степанова с фабрики Шау — последних, кроме Халтурина, старых членов комитета выборных. Вслед за ними были арестованы почти все главные пропагандисты и руководители рабочих кружков. Стрелявший в царя Соловьев был осужден и повешен в конце мая, но аресты продолжались и летом.

Халтурин, продолжая поддерживать связи с рабочими через уцелевших членов союза, сам не появлялся ни на заводах, ни на тайных квартирах, соблюдая строгую конспирацию. Он был теперь единственным уцелевшим из руководителей союза. Несмотря на аресты своих товарищей, Халтурин еще надеялся возродить союз. Был осторожен.

В мастерских Нового адмиралтейства за Степаном Батышковым установилась репутация лучшего столяра, человека трезвого, уравновешенного, далекого от смутьянов и даже богобоязненного. Он не только не был на подозрении, а, напротив, ставился мастерами в пример другим.

Степану стоило огромных усилий сдерживать себя, разыгрывать роль тихого деревенского увальня. Сколько было стычек с мастерами, споров среди рабочих, когда ему хотелось вмешаться, сказать свое горячее слово, переубедить, увлечь заблуждающихся, обманутых рабочих, но он заставлял себя молчать, а когда не было сил сдержаться — просто уходил.

В Новом адмиралтействе было немало фискалов и настоящих шпиков, состоящих на жаловании в III отделении, но никто из них не замечал мешковатого тихоню Батышкова. Надо было обладать невероятной фантазией, чтоб в этом молчаливом деревенском простаке увидеть страстного революционера, умевшего горячим словом покорять сердца людей.

И все же Степан Халтурин, — он же Степан Батышков, работая в Новом адмиралтействе, не чувствовал себя в безопасности. Если в мастерских он еще мог быть более или менее спокоен, то ежедневные поездки в конке его тревожили. Уж очень много людей знало его в лицо. И хотя сейчас он отпустил окладистую бороду, она не могла спрятать серые выразительные глаза, запоминающиеся с первого взгляда.

Степан стал подумывать о том, чтобы на время уехать из Петербурга или устроиться в какую-нибудь маленькую мастерскую, где можно было бы и жить. Ему необходимо было переждать, «пересидеть» опасное время.

В конце июня Степана неожиданно отрядили на отделочные работы на императорскую яхту. Работы были спешные, так как государь готовился совершить морскую прогулку. Нескольких столяров-краснодеревцев и полировщиков поселили на яхте, без права выхода на берег.

Степан, когда ему объявили о назначении на императорскую яхту, вначале отказывался, ссылаясь на то, что он-де — топорный мастер и не видел настоящей работы. Он побаивался, что жандармы начнут проверять каждого, кто идет туда. У него даже явилась мысль — сбежать. Однако никакой проверки не было. Мастер Иван Анисимович Орехов, степенный человек, с ершистой седой головой, отобрал шесть мастеров и прибыл с ними на яхту.

— Здесь, ребятушки, будем жить на всем готовом, как у Христа за пазухой. Платить нам станут двойную плату. Единственное неудобство — на берег сходить нельзя. Так что за беда? Зато поживем в царских покоях.

Степан отчасти был доволен переселением на яхту, однако волновался, что не успел предупредить товарищей и те будут думать: его арестовали.

Но скоро о всех волнениях пришлось забыть, так как приехавший из дворца какой-то важный сановник потребовал, чтобы через две недели яхта была готова. Краснодеревцы и полировщики работали с зари до зари…

Лишь перед тем как сходить на берег, у мастеров выдалось часа два свободного времени. Работы были закончены, а комиссия по приему яхты еще не приехала. Мастер с разрешения жандармского ротмистра, жившего тут же, повел столяров осматривать яхту.

Любуясь роскошью царских апартаментов, отделанных дорогим деревом, бронзой, яшмой и малахитом, Степан вспомнил о нищенстве ткачей, о бедах простого народа, о друзьях-революционерах, сосланных на каторгу и заточенных в каменные казематы. И опять, как когда-то в Вятке, подумалось:

«Нет неспроста стрелял землеволец Соловьев в великодержавного деспота… И жалко, что он промахнулся. Может быть, с убийством царя все переменилось бы в России. Может быть, самодержавию пришел бы конец и народ вздохнул свободней. Только не так надо было устраивать покушение. Не так!.. Вот если бы здесь, на яхте, заложить мину! Тут бы наш деспот со всей своей свитой пошел ко дну. Некого бы и на трон сажать стало. Если бы я заранее знал, что меня пошлют сюда!.. Ну, да что об этом говорить? После драки кулаками не машут…»

Сойдя на берег, Степан опять стал работать в мастерской адмиралтейства, держался тихо, незаметно…

Подошла осень. Пожелтели деревья на набережной. Подули холодные ветры. Эта грустная пора угнетающе действовала на Степана. Ему хотелось вырваться из «подполья» и снова начать опасную, но волнующую жизнь пропагандиста.

Как-то в конце дня, когда Степан отмывал щеткой налипший на пальцы шеллак, к нему подошел мастер Иван Анисимович и, поигрывая серебряной цепочкой на жилетке, сказал:

— Ну, Степан, молись богу за меня всю жизнь, я тебе благословенное место нашел.

— Спасибо, Иван Анисимович, я и так вас в каждой молитве о здравии поминаю, как моего благодетеля. А что за место отыскивается?

— Требуется хороший столяр в Зимний дворец. Меня просили рекомендовать. Понимаешь?

— Как же не понимать, Иван Анисимович? Должно, сам государь-император велел у вас справиться

Мол, спросите у Ивана Анисимовича, уж он-то знает толк в столярах.

Иван Анисимович сладко улыбнулся.

— Уж скажешь тоже — сам государь! Есть ему время об этом думать. Однако важные господа просили. Счастье тебе, Степан. Жалованье, небось, дворцовое! И жить там будешь. Каково?

«Пожалуй, там, под боком у царя, полиция разыскивать не будет», — подумалось Степану.

— Ну что, неужели сомневаешься?

— Премного благодарен вам, Иван Анисимович. Мог ли я, простой вятский мужик, мечтать об этом… Но возьмут ли меня?

— Все обговорено. Туда, брат, попасть не просто. Уже и справки о тебе навели, и пропуск выправили. В понедельник можешь переселяться во дворец…

4

Степан боялся, что во дворце его запрут, как на яхте, и шел туда с опаской, на всякий случай предупредив товарищей. Однако мастера жили довольно свободно и могли, когда им надо, выходить в город.

Правда, там же, в подвале, где была столярная мастерская, по соседству с комнатой, куда в компанию к трем столярам поместили Степана, жил жандарм с семьей. Он делал вид, что его поселили тут случайно, потому что не нашлось другого помещения, но Степану не надо было никаких разъяснений. Он повел себя так же, как в мастерской Нового адмиралтейства, и жандарм проникся к нему доверием, даже стал приглашать к себе на чашку чая.

Когда же о мастерстве Батышкова распространились слухи среди обслуги дворца и его стали посылать в царские покои, жандарм еще больше привязался к Степану — у него была дочка-невеста…

Степан познакомился с дочкой и, как ему показалось, понравился ей. Расположение жандарма могло ему пригодиться…

Бывая в городе, Степан первое время вел себя крайне осторожно. Догадываясь, что за ним могут следить, ходил по улицам, «пяля глаза» на витрины, заходил в недорогие трактиры и скромно закусывал. Иногда он уходил в город вместе с товарищами по работе и проводил время в их обществе. Как-то в воскресенье вместе с жандармом и его дочкой ходил к обедне в Исаакиевский собор…

Поход Батышкова с жандармом к обедне произвел впечатление на вахтеров, дежуривших у ворот, через которые ходила обслуга дворца. К Степану стали относиться, как к будущему зятю дворцового жандарма, и перестали его обыскивать, когда он возвращался один.

Убедившись, что за ним не следят и что его «персона» не внушает охране дворца никаких подозрений, Степан как-то вечером, основательно запутав следы, петляя по столичным улицам, позвонил в двери к Плеханову. Тот открыл сам.

— А!.. Вот так гость! Рад, очень рад, заходи, Степан.

Дружески пожали друг другу руки, Степан разделся и вслед за хозяином прошел в хорошо знакомую комнату.

— Рад видеть тебя, Степан! Как же ты уцелел?

— Не знаю… Может, меня берегут, чтобы выследить других?

— Едва ли. Ты и сам для жандармов жирный карась. А вернее, осетр! Думаю, что после январских забастовок интерес к тебе усилился. А как обстоят дела с рабочим союзом?

— Плохо. Существуют лишь разрозненные группы на некоторых заводах. Пересажали лучших пропагандистов. И все из-за вас, Георгий. Мало вам было шефа жандармов — начали палить по царю.

— Да, я понимаю, что эта пальба принесла больше вреда, чем пользы. Очень сожалею, что пострадал рабочий союз. Я не сторонник террористических методов борьбы и решительно разошелся со своими товарищами.

— Как? Когда же? — удивленно взглянул на него Степан.

— Летом, на воронежском съезде «Земли и воли». Собственно, партия «Земля и воля» разделилась на две: на «Народную волю», которая стала на путь активной борьбы путем политического террора, и на «Черный передел», оставшийся верным программе «Земли и воли». Я, как ты можешь догадываться, Степан, не стал террористом. Индивидуальный террор, по моему глубокому убеждению, не может привести к победе социальной революции.

— Жалко, что вы не поладили. Раскол может ослабить революционные силы.

— Конечно. Но раздел уже произошел… А ты? Что собираешься делать ты, Степан?

— Я всеми силами буду стараться возродить Северный союз русских рабочих. Я считаю, что главной силой революции должен стать рабочий класс.

Плеханов встал, прошелся по комнате и подсел поближе к Степану.

— Да, Степан, в рабочем классе таятся огромные силы. Рабочие уже сейчас видят слабые стороны народничества. Они должны идти и пойдут своей дорогой. Я верю, что со временем возникнет всероссийская, даже всемирная пролетарская партия. Пролетариат — это тот динамит, с помощью которого история взорвет русское самодержавие.

— Я согласен с тобой, Георгий, — горячо воскликнул Степан, — но я думаю, что самодержавие взорвет не история, а сам пролетариат!

5

Было воскресенье. Степан вышел из дворца и по набережной направился в сторону Литейного, предполагая заглянуть к одному из рабочих — члену союза. С Невы дул злой, колючий ветер. Степан поднял воротник, надвинул шапку на самые глаза.

Навстречу вдоль чугунной ограды шел, ежась от холода, невысокий человек, закутанный башлыком. Когда они приблизились друг к другу, из-под башлыка блеснули очки и сквозь их ясные стекла Степан увидел карие, золотистого оттенка глаза. Он остановился и радостно воскликнул:

— Евпиногор Ильич! Здравствуйте!

— Степан? Здравствуйте, дорогой друг! — они поцеловались.

— Давайте свернем куда-нибудь, здесь пронизывает до костей.

Они зашли в переулок, спрятались за выступ каменного дома и, улыбаясь, стали рассматривать друг Друга.

— Вы здесь живете; Степан?

— Да, уже давно. А вы?

— Я, — шепотом заговорил Евпиногор Ильич, — убежал из Вятки и сейчас на нелегальном.

Степан схватил его руку, крепко пожал.

— Значит, — друзья, как прежде. Я тоже на нелегальном.

— Вы в партии «Земля и воля»?

— Нет, я в Северном союзе русских рабочих.

— Слышал… А что, тот знаменитый Халтурин, что основал союз, ваш родственник?

— Самый близкий, — усмехнулся Степан.

— Он на свободе?

— Он перед вами!

— Что? — Евпиногор Ильич отступил немного и еще раз испытующе взглянул на Степана. — Вы тот самый Халтурин?

— И тот и этот. Одним словом — ваш ученик! Теперь уже Евпиногор Ильич схватил руку Степана и стал ее трясти.

— Поздравляю! Поздравляю от души. Вот уж не ожидал. Да ведь о вас ходят легенды… И что мы стоим тут как неприкаянные. Зайдем куда-нибудь в кофейную.

— А вон напротив вывеска, — указал Степан.

— Трактир? Ну все равно идемте!.. Облюбовав столик в сторонке, они заказали чай и, присматриваясь друг к другу, дивясь и радуясь, начали разговор.

— Где же ваша пышная бородка, Евпиногор Ильич?

— Хватит для полиции и одной приметы, — усмехнулся Евпиногор Ильич, указывая на очки. — А вот вы, Степан, хорошо заросли. Я бы вас ни за что не узнал.

— Приходится маскироваться, меня уже давно ищут.

— Даже не верится… Помните, вы совсем подростком были, когда меня привезли? Я вам еще книжечку подарил — «Басни Крылова».

— Как же не помнить. Эта книжка мне долго служила. Ведь я наизусть знал чуть ли не все басни.

И когда выступал перед рабочими, читал им отдельные места — помогало.

— Вот как? Где же теперь эта книжка?

— Наверное, в III отделении. Мне пришлось оставить старую квартиру, со всем имуществом.

— Понимаю. А где вы сейчас обитаете?

— Угадайте! — усмехнулся Степан.

— Очевидно, на какой-нибудь окраине. Степан придвинулся поближе и прошептал:

— Я живу в Зимнем дворце.

На лице Евпиногора Ильича мелькнуло удивление, сменившееся озабоченностью. «Уж не заболел ли Степан от чрезмерного напряжения и борьбы?» — подумал он и осторожно спросил:

— А что, Степан, разве туда без пропуска пускают?

— Вот он пропуск, — достал Степан бронзовый жетон с гербом и снова придвинулся ближе.

— Не бойтесь, я не сошел с ума. Я верно работаю во дворце столяром-краснодеревцем, под другой фамилией. И, кажется, вошел в доверие. Живу под одной крышей с царем — так лучше укрываться от полиции. Не будут же рабочего-революционера искать в царских покоях.

— Великолепно, Степан! Гениально! Так бывает только в романах! — воскликнул Евпиногор Ильич. — Однако ведь столь благоприятное положение можно использовать. Вы свободно входите во дворец?

— Да. Теперь меня не обыскивают…

— Невероятный случай! Да что же мы сидим тут? Пойдемте сейчас же, немедленно, я познакомлю вас с удивительными людьми. Представителями новой революционной партии «Народная воля».

— «Народная воля»? Я слышал. Хорошее название дали. Вроде, как бы они исполняют волю народа.

— Да, именно исполняют. У них даже есть Исполнительный комитет. Это партия действия! Там объединились смелые, решительные люди. Вас они, безусловно, знают и примут, как друга. Пойдемте!

— Я слышал о них. Там многие из «Земли и воли».

— Да.

— Тогда идемте. Они должны меня знать.

6

Дверь открыл худенький молодой длинноволосый человек, с узким, бледным лицом, обросшим пышной бородой, с проницательными глазами.

Он дружески пожал руку Евпиногору Ильичу и настороженно посмотрел на Степана.

«Халтурин», — шепнул ему на ухо Вознесенский. Озабоченное лицо молодого человека озарилось улыбкой, глаза засветились радостью. Он протянул Степану руку и, не отпуская ее, повел гостя в комнату.

— Там, у меня, разденетесь.

Степан снял пальто и сел рядом с молодым человеком на диван. Тот снова взял его руку в свою.

— Спасибо, спасибо, что пришли, Степан Николаевич. Много наслышан о вас, я — Квятковский!

— Очень рад! — сказал Степан, растроганный столь дружеским приемом по существу незнакомого ему человека, о котором он лишь слышал от землевольцев.

— Мне очень много рассказывал о вас Пресняков, — продолжал Квятковский, — он влюблен в вас.

— Да ведь Андрей, слышно, за границей?

— Когда бежал из тюрьмы, был переправлен за границу. А теперь вернулся в Петербург и снова с нами.

— Я рад был бы встретиться с ним.

— Это устроим… Слышал, ваш союз сильно пострадал после выстрела Соловьева?

— Да, пересажали многих. У нас ведь почти все пропагандисты были легальные, работали на заводах. Полиции ничего не стоило их замести.

— Да, я слышал… Жалею. Но скоро сотни замученных и сосланных на каторгу революционеров будут отомщены. Исполнительный комитет «Народной воли» принял решение — казнить тирана! И он будет казнен!

— Что же это даст? — спокойно спросил Степан.

— Это принесет народу политическую свободу. Сосланные революционеры вернутся обратно. Нам с вами не придется жить под чужими фамилиями. Мы сможем свободно говорить то, что думаем. Издавать свои газеты и журналы. Ваш рабочий союз будет открыто бороться за свои идеалы.

— Вы считаете, что убийство царя приведет к демократии?

— Не убийство, а казнь! Святая казнь тирана и деспота — во имя освобождения народа! Перепуганные этой казнью, царедворцы и наследники не смогут удержать власти — ее захватит поднятый нами народ. В России свершится революция.

— Чтобы удержать власть, нужна могучая сила. Нужна партия, которая бы сумела стать во главе революции.

— Правильно! И такая партия есть. Это — «Народная воля»!

Квятковский говорил с жаром, с верой в свои слова, Халтурин не стал ему возражать, хотя и не был уверен, что «Народная воля» представляет грозную силу.

Квятковский, видимо, по выражению его лица угадал мысли Степана.

— Вы не верите мне? Напрасно. Однако я не стану вас переубеждать. Через некоторое время вы сами убедитесь, что «Народная воля» — именно та сила, которая призвана уничтожить тирана и совершить великий переворот.

— Я бы очень хотел в это верить, — улыбнулся Степан.

Все время молчавший Евпиногор Ильич внимательно наблюдал за Степаном. Недоверие, которое было написано на его лице, постепенно рассеивалось. Чувствовалось, что его глубоко взволновали слова Квятковского, и особенно — его глубокая убежденность.

— Александр Александрович, — сдерживая волнение, заговорил Евпиногор Ильич, — я полагаю, что Степан Николаевич, которого я знаю с отроческих лет, как истинный революционер, очень сочувствует нашим идеям. И хотя он придерживается других взглядов на политическую борьбу, я надеюсь, что он может оказать нам неоценимую услугу.

— Вероятно, да. Но каким образом?

— Степан Николаевич живет и работает столяром в Зимнем дворце.

Квятковский встряхнул густые, взлохмаченные волосы и, вскочив, быстро заходил по комнате. Глаза его горели, на щеках выступил румянец.

— Никогда, никогда бы не поверил, если б об этом услышал от других. Степан Халтурин — глава рабочего союза, который главной задачей своей деятельности ставил ниспровержение существующего строя, живет под одной крышей с царем!

Он умолк и несколько минут ходил насупившись, обдумывая, как и что сказать Степану. Ему очень хотелось вовлечь Халтурина в партию «Народная воля», но он чувствовал, что спешить нельзя. Цельные люди не могут мгновенно изменять свои убеждения, и на них не следует оказывать давления. Пусть Халтурин подумает сам. Впрочем, его хорошо бы свести с Пресняковым. Да. С ним, пожалуй, они скорей сговорятся.

Квятковский тряхнул пышной шевелюрой и снова сел рядом с Халтуриным.

— Я очень, очень рад знакомству с вами, Степан Николаевич. Заглядывайте ко мне, когда сможете. Мы должны познакомиться поближе.

— Спасибо, Александр Александрович. Спасибо!

— Не сможете ли вы зайти в пятницу вечером? У меня будет Пресняков.

— Сумею.

— Вот и прекрасно!

— И я приду, — сказал Вознесенский.

— Очень хорошо! — обрадовался Степан. — С вами мне, Евпиногор Ильич, хотелось бы еще поговорить, однако уже пора.

Степан оделся, Квятковский и Вознесенский вышли его проводить к двери. Простились молча, без слов понимая друг друга.

7

Степан ночью долго не мог уснуть — думал о разговоре с Евпиногором Ильичем и Квятковским. «Да, их можно понять. Александр II, которого газеты изображают царем-благодетелем, — жестокий тиран! По его приказанию в Одессе казнены Лизогуб, Чубаров, Давиденко, Осинский. За последнее время повешено восемнадцать революционеров! А сколько томится в казематах! Сколько сослано на каторгу!.. Нет, не зря в него стреляли Каракозов и Соловьев. Не зря. Я видел его близко, даже говорил с ним. У него глаза удава. Под таким взглядом цепенеешь».

Степан зажмурил глаза и представил, как он встретился с самодержцем.

Это было перед отъездом царя в Ливадию. В мастерскую влетел дежурный офицер и что-то стал говорить лейб-мастеру Ивану Афанасьевичу — тучному усачу, с большими глазами навыкате.

Тот, внимательно выслушав офицера, крякнул и толстым, почти не сгибающимся пальцем поманил работавшего рядом Степана.

— Вот что, любезный… возьми клееварку, инструменты и надень чистый фартук — пойдешь со мной в кабинет к государю.

— Слушаюсь, Иван Афанасьевич, — почтительно поклонился Степан.

— Да поторапливайся, их благородие ждет. Степан быстро собрался, и все трое пошли на второй этаж, в покои государя.

Перед кабинетом, в большой пышной приемной их встретил дежурный генерал-адъютант, в аксельбантах и с лентой через плечо.

Все трое замерли, вытянувшись. Генерал строгим взглядом окинул Степана, поморщился на тучную фигуру лейб-мастера и, кашлянув, сказал зычным голосом:

. — Ступайте в кабинет, да поторапливайтесь, государь уже завтракает.

Все трое вошли в кабинет, и офицер указал на обломок резного карниза от письменного стола, лежавший на зеленом сукне.

— Вот видите, что приключилось. Государь нечаянно уронил яшмовую пепельницу, и резьба отлетела.

— Это можно поправить, — сказал мастер, осматривая обломок.

— Когда государь уедет — сделать настоящий ремонт, а сейчас приклейте как-нибудь, главное — побыстрей.

— Все будет в лучшем виде, ваше благородие, — сказал лейб-мастер и подал Степану обломок.

Тот, постелив на ковер старый фартук и разложив инструменты, стал аккуратно счищать клей, примерять обломок.

— Небольшая щелочка в уголку получается, Иван Афанасьевич, должно, кромкой ударили.

— Нельзя-с… Надо заделать. Ты пока приклеивай, а я сейчас сбегаю за сургучом. Зальем, заполируем-с — в лучшем виде…

Он на цыпочках вышел из кабинета.

Степан, отыскав тоненькие, заостренные с двух сторон гвоздики, достал молоток и аккуратно вбил их в кромку крышки стола. Потом намазал обломок клеем, посадил в гнездо и стал молотком, через кожаную прокладку, сажать его на гвоздики-шпеньки. Офицер, все время стоявший рядом, выглянул в дверь и вышел. Степан стоял на коленях, старательно притирая обломок. В это время в другую дверь кабинета из внутренних покоев вошел царь и, на ходу подкручивая усы, подошел к письменному столу.

Степан, увидя его, поднялся с молотком в руках, не зная, что сказать.

— Работайте, работайте, — сказал царь и так взглянул на него своими бесцветными, холодными глазами, что у Степана перехватило дыхание.

Услышав голос царя, в кабинет вошел дежурный генерал.

— Здравия желаю, ваше императорское величество. Прошу извинить, что мы задержались с ремонтом. А ну, молодец, быстро собирайте свое имущество. Фу, какой запах от клея!

Степан уложил инструменты.

— Все готово, ваше императорское величество. Царь махнул рукой.

— Пошел, пошел, чего стоишь? Марш! — прикрикнул генерал, и Степан вышел…

Теперь, поеживаясь от внезапно нахлынувшего холода, Степан вспомнил встречу с царем и подумал: «А ведь я мог стукнуть его молотком, и не пришлось бы за ним охотиться целой партии революционеров. Правда, это бы выглядело как убийство и произвело бы тяжелое впечатление. Народовольцы же хотят свершить не убийство, а казнь! Казнить тирана, чтобы поднять народ. Может, они и правы… А если вместо этого царя посадят другого, который будет еще лютей?.. Мне не страшно погибнуть за народ, за счастье рабочего люда. Не страшно! И казнить тирана должен именно рабочий, а не интеллигент. Но принесет ли это свободу?..»

Глава тринадцатая

1

Степану было тяжело смирить-с мыслью, что союз разгромлен и что его не удастся восстановить.

Однажды вечером, одевшись попроще, он пошел навестить Иванова — одного из верных людей, члена союза, пропагандиста Выборгской стороны.

Раньше он заходил к Иванову раза два, знал его жену и детей. Иванов работал слесарем и зарабатывал больше, чем ткачи. Он был начитан, хорошо понимал задачи союза и вел на своем заводе пропагандистскую работу.

Степан постучал в знакомую дверь условно, надеясь, что откроет сам Иванов. Но дверь открыла старуха и, неприветливо взглянув на Степана, спросила:

— Чего надо?

— Мне бы Иванова повидать…

— Анна, иди, опять какой-то антихрист явился, крикнула старуха и ушла в кухню.

Из комнаты вышла жена Иванова, простоволосая, по-домашнему одетая женщина, вслед за ней выскочили трое ребятишек, думая, что пришел отец, и сразу присмирели, сникли, увидев незнакомого.

— Здравствуйте, Анна Петровна! Вы узнаете меня?

— Узнаю, как же, сманивали мужа на собрания. Из-за вас он и свихнулся.

— Как это свихнулся?

— А так… уж второй месяц в бегах. А может, его уже давно взяли. Всех его дружков похватала полиция.

— Вам он говорил что-нибудь?

— Сказал, что ему нужно скрыться, и ушел… А у меня вон они — видите! Пошла работать сама, но разве прокормишь такую ораву?

— Сейчас стало потише, ваш муж скоро вернется, — понизив голос, заговорил Степан. — А вам будем помогать по мере сил, — он достал из кармана пятьдесят рублей и протянул хозяйке.

— Ой, да что вы? Откуда у вас такие деньги?

— Возьмите, возьмите, Анна Петровна. И не отчаивайтесь, он непременно вернется.

— Да может, вы в комнату пройдете? Посидите?

— Нет, некогда. Прощайте! Я вас еще навещу. Степан погладил по русой головке старшего мальчика.

— Ничего, не унывайте, ребятки, папа скоро приедет…

2

Степан вернулся домой мрачный. Один из тех, через которых он надеялся установить связи с оставшимися на свободе членами союза, скрывается, а вернее всего — арестован.

Степан разделся, попил чаю и прилег на кровать.

— Иди сыграем в карты, — пригласил дядя Егор — бородатый, пожилой столяр. — Чего-то ты сегодня приуныл, парень?

— Голова болит, — отмахнулся Степан.

— Ну как знаешь… Садитесь, ребята. По гривеннику с рыла — не велик разор.

Столяры сели играть в карты, а Степан лежал и думал.

«Всех, всех похватали «синие крысы». Союз как рабочая организация перестал существовать. Я, может быть, единственный из его активных пропагандистов остался на свободе. И я должен отомстить за разгром союза, за аресты и истребление лучших людей рабочего класса. Это мой святой долг.

Но как?.. Землевольцы не глупые люди. Они считают, что нужно уничтожить тирана. И может быть, это создаст перелом. Правда, на революцию рассчитывать трудно. Какая-нибудь сотня народовольцев не сможет захватить власть. Однако правители, безусловно, перепугаются и наследник может отречься от престола. Тогда — республика и свобода, как на Западе.

А ведь мы своей целью ставили ниспровержение существующего строя. Значит, та же цель может быть достигнута другими средствами. Пожалуй, народовольцы правы».

Степан стал вспоминать пережитое. ««Хождения в народ» стоили огромных жертв революционному движению. Тысячи пропагандистов были арестованы и брошены в тюрьмы. А результаты пропаганды среди крестьян оказались ничтожными.

Народники-«бунтари», пытавшиеся поднять крестьянские восстания, тоже ничего не добились. Наша борьба, борьба рабочих путем стачек и демонстраций, тоже не принесла пока желанных результатов.

В стране произвол. После оправдания присяжными Веры Засулич политические дела вершат лишь военные суды и Особое присутствие Сената. И они все делают по указанию деспота. Он один властвует и распоряжается, попирая законы и установления.

А если он презрел законы, их тем более можем презреть мы — революционеры, вступившие в решительную борьбу с тиранией. Но у нас нет ни армии, ни мощного рабочего союза. Значит, мы должны бороться лишь теми средствами, которыми располагаем, — средствами террора!

Надо уничтожить тирана!

Но если возмездие свершат интеллигенты, это не произведет должного впечатления на рабочих. Если же царя казнят рабочие — другое дело! Тогда они поймут, что это дело союза, и могут подняться все заводы Питера. Больше шестидесяти тысяч человек! Это — сила!..

Да, казнь над тираном должен совершить рабочий! И мне это более удобно, чем кому-либо другому, потому что я во дворце. Однако второй встречи с царем, возможно, не дождаться. А тут надо действовать незамедлительно. Может быть, удастся заложить мину?..

Вот это вернее всего! Надо закладывать мину. Но без народовольцев не обойтись. Только общими силами мы, пожалуй, справимся с этим делом. Пойду-ка я к ним и выложу свой план».

Приняв такое решение, Степан успокоился, пришел в хорошее настроение и, вскочив с кровати, крикнул столярам:

— А ну, принимайте и меня в компанию, пока еще не все деньги потратил!

3

В пятницу, когда Квятковский ввел его в свою комнату, Степан увидел наголо остриженного человека, с колючими усами. Он стоял у окна в настороженной позе, смотрел исподлобья. «Неужели это Пресняков?» — подумал Степан, всматриваясь. Но тот вдруг бросился навстречу, обнял и расцеловал Степана.

— Ну вот и встретились старые друзья. Славно! — воскликнул Квятковский. — Сейчас будем пить чай. Вы посидите тут, а я пойду похлопочу на кухне.

Пресняков и Халтурин присели на диван.

— Ну что, Степан, как воюешь?

— Плохо, Андрей! Наш союз полностью разгромлен.

— Выходит, ты теперь генерал без войска?

— Войско мы создадим, но для этого нужно время. А ты? Как же ты очутился на свободе?

— Бежал из Коломенской части и скрывался за границей. А теперь опять приехал в Россию, чтоб действовать. Ты знаешь, что создана народно-революционная партия «Народная воля»?

— Да, знаю.

— Она уже вынесла смертный приговор царю, и я приехал, чтоб участвовать в казни тирана.

— Я много думал, Андрей. Были у меня сомнения насчет террора. Но теперь я твердо решил примкнуть к вам.

— Я был уверен, что ты примешь такое решение. Значит, опять вместе, Степан?

— Да! Вместе! И на этот раз — до победы! Вошел Квятковский с самоваром и, увидев, что они пожимают друг другу руки, воскликнул:

— Да вы уж нашли общий язык?

— Нашли! Степан пришел с твердым намерением сотрудничать с нами.

— Браво! Садитесь, друзья, к столу.

Квятковский разлил чай, достал из буфета колбасу, сыр, масло. Но Степан, отодвинув свой стакан, взял листок бумаги и стал бегло чертить какую-то схему.

Квятковский и Пресняков, увидев, с какой сосредоточенностью он это делает, придвинулись поближе.

— Вот — коридор, ведущий из царских покоев, а это, — Степан отметил крестиком большой прямоугольник, — парадная столовая. Здесь царь обедает вместе со всей знатью.

— Так, так, очень интересно, — заметил Квятковский.

— Под столовой размещается казарма охраны, а под казармой, в подвале живем мы — столяры.

— И вам случается бывать в царской столовой?

— Приходилось… У казармы сводчатый потолок. По бокам его есть пазухи — пустоты, которые находятся под полом царской столовой. Там можно заложить мину.

— И ты, Степан, можешь проникнуть в эти пазухи? — нетерпеливо спросил Пресняков.

— Я обнаружил дверь с лестницы, по которой никто не ходит. Дверь использовалась, когда прокладывали газовые трубы, а потом ее, заколотили.

— И можно открыть?

— Я уже вынул гвозди, осмотрел пазухи и заделал дверь так, что она стала неприметна.

— Вы сделали важнейшее открытие, Степан Николаевич! — воскликнул Квятковский. — Но сможет ли мина разрушить пол столовой? Очевидно, там прочное перекрытие?

— Я ощупывал. Перекрытие из железных балок, на которое положены толстые брусья.

— Наверное, потребуется много динамита? — спросил Пресняков.

— Можно достать книгу о Зимнем дворце, где все описано, — сказал Квятковский. — Наши техники подсчитают, сколько потребуется динамита. Его придется проносить по частям, малыми порциями. Сумеете ли?

— Я делаю вид, что ухаживаю за дочкой наблюдающего за нами жандарма. Несколько раз ходил с ним в церковь. Охрана принимает меня за своего и не обыскивает.

— Поразительно! — воскликнул Квятковский. — Все складывается так, словно сам бог хочет помочь нам избавить народ от тирана. Я благодарю вас, Степан Николаевич, за информацию и готовность сотрудничать с нами. Благодарю искренне, как брата, и о вашем плане доложу Исполнительному комитету. Надеюсь, он будет принят с радостью. А теперь, друзья, давайте пить чай. Нам надо немножко отвлечься и передохнуть. Предложение такое, что дух захватывает. Если мы взорвем тирана в его собственном дворце, то вместе с ним взорвем и самодержавие!

— На это я и надеюсь! — сказал Степан.

— Ну, все, все, друзья, — Квятковский налил стакан чаю и протянул его Халтурину.

— Пейте, Степан Николаевич. Чай очень успокаивает нервы и вселяет бодрость духа.

4

Халтурин знал, что царю вынесен смертный приговор, который надлежало привести в исполнение. Однако он ничего не знал о том, что в Петербурге уже существовала тайная динамитная мастерская, руководимая Николаем Кибальчичем, которая располагала несколькими пудами черного динамита.

Ему так же ничего не было сказано о том, что Исполнительный комитет «Народной воли» одновременно готовил три покушения на царя на железных дорогах — под Одессой, Харьковом и Москвой. По какой бы из дорог ни возвращался царь, находящийся на отдыхе в Ливадии, его поезд неминуемо должен был взлететь на воздух.

С целью подготовки покушения в Одессу были направлены Кибальчич, Колодкевич, Фроленко и Фигнер.

Под Александровском готовили покушение Желябов, Якимова и Окладский. На окраине Москвы из снятого в аренду дома вели подкоп под железнодорожное полотно несколько агентов Исполнительного комитета под руководством Александра Михайлова, Перовской, Ширяева и Гартмана.

Члены Исполнительного комитета верили, что царский поезд будет взорван. Однако на случай возможной неудачи они, горячо одобрив план Халтурина, стали готовить покушение в Зимнем как четвертый вариант единого замысла. Для связи с Халтуриным был уполномочен Квятковский, как член Исполнительного комитета.

19 ноября в Петербурге распространялись слухи о покушении на царя в Москве. Говорили, что был взорван царский поезд, но государь не пострадал. На другой день царь действительно появился в Зимнем. Люди, видевшие его, говорили, что государь даже не ранен. Оказалось, что народовольцы взорвали поезд со свитой. Степан негодовал от досады. В тот же вечер он отправился к Квятковскому и стал настаивать, чтобы ему быстрей давали динамит…

Но лишь в середине декабря вернувшийся из Одессы Кибальчич тщательно перечитал всю литературу, где описывался Зимний дворец, и составил расчеты для взрыва. Эти расчеты показали, что для закладки мины в Зимнем потребуется не меньше четырех пудов динамита.

В мастерской же не осталось никаких запасов, весь динамит был отправлен в места готовящихся покушений. Одному Кибальчичу приготовить такое количество динамита было не под силу, а Ширяев и Якимова еще не вернулись в Петербург.

Взрыв одного из трех царских поездов под Москвой вызвал большой переполох в Петербурге. Полиция усилила охоту за революционерами. Степан побаивался, что его тоже могут выследить и тогда все сорвется. Через несколько дней он опять заглянул к Квятковскому.

— А, Степан Николаевич! Отлично! Я вас поджидаю. Спускайтесь вниз, я сейчас выйду.

Степан вышел на улицу, осмотрелся и тихонько пошел к центру. Скоро Квятковский его догнал.

Глухими переулками, чтобы не привлекать внимания сновавших по городу шпионов, они вышли на Большую Подьяческую и, осмотрев незаметно улицу, вошли в ворота дома 37, где была конспиративная квартира.

Поднявшись на верхний этаж, Квятковский своим ключом открыл дверь, ввел Степана в просторную переднюю. Они разделись. Из залы, услышав голоса, вышла молодая женщина, с челкой на лбу.

— А, Степан Николаевич! — радостно воскликнула она. — Здравствуйте!

Степан вздрогнул, порывисто шагнул вперед и молча стиснул руку Якимовой.

— Оказывается, вы знакомы. Очень рад! — сказал Квятковский.

Вошли в залу.

— А что, Николая Ивановича Кибальчича нет? — спросил Квятковский.

— Он уехал в журнал, где берет работу.

— Жалко… Садитесь, друзья, нам нужно обсудить важное дело.

Все уселись у круглого стола.

— Вы, Анна Васильевна, как член Исполнительного комитета, знаете о наших планах во дворце?

— Да, конечно.

— Степан Николаевич теперь член «Народной воли» и агент Исполнительного комитета. Ему доверена подготовка взрыва. Мы должны обсудить, как легче проносить во дворец динамит.

— Я думал над этим. Мы ходим за покупками в город… нельзя ли в кульках?

— А вы видели динамит?

— Нет, не приходилось.

— Анна Васильевна, покажите.

Якимова вышла и вернулась с кастрюлей, наполовину заполненной черно-бурой массой.

— Это динамит? — удивился Степан.

— Да. Он самый.

— Не ожидал… вроде студня. Как же его проносить?

— Может быть, склеить пояс из гуттаперчи? — посоветовала Якимова.

— Пожалуй. Это будет незаметно.

— Что ж, можно попробовать, — сказал Степан.

— А вы продумали, где будете его хранить? Ведь нужно накопить четыре пуда.

— Там, в пазухе, под сводами, от штукатуров осталось деревянное корыто, в него и буду складывать.

— Пожалуй, это разумно. В общежитии могут быть обыски, — согласился Квятковский. — Так и действуйте! А пояс для вас приготовим… Когда вы сможете прийти?

— В воскресенье.

— Сумеем, Анна Васильевна?

— Обязательно!

— Тогда так, Степан Николаевич. Вы теперь станете приходить сюда, а не ко мне. Будете стучать г раз-два и потом еще раз-два.

Степан постучал.

— Отлично! Значит, в воскресенье мы вас ждем.

— Хорошо! — Степан встал, хотя ему очень хотелось хоть двумя фразами перекинуться с Якимовой. Но хозяева, видимо, еще кого-то ждали. Они проводили Халтурина до дверей. Простились тепло, задушевно.

5

— Ты где разгуливаешь, Степан? — строго спросил дядя Егор, когда Халтурин вошел в комнату.

— Ходил земляка проведать. А что?

— Обыск был у нас — вот что. Все перерыли жандармы, о тебе расспрашивали.

— Да что обо мне расспрашивать, я весь на виду.

— Вот и мы так сказали, и твой приятель жандарм заступился. А они свое — где, дескать, он ходит по вечерам? Может, кутит?

— Что же вы сказали?

— Что знаем, то и сказали. Мол, водки в рот не берет, а сродственники у него есть — к ним и ходит.

— Больше ничего?

— Закидывали удочку: дескать, не читаешь ли какие книжки запрещенные и не знаешься ли с крамольниками. Так тут даже жандарм рассмеялся. «Что вы, говорит, ваше благородие, он и грамоте-то как следует не обучен. Еле расписаться может…» Ну ушли, однако сказали, чтоб мы за тобой доглядывали. Так что ты, Степан, по вечерам не шибко разгуливай. Не такое теперь время. Во дворце все напуганы. Слыхать, под Москвой-то многих побили и покалечили. А ведь могли, не дай бог, и государев поезд взорвать. Уразумел?

— Я понимаю, дядя Егор. Да я и не разгуливаю. Разве с жандармом в церковь схожу, да к родственникам.

— Опять за свое, — рассердился дядя Егор. — Тебе сказано — меньше ходи, стало быть, так и делай…

— Ладно, уразумел.

— Ну, коли уразумел, сходи за кипятком — будем ужинать.

Набег «синих, крыс» насторожил Степана. Поужинав вместе с товарищами и сыграв в карты, он долго не мог уснуть, думал. «Хорошо, если обыск был обычной мерой предосторожности. А вдруг заподозрен только я, и жандармы, чтоб не спугнуть, произвели обыск у всех?» Степан стал припоминать свои походы. «Пока живу в Зимнем, я виделся с Евпиногором Ильичей, был несколько раз у Квятковского, один раз у Иванова и сегодня — на тайной квартире, у Яки-новой, но об этом приходящие жандармы не могли знать. За квартирой Иванова едва ли следят. Это для них мелкая сошка. С Евпиногором встреча была случайной, и мы проявили осторожность. Остается только Квятковский. Но и к нему я приходил без хвостов.

Может быть, выследили, когда я уходил от него? Едва ли. Я никогда не шел прямо во дворец, а петлял и крутил на извозчике…

Если бы опознали по старым приметам как Халтурина — тут бы никаких обысков. Тут бы схватили сразу. Заподозрить в чем-нибудь крамольном во дворце не могли. Лейб-мастер мне доверяет. В случае чего может подтвердить, что я был один на один с государем. Очевидно, обыск был не из-за меня. Однако надо быть настороже и побыстрей управиться с намеченным делом».

Подведя итог раздумьям, Степан успокоился и вспомнил посещение с Квятковским тайной квартиры. Перед его глазами, как бывало не раз, опять возник образ милой, приветливой Анны Васильевны. Степан сомкнул ресницы и уснул.

6

Учтя совет дяди Егора, Степан до воскресенья не выходил из дворца и вечера проводил с товарищами. В субботу, когда они направились в трактир, он пошел в гости к жандарму: у него пил чай и ужинал. Жандарм снова пригласил его пойти завтра вместе с ним и дочкой к обедне в собор. Степану это было неприятно, но он согласился.

В воскресенье утром, одевшись по-праздничному, он важно прошел мимо охраны с дочкой жандарма, сопровождаемый ее папашей.

После обедни Степан пригласил их пообедать в трактир и потом, посадив на извозчика, отправил в Зимний, а сам пошел навестить «родственников».

Постучав в дверь, как его учил Квятковский, Степан прислушался.

— Кто там? — спросил женский голос.

— Это я, Степан.

Дверь открылась. Степан вошел взволнованный, пожал Анне Васильевне руку, заглянул в залу, увидел незнакомого человека с длинными каштановыми волосами, пышной бородой, насторожился.

— Кто там? — шепотом спросил он у Якимовой.

— Это — Желябов! Он знает о вас и желает познакомиться.

Степан вспомнил, что слышал о Желябове еще от Плеханова. Он разделся и, сопровождаемый Якимовой, вошел в залу. Желябов поднялся, добродушно взглянул на гостя, протянул руку.

— Давайте знакомиться. Андрей Желябов!

Степан назвал себя и, почувствовав сильное рукопожатие, так же крепко сжал руку Желябова. Оба посмотрели друг на друга и улыбнулись.

— Вижу, вы сразу понравились друг другу, — с радостью сказала Якимова. — Присаживайтесь, а я на минутку выйду, чтобы закончить дела.

— Спасибо! — сказал Степан и сел напротив Желябова, осматривая его волевое лицо. Тот в свою очередь тоже внимательно присматривался к Степану и проникался к нему симпатией. Именно людей такого склада ему и хотелось привлекать к политическому террору.

— Я все знаю, Степан, и уполномочен вести с тобой переговоры. Квятковский немного приболел. Я, как и ты, из крестьян и давай сразу определим наши отношения — будем называть друг друга на ты. Согласен?

— Не только согласен, но даже и рад. Так лучше. Больше доверия друг к другу.

— Ну, рассказывай, Степан, что там у тебя? Как?

— Приходили «синие крысы», делали обыск в общежитии у столяров.

— Никого не забрали?

— Нет, обошлось.

— Однако это плохой признак. Значит, и во дворце встревожены. Нам надо спешить. — Он поднялся и достал из. шкафа гуттаперчевый пояс с широким карманом и длинными концами.

— На, примерь обновку, Степан.

Халтурин снял пиджак и, подняв шерстяную фуфайку, надел пояс, обмотался длинными концами.

— Ну как?

— По-моему, хорошо, Андрей.

Желябов подошел, ощупал, хлопнул Степана по спине, как закадычного друга.

— Не только жандармы, но и собака не унюхает. Степан засунул в пояс две подушечки с дивана, опустил фуфайку, прошелся по комнате.

— Незаметно?

— Нет. Вошла Якимова.

— Обедать будете, друзья?

— Я уже отобедал, — сказал Степан, — и хоть рад бы посидеть у вас, да лучше вернуться засветло, пока не сменилась охрана.

— Это резонно, — поддержал Желябов, — неси, Аннушка, динамит.

Якимова вышла в другую комнату и вернулась с той же кастрюлей, что уже видел Халтурин, и с белым фарфоровым совочком.

Степан развязал один из длинных концов пояса, поднял эластичный клапан кармана. Якимова аккуратно переложила туда динамит. Степан закрыл карман, завязался.

— Ну-ка покажись! — попросил Желябов. — Так, хорошо!

— Да, совершенно незаметно, — сказала Якимова, — а в пальто и вовсе не увидят.

Степан вышел в переднюю, оделся.

— А сейчас?

— И говорить нечего, — усмехнулся Желябов. — Теперь когда же, Степан?

— В среду вечером.

— Хорошо! — Желябов стиснул ему руку.

— Ну, желаю удачи, дружище! Якимова открыла дверь, выглянула.

— Все в порядке! Прощайте, Степан Николаевич! До встречи! — и так ласково взглянула на Степана, что у того защемило сердце…

7

Первый поход оказался удачным. Степана пропустили во дворец не обыскивая. В комнате никого не было — столяры еще не вернулись из города. Степан разделся, взял старую стамеску, которой открывал дверь, и оловянную ложку. Пробрался в пазуху, аккуратно выложил динамит в корыто, прикрыл досками, а пояс спрятал в углу, под мусором.

Три дня ожидания тянулись томительно долго. Степану казалось, что он теряет дорогое время.

В среду, как только стемнело, он сходил в свой тайник, надел гуттаперчевый пояс и, сказав столярам, что идет в лавку, вышел из дворца.

Действительно, в целях конспирации он зашел в небольшую бакалейную лавку, купил необходимые продукты и, выйдя, остановил извозчика. Потом долго крутил с ним по разным переулкам и, наконец, проехал по Большой Подьяческой, мимо знакомого дома, взглянул, не дежурят ли шпики.

Дверь снова открыла Якимова. В зале никого не было. Степан обрадовался, что теперь им никто не помешает поговорить, и, раздевшись в передней, вслед за Анной Васильевной прошел в залу.

— Благополучно ли у вас, Степан Николаевич?

— Все хорошо, Анна Васильевна. Динамит доставлен на место, укрыт.

— Слава богу, — вздохнула Якимова, и Степан почувствовал в этом вздохе большую тревогу. Взглянул и увидел, что глаза ее в слезах.

— Что случилось, Анна Васильевна? — спросил он.

— Большое несчастье обрушилось на нас и на всю нашу партию. Позавчера арестовали Александра Александровича Квятковского.

— Квятковского?.. Да как же это случилось?

— Из-за оплошности Фигнер, которую вы, очевидно, знаете.

— Слышал. Она же испытанный боец.

— Да, конечно… Но и боевой конь оступается ненароком… Она доверилась сестре Жене и попросила поселить ее вместе с Квятковским под фамилией Побережской. Она не знала, что сестра распространяла номера «Народной воли» среди студентов, рекомендуясь как Побережская. Одна курсистка, схваченная полицией, сказала, что «Народную волю» дала ей Побережская. Полиции ничего не стоило узнать в адресном столе, где проживает Побережская. Ночью они и нагрянули и арестовали обоих.

— Как глупо и обидно попал Квятковский! Но точно ли так было дело?

— Да, точно! Наш верный человек работает в III отделении. Он и сообщил об этом. Между прочим, о том, что Рёйнштейн выдал Обнорского, тоже он сообщил. Это честнейший человек. Он предупредил и спас от ареста многих наших товарищей.

— А о Квятковском не знал?

— Нет, его арестовали не жандармы, а полиция.

— Эх, как мне жаль Александра Александровича! — Степан сжал кулаки и стал ходить из угла в угол. — А нельзя ли его спасти?

— Перевели в крепость. А туда пробраться нет никаких надежд.

— Эту проклятую крепость давно бы надо взорвать! — Степан, вдруг что-то вспомнив, остановился, присел к столу. Лицо его стало суровым.

— Анна Васильевна, а вы бы не могли повидаться с этим человеком?

— А что?

— Не захватили ли при обыске у Квятковского бумажку, где я рисовал план Зимнего и где крестиком. была помечена столовая? Ведь, если эту бумажку он не сжег — меня схватят и все дело провалится.

— Как же вы сами не уничтожили ее?

— Квятковский оставил, сказал, что должен посоветоваться с товарищами.

— Это нехорошо. Завтра мы свяжемся с этим человеком. Но я думаю, такой бумажки не было. Если б она оказалась у жандармов — во дворце бы все перевернули.

— Пожалуй, так, а все же вы наведите справки, Анна Васильевна.

— Обязательно, Степан Николаевич. Обязательно!

— А что, какие улики есть против Квятковского?

— В его квартире нашли динамит.

— Плохо! Если еще окажется план Зимнего и под столовой найдут динамит, ему не миновать виселицы. Может, отменить покушение?

— Что вы, Степан Николаевич, — Якимова поднялась и посмотрела на него строго. — А разве вам не грозит виселица? Все мы рискуем жизнью ради великой цели. И не один из нас падет, прежде чем эта цель будет достигнута. Мы выполняем волю Исполнительного комитета. Мы должны действовать без колебаний и сомнений.

— Я готов, как всегда, Анна Васильевна, — решительно поднялся Халтурин, — меня ничто не заставит отступить. Несите динамит, я жду.

8

О злополучной бумажке, где был набросок плана Зимнего, узнать не удалось. Степан не замечал, чтобы была усилена охрана царской столовой. Напротив, ему казалось, что во дворце стало спокойней.

Воспользовавшись этим, Степан больше месяца носил в Зимний динамит, который производили в тайной квартире на Подьяческой. Он уже знал, что главным техником «Народной воли» был Кибальчич, что по его рецептам изготовляли черный динамит и что он сделал расчеты по взрыву царской столовой. Однако с Кибальчичем его не знакомили. О подготовке покушения в Зимнем знали даже не все члены Исполнительного комитета. О том, что взрыв готовит Халтурин, было известно немногим. Для общения с Халтуриным были выделены двое: Желябов и Якимова. С ними и приходилось ему встречаться.

Когда последняя порция динамита была уложена в корыто в тайнике и Степан пришел на Подьяческую с пустым поясом, Желябов достал из ящика шкафа длинный шнур и, смотав его, положил на стол.

— Вот, Степан, посмотри внимательно на эту штуку. Догадываешься, что за игрушка?

— Не иначе, как фитиль к мине.

— Верно! Только называется эта штука не фитиль, а медленно горящий станин. — Желябов достал из кармана маленький обрезок шнура, положил его в чугунную пепельницу и поджег. Станин, шипя и искрясь, стал медленно гореть.

— Видишь, какая премудрость? Этот шнур рассчитан на двадцать минут. За это время ты Должен успеть убраться из дворца. Сможешь?

— Да я за двадцать минут весь Невский пройду, — обиделся Степан.

— Отлично! А вот эта штука — запал! — Желябов положил на стол жестяную коробочку. — С ней будь осторожен — тут гремучая ртуть. Может взорваться при ударе.

— Это я понимаю.

— Сюда, в эту дырочку вставишь конец шнура и привернешь зажим. Вот так, — Желябов показал.

Степан попробовал зажать шнур.

— Хорошо! — одобрил Желябов. — Теперь запоминай, что и как делать. Придя в пазуху свода, ты первым делом растянешь шнур так, чтобы он не соединялся. Один конец положишь в корыто, другой подведешь поближе к выходу. Да смотри не намочи его.

— Это ясно, Андрей. Иначе же не будет гореть.

— Правильно. Потом конец, подведенный к корыту, ты зажмешь вот в этом запале и запал положишь на динамит. Понятно?

— Понятно!

— Вот и вся премудрость! усмехнулся Желябов. — Тебе останется лишь поджечь стапин, заделать дверь и успеть выскочить из дворца. А уж там я тебя встречу и спрячу в надежном месте — то есть здесь. Все уяснил?

— Все, Андрей.

— Ну что, не страшно тебе, Степан?

— Не знаю… вроде нет. Может, будет страшно там, но я этот страх пересилю. Когда взрывать?

— Ты говоришь, обедают в шесть?

— Да.

— Вот ровно в шесть и подожги. Взрыв произойдет в шесть двадцать, в шесть тридцать, когда все будут на месте.

— А число не меняем? Пятого? Завтра?

— Да, завтра! Я тебя буду ждать под аркой Главного штаба. Есть еще вопросы?

— Нет.

— Тогда обнимемся, брат, и пожелаем удачи нашему делу.

Они обнялись, поцеловались. Степан обмотался шнуром-стапином под фуфайкой и спрятал запал в потайном кармане.

— А где Анна Васильевна? Я бы хотел с ней проститься.

— Сейчас позову. Одевайся.

Когда пришла Якимова, Степан уже был в пальто.

— Ну, прощай, друг, — торжественно сказал Желябов, — на святое дело идешь. — Он еще раз пожал ему руку, крепко обнял. — Помни, я жду тебя под аркой. Желаю удачи!

— Спасибо!

Желябов отступил, пропуская Якимову.

— Большой вам удачи, Степан Николаевич! Я жалею, что не могу пойти с вами. Прощайте, наш славный, наш храбрый друг, — она обняла и крепко поцеловала Халтурина.

9

5 февраля 1880 года было воскресенье. Степан, проснувшись рано, не знал куда себя деть. Вчера, вернувшись с тайной квартиры, он узнал, что завтра приезжает брат императрицы, принц Гессенский. В парадной столовой готовили торжественный обед. «Уходить из дворца нельзя, мало ли что может стрястись за это время, — размышлял он. — И праздно сидеть неловко. Может, жандарм пригласит или товарищи потащат в трактир. Скажусь-ка я лучше больным».

Утром, когда все поднялись, он встал, умылся, выпил чаю и снова лег на кровать, сославшись на головную боль. Лежать было скучно, тоскливо, одолевали тревожные мысли.

«Если б казнить одного царя — у меня бы рука, не дрогнула. Но ведь могут погибнуть невинные люди! Впрочем, эти невинные, что окружают царя, только кажутся невинными. Они, может быть, не меньше приносят вреда простому народу. Их нечего жалеть. Вот солдаты из охраны — этих жалко! Этих бы как-то надо предупредить. Но как? Может, в связи со встречей принца их поставят под ружье? Да, хорошо бы…»

Перед вечером столяры ушли в трактир. Время приближалось к шести. Степан поднялся, быстро собрал самое нужное. Приготовил пальто, шапку, рукавицы, чтоб можно было быстро одеться. Запер дверь и ключ сунул в карман. Дверь на лестницу оказалась открытой. Поднявшись к пазухе, он вспомнил, что забыл отвертку. Выругался про себя.

Однако нащупав в кармане складной нож, достал его, открыл дверь в тайник. Там все было приготовлено заранее. Все же Степан чиркнул спичкой, оглядел корыто с динамитом и лежащий в нем запал со шнуром.

«Ну, будь что будет. Пусть свершится святая месть над тираном», — прошептал он и поджег шнур. Послышалось негромкое шипение, от которого зазвенело в ушах. Степану почудилось, что этот звук уже привлек стражу и сюда бегут. Он отпрянул к двери. Голубоватые искры сыпались во все стороны и слепили.

«Нет, отступать нельзя. Помоги нам господь!» — прошептал он и, плотно прикрыв дверь пазухи, быстро сошел вниз. Когда стал открывать дверь комнаты, рука дрожала, ключ никак не мог попасть в скважину.

«Черт возьми. Я, наверно, весь дрожу. Ведь меня схватят», — подумал он и другой рукой, нащупав скважину, вставил ключ, открыл дверь.

Одевшись, он почувствовал, что дрожит еще сильнее. Казалось, что время летит слишком быстро, а он действует медленно. «Опоздаю, сейчас накроют меня», — не запирая двери, он пошел к выходу.

«Вот сейчас охранники заметят, что я дрожу и — конец», — но охранники даже не взглянули на него…

Выйдя из дворца, Степан торопливо зашагал к арке, где должен был ждать Желябов.

«Надо бы условиться где-то поближе. Ведь не успею. Ахнет взрыв — и сразу схватят и меня и его».

Он ускорил шаги, почти побежал и, увлекшись, чуть не сбил бросившегося навстречу Желябова.

— Ну что, Степан? Как?

— Идем скорее. Все сделано!

Только успели повернуть за угол, как раздался оглушительный взрыв. Земля вздрогнула, зазвенели посыпавшиеся из окон стекла.

— Пойдем, пойдем быстрей! — торопил Степан.

— Нельзя, Степа. Давай остановимся. Видишь, народ бежит сюда. Переждем.

Постояли минуты две, послушали и потом, уже гордые сознанием, что казнь тирана свершилась, стали пробираться к тайной квартире «Народной воли», где в тревоге ждала Якимова.

Глава четырнадцатая

1

Ну что, что? Кажется, можно поздравить? — сбивчиво, с трудом сдерживая волнение, спросила Якимова, впустив Желябова и Халтурина в квартиру.

— Взрыв был внушительный, — сказал Желябов, — кругом из домов посыпались стекла. Во дворце погас свет.

— Мы тоже здесь слышали, как рвануло. Но можно ли надеяться?.

— Не знаю, Аннушка, не знаю. Об этом сейчас никто не может сказать… Давай нам скорее крепкого чаю, а лучше — вина. Мы продрогли и нервное напряжение ужасное…

— Сейчас, сейчас, проходите в гостиную.

Когда на столе появился самовар, из дальней комнаты вышел молодой стройный человек, в темном костюме, с пышной шевелюрой и шелковистыми усами.

— Что, друзья? Вижу, вы живы и дело сделано?

— Да, вот он, наш герой! — представил Желябов. — Знакомьтесь, друзья.

— Исаев, — сказал молодой человек, крепко сжав руку Халтурина. — Степан Николаевич — не просто гость, он наш брат, товарищ!

— Спасибо! — Оба пожали друг другу руки и сели к столу. Желябов наполнил рюмки вином.

— Мы еще не знаем, друзья, что в Зимнем, но взрыв прогремел и эхом прокатится по всей России! Если тиран уничтожен — завтра, даже сегодня ночью Исполнительный комитет начнет действовать. Выпьем же за возмездие и за то, что герой с нами!

Все поднялись, чокнулись, выпили стоя. Даже Степан, всегда воздерживавшийся от вина, на этот раз выпил с охотой. Его все еще знобило.

Пока закусывали, Анна Васильевна сходила на кухню, принесла горячие пирожки.

— Вот, угощайтесь, — предложила она.

— Это что же, Аннушка, вроде как поминки по усопшему императору? — усмехнулся Желябов.

— Нет, это я напекла, чтоб попотчевать Степана Николаевича.

— Видишь, Степан, как тебя встречают в этом доме! Уж не влюбилась ли Аннушка? И правильно! Если б я был девушкой — тоже влюбился бы в тебя. Право слово! — улыбнулся Желябов. — Только зарос ты зверски. Вот закусим — иди в кухню, сбривай и бороду и усы начисто. С сегодняшнего дня ты будешь жить по новому паспорту.

— Да, изменить образ не мешало бы, — овладевая собой, сказал Степан.

— Исаев побреет и даже подстрижет тебя. Он у нас мастер на все руки.

— Да, да, Степан Николаевич, вам надо побриться. Я помогу.

Якимова стала разливать чай.

— А может, еще по рюмочке? — спросил Исаев.

Желябов взглянул на часы.

— Меня ждут в комитете, друзья. Я должен идти. — Он поднялся и протянул руку Халтурину. — Прощай, Степан, и чувствуй себя как дома. Может быть, я или кто-нибудь из наших еще заглянет сегодня. А если будем готовить листовку — тогда завтра.

— Я пройдусь в город, — сказала Якимова.

— Только никаких расспросов, Аннушка. Теперь каждый пустяк может вызвать подозрение.

— Конечно, Андрей, я понимаю…

— Ну, прощайте, друзья!

— Может, и мне пойти на заседание? — спросил Исаев.

— Нет, Гриша, ты оставайся дома. Если будет крайняя нужда — я дам знать…

2

Желябов явился только утром с весьма тревожными новостями. От взрыва погибло восемь солдат и больше сорока ранено, а венценосный тиран из-за встречи принца Гессенского опоздал к обеду и опять остался невредим.

Это известие сразило Халтурина: он побледнел, изменился в лице, его стало знобить.

— Степан, голубчик, успокойся, — обнял его Желябов. — Этот взрыв в Зимнем потряс весь Петербург. Царь хоть и уцелел, но напуган смертельно. Это событие поднимет престиж «Народной воли». К нам придут тысячи новых бойцов. Взрыв в царском логове — первый могучий удар по самодержавию! Твой подвиг будет жить в веках.

— Какой же это подвиг? Вместо деспота я убил невинных людей.

Без жертв не бывает сражений, Степан. Ты должен успокоиться. Комитет высоко оценивает твои действия. Неудача произошла не по твоей вине.

— Мне бы где-нибудь лечь… болит голова.

— Аня, проводи Степана в мою комнату, — сказал Исаев, — и побудь с ним. Я немного задержусь с Андреем.

— Да, да, пойдемте, Степан Николаевич. Там тихо, спокойно.

Когда они ушли, Исаев присел на диван к Желябову.

— Ну, что, Андрей? Как же мы просчитались?

— Кто мог предположить, что будет нарушен железный распорядок дворца?

— Но мина, говорят, разрушила лишь часть столовой? Очевидно, был мал заряд?

— Этот заряд оказался достаточным, чтобы оглушить весь мир! Важно, чтобы мы смогли разумно воспользоваться сложившейся ситуацией для революционной борьбы.

— Что ты предлагаешь?

— Я пришел за тобой и Анной. Собираем экстренное заседание Исполнительного комитета.

— Халтурина одного оставлять опасно. Он в тяжелом состоянии.

— Да. Он потрясен и удручен. Скажи Анне, чтобы оставалась дома и не спускала с него глаз.

3

Нервное потрясение, вызванное неудачей покушения, не проходило. У Степана сильно болела голова, его знобило, трясло. Лишь седьмого вечером, когда ухаживавшая за ним Анна Васильевна прочла листовку Исполнительного комитета, Степан ожил и воспрянул духом. В листовке, написанной вдохновенно и страстно, говорилось, что покушение в Зимнем совершено революционером-рабочим. Что рабочий агент «Народной воли» сим актом должен был свершить возмездие. Что царя-тирана спасла чистая случайность, но что казнь над ним неминуемо свершится.

— Спасибо, Анна Васильевна, спасибо! Эта листовка для меня — лучше всякого лекарства. Теперь все рабочие узнают правду. Да и я еще не пойман и, может быть, в следующий раз не сделаю промаха.

— Правда, Степан Николаевич? Вы успокоились? — беря его руки в свои, спросила Якимова.

— Начинаю успокаиваться.

— А мы боялись… Уже хотели звать знакомого доктора.

— Нет, не надо. Я сейчас встану. Я уже чувствую себя хорошо. Да и как можно лежать без дела?

— Нет, нет, нет, Степан Николаевич. И не думайте ни о каких делах. Петербург объявлен на военном положении. Все дороги из города закрыты. Поезда обыскиваются. Поля и перелески оцеплены войсками.

— Значит, из Питера не выбраться?

— И думать нечего.

— Тогда я буду помогать вам. Я готов топить печи, быть кухаркой, судомойкой, лишь бы не сидеть сложа руки.

4

Дворником в доме 37 по Большой Подьяческой служил прогоревший купец Афанасий Феоктистович Хомутов. Он знал наперечет всех жильцов и по праздникам наведывался к ним, чтобы поздравить и выпить рюмку водки. Исаев и Якимова были прописаны в доме как супруги. Они старались поддерживать с Феоктистычем добрые отношения, что было весьма важно, так как дворники о своих жильцах обязаны были докладывать полиции.

Исаев выдавал себя за сына богатого саратовского купца-мукомола и потому особенно почитался дворником.

Феоктистыч жил под лестницей, в главном подъезде, в тесной швейцарской, и часто выходил покурить в вестибюль.

Как-то, остановив Исаева, Феоктистыч подошел и заговорил шепотом.

— А знаете, ваше степенство, вчерась полиция с обыском ходила по квартирам. Так я приставу сказал, чтобы Прохорова и вас не беспокоили. Прохоров, говорю, старый генерал, а вы, стало быть, сродственник его превосходительства.

— Пусть бы искали — у нас нет и не может быть ничего предосудительного.

— Это так, однако же, — беспокойство… ведь в два часа ночи…

— Тогда благодарствую, Афанасий Феоктистыч, — и протянул дворнику три рубля, — вот вам на водку.

— Премного благодарен, ваше степенство. Уж я и впредь буду стараться, — обрадованно поклонился Феоктистыч…

Этот случай обсуждался в семейном кругу, вместе с Желябовым. Решили, что Исаев поступил разумно. Второго обыска в скором времени можно было не ждать и не торопиться с отъездом Халтурина. На дорогах все еще было опасно.

— Подожди, Степан, немного, — дружески обнял его Желябов, — когда будет можно, я сам об этом скажу. Вижу, совсем исстрадался без дела. Но Исполнительный комитет уже принял решение о переводе тебя в Москву.

— Правда? Это бы хорошо. У меня там есть друзья.

— Вот и поедешь…

В конце февраля, когда все трое сидели за составлением листовки, в дверь постучали негромко, но решительно. Исаев, собрав бумаги, швырнул их в пылающую печь и мигнул Степану, чтоб шел в «убежище». Якимова подошла к двери:

— Кто там?

— Это я, дворник Феоктистыч.

Исаев поднес палец к губам и вынул револьвер. С дворником, как правило, приходила полиция.

— Хозяина нету дома, а вы что хотели?

— Ну, я зайду в другой раз… У меня тут дельце одно.

Исаев сделал знак, чтоб Якимова впустила дворника, а сам юркнул в другую комнату.

— Может быть, вы мне скажете? — спросила Якимова.

— Можно и вам.

Якимова открыла дверь и впустила Феоктистыча.

Тот, войдя, снял шапку, перекрестил одутловатое лицо с огромной бородищей и хитроватыми маленькими глазками.

— Проходите в комнаты, Афанасий Феоктистович.

— Благодарствую, я и тут… Дельце-то деликатное. Я ведь в дворниках-то, Анна Васильевна, по недоразумению, по несчастию служу. Купцом я был, бакалейщиком… Да приказчики меня обобрали и, можно сказать, по миру пустили. Как говорится: «лавочки выехал на палочке…» Да-с. Но еще поддерживаю дружбу с хорошими людьми. В субботу именины у меня, а принять негде. Живу в норе-конуре. И вот пришел вас просить об одолжении — нельзя ли у вас собраться? Уж и вас прошу быть моими гостями. Век не забуду такой услуги, Анна Васильевна.

— Я бы с радостью, Афанасий Феоктистович, да все-таки должна посоветоваться с мужем. Вроде он тоже гостей звал… Однако я попробую его уговорить, чтобы отложить наш прием. И скажу вам завтра.

— Христом-богом прошу, Анна Васильевна. Уж похлопочите, уважьте старика в несчастии. Век не забуду.

— Непременно, Афанасий Феоктистович.

Феоктистыч откланялся и ушел.

— Ну и сюрприз преподнес нам дворник! — воскликнул Исаев, выходя из своей комнаты. — Ты слышал, Степан?

— Да, слышал…

— И отказать ему нельзя. Вот какая задача. А если пускать, надо и динамит, и посуду, и материалы куда-то перевозить…

— Ничего, все попрячем здесь, — возразила Якимова.

— Может, и Степана спрячешь куда-нибудь под кровать? — рассердился Исаев.

— И Степана Николаевича спрячу, — так же спокойно сказала Якимова.

— Интересно. Я бы хотел полюбопытствовать.

— Правда, там не зимняя квартира…

— Думаешь, на чердак?

— Да, в чердачную комнату. Не пойдут же гости туда?

— А ведь, пожалуй, ты права, Аннушка. Пойдемте посмотрим.

Все оделись и через заднюю угловую комнату прошли на чердак, где находилась летняя неотапливаемая комната, выходящая окнами в переулок и во двор. Из нее хорошо была видна гостиная тайной квартиры.

— А отсюда другого выхода нет? — спросил Степан.

— К сожалению, нет. Только на крышу.

— Жаль… Все же тут можно пересидеть, если потеплее одеться.

— У нас есть шуба, валенки, теплая шапка.

— Тогда решено, — усмехнулся Степан. — Зовите чужих гостей. Где наша не пропадала…

Вечером, перед приходом гостей, когда все было спрятано, Степана заставили надеть все теплое, что сыскалось в доме, и проводили на чердак.

В валенках, в шубе и в теплой шапке, на свежем морозном воздухе, которого он не вдыхал уже давно, Степан почувствовал себя бодро, ему захотелось походить, размяться. Свет луны, падавший в окно, довольно хорошо освещал комнату, и он стал прохаживаться и думать.

Опять его мысли вернулись к неудачному покушению в Зимнем. «Почему же мы наметили покушение на шесть с половиной, а не на семь часов. Ведь царь обедает не меньше двух часов? Почему никому не пришло в голову, что он может задержаться и опоздать?.. Неужели в самом деле существует бог, уже в четвертый раз отводящий удар? Да нет, глупость… просто этому извергу необычайно везет… Все же он не уйдет от справедливого суда «Народной воли». Сейчас начинают готовить динамит для Одессы. Я буду проситься туда и на этот раз не допущу оплошности…»

Степан взглянул в освещенное окно гостиной и увидел, что гости уже сидят за столом. Он присел в старое, видимо, Исаевым подготовленное для него кресло. «Надо посмотреть, что за друзья у дворника. Вон какой-то интеллигентный господин в очках, — наверное, доктор. Рядом бородатый с толстухой — купец! Сразу видно. А это что? — Степан даже отодвинулся. — Пристав! Да, настоящий пристав. А вдруг эти именины — хитрая комедия? Вдруг все — гости — переодетые жандармы? Скомандует пристав — и наших схватят в одну минуту… Правда, они сели с края, видимо, тоже опасаются…»

Степан достал из кармана револьвер, положил на колени.

«Ладно, поглядим. Они-то меня не видят в темноте, а сами передо мной, как в театре. В случае чего — начну палить на выбор. Первая пуля приставу… Однако смеются, чокаются и пьют по-настоящему. Поглядим…»

Прошло часа два. Степан изрядно продрог. Закоченели ноги в коленях. «Если б это были жандармы — не стали бы столько сидеть. Некоторые уже совсем осоловели». Степан сунул револьвер в карман и стал ходить, согреваться, время от времени поглядывая в окно.

Прошло еще около часа, но гости и не думали расходиться. Многие пили чай, а пристав играл в карты с Якимовой на маленьком столике у окна.

«Вот это картина! — усмехнулся Степан и снова присел в кресло. — Участница покушения на царя под Харьковом, которую ищут по всей России, играет в «дурака» с приставом петербургской полиции. А если она ему понравится?.. Если он надумает ухаживать — нашим носа нельзя будет высунуть. Да, видать, пригласили гостей на свою шею». — Степан поднялся и опять стал ходить. Мороз усилился, и он изрядно продрог. А гости, как на зло, продолжали сидеть…

Степана начинало клонить в сон. Хорошо зная коварство мороза, он продолжал ходить из угла в угол, не давая себе задремать.

Лишь далеко за полночь на чердак поднялся слегка захмелевший Исаев и позвал его ужинать…

5

Весной, когда полиция потеряла всякие надежды поймать Халтурина, решив, что он пробрался за границу, контроль на дорогах был ослаблен.

Исполнительный комитет решил, что теперь наступило некоторое затишье, и подготовил отъезд Халтурина в Москву.

Когда была получена в Петербурге через третьих лиц условная телеграмма, извещавшая о благополучном прибытии его в Москву, Якимова и Исаев выехали в Одессу, чтоб принять участие в подготовке нового покушения на царя.

Исполнительным комитетом был одобрен и утвержден план подкопа на Итальянской улице, по которой был должен ехать царь с вокзала на пристань, чтоб потом проследовать в Ливадию.

Еще раньше выехавшие в Одессу Софья Перовская и Сабли я арендовали подвальное помещение на Итальянской улице и стали готовить подкоп.

Якимова и Исаев, поселившиеся на другой квартире, подготавливали мины.

Степан не раз просил Якимову и Желябова, чтоб его взяли в Одессу, но агент «Народной воли» Клеточников, служивший в III отделении, предупредил, что полиции стало известно, кто скрывался под фамилией Батышкова, и теперь объявлен розыск Халтурина по всей России. Степану предложили «отсиживаться» в Москве.

Через своих агентов, живших в Москве, Исполнительный комитет укрыл Халтурина в конспиративной квартире «Народной воли». Но эта квартира находилась в центре и могла подвергнуться обыску. Степан, высказав новым друзьям свои опасения, просил их навести справки о старичках на Пресне, у которых он квартировал раньше.

Старички оказались живы, и через несколько дней Степан перебрался к ним. Так как ему было строго запрещено появляться в городе или на заводах, он сказался больным чахоткой и большую часть времени проводил на диване.

Приняли они Степана, как родного. Агафья Петровна буквально не отходила от Степана, и через месяц он почувствовал себя здоровым.

В это время в Одессе развернулись работы по подкопу и Халтурина вызвали туда. Но вскоре рытье пришлось оставить — из Петербурга шифрованной телеграммой дали знать, что царь в Ливадию не поедет.

Халтурину снова пришлось вернуться в Москву и опять поселиться у гостеприимных старичков. Благо за время работы в Зимнем он скопил деньги и ему не нужно было жить на средства «Народной воли».

6

Узнав, что у Егора Петровича почти вся родня живет в деревне, недалеко от Москвы, Степан упросил старика съездить туда и договориться с братом, чтоб тот взял его к себе на лето.

Брат Егора Петровича, Елизар, нуждался в помощнике и охотно приютил Степана.

Проработав лето на воздухе, Степан вернулся в Москву загорелый, полный сил, готовый снова взяться за большую работу. Через агентов «Народной воли» в Москве он просил передать в Исполнительный комитет просьбу о вызове в Питер, так как он н «может сидеть без дела.

Скоро его уведомили, что из Петербурга получена шифровка, где было сказано: «Передайте Степану, что комитет помнит о нем и уважит его просьбу…»

Изнывая от безделья, Степан как-то разложил на кухне инструменты Петровича и, отыскав в чулане сухую березовую доску, принялся делать ларец.

Егор Петрович, служивший теперь сторожем на каком-то складе, вернувшись с работы, похвалил начинания Степана. А когда ларец был готов, сам отнес его в лавку кустарных изделий и попросил, чтобы ларец взяли на комиссию. Ларец был продан через два дня, и хозяин лавки заказал Петровичу еще дюжину таких же ларцов.

Степан перестал скучать, воспрянул духом. Через Егора Петровича он старался восстановить и старые связи с московскими рабочими. Мысль о возрождении Северного союза русских рабочих по-прежнему не оставляла Степана.

2 марта 1881 года после ночной смены Егор Петрович вернулся взволнованный и, не раздеваясь, тут же, на кухне, бросился к Степану.

— Ну, Степанушка, поздравляю тебя, наконец-то с иродом покончили!

— Как? Кто сказал?

— Вот, на почитай газету.

Степан взглянул на сообщение: «Из «Правительственного вестника»:

«Сего марта, в 1 3/4 часа дня. Государь Император, возвращаясь из Манежа Инженерного замка, где изволил присутствовать при разводе, на набережной Екатерининского канала, не доезжая Конюшенного моста, опасно ранен, с раздроблением обеих ног ниже колена, посредством подброшенных под экипаж разрывных бомб. Один из двух преступников схвачен. Состояние его Величества, вследствие потери крови, безнадежно».

— Безнадежно, — повторил Степан вслух. — Это значит, что есть надежда на переворот! Петрович, слышишь, все-таки нашлись герои! Нашлись! Ну и весть ты притащил сегодня! Надо бы кричать «ура» и звонить в колокола, да пока не пришло время. — Степан обнял старика и поцеловал от нахлынувшей радости…

7

Александр III укрылся в Гатчине. Его молчание было зловещим. В первых числах апреля в Москве потеплело, солнце быстро сгоняло снег. Веселое чириканье воробьев и задорный грай грачей, облепивших во дворе березы, возвещали, что весна пришла.

В эти дни Степану было особенно тяжело отсиживаться дома. Он нетерпеливо ждал возвращения Петровича с ночного дежурства.

Когда послышались на лестнице знакомые шаги, Степан бросился навстречу.

— Ну что? Есть ли газеты, Егор Петрович?

— Нет… сегодня опоздал купить… — смущенно сказал старик.

— А вон те, в кармане? — увидел Степан краешек газеты и вытащил ее.

— Должно, запамятовал, — ответил Егор Петрович и, пряча глаза, ушел к себе.

Степана охватило тревожное предчувствие. Он прошел в комнату, сел на диван и, развернув газету, сразу увидел набранное жирным шрифтом «Правительственное сообщение»…

«Сегодня на Семеновском плацу повешены: Желябов, Перовская, Кибальчич, Михайлов, Рысаков…»

Строчки запрыгали в глазах… Желябов… Андрей, милый друг и брат… — Степан упал на валик дивана и заплакал глухо, тяжело, как плачут мужчины…

В эти дни, встречаясь с агентами Исполнительного комитета, он настойчиво призывал к решительным действиям и выражал готовность пойти на любой акт возмездия и, если надо, пожертвовать жизнью.

Вскоре уцелевшие члены Исполнительного комитета «Народной воли», за исключением Веры Фигнер (которая еще в апреле, после ареста Исаева, уехала в Одессу), перебрались в Москву. Центр партийной жизни, в силу невозможности нахождения в столице из-за шпионов, которые почти всех знали в лицо, был перенесен в «златоглавую».

На первом же собрании Исполнительного комитета выяснилось, что он понес невосполнимые потери. Две трети его состава, и, безусловно, самые лучшие, самые самоотверженные люди, цвет революционного комитета — были казнены или томились в крепости.

Уцелевшие члены Исполнительного комитета решили укрепить его за счет московской группы «Народной воли» и других видных революционеров. В новый состав Исполнительного комитета был единодушно избран Халтурин. Он был утвержден руководителем рабочей группы, которая должна была вести пропагандистскую работу на заводах.

Когда собрание закончилось, Степана взял под руку и отвел в сторонку узколицый, сутулый человек, с черной бородой клином и большими глазами навыкате.

Это был Теллалов — один из руководителей московской группы.

— Степан Николаевич, мне поручено вам передать вот это.

Степан развернул вчетверо сложенную, отпечатанную в типографии листовку. Прочел заголовок — «Рабочая заря».

— Неужели это наша рабочая газета?

— Да. Ее отпечатали уцелевшие члены вашего союза — типографские рабочие Павлов и Гусев.

Степан взглянул на статью и прочел вслух:

— «Сила наша в нашем единодушии и в нашей сплоченности». Молодцы!

— Но, к сожалению, газета не получила распространения, — сказал Теллалов. — Ее конфисковали, а рабочих арестовали… Нам удалось достать лишь один экземпляр.

— Спасибо! Я возьму его с собой…

Ситуация, создавшаяся в стране после убийства Александра II, была крайне неблагоприятна для пропагандистской работы, и Степан настаивал на усилении террористической борьбы, просил снова направить его в Петербург.

И Перовская в первые дни после казни Александра II вынашивала мысль об организации покушения на нового царя, но силы партии были так ослаблены, что пока об этом не приходилось и думать…

В октябре, после полугодового пребывания в Одессе, в Москву приехала Вера Фигнер и на первом же заседании Исполнительного комитета поставила вопрос об убийстве военного прокурора Стрельникова, прославившегося: жестокими расправами с революционерами. Исполнительному комитету надо было активизировать деятельность, чтоб показать правителям и народу, что «Народная воля» не сломлена. Предложение Фигнер одобрили.

Местом покушения избрали Одессу, где Стрельников часто бывал и где легче, чем в Киеве, можно было с ним покончить. Фигнер, как член Исполнительного комитета, хорошо знающая Одессу, взялась за организацию покушения.

В первых числах декабря 1881 года Фигнер выехала в Одессу, а через две недели от нее поступила шифрованная телеграмма о том, что необходимые сведения собраны и она ждет людей.

8

Вопрос об «исполнителях» решался на очередном заседании комитета. Так как Халтурин неоднократно настаивал на активизации террористической борьбы и высказывал готовность пожертвовать собой, кем-то была выдвинута его кандидатура. Никто возражать не стал. Когда спросили самого Степана, он несколько секунд молчал, потом поднялся и сказал: «Я согласен».

Если бы присутствовали на заседании Желябов, Квятковский, Александр Михайлов или Перовская, любой из них воспротивился бы этому и заявил бы примерно так: «Мы не можем жертвовать Халтуриным ради бешеного пса, которого на другой же день заменят таким же, а может быть, еще более бешеным псом. Халтурина нам никто не заменит. В партии нет другого такого человека!» Но, увы! — Желябова, Квятковского, Перовской уже не было в живых, а Александра Михайлова держали в мрачном каземате Петропавловской крепости.

Другого человека, который бы мог по своему политическому мышлению подняться до них, в комитете не нашлось. И хотя каждый понимал, что Халтурин рвался на новый бой с наследником, ставшим царем Александром III, а отнюдь не с палачом в генеральских погонах, никто не сказал об этом.

Сам Халтурин не мог возразить. Он был очень скромен и застенчив…

Когда решение уже было принято, Халтурин лишь попросил, чтоб ему дали помощника, так как понимал, что Фигнер призвана сыграть роль организатора.

Получив заверение комитета, что помощник ему будет прислан незамедлительно, Халтурин быстро собрался, распростился с всплакнувшими старичками и 31 декабря вечером, в канун нового, 1882 года, прибыл в Одессу.

9

Появиться у Фигнер в такое время, когда все начинали праздновать Новый год, Степан не решился. «Либо сама ушла в гости, либо у нее собрались друзья».

Степан переночевал в гостинице, будучи уверен, что в канун такого праздника им никто интересоваться не будет, и на другой день условным стуком напомнил о себе.

Фигнер сама открыла дверь и, шепнув: «Проходите» — тотчас заперла ее.

Степан разделся в передней и вошел в большую, хорошо обставленную комнату.

Фигнер в длинном праздничном платье, отделанном кружевами, стройная и строгая, с причесанными на прямой пробор черными волосами, стояла посредине комнаты, слегка приподняв голову. Когда Степан вошел, на ее узком бледном лице мелькнула тень улыбки, прямые брови слегка приподнялись и в черных глазах блеснули искорки радости.

— Здравствуйте, Степан Николаевич! С приездом! — сказала она, шагнув ему навстречу, и протянула тонкую белую руку. — А я вас жду уже несколько дней.

— Здравствуйте, Вера Николаевна, — приветливо сказал Степан и, пожав ее руку, присел на указанный стул.

Степан впервые познакомился с Фигнер еще на тайной квартире, на Подьяческой, когда она приносила ему новый паспорт. Но встреча была мимолетной, и он мало что сохранил в памяти. Фигнер показалась ему тогда похожей на монашку.

Второй раз они встретились в Москве, на заседании Исполнительного комитета. Фигнер призывала организовать покушение на прокурора Стрельникова. Говорила горячо, красиво, убежденно. Тогда Степану показалось, что она сама рвется в бой.

И вот они встретились снова. Встретились как соратники по борьбе, призванные вместе свершить возмездие над палачом.

Степан, думая о предстоящей встрече, предполагал, что она будет теплее. Что они сразу сойдутся, как сошлись с Желябовым. Но от первых же слов Фигнер, сказанных вроде бы приветливо, хотя и с оттенком некоторого превосходства, словно бы дохнуло холодком. Однако Степан, всегда несколько настороженно относившийся к интеллигентам, сдержав себя, спросил:

— А что, разве Стрельников уехал?

— Нет, пока здесь, но может уехать в Киев.

— Тогда мы переберемся туда.

— Нет, нет! Надо действовать здесь. — Она достала из тайника в крышке стола вшестеро сложенный лист бумаги. — Вот все сведения. Где Стрельников живет, где обедает, где гуляет, куда ездит на допросы. Полное расписание дня. Вы сегодня же можете, Степан Николаевич, увидеть его и наметить план действий. А что, ваш коллега еще не приехал?

— Нет, но днями будет. Я пока понаблюдаю за Стрельниковым. Вы можете, Вера Николаевна, дать мне эту бумажку?

— Лучше, если б вы вызубрили ее и сожгли.

— Он ходит в генеральской форме?

— Да.

— Тогда все просто. — Степан несколько раз перечитал написанное, чиркнул спичкой и горящую бумажку положил в пепельницу. Когда она сгорела, он собрал пепел, растер в ладонях и высыпал в горшок с цветами.

— Вера Николаевна, я сегодня постараюсь перебраться на частную квартиру и вечером зайду, чтоб сообщить вам адрес. Если явится к вам мой напарник, дайте мне знать.

— Хорошо, Степан Николаевич, я буду вас ждать.

Через несколько дней к Халтурину явился плотный, крепкий человек с тронутыми сединой висками.

— Я — Клименко. Послан комитетом. Бежал из сибирской ссылки, — отрекомендовался он.

— Очень рад, — сказал Степан, пытливо рассматривая рыжеватые глаза Клименко, спрятанные под густыми бровями. — Знаете, на какое дело вы посланы?

— Трошки намекали, когда ехал, — усмехнулся Клименко.

Степану понравились его спокойствие и юмор. Человек, который может шутить перед смертью, — не испугается.

— Добре! — по-украински сказал Степан и с улыбкой протянул руку Клименко…

Несколько дней они вместе наблюдали за Стрельниковым и решили, что покушение лучше совершить на Приморском бульваре, где Стрельников прогуливается после обеда.

Как-то вечером оба пришли к Фигнер и поведали о своем плане.

— Хорошо! Я одобряю ваш план, друзья. Но высланные нам триста рублей где-то затерялись.

— Как же быть? Ведь нужна лошадь.

— Подождите несколько дней, я достану деньги…

Ждать пришлось долго — Стрельников неожиданно исчез…

Оставшись без дела, Степан опять затосковал. Снова его стали тревожить сомнения. «Нужен ли вообще террор? Принесет ли он пользу революционному делу? Стоит ли рисковать жизнью нескольких революционеров ради одного мерзавца, которого без труда заменят другим?»

Степан вспомнил, как они с Обнорским создавали Северный союз, и его опять потянуло к рабочим, в родную стихию.

Ничего не говоря Фигнер, которая настаивала на убийстве Стрельникова, Степан стал искать революционно настроенных рабочих в порту и на заводах Одессы, Обладая тонким чутьем и способностью притягивать к себе людей, Степан завел друзей, которые разделяли его взгляды и были готовы объединиться в рабочую группу или в кружок.

Степан уже подготовил «Устав Одесской рабочей группы», но в это время в городе опять появился прокурор Стрельников.

Степан колебался… Фигнер, устав ждать, сама пришла к нему.

— Что же вы, Степан Николаевич, ведь Стрельников вернулся?

— Знаю. Но может быть, он не та мишень, по которой следует палить?

— Он послал на виселицу лучших революционеров юга. Он измывался над Якимовой.

— Что вы? Ее арестовали?

— Да, в Киеве. Уж скоро год. Ее дело вел этот же негодяй Стрельников.

Степан помрачнел.

— Больше ни слова. Я уничтожу палача…

Вместе с Клименко они несколько дней наблюдали за генералом и установили, что он придерживается прежнего распорядка дня. Они явились к Фигнер.

— Ну что ж, друзья, — выслушав их, заключила Фигнер, — я полагаю — настало время действовать.

— Мы готовы! — твердо сказал Степан. Фигнер подошла к комоду и, достав пачку денег,

протянула их Халтурину.

— Вот тут — шестьсот рублей. Хватит этого?

— С избытком.

— Тогда действуйте, друзья! Желаю вам успехов! — она пожала руки обоим. — Меня вызывают в Исполнительный комитет. Но к вам на помощь прибывает новый агент — Желваков. Он явится, Степан Николаевич, завтра-послезавтра.

10

Халтурин жил на окраине города в небольшом доме, занимая комнату с отдельным входом. Дверь была помечена цифрой «2». По паспорту он числился мещанином Алексеем Добровидовым…

Однажды вечером Халтурин сидел у стола и писал прокламацию для рабочих. В дверь постучали.

— Кто тут? — негромко спросил Степан, схоронясь за стену и достав револьвер.

— От бабушки Агафьи, — послышался молодой голос.

Это был пароль. Халтурин распахнул дверь, впуская высокого красивого молодого человека.

— Желваков! — прошептал тот.

— Рад, рад! Проходи, раздевайся.

Усадив Желвакова напротив себя и прибавив в лампе огня, Степан всмотрелся.

Под темными густыми волосами белое юношеское лицо, с дерзким взглядом синих глаз.

— Готов побиться об заклад, что я вас где-то видел.

— В Вятке, в семьдесят четвертом году.

— Земляк?

— Да!

— Ну, давай твою лапу. А как звать?

— Николай!

— Погоди… погоди… Нет, не припомню… Где же мы виделись?

— В библиотеке у Красовского и потом на сходках у Трощанского.

— Так, так… вспоминаю. Кудлатый гимназист с медными пуговицами? Еще упредил меня от полиции.

— Да, да. Помните?

— Как же. Родина не забывается! Вот ты какой вымахал! Ну и ну! И давно в партии?

— Два года. Был принят по рекомендации Желябова.

— Вон как? Это не шутка! Этим гордиться надо.

— Я и горжусь.

— Сколько тебе?

— Двадцать три. Пришел в партию, как исключили из Петербургского университета.

— Что же толкнуло тебя на такое дело, Николай?

— Был в Петербурге, на Семеновском плацу, когда казнили Желябова, Перовскую, Кибальчича. Все видел. Все пережил… И тогда же дал себе клятву — отомстить за них и тоже умереть на эшафоте.

— Ты, я вижу, геройский парень. Молодцом! Но зачем умирать? Ведь мы затем и боремся, чтоб создать новую, замечательную жизнь. Важно отомстить и сберечь себя для будущего. Вот как мы должны действовать.

— Но в генерала буду стрелять я.

— Это обсудим.

— Нет, только я, Степан Николаевич. Я долго тренировался и не дам промаху. И таково пожелание Исполнительного комитета.

Степан улыбнулся:

— Ладно, ты будешь стрелять в генерала, я — в охранников. Думаю, что работы хватит на двоих.

— Согласен, Степан Николаевич! — твердо сказал Желваков.

— Вот и ладно. А теперь, дружище, садись поближе, я тебе расскажу, как обстоят дела…

Глава пятнадцатая

1

Задумчивый, неторопливый Клименко после отъезда Фигнер охладел к покушению. Зайдя вечером к Халтурину, он разделся, присел к столу:

— Все пишешь, Степан Николаевич?

— Нужно закончить прокламацию для рабочих. А ты что пришел? Волнуешься перед покушением?

Клименко запустил пальцы в густые вихры, почесал голову:

— Послушай, Степан Николаевич, чего нам наперед батьки в пекло лезть? Фигнер всех взбаламутила, чтоб Стрельникова казнить, и сама же первая устранилась.

— Сказала, что ей опасно оставаться в Одессе.

— Опасно! — усмехнулся Клименко. — А нам не опасно идти под пули?.. И чего этого жирного кабана убивать? Он сам скоро подохнет.

— Мы должны выполнить решение Исполнительного комитета, иначе нас посчитают трусами.

— Я не против, но зачем торопиться?

— Стрельников может уехать.

— И нехай едет. Без него будет спокойней…

Халтурин прикрыл глаза рукой, задумался. В душе он был согласен с Клименко и понимал, что, если повременить, покушение может не состояться из-за отъезда Стрельникова и их никто не сможет упрекнуть.

Но вдруг перед ним встали серые тревожные и ласковые глаза Якимовой. Вспомнилось, как с надеждой и страхом взглянула она на него, когда провожала в Зимний накануне взрыва царской столовой.

Эти глаза как бы спрашивали теперь: «Неужели испугался, Степан? Неужели ты не отомстишь этому извергу за все издевательства?» Брови Халтурина сошлись, в лице появилась властная решимость.

— Слушай, Клименко, ты же не будешь стрелять в генерала. Приехал новый агент из Москвы — мы справимся без тебя. Но ты должен нам помочь купить лошадь, экипаж и в случае удачи укрыть нас.

— Да разве я против? — с трудом скрывая радость, заговорил Клименко. — Раз приехал — буду помогать.

— Тогда иди и подыскивай отменного рысака и надежный экипаж.

— Но ведь денег же нема?

— Деньги достала Фигнер. Иди! Завтра-послезавтра должно быть все готово. Покушение состоится восемнадцатого марта.

2

Статный молодой человек с синими глазами и хорошими манерами был весьма любезно принят в Крымской гостинице. Сатиновое пальто, шляпа и лайковые перчатки сразу расположили к нему администрацию. Заняв приличный номер и заплатив за неделю вперед, он почувствовал, что вошел в доверие хозяев и прислуги. Это было важно, чтобы обезопасить себя на случай любопытства полиции.

Ведя себя свободно и независимо, молодой человек утром сам спускался в вестибюль за газетами, а вечером снова сидел там, как бы дожидаясь очереди в бильярдной, где было изрядно накурено.

Ему не составило труда присмотреться к проживавшему там генералу Стрельникову, даже проследовать за ним к казарме, где тот допрашивал арестованных.

После трех часов, как советовал Халтурин, молодой человек дожидался Стрельникова у французского ресторана и наблюдал за его прогулкой на Приморский бульвар. Он даже заметил и запомнил обращенную к морю скамейку, где генерал любил отдыхать, любуясь синим простором.

Именно это место, облюбованное генералом, показалось и Желвакову самым удобным для намеченного дела.

Придя сюда днем, когда на бульваре почти никого не было, он измерил шагами расстояние от скамейки до главной аллеи и до невысокого барьера, за которым начинался спуск к Приморской улице.

«Пожалуй, отсюда я брошусь вниз и, пока окружающие опомнятся, буду уже в пролетке, и Степан Николаевич умчит меня на быстром рысаке».

Желваков восхищался Халтуриным, о котором знал по рассказам друзей. Высоко ценил его самоотверженный подвиг в Зимнем. Считал за большую честь познакомиться с ним и за счастье — вместе участвовать в новом покушении.

Когда он узнал, что взрыв в Зимнем произвел тот самый рабочий, которого он видел в Вятке, Желваков стад мечтать о встрече с этим легендарным героем. И вдруг в Москве ему предложили ехать в Одессу к Халтурину и быть его помощником.

Желвакову казалось, что Халтурин, вспомнив его по Вятке, примет тепло и сердечно. Так и вышло. Теперь Желваков горел желанием доказать Халтурину, что он полон отваги и предан революционному делу.

Когда они вместе пришли на Приморский бульвар, Желваков с горячностью изложил свой план и сказал, что стрелять будет только он.

— Подожди, Николай. Такие дела не делаются поспешно, — прервал его Халтурин. — Положим, что стрелять будешь ты и не промахнешься.

— Да, стрелять буду я, мы же договорились, и уложу собаку на месте.

— Предположим… А потом?

— Брошусь по откосу вниз.

— Погоди, погоди! Достаточно ли ты изучил опыт, накопленный революционерами?

— Какой опыт? — удивленно спросил Желваков.

— Знаешь ли ты, как бежал из тюрьмы князь Кропоткин?

— Знаю. На Варваре… был такой рысак…

— Правильно. Но ему помогали друзья. Они наблюдали из дома, чтоб улица была свободна и чтоб часовой отошел подальше.

— Да, верно. Это я знаю. Нам тоже будет помогать Клименко. Он постарается отвлечь охранника и помешать погоне.

— Все-таки нам больше нужно рассчитывать на себя. Ты знаешь, как бежал Кравчинский, заколов шефа жандармов Мезенцева?

— Тоже на Варваре. И ушел из самого центра Петербурга.

— Да, Николай, так и было. Но рысак Варвар находился рядом. Кравчинскому ничего не стоило вскочить и умчаться. А здесь ты должен минут десять бежать у всех на виду. Это рискованно. Я считаю, что рысак должен стоять на площади, у бульвара, чтоб ты мог немедля вскочить в пролетку.

— Но ведь тут же центр, движение, люди, полиция, военные…

— А здесь тем более. Здесь опасен спуск — он займет много времени.

— У вас есть часы, Степан Николаевич?

— Есть.

— Давайте я сейчас покажу, как быстро все это произойдет. Я же натренирован физически — был бурлаком на Волге.

— Пожалуй, эта репетиция может привлечь внимание полиции. Еще донесут генералу. Давай хорошенько осмотрим место и, может, остановимся на моем предложении.

— Нет, Степан Николаевич. Я тут брожу три дня. Все взвесил, все обдумал.

— Стрельников ходит с адъютантом?

— Да, — и еще какой-то тип в штатском держится на расстоянии.

— Это, безусловно, охранник.

— Я уложу обоих, — запальчиво сказал Желваков, — а за охранником пусть следит Клименко. Если тот закричит — надо его приколоть и потом бежать к экипажу.

Степан подошел к барьеру, посмотрел вниз.

— Там склады — могут выскочить грузчики.

— Не будут же рабочие ловить своего. Они скорее подставят ножку полиции.

— Да, ты, пожалуй, прав, Николай. Однако расстояние большое. Боюсь… 346

— Я полечу стрелой! А если кто встанет на пути — пущу в ход второй револьвер.

Степан долго молчал, облокотись на барьер, смотрел вниз и думал.

— Ну что, Степан Николаевич? Неужели вы не верите в меня, своего земляка?

— Верю, Коля, верю! Потому и думаю. Двадцать три года тебе, двадцать пять — мне. Мы бы могли еще много полезного сделать. А тут риск, большой риск, Коля.

— Я верю в удачу, Степан Николаевич.

— Зови меня просто Степан и считай, что с сегодняшнего дня мы — братья.

— Ну так по рукам, Степан?

— Ладно, Николай, ладно. Ведь я буду в пролетке и, если случится заминка — сам брошусь тебе на выручку. Принимаем твой план!

3

18 марта в пятом часу пополудни генерал-майор Стрельников — тучный, медлительный человек с рысьим лицом — вышел из французского ресторана в сопровождении адъютанта. Следом за ним вышли еще двое офицеров, в высоких чинах, и все четверо остановились, нежась на вешнем солнце.

— Ну-с, господа, вы идете в казарму? — спросил Стрельников.

— Да, ваше превосходительство, мы бы хотели закончить это дело.

— Одобряю. А я, признаться, устал и позволю себе немножко прогуляться и посидеть на бульваре.

— Честь имеем! — козырнули офицеры и, щелкнув каблуками, удалились.

Генерал, разговаривая с адъютантом, щеголеватым молодым офицером, неторопливо пошел к бульвару.

Тотчас же слонявшийся около ресторана человек с тросточкой, в штатском пальто и надвинутой на глаза шляпе пошел следом, зорко поглядывая по сторонам.

Желваков и Клименко наблюдали из подъезда напротив.

— Видите, — кивком головы указал Желваков на охранника в штатском, — садитесь рядом с ним и в случае нужды придержите его кинжалом.

— Добре! — спокойно сказал Клименко.

— Тогда идите за ними, а я пойду левой стороной и сразу зайду им в тыл.

— Желаю удачи! — сказал Клименко.

— Спасибо! — прошептал Желваков.

Они пожали друг другу руки, и Клименко вышел. Вскоре, направляясь в обход, быстро зашагал и Желваков.

На бульваре было много гуляющих, и скамейка, на которой обычно отдыхал Стрельников, оказалась занята. Генерал недовольно поморщился и пошел дальше по узкой аллее.

— Вон, ваше превосходительство, освободилась скамеечка, — угодливо указал адъютант.

— Беги, займи!

— Слушаюсь! — адъютант бросился вперед и захватил скамейку.

Генерал приблизился, глухо дыша. — Однако, печет, сказал он, садясь, и снял фуражку, отер платком вспотевшую лысину.

— Все же ветерок, ваше превосходительство… освежает.

— Да, хорошо! Боже ты мой, какой вид!

Генерал откинулся на сиденье и, по-кошачьи зажмурив глаза, подставил одутловатое лицо ласкающим солнечным лучам.

Сегодня ему пришлось допрашивать одного, как он выразился, «весьма упорного субъекта». Субъект этот не только все отрицал и ловко защищался, но еще и пытался обвинять следственные власти в нарушении закона. Грозился, что близкие люди напишут письмо о злоупотреблениях его — Стрельникова — и через высокопоставленных друзей переправят это письмо самому государю.

Сейчас, вспомнив допрос, генерал надул губы, с шипеньем выдохнул воздух.

«Положим, врет. Я много видел таких «якобинцев». Ну а если вдруг, действительно, его письмо попадет к государю? Хе-хе-хе! — негромко захохотал генерал… — Ведь эти же «якобинцы» у него отца ухлопали… Небось, почитает государь письмо и скажет: «Молодец генерал! Надо его повысить и взять в Петербург». Придя к такому заключению, Стрельников сладко потянулся, взглянул в лазурную даль и, опять зажмурясь, стал греться на солнышке…

Мысли его потекли в желанном направлении. Он уже видел себя не генерал-майором, а генерал-адъютантом. И вместо киевского особняка ему рисовалась роскошная квартира в Зимнем дворце, под крылышком у самого монарха — и звезды, звезды, звезды…

Вдруг что-то рвануло, оглушив, толкнуло в затылок, и он ощутил, что гора, на которой он сидел, раскололась, вздыбилась и стала падать в бездну. Он потерял равновесие, попытался вцепиться в скамейку, но не нашел опоры. Руки судорожно хватали воздух…

— А-а-а! — закричал генерал и взглянул вниз на море. Взглянул и ужаснулся — море показалось ему красным.

«Это кровь! Это кровь людей! Целое море крови!» — подумал он и увидел, как огромный каскад красных, брызг взлетел в небо от рухнувшей в пучину горы. Гора начала оседать, уходить, тонуть. Вот красный холодный поток обжег его ноги выше штиблет, ледяной дрожью пополз по телу. Вот уже сковал руки, залил уши, глаза…

— Спасите! — не своим голосом закричал генерал и захлебнулся. В горле забулькало, и он потерял сознание.

Со стороны же это событие выглядело совсем иначе.

Желваков, придя на Приморский бульвар, по главной аллее направился к тому месту, где обычно отдыхал генерал, и не увидел его. На скамейке, обращенной к морю, весело болтали три курсистки. Желваков прошел к откосу, остановился у барьера и посмотрел вниз. Ему хорошо была видна булыжная мостовая Приморской улицы и серая лошадь, запряженная в легкую пролетку. На козлах сидел Халтурин. Желваков приподнял руку, как бы пробуя силу легкого ветра. Халтурин кивнул головой, это означало, что он увидел его и готов.

Постояв минуты две, Желваков пошел по большой аллее, ища глазами генерала и Клименко. Справа, за кустами, мелькнули генеральская шинель и жирный, розовый затылок Стрельникова. Желваков замедлил шаги и, внимательно всматриваясь в кусты, прошел мимо. Генерал сидел рядом с адъютантом и, откинувшись на скамейку, нежился на солнце. Его лысая голова была открыта, фуражка лежала на коленях.

На скамейке, чуть поодаль, играл палочкой охранник. Рядом с ним сидел Клименко.

«Черт угораздил его сесть на эту скамейку, — подумал Желваков, проходя мимо, — отсюда дальше бежать и неудобнее спуск. Да и народу сегодня как на зло много. Однако все готово и откладывать нельзя. Может, второго случая не будет…» Он повернулся и зашагал обратно. Поравнявшись с генералом, он увидел, что охранник заигрался тростью, а адъютант смотрит вдаль. Свернув в кусты, Желваков приблизился к генералу. Хладнокровно прицелился и выстрелил ему и затылок. Грохот выстрела оглушил его, но Желваков не дрогнул, а перемахнул барьер и побежал вниз по откосу.

Обезумевший адъютант бросился к рухнувшему наземь генералу. Охранник в одно мгновение оказался у барьера и закричал во все горло:

— Ловите! Ловите его! Убил среди бела дня!

Гуляющие бросились на выстрел и, увидя бегущего по откосу человека, начали кричать, некоторые вслед за охранником кинулись догонять беглеца.

Крики толпы услышали внизу. Несколько человек выскочили из угольного склада и побежали наперерез Желвакову, стараясь его перехватить.

Желваков на ходу выстрелил в двоих подбегавших и, видимо, ранил обоих. Тогда наперерез бросились еще несколько человек.

Халтурин, видя товарища в беде, спрыгнул с козел, но зацепился кафтаном за ось колеса и упал. Вскочив, он выхватил револьвер и, стреляя в набегавших, старался помочь Желвакову добраться до пролетки.

У Желвакова кончились патроны, и он стал отбиваться кинжалом. Еще несколько шагов — и они бы встретились, но в этот миг на Халтурина сзади насели околоточный и солдат пограничной стражи.

Желваков на мгновение остановился, чтоб вытащить запасной револьвер, но его сбил бегущий сзади здоровяк, навалился тяжелым мешком, захрипел:

— Вяжи!

Тут же несколько человек схватили его за руки, вырвали кинжал…

Халтурин, вырываясь из цепких рук, взглядывал на откос, ища глазами Клименко, но того нигде не было видно. Он словно канул в воду…

Пока внизу шла перестрелка и борьба, вокруг генерала собралась толпа. Какая-то дама истерично кричала:

— Воды! Скорее воды!

Адъютант вытащил платок и, приложив его к ране генерала, пытался остановить кровь.

Прибежавшие на крики и стрельбу городовые и военные пытались оттеснить любопытных. Вскоре в окружении целой свиты офицеров появился генерал-адъютант Гурко.

— Есть ли тут врач? — строго спросил он.

— Есть, ваше превосходительство.

— Пропустите!

Военный доктор подошел, пощупал пульс, заглянул в потухшие глаза Стрельникова.

— Ну что, есть ли надежда спасти?

— Нет, ваше превосходительство! Гурко снял фуражку.

— Полковник, распорядитесь отнести тело генерала в «Петербургскую гостиницу». Дайте знать прокурору, судебному следователю и судебно-медицинскому эксперту.

— Слушаюсь, ваше превосходительство!

— Действуйте!

Гурко надел фуражку и мимо расступившейся толпы пошел к губернаторскому дворцу.

4

Связанных террористов привели в полицейский участок и заперли отдельно. Дежурный пристав, не добившись от них никаких показаний, сам помчался на извозчике докладывать полицмейстеру.

Вскоре приехала черная тюремная карета, и террористов под казачьим конвоем перевезли в тюремный замок, посадили в башню.

Допрос начался, когда уже стемнело, и продолжался до полуночи. Арестованные не только отказались назвать соучастников и организаторов покушения, но даже не сказали своих подлинных имен.

Халтурин показал, что паспорт на фамилию Добровидова — поддельный и что настоящая его фамилия Степанов, а зовут Константином Ивановичем.

Желваков назвался дворянином Николаем Сергеевичем Косогорским.

Паспорта на имя Степанова и Косогорского были изъяты при аресте, но следователи им не верили.

Арестованных провели в соседний кабинет, где сидел генерал Гурко, полицмейстер и- градоначальник.

— Ну-с, так как же ваша настоящая фамилия? — обратился Гурко к Желвакову.

— Я вначале хочу услышать именно от вас, генерал, удалось ли спасти Стрельникова?

— Вас мучит раскаяние? Нет, молодой человек. Стрельников, к сожалению, умер. Злодейски убит!

На лице Желвакова мелькнула улыбка.

— Значит, мы выполнили свой долг. Теперь можете делать со мной что угодно, больше я ничего не скажу.

— Уведите его, — распорядился Гурко. Желваков, тепло взглянув на Халтурина, гордо пошел впереди конвойных.

— Ну-с, а вы? — погладив седые подусники, Гурко взглянул на Халтурина. — Что можете вы добавить к своим показаниям?

— Я приехал…

— Откуда приехали? — прервал полицмейстер резким криком.

— Я приехал вести пропаганду среди рабочих, — продолжал Халтурин, повысив голос.

— А я спрашиваю, откуда приехали? — злобно остановил полицмейстер.

Гурко сделал знак рукой. Полицмейстер умолк.

— Продолжайте!

— Я вел пропаганду среди рабочих и надеялся возродить союз русских рабочих.

— Зачем?

— Чтобы рабочие могли организованно бороться за свои права.

— Ваше превосходительство! — вмешался следователь. — Вот документы, изъятые у арестованного: «Устав Одесской рабочей группы» и прокламации.

Гурко посмотрел и снова поднял глаза на Халтурина, который казался спокойным, хотя его била нервная дрожь.

— Ну-с, а почему же вы участвовали в покушении на генерала Стрельникова?

— Он мешал моей работе. Он сажал и вешал революционеров. И я решил его казнить.

— Казнить?

— Именно казнить!

— Скажите!.. А где же вы познакомились со своим соучастником?

— Случайно. Он не виноват… Все дело с покушением задумал я.

— А убил он? — съязвил полицмейстер.

— Он был простым исполнителем и по молодости не понимал, на что идет. Организатором покушения был я один, и я готов нести за это ответ.

— Может быть, вы все же назовете свое настоящее имя и ту организацию, которая заслала вас в Одессу?

— Я сказал все и больше ничего не желаю добавить.

— А где вы взяли деньги на покупку лошади и эти сто рублей? — он указал на приколотую к акту сторублевую бумажку. — Где вы взяли три револьвера, кинжалы, склянку с ядом?

— Я сказал все, что мог, и больше ничего не желаю добавить.

— Увести! — приказал Гурко.

Когда дверь за конвойными закрылась, Гурко поднялся и заходил по кабинету.

— Да-с, господа, эти люди едва ли что-нибудь скажут сами. Даже если мы и станем допрашивать с пристрастием. А время позднее — надо телеграфировать государю. Не дай бог, если слухи об убийстве Стрельникова просочатся в петербургскую печать раньше нашего сообщения. Что вы скажете?

— Мы уже можем, ваше превосходительство, составить телеграмму на основании предварительного следствия.

— Что же вы напишете? Что в Одессе, где губернатором генерал-адъютант Гурко, среди белого дня, на глазах у гуляющей публики убит военный прокурор Стрельников? Нечего сказать — утешите государя! А в каком свете выставите меня? А?

— Нет, ваше превосходительство, мы составим деликатно, — заговорил полицмейстер. — У нас уже есть набросок.

— Ну-ка, ну-ка, читайте!

Полицмейстер, отерев выступивший на лбу пот, прочел глуховато: «Санкт-Петербург, Зимний, Его императорскому Величеству, Государю-Императору Александру III.

Доносим Вашему Величеству, что 18 сего марта в Одессе выстрелом из засады злодейски убит военный прокурор генерал-майор Стрельников. Оба злоумышленника схвачены на месте. Один назвался рабочим Степановым, второй — дворянином Косогорским. Ведется срочное дознание. Ждем ваших указаний».

— Так, так… пожалуй, годится. Слова «злоумышленники схвачены на месте» подчеркнуть! Это важно! Ведь тогда, в Зимнем, мошенник успел скрыться. Да. И исправьте адрес: «Санкт-Петербург, Гатчина, Царский дворец». Сделайте побыстрей — я подпишу.

5

Ночью в Одессе шли обыски — искали соучастников покушения. Было, арестовано больше двадцати человек, в том числе барышник, у которого купили лошадь, и извозчик, давший напрокат биржевые дрожки.

Девятнадцатого с утра начались допросы, продолжавшиеся до позднего вечера. Ничего существенно нового следствию узнать не удалось. Предполагаемые соучастники успели скрыться.

Халтурин и Желваков были сфотографированы. Их фотографии размножили и срочно отправили в Москву, Петербург, Киев, Харьков и во многие большие города для опознания и установления личности террористов.

Двадцатого утром Гурко получил телеграмму от царя. В ней говорилось: «Означенных преступников повелеваю повесить в 24 часа без всяких отговорок».

Он дважды перечитал телеграмму и, поднявшись, стал грузными шагами прогуливаться по ковру.

Вспомнилось, как два года назад он был генерал-губернатором Петербурга и вместе с Александром II встречал брата царицы принца Гессенского. Когда дворец содрогнулся! от взрыва, он первый прибежал к месту катастрофы и первый доложил государю о случившемся. Но все же его престиж пошатнулся. А когда первомартовцы казнили Александра II, новый царь отстранил его от дел и перевел в Одессу.

«Третий раз на моем пути встают террористы, — думал Гурко, прогуливаясь, — и как знать, кто они? Может быть, те же самые люди, что взорвали Зимний и готовили трагическое покушение на Екатерининском канале. Как бы мне снова не поплатиться за них? Закон требует следствия, доказательства вины и суда с присутствием защиты. Но повеление государя в России выше всяких судов и законов. Я должен его исполнить беспрекословно. Иначе нельзя. Конечно, жалко этих террористов — ведь совсем почти мальчишки! — а что поделаешь? Хоть и мирное время, а придется их судить военным судом…»

Одесса, хотя и не была объявлена на военном положении, но жила напряженно, тревожно.

С вечера по городу разъезжали казачьи патрули и конные жандармы. Всех подозрительных хватали и отвозили в полицейские участки.

О покушении на Приморском бульваре рассказывали по-разному. Одни — с ненавистью и злостью, другие — доброжелательно, как о геройском подвиге. Ходили слухи, что двоих рабочих со склада, помогавших задержать террористов, сами же рабочие избили до полусмерти. В газетах появилось весьма сдержанное сообщение, где рассказывалось, как было совершено покушение и как задержали террористов. Назывались и фамилии арестованных: Степанов и Косогорский. Однако они никому ничего не говорили.

Все ждали открытого суда. Студенческая, революционно настроенная молодежь, знавшая о жестокостях Стрельникова, радовалась свершившемуся возмездию. Среди студентов быстро распространилась песня:

Судьба изменчива, как карта,

В игре ошибся генерал,

И восемнадцатого марта

Весь юг России ликовал.

…В толпе звучали голоса:

«Убили бешеного пса!»

Военно-полевой суд заседал в ночь с 20 на 21 марта при закрытых дверях. Защитники допущены не были. Из свидетелей вызвали только двоих. Решение было предопределено, и следовало лишь соблюсти некоторые формальности. Оба террориста и на суде не открыли своих имен: они решили умереть неопознанными. Суд приговорил обоих к смертной казни через повешение.

Еще за день до суда следственные власти предприняли попытку изобличить террористов и установить их подлинные имена.

В тюремном дворе выстроили в шеренгу всех арестованных и перед ними провели Халтурина и Желвакова.

— Ну, господа арестанты, кто из вас может опознать этих людей? — закричал начальник тюремного замка. — Если найдется таковой — он получит награду и его участь будет смягчена.

Арестанты угрюмо молчали т они уже знали, что проходившие перед строем убили прокурора Стрельникова. Среди арестантов были рабочие, арестованные за агитацию, которые знали Халтурина, но никто из них не проронил ни слова…

Террористов снова заперли в башне..

Приготовления к казни держались в строжайшей тайне. 21 марта, когда плотники сбивали эшафот, прогулки были запрещены. Однако по звуку топоров, по крикам плотников, по стуку молотков арестанты догадывались, что во дворе тюремного замка строят виселицу и что утром должна состояться казнь.

22 марта уже в половине пятого утра в тюремном замке началось движение. Начальник тюрьмы и старшие надзиратели осмотрели эшафот, веревки, дали последние напутствия кудлатому палачу, облаченному в красную рубаху, и двум его помощникам из уголовников, которым обещали помилование.

Без пятнадцати пять приехали судебные власти, прокурор, священник, тюремный доктор и свидетели: гласные городской думы и редактор газеты «Новороссийский телеграф». Следом за ними вошла в тюремные ворота команда барабанщиков. Приехали Гурко и полицмейстер.

В тюрьме было тихо, казалось, что арестанты спали крепким сном. Но как только из башни вывели Халтурина и Желвакова, окна всех этажей раскрылись, и арестованные, прильнув к решеткам, подняли такой крик, что Гурко позеленел.

— Прикажите прекратить безобразие! Помощник начальника тюрьмы и несколько надзирателей бросились в тюремные коридоры.

— Начинайте! — крикнул Гурко.

К стоящим на эшафоте подошли судейские чины.

— Развяжите им руки. Палач подошел, развязал руки. Штабс-капитан с черными усами дрожащим голосом зачитал приговор.

Подошел священник с крестом, но оба осужденных от него отвернулись и, улучив мгновение, бросились в объятия друг друга.

— Прощай, Степан, мы честно выполнили свой долг. О нас не забудут. Слышишь, вся тюрьма взбунтовалась!

— Прощай, Коля! Прощай, друг! Ты вел себя геройски. Я рад умереть рядом с тобой.

— Хватит! — рявкнул палач и схватил сзади за руки Желвакова. Двое помощников-арестантов бросились к Халтурину и схватили его.

Дробно застучали барабаны.

Желваков резким движением вырвался, оттолкнул палача и сам взошел на помост.

— Слышите, изверги! Всех не перевешаете! Скоро и вам придет конец!

Он накинул петлю на шею и, отшвырнув подставку, повис…

Халтурин вздрогнул, отвернулся на миг и, оттолкнув вцепившихся в него арестантов, сам взошел на эшафот. Гордо подняв голову, он окинул презрительным взглядом судейских, последний раз посмотрел на синее ясное небо и зажмурился, словно желая вспомнить то хорошее, что успел сделать.

В этот миг палач накинул петлю, ногой выбил подставку…

Эпилог

Через несколько дней после казни Халтурина и Желвакова, Исполнительный комитет «Народной воли» отпечатал в Москве специальную прокламацию, которая быстро распространилась.

В ней сообщалось, что в Одессе, по приговору Исполнительного комитета, казнен прокурор — палач юга России, генерал Стрельников, что исполнителям этого акта возмездия не удалось скрыться. Они были схвачены и повешены неопознанными под фамилиями Степанова и Косогорского.

В прокламации назывались подлинные имена героев.

«Их подвиг воспламенил не одно чуткое сердце… Их светлые образы будут неотлучно сопутствовать нам во всех трудах, направленных к счастью русского народа».

Эти слова прокламации «Народной воли» оказались пророческими.

Чем дальше отстоят события, тем яснее они вырисовываются…

Прошло девяносто лет с того дня, когда на весь мир прогремел взрыв в Зимнем, явившийся грозным предупреждением самодержавию.

Теми же народовольцами-террористами, с которыми связал свою судьбу рабочий-революционер Степан Халтурин, был казнен через год Александр II. Казнь тирана не привела к социальной революции, как мечтали народовольцы, которых Владимир Ильич Ленин назвал «кучкой героев».

Теперь мы знаем, что только марксизм смог окончательно освободить русское революционное движение «от иллюзий анархизма и народнического социализма, от пренебрежения К политике, от веры в самобытное развитие России, от убеждения, что народ готов для революции, от теории захвата власти и единоборства с самодержавием геройской интеллигенции».

Теперь мы знаем, что уход Халтурина к терроризму был ошибкой. И главная заслуга его перед народом состоит не в том, что он устроил взрыв в Зимнем, приведший под знамена «Народной воли» многих молодых людей, не в том, что он был участником казни военного прокурора-палача Стрельникова, а в том, что создал Северный союз русских рабочих, «Северный союз» вобрал в себя цвет «старых», испытанных рабочих-революционеров», — писал Плеханов.

Рабочие союзы 70-х годов, несмотря на кратковременность существования, сыграли выдающуюся роль в революционном освободительном движении. Они первыми выставили в своей программе требование политической свободы. После реакции 80-х годов рабочий класс неоднократно выдвигал то же требование в 90-х годах. Душой союза был, безусловно, Степан Халтурин.

«Жгучесть его энергии, энтузиазма и оптимистической веры была заразительна, непреодолима, — вспоминал Степняк-Кравчинский. — Вечер, проведенный в обществе этого рабочего, прямо освежал душу.

Беспримерное влияние, которым он пользовался между своими товарищами, при подходящих условиях могло бы распространиться на огромные массы… Он был сыном народа с головы до пяток, и нет сомнения, что в момент революции народ признал бы его своим естественным, законным руководителем».

Друг Степана Халтурина по революционной борьбе и во многом его учитель Георгий Валентинович Плеханов писал о нем: «Краснобаем он не был, — иностранных слов, которыми любят щеголять иные рабочие, никогда почти не употреблял, — но говорил горячо, толково и убедительно… Тайна огромного влияния, своего рода диктатуры Степана заключалась в неутомимом внимании его ко всякому делу… Он выражал общее настроение».

Владимир Ильич Ленин высоко ценил Степана Халтурина как рабочего-революционера и назвал его одним из корифеев русского революционного движения XIX века.

В рабочем кабинете Владимира Ильича до сих пор висит барельеф Степана Халтурина. Этот барельеф был подарен Ильичу скульптором Альтманом и по указанию Владимира Ильича укреплен на видном месте, по соседству с портретом Карла Маркса.

Ленин не только ценил революционную деятельность Халтурина, но и любил его как незаурядного человека.

Говоря о роли первых руководителей революционных рабочих, вышедших из их же среды, Владимир Ильич Ленин отмечал: «…Среди деятелей той эпохи виднейшее место занимают рабочие Петр Алексеев, Степан Халтурин… Но в общем потоке народничества пролетарски-демократическая струя не могла выделиться. Выделение ее стало возможно лишь после того, как идейно определилось направление русского марксизма»…

После Великого Октября имя Степана Халтурина приобрело всенародную известность.

В 1923 году город Орлов, где Степан учился в поселенском училище, был назван Халтуриной.

В Вятке, где Степан, будучи учеником Земского технического училища, впервые приобщился к революционной деятельности, в дни пятилетия Советской власти соорудили памятник рабочему-революционеру.

Скульптор Шильников, земляк Степана, изобразил Халтурина стоящим со знаменем, с простертой вперед рукой, как бы зовущим пролетариат на решающую битву с царизмом.

На митинге, посвященном открытию памятника славному земляку-революционеру, выступил брат и друг Степана — Павел Халтурин.

Бородатый крепкий старик, вспоминая детство и юность Степана, сердито смахнул выступившие из глаз слезы, заговорил сурово:

— Мы вместе росли, вместе учились. А когда Степан уехал — переписывались с ним. Я знал, что Степан вступил на путь революционной борьбы и с него никогда не свернет. Он погиб в двадцать пять лет, не дожив до светлых радостных дней, о которых мечтал. И мы, вступившие в свободную жизнь, должны свято хранить память о Степане Халтурине и его соратниках по борьбе, которые отдали свои молодые жизни за наше счастье…

По-разному сложились судьбы друзей Степана Халтурина по революционной борьбе.

Бывший «землеволец» Сергей Михайлович Степняк-Кравчинский, свершив убийство шефа жандармов генерала Мезенцева, в том же 1878 году эмигрировал за границу. Но и вдали от родины он продолжал жить интересами русского революционного движения.

Став писателем, Степняк-Кравчинский написал правдивые книги о русских революционерах: «Подпольная Россия», «Россия под властью царей», очерк о Степане Халтурине.

Георгий Валентинович Плеханов после раздела партии «Земля и воля» на «Народную волю» и «Черный передел» отказался от террористической борьбы и некоторое время возглавлял «Черный передел», а потом эмигрировал в Швейцарию. В 1883 году он порвал с народничеством и стал на позиции марксизма. Осенью этого же года им была создана первая русская марксистская группа «Освобождение труда». Позднее он стал видным теоретиком марксизма.

Вера Фигнер, уехав из Одессы накануне покушения Халтурина и Желвакова на прокурора Стрельникова, через год была арестована в Харькове. Ее приговорили к смерти. Но казнь заменили бессрочной каторгой. Просидев двадцать два года в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, она была освобождена в 1905 году.

Вера Фигнер встретила Великий Октябрь и дожила почти до 25-летия Октябрьской революции. Ею написаны воспоминания о революционной борьбе — «Запечатленный труд».

Долгую жизнь прожил и Николай Александрович Морозов, с которым Халтурин готовился освобождать осужденных на каторгу революционеров в Нижнем Новгороде. Он был приговорен к вечной каторге и двадцать один год просидел в крепостях. Освобожденный в 1905 году, он отдался научной деятельности. Умер в 1946 году почетным академиком.

Трагично сложилась судьба Анны Васильевны Якимовой.

Будучи схвачена в Киеве, она вначале содержалась в Киевской тюрьме, а затем была перевезена в Петропавловскую крепость. По процессу 20-ти была приговорена к смертной казни, замененной пожизненной каторгой.

В крепости у нее родился сын. С крохотным больным младенцем она шла по этапу в далекую Сибирь, на Кару.

В дороге ребенок заболел еще сильнее, и его пришлось отдать сердобольным сибирякам. Выжил он или погиб — бедная мать так и не узнала.

Якимову тоже освободила революция 1905 года. Она жила в Одессе, а потом в Москве. После Октябрьской революции работала в кооперативных учреждениях, в обществе политкаторжан. Умерла в 1942 году.

Судьбы народовольцев очень похожи.

Судьбы товарищей Степана Халтурина по Северному союзу русских рабочих сложились несколько иначе.

Виктор Павлович Обнорский был приговорен к десяти годам каторги, которую отбывал на Каре. Освобожденный, он отошел от революционной борьбы и остался жить в Сибири. Умер в Томской губернии в 1919 году.

Петр Моисеенко вернулся из ссылки через пять лет. Он остался верен идеям союза и поступил на морозовскую ткацкую фабрику в Орехово-Зуеве. Там он стол организатором многодневной орехово-зуевской забастовки 1885 года, в которой приняли участие несколько тысяч рабочих. Эта забастовка, выдвинувшая не только экономические, но и политические требования, вошла в историю под названием «Морозовской стачки». Морозовская стачка оказала огромное влияние на рабочее движение… Хотя судом присяжных рабочие были оправданы, Моисеенко сослали на север.

Эта ссылка не была для Моисеенко последней. Но он мужественно продолжал дело «Рабочего союза», дело Халтурина.

Он говорил про себя: Плеханов научил понимать, Халтурин — действовать..

Моисеенко в 1905 году вступил в РСДРП и активно участвовал в революциях 1905 и 1917 годов, а позже — в гражданской войне.

Судьба Моисеенко типична для многих рабочих, которые стали революционерами еще задолго до революции.

Если б Степан Халтурин был жив, он, безусловно, пошел бы этим единственно верным путем.

Но жизнь его оборвалась в двадцать пять лет. Он умер героем, с непоколебимой верой в победу революции, в победу рабочего класса.

Мужественный, светлый образ рабочего-революционера был вдохновляющим примером для нескольких поколений рабочих.

Таким он останется на века!

Content

Герман Нагаев
Казнен неопознанным… Повесть о Степане Халтурине

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Эпилог