Вера Колочкова

Это моя правда

© Dean Drobot, progressman, oksana2010 / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Колочкова В., текст, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

⁂

Я правду собираю по частицам,

Как каменщик, что строит этажи.

Ищу ее, крупицу за крупицей,

В чужих завалах хитрости и лжи.

Но как же остро хочется порою,

Устав от лжи бесчувственно-пустой,

Побыть хоть час с открытою душой,

Где, словно луч с хрустальною водою,

Сверкает правда рыбкой золотой!

(Эдуард Асадов. «Я правду собираю по частицам…»)

Утро получилось довольно суетливым, как обычно. А если прибавить к этой суетливости плохое настроение Дениса, то можно сказать, оно совсем не задалось. Хотя чему тут удивляться? Привыкнуть пора…

Это поначалу ей странным казалось: как можно проснуться с плохим настроением в таком доме? В такой спальне, где все красиво и уютно устроено? Как можно не выспаться в такой шикарной кровати, наконец? Да если даже не выспаться по каким-то причинам… Ведь стоит после пробуждения выйти на балкон и послушать, как птицы поют, вобрать в себя вкусный свежайший воздух и аромат влажной газонной травы, зажмуриться от солнца, поднимающегося над охристыми сосновыми стволами, и никакой сонливости уже в помине нет! Такая благодать кругом, господи! И так жить хочется, во всю силу жить! Ну как, как Денис всего этого не чувствует, не ощущает, не замечает?

Наверное, он просто привык. С детства. С рождения. Другой жизнью не жил, ему сравнивать не с чем. А ей-то как раз есть…

– Тебе кофе с молоком или со сливками? – спросила заботливо, стараясь не замечать его недовольного лица.

– Да не надо ничего… Ты же прекрасно знаешь, что я по утрам только черный кофе пью!

Наташа только улыбнулась, ничего не ответила. А могла бы ответить, чего уж там! Мол, что это еще за новости относительно черного кофе по утрам? Всегда со сливками пил или с молоком, а сегодня другой вариант на ходу придумал! Еще и глянул с таким возмущением, будто она забыла! Так и нарывается на ее ответное возмущение, да и самой хочется ответить что-нибудь этакое! Мол, я виновата разве, что ты опять не с той ноги встал?

Хотела было сказать, да передумала. Не ссориться же с утра из-за такого пустяка. Тем более она прекрасно понимает, почему у мужа настроения нет. И он понимает, что она понимает. И потому произносит почти жалобно:

– Сегодня опять отец будет зверствовать, я знаю… Так не хочется на работу ехать, если б ты только знала! Делает со мной, что хочет! Мнет в руках, будто я пластилиновый… Даже не спрашивает, хочу я у него работать или нет! А может, я свое дело открыть хочу? Взял бы и дал мне первоначальный капитал, я бы открыл! Но ведь не даст же, я знаю! Ему больше мной командовать нравится, как мальчишкой!

– Но ведь ты его единственный сын, Денис… Его тоже можно понять… Он хочет тебе свое дело передать, больше ведь некому…

– А я? Я этого хочу или нет, а? Почему у меня спросить не удосужится, нужно ли мне его дело? – тут же взъярился Денис, отталкивая от себя тарелку с яичницей. – Я что для него, предмет неодушевленный?

– Ну почему же сразу предмет, да еще неодушевленный… Очень даже одушевленный, ты ж его родной сын! Просто у него характер такой… Твердокаменный. Он никогда своих чувств не демонстрирует. А на самом деле отец очень любит тебя, ты и сам это знаешь!

– Ага, любит. Потому и гоняет в хвост и в гриву… Знаешь, как мне надоело? Да он никого так не гоняет, как меня!

– Он просто хочет, чтобы ты поскорее всему научился, Денис. Чтобы его опорой стал, верным помощником. Ты ведь согласился работать у него на фирме, по другому пути не пошел…

– Интересно, а кто бы мне дал пойти по другому пути, а? Ты хоть сама-то понимаешь, что говоришь? У меня что, был выбор, по-твоему? Я ж тебе объясняю: никогда он мне не позволит своей дорогой идти… Я уже пытался, просил у него денег на свое дело… А он мне в ответ – нецелесообразно, мол! Если есть семейный бизнес, надо им и заниматься! Ну как с ним спорить, а? Он же считает, что всегда и во всем прав…

И опять она не стала ему отвечать, только пожала плечами неопределенно. Да и что тут ответить можно? Мол, выбор всегда есть? Хочешь – иди в семейный бизнес, хочешь – не ходи? Своим путем иди? Если он у тебя есть, конечно, этот свой путь… Ведь нет его, если честно. Денис это сам прекрасно понимал. Да и характер у него слишком мягкий, чтобы продираться самому через тернии к звездам. И покушений даже никаких не предпринимал, чтобы встать на свой путь… Отец сказал – будешь у меня на фирме работать, вот он и работает.

– Он же… Он же все время мной недоволен, представляешь? – продолжил сердито Денис. – Еще и унизить при всех норовит… Посмотрите, говорит, на кого я дело свое оставлю когда-нибудь, гляньте на моего наследничка! Другой бы на его месте землю копытом рыл, за все подряд хватался, во все тонкости свой нос совал! А этот… Посмотрите на него, это же яркий пример того, как на детях природа отдыхает! Знаешь, как мне обидно все это терпеть?

– А ты не терпи… Ты просто работай хорошо, старайся…

– Да что ты в этом понимаешь! Старайся, главное! Я что, не стараюсь, что ли? Как могу, так и стараюсь… А ему все мало, все время у меня какие-то косяки выискивает! Еще и себя в пример приводит… Мол, я в твои годы то, я в твои годы се… Я с нуля в девяностые начинал, мы с твоей матерью на одних макаронах сидели, пока чего-то добились… Я виноват, что сейчас не девяностые, да? Виноват, что они на макаронах сидели?

– А вот сейчас ты совсем, совсем не прав, Денис… Хотя бы элементарное чувство благодарности надо включить, не находишь? У тебя очень хорошие родители, они очень любят тебя, они готовы все для тебя сделать! И отец твой, и мама… Или ты хочешь мажором-бездельником быть, что ли?

– Да кто ж мне это позволит, с ума сошла?

– Ну так я об этом и говорю! Я считаю, что у тебя просто замечательные родители, Денис, тебе с ними очень повезло! А мама у тебя какая, а? Она ж у тебя такая умница, такая красавица! Да такую маму на руках надо носить, между прочим!

Денис замолчал, глянул на нее чуть насмешливо. Даже отодвинулся слегка от стола, будто хотел рассмотреть получше. Потом спросил тихо, почти вкрадчиво:

– Вот не пойму я тебя, Наташка… Вроде мы два года уже вместе живем, а я тебя до конца так и не могу понять… Ты у меня святая, что ль? Или просто придуриваешься?

Наташа подняла брови, глянула с недоумением. Потом переспросила весело:

– Святая, говоришь? Это что, комплимент такой или выражение недовольства? Что-то новенькое для меня, однако…

– Да ничего новенького! Ты же прекрасно понимаешь, о чем я! Вот ты говоришь – хорошие у меня родители, заступаешься за них… Мол, мать мою на руках носить надо… Ты это вполне серьезно говоришь, да? Не придуриваешься?

– Нет… Отчего же я буду придуриваться?

– Да оттого! Мать тебя гнобит, как может, от всей души! Вечно пытается тебя носом в лужу сунуть, как маленького котенка… А ты в ответ всегда улыбаешься только! Всегда всем довольна, слова поперек не скажешь! Одно слово – святая! Будто не замечаешь ничего…

– Отчего же не замечаю? Замечаю. Просто я твою маму прекрасно понимаю, вот и все объяснение моей покладистости. Она же явно другую невестку себе хотела, а я… Я тебе не ровня. Я из другого социального слоя… Вот она и не может смириться, хотя ведет себя вполне даже прилично, на мой взгляд, старается свою досаду так уж явно не демонстрировать. Да ты и сам все прекрасно знаешь, что я тебе объясняю!

– Ну, мне лучше знать, кто мне ровня, а кто не ровня! Уж тут-то я могу сам решать, уж в эту область родители сунуться бы не посмели… Какую жену выбрал, ту и примите! Можете ее не любить, конечно, но принять и уважать обязаны! Потому что это мой выбор!

– Ну вот! А ты говоришь, они с тобой не считаются! Еще как считаются! И вовсе твоя мама меня не гнобит, зря ты так… Мы с ней прекрасно нашли общий язык, я считаю…

– Ладно, понял я тебя, святая защитница! Ишь, заболтала меня, на работу могу опоздать…

– Я заболтала?!

– Ты! Кто же еще? Других святых заступниц у меня нет… Все, я пошел! Спасибо за завтрак! До вечера, Наташка!

– Да, до вечера… Я тебя провожу до машины… – подскочила она из-за стола вслед за ним.

Потом долго еще стояла у раскрытых ворот, глядела вслед отъезжающей машине. Махала рукой. Улыбалась ободряюще. Давай, мол, все будет хорошо у тебя сегодня…

Вернувшись в дом, встала у окна в гостиной, прогнулась в спине, закинула руки за голову – хорошо как, господи… Вид из окна такой, что с ума можно сойти!

Да и не окно это было, а почти стена такая стеклянная. Стоишь, словно в воздухе зависаешь над всей этой красотой. Смешно, но чувствуешь себя как та романтическая героиня Островского, монологом которой мучили еще в школе. Как там она говорила… Отчего, мол, люди не летают, как птицы? Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела…

Хотя, надо отдать должное, стеклянная стена тут ни при чем. Это натура у нее такая – слишком уж романтическая. Как мама всегда говаривала – откуда что взялось, при нашей-то разнесчастной жизни?

Действительно, откуда что взялось? Какая романтика, если не в небе летать приходилось, а на огороде все время вкалывать, чтобы зимой с голоду не умереть? Мама болела все время, на инвалидности была. А пенсия на инвалидности – это ж не пенсия, а слезы жалкие! Вот и приходилось огородом кормиться, иначе не проживешь. И дрова на зиму самой заготавливать, и сено косить для коровы. Никто уже в поселке корову не держал, а они свою Милку обхаживали как родную! От нее ж и молоко, и сметана, и масла сколько-нисколько получалось. Если в магазин за всеми этими удовольствиями ходить, это ж кучу денег надо потратить, а где их взять-то прикажете? Вот и получается: или голодная сиди, или на Милку молись, чтоб от какой болезни не сдохла. Мама даже шутила довольно грустно по этому поводу – интересно, мол, кто из нас быстрее на тот свет отправится, я или Милка? Лучше бы я, конечно… Чтоб тебе, Наташка, до взрослой самостоятельности дожить на масле да на сметане, а потом уж и зарабатывать начнешь… Она сердилась на маму, конечно, хотя и потихоньку. Громко сердиться боялась, чтобы маму не волновать лишний раз, потому что от волнения давление может подняться, а там и до сердечного приступа недалеко. И вообще старалась все делать сама, хваталась за любую работу, которой конца и краю не было. Зимой надо было печку топить и снег со двора большой лопатой сгребать, летом воду на огород таскать из колодца…

Вот и рассудите: какая ж тут, к лешему, романтика? Некогда было на горку забраться да восклицать с пафосом – отчего люди не летают, как птицы?

После восьмого класса они с мамой рассудили, что нет ей резону дальше в школе учиться, пора профессию получать. Мама хотела, чтобы она в строительный техникум пошла, потому как профессия эта хлебная и довольно востребованная, и даже у них в поселке можно в строительно-ремонтной конторе устроиться. Но она рассудила по-своему – решила в медучилище пойти. Может, не так хлебно получится, зато в жизни больше пригодится. Потому что за мамой ведь тоже медицинский пригляд нужен… Мало ли как со здоровьем дальше будет? Вдруг совсем плохо? А тут своя медсестра под боком, можно сказать…

Решено – сделано. Поехала в город, поступила в медучилище, закончила его с отличием. По ходу дела новых подруг обрела, Таню и Олю. Они с Таней были приезжими, в общежитии в одной комнате жили, а Оля городской была. Вот у нее дома тусовались все время и сроднились, и мама Олина их полюбила. Правда, пути их потом разошлись… Оля с Таней дальше учиться пошли, в медицинский институт после училища поступили, а она вернулась в родное Бережное, к маме. Устроилась медсестрой в поселковую больничку. Зарплата, правда, маленькая была, но уже хоть что-то… Да плюс мамина пенсия, да плюс огород – жить можно! Правда, корова Милка к тому времени сдохла от старости, но зато теперь можно было за деньги молоко да масло купить, какие проблемы! В общем, жизнь худо-бедно наладилась…

Заправлял больничкой неизменный доктор Петров, добрейшей души человек. Говорят, в молодости ужасным бабником был, детей по всем сторонам света наплодил целую кучу, а потом успокоился, поутих… Как говорила старшая медсестра Ирина Владимировна, поутих естественным образом, согласно подступившему возрасту. Поначалу доктор Петров в Бережном дачу держал, а потом и совсем туда переехал, стал в местной больничке царем и богом – очень уж больные его уважали. Да и весь медперсонал тоже…

Дениса привезли на «Скорой» аккурат в ее дежурство – большая авария случилась на трассе, много тогда народу к ним привезли. Так вот… Этот доктор Петров Дениса, можно сказать, по кусочкам собрал, с того света вытащил. До города его бы точно довезти не успели: большая кровопотеря была. А она доктору ассистировала и тоже старалась изо всех сил. И даже молилась шепотом – так боялась, что парень умрет…

Потом, когда дежурство закончилось, домой не ушла, все сидела возле кровати Дениса. И опять молилась, и по руке его гладила, и на капельницу строго поглядывала: все ли в порядке… А Денис вдруг глаза открыл, улыбнулся! И спросил тихо так, осторожненько:

– Ты кто? Ты ангел, что ли?

– Нет, что вы… Я не ангел, я медсестра…

– Жаль. А я думал, ангел… Такая красивая, и над головой у тебя вроде как нимб светится…

– Да это не нимб! Это солнце за окном садится, наверное! А я аккурат напротив окна сижу…

– Жалко. Так хотел с ангелом познакомиться! А может, ты все же ангел, а?

– Вы… Сейчас не говорите ничего, пожалуйста. Вам нельзя разговаривать. Так доктор сказал.

– Ладно, не буду. Но скажи хоть, как тебя зовут, ангел?

– Наташей меня зовут…

– Наташа… Хорошее имя. А я Денис… Ты не уходи, ладно, Наташа? Кажется, я опять сейчас провалюсь…

– Да, я не уйду! Я останусь! Я рядом буду! Вы спите, Денис… Вам сейчас спать надо… Это хорошо, что вы в себя пришли, но лучше сейчас поспать…

Так они и познакомились. Денис никого к себе не подпускал, только ее. Капризный оказался пациент. Другие медсестры сердились: вот еще какой выискался, надо же! Пора перевязку делать, а он верещит: «Нет, не надо, не хочу, позовите ко мне Наташу!» Только ее руки признавал, сразу успокаивался. Когда она присаживалась рядом, смотрел ей в глаза, улыбался. Даже когда родители за ним приехали, чтобы в городскую больницу забрать, истерику им устроил: «Не поеду, и все! Здесь останусь!» Павел Иванович, отец Дениса, тогда здорово на него рассердился – что за капризы, мол? А мама, Юлия Сергеевна, только плакала, прижав кулаки ко рту, и причитала тихо: «Не пойму, что с сыном творится… Мы ж его лучшим врачам хотим показать…» Доктор Петров тогда ее успокоил: «Не переживайте, вашего сына и здесь прекрасно выходят, поставят на ноги. Тем более он сам так хочет… Интерес у него тут появился, чтобы остаться». Юлия Сергеевна повернулась к нему живенько, спросила испуганно:

– Что еще за интерес такой? Говорите!

– А этот интерес Наташей зовется. Медсестричка это наша, очень, между прочим, симпатичная. Мне кажется, у них тут чувство намечается, уж извините.

– Как еще чувство, о чем вы? – испуганно махнула рукой Юлия Сергеевна.

– Какое, какое… Большое и светлое, во какое! Да вы не переживайте, эта медсестричка просто клад, а не девушка! Красавица, добрейшей души человечек! И умница, и скромница, и рукодельница каких поискать! Так перевязки вашему сыну делает – хоть в медицинских учебниках эту красоту показывай, ей-богу!

– А вы полагаете, в частной больнице, куда мы хотим перевезти сына, ему хуже сделают перевязку?

– Может, и не хуже. Да только не в качестве перевязки тут дело, уважаемая. Как говаривала моя покойная мамаша: «В хорошем пироге та же мучка, да не те ручки…»

– Ой, не понимаю я ваших аллегорий, знаете ли! Лучше вы сами скажите моему сыну, что он должен ехать, очень вас прошу!

– Да не волнуйтесь вы так, мамаша… Я ж объясняю – интерес тут у вашего сына появился, и его от этого интереса уже трудно оторвать, понимаете? А когда интерес есть, уже лечение быстрее пойдет. Это уж я вам по своему опыту говорю, поверьте. Поставим мы его на ноги, не переживайте! Еще лучше прежнего будет!

Однако доводы Петрова мало успокоили Юлию Сергеевну. Снова подступила с уговорами к сыну, да бесполезно: Денис уперся и ни в какую! Пришлось родителям уехать ни с чем…

Потом она все же спросила Дениса, не удержалась:

– Ты почему с родителями не уехал? Они ж хотели тебя забрать…

– А сама не догадываешься, почему?

– Нет…

– Да ладно, все ты знаешь, все понимаешь! Из-за тебя я остался, чего тут гадать… Мне так хорошо с тобой рядом, Наташ! Никогда и ни с кем так хорошо не было. Я даже объяснить этого не могу… Вот ты уходишь, а я только тем и занимаюсь, что жду, когда ты снова ко мне подойдешь. Да я даже думать боюсь о том, что будет, если… Если меня скоро выпишут… Наверное, это и есть любовь, которая настоящая, а? Как думаешь?

– Ой… Я не знаю…

– Смотри-ка, ты и смущаться умеешь… Да чего там, я и сам научился рядом с тобой смущаться как идиот… А я тебе нравлюсь, Наташ? Скажи?

– Да… Да, конечно.

– Тогда… Выходи за меня замуж, а? Мне не хочется с тобой расставаться. Мне хочется, чтобы ты всегда рядом со мной была.

Она так растерялась, что не смогла ничего сразу ответить. Как-то это было уж слишком – сразу замуж! Сидела, улыбалась как дурочка, смотрела на Дениса во все глаза. Показалось, он даже обиделся немного, переспросил настойчиво:

– Так выйдешь? Чего ты молчишь?

– Я… Я не знаю… Как-то это все неожиданно слишком…

– Почему неожиданно? Вполне себе нормально, по-моему. Я понял, что люблю тебя – чего еще? Или я тебе совсем не нравлюсь?

– Ты? Да ты что… Как ты можешь не нравиться? Нет, что ты…

Видимо, Денис услышал в ее голосе что-то для себя очень приятное, улыбнулся довольно. Получалось, что он этой улыбкой с ней согласился – ну да, конечно же… Как он может не нравиться? Такой красавец, такой умница, такой… Даже слов не найти какой!

– Значит, ты согласна? – настойчиво переспросил Денис.

– Да… Да, я согласна. Но все равно как-то уж очень быстро все происходит… Я даже толком не понимаю, как это… Какой замуж…

– Обыкновенный замуж, вот какой! – рассмеялся Денис, наблюдая за ее смятением. – Я скоро встану с кровати, возьму тебя в охапку и увезу к себе. Больше никуда не отпущу! Будешь всегда со мной рядом…

– Ой… А я же не могу никуда отсюда уехать, что ты! У меня мама… Как она без меня одна будет?

– Да нормально, как… Все когда-то уходят от родителей, и ты уйдешь. Я думаю, твоя мама тоже хочет, чтобы ты жила отдельно от нее. Все родители этого хотят, поверь мне… Если они умные, конечно. Мои родители, например, меня еще год назад отселили, чтобы я самостоятельно жил.

– Куда отселили? Выгнали, что ли?

– Ну почему сразу выгнали… Они мне дом купили. Хороший дом, большой… Как оплот моей будущей семьи. Вот мы с тобой и будем этой самой семьей! Сразу будем отдельно от родителей жить! Здорово же, правда?

– Да, здорово… Но как же мама моя… Как я ее оставлю?

– Ну вот, заладила, как да как! Поговори с ней сегодня, сама увидишь, как она обрадуется! Каждая мать хочет удачно свою дочку замуж выдать, поверь мне!

– Да, я поговорю… Сегодня же вечером поговорю…

Наверное, надо было ему сказать всю правду. Что мама болеет, что ей трудно будет одной. Ругала себя, конечно, что не сказала. Испугалась, что если скажет, то Денис передумает и возьмет свое предложение обратно. Или он может подумать, что она ему какие-то условия ставит… Да и вообще… Может, мама еще и не отпустит ее ни в какой замуж! Пристыдит, усовестит! Заплачет горько – чего ты меня бросаешь, мол?

Весь вечер она маялась, не зная, как приступить к этому разговору. И снова ругала себя за нахлынувшую робость: что это с ней происходит вообще? И с Денисом тоже повела себя как деревенщина – не могла более достойно принять его предложение, что ли? Можно ведь было просто сказать – подумаю, мол… Как все порядочные и уважающие себя девушки говорят в подобных ситуациях. А она сидела, опустив очи долу, бормотала что-то невразумительное. Хочу за тебя замуж, да боюсь, что мама не разрешит…

Собралась с духом, вышла во двор, где мама варила яблочное варенье, выпалила скороговоркой:

– Мам, мне сегодня предложение сделали! Ты как к этому относишься, мам? Только честно скажи, пожалуйста…

Мама отмахнула рукой от лица парок, поднимающийся от большого таза с кипящими в сиропе яблоками, уставилась на нее непонимающе:

– Какое такое предложение, Наташка? Объясни толком.

– Да обыкновенное предложение… Руки и сердца…

– Замуж, что ли, позвали?

– Ну да, да!

– И кто ж позвал? Колька Ерофеев, поди?

– Да ну… Какой Колька, мам! Еще чего выдумаешь! Нужен мне этот Колька…

– А кто тогда? Вроде других ухажеров у тебя нет… Это ж Колька по тебе со школы еще убивается.

– А вот и есть, мам…

– Да кто? Не тяни давай, если уж начала!

– Его Денисом зовут, мам… Он у нас в больнице лежит, уж две недели как…

– Этот тот, с дорожной аварии? Которого твой Петров по косточкам собирал?

– Ну да… Он…

– Ну, ты даешь, Натаха! Да он поди подшутил над тобой, а ты и поверила! Тоже мне, невеста нашлась! Он же городской да нахальный, ему пошутить над девкой, как нечего делать!

– Нет, мам, он не пошутил. Он серьезно предложение сделал, мам.

– Да как серьезно-то, как может быть серьезно! Только оклемался и сразу жениться захотел, что ли? Сама ж говоришь, он всего две недели в больничке лежит!

– Ну и что? Он меня любит, мам…

– Да когда ж он успел влюбиться-то, сама подумай!

– Но я же влюбилась… Мне тоже двух недель хватило… Влюбиться можно и за один день, мам. Не в сроке же дело…

– Да не рассказывай мне про любовь, не рассказывай! Я вон тоже когда-то… Влюбилась в твоего отца сразу, наотмашь… Да только что из этого вышло, а? Он как узнал, что я забеременела, так и сбежал сразу, только пятки сверкали! Вот тебе и вся любовь… Растила тебя всю жизнь одна и вырастила на свою голову…

– Мам, ну что ты… Я же знаю, что Денис вполне серьезно мне предложение сделал…

– Да откуда ты знаешь-то, господи?

– Я знаю, мам. Я… Я так чувствую.

– Ага, ага… Чувствуешь, стало быть… А у тебя от этих чувствований уж и головушка закружилась! А ты подумала, как жить-то с ним будешь, а? Он же избалованный, городской… Да и не из простых, это ж ясно! Вон мне Танька соседская сплетничала, что родители вроде к нему на дорогущей машине приезжали… Все из себя такие, фу-ты ну-ты… Правда это иль нет?

– Приезжали, мам, да… Забрать в город хотели… И вовсе они не фу-ты, ну-ты, они обыкновенные люди, мам.

– И чего ж он с ними не поехал, интересно?

– Он из-за меня не поехал… Я ж говорю, он влюбился в меня. А я в него…

– Ой, не знаю, Натаха, не знаю, что тебе и сказать… – вздохнула мама, машинально помешивая варенье в тазу. – С одной стороны, мне вроде и радоваться надо, как матери… Мол, за обеспеченного дочка замуж собралась… А с другой – сомневаюсь я, Натаха, шибко сомневаюсь! А вдруг он побалуется этой любовью, наестся ею досыта да выставит тебя восвояси? Да не дай бог, с приплодом? Что мы тогда с тобой делать-то будем, а? Не хочу я тебе своей судьбы, не хочу… Уж на что Колька Ерофеев дурак дураком, а все ж таки свой, местный. Хоть и попивает, да всегда на него управу можно найти. А тут… И не знаю, что и сказать-то тебе…

– Мам, да все будет хорошо! Что я, маленькая, сама не могу решать, с кем мне жить? Не этого я боюсь, мам… Я за тебя больше боюсь… Как ты тут одна без меня справишься?

– Ой, уж вот за меня точно не надо переживать, Натаха! Да какая ж мать будет поперек дочкиному счастью стоять? Нет уж, и разговор даже на этот счет не заводи, не надо… Как решишь, так и поступай, тебе жить. Я уж свой век отжила, помехой тебе быть не хочу и не буду. Выходи замуж за своего Дениса, если так решила. Сколь поживешь, столь и поживешь замужем, как бог даст. Обо мне не думай. Слышишь, что говорю?

– Слышу, мам… Но ведь я тебя все равно не брошу, правда? Я часто приезжать к тебе буду, очень часто… И с огородом помогать, и вообще…

– Ты сама себя сейчас уговариваешь, что ль, не пойму? Не надо, не уговаривай. Если тебе будет хорошо, то и мне жить легче, и не вини себя заранее, поняла?

– Да, мам, поняла… Спасибо тебе, мам…

– А свататься-то придет твой жених? Пусть придет, я хоть гляну на него, что за фрукт.

– Придет, мам. Вот поднимется совсем и придет. Ему пока трудно ходить.

– Понятно… А Петров-то тебя отпустит хоть?

– Да куда ж он денется? Заявление напишу, и отпустит.

– Ну-ну… В больнице-то уж поди все косточки тебе перемыли? Такое событие, надо же…

– Не знаю, мам. Я как-то не замечала…

– Конечно, тебе ж не до этого! Ты ж у нас влюбленная нынче! Странно, что мне еще ни одна сорока на хвосте эту новость не принесла… Матери всегда все последними узнают, ничего не поделаешь!

Как потом оказалось, мама была права. В больнице бурно обсуждали ее роман, молоденькие медсестры пищали от восторженной зависти. Одна из них, Риточка Воронцова, считавшаяся первой местечковой красавицей, даже обиделась на нее, выговаривала почти со слезами:

– Ну что, что он в тебе нашел, Наташка? Ты ж такая… Совсем обыкновенная. Вон, даже не красишься! Да на тебя же взглянешь и мимо пройдешь, тут же забудешь!

– Ну-ну… Осторожнее на поворотах, Воронцова! – строго осадила Риточку старшая медсестра Ирина Владимировна. – Спрячь свою зависть куда подальше, не надо тут… Брызгать ею во все стороны. А Наташа, между прочим, гораздо лучше тебя будет выглядеть, если столько же штукатурки на лицо наляпает! Да только ей это вовсе ни к чему…

– Да прям лучше… Она же старше меня на пять лет! – осторожно парировала Риточка, сердито взглянув на Ирину Владимировну.

– Ну и что, если она старше? Это ведь об одном только говорит… Что ей замуж пора, вот и все. А тебе, соплюхе, до замужества еще дорасти надо, поумнеть надо, глупости всякие из головы выбросить!

– Да как рано, как рано? Мне уже двадцать исполнилось! Это Наташке двадцать пять уже! Мне-то как раз нормально замуж, а ей поздно! Кто сейчас на таких старушек смотрит? Она уже… Она же… Анфаклб, можно сказать!

– Кто она, не поняла? – Вздернула брови вверх Ирина Владимировна.

– Ну, не поняли, так и не надо… Вы ж блогеров не читаете, вам не понять.

– Да, мне читать всякую ерунду некогда, я и тебе не советую!

– А это вовсе не ерунда, Ирина Владимировна! Это новые реалии, понимаете?

– Нет, не понимаю… Значит, согласно твоим новым реалиям, в двадцать пять уже на пенсию пора отправляться?

– Да, вы действительно не понимаете, что ж вам объяснять… А вот Наташка меня поняла. Правда, Наташ?

Ну что она могла на это возразить бедной Риточке? Тоже чем-то подобным ответить? Или пристыдить: как тебе не стыдно так нехорошо выражаться? Да ну… Не стоит. Лучше просто улыбнуться да мимо пройти, вздохнуть сочувствующе – ничего, мол, Риточка, будет и на твоей улице праздник. Если, конечно, не утонешь заранее в собственной зависти.

Хотя с другой стороны… Риточкина зависть была ей даже приятна. Как-то поднимала эта зависть ее в собственных глазах, придавала уверенности. Казалось, даже походка у нее изменилась, и осанка другая стала, и разворот плеч… И доктор Петров это заметил, отвесил комплимент:

– Хорошеешь на глазах, Натаха! Прямо глаз на тебя радуется, любо-дорого смотреть, хоть картину с тебя пиши! Вот что любовь с девушкой делает, а? Слышал, этот парень уже и замуж тебя позвал… Правда или наши девки сочиняют по ходу дела? Сериалов, поди, по телевизору насмотрелись? Про медиков сейчас модно сериалы снимать!

– Нет, Дмитрий Алексеевич, не сочиняют… Он и правда мне предложение сделал. Причем так неожиданно, что я растерялась даже…

– Понятно… И что ты ему ответила? Неужто согласилась?

– Ну да… А что, не надо было, по-вашему?

– Да отчего ж не надо… Тебе решать, это тебе предложение сделали, а не мне. Хотя и жалко тебя с ним отпускать, конечно… Он ведь у нас в Бережном не останется, ясное дело?

– Нет, не останется… У него в городе свой дом есть. Сказал, мы там будем жить.

– Свой дом, говоришь? Хм… Ну что ж, это хорошо. В достатке, стало быть, дальше твоя жизнь пойдет, Натаха. Видел я его родителей, респектабельные такие, да…

– Вы так говорите сейчас, будто сомневаетесь в чем, Дмитрий Алексеевич… Голос у вас такой… Грустный маленько. Если и впрямь сомневаетесь, скажите мне, пожалуйста. Может, я не понимаю чего-то, не вижу? Или, может, вам Денис не нравится, а?

– Ну, нравится, не нравится… Это уж не моя епархия, извини. Лишь бы тебе нравился, это главное. Хотя…

– Что, Дмитрий Алексеевич? Вы говорите, я слушаю…

– А давай-ка мы с тобой чайку выпьем, а? Что мы тут, в коридоре… Пойдем ко мне в кабинет, у меня и конфеты вкусные есть… Попьем чайку, поговорим, подумаем, что да как…

– Пойдемте, Дмитрий Алексеевич. Я с удовольствием послушаю, что вы скажете… – задумчиво согласилась она, чувствуя, как холодный ветерок пробежал по солнечному сплетению. Уж больно голос у доктора Петрова был настороженный. Будто он заранее готовил ее к тому, что разговор их получится не очень приятным.

В кабинете он шустро организовал чай, вытащил из ящика стола коробку шоколадных конфет и пузатую бутылку темного стекла. Спросил коротко:

– Коньяк будешь?

– Нет, что вы… Я ж совсем не пью.

– Да знаю, знаю… Я ж так спросил, для приличия. А я выпью немного… Не возражаешь?

– Нет, не возражаю.

– И правильно… Моя-то жена Аннушка шибко в последнее время против коньяка настроена, якобы за здоровье мое боится. Я ей объясняю, что сосуды расширить надо, а она одно свое… Говорит, в меня столько коньяка за всю жизнь влито, он уже в состав крови вошел, так что сосуды как-нибудь перебьются.

– Да, Дмитрий Алексеевич. Ваша жена вас очень любит, это все в больнице знают.

– А я разве спорю? Любит, конечно. И я ее люблю. Хоть и попил ее кровушки изрядно в свое время… Да не об этом сейчас речь. Мы вроде о твоем женихе говорить хотели. Ты пей чай-то, пей, остынет же. И конфетку вон возьми…

Дмитрий Алексеевич налил в стакан изрядную порцию коньяка, выпил одним долгим глотком, выдохнул, закрыв глаза и прижав сухое запястье к носу. Потом встряхнулся весь, подобрался, заговорил медленно:

– Знаешь, я сейчас вспомнил… У Пушкина повестушка одна такая есть, «Станционный смотритель» называется. Хорошая такая повестушка, философская…

– Я знаю, Дмитрий Алексеевич. Мы в школе проходили. Я очень хорошо сюжет этой повести помню…

– Помнишь, говоришь? Ну ладно… Это замечательно, что помнишь. Да только помнить сюжет – это одно, а выводы какие-то для себя сделать – это другое… Повестушка-то эта как раз про тебя, Наташенька. Вспомни-ка, о чем там…

– Ну… Там дочка этого станционного смотрителя… Дуня, кажется? Она влюбилась в заезжего офицера… Он болел, что ли… Остановился у них с отцом на станции… А потом она с ним сбежала… Отец очень переживал, что офицер ее увез… Но почему эта повесть про меня, Дмитрий Алексеевич? Почему вы так сказали? Вы думаете, я маму свою бросаю, да? Она болеет, а я уезжаю и ее бросаю?

– Ну вот… У кого что болит, тот о том и говорит… Вовсе я так не думаю, что ты! Я ж о тебе сейчас говорю, а не о твоей маме! А если уж быть совсем откровенным… Я просто за тебя боюсь, Наташа.

– Боитесь? Почему вы за меня боитесь?

– Ну как тебе объяснить, не знаю даже…

– А! Вам жених мой не нравится, я поняла!

– Да нет, не в этом дело…

– А в чем тогда? Вы боитесь, что он меня обманет? Что я уволюсь, уеду от мамы, уеду из Бережного… А потом придется назад возвращаться… Да?

– Ну, не совсем…

– Но я же не просто так с ним уезжаю, я ведь замуж за него выйду! Понимаете? Замуж! Он сам так сказал!

– Да какая разница, замуж, не замуж… Формальность ведь сути дела не меняет. Можно и замужнюю несчастную жить прожить, и незамужнюю – вполне счастливую. Поверь, я на своем веку всяких женщин перевидал… Да что я! Вот хотя бы ту самую Дуню возьми, дочку пушкинского станционного смотрителя. Он ведь гений, Пушкин-то… Как есть гений! У него это вполне себе недвусмысленно звучит – каждому свое место в этой жизни предназначено, судьбой определено… Выше своего места прыгнешь, а в другое можешь и не попасть.

– То есть… Вы хотите сказать, что если я родилась и живу в Бережном, то мне и соваться нечего свиным рылом в калашный ряд? Так, что ли?

– Ну не сердись, не сердись… Ничего я относительно рыла с калашным рядом не говорю. Я ж про другое… Я про то, что трудно бывает из одной жизни в другую перепрыгнуть. У каждого для жизни своя территория обозначена, ее и следует держаться, понимаешь? Вот и пушкинская Дуня… Осталась бы с отцом, жила бы той жизнью, которая для нее с рождения обозначена… Может, и более счастливая у нее жизнь вышла, и не была бы она игрушкой в руках заезжего офицера… И отец бы так не страдал…

– Да с чего вы взяли, что у нее бы лучше сложилась жизнь? Может, ее новая жизнь по всем статьям устраивала? Она ж любила этого офицера, детей от него рожала! Это понятно, что он ее в свой круг не ввел, но… Она же любила!

– Э, милая моя Наташенька… Никто никогда не понимает до конца, в чем состоит его счастье согласно божьему земному устроению. Разве это счастье, если она родителя бросила? А родитель страдает ни за что ни про что, дитя своего не видит, не знает, что с ним да как? Разве ж это счастье? Это ж чистой воды предательство. И как с этим предательством жить, скажи? Пушкин-то как раз был на стороне этого несчастного старика, станционного смотрителя… Ты уж не сердись, что я тебе все это говорю, Наташенька. Просто подумай сто раз, так ли уж это хорошо – сбегать из той жизни, которая тебе привычна? Сможешь ли в новой жизни себя изменить, свою природу изменить? Это ведь нелегко, это далеко не каждому удается! Ничего сейчас не говори, просто подумай…

Она потом долго вспоминала эту странную беседу с доктором Петровым. И не могла не признать, что он был во многом прав… И в самом деле – трудно было примеривать на себя другую жизнь, ой как трудно.

Нет, с Денисом у нее все хорошо складывалось, после свадьбы он был по-прежнему ласков и мил. Только у нее все время возникало странное какое-то ощущение… Будто она не жена ему, а мамка. Мамка, которая выслушивает его ежевечерние жалобы на деспотичного отца, которая подбирает правильные слова, чтобы его успокоить… Мамка, которая подскакивает ранним утром с постели, чтобы приготовить завтрак. Мамка, которая всегда должна быть готова ублажить, погладить по голове, шепнуть на ушко ласковое словцо. Да, все это она делает от души и по большой любви… А еще при этом испытывает чувство вины, что сидит дома, что живет на деньги своего любимого чада. Хотя и тратит немного. Вернее, очень старается тратить немного.

Правда, потом оказалось, что это как раз всех и раздражает. А больше всех была недовольна свекровь, Юлия Сергеевна. Помнится, как пыталась ее вразумить, выговаривала сердито:

– Наташа, ну как ты выглядишь, посмотри на себя в зеркало! Что за вид? Откуда ты это платье выкопала, скажи?

– Это я вчера на распродаже купила… А что? По-моему, очень красивое… И недорогое…

– Красивое? Да оно же выглядит ужасно дешево! К тому же безвкусно! А туфли? Что это за туфли? Такие еще два сезона назад в моде были! Нет, это никуда не годится, Наташа! Завтра я сама тебя повезу по магазинам, уж извини, буду тебе все сама покупать! Надеюсь, не станешь на меня обижаться?

– Нет, Юлия Сергеевна, не стану.

– Вот и хорошо! И в салон завтра с собой тебя возьму, и в тренажерный зал… Не мешало бы тебе задницу подтянуть, дорогая.

– Что?!

– Задницу, говорю, подтянуть! Что ты смотришь на меня так, будто я бог весть что сказала? Да, фигура у тебя хорошая, не спорю… Косточка тонкая по природе досталась. Но ведь это еще не все, моя дорогая… Надо уметь себя соблюсти в приличном виде, ты ведь не должна забывать, что уже другой жизнью живешь… Среди приличных людей…

Конечно, она могла возразить свекрови, сказать что-нибудь этакое… Мол, качество задницы не определяет приличия, и платье с распродажи тоже… Но зачем такое говорить, не стоило. Свекровь права, наверное. И доктор Петров был прав, когда говорил про ту самую Дуню…

Иногда ей вполне определенно казалось, что она та самая Дуня и есть. Что живет не своей, а совершенно чужой жизнью. Что ее жизнь осталась там, в поселке Бережном, в маленьком домике у реки, с баней в огороде, с яблоней в палисаднике. А с другой стороны… Возвращаться в прежнюю жизнь особого желания тоже не возникало. Такое складывалось ощущение, будто она сидит в кино и смотрит, как показывают на экране красивую жизнь… И смотреть на нее так приятно! И туда, в эту экранную жизнь, тоже хочется, но все равно понимаешь, что это не твоя жизнь… И выходить из кинотеатра не хочется. Ни туда уже, ни сюда…

К маме в Бережное она ездила не так часто, как хотелось. Денис всегда недоволен был, когда она уезжала. Звонил все время, спрашивал капризно – когда вернешься? Мама тоже все понимала, смотрела на нее виновато. Потом будто спохватывалась и принималась убеждать, что ей немедленно надо вернуться к мужу, что чувствует она себя и в одиночестве хорошо, замечательно просто, и на здоровье не жалуется. Но ее разве обманешь? Тут и медиком не надо быть, все мамино здоровье вот оно, как на ладони. Давление высокое, ничем его не собьешь, и тахикардия страшенная. И ходит уже с трудом… Даже варенья яблочного в августе не сварила и картошку с огорода не убрала. Хорошо, соседи помогли… Не просто так, за деньги, конечно. Соседка тетя Настя, когда за свою помощь деньги брала, успела ее укорить довольно жестко:

– Совсем ты, Натаха, мать забросила! Как она зиму-то зимовать будет, подумала? Как печку станет топить? Живешь там в своем богатстве, на мать тебе наплевать…

Пришлось и это проглотить, чего уж. Тем более пришлось и с поклоном к тете Насте обратиться:

– Может, вы маме поможете, теть Насть? А я вам платить буду… Я хорошо вам буду платить, теть Насть…

– Ладно, что с тобой сделаешь… Хотя я и сама здоровьем слаба, но буду присматривать за матерью-то, чего уж. И от денег не откажусь. Ты, чай, не обеднеешь, если от себя оторвешь. Мать ведь она тебе, не чужая…

– Да, конечно. Только вы маме не говорите, что я вас об этом просила. Хорошо?

– Это почему еще?

– Ну, не надо… Не захочет она… Вы сделайте вид, что просто по-соседски помогаете, ладно? Просто заходите к ней каждое утро, смотрите, чем нужно помочь… А если что – сразу звоните мне, хорошо? Я вам свой телефон оставлю…

Зиму мама пережила с трудом. Болела все время. Однажды тетя Настя позвонила, напугала ее сообщением – плоха, мол, твоя мать, приезжай скорее!

В тот день они с Денисом аккурат должны были в ресторан идти, день рождения Юлии Сергеевны отмечать. Пришлось срочно звонить Денису на работу – прости, мол, не могу пойти, надо уехать срочно, с мамой там плохо… Он возражать не стал, но по интонации голоса она поняла – обиделся. Но думать об этом было уже некогда: такси сигналило у ворот. Побежала к машине как заполошная…

Мама лежала в постели маленькая, сухонькая, смотрела на нее виновато – зачем приехала? Все со мной хорошо, зря эта Настасья панику подняла…

Села с ней рядом, взяла за руку, сглотнула жалостливую слезу:

– Давай я врача приведу, мам? Или договорюсь, в больницу тебя положат?

– Да ну ее, твою больницу! Не хочу! Дома помирать буду! А ты давай, ехай обратно, к мужу… Нечего тебе тут… Что я? Лежу себе да лежу. Жду, когда зима кончится. Вот весна наступит, тогда и встану… Ехай обратно, Натаха, слышь?

– Мам… Ну что гонишь меня все время? Я с тобой поживу…

– А нечего тебе здесь жить, муж тебя дома ждет! Это ж бог услышал мои молитвы, счастье тебе послал… Ведь любит тебя муж-то, правда?

– Любит, мам…

– Ну и слава богу, что любит. И живи с ним в любви да согласии. Деточек-то еще не надумали рожать?

– Нет… Не получается пока.

– Ну, это дело наживное. Смотри, Наташка, тебе за двоих надо счастливой быть… За себя и за меня… Давай поезжай обратно, слышь?

– Мам… Ну как я тебя одну оставлю? Я же вижу, как тебе плохо…

– Да мне лучше будет, коль ты уедешь, а не станешь рядом со мной сидеть! Я буду знать, что у тебя все хорошо, и ладно. Этим и буду жить. Не бойся, я до весны точно не умру. Очень уж хочется еще и на солнышко глянуть… Вот придет весна, и поднимусь, обещаю тебе! Давай, давай… Денису от меня привет передавай, хороший он у тебя, добрый…

Она только улыбнулась в ответ. Да, мол, добрый… Вспомнилось отчего-то, как Денис после больницы к маме знакомиться приходил… Как очень старался ей понравиться, как говорил тихо-проникновенно:

– Я очень люблю Наташу, Лидия Федоровна… Я никому вашу дочку не дам в обиду. У нее все будет, я вам обещаю… Все, что она захочет. Вы можете во мне не сомневаться, я никогда и ничем ее не обижу… Надеюсь, на свадьбу к нам приедете, Лидия Федоровна?

Мама согласно кивала, улыбалась почти блаженно. Видно было, что Денис ей понравился. Можно сказать, очаровал. И благословила их с легкой руки, и вздохнула так легко – хорошо, мол, дочка устроится, и слава богу!

Потом, когда надо было уезжать, мама даже слезинки не проронила. Стояла, махала рукой вслед машине. А у нее кошки на душе скребли… Как она тут будет, совсем одна?

На свадьбу мама не приехала. По телефону объяснила – да ну, мол, какая я гостья, я только стесняться буду, не надо! Потом выяснилось, что она себя просто неважно чувствовала, сердце прихватило…

– Как там свекровка-то, не обижает тебя? – тихо спросила мама, повернув голову на подушке. – Расскажи хоть, коли приехала…

– Нет, что ты! Совсем не обижает! Она… Она очень хорошая…

– Ну и ладно, хорошо! А то ведь разные свекровки-то бывают… Вон соседка-то наша, Настена! Так свою невестку невзлюбила, что она, бедная, каждую ночь слезами обливается! Недавно заходила ко мне, жаловалась. Мне бы надо с Настей поговорить, чтоб не злобствовала, да как я говорить стану? Настя приходит каждое утро, помогает… Вот странно, да? Ко мне Настя добрая, а к невестке своей – хуже некуда. А твоя свекровка, значит, хорошая…

– Да, мам, хорошая.

– Ну, ладно тогда… Если обижать станет, ты мне пожалуйся. Я ей позвоню, заступлюсь за тебя.

Пришлось кивнуть головой – ладно, мол, пожалуюсь. Да если бы мама знала, как ей и впрямь хотелось пожаловаться, особенно в первые дни своего скоропалительного замужества! Рассказать, как Юлия Сергеевна ее приняла… Поначалу вообще будто ее не замечала, только фыркала и проговаривала сквозь зубы – то не так невестка делает, это не этак… А однажды вообще заговорила с Денисом так, будто ее и рядом с ним в этот момент не было:

– Ну что ж поделаешь, сынок… Это твой выбор. Пусть будет Наташа, что ж… Как говорится, чем бы дитя ни тешилось… Хотя в твою Наташу много чего вложить придется. Ее еще учить да учить, как себя в приличном обществе вести. Очень точно на этот счет незабвенная Раневская выразилась – можно вывезти девушку из деревни, но деревню из девушки вывести невозможно.

– Мам, перестань! Если ты так будешь говорить о моей жене, мы поссоримся! Ты видишь, она уже чуть не плачет?

Он даже встал к ней лицом и спиной к матери, будто защищал таким образом от обидных слов. Да и сама Юлия Борисовна тоже почувствовала, что перегнула палку, заговорила виновато:

– Ладно, ладно, прости… Не буду я так больше, обещаю. Просто из меня досада сейчас так лезет, как пена, понимаешь? Удержать ее не могу… Чувствую себя бутылкой шампанского, с которой неудачно пробку сорвали. Прости, сынок, эта пена уйдет, потом вино будет. Не стану я больше твою жену обижать, обещаю. И ты, Наташа, меня прости и тоже пойми. Слышишь?

– Да, Юлия Сергеевна… Я слышу… – проговорила тихо, стараясь не расплакаться.

– Ну вот и хорошо, и ладно. Значит, договорились. Но уж изволь меня на первых порах слушаться, моя дорогая! Учить тебя буду, как без досадных оплошностей в новую жизнь входить! Станешь учиться или свою обиду впереди себя взгромоздишь?

– Соглашайся, Наташ… – проговорил ей на ухо со смешком Денис. – Если не согласишься, себе дороже будет…

На том и порешили. И Юлия Сергеевна рьяно взялась за ее «перевоспитание». То есть за переделку. То есть за процесс выведения деревни из девушки. Сама ездила с ней по магазинам, сама выбирала одежду и даже увлеклась этим всерьез, почувствовав себя добрым пигмалионом. И в спортивный клуб ее отвела, и к массажисту, и к своим «девочкам» из салона красоты.

Ох как она уставала поначалу от этой новой жизни! Не физически, конечно, а от душевного напряжения сделать что-то неправильно. А потом ничего, привыкла… И даже втянулась: начала получать удовольствие от новой жизни. Не зря говорят – к хорошему быстро привыкаешь. Раз-два, и все, и готова для новой жизни ухоженная с головы до ног женщина, и «деревни» в ней практически не осталось. И задница уже подтянута как надо. И платье правильное научилась носить, и туфли, и сумочку. И к большому комфортному дому привыкла, и к приходам домработницы по утрам.

С домработницей Аней вообще вышла отдельная история – никак она не могла привыкнуть к тому, что Аню надо не просить с нотками виноватости, а просто давать задания спокойным уверенным голосом. Чуть-чуть отстраненным, как учила Юлия Сергеевна. Но без уничижительного фанатизма. Просто чтобы расстояние чувствовалось. Целая наука, одним словом…

А вот и входная дверь хлопнула: Аня пришла. Надо оторваться от созерцания чудесного вида, спуститься вниз на кухню. Надо начинать свой день… Хотя можно еще немного постоять, подумать… Все равно этот день никуда от нее не денется.

Прекрасный день, заполненный всякими приятностями! Через час, например, у нее встреча с Юлией Сергеевной в одном премиленьком кафе в центре, где подают умопомрачительный кофе. Потом они пробегутся по бутикам в торговом центре, потом по плану массаж, потом обед… А может, и с Денисом удастся пообедать, если его распорядок дня позволит.

Подумалось вдруг – а ведь неправ был доктор Петров, когда пугал ее этой новой жизнью… Мол, каждому свое предназначено, и где родился, там и пригодился. Ерунда какая, господи! Да как бы она без Дениса жила, если бы тогда струсила и отказалась замуж за него выйти? Ведь она так его любит… И сейчас тоже – только вспомнила о нем, и в сердце нежная теплота трепыхнулась. Как же она его любит, господи! Жаль только, что Денис пока детей не хочет…

Но ведь это и впрямь пока. Всему свой срок, наверное. Может, он и прав по-своему, когда говорит:

– Давай с детьми подождем, Наташ, а? Давай немного для себя поживем? Нам ведь так с тобой хорошо, правда? А дети… Это ж всегда успеется. Это ж потом на всю жизнь, уже про себя и не вспомнишь…

Она кивала согласно, но все же ребенка ей очень хотелось. И Юлия Сергеевна все время спрашивала, внимательно к ней приглядываясь:

– Ты не беременная, нет? Почему так тянешь с этим вопросом? Не хочешь, что ли?

– Почему же не хочу? Хочу… Просто я… Просто мы… – лепетала она, опуская виновато глаза.

– А, понятно! Это Денис не хочет! Ну да, как я сразу не догадалась… Ведь это он не хочет, да?

– Ну да… То есть пока не хочет…

– Ага, размечталась! Пока! Не тешь себя иллюзиями, глупенькая! Сейчас не хочет и потом не захочет, уж я своего сыночка знаю! Зачем ему эти трудности, зачем ему любимую женщину еще с кем-то делить? Он же эгоист до мозга костей, ты и сама это понимать должна. Это ж особая женская наука, знаешь ли, особая хитрость – жить с мужем-эгоистом. Уж я-то знаю, о чем говорю. Да если бы я вот так ждала, когда это «пока» закончится, у меня и сына бы не было… Так что будь умнее, моя дорогая, не надо желания эгоиста во главу угла ставить. Ишь, пристроился, паразит! Женился на доброй покладистой девушке, которая во всем с ним соглашаться готова… Дети ему, видишь ли, не нужны… Зато мне внуки нужны! Поняла?

– Но… Что же я сделаю, Юлия Сергеевна? Если он так решил…

– А твое решение где? Ты сама где? Зачем так в муже растворилась? А твое женское слово где? Ты баба, тебе не только любимый муж, тебе еще и дети нужны, поняла? Вот и выползай из своей покладистой шкурки, делай свое дело, отстаивай свои желания! Надеюсь, ты меня услышала, моя дорогая?

– Да, Юлия Сергеевна. Услышала.

– Вот и молодец. И запомни одно… С эгоистом жить трудно, но можно. Так что давай, действуй…

Странно, отчего вдруг ей вспомнился этот разговор с Юлией Сергеевной? Именно сегодня вспомнился? Из-за того, может, что утром слегка тошнило и мелькнула мысль: надо бы тест на беременность в аптеке купить? Вдруг оно уже все свершилось, а она и не знает? Не зря же Дениса так ловко обманывала с опасными и безопасными днями…

А если свершилось, то она ему не скажет, конечно же. Зачем? Пусть пока думает, что все по-прежнему, что живут они исключительно для себя. Юлии Сергеевне скажет, а Денису нет …

Вздохнула, улыбнулась, закрыла глаза. А когда их открыла, удивилась тихо – пейзаж за стеклянной стеной изменился будто. Потемнел. Все краски куда-то ушли. Газонная трава не радовала глаз изумрудом, лес за забором встал сплошной темной стеной, стволы сосен не светились больше солнечным янтарем. И самого солнца не было…

О, да на него туча набежала! Спелая такая туча, набухшая влагой до синевы. Вот-вот дождем обрушится! Хорошо хоть Аня успела доехать вовремя, не промокла…

А вот и Анины шаги слышны на лестнице. Тихие, острожные. И голос ее за спиной:

– Доброе утро, Наташа… Тут у вас телефон все время звонит, вы его на кухонном столе оставили… Вот, я вам принесла…

Обернулась, проговорила деловито:

– Спасибо, Аня. Это Юлия Сергеевна звонит, наверное. Мы с ней через полчаса встретиться должны в городе, а там уже, наверное, дождь вовсю идет. Я сейчас уеду, а вы…

Хотела по привычке определить задание Ане на день, но не успела: телефон подал сигнал вызова. Глянула на дисплей и обомлела… Это ж тетя Настя звонит из Бережного! Значит, с мамой что-то не так… О господи, пронеси! Только пусть не самое ужасное, господи…

– Да, тетя Настя, слушаю… – ответила вмиг осипшим от страха голосом. – Что случилось, теть Насть?

– Что случилось, что случилось! А то самое и случилось, что должно было! Инсульт по твоей матери бабахнул, вот что! Я утром пришла, а она около кровати лежит, вся скрюченная…

– Почему… около кровати? – произнесла тихо, чувствуя несуразность своего вопроса.

– Да упала с кровати, вот и все! Видать, подняться хотела зачем-то… Поднялась, два шага ступила, тут ее и шарахнуло! Слышь меня, Натаха? Чего замолчала-то? Где ты, алле?

– Я здесь, тетя Настя… Я здесь… А… Что сейчас с мамой, где она?

– Так я сразу «Скорую» вызвала… Они быстро приехали, поделали там с ней чего-то. Вроде капельницу воткнули. Да только врачиха «Скорой» сказала, что бесполезно все, слишком долго она одна пролежала. Говорит, теперь уж вряд ли поднимется. Время, говорит, упущено. Так и будет теперь лежкой лежать, бедненькая…

– Куда ее «Скорая» увезла, теть Насть?

– Так знамо куда! В нашу больничку и увезла, куда ж еще? Да ты сама приезжай, сама все и узнаешь… Тебе ведь все как есть в больнице обскажут, ты ведь у них работала раньше… Мне так ваш главный и приказал – позвоните, говорит, Наташе, пусть приедет… Как его зовут, забыла? Представительный такой, в солидном возрасте доктор.

– Это Петров, Дмитрий Алексеевич…

– Ну да, ну да. Он самый. Так что, приедешь? Или как?

– Конечно, приеду, теть Насть. Прямо сейчас и поеду… Сразу в больницу, к Петрову…

– Давай. Потом, после больницы, ко мне зайди, я тебе ключи от дома отдам. Я дверь заперла на всякий случай, мало ли что… Ладно, не буду тебя задерживать, поезжай!

Тетя Настя отключилась, а она все стояла у стеклянной стены, сжимала в руке телефон. Дождь уже начался: веселый, сильный, окаянный! Молотил по веранде упругими струями. Надо было идти… То есть бежать надо было, торопиться… Но ноги будто приросли к полу, и голова стала мутной, будто не хотела в себя впускать новые мысли. Казалось, они кружились вокруг головы, требовали свое место, жалили по глазам, по вискам болью. И шипели зло прямо в ухо: вот и все, кончилась твоя счастливая жизнь, кончилась… Бросила мать, да? Счастливой чужой жизни захотела, как та Дуня? Теперь получай свое, получай… Теперь твое место опять в Бережном, рядом с матерью… Откуда уехала, туда и вернешься, и мечтать не надо было ни о чем таком!

Как назло, и дождь кончился. И солнце засияло вовсю, напоминая о том, что счастье было совсем рядом, обнимало ее всего каких-то десять минут назад… Обнимало, обволакивало! И кончилось вдруг…

Наверное, так всегда и бывает. Наверное, наивысшее счастье испытываешь тогда, когда несчастье уже стоит у тебя за спиной. И ждет своего часа. Когда ты паришь птицей над лесом, над янтарными солнечными стволами, несчастье уже подкрадывается к тебе на цыпочках…

Наконец, нашла в себе силы, отвела глаза от былого счастья. Кликнула номер телефона Дениса, и он ответил слегка сердито:

– Что у тебя, Наташ? Я занят сейчас…

– У мамы инсульт, Денис. Я в Бережное сейчас уеду. Не теряй меня.

– Понятно, что ж… Но к вечеру ты приедешь?

– Ты меня не понял, может? Я ж объясняю: у мамы инсульт! Она в больнице! Какое там к вечеру? Я же рядом с ней должна быть!

– Ну ладно, чего ты сердишься? Если надо, так поезжай…

– Все, пока. Позвони прямо сейчас Юлии Сергеевне, скажи, чтобы меня не ждала. У нас встреча была назначена.

– Хорошо, как скажешь.

– Спасибо. Пока. Я потом еще позвоню…

Первой вышла из диалога, чтобы не плеснуть в Дениса вспыхнувшей вдруг досадой – вот же эгоист, а? Понятно ему, надо же! Вот так сразу все ясно и понятно, ага! И вечером домой приедешь! И все станет дальше как было…

Ведь ясно уже, что не будет как раньше! Что все изменится теперь… Что мама больше не встанет…

Ладно. Чего зря досаду перебирать. Ехать надо. Лететь. И чем скорее, тем лучше!

Телефон опять зазвонил, и глянула на дисплей с надеждой: неужели Денис опомнился, решил какие-то слова поддержки сказать?

Нет, это не Денис… Это Таня. Подруга. И как вовремя!

– Ой, Танюш… Как хорошо, что ты позвонила… Я… У меня тут… Я ехать должна…

– Что случилось, Наташ? Почему у тебя такой голос? И куда тебе надо ехать?

– Да у мамы инсульт, она в больнице сейчас! И надо ехать… А я будто с места сойти не могу, внутри все трясется… Я боюсь, Тань! Боюсь… Вдруг я не доеду…

– Да куда ты денешься? А ну возьми себя в руки, слышишь? Или хочешь, я поеду с тобой?

– Да куда ты поедешь… Тебе же улетать надо в Израиль, ты говорила…

– Так у меня послезавтра самолет! Так что я могу и сегодня с тобой поехать, и завтра с тобой целый день рядом быть! Я знаю, как в таких случаях поддержка нужна, Наташ. Просто чтобы кто-то был рядом… Хочешь?

– Хочу, Тань… Конечно, хочу. Спасибо тебе. Тогда я сейчас выезжаю… Где тебя забрать, скажи? У твоего дома?

– Я буду стоять у парикмахерской, на углу… Чтобы тебе во двор не заворачивать, там машин всегда много. Поняла?

– Да, поняла… Я еду, Тань.

– Давай, жду…

Отняла от уха телефон и только сейчас увидела, что Аня стоит рядом, прижав кулаки к губам, смотрит на нее испуганно. И произнесла решительно:

– Все, Аня, я уехала! Сейчас только оденусь… Вы уж сами тут, Аня… Соображайте, что надо делать…

– Да, я все сделаю, не волнуйтесь! И приберу в доме, и в прачечную белье отвезу… Только скажите мне, что на ужин для вашего мужа приготовить?

– Да что хотите… Где моя сумка?

– В прихожей я видела…

– Возьмите в ней ключи, откройте пока гараж… Я сейчас оденусь и спущусь.

– Хорошо, хорошо, все сделаю… – заполошно бросилась к лестнице Аня. – Все найду, все открою… Да только как же вы поедете в таком состоянии, господи… На вас же лица нет…

– Ничего, доеду, – скорее для себя самой произнесла тихо. Показалось довольно уверенно, хоть и тихо…

Когда села за руль, увидела, что руки все равно слегка дрожат. Господи, как хорошо, что Таня решила с ней поехать! Верная Таня, умная Таня, надежная подруга Таня…

Да, Таня такая. И Оля у нее есть. Тоже верная и надежная. Еще со времен медучилища эта дружба окрепла… Когда она в Бережное после училища уехала, их дружба привяла слегка, а потом будто с новой силой расцвела, когда она снова в городе оказалась, выйдя замуж за Дениса. Конечно, все могло быть и по-другому… Но как получилось, так получилось. Очень уж они оказались друг другу нужны – в новых жизненных обстоятельствах. И у каждой из них они по-своему сложились, что ж…

Вот Таня взяла и заболела сильно, пока она в Бережном жила. Сначала вышла замуж по большой любви, а через год заболела. Карабкалась из ремиссии в ремиссию как могла, вся жизнь на это уходила, как песок сквозь пальцы. Одно время они с Олей думали, что все, теряют подругу… Но она опять выкарабкалась, съездив на лечение в Израиль. Теперь так и ездит туда каждый год, иногда раз в два года, как получится. И живет, и не жалуется… Хотя пожаловаться Тане есть на что. На предательство любимого мужа, например. Ведь он ее бросил, подлец… В первый же год болезни и бросил. На другой женился. На той, у которой все в порядке со здоровьем и которая не уповает на очередную ремиссию да не ждет операции, как манны небесной…

Хотя потом Танин бывший муж поступок совершил почти героический – денег на предстоящую операцию дал. Но все равно ведь подлец, как ни крути! А деньгами своими просто грехи замаливал, чувство вины искупал! В общем, это та еще история – в двух словах ничего не расскажешь, не объяснишь…

И у Оли все сложилось – не позавидуешь. И тоже, как Таня, вышла замуж по большой любви и жила счастливо целых пять лет… Двоих детей родила. Мальчика и девочку. А потом случилось ужасное, что и в самом страшном сне не приснится: мужа осудили на десять лет! Не за что-нибудь, а за преднамеренное убийство! Хотя, по сути, никакой преднамеренности и не было, просто Олин муж за нее заступился, когда к ним хулиганы пристали. У него с собой пистолет был, и пришлось стрелять… Иначе бы те хулиганы над Олей надругались. Получилось, что выстрел тот был смертельным. Потом суд был, конечно… Этот самый хулиган чьим-то сынком оказался, настолько важным, что это суть всего процесса и определило. Адвокату только и удалось, что скостить срок от пятнадцати лет до десяти в колонии строгого режима. Как Оля говорила – и на том спасибо, что ж.

Так и вышло, что она среди подруг оказалась самой счастливой. Хотя Таня так не считает, в общем… Она говорит, что если человек жив, то этим он уже счастлив. Ей виднее, конечно…

А вот и она стоит на перекрестке, рукой машет. Открыла дверцу машины, плюхнулась рядом на сиденье, глянула на нее пристально. Пока пристегивала ремень, проговорила довольно жестко:

– Наташка, только без паники, поняла? Давай сначала приедем в твое Бережное, узнаем, что с мамой, потом будем решать, что делать! Сама сможешь машину вести или мне за руль сесть?

– Я сама, Тань… Спасибо тебе. Значит, ты послезавтра в Израиль летишь?

– Да, послезавтра…

– Все будет хорошо, Тань. Вот увидишь. Я верю.

– Ладно, рули давай! Не отвлекайся! И я тебя отвлекать разговорами не буду, давай сначала доедем…

⁂

Таня отвернулась к окну, стала смотреть, как убегает назад городская окраина, как показался первый неказистый придорожный лесок. Вот и он закончился, и дорога пересекла дачный поселок, мелькнуло вдали зеркало небольшого пруда.

Скосила глаза и увидела, как Наташкины ладони судорожно держат руль. Так судорожно, что побелели костяшки пальцев. Может, зря она так грубо ей сказала – не будем на разговоры отвлекаться, мол? Может, как раз и нужно ее разговорами расшевелить, снять это горестное напряжение?

Ладно, пусть сначала на большую трассу выедет, там машин меньше. Здесь, в пригороде, дачники так и снуют туда-сюда. Еще аварию устроит, не дай бог…

Лес за окном стал гуще, мелькание солнца меж прямых сосновых стволов завораживало. Таня приоткрыла окно, и свежий сырой воздух ворвался в маленькое пространство машины вместе с шумом дороги, и сразу стало легче дышать, вдыхать озоновый аромат полной грудью. Как же хорошо в лесу после дождя, наверное! Сейчас бы прогуляться там, среди сосновых стволов… Почуять под ногами мягкую опавшую хвою, увидеть капли росы на ветках соснового молодняка. Постоять, посмотреть и улыбнуться жизни…

Как же она научилась в последние годы видеть и наблюдать эту красоту! Так, как ее видят в последний раз… Подмечать мельчайшие детали, вбирать их в себя – про запас. Вдруг там пригодится? Вдруг и впрямь никакой смерти на самом деле и нет, а душа вечно живой остается? Надо ведь и душе какими-то ощущениями жить – там…

Поначалу, когда ей поставили этот страшный диагноз, ни о чем таком и не думалось. Казалось, душа в ступор вошла или вовсе исчезла – какое там «про запас»?

А началось все с малого – просто было больно глотать. И голос немного изменился, появилась в нем некая хрипотца. «Сексуальная» – так сказал про эту хрипотцу Дима. Они тогда первый год со свадьбы прожили, и очень хорошо прожили, можно сказать… Из постели почти не вылезали. Казалось, никак не могут наесться друг другом… А еще казалось, что так будет всегда.

Но все закончилось в одночасье. Когда врач в районной поликлинике проговорил тихо, выписывая ей направление в онкоцентр:

– Вот, вам туда надо… Там диагноз уже более точно поставят.

– А… Какой у меня диагноз? Все очень плохо, да?

– Я могу только предварительный диагноз вам сообщить… По моему мнению, у вас развивается рак гортани. Где-то вторая стадия примерно…

Умный оказался врач. В онкоцентре после обследования ей так и сказали – рак гортани, вторая стадия. Но уже близко к следующей, если ничего не предпринять. А предпринимать, в общем, и ничего нельзя, по большому счету, потому что это неоперабельный случай, связанный с особенностями ее шеи. Как объяснил другой врач, сама по себе гортань уже неудобно расположена для хирургического вмешательства, а у нее она еще и окружена множеством жизненно важных сосудов, переплетение их там какое-то нестандартное. Не как у всех. Заденешь такой сосуд – и все пойдет не так… Никто за это не возьмется, в общем. Неоперабельный случай, и все тут.

– И что мне теперь делать? – спросила она, глупо моргнув. – Ждать, когда умру?

– Ну зачем же ждать… Будем что-то предпринимать потихоньку. Время идет, медицина вперед движется. Вот в Израиле, например, хорошую методику по вашему случаю выработали… У них аппаратная терапия очень хорошая, у нас такой нет.

– Значит, вы советуете мне ехать в Израиль?

– А почему нет? Если средства позволяют… Я со своей стороны могу к ним в клинику позвонить, договориться насчет вас…

– Хорошо. Я подумаю. Спасибо. А сейчас… Можно я домой пойду? Что-то мне как-то… Не по себе… Мне как-то привыкнуть надо, принять…

– Да. Сейчас можете идти. А через неделю мы вас еще раз обследуем, договорились? Подумаем, посмотрим, выберем курс лечения…

– Курс лечения? Но ведь вы только что сказали: ничего нельзя сделать!

– Я говорил, что случай неоперабельный… Но, кроме операции, есть другие методы лечения…

– Которые мне не помогут, да?

– Ну… Я бы не стал утверждать столь категорично… Всякие бывают случаи…

– Спасибо, я поняла. Я пойду… Мне на воздух очень хочется, извините…

Не пошла она больше в ту больницу. Ни через неделю, ни через месяц. И не сказала никому ничего… И Диме тоже. Хоть он и приставал к ней с каждодневными расспросами:

– Да что с тобой происходит, Тань? На диете сидишь, что ли? Не ешь почти ничего, похудела… Не надо тебе никакой диеты, слышишь? Ты и без того худая и звонкая, и даже наоборот, тебе пара лишних килограммов не помешает! Слышишь, что я говорю, Тань?

– Слышу, Дим… Слышу…

– А почему тогда отворачиваешься? Даже плакать вон собралась… Ну что я тебе обидного сказал, что? Ну да, худоба тебе не идет… Разве это неправда?

Да ты хоть в зеркало на себя глянь, на кого стала похожа, ужас! А лицо? Круги такие под глазами образовались, и взгляд такой, что меня иногда оторопь берет! Что с тобой, Тань?

– Да ничего, все со мной в порядке, отстань…

– Ну да, отстань… А что с твоим голосом, ты сама себя слышишь? Ты же хрипеть стала, как пьяный боцман… То хрипишь, то сипишь… Горло болит, что ли?

– Да. Горло болит.

– Ну так сходи к врачу…

Она поежилась, вздохнула, помаялась… И решилась. Проговорила тихо и очень тоскливо:

– Была я уже у врача, Дим… Рак у меня, понимаешь? Неоперабельный рак гортани…

– Как это – рак? Ты что? Откуда?

– Да если б знать, откуда он берется, Дим…

– Так… Погоди, Тань, погоди… Я что-то никак не врубаюсь. Надо ведь делать что-то срочно, а, Тань? Что можно сделать, ты у них узнавала?

– Врач говорит, в Израиль надо ехать. Они там якобы хорошо с этой проблемой работают…

– Ну так поезжай, чего ждешь-то?

– Дорого, Дим…

– Еще чего! И не думай даже об этом! Найду я денег, что ты! Если надо, из бизнеса вытащу или у отца попрошу! Давай завтра же иди к врачу, узнавай все, что надо! Куда лететь, к кому… На какой счет деньги перечислять…

Господи, как же она тогда ему была благодарна за такую реакцию! Так смотрела на него в этот момент, как на спасителя-избавителя… Вот он каков, ее муж! Взял и развел беду руками! Не чужая ведь беда-то… С женой беда… А она думала, он прижимистый и ни за что не станет деньги из оборота изымать! Ведь только-только бизнес в гору пошел!

С тех пор она и начала ездить регулярно в ту самую израильскую клинику. Хорошая клиника, ничего не скажешь. И врачи хорошие. Хотя операцию и они делать не стали, лечили другими методами. Как объяснил ей Давид, русскоговорящий израильский врач, надо подождать еще немного… Вот-вот должны появиться новые лекарственные способы, которыми ее случай из неоперабельного можно перевести в операбельный… А пока просто придерживать процесс надо, чтобы дальше не развивался. И ждать…

Вот она и ездила. И придерживала. И ждала. Оказалось, это не так и дорого – просто придерживать… Сама по себе операция дорогая была, а «придерживание» она одна вытягивала, своими средствами. Копила эти средства весь год и ехала…

А Дима ее бросил в первый же год болезни. Вот так просто взял и бросил. Зря она тогда им восхищалась, зря поверила, что он ее беду руками разведет. Чужая беда для него оказалась. А чужую, ее же как бы шутейно разводят, не всерьез…

– Понимаешь, Тань… Я должен быть честным с тобой. Не хочу ходить вокруг да около, скажу все как есть. Ты ведь умная, ты поймешь. Ты умная и очень сильная, я знаю. Давай с тобой серьезно поговорим, а? Как два разумных человека, которые уважают друг друга.

– Говори, Дим… Я слушаю, говори.

– Только заранее тебя прошу: не настраивайся враждебно, ладно? Просто постарайся меня понять…

– Да говори уже, господи! Хватить меня предисловиями мучить!

– Да, я скажу. Просто еще добавить хочу… В предисловие… Наверное, ты меня после этого разговора все-таки подлецом будешь считать. Предателем. Но ведь у предателя есть своя правда… Это честная правда, Тань.

– Дим, не тяни… Говори все как есть. Хотя… Я понимаю тебя, кажется. Ты хочешь уйти от меня, да?

– Ну почему сразу уйти… Это как-то однобоко звучит, неправильно.

– А как звучит правильно?

– Нам надо расстаться, Тань. Мы оба с тобой не виноваты, что все так получилось… Не я от тебя ухожу, это обстоятельства так сложились. Ничего не поделаешь, так получилось, да.

– Что получилось? Получилось, что я заболела?

– Ну да… Только не смотри на меня так, пожалуйста! Я бы мог вообще не начинать этого разговора, чтобы вот так, глаза в глаза… Мог бы тебе позвонить или письмо написать, к примеру… Я же честно хочу, Тань! Чтобы ты меня поняла! Мы не можем быть больше мужем и женой, Тань! Что это за жизнь, когда… Когда я прикоснуться к тебе лишний раз боюсь? Вернее, не то чтобы боюсь… А не могу просто.

– Брезгуешь, что ли?

– Нет, что ты! Не то… Просто… Притяжения больше нет, сама понимаешь. Жестоко тебе все это говорить, конечно… Но и ты меня тоже пойми! Я же мужчина! И я вовсе не должен… Ведь тебе не нужна от меня жертва, правда? Чтобы я жил рядом с тобой евнухом? И жалость моя тебе не нужна? Я ведь знаю, какая ты гордая на самом деле…

– Да, Дим… Не продолжай больше, не надо. Я все поняла. Я сейчас соберу свои вещи и уйду. А разводом, бумагами там всякими… Сам займись, ладно? Мне как-то не до бумаг сейчас…

– Конечно, конечно! Я сам все сделаю… И уходить тебе вовсе не обязательно, живи в этой квартире, сколько тебе понадобится. А я к родителям перееду…

По тому, как Дима быстро отвел глаза, она догадалась, что нет у него необходимости к родителям переезжать. Потому что появился уже другой адрес для переезда. То есть другую себе нашел. Здоровую. По отношению к которой здоровое притяжение есть. Во всех отношениях честное…

– Нет, Дима, я перееду. Сегодня же. У меня ж есть своя квартира. Правда, не такая комфортная, но своя. А сейчас, Дим, уходи… Уходи, я вещи собирать буду. Не хочу тебя больше видеть, уходи…

– Все-таки ты обиделась на меня, Тань! А я ведь честно все сказал, как есть! Что может быть выше честности в отношениях?

– Да куда уж выше, конечно…

– Ты думаешь, я тебя предал, да? Но я вовсе не собираюсь тебя бросать в этом, как его… В человеческом смысле. Если будут нужны деньги, я дам, Тань. На лечение или на билеты в Израиль… Ведь тебе еще понадобится туда лететь, верно?

– Да. Понадобится. Но я сама справлюсь, Дим. Отныне я только сама… Ничего мне от тебя больше не нужно.

– А вот это ты зря. Это уже гордыней попахивает. Давай отделим мух от котлет, ладно?

– Давай… Давай отделим здоровое притяжение от брезгливости. Это уж и впрямь как котлеты и мух…

– Но тебе же действительно деньги понадобятся, правда? И потому знай, я готов…

– Сама справлюсь, Дим. Не надо.

– Да как, как ты справишься?

– Как-нибудь. Бабушкин дом в деревне продам.

– Так это ж копейки… А если операцию все же назначат? В Израиле это дорого…

– Ну, до операции еще дожить надо. И все, и хватит, уходи уже… И не звони мне, ладно? Вообще исчезни из моей жизни. Мне так легче будет, Дим. Уходи…

Потом, где-то через полгода, она снова его увидела: встретила случайно на улице. Дима был с молодой женщиной – красивой, стильно одетой, и выражение лица у нее было такое… самодовольное. Вот она я, мол, какая. С высокой степенью притяжения.

А еще было что-то хищное в ее лице. Взгляд цепкий. Зверь, а не женщина. Пантера. Такая ухватит – не выпустит. И сам Дима как-то потерялся на фоне этого хищного взгляда. Понуро выглядел. Впрочем, ей уже все равно было, как он там выглядел…

Это первое время она мучилась, в себя прийти не могла. Казалось, Димина брезгливость вошла в нее и живет, уходить не собирается. Нет хуже ощущения, когда женщина сама к себе испытывает брезгливость…

Оля тогда ее очень поддержала, возилась с ней как с маленькой. И Наташка все время звонила… Если б не девчонки, так и не вышла бы из того ужасного состояния.

А еще ей очень Давид помог, израильский врач. Она тогда в клинику прилетела за очередной ремиссией, и Давид встретил ее вопросом:

– Что случилось, Танечка? Ты какая-то другая… Совсем пала духом, да? Но ведь глобального ухудшения нет… Все скорректируем…

– Меня муж бросил, Давид… Сказал, что я его больше не притягиваю как женщина.

И расплакалась от души. Впервые расплакалась так, будто слезы несли ее не вниз, в темную пропасть депрессии, а, наоборот, наверх выносили – к свету.

Давид ей не мешал, сидел, опустив полноватые плечи, крутился туда-сюда на офисном стуле. Потом встал, принес воды и салфетки, протянул ей – тоже молча. Снова сел на стул и через минуту проговорил тихо:

– Ну все, все… Поплакала, и хватит. Не ты виновата, что муж слабаком оказался. Ведь он слабак и не любил тебя вовсе. Зачем тогда о нем жалеть? Как там у вас говорится – с глаз прочь, из сердца вон?

– С глаз долой… – автоматически поправила она, утирая глаза салфеткой.

– А, вон как… Я русский совсем забыл, надо же. Меня сюда в девятилетнем возрасте родители привезли. Мы в Таганроге жили…

– Ну что ты, Давид! Ты очень хорошо говоришь по-русски! И ты такой… Добрый очень. И врач хороший. Я рада, что попала именно к тебе…

Давид кивнул головой, улыбнулся смущенно. Наверное, не особо привык к комплиментам. Да и на врача он как-то не был похож. А может, она его так воспринимала уже… Не как врача, а как дальнего родственника. Казалось, он и к ней относился как к родственнице, всегда виделись в его глазах грустная забота и жалость. А врачи ведь не умеют жалеть… Им это мешает, им отстраненность нужна, чтобы проблему пациента острее видеть.

Вот и у Давида тоже… Наверняка у него таких «родственниц» – в базарный день по рублю ведро. И тем не менее… Очень уж хотелось, чтобы проявлялись эти забота и жалость. С ними как-то легче было, что ли…

А какую радость она услышала в голосе Давида, когда он недавно ей позвонил! Конечно же, она была очень осторожной, эта радость, изо всех сил сдерживаемой. Но тем не менее – была, точно была!

– Танечка, здравствуй! У меня для тебя хорошая новость! Только сегодня узнал! Наконец-то появилась возможность перевести твой случай из неоперабельного в операбельный! Давай собирайся срочно и прилетай! И сообщи мне обязательно дату прилета, я день операции назначу! Там ведь еще на подготовительный период время надо учесть… Ну? Что ты молчишь, Танечка? Совсем растерялась, так я тебя пригорошил?

– Правильно говорить «огорошил»… – поправила автоматически и, не дав ему ответить, спросила быстро: – А сколько денег надо на операцию, Давид? Много?

– Да, я ж про деньги забыл… Конечно, это недешево. Это новый вид операции, сама понимаешь… И не я определяю денежное выражение… Да, это много, наверное. Но ведь жизнь дороже, правда?

– Да, жизнь дороже, Давид. И все-таки сколько?

Давид назвал сумму, и Таня только охнула тихо, прижав пальцы ко рту. Но тут же собралась, заговорила деловито:

– Я постараюсь достать деньги, Давид… Я прилечу, да. Как только куплю билет, сообщу тебе сразу. Спасибо, Давид…

– Да, Танечка, до встречи! Все будет хорошо, слышишь? После операции ты будешь здорова, Таня, обещаю тебе… Я очень этого хочу, Танечка! Прилетай быстрее!

– Да… Да, я постараюсь… До встречи, Давид!

Легко сказать – постараюсь. Да только что от этих стараний зависит? Где ж денег-то взять? Но ведь надо где-то их взять, как ни крути…

Странно, почему она раньше о деньгах не думала. Поддалась глупому суеверию – нельзя, мол, заранее беспокоиться, вперед паровоза бежать… Да и не верилось уже, если честно, что дело когда-нибудь дойдет до спасительной операции.

Но ведь дошло дело! А денег нет! И бабушкин дом в деревне давно продан, и деньги на поездки в Израиль растрачены… Квартиру, что ли, продать? Единственный оплот, что от родителей достался? А где она жить будет, интересно?

Хотя и не в этом дело, где жить… Нашла бы, где жить! Главное, здоровье бы вернулось, а дальше… Дело ведь в том, что все равно быстро продать квартиру не получится. А деньги прямо сейчас нужны…

Первым делом она рассказала о своей проблеме Оле с Наташкой. Наташка тут же вызвалась с мужем поговорить, с Денисом. И поговорила, конечно же, в тот же вечер и поговорила. Потом объясняла ей виновато, опустив глаза:

– Понимаешь, Тань… Денис рад бы помочь, но у него своих денег нет… А у отца он просить не станет даже, потому что это бесполезно. Он все равно не даст. Господи, Тань, да если бы у меня бы эти деньги, да я бы сию секунду… Ты же знаешь…

– Знаю, Наташка. Вообще-то я на твоего Дениса и не надеялась. Сразу было понятно, что не даст…

– Да он бы дал, Тань, если бы у него были! Он любит меня, он бы все сделал, о чем бы я ни попросила! Но отец… Отец не даст… Своего дела у Дениса ведь нет, он у отца в фирме работает и полностью от него материально зависит…

– Ладно, Наташка, не расстраивайся. Ничего, я разберусь как-нибудь. Знакомых всех обзвоню, соберу понемногу…

– Так немного и я дам, Тань! Сколько у меня на карточке есть, я все тебе переведу!

– Да ну… Не надо. Твой Денис узнает, сердиться будет.

– Нет, не будет! Скажи мне номер карты, я переведу!

– Давай до завтра оставим, Наташ. Сейчас поздно уже. А завтра еще поговорим, хорошо?

– Да… До завтра, Тань…

А назавтра все решилось само собой, как манна небесная посыпалась прямо в руки. Утром ей позвонил Дима, бывший муж…

– Тань, привет! Проснулась уже? Давай собирайся быстренько, позавтракаем вместе. Жду тебя в кафе около твоего дома, где мы познакомились, помнишь? И учти, у меня мало времени! Так что бегом!

– Не поняла… Что значит – бегом? И с какого перепугу я должна с тобой завтракать?

– Да потому, что я дома не успел позавтракать! А к тебе у меня дело есть! Причем срочное! То есть для тебя оно срочное… Давай, давай, хватит сердито в трубку вздыхать! Жду!

Нет, торопиться она не стала, конечно же. Еще чего. Срочное дело у него, надо же! Сейчас прям бегом побежит, ага…

Дима сидел за столиком, с аппетитом ел глазунью. Обмакивал краешек тоста в желток, откусывал деловито. Она вдруг вспомнила – да, он так всегда глазунью и ел… Сначала растекшийся желток собирал хлебушком, потом до белка добирался. Надо же, какая въевшаяся привычка…

Но сердце у нее все равно не екнуло, хоть глаз эту привычку и отметил. Подошла к столику медленно, села на стул с достоинством, закинув ногу на ногу. Спросила сухо:

– Ну? Чего звал?

Он глянул коротко, хмыкнул, отставил от себя тарелку. Спросил деловито:

– Завтракать будешь? Чего тебе заказать?

– Не буду. Я на минуту. Говори, чего надо, да я пойду. Некогда мне тут с тобой…

– Ну, хорошо… На минуту так на минуту. Можно и за минуту вопрос решить. Собственно, я уже и готов… Сейчас, только кофе допью, ладно?

– Да какой вопрос, говори уже, Дим! Я не понимаю, в какие игры ты играешь, честное слово! Вроде мы давно уже чужие друг другу люди…

– Ну, может, я для тебя чужой, а ты для меня – нет… Ты мне не чужая, Танюха. Вот только не понимаю, что ж ты так со мной… Я ж тогда еще говорил: обращайся, я всегда тебе помогу! А ты…

– Погоди… Что-то я не понимаю, о чем ты…

– Да все о том же, Танюх! Почему сама у меня денег не попросила? Почему через подругу решила… Самой что, слабо?

– Тебе что, Оля позвонила?! Или Наташка?

– Ну да! Оля твоя звонила. А ты не в курсе, что ли?

– Нет, не в курсе… Она мне ничего не сказала, правда…

– Что ж… Хорошая подруга, значит. Беспокоится за тебя, суетится. Только она не смогла точную сумму назвать… Все говорила что-то про операцию, что очень надо, но дорого… Вот я и решил у тебя спросить, чтобы обойтись без посредников. Говори, сколько надо. Не бойся, я не испугаюсь. У меня деньги есть. Бизнес хорошо идет, к тому же наследство от дяди неплохое получил…

– Нисколько не надо, Дима. Я не возьму. Сама справлюсь, не надо.

– О-о-о… А вот это уже вполне ожидаемо, да! Умирать буду, а от предателя помощи не приму, правильно?

– Да, Дим. Именно так. Не приму.

– А вот это уже гордыня, матушка… Гордыня… Та самая что ни на есть…

– Я тебе не матушка. Я тебе всего лишь бывшая жена. Понимаешь? Быв-ша-я. Этим все сказано, Дим.

– Понятно, что ж… Все-таки ты на меня обижаешься. Все-таки не простила, да?

– Нет. Я не обижаюсь. Правда.

– Да ладно… Если честно, я и сам до сих пор подлецом себя чувствую, а уж ты… О тебе и говорить нечего. Но теперь у меня появилась возможность преуменьшить свое самоощущение, вот в чем дело. Я уже не буду подлецом в такой степени, правда? Так что я себе этим помогаю, не тебе… Устроит такая интерпретация, надеюсь?

Она только засмеялась тихо, глядя ему в глаза. Вот ведь как умеет все вывернуть, поганец…

Дима истолковал ее смех по-своему. То есть как согласие. Допил свой кофе, проговорил деловито:

– Значит, так… Сегодня же скинешь мне на почту реквизиты этой больницы израильской, я сам с ними спишусь. Счет выставят на мое имя, я все оплачу. На все про все уйдет один день. Или пару дней, может… Устроит такой расклад, Тань?

Она снова улыбнулась, кивнула головой. Наверное, надо было ему слова какие-то хорошие сказать… Да просто поблагодарить… Он ведь вовсе не обязан был, правда?

Конечно, слаще было бы отказаться, это да. Встать и уйти гордо. Но сладость – вещь ненадежная. Сиюминутная эта сладость, как и сама гордость. Да и какая может быть гордость, когда очень жить хочется?

Да, надо бы что-то сказать ему такое – проникновенно-благодарственное… Но вместо это спросила вдруг тихо:

– Как ты живешь, Дим, расскажи? Ты счастлив, надеюсь?

– Ну, если тебе это интересно, Тань… Давай пооткровенничаю немного. Если в двух словах… Не сказать, что я очень счастлив. Вот с тобой точно был счастлив, да… А теперь – не знаю… С одной стороны, все хорошо вроде, и в то же время чего-то главного нет. А с тобой все было главным, понимаешь? Или… Зря я тебе все это говорю, да? Тебе неинтересно, наверное.

Она пожала плечами, и жест получился какой-то двоякий: то ли подтвердила, что ей неинтересно, то ли попросила продолжить.

И Дима понял ее жест по-своему, посмотрел на часы, проговорил деловито:

– Ладно, мне пора… Сегодня еще дел по горло. Значит, я жду от тебя реквизиты больницы… Деньги сегодня же постараюсь перечислить, можешь билет покупать. Может, тебе и на билет денег подкинуть, у меня есть с собой?

– Нет, на билет не надо. На билет у меня есть.

– Ну, все тогда… Пока, Тань. Надеюсь, все закончится хорошо. То есть… Операция пройдет хорошо.

– Пока, Дим… Спасибо тебе…

Он уже шел между столиков, быстро и важно, и чуть не сшиб с ног попавшуюся навстречу официантку с подносом. Да, весь он в этом – я иду, расступитесь… Ничуть за эти годы не изменился. Господи, как же она его любила, если вспомнить… А сейчас смотрит в спину и ничего не чувствует, кроме благодарного недоумения: ишь, благородный какой оказался, решил бывшей жене помочь! Такой вот я… Непредсказуемый! Внезапный и противоречивый! Иду – и расступитесь!

Она даже хмыкнула вслух, вспомнив про эту сцену. И сощурилась от солнца, яростно пробивающегося сквозь сосновые стволы.

– Тань… Ты о чем сейчас думаешь, а? О чем-то своем, наверное? Поговори со мной, пожалуйста! – услышала она Наташин голос и отвернулась от окна, тихо вздохнув.

Машина бойко бежала по шоссе, и солнце уже прыгало по верхушкам деревьев. День обещал быть жарким. Почему все самое плохое случается в такие хорошие дни?

– Да ни о чем особенном не думаю, Наташ… Так, вспомнилось просто. Как мы с Димой поговорили, когда он помощь свою предложил…

– А Олька молодец, правда? Взяла и позвонила ему, рассказала о твоей проблеме! Вот я бы не догадалась ему позвонить! Я вообще какая-то… Неповоротливая в этом смысле. Как провалилась в свое счастье, так в нем и барахтаюсь. И про маму совсем забыла, долго к ней не приезжала… Она совсем себя плохо чувствовала, наверное, а я даже не знала. Нет, не так… Я знала, конечно, только на потом все откладывала… Денис так не любит, когда я из дома уезжаю… Ну почему все так получается, Тань, скажи? Почему счастье людям глаза застит? И что теперь будет с мамой… Мне страшно, Тань, страшно…

– Ладно, не паникуй раньше времени! Вот приедем, узнаем все, тогда и будем что-то решать! Сколько нам еще до твоего Бережного ехать?

– Да где-то полчаса еще…

– Это мы что, уже два часа в пути?!

– Ну да…

– Ничего себе я задумалась! Ты не устала за рулем, Наташ? Может, я поведу?

– Нет, я сама… И впрямь немного осталось… Скоро уже с трассы на проселочную дорогу свернем. Почти приехали…

⁂

– Наташенька! Здравствуй, моя милая! Давно как не виделись…

Доктор Петров шел по коридору, расставив руки, словно собирался заключить ее в объятия. Но так своего намерения и не донес. Когда подошел к ней вплотную, опустил руки, проговорил виновато:

– Да, Наташенька, что ж… Обрадовать мне тебя нечем. Конечно, мама твоя будет жить, но… Сама понимаешь, возраст у нее. Еще и время было упущено, долго она одна пролежала. Соседка ведь только утром ее обнаружила, а инсульт ночью случился, по всей видимости. А при инсульте главное, чтобы помощь оказать вовремя. Да что я тебя учу, ты ж сама медик, все прекрасно понимаешь! Так что не буду тебя обнадеживать, Наташенька, трудные тебе предстоят времена…

– Да. Я понимаю, Дмитрий Алексеевич. А где мама сейчас?

– В палате лежит, под капельницей… Да что теперь толку от капельницы? Теперь только уход нужен…

– Я понимаю, да… А сколько вы ее в больнице продержите?

– Так сама понимаешь, долго держать не можем. Но недельку пролежит, я думаю. Максимум две… Это все, что я могу, Наташенька. Не мной такие правила придуманы. Потом уж сама решай, что да как. Можешь, пока мама в больнице, сиделку ей подыскать. Хотя сейчас это большая проблема – найти хорошего человека, чтобы за лежачим больным присматривал. Редко кто за такое берется. Если уж только по большой нужде.

– Нет, что вы… Я сама буду за мамой ухаживать! Я… Я к себе ее заберу. С мужем поговорю…

Стоящая рядом Таня хмыкнула тихонько, но она услышала, глянула на Петрова быстро, будто хотела проверить, услышал ли он тоже Танино хмыканье.

Услышал, наверное. Вздохнул тяжело, головой покивал. И проговорил как можно более оптимистично:

– Ну-ну. Если так, то конечно. Поговори с мужем, Наташенька. Это было бы хорошо, если бы мама с тобой рядом жила. Ей сейчас не столько хороший уход нужен, сколько любовь близкого человека. Ну что такое сиделка? Это ж проформа одна бездушная… Пришла, накормила, помыла и ушла. Денег себе заработала. А когда любовь и сострадание есть, это уже другое… А согласится муж-то, Наташ?

– Конечно, согласится! Что вы! Как он может не согласиться?

Получилось не так чтобы очень уверенно, а как-то возмущенно даже. Преувеличенно возмущенно. Мол, как вы смеете сомневаться в доброте и порядочности моего мужа? Потому, может, так и получилось, что сама не уверена была…

И глаза стали тут же наполняться слезами, как доказательством собственной неуверенности. Почувствовала, как Таня сжала ее пальцы, слегка потянув их вниз. Таким образом поддержать решила. Не смей плакать… Держись!

– Ой… А это Таня, моя подруга… Знакомьтесь, Дмитрий Алексеевич! – представила она Таню запоздало.

– Очень приятно, что ж… Вы уж, Таня, помогите нашей Наташеньке справиться с бедой-то… – улыбнулся Петров, слегка тронув Таню за предплечье. И улыбнулся так, что Таня вдруг смутилась, проговорила тихо:

– Конечно, помогу… Вот сама выкарабкаюсь и обязательно помогу, что вы…

– Тане серьезная операция предстоит в Израильской клинике, завтра она туда улетает… – пояснила Наташа, смахивая со щеки слезу.

– Ах вот в чем дело… Ну что ж, девушки, держитесь, что я еще сказать могу? Ничего больше и не могу… А хотелось бы, что ж. Я ведь всю жизнь женские беды близко к сердцу принимал…

– А можно мне к маме, Дмитрий Алексеевич? – тихо спросила Наташа.

– Так можно, отчего ж нельзя. Только она спит и долго еще будет спать. Ты бы лучше времени не теряла, Наташенька, а поехала бы домой, с мужем поговорила. Место бы обустроила в доме для мамы… Всякие принадлежности для обихода купила… Там ведь много всего надо, сама понимаешь. А потом бы и за мамой приехала, чего ей тут лежать? С тобой рядом ей лучше будет…

– Хорошо, Дмитрий Алексеевич, я так и сделаю. Но все равно пойду хоть гляну на маму…

Мама лежала на больничной кровати, маленькая, худенькая, будто вытянулась вся от перенесенного страдания. Хотя, наверное, она ведь и не почувствовала ничего… Просто упала. И лежала, не приходя в себя, пока ее тетя Настя не обнаружила.

Села рядом с кроватью, взяла в руки безжизненную мамину ладонь, проговорила тихо:

– Мама, мамочка… Прости меня, пожалуйста. Это я виновата, что так все случилось. Я тебя бросила одну, счастья своего захотела… Прости меня, прости!

Показалось, что мама улыбнулась. Или она так хотела, поэтому и показалось… Ничего мама сейчас не слышит, не чувствует. Еще и непонятно, какой она будет, когда в себя придет. Может вообще ее не узнать…

Обратно в город машину вела Таня, не дала ей сесть за руль. И хорошо, что не дала. Можно было наплакаться вдоволь, отвернувшись к окну.

И когда наплакалась, легче не стало. Сидела, опустив глаза, теребила мокрую от слез салфетку, сдерживала последние всхлипы. Потом вздохнула тяжело…

– Что? Боишься с Денисом разговор начинать, да? – спросила Таня, глядя на дорогу.

– Боюсь… Ты знаешь, боюсь. Нет, вообще-то он добрый, он хороший… Только эгоист ужасный, ты же знаешь.

– Да знаю, знаю… – вздохнула Таня. – Что есть, то есть, даже и спорить с тобой не буду. Про таких, как твой Денис, говорят – с серебряной ложкой во рту родился. Дальше своей потребности ничего не видит, не чувствует. Мой ведь Дима такой же, в принципе… Хотя я сейчас не имею права о нем так говорить, сама понимаешь. А вот твой Денис… Не знаю, как он себя в этой ситуации поведет.

– Вот и я не знаю, Тань…

– А если он откажется маму в дом взять, что будешь делать? Сиделку искать?

– Нет. Не буду я никого искать.

– А как тогда?

– Я сама в Бережное уеду, сама буду за мамой ухаживать.

– Но ведь Денису это вряд ли понравится…

– И что? – сердито обернулась Наташа к Тане. – Я теперь всегда должна делать то, что ему понравится? Кто я ему вообще? Наложница, что ли? Не жена, а Шехерезада какая-нибудь?

– Ну, чего ты на меня-то взъярилась? Я ж просто предположения строю, пытаюсь выход найти…

– Да, конечно. Извини, Тань… Просто я и впрямь боюсь и не знаю даже, с чего разговор с Денисом начать. Не знаю… А вдруг он… Ведь это его дом, зачем ему моя мама парализованная…

Махнула отчаянно рукой и снова заплакала, утирая щеки вдрызг растерзанной салфеткой.

Таня только вздохнула, глянув коротко на подругу. И произнесла тихо:

– Возьми хоть салфетку другую, у меня в сумке есть… И вообще… Ну его на фиг, твоего Дениса, Наташ! Перестань реветь, не стоит он этого!

– Да я не из-за него сейчас… Мне маму жалко… Она ж так хотела, чтобы я была счастлива замужем! Так хотела…

– А ты разве не счастлива?

– Так до сегодняшнего дня думала, что очень счастлива… А теперь… Ты знаешь, Тань, я ведь точно знаю, что он мне скажет. Просто дословно знаю…

– Ну ладно, не забегай вперед! Может, ты о нем сейчас плохо думаешь, а на самом деле… Как говорится, поживем – увидим! Я вот тоже думала о Димке плохо, а он… Он мне жизнь спасает, можно сказать…

– Ой, Тань, погоди! У меня телефон в сумке звонит! Это Денис! Где моя сумка, Тань?

– Да вон, на заднем сиденье… Легок на помине, надо же…

Наташа быстро нашла телефон и даже успела слегка встряхнуться, и голос вышел довольно спокойным, без слезных ноток:

– Да, Денис… Да, была в больнице… Я уже обратно еду, Денис. Как скоро? Да где-то через час примерно… Да, поняла, ты дома будешь меня ждать… Давай тогда дома и поговорим, ладно? Ну все, я скоро…

Оставшуюся дорогу они молчали. Наташа сидела, нахмурив лоб, думала о чем-то сосредоточенно. Когда показались первые городские строения, Таня произнесла деловито:

– Я выйду сейчас у супермаркета, а ты дальше одна поезжай. И держись с достоинством, Наташ… Не давай себя в обиду, поняла? И позвони мне вечером, расскажи, как с Денисом поговорила.

– Хорошо. Я обязательно позвоню, Тань.

– Ну, ни пуха ни пера…

– К черту! То есть спасибо тебе, конечно. И давай, чтобы все хорошо было, чтоб операция твоя удачно прошла, слышишь? Не увидимся ведь до твоего отъезда уже… Счастливой тебе дороги, Тань! Все будет хорошо, вот увидишь!

– Да, все будет хорошо. Давай, Наташ, с богом… Надеюсь, он нас не оставит.

– Да, Тань, с богом… Счастливо тебе…

⁂

Денис встретил Наташу с недовольным лицом. Впрочем, тут же постарался убрать свое недовольство, спросил участливо:

– Как мама? Что врачи говорят? Надеюсь, она скоро поправится?

– Да ничего хорошего не говорят, Денис… – произнесла она устало. – Это ж инсульт, что там может быть хорошего?

– Ну, я ж не медик, я не знаю… И долго она будет в больнице лежать?

– Нет. Недолго. Скоро уже выпишут.

– Почему? Ее что, лечить не собираются? Сама же говоришь, что ничего хорошего!

– А от чего лечить? И без того уже ясно все… Мама вряд ли после инсульта поднимется. Время было упущено, чтобы оказать помощь… Теперь за ней только уход нужен, постоянный уход, понимаешь? Она ведь сама ничего не сможет… Даже с постели встать не сможет… Все очень сложно, Денис, понимаешь? Очень сложно. И я тут подумала… Может, моя мама…

Наташа остановилась, не решаясь произнести нужные слова. Будто через пропасть надо было перепрыгнуть, так страшно было. Глядела на Дениса испуганно, будто ждала, что он сам их скажет, эти слова. Но он проговорил совсем другое:

– Я такой голодный, Наташ! Давай с тобой потом об этом поговорим, а? Чуть позже… Давай уже ужинать будем? Кое-как тебя дождался…

– А Аня разве не приготовила ничего? Я ж ее просила!

– Не знаю. Может, и приготовила. Я на кухню не заглядывал.

– Почему?

– Так я тебя ждал…

– А разогреть сам не мог, что ли? Это ж так просто!

– Но ты ведь все равно бы приехала, правда? Тем более я не люблю один ужинать… Привык уже, что мы вместе! Разве это плохо, скажи? Можно ведь так трактовать, что мне без тебя даже кусок в горло не лезет! Разве тебе это не нравится? А я думал…

– Ладно, пойдем на кухню. Буду тебя кормить. Заодно и поговорим, хорошо?

– Что ж, поговорим…

В холодильнике нашелся, конечно же, приготовленный Аней ужин. Тушеные овощи, отбивные, салат. Быстро накрыла на стол, и Денис принялся есть с аппетитом. Вдруг поднял голову от тарелки, глянул на нее удивленно:

– Чего ты не ешь, Наташ? Отбивные очень даже ничего, хоть и разогретые… Все-таки Аня умеет готовить, в этом ей не откажешь! Попробуй, как вкусно!

– Не хочу… Совсем аппетита нет… Хоть и не ела весь день, а не хочу.

– Почему?

– А ты не догадываешься… почему? Что за глупый вопрос?

– Ну да, прости… Я понимаю, что ты из-за мамы так переживаешь. Но ведь поесть все равно надо!

– Я поем, Денис… Чуть позже… Сейчас пока не могу.

– Давай я тебе вина налью! И сразу аппетит появится! Тебе какого: красного или белого? Ой, ты же красное любишь, я забыл…

– И вина я тоже не хочу, Денис. Давай лучше поговорим, а?

– Что, прямо сейчас? Может, после ужина?

– Нет, сейчас. Мне очень надо поговорить, Денис. Решить, наконец…

– Ну, давай… О чем ты хочешь поговорить и что решить?

– Как о чем? И ни о чем, а о ком… О маме, конечно. Я ж тебе объяснила уже, что ей теперь понадобится ежедневный уход…

– Да я понял, понял… Хорошо, найми сиделку хорошую в своем Бережном, я все расходы возьму на себя. Проблема исчерпана, надеюсь?

– Нет. Не исчерпана.

– Почему?

– Да потому! Во-первых, где я найду в Бережном сиделку? Это не так просто, как на первый взгляд кажется!

– А по-моему, это зависит от цены вопроса… Если хорошо заплатить, то и сиделка найдется. Разве не так?

– Но это же все равно чужой человек, сколько ни заплати… Деньгами родные и любящие руки не заменишь. А маме сейчас именно они нужны… Ей мои руки нужны, понимаешь?

– Нет, не понимаю… Что ты имеешь в виду?

– Да все ты понял, Денис! Только признаться в этом не хочешь! А если не хочешь, то я тебе прямо скажу! Да, я сама буду ухаживать за мамой, сама! Ей сейчас только я нужна, потому что я ее дочь, а она мне мать, это ты хоть понимаешь?

– Да ну, брось… Чего ты себе придумала, Наташ? Прямо анахронизм какой-то… Да кто сейчас ухаживает сам за больными стариками? Для этого ж есть специально обученные люди, это ж целая индустрия, между прочим! Есть специальные учреждения для этого… Ну, не хочешь сиделку, давай найдем хороший пансионат… Правда, это дороже обойдется, но что поделаешь?

Наташа только вяло рукой махнула, отвернувшись к окну. Потом проговорила тихо:

– Ты будто не слышишь меня, Денис… Я ж тебе объясняю, что чужие руки, пусть самые профессиональные, не заменят собой дочернюю любовь. А я люблю свою маму, понимаешь? Я ей очень благодарна, она меня вырастила одна, без мужа, отказывала себе во всем… Да, я помню, как она всякую конфетку мне несла, которой ее угощали! Сама была одета, обута кое-как, но зато я никогда ни в чем не нуждалась, у меня все было… Ты знаешь, она ведь с молодости очень больной была, я и видела, как ей трудно все дается. Вообще жить – трудно дается. И по утрам подниматься с постели трудно. И таблетки горстями глотать. Но она все равно вставала и жила, делала что-то для меня. А теперь получается, что я ее брошу в чужие руки, хоть и хорошо оплаченные? Ты этого хочешь, Денис? Сброшу маму с рук и буду жить дальше, жизни радоваться?

– Да при чем тут чужие руки… Какая ей разница, чьи руки за ней убирать будут! Главное ведь, как убирают, а не кто убирает… По-моему, ты все преувеличиваешь, Наташ, честное слово. Я вообще не понимаю уже, что ты от меня хочешь. Я предложил пару вариантов, но ты их отвергла. Так что ты теперь от меня хочешь, скажи? Я не понимаю…

– Хорошо, я скажу. Я прямо скажу. Я хочу маму перевезти сюда, чтобы самой за ней ухаживать. Это понятно?

– Куда – сюда?

Денис посмотрел на нее так удивленно, будто и впрямь не мог понять, что она имеет в виду. Еще и моргнул длинными ресницами, широко распахнув глаза. И улыбнулся так, словно ждал, что она сейчас тоже улыбнется, махнет рукой виновато и произнесет что-нибудь такое – мол, и правда, какую глупость сейчас говорю…

Наташа сглотнула нервно и повторила, тщательно выговаривая слова:

– Сюда, Денис, я маму хочу перевезти! Сюда, в этот дом! Он же большой, Денис! Для нас двоих – очень большой! Есть же еще четыре свободные спальни…

– Хм… Очень даже интересно… – пожал он плечами и снова моргнул выразительно. – И как ты себе это представляешь? Вот чтобы твою маму… И прямо сюда? А как же тогда… Как все это действо с уходом, с памперсами, с горшками… Все это будет здесь, в этом доме, что ли?

Наташа медленно повернулась к нему, не зная, что сказать. Слишком уж много неприятия прозвучало в голосе Дениса, и надо было как-то продираться через эту брезгливую интонацию, с трудом продираться… Еще и горло перехватило от слезного спазма, будто по нему кто-то наддал ребром ладони – очень уж больно.

– Я тебе еще раз повторяю – это моя мама, Денис… Не надо так говорить… Не смей… – пролепетала тихо и сглотнула, наконец, слезный твердый комок. – Она во мне нуждается сейчас, чтобы я рядом была! Ей любовь моя нужна, а не чужие руки…

– А мне твоя любовь не нужна? Меня теперь что, в сторону отодвинуть? Я тоже тебе не чужой человек, я твой муж, между прочим! И я люблю тебя! И от тебя тоже хочу любви, между прочим!

– Господи, Денис… Ты сам-то себя слышишь сейчас? Слышишь, как все это звучит, а?

– И как же?

– Крайне эгоистично, вот как! Потому что ты здоров и счастлив, а мама… Мама сейчас без меня не может. И я не вижу другого выхода, понимаешь?

– Так я тебе предложил кучу выходов! А ты даже слушать ничего не хочешь!

– Да, не хочу! И вообще… Что мы ходим с тобой по одному и тому же кругу?

– Так давай не будем ходить…

– Давай! Давай определимся уже, наконец! Значит, ты не хочешь, чтобы моя мама жила в твоем доме, да?

– Не хочу, Наташ. Я просто не представляю, как это все будет, извини. Вот прихожу я домой, весь из себя уставший, а тут… Запахи всякие, пеленки с памперсами… Фанатичный уход… Лицо твое озабоченное… Ну зачем мне все это, а? Сама подумай – зачем?

– А затем… Затем, что я думала – ты меня любишь…

– Так я люблю тебя! Очень люблю! И хочу жить с тобой уютно и счастливо! Неужели в этом есть что-то для тебя оскорбительное? Или меня за это казнить надо?

– Ладно, Денис… Я поняла, что ты меня не услышал. Вернее, не захотел услышать. Мне очень жаль, честное слово, жаль…

– Еще раз повторяю, Наташ, что ты от меня хочешь?

– А я еще раз повторяю: я хочу, чтобы мама жила здесь!

– Нет… Этого не будет, Наташ. Выбирай любой из предложенных вариантов, только не этот.

– Хорошо… Хорошо. Я выберу. Только я свой вариант выберу… Я уеду в Бережное, там буду за мамой ухаживать.

– Значит, это твой выбор?

– Да, это мой выбор, Денис.

– То есть… Это ультиматум такой, да?

– Нет. Не ультиматум. Это моя правда. А правда всегда бывает одна.

– Ты совсем дура, Наташ, да?

Она ничего ему не ответила. Не смогла уже, слезы душили. Встала из-за стола, ушла в гостиную. Долго стояла у стеклянной стены, плакала тихо. Прекрасный мир за стеклянной стеной уже не казался таким прекрасным, как давеча… Может, потому, что сумерки опустились и краски ушли? И лес стоял темной стеной, почти враждебной?

Наплакавшись, пошла вниз, нашла свою сумку, достала из нее телефон. Надо же Дмитрию Алексеевичу позвонить, узнать, как там мама…

Побрела на улицу, поежилась от вечерней прохлады. Спустилась с крыльца, медленно зашагала по гравийной дорожке, слушая, как длинные гудки вызова льются в ухо. Наконец Дмитрий Алексеевич ответил:

– Да, Наташенька, слушаю! Как ты?

– Да нормально, Дмитрий Алексеевич…

– Голос грустный… Плачешь, что ли?

– Нет. Не плачу уже. Скажите, как там мама?

– Да все так же… Ничего хорошего сказать не могу, к сожалению. И обещать ничего не буду, чтобы тебя не обнадеживать, сама понимаешь.

– Да, я понимаю. Я завтра приеду, сама буду за мамой ухаживать… А потом домой ее перевезу…

– Куда домой? К себе в город?

– Нет… В тот дом, где мама жила… И сама вместе с ней жить буду.

– Что ж, понятно… Значит, поговорила ты с мужем…

– Да. Поговорила. Он не захотел маму в свой дом пускать.

– Что ж, бывает… Его тоже можно понять, Наташенька. Не злись на него. Не надо ожидать от человека жертвы, даже от самого близкого человека. Не все это могут, пойми.

– Да я не злюсь… В общем, я уже все решила, буду жить с мамой в Бережном.

– Но ведь трудно будет тебе, дом-то плохонький, без удобств…

– Ничего, я справлюсь. На работу меня обратно возьмете?

– Да это без проблем, что ты… Или подумаешь все-таки, не будешь рубить с плеча? Можно ведь что-то придумать, найти какие-то варианты…

– Какие? Сиделку нанять, чужого для мамы человека? Или в дом престарелых сдать? Нет, Дмитрий Алексеевич, я так не смогу. Как я жить дальше буду, если с мамой так поступлю? Нет, что вы…

– Ну ладно, не плачь. Решила и решила, молодец.

– Да я вовсе не плачу…

– Ну я же слышу. И понимаю, как тебе сейчас нелегко. Давай-ка спать иди ложись, поняла? Утро вечера мудренее. Утром встанешь и на свежую голову все еще раз обдумаешь. Договорились?

– Да, Дмитрий Алексеевич, договорились… Но я завтра все равно приеду, ага?

– Давай, жду. До завра, Наташенька.

– Да, до завтра…

Поговорила, и легче вдруг стало. Еще и ветер в лицо подул, будто огладил нежно. И телефон зазвонил призывно… Глянула на дисплей – Оля! Любимая подруга Оля…

– Привет, Наташ… Как ты? Мне Таня позвонила, рассказала про твои новости…

– Да нормально, Оль. Держусь. Завтра снова в Бережное поеду. Буду сама за мамой ухаживать.

– Ну что ж… Мы с Танькой так и рассудили, что этим все кончится. Что Денис твой окажется не на высоте. Что хоть он сказал-то тебе?

– Ой, не хочу об этом, Оль… Не надо, ладно?

– Ладно, не буду. Тебе помощь какая-нибудь нужна, скажи?

– Да нет пока…

– Хорошо. Но ты всегда помни – я с тобой. Если что – примчусь по первому зову. Я дорогу в твое Бережное хорошо знаю, уж сколько мы туда выездили, когда в медучилище учились! И мама твоя нас принимала как родных… Держись, Наташка. Правда на твоей стороне. Ты правильный выбор сделала, я тобой горжусь, слышишь?

– Я слышу, Оль, слышу… Спасибо тебе. Что там за шум, опять Павлика с Лизой уложить не можешь?

– И не говори… Что за дети такие, никакой управы на них нет! Ладно, пока, пойду строгости проявлять, а то разгуляются, потом долго уснуть не смогут…

– Пока, Оль. Созвонимся…

Нажала на кнопку отбоя, улыбнулась. Оля, подруга Оля… Беспокоится о ней, поддерживает как может. Хотя самой Оле тоже трудно живется. Может, гораздо труднее, чем ей сейчас…

⁂

– …Лиза! Павлик! Сколько говорить можно! Давайте по кроватям, ну!

Оля нахмурила брови, чтобы лицо сделалось еще более сердитым, и даже ногой топнула слегка. Павлик посмотрел на нее удивленно, а Лиза протянула капризно:

– Ну мам… Пусть Павлик ложится, он же маленький! А мне можно и позже… Я ведь в старшую группу хожу, совсем скоро в школу пойду!

– И что теперь? Можно режим нарушать? Может, ты всю ночь ложиться не будешь, а потом весь день спать?

– Ой, а что? Вот бы здорово было…

– Ну ладно, Лизок, не вредничай… Видишь, Павлик без тебя не ложится? А я вам книжку почитаю… Хочешь «Денискины рассказы», Лизок?

– Да уж сто раз читали… Ладно, давай «Денискины рассказы», только не халтурь. В прошлый раз Павлик уснул уже на первой странице, и ты ушла. А я еще не заснула, между прочим! Просто с закрытыми глазами лежала!

– Ладно. Не буду халтурить. Ложись…

Читать пришлось долго. Лиза из вредности таращила глаза, изо всех сил сопротивляясь наплывающей на веки сонливости. Наконец уснула, и Оля закрыла книжку, тихо поднялась с низкого стульчика и на цыпочках вышла из комнаты.

Со стороны кухни чем-то вкусно пахло: наверное, мама в духовке что-то запекала. Чего это она, на ночь глядя?

– Мам… Ты чего, пирог печь задумала? – спросила удивленно, зайдя на кухню.

– Да нет… Я печенье решила спроворить. Завтра с утра детей побалую. А что, они уснули уже?

– Ну да… Лиза такая капризная стала, с трудом ее уложила. И в кого у нее такой характер вредный?

– В тебя, в кого ж еще… От осинки не родятся апельсинки.

– Ну уж скажешь…

– Так я всегда говорю что думаю, ты ж меня знаешь. За это и врагов себе наживаю.

– Да каких врагов, мам… Не преувеличивай. Ладно, пойду я…

– Да постой, куда побежала-то! Посиди с матерью, чайку попей… Сейчас как раз и печенье в духовке подойдет.

– Некогда, мам… Мне еще отчет надо делать. Не успеваю ничего на работе.

– Значит, ты работник плохой, если ничего не успеваешь!

– Ну вот, опять припечатала… Думаешь, всегда приятны твои мысли, произнесенные вслух? А ты никогда не задумывалась над тем, что их в себе надо как-то придерживать?

– А зачем? Я всегда говорю то, что думаю! Тебе чай с лимоном или с молоком сделать?

– С лимоном давай… А печенье я не буду, мне такие убийственные калории на ночь ни к чему.

– Ты что, девчонка, чтобы калории считать? Ты баба уже, тебе и мясцо на боках можно чуть-чуть нарастить. Ешь давай!

– Нет, не буду…

– Ну, не будешь так не будешь… Нам с детьми больше достанется. Кстати, как с Наташей поговорила, расскажи? Что она решила все-таки?

– В Бережное решила ехать, сама будет за мамой ухаживать. Денис не разрешил маму в свой дом перевозить.

– Ну, кто бы сомневался в этом решении… Все предсказуемо было. Да и Наташу я не понимаю, если честно… Нет, понятно, что она свой долг перед матерью хочет исполнить, но ведь тут, знаешь, палка о двух концах… Зачем свою жертвенность до фанатизма выращивать, кому это нужно? И вообще… Наташа твоя подумала о том, как ей тяжело придется? В частном доме какой уход? Ты говорила, что у них даже водопровода нет, из колодца воду берут…

– Ну да. Из колодца. Но Наташка к такой жизни привычная, справится как-нибудь, я думаю.

– Ага… И жизнь свою разрушит напрочь, под корень. Денис ведь парень такой… Красивый, да еще и обеспеченный… Быстренько Наташе замену найдет! Она этого не боится, что ли?

– Она боится маму без помощи оставить… Неужели ты этого не понимаешь? И вообще… Где твоя солидарность материнская, не пойму?

– Да отчего ж не понимаю? Прекрасно все понимаю. Да только всегда ведь можно какие-то компромиссы найти. Сиделку нанять, например…

– Не хочет Наташка сиделку. Сиделке только деньги нужны. А за деньги душевное участие не купишь. Тем более Наташка и без того вину свою чувствует, что от мамы уехала.

– Вот-вот! С этого и надо было начинать, что вину свою чувствует! Значит, мама сама виновата, что дочь на чувство вины подсадила! Сама этого хотела, значит! Может, подсознательно, но хотела!

– Да откуда ты знаешь, мам? Ты ведь даже не знакома с Наташкиной матерью! Или опять говоришь то, что сию секунду в голову пришло? Да Наташкина мать вовсе не такая… Она сама настояла на том, чтобы Наташка с Денисом уехала.

– Ну, если так… Тогда Наташка твоя тем более неправа. Не надо ей в Бережное уезжать, лучше с мужем остаться.

– А с мамой тогда как поступить?

– Ой, да всегда можно решить проблему! Не обязательно самой Наташке рядом с мамой сидеть да жизнь свою ломать! Да и самой маме, я думаю, не особо хочется, чтобы дочь на такие жертвы пошла…

– Да какие ж это жертвы, мам? Это же… Это просто жизнь… Это обстоятельства такие… Наташка просто не сможет по-другому поступить, вот и все.

– И зря! Глупости это все, благородство надуманное! Оно ведь никому не нужно, по сути, это благородство! Ни Наташе, ни ее матери! Да ты у меня спроси – я сама мать… Не дай бог, если когда-нибудь обузой тебе стану! Да лучше от сиделки недовольство стерпеть, чем свое родное дитя несчастным сделать…

– Да? А как же тогда этому самому дитю быть счастливым, если он мать бросает? Ты об этом подумала, а? Вот я, например, никогда тебя не брошу… Не смогу просто…

Оля коротко глянула маме в лицо, на котором в один миг пробежали весьма противоречивые эмоции: с одной стороны, недовольство, что дочь снова прекословит, а с другой – благодарность за сказанную последнюю фразу. Но недовольство все же перевесило, такой уж мамы характер был непримиримый.

– Так и скажи Наташке – пусть глупостей не делает! Не вздумает мужа одного оставлять! У матери все равно век не долог после инсульта, так что…

– Мам! Ну что ты такое говоришь, ей-богу! – уже довольно сердито проговорила Ольга. – Вечно как выдашь чего-нибудь, прямо хоть стой, хоть падай! Хорошо хоть Наташка тебя сейчас не слышит!

– А я и Наташе это могу сказать! Потому что я всегда говорю что думаю! И никогда ни с кем не сюсюкаю, только правду говорю, такую, какая есть! И это немудрено, что правда моя не нравится! Кому ж она когда нравится, правда-то?

– Да кому она нужна, твоя правда… Держала бы ее лучше при себе…

– А не могу при себе! Уж такой я человек, что поделаешь!

Это было тоже правдой. Как было правдой то, что мамины подобные выпады всегда были провокацией ссор меж ними. И ладно бы между ними! Они ж родственники, близкие люди, всегда меж собой разберутся, друг друга поймут и простят! А то ведь мама и соседям могла сказать в лицо неудобную свою «правду», и бывшим сослуживцам… Не зря ее многие называли кликушей, и это прозвище маме совсем не нравилось. Хотя она только вздыхала и повторяла грустно: а кому ж она нравится, правда-то?

– Ну ладно, мам, успокойся… – примирительно пропела Ольга, думая, как бы перевести разговор в более спокойное русло. – Дай хоть я печенье твое попробую, что ли… Вкусно получилось, наверное?

– Так в нем же калорий много, сама говоришь! – небрежно подвинула к ней блюдо с печеньем мама и добавила язвительно: – Вот такая ты и есть во всем, дегенератка бессовестная!

– А кто как обзывается, тот так и называется, вот… – показала язык Ольга и откусила от печенья, закатив глаза от удовольствия. – М-м-м… Как вкусно-то, мам…

Конечно, удовольствие было преувеличенное. Но маме хватило с лихвой. Оттаяла тут же, улыбнулась. Считай, помирились на данный момент…

– Ладно, иди. Делай свой отчет… – махнула рукой мама. – Ты ж у нас нынче основной кормилец, ничего не попишешь…

Оля не заставила себя уговаривать, быстро поднялась со стула, ушла в комнату. Потому что не дай бог еще и эту тему развить про единственного оставшегося кормильца… Такого наслушаешься, что потом всю ночь не заснешь! Особенно про того кормильца, которого рядом сейчас нет. Про мужа то есть. Про Мишу…

А Миша маму любил. И странным образом всегда находил с ней общий язык. Никогда с ней не спорил, но и не поддакивал. Просто мама всегда чувствовала, что он относится к ней хорошо, энергия от него шла такая, особенная. Добрая и спокойная. А может, потому меж ними образовалась идиллия, что Миша тоже был такой – правдолюбец воинствующий? Разница только в том была, что мама воевала правдой-словами, а Миша – правдой-делами?

Господи, да что это она о своем муже любимом – и в прошедшем времени… Каких-то три года всего прошло, а уже мысли таким ходом пошли!

Миша, Миша… Каково сейчас тебе там, среди чужих и злых людей, за колючей проволокой, на пятачке земли под стылым воркутинским небом? Вся душа по тебе изболелась, Миша…

Строчки документа на экране компьютера поползли в разные стороны, и она охнула испуганно – нельзя, нельзя! Нельзя себя распускать, не надо давать дорогу слезам. Жить надо, работу работать. Детей растить. Себя сохранять, Мишу ждать. Три года прошло, еще семь осталось. И они пройдут, никуда не денутся. Надо только себя в крепких руках держать…

Да, надо. Но вспоминать-то можно? Например, как познакомились… Они тогда с Таней и Наташкой в кафе пошли, чтобы отметить первую летнюю сессию в медучилище. Взяли на троих бутылку шампанского и опьянели, хохотали как дурочки. Ну и напоролись на неприятности… Пристали к ним какие-то нахалы, причем очень нагло себя повели. Подумали, наверное, что легкая добыча – три пьяненькие девчонки. И неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не Миша… Он один в кафе ужинал, один и заступаться за них пошел. А дальше все как по заведенному сценарию… От «пойдем выйдем» до драки на задворках кафе. Ох и досталось тогда Мише…

И опять же по сценарию дальнейшее знакомство пошло, почти как в кино. То есть приволокли они избитого Мишу к ней домой, и тут уж мама за дело взялась: обработала все его ссадины, перевязала раненную острым стеклом руку, приложила компресс с бодягой на оплывший глаз. Они только охали испуганно, глядя на все это действо. А мама приговаривала сердито:

– Чего раскудахтались-то, дурочки, ну чего? Лучше благодарите своего спасителя, что весь удар на себя взял… Еще неизвестно, что бы эти хулиганы с вами сотворили, с пьяными-то!

– Да мы вовсе не пьяные, Валентина Борисовна… – тихо попыталась оправдаться Наташка. – Мы только одну бутылку шампанского выпили! Мы просто сидели и веселились, ни на кого не смотрели…

– Значит, так веселились хорошо, что дали повод этим кобелям-хулиганам! Я бы сказала, как это все называется, да уж поберегу ваши нежные уши, ладно…

– Не ругайте их, Валентина Борисовна, – заступился за них Миша, морщась от боли. – Вполне прилично они себя вели. И спасибо вам, что так меня обиходили… Пойду я, наверное. Поздно уже.

– Да никуда я тебя не отпущу, парень! Куда ты в таком виде пойдешь? Оставайся, я тебе на диванчике в гостиной постелю. А девчонки все в Олиной комнате лягут, у нее там софа раскладывается, уместятся как-нибудь. Что же, они в общежитие свое потащатся в такой поздний час?

Так и вошел Миша к ним с мамой в дом, переночевав на диванчике. Утром она первая проснулась, вышла на кухню, а Миша уже там, оладушки мамины ест! И смотрит на нее пристально и немного насмешливо – привет, мол, это я… Правда, только одним глазом смотрит, второй заплыл совсем. И вдруг говорит так задушевно, переведя свой здоровый глаз на маму:

– Ну, Валентина Борисовна… После таких оладушек я просто обязан на вашей дочери жениться! Вы как на это смотрите? Не против?

– Да отчего ж я буду против, милый мой! – почти в тон ответила ему мама. – Ты уж себя показал, какой ты есть, очень хорошо показал! Доченьку мою в обиду не дашь, стало быть… А это в мужчине и есть самое главное, я так считаю. Таких смелых сейчас днем с огнем не сыщешь, все хлипкие да трусливые стали! Так что женись, Мишенька, на моей Ольке, добро даю!

– Ничего себе… – коротко хохотнула она, чтобы скрыть смущение. – Пока я спала, меня уже тут и сосватали! Как быстро, однако!

– А что, я тебе совсем не нравлюсь, да? – почти серьезно спросил Миша, глядя на нее очень внимательно.

– Ну почему… Я этого не сказала… – совсем смутившись, пролепетала она.

– Значит, все-таки нравлюсь?

Хорошо, что в этот момент зашли на кухню Таня с Наташкой, и разговор повернул в другую сторону. То есть почти в другую. Потому что Миша предложил провести весь день вместе – благо что был выходной. Пригласил всех за город на лодке кататься. Как выяснилось, у него своя лодка была. И жил он за городом, в частном доме у озера. Такой у них шикарный день тогда получился! Она его навсегда запомнила и вспоминала потом с теплотой.

Мама с ними не поехала, отговорилась делами. Понятно, что не хотела быть лишней в их молодежной компании. А Миша тогда их всех обаял просто! Был легок в общении, весел и улыбчив, еще и смешил постоянно всякими байками. Казалось, он ко всем девчонкам внимателен одинаково, но она сразу поняла, что это не так. Что на самом деле он смотрит только на нее одну…

С тех пор начали встречаться, и она как-то быстро влюбилась, и через месяц сама ему шутя напомнила:

– И когда же ты свои обязательства собираешься исполнять? Или передумал уже?

– Какие обязательства? – спросил он с удивленной улыбкой.

– Ничего себе какие! Ты же моей маме так и сказал, что обязан на мне жениться, помнишь?

– Помню… А ты пойдешь за меня замуж?

– Я не пойду, я побегу… Я очень хочу за тебя замуж, Миш!

Бог весть откуда взялась в ней эта немного нахальная смелость. Наверное, оттуда и взялась, что почувствовала: Мише и самому эта смелость до жути приятна. Наверное, любящая и влюбленная женщина всегда чувствует, когда ее инициатива будет приятна? И не просто приятна, а нужна до зарезу? И когда всякие там условности в виде коробочки с колечком и прочим коленопреклонением просто посылаются к черту?

Потом все тоже шло по радужному сценарию – свадьба, счастье, любовь. Миша переехал к ним с мамой, а его дом стал для них дачей. Так и перемещались туда-сюда по сезону – летом на дачу, зимой обратно в квартиру. Потом у них Лиза родилась, а через полтора года Павлик… И еще год прошел в полной идиллии, пока не случилось то, что случилось.

Оля вздохнула, пытаясь вернуться мыслями в документы, да только не вышло из этого ничего. Мысли сами перетекли в тот день, когда…

Ну вот как? Как заставить себя не помнить тот день, забыть его хотя бы на время? День, который перечеркнул всю их жизнь, вывалял ее в ужасе и грязи?

А ведь начинался тот день как обычно… Вечером их пригласил в гости Мишин друг, чтобы отпраздновать день рождения. Засиделись, возвращались домой уже почти ночью – пьяненькие, веселые. Решили пройти через парк, сократить путь немного. Она еще отговаривала Мишу, помнится…

– Давай лучше такси поймаем! Не хочу я через парк идти, ночь уже! Страшно же, Миш!

– Не бойся. У меня ж пистолет есть. Если что, отстреляемся.

– Какой пистолет? Шутишь?

– Нисколько не шучу. Мне Валерка сейчас дал, попросил у себя какое-то время передержать… У него теща приехала, и он боится – вдруг найдет?

– Хм… А если наша мама его у тебя найдет, не боишься?

– Нет, не боюсь. Валентина Борисовна не имеет привычки по карманам лазить. У тебя мировая мама, Олька! Что ни говори, а с тещей мне повезло! Так что можем спокойно идти через парк… Представляешь, как там сейчас после дождя хорошо дышится? Как мы давно с тобой не гуляли, я уж забыл, когда…

– Так дети ж маленькие, когда нам вдвоем гулять?

– Вот именно! А сейчас они уже спят… Идем через парк, свежим воздухом подышим! Обещаю не приставать к тебе в темной аллейке…

– Да ну тебя, дурак! Ладно, идем…

И черт ее дернул с ним согласиться тогда! Ес-ли б знала, чем эта прогулка для них обернется…

Тот парень вывалился из темноты, как привидение. Шел навстречу им расслабленной, вихляющей походкой. Когда поравнялись, спросил вполне себе дружелюбно:

– Братан, у тебя закурить есть?

Миша молча протянул ему пачку сигарет, из кармана достал зажигалку. Парень сунул сигарету в рот, очень долго пытался прикурить, никак не попадая концом сигареты в маленькое пламя…

А потом сделал короткое движение рукой, и Миша охнул, сложился пополам, будто подставлял себя для следующего удара. Парень и ударил… Причем так сильно, что ей показалось, словно шея у Миши хрустнула от удара. И Миша упал. Все произошло так быстро, что она толком и не поняла ничего. Бросилась к нему, но парень грубо подхватил ее на лету, прижал к себе, хохотнул тихо и хрипло:

– Тише, цыпа, не дергайся… Будешь вести себя тихо, жива останешься, поняла?

Она уперлась руками ему в грудь, забарахталась, пытаясь высвободиться. И краем глаза увидела, что сбоку к парню подошли еще двое. Один из них скомандовал деловито:

– Тащи ее в кусты, Серый… И по щам дай, чтобы слегка отрубилась. Да не сильно говорю, а слегка! Нам баба-жмурик ни к чему, сам знаешь. Что мы, извращенцы какие? Мы нормальные пацаны… А баба потом оклемается, своего оладуха в чувство приведет и дальше пойдут. Не убудет с них, делиться бабами надо! Чтобы все поровну доставалось, ага?

Наверное, от сильного удара по голове она потеряла сознание. Но ненадолго. Очнулась от того, что противная похотливая лапища елозила по ее бердам, пытаясь расстегнуть пуговицу на джинсах. Новые были джинсы, она и сама эту пуговицу еще с трудом расстегивала. И еще в затылке было очень больно, и что-то кололо в щеку… И тут же поняла, что лежит на траве, что мерзкие пальцы эту пуговицу сейчас расстегнут… И произойдет ужасное. И заорала громко, собрав последние силы в этот отчаянный крик:

– Миша! Миша! Миша, помоги! Ми…

Второй удар по голове был тоже сильным. Но не таким сильным, чтобы не услышать выстрел. Он так громко бабахнул, что показалось, голова взорвалась болью. И рука, елозившая по бедрам так нетерпеливо, сначала замерла, а потом совсем исчезла. И сразу навалилось сверху что-то тяжелое, и стало трудно дышать… И догадалась тут же, что это на нее навалилось. Это ж тот, который… В которого Миша стрелял…

Неизвестно, откуда у нее силы взялись – выпросталась из-под этой тяжести, с трудом поднялась на ноги, всмотрелась в темноту. Миша стоял на дороге, покачивался слегка, едва держась на ногах. Бросилась к нему так быстро, как могла: тоже ноги совсем не держали. Подхватила, спросила испуганно:

– Миш, ты цел? Тебя не ранили, Миш? Он что, ножом тебя ударил?

– Нет… Просто под дых сильно дал, я не успел опомниться. Я убил его, Оль, да?

– Не знаю…

– Он… Он тебя…

– Нет, нет! Он ничего не успел, Миш!

– Значит, я вовремя выстрелил…

– А где эти, что с ним были?

– Они убежали, когда я выстрелил. Но надо ведь что-то делать, Оль… Надо «Скорую» вызывать… Он же ранен, наверное…

– А вдруг ты его убил, Миш? Давай лучше уйдем отсюда, а? Вдруг ты его убил? Вызовем «Скорую» и уйдем… Где мой телефон? Давай я вызову…

Они так и не ушли. Дождались, когда приедет машина «Скорой помощи». Врач деловито констатировал смерть от пулевого ранения. Потом приехала полиция, и все закрутилось дальше, завертелось…

Так завертелось, что и не остановишь. Оказалось, что парень, которого застрелил Миша, был сыном какого-то большого начальника. Такого большого, что вся полиция при расследовании на дыбы встала. И даже самый опытный адвокат, которого она сумела найти, расписался в своем бессилии:

– Понимаете, он один сын в семье был, любимый, балованный… Тут уж никакая версия про необходимую оборону не проканает, не найдут никакого превышения. Тем более никакого изнасилования фактически не было… Да, было покушение, но и убийство тоже было. Впаяют по полной, я вам сразу это говорю, даже и обнадеживать не буду. Да это ж вся прокуратура уже на уши поставлена, что вы…

– А по-вашему, мой муж, очнувшись, должен был спокойно стоять и смотреть, как меня насилуют, что ли?

– Да, миленькая моя, я ж все это прекрасно понимаю, что ж вы мне объясняете… Но я еще раз вам говорю – не повезло вам с потенциальным насильником, очень не повезло.

– А так бывает, что с насильником и повезти может? Что вы вообще говорите такое? Вы же адвокат!

– В том-то и дело, что адвокат… И знаю, что говорю. Отец у этого парня убитого очень уж по сыночку убивается. И мамаша горькие слезы льет. Говорю же – любимый, единственный… Тут одно только можно сказать – против лома нет приема. А телефонное блатное право, основанное на дружбе сильных мира сего, еще никто не отменял. Говорю же – вся прокуратура на ушах стоит… Впаяют по полной, и сидеть будет весь срок, про условно-досрочное даже и не мечтайте. Пока этот прокурор в своем кресле сидит и отец этого парня при должности…

В общем, прав оказался адвокат. Получил Миша свои десять лет строгого режима, и никакая кассация приговор уже не отменила.

Первый год, как осталась без Миши, она просто не знала, как жить. Будто под водой плыла, и никак не получалось вынырнуть, чтобы наконец вздохнуть нормально. И маме тоже тяжело было в первый год, потому что заботу о детях она фактически на свои плечи взвалила.

А потом понемногу она привыкла как-то… Человек ведь ко всему привыкает. И к самому плохому тоже. Просто надо научиться ждать, надо жить изо дня в день, надо растить детей… И работать надо. Деньги зарабатывать.

Да, надо работать! Вот он, отчет, вот полночи на то, чтобы его доделать. Завтра надо уже в налоговую идти, сдавать… И хорошо, что она успела в хорошие времена переучиться на новую специальность! Бухгалтеры теперь в большей цене, чем медики.

Да, надо еще не забыть Наташке позвонить утром! И Тане… Она ж утром улетает в Израиль, надо ей счастливого пути пожелать…

⁂

Тане всегда нравилось выходить из самолета и потом идти по длинному широкому коридору аэропорта Бен-Гурион. Отчего нравилось? Да сама не могла понять. И даже стоять в очереди к паспортному контролю нравилось, рассматривать необычную публику. Кого только не было в этой очереди, правда! Вот взять, к примеру, группу паломников-католиков во главе со строгим падре в серой сутане и подпирающей шею белой накрахмаленной колоратке. Стоят группкой, жмутся к нему, как овцы. А вот семейство ортодоксов ведет себя так, будто они одни во всем большом зале, ни на кого не обращают внимания. А это группа немецких туристов громко гогочет – даже здесь свои эмоции сдержать не могут! И очередь движется медленно, медленно…

Наконец и Танин черед настал идти к будке паспортного контроля. Подошла, привычно протянула все необходимые документы: паспорт и приглашение в клинику. Девушка-контролер долго изучала приглашение, и Таня привычно ждала уточняющих вопросов, изобразив на лице готовность к любым ответам.

Но вопросов в этот раз не последовало. Девушка глянула на нее еще раз, подумала секунду и протянула Тане документы с вложенным в паспорт маленьким лепесточком визы. И опять у нее не получилось увидеть, когда ж она эту визу сумела выудить из компьютера? Прямо как фокусница, честное слово! Это ж надо фотографию сканировать да на листочек перенести… А пальчики-то вот они, документы в руках держат, а глазки не на экран компьютера смотрят, а исключительно пассажирке в лицо!

И вообще… Все у них здесь не так, как в других аэропортах. Здесь визу не впечатывают в паспорт, а выдают этот самый листочек, такой малюсенький, что потерять его не составит проблемы. А могут и вовсе не пустить без объяснения причин… И люди гадают потом и думают: чем же их туристические физиономии таможенникам не понравились, что не пустили к святыням? Некоторые даже в панику и депрессию впадают – бога прогневили, мол…

В зале прилета, как обычно, было полно народу. Взяв с ленты чемодан, Таня деловито продралась сквозь толпу встречающих, вышла к стоянке автобуса-шаттла, уже поджидавшего пассажиров, чтобы довезти их до рейсовых автобусов. Путь был привычным и давно изученным, и через час она должна быть в Тель-Авиве, выйти на своей остановке и прибыть в маленький скромный отельчик, который облюбовала себе еще в первый приезд.

Прелесть этого отельчика была в том, что он располагался недалеко от набережной, где можно было гулять долго и дышать морем, съесть что-нибудь незатейливое в уличном скромном кафе. А второй прелестью была, конечно же, относительная дешевизна отельчика. Номера там такие маленькие, что помещались в них только кровать, тумбочка и шкаф для одежды, который и шкафом-то нельзя назвать, по большому счету. И в санузле тоже не развернешься: настолько все компактно устроено, что человеку с приличной комплекцией ой как надо было извернуться и матюкнуться, чтобы справить мало-мальские физиологические потребности!

Но, слава богу, с комплекцией ей повезло. Росточка была среднего, худоба самой природой подарена. Да еще плюс болезнь эту худобу усугубила, не без этого… Со спины ее часто принимали за подростка, и она привыкла уже и не обижалась нисколько, когда кто-нибудь ей советы давал – пора, мол, в женское тело войти… Не станешь же объяснять всем и каждому, что никаких диет она вовсе не соблюдает, что организм сам для себя такую комплекцию выбрал! Может, ему так болеть легче, кто знает… Вон, даже съеденные в огромных количествах гормоны с этой комплекцией не справились, как ни старались, наверное.

Интересно, кто сегодня за стойкой дежурит? Зива? Михаэль? А может, милая Хава?

Лучше бы Хава, конечно. Она с ней сдружилась как-то. Потому, наверное, что Хава прекрасно шпарит по-русски. Приехала лет десять назад сюда к родственникам, да так и осталась. И Хавой нынче зовется, а раньше Евой была. Гиюр приняла, замуж вышла, живет и не жалуется. Но по России все равно скучает и потому, может, каждого русского постояльца особо приветствует.

О, и впрямь Хава за стойкой стоит и уже улыбается ей издалека…

– Привет, Танечка! Я уже видела твою бронь, с приездом!

– Здравствуй, Хава… Я тоже очень рада тебя видеть…

– Опять в клинику на лечение, да?

– Нет, теперь уже не на лечение… Теперь уже на операцию, Хава.

– Да ты что? А… Это хорошо или плохо, если на операцию?

– Это хорошо, Хава. Это очень даже хорошо! Есть шанс, что я буду совсем здорова.

– Ой, Танечка… Как я рада… А я смотрю на бронь и думаю: почему только на один день? А оно вот в чем дело… Значит, ты в клинику завтра должна ложиться на операцию! А когда тебя выпишут, сразу домой поедешь, да?

– Не знаю еще… Может, на пару дней после клиники у вас остановлюсь. Посмотрим… А как твои дела, Хава? Что, старшенький уже в школу пошел, да?

– Пошел… Учительница его хвалит, говорит, очень способный. Да здесь, ты же знаешь, детей вообще ругать не принято, всех старательно хвалят, чтобы всякие детские комплексы не вырастить. В этой стране лучше всех живется детям и старикам…

– А сама ты как? Привыкла уже?

– Да за десять лет хоть к чему привыкнешь, Танечка! Правда, хамсины все еще с трудом переношу… Это ветер такой сухой и горячий, душу изматывающий… Да ты же сама знаешь, что я тебе рассказываю!

– Да, знаю… Я один раз приезжала сюда, когда был хамсин…

– Ой, что ж я тебя забалтываю, Танечка! Ты же с дороги! Тем более в клинику торопишься, наверное?

– Да, сейчас приму душ и сразу пойду…

– Что ж, удачи тебе! Вот, возьми ключ… На завтрак ты уже не успела, но хочешь, я тебе кофе сделаю?

– Нет, Хава, спасибо… Я сейчас поднимусь в номер, приму душ и сразу пойду. Пешком пойду, прогуляюсь. А кофе выпью на набережной, там и позавтракаю. В Израиле самый вкусный на свете кофе! Особенно уличный кофе, который с кардамоном!

– Ну, тогда счастливо тебе…

– И тебе хорошего дежурства, Хава!

Когда вышла на набережную, сразу почувствовала на себе жаркое объятие местного солнца. Такое жаркое, что задохнуться можно. И небо от жары кажется белым, и море тоже белым… Но это пока глаз не привык. Вот привыкнет, и все встанет на свои места. Да, в это солнце лучше не соваться в летние месяцы! Только если по большой необходимости, как у нее…

В маленькой кафешке с кондиционером выпила кофе, съела пресную теплую лепешку, намазав ее хумусом. Вкуснота. К местным блюдам тоже надо привыкнуть, распознать их для себя во всех нюансах. Помнится, поначалу этот самый хумус никакого впечатления на нее не произвел, напомнил вкус каши-горошницы из детства. А потом ничего, втянулась… И даже домой всегда привозила пару баночек, и они потом долго стояли в холодильнике, напоминая ей о поездке. И даже, казалось, надежду давали какую-то… Мол, если есть в ее жизни Израиль с хорошей клиникой, значит, и спасение когда-нибудь придет.

И вот оно – спасение. Замаячило впереди. Даже думать об этом боязно. И очень хочется думать… И надо вставать из-за столика, идти в клинику – тут пара шагов осталась. Как ее Давид встретит, интересно? А вдруг он уже передумал ей операцию делать?

– …Танечка, ну наконец-то! Я рад тебя видеть! Ты где пропадаешь? Я смотрел на табло, твой рейс давно прибыл…

Она по его лицу видела: и впрямь рад. И сразу успокоилась как-то. Значит, операция все-таки будет.

– Так я в отель пока заселилась, пока позавтракала на набережной… Вот, уже и пришла… – оправдалась она с улыбкой.

– А зачем в отель? Я думал, что сразу тебя в клинику положу… Сначала ведь обследоваться надо, потом пойдет подготовка к операции… Тут ведь свой нюанс есть, как бы тебе объяснить… Подготовительный период должен быть недолгим, но очень интенсивным, в этом вся задача и есть. И надо не пропустить момент, когда будет возможность действовать операбельно. Поймать этот момент, понимаешь?

– Понимаю, Давид. Но я отель всего на один день забронировала. Завтра уже могу в клинику лечь. У меня ведь есть сегодняшний день, правда? Он ни на что не повлияет?

– Но…

– Мне нужен этот день, Давид. Я хочу в Иерусалим съездить. В храм… Чтобы попросить…

– Что ж, я понимаю тебя, Танечка. Но давай так договоримся: завра рано утром ты приходишь сюда. И не ешь ничего, ладно? Натощак надо…

– Я поняла, Давид. Я все поняла. А сейчас я пойду, ладно? До завра, Давид!

– До завтра, Танечка… Жду… И не забудь – надо все время пить воду! У тебя есть с собой вода?

– Да, в рюкзаке целая бутылка… Я помню про воду, конечно же, помню. Ну все, я пошла…

После обеда она была уже в Иерусалиме, медленно продвигалась по узким, наполненным гортанными призывами арабских торговцев улочкам. По ним надо было идти вот так – медленно. В этом была некая прелесть, похожая на предвкушение чего-то особенного, что должно вскоре произойти.

Сама она прекрасно понимала, что должно было произойти. Как же она любила этот самый момент, когда попадаешь из улочки во двор Храма! Будто что-то переворачивается внутри, и душа становится на свое место. И выдыхает радостно – господи, да неужель я снова здесь? Да не может быть…

Может, стало быть. Может. Надо только передохнуть немного. Не телу, душе передохнуть. Сесть на высокие ступени в сторонке и сидеть долго, долго… Многие так сидят, вон сколько народу рядом. Сидят и молчат. И улыбаются. И она тоже улыбается, наверное. И так же глаза у нее блестят внутренней радостью.

А раньше она и не знала, что может испытывать что-то подобное. Никогда не была такой… Истинно верующей. Нет, могла зайти в церковь, конечно… И крестилась, и молитву «Отче наш» назубок знала. Но на этом ее «воцерковление» и заканчивалось. А тут, возле храма… Тут что-то свое было, не поддающееся рациональному объяснению. Тут, можно сказать, душа всем существом заправляла, взлетала вверх свободно и радостно. Словно хотела сказать – мы все едины для бога душой: и воцерковленные, и не очень. Отдыхай, пока ты здесь, и сил набирайся. Пригодятся тебе силы-то в суетной твоей жизни, ох как пригодятся.

Ну все, теперь можно в Храм зайти… Благо, что там туристов в эту жаркую пору совсем мало.

Первым делом надо встать на колени перед камнем помазания, припасть к нему лбом. Произнести тихо: «Прости меня, грешную, господи…» Потом встать, перекреститься и пойти занять очередь в кувуклию. И отстоять в ней какое-то время. И попасть ко Гробу Господню…

Говорят, надо просить в этот момент что-то для себя. Самое сокровенное. Не материальное. А что она может попросить, это ж понятно… Для нее сейчас самое сокровенное – это сама жизнь. Чтобы она продолжалась после операции уже в другой ипостаси, когда можно не бояться уснуть и не проснуться утром…

Неужели это возможно, господи? Сделай так, чтобы это было возможно, очень прошу тебя.

Как всегда, вышла из кувуклии со слезами. Как всегда, задрала голову, стала смотреть в круглое отверстие высокого купола. И, как всегда, показалось, что оттуда особый свет лился – прямо ей на голову. Входил в нее, разливался по всему телу. И слезы высыхали быстро, и вздыхала легко, всей грудью – еще, еще! Спасибо, спасибо, господи…

А в этот раз вдруг особенное что-то почувствовала, какую-то уверенность, очень сильную. Будто кто-то произнес внутри нее – все будет хорошо, не волнуйся! Будет у тебя дальше жизнь, обязательно будет…

С этим ощущением пришла вечером в отель и заснула на своей кровати очень крепко. Утром встала как новенькая. Не позавтракав, сразу пошла в клинику, и день завертелся в обычном больничном режиме. Давида она в этот день не видела: наверное, ему не до нее было. Он пришел уже поздно вечером к ней в палату, глянул слегка разочарованно на нее спящую… Поговорить хотел, наверное. Не удалось. И вышел тихо на цыпочках…

А впрочем, все их разговоры были еще впереди. До операции оставалась целая неделя: можно сколько угодно наговориться. В один из вечеров он вдруг принялся рассказывать о себе…

– Я ведь один живу, Таня. Квартиру себе купил недалеко от клиники, там и живу. На шестнадцатом этаже. Нет, семья у меня есть, конечно! Мама, папа, братья, сестры… Большая семья. В гости к ним хожу, когда выходные перепадают. Знаешь, моя мама очень переживает, что я до сих пор не женат… Здесь ведь это за нонсенс считается, если у мужчины нет жены и детей. Вот она и переживает больше других.

– А почему ты не женат, Давид? – спросила она участливо, заглядывая ему в глаза.

– Не знаю… Так уж получилось, ничего не поделаешь. Я в этом смысле неуклюжий, не умею за женщинами ухаживать. С ними ж надо по-особому общаться, а у меня все разговоры к работе сводятся. Мама говорит, я помешан на своей работе.

– Да, ты хороший врач, Давид… Участливый, неравнодушный. Я тебе очень доверяю…

– Да, я знаю. Спасибо тебе, Тань. А еще… Я ведь очень ждал, когда ты приедешь. Можно сказать, я сам инициировал этот уникальный метод… Чтобы перевести твой случай из неоперабельного в операбельный. Мне очень хотелось тебе помочь. Именно тебе, понимаешь?

Таня смутилась, опустила глаза. И подумала почему-то, что не надо смущаться. Давид вовсе не имел в виду… То есть не собирался давать ей повода для смущения. Глупо же выглядит, ей-богу!

– Ты очень красивая, Тань… Ты такая… Маленькая и хрупкая, что хочется тебя защитить от всего. Спасти очень хочется… Я сейчас глупости говорю, да?

– Ну конечно, Давид! – ответила она с натужной веселостью. – Все это закончится моей уверенностью, что ты за мной начинаешь ухаживать! Тебе это надо, скажи?

Теперь настала очередь Давида смутиться. Да так сильно, что Таня не ожидала. Такой большой, такой умный, а покраснел, как пацан! И на часы глянул преувеличенно внимательно, и со стула подскочил, будто опоздать куда-то боится, и быстро пошел к выходу из палаты. А в дверях обернулся и проговорил тихо:

– Да, Тань, надо… Мне хочется, чтобы ты была в этом уверена…

Вот же как все неловко получилось. Не надо было говорить с ним насмешливо, обиделся, наверное. Но ведь сам этот разговор затеял, она ж не просила! У нее ж тут задача другая, правда? Ей выкарабкиваться в жизнь надо, а не покушениями на какие-то особые отношения заниматься.

Но если и впрямь обиделся, что тогда? Не станет ей заниматься, другому врачу передаст? О господи, вот же вляпалась, а?

Ладно, утром посмотрим… Там видно будет, что да как.

Утром Давид зашел к ней в палату, улыбнулся и поздоровался как ни в чем не бывало. Будто и не было меж ними вчерашнего опасного разговора. Но в то же время что-то изменилось в его лице… Ага, глаза стали другими. Появилось в них какое-то неловкое смятение. Но в то же время неловкость эта была для нее совсем не страшной: она вселяла дополнительную уверенность. Было бы хуже, если бы Давид зашел в палату с равнодушным лицом… А так видно, что ему не все равно. Что переживает за нее по-настоящему. Приятно, что ж…

Неделя прошла быстро, и всяких процедур было назначено много – некоторые из них весьма болезненные. Так что о лишних разговорах думать не приходилось, да и сам Давид больше не пытался их заводить. Был собран, деловит и сосредоточен. Держал ее в таком же состоянии, чтобы не думала о предстоящей операции. И не боялась ее. Да она и не боялась, потому что надоело уже в страхе жить. Наоборот, она ее ждала… Скорей бы уж. Или туда, или сюда. Сколько уже так жить можно?

В последний вечер перед операцией он зашел к ней в палату. Она стояла у окна, и он молча встал рядом и стоял так долго, думая о чем-то своем. Потом проговорил тихо, с хрипотцой:

– Я все-таки должен тебе сказать… Может, и не надо сейчас, но я должен. Ты только не обижайся на меня, ладно?

– А у меня будет повод обидеться? – осторожно спросила она, слегка отстраняясь. – Ты меня сейчас пугаешь, Давид…

– Нет, не надо пугаться. Мне очень трудно это тебе сказать, потому что… Потому что я никогда и никому этого не говорил, поверь… Но я скажу! Я все равно скажу! Дело в том, что я люблю тебя, Тань… И ничего не говори мне сейчас, пожалуйста, вообще ничего. Просто знай: я тебя люблю… Что я рядом. Когда завтра будешь уплывать в наркоз, помни, что я рядом, что я с тобой. Я хочу, чтобы ты знала, понимаешь? Только для этого знала. Чтобы тебе не было страшно, чтобы ты ничего не боялась, понимаешь? Я люблю тебя, я рядом с тобой…

Она повернула голову, собираясь что-то сказать, хотя и сама не понимала до конца, что же такое ему сказать. Ответить, что тоже любит? Но ведь это неправда… Он же поймет, что она это сказала из благодарности. Или сказать, что ей вовсе не до любви сейчас? Что она меньше всего сейчас о любви думает?

Хорошо, что он ей не дал-таки ничего сказать, остановил жестом. Просто притянул ее голову к себе, прижал сильно, и она услышала в какой-то момент, как тяжело бухает в груди его сердце. И запах от его медицинской синей робы идет такой… Приятный. Смесь хорошего парфюма и лекарственных препаратов.

– Ты сейчас ложись и поспи, Тань. Правда, постарайся заснуть… Все будет хорошо, слышишь?

– Ты в этом уверен? – проговорила она в его робу, едва шевеля губами.

– Да. Уверен. Все будет хорошо. Я все предусмотрел, все рассчитал. И хирург очень хороший будет тебя оперировать. Мы с ним только что о тебе говорили… Долго говорили… Все будет хорошо, по-другому и быть не может!

Она вдруг поняла в этот момент, так ясно и болезненно поняла… Он ведь взял на себя полную ответственность за этот ее неоперабельный случай! Это он сам разработал особый уникальный способ, чтобы перевести его из неоперабельного в операбельный! И бог знает, как ему это далось и о чем они так долго говорили с хирургом…

– Ну все, я пошел, поздно уже. Ложись и спи. Тебе обязательно надо хорошо выспаться, слышишь?

Давид отодвинул ее от себя, быстро вышел из палаты. А она и впрямь легла спать и уснула на удивление быстро. Думала, вообще не удастся заснуть в эту ночь…

А утром ее уже везли по коридору на операцию. Мыслей никаких в голове не было, одна только волевая сосредоточенность – все будет хорошо, все будет хорошо! На миг мелькнуло сверху лицо Давида – бледное, будто слегка отекшее. И исчезло. И вот уже анестезиолог надевает на лицо маску… Раз, два, три, четыре… И голос Давида из подсознания выскочил, как спасательный круг, – я тебя люблю… Я рядом… Помни, что я с тобой…

Очнулась она уже в палате: почему-то в глазах было темно. Потом поняла – сейчас ночь, наверное. И она жива. И голова немножко кружится… И снова потянуло в сон, и было уже не страшно, потому что знала точно – утром обязательно проснется. И будет жить дальше. И хорошо будет жить! Замечательно просто!

Через четыре дня ей разрешили вставать, а еще через три она смогла произнести первые слова. Нормально произнести, без привычного болезненного напряжения. Давид сказал, что операция прошла очень успешно и после небольшой реабилитации она будет совсем здорова.

А перед выпиской у них состоялся еще один разговор, и Таня была к нему готова. То есть думала, что готова. Думала, что Давид снова заговорит о любви… А она объяснит в ответ, как ему за все благодарна. А еще объяснит, что о любви пока говорить не может, потому что сама себя в новой жизни еще до конца не понимает. Что ей надо привыкнуть к себе самой, все сначала начать, расшевелить внутри ощущения. Дать самой себе время, одним словом.

Да, все пошло не так в этом разговоре. Потому что Давид вдруг проговорил решительно:

– Тань! Выходи за меня замуж, а? Вот, я тебе и кольцо принес…

И тут же вытащил откуда-то коробочку, как фокусник, раскрыл ее быстро. Кольцо было очень красивым, с большим бриллиантом. Это и понятно, Израиль всегда славился бриллиантами. А впрочем, что за мысли такие у нее в голове… Сейчас ведь речь не об этом, сейчас ведь отвечать надо что-то, ей же предложение сделали!

– Спасибо, Давид… Кольцо очень красивое, да…

Нет, не то! Надо говорить или «да», или «нет». А есть еще третий вариант – спасительный…

– Я подумаю, Давид. Можно?

– Конечно, можно… Я и не тороплю тебя с ответом. Понимаю, что все твои мысли сейчас другим заняты. То есть не в смысле другим мужчиной, а… Хотя я не знаю…

– Нет у меня другого мужчины, Давид. Я одна. И я подумаю… Я скажу тебе позже свой ответ, ладно? Я тебе позвоню… Обязательно позвоню!

– Хорошо, Танечка. Спасибо. Разрешишь мне тебя в аэропорт отвезти?

– Да… Да, конечно…

В суете аэропорта они и не попрощались толком. Стоя в небольшой очереди у зоны контроля, она обернулась, нашла Давида в толпе провожающих… Какой он крупный, однако. И неуклюжий. И стоит так неловко, будто потерял чего и расстраивается. Такая грустная досада на лице…

И вдруг поймала себя на мысли – и это все? Все, что она к нему испытывает? Кроме грустной досады, ничего больше и не увидела, что ли? И сердце ничуть не екнуло…

Это из-за того, наверное, что она еще не привыкла вообще что-то чувствовать. Ничего в ней сейчас нет, кроме сермяжной эгоистической радости: она будет жить дальше! Жить полноценной жизнью, как ею другие живут. А остальное… Остальное тоже потом появится. И по Давиду будет скучать, и звонить ему будет… И они сто раз еще обсудят, как будут жить вместе. Как будут вместе смотреть на город Тель-Авив с шестнадцатого этажа его дома. И как она преодолеет все трудности переезда…

Да, надо отложить все мысли и все решения на потом. А пока – домой! Скорее домой! Там у них скоро осень начнется, любимое время с дождями и желтыми листьями, с холодным пахучим воздухом по утрам. Как говорится, и дым отечества нам сладок и приятен!

Дождь встретил ее уже в аэропорту и барабанил по крыше такси, пока ехала домой. В квартире было тихо и пахло пылью, но не хотелось прямо сейчас заниматься уборкой. Наоборот, на улицу выйти хотелось. Может, Олю позвать погулять? Посидеть где-нибудь в кафе… Или Наташу, если она вдруг дома окажется, а не в своем Бережном… А лучше бы всем вместе им удалось встретиться! Так соскучилась, сил нет!

Наташа ответила на вызов быстро, заголосила радостно:

– Ой, Танечка! Ты уже прилетела! Я так рада, что у тебя все хорошо! Так рада! Ты теперь совсем здорова, да?

– Да, Наташ! Совсем здорова! И самой не верится. А ты где сейчас? В Бережном?

– Ну да, где ж еще… Ой, Танечка… Давай я тебе перезвоню, ладно? Я тут маму кормлю… Неудобно говорить…

– Поняла, Наташ… Скажи только в двух словах: как у тебя с Денисом?

– Да никак, Тань. Все плохо. Потом расскажу, ладно? Давай, пока…

– Пока, Наташ…

Оля ее звонку тоже обрадовалась, предложила тут же:

– Тань, ну чего мы по телефону? Давай, приезжай к нам! И дети по тебе соскучились! А мама пирог печет, твой любимый, с капустой… Приезжай, а?

– Хорошо, Оль, еду! Сейчас такси вызову и приеду… Я так по всем вам соскучилась, ужас просто! Жаль, Наташка сейчас в Бережном…

– Да, в Бережном. Я тебе и про Наташку все расскажу. Давай…

⁂

Пирогом пахло уже в подъезде: именно тем, который всегда печет Валентина Борисовна. Что она в тесто кладет, интересно? Какие такие особые ингредиенты? Надо бы рецептик у нее вызнать…

Хотя зачем ей этот рецептик? Для кого пироги собралась печь? Ведь не для кого…

И тут же обругала себя: что за мысли такие грустные пришли в голову? Наверное, по привычке пришли. Не научилась пока жить в радостных мыслях, не научилась думать о будущем. Болезнь все хорошие мысли съела. Но пора ведь привыкать жить по-другому…

– Танька! Как же я рада тебя видеть, Танька! – бросилась ей на шею Оля, как только открыла дверь. – Дай я на тебя посмотрю… Выглядишь хорошо, правда… Вон, даже румянец на щеках появился. И вообще, вся такая… Будто новенькая. Все самое плохое в прошлом, надеюсь?

– Я тоже надеюсь, Оль… В клинике сказали, что рецидива не должно быть. Да, теперь все будет хорошо!

– Сплюнь, окаянная… – выглянула из кухни Валентина Борисовна и погрозила ей пальцем. – Стоит, сама себе не нарадуется! Будь острожной пока, слышишь? Сама себя не сглазь!

– Ладно, Валентина Борисовна, не буду… – отмахнулась Таня, раскрывая объятия выскочившим из своей комнаты детям. – Лиза, Павлик, боже мой! Как выросли, не узнать! А я вам подарки привезла, пойдемте, будем смотреть…

После всей суеты уселись за стол пить чай с пирогом. Валентина Борисовна глядела на нее неотрывно и вдруг произнесла тихо:

– Какая ты красавица у нас, Танечка… И раньше была красавица, а уж теперь, когда блеск в глазах появился, так вообще взгляда не оторвешь… А сами-то глазищи какие, утонуть можно! Все мужики теперь сами собой будут падать и в штабеля укладываться! Разве мимо таких глаз пройдешь?

– Да сплюнь, мам! – насмешливо произнесла Оля, глянув на мать. – Сама-то не боишься ее сглазить?

– Ой, и правда… – вполне серьезно всполошилась Валентина Борисовна, замахала руками и торопливо сплюнула через левое плечо. – Что это я, не подумала даже… Просто хотела сказать, что теперь бы Танечке замуж надо… И деток рожать надо, как же без деток-то?

– А мне уже сделали предложение выйти замуж, Валентина Борисовна… – неожиданно для себя призналась Таня и засмущалась вдруг, будто сказала что-то не к месту.

– Да ты что? Это когда ж ты успела, интересно? Вроде только приехала? И кто этот счастливчик, расскажи? – засыпала ее вопросами Валентина Борисовна.

Оля тоже глядела на нее в удивленном ожидании. И улыбалась тихо, словно приглашала – давай, рассказывай, чего молчишь!

– Он… Его Давидом зовут. Он тот самый врач, который все эти годы мной занимался. Именно он и продумал всю схему операции…

– М-м-м… Понятно… – задумчиво кивнула головой Валентина Борисовна. – Твой спаситель, стало быть? Сначала тебя спас, а потом… А потом, краса-девица, на тебе хочу жениться? Прям как в сказке, ага… И что же дальше теперь? Выйдешь замуж? В Израиль к нему переедешь?

– Я не знаю, Валентина Борисовна. Не решила еще.

– Ой, да что тут решать? По всему видно, что человек тебя любит! И не абы какой человек, а такой врач… В хорошей клинике работает. Между прочим, в Израиле врачи очень хорошо зарабатывают, не чета нашим бедолагам! А квартира-то у него в Израиле есть?

– Есть, Валентина Борисовна… У него все есть.

– Ну, так это же замечательно! Ой, я так рада за тебя, честное слово!

– Тань… А ты сама? Как к этому Давиду относишься? – тихо спросила Оля, внимательно глядя в лицо подруге. – Что-то я особого вдохновения у тебя на лице не вижу…

– Да не слушай ее, Танечка! – махнула рукой Валентина Борисовна. – Как относишься, как относишься… Что за вопросы такие? Вы обе уже не юные девушки, чтобы с мужчиной общаться по вдохновению! Пора уже и разум включать, и здоровый прагматизм! Думать, как свою жизнь дальше устраивать!

Таня вдруг поняла, что последние слова Валентины Борисовны вовсе не ей предназначались, а Оле. Да и по Оле это было видно: вдруг нахмурилась и глаза опустила. Губы сжала недовольной скобкой. Видать, что-то произошло у них в ее отсутствие… Но спрашивать сейчас было неловко. Лучше потом у самой Оли спросить… И вообще, не мешало бы разговор на другую тему перевести. Как можно скорее…

– А как там у Наташки дела, Оль? Я сейчас ей позвонила, а она говорить не смогла… Занята якобы очень…

– Да уж, занята ваша Наташка, так занята… – грустно вздохнула Валентина Борисовна, подливая ей в чашку чай. – Сама себе жизнь испортила, никто не неволил…

– Да как это сама испортила, мам! Ну что ты говоришь такое! – сердито проговорила Оля, поднимая глаза. – Ничего она не испортила, она сделала свой выбор, вот и все! Она решила, что сама будет ухаживать за мамой! И я этот ее выбор очень уважаю, между прочим…

– Ну да, ну да… – с тихой грустной улыбкой ответила Валентина Борисовна. – Сколько уж времени живет в своем Бережном, вдали от мужа… Она что думает, он долго тут будет жить один? Ведь быстренько себе другую найдет…

– А если найдет, то и фиг с ним! – снова сердито резюмировала Оля. – Подумаешь, какое сокровище Наташка потеряет!

– Ну, тут уж, как говорится, каждому свое… Муж-то Наташкин при всем своем так и будет, а сама Наташка так в Бережном и останется жить, с маленькой зарплатой да в домишке неказистом. И будет потом своим выбором всю жизнь казниться. Что, разве не так?

– Оль… А давай к ней на днях съездим, а? – предложила Таня, немного подумав. – Съездим, продуктов отвезем… Поможем ей чем-нибудь…

– Давай! – тут же согласилась Оля и глянула на мать победно, будто своим согласием победила ее в давнем споре. – Я и сама хотела, да Павлик простудился и болел долго. Съездим, Тань, обязательно съездим!

– У тебя там телефон в комнате звонит… – недовольно пробурчала Валентина Борисовна, глянув на дочь. – Сидишь тут, рассуждаешь и не слышишь ничего…

Оля молча встала, вышла из кухни. Таня хотела было сунуться к Валентине Борисовне с просьбой подлить ей еще чай, но та вдруг замахала руками и сделала умоляющее лицо – погоди, мол, потом, все потом…

Таня догадалась, конечно, в чем дело. Валентина Борисовна пытается услышать, о чем Оля говорит по телефону. Так навострила уши и напряглась, так вытянула шею, что даже неловко за нее стало, честное слово.

Видимо, учуяв свою оплошность, Валентина Борисовна заговорила виновато:

– Да это по работе ей звонят… Начальник ее… Только мне кажется, Танечка, не просто так он ей все время звонит. У меня такое впечатление, будто он приглашает ее пойти с ним куда-то, а Олька отговаривается. Вот послушай сама… Послушай…

Таня и впрямь невольно прислушалась к Олиным отрывочным фразам, прилетающим в кухню из комнаты:

– …Нет, я не могу… Спасибо, конечно, но у меня гости в доме. А что за срочный вопрос, Сергей Леонидович? Нельзя его завтра решить в рабочей обстановке? Хорошо, хорошо, Сергей… Да, без отчества, я поняла. Да, договорились… Завтра утром перед оперативкой я к вам зайду…

– Слышишь, Тань? – тихо прошелестела Валентина Борисовна, глянув на Таню многозначительно. – Я ж говорю: приглашает куда-то… По имени просит называть, без отчества… А Олька ему как отвечает, слышишь? Все не могу да не могу! На гостей в доме ссылается! Да какая ж ты у нас гостья? Ты же своя! Явно же приличный мужчина, какого еще рожна ей надо, скажи? Взяла бы сходила с ним куда-нибудь, ведь не убудет!

– Да какой мужчина, Валентина Борисовна! И как это – не убудет? – немного обиженно произнесла Таня. – Какой может быть мужчина, если… Если она Мишу любит? Любит и ждет… Вы зачем ее на такие поступки толкаете, ей ведь и без того тяжело!

– Ой, да что ты понимаешь, глупенькая! – тяжко вздохнула Валентина Борисовна, махнув рукой. – У меня ж сердце разрывается на Ольку глядеть, как она тут одна… Все одна да одна… Нет, Мишеньку я очень уважаю и даже люблю, но… Если уж судьба так распорядилась… Что теперь сделаешь? Надо молодой бабе ложиться да помирать, что ли?

– Чем судьба распорядилась, мам? – весело спросила Ольга, возвращаясь на кухню. – И чья судьба? Моя, что ли? Чем ты опять Таньку грузишь, признавайся!

– А кто звонил-то, Оль? – невинно моргнув, спросила Валентина Борисовна. – Опять твой начальник, наверное?

– Да, начальник… Вот же взял моду – домой звонить вечерами! Будто на работе нельзя все вопросы решить!

– Так ведь не только же по работе звонит, правда? – снова вкрадчиво спросила Валентина Борисовна, так, что Оля не заподозрила подвоха в ее осторожном любопытстве.

– Нет, мам, именно по работе! Просто он решил все рабочие вопросы за ужином в ресторане решить. Ну, пунктик у него такой, наверное… Как говорится, два в одном… И поужинать, и поработать решил, да только я тут при чем, интересно?

– А ты сама не догадываешься, при чем? – уже с напором спросила Валентина Борисовна, коротко глянув на Таню, будто приглашая ее в союзники.

– Да обо всем я догадываюсь, мам! Но только это мое дело, демонстрировать ему свою догадку или в сторону отойти, понимаешь? Я сама как-нибудь в этом щекотливом вопросе разберусь, без твоего трогательного и участливого любопытства!

– Да уж, ты разберешься, как же… – обиженно проговорила Валентина Борисовна. – Разберешься так, что ни себе, ни людям… И что особенного в том, чтобы сходить поужинать с хорошим человеком в ресторане, не пойму?

– А ты откуда знаешь, мам, что мой начальник – хороший человек? Ты же с ним не знакома! Может, он сволочь самая распоследняя, а?

– Да ну тебя… Я с тобой серьезно говорю, а ты издеваешься… Не надо так с матерью-то, Олька, не надо! Мать же все сердцем чует, где тебе хорошо будет, а где плохо! И сердце у матери за тебя болит… Как ты не понимаешь, что я для тебя только хорошего хочу? Давай-ка, давай… Перезвони своему начальнику, скажи, что ты хочешь с ним поужинать…

– Щас! – гневно сверкнула глазами Оля. – Прямо с разбегу сейчас позвоню, ага! И вообще, мам… Хватит уже, а? Ну правда, я тебя умоляю! Хоть при Таньке этих своих разговоров не заводи, слышишь?

– А что Танечка-то? Она ж своя! Тем более и она так же думает…

Оля удивленно глянула на Таню, и та сделала ей большие глаза – ничего подобного, мол! Но Валентина Борисовна, видимо, уже вошла в раж и не собиралась уступать. Наоборот, заговорила еще более напористо и сердито:

– Нет, я тебя прекрасно понимаю, конечно! Еще бы я свою дочь не понимала! Да, ты Мишеньку ждешь, ты верная жена, правильная… Но материнское сердце-то ведь не каменное, с ним-то что делать прикажешь? Оно ведь любит, оно ведь исстрадалось из-за тебя! Я ведь и впрямь только хорошего хочу, а ты меня не слушаешь!

– Вот интересно, какого хорошего ты для меня хочешь, мам? Что для тебя есть хорошее? Чтобы я с моим начальником отношения завела, чтобы его любовницей стала? Давай уж откровенно, мам! Этого ты хочешь, да?

– Да, я этого хочу, доченька! И уж поверь мне, я знаю, что тебе сейчас нужно! Я свой век уже прожила, меня многому жизнь научила… Иногда в самом плохом, на чужой взгляд, и кроется та самая сермяжная правда, без которой не проживешь! Нет, я понимаю, конечно, что ты решила честно и до конца мужа ждать… Но это хорошо только на чужой взгляд, на посторонний! Да и что такое – эта чужая правильность? Все всегда правильно рассуждают, пока их самих беда не коснется! И тогда каждый вдруг понимает, что, оказывается, у правильности есть обратная сторона, невидимая… Та, без которой не проживешь. Про нее я тебе сейчас и толкую… Женскую природу ведь никто отменить не может, Оленька, даже самые что ни на есть благие намерения отменить не могут! Да ты посмотри на себя, посмотри! Ты же сейчас такая… Баба в самом соку! Да тебе мужчина просто для здоровья необходим, понимаешь?

Валентина Борисовна и сама будто задохнулась от своего гневного монолога и жадно припала губами к чашке с остывшим чаем. Но в то же время долгой передышки себе не дала, снова заговорила: на этот раз более тихо, с наметившейся слезой в голосе:

– Я думаю, и Мишенька бы тебя простил, если бы что такое узнал… Не враг же он тебе, в самом деле! Он же любит тебя… А если любит, значит, поймет и простит!

– Мам, прекрати! – наконец решительно произнесла Оля и даже хлопнула слегка ладонью по столу. – Прекрати говорить мне пошлости! Да я просто слышать этого не могу, ну как ты не понимаешь? Ты же знаешь, как я Мишу люблю… Как он меня любит… Какие у нас были честные отношения… И ты хочешь, чтобы я взяла его и предала?

– Ой, господи… Честные отношения… – почему-то очень зло проговорила Валентина Борисовна, прищурив глаза. – Да что ты знаешь-то про эти честные отношения, а? Придумала сама себе историю вечной любви и преданности… «Шербурские зонтики» прям! Да ты хоть понимаешь, что Мишенька твой обыкновенный мужик, что у него другая женщина была? Да я даже больше тебе скажу: у него еще и ребенок на стороне есть! А ты не знала! И я тебе об этом не говорила, жалела тебя, дурочку! Хотела, чтобы все у вас в семье хорошо было! Вот и зря жалела, выходит… Расхлебываю теперь…

Таня в ужасе прижала пальцы к губам, перевела взгляд на Олю… Лицо ее было бледным, глаза смотрели на мать, не мигая, и были будто слепыми, и губы подергивались в странной и нервной полуулыбке. Собравшись с силами, Оля выговорила наконец хриплым шепотом:

– Не может этого быть! Ты все врешь, мам! Ты ведь только что это придумала, правда, мам? Ну скажи… Ведь только что придумала?

Было видно, что Валентина Борисовна и сама жалеет о сказанном, но и сдаваться вовсе не собирается. Лицо ее выражало решимость – да, мол, мне трудно сейчас, но что делать, пойду до конца!

– Это правда, доченька. Правда. Я даже адрес знаю, где живет эта женщина. Могу дать, если не веришь. Но ты же понимаешь, к чему я это все тебе рассказала… Я хочу, чтобы ты умнее была. Я ж о тебе беспокоюсь, доченька…

Оля ничего не ответила, молча встала и вышла из кухни. Валентина Борисовна проводила ее глазами, потом проговорила обиженно:

– Ну вот… Как всегда, мать во всем виновата… Иди, Танюш, успокой ее, что ли?

Таня быстро встала, пошла вслед за Олей. Нашла ее в спальне. Оля лежала на кровати, свернувшись в клубочек, будто у нее что-то сильно болело внутри. Не поднимая головы от подушки, попросила тихо:

– Тань, не говори мне сейчас ничего, ладно? Извини, но мне хочется одной побыть… Давай завра утром созвонимся, ладно? Договоримся, когда к Наташке поедем…

– Хорошо, Оль. Я понимаю. Я сейчас уйду.

– Не обижайся, ладно?

– Да что ты!

– Спасибо, Тань… Потом обо всем поговорим…

Провожая ее в прихожей, Валентина Борисовна спросила тихо:

– Что там Оля? Плачет, наверное?

– Нет. Не плачет. Просто лежит.

– Значит, потом будет плакать… Ты думаешь, зря я ей сказала, да?

– Не знаю, Валентина Борисовна. Честно, не знаю. А может, вы и впрямь все это придумали, а?

– Нет. Не придумала, к сожалению. Было бы проще, если бы я придумала… Сейчас бы созналась в этом Ольке, да и помирились бы…

– Значит, это правда?

– Ну, говорю ж тебе… Есть у Миши ребенок на стороне, ему тоже сейчас где-то семь лет, как нашей Лизочке.

– А почему вы об этом только сейчас заговорили? Почему раньше молчали?

– Ну что я, враг своей дочери, что ли?

– Странно… Вы ж вроде всегда правду-матку в лицо говорите… А тут столько лет в себе держали! Что-то не похоже на вас, Валентина Борисовна!

– Да, Танечка, есть у меня такой грех, признаю. Я всегда и всем говорю правду. А правда, она ж всегда неприятной бывает… Вот так и с Олькой получилось… Я и сама бы сейчас поплакала вместе с ней, да детей скоро надо укладывать… А Оля, она сильная, ничего. Может, проплачется и по-другому думать начнет. И поумнеет, надеюсь. Ничего, ничего, она сильная…

Таня хотела сказать: а вы жестокая, мол, Валентина Борисовна! Оля сильная, а вы – жестокая. Но не сказала, конечно же. Мать с дочерью сами с собой разберутся, кто есть кто и на чьей стороне правда. То ли правда-сила, то ли правда-жестокость… А может, правда-любовь?

Домой пришла поздно и долго бродила по квартире, не зная, чем заняться, за что схватиться. Конечно, следовало бы прибраться, хотя бы пыль везде смахнуть… Но поздно уже для уборки. Потом, все потом…

Может, Наташке позвонить? Предупредить, что они с Олей собираются приехать?

Но позвонить не успела: телефон сам ожил в ее руках. Глянула на дисплей и удивилась. Дима про нее вспомнил, бывший муж… Чего это на ночь глядя?

– Привет, Тань! Как дела? Ты уже дома?

– Да, дома… Все хорошо… Операция прошла успешно. Спасибо тебе еще раз. Всегда буду помнить твою доброту и щедрость.

– Да ладно, не ерничай…

– Господь с тобой, Дим! Я вовсе не ёрничаю. Я правда тебе очень благодарна.

– Ладно, понял. А я ведь звонил в твою больницу в Израиле, между прочим. И знаю, что операция успешно прошла. И когда тебя выписывают, мне сказали…

– Когда ты звонил?

– Не помню. Последний раз три дня назад, кажется. Да это неважно, в общем… Нам бы поговорить надо, Тань. Давай встретимся завтра вечером? Поужинаем…

Таня молчала, не зная, что ответить. Вроде и хамить неудобно – мол, зачем нам с тобой встречаться… И соглашаться не хочется – о чем им еще говорить? Ну, помог, и спасибо, и еще раз спасибо, и еще тысячу раз…

– Ну, чего молчишь? Соглашайся! Что я тебя, съем? – немного насмешливо спросил Дима. – Обещаю, ничего от тебя не убудет… Может, наоборот, прибудет, если на то пошло!

– Прибудет? Что у меня прибудет?

– Да это я так, иносказательно… В общем, разговор у меня к тебе есть, довольно серьезный.

– А по телефону нельзя?

– Нет. Нельзя.

– Хорошо. Давай поужинаем. Где и когда?

– В нашем любимом кафе, в пять. Нет, лучше в четыре… Устроит?

– Так это скорее обед, чем ужин…

– Ну, пусть будет обед… Какая разница?

– Да, разницы никакой, ты прав. Я приду в четыре. До завтра.

Нажала на кнопку отбоя, усмехнулась. Значит, в нашем любимом кафе… Очень даже интересно. Такие вдруг намеки-подробности – в нашем, да еще в любимом…

Придется идти, что ж. Если уж согласилась… Не отказывать же своему спасителю, в самом деле!

⁂

Утром Таню разбудил Олин звонок. Не вылезая из-под одеяла, ответила сонно:

– Да, Оль… Ты чего так рано?

И тут же устыдилась своего вопроса – вспомнила вдруг про вчерашний инцидент Оли с матерью… Наверное, Оля всю ночь не спала, а она ей такие дурацкие вопросы задает!

– А ты забыла разве, что мы решили сегодня к Наташке съездить? Я думала, на первую электричку успеем!

– Ой, Оль… А у меня ж на сегодня встреча назначена… В четыре часа… Как же я успею приехать? Получается, мы только-только до Наташки доберемся, а через пару часов уже убегать надо! А мы ей вроде как помочь хотели… Может, на завтра поездку перенесем? Завтра же воскресенье, тебе на работу не надо?

– Ну, давай на завтра… А с кем у тебя встреча так стихийно образовалась, колись?

– Да с Димой… Поговорить со мной о чем-то хочет.

– Надеюсь, не собирается тебе обратный счет предъявить? Мол, если теперь здорова, то надо все долги отдавать?

– Не знаю… Вроде об этом сразу речи не было.

– А вдруг у него обстоятельства изменились? Вдруг деньги стали срочно нужны?

– Может, и так. Да только ведь он знает, что я все равно не смогу отдать. По крайней мере сразу… Представляешь, он, оказывается, все время в клинику звонил, пока я там лежала. Интересовался, что да как. А мне ни разу не позвонил…

– Ну, это на твоего Диму похоже! Он вообще такой… Со своим представлением о том, как должны складываться человеческие отношения. По упрощенному варианту, так сказать. Без лишних эмоций.

– Ладно, Оль… Посмотрим, что он мне скажет… Чего заранее предположения строить? Лучше скажи: ты-то сама как после вчерашнего?

– Да никак, Тань… Включила защитную реакцию и живу дальше. То есть не поверила маме, да и все. Не может этого быть, никакой другой женщины у Миши не было. Мне так легче жить, понимаешь?

– Понимаю, что ж… Но ведь это неправильно, Оль.

– А по-твоему, я обязательно должна выяснить, как все обстоит на самом деле?

– Ну да. Я бы обязательно выяснила.

– Да как? Как я это выясню?

– Ну как, как… Валентина Борисовна же проговорилась вроде, что у нее даже адрес этой женщины есть…

– Да? А я не помню…

– Зато я помню, Оль! Так и заявила в пылу спора – могу адресок дать, если мне не веришь!

– Да, я тебя поняла, Тань… А что, это мысль, между прочим! Пойду-ка я маму к стене прижму… Пусть мне этот адресок выдаст. Устрою ей допрос с пристрастием. Тем более она сегодня с утра виноватой себя чувствует, смотрит на меня так неприкаянно.

– Давай, действуй. А потом сходи сама по этому адресу и выясни все как есть.

– А ты пойдешь со мной, Тань? Что-то мне страшно одной…

– Пойду. Сейчас встану, соберусь и буду в полной боевой готовности.

– Ага… Тогда я перезвоню тебе позже…

– Давай, жду!

Оля перезвонила уже через полчаса, проговорила в трубку возбужденно:

– Тань, собирайся! Жду тебя на конечной пятнадцатого автобуса, эта женщина в том районе живет! Конечно, даль несусветная, но что делать? Я в том районе даже не была ни разу…

– Да, я приеду, Оль. Все, до встречи! Я знаю, где остановка пятнадцатого автобуса, он аккурат по моей улице проходит!

– Давай…

Автобуса пришлось ждать долго, и Таня уже пожалела, что не заказала такси. Но дождалась-таки, вырулил пятнадцатый на остановку. И народу полно! А что делать? Не все в центре живут, многие на окраинах…

Оля уже ждала ее на конечной. Стояла вытянутой струной, нервничала заметно. Когда Таня подошла к ней, проговорила тихо:

– Может, мы не пойдем, Тань? Что-то мне как-то не по себе… Зачем мы вообще все это затеяли?

– Как это – зачем? Чтобы узнать правду, Оль!

– Да кому нужна эта правда, господи? Что я потом с ней делать буду, скажи? Как дальше жить? Нет, лучше бы я себя убедила в том, что никакой такой правды вообще нет… И жила бы дальше по-прежнему…

– Ты не смогла бы по-прежнему, Оль. Ты бы все время думала об этом, сомневалась… Пойми, каждый гештальт должен быть завершен, как бы трудно ни было это сделать.

– Да ты ж рассуждаешь со своей колокольни, Тань! Хорошо тебе про завершенный гештальт говорить, а как его завершить-то? Ну, схожу к этой женщине, узнаю всю правду… А дальше что? Как с этим жить? Вот я живу сейчас и знаю, что я мужа люблю и жду его честно, и это мне силы дает. А как я его буду ждать, если… Если он со мной так поступал… Я его любила, я ему верила бесконечно, а он… Что я буду делать потом с этой правдой, что? Я даже сама теперь не понимаю, что лучше: знать правду или не верить в правду… Неверие – это ведь тоже разновидность правды, да?

– Правда она и есть правда, Оль. Не бывает у нее разновидностей. Вот узнаешь все как есть, и это будет твоей правдой. А потом уж будешь что-то решать…

– Ладно, пойдем. Чего мы будем рассуждать, что да как… Я тут узнала уже, пока тебя ждала, где эта улица, где этот дом… Нам надо вон туда, где серые пятиэтажки, видишь? Идем…

Оля привела ее к нужному дому, остановилась у двери подъезда, проговорила виновато:

– Только ты сама начни разговор с этой женщиной, Тань, ладно? Я не смогу…

– Ладно… Но что я ей скажу, Оль?

– Да сообразишь по обстоятельствам… Просто скажи, что поговорить надо, узнать кое-что. А потом уж я сама спрошу в лоб… Про Мишу…

– Но ты хоть знаешь, как эту женщину зовут?

– Нет. Не знаю. У мамы только адрес ее был.

– А откуда он вообще взялся, ты у нее спросила?

– Спросила, конечно. Мама говорит, что когда-то давно к ней мать этой женщины приходила. Ну, вроде как поскандалить… Вроде у ее дочери ребенок от Миши родился…

– А чего она хотела? Чтобы Миша признал ребенка?

– Не знаю. Мама не сказала. Только сказала, что Миша все знал…

– Господи, час от часу не легче!

– Ну да… А мама тогда с той женщиной на высоких нотах поговорила, попросила не тревожить меня. Я тогда беременная Лизой ходила… Вот-вот должна была родить.

– Погоди! Значит, если ребенок все же есть… Он где-то на несколько месяцев должен быть старше Лизы? Значит, ему лет семь должно быть?

– Ну да, где-то так… Если это все правда, конечно. Может, эта женщина все придумала про ребенка, да и про дочь свою тоже… Ведь все могло быть, правда?

– Ладно, давай не будем гадать. Идем, Оль.

– Ой, подожди… Страшно мне что-то, Тань… Такое чувство, будто судьбу свою в руках держу. Или будто жизнь моя рушится…

– Все, хватит! Не начинай! Идем!

Таня решительно вошла в подъезд, потянув за локоть Олю. Уточнила деловито:

– Какая квартира?

– Восемнадцать… – тихо прошелестела Оля, едва одолевая первые лестничные ступени.

– Значит, это на четвертом этаже. Смотри, тут и лифта нет… Пешком идти придется. Давай, Оль, шевелись… Что ты как неживая!

– Да я и так почти неживая… – прошептала Оля, поднимая на нее измученные глаза. – Может, все-таки не пойдем, а?

– Поднимайся! Еще один пролет остался! Ну!

Когда добрались до нужной двери, Таня сразу нажала на кнопку звонка, не давая Оле опомниться. И даже слегка хлопнула ладонью ей между лопаток – распрямись, мол! Чего скукожилась знаком вопроса!

Им долго не открывали. Наконец за дверью послышались слабые шорохи: кто-то явно пытался справиться с замком.

Наконец, дверь открылась, явив им бледное личико белобрысого мальчугана. Длинная прямая челка, серые любопытные глаза, нос в конопушках. На худеньких плечиках болтается клетчатая ковбойка, до такой степени выношенная, что смотреть неловко. А снизу из-под ковбойки ножки длинные, с востренькими коленками – на одной из них свежая ссадина с запекшейся кровью.

– Здравствуйте, тетеньки… Вам кого? Дверью ошиблись, да?

А голосок у мальчишки звонко звучит, уверенно. Почти насмешливо. Еще и свою помощь предложил тут же:

– Вы скажите, кого ищете, я всех тут знаю! Может, вам Никифоровы нужны? У них семья неблагополучная, к ним часто приходят! То из полиции, то из этой, как ее… Ну, где за детьми смотрят, чтобы их не обижали…

– Из опеки, что ли? – невольно уточнила Таня.

– Точно, из опеки! Так вам к Никифоровым, значит! Это надо еще выше подняться, на пятый этаж!

– Нет, нам не надо к Никифоровым. Мы не из опеки. И не из полиции. А скажи… Кто-то из взрослых есть дома?

– Бабушка в магазин ушла, а мама… Мама в комнате лежит. Болеет она… Давно уже болеет. А может, уснула, не знаю…

– Сережа, кто там пришел? Ты с кем говоришь? – прилетел из глубины квартиры слабый женский голос. – Закрой дверь, не разговаривай ни с кем… Что за привычка – сразу дверь открывать нараспашку!

– Мам, тут какие-то две тетеньки пришли! – повернув назад голову, крикнул мальчишка.

– Ну, спроси, чего им надо, если пришли!

– Нам бы с мамой твоей поговорить, Сережа… – торопливо ответила Таня, улыбнувшись. – Очень надо поговорить…

– Мам! Тетенькам поговорить с тобой надо! – снова крикнул Сережа и добавил уже от себя: – Вроде хорошие тетеньки, мам… Не такие, как в прошлый раз, которые денег на хлеб просили и с бабушкой ругались!

– Ладно, проведи их ко мне…

– Заходите! – гостеприимно распахнул дверь Сережа. – Сейчас я вам тапочки найду… Только не долго с мамой разговаривайте, ладно? Ей нельзя долго. Устанет сильно, и приступ начнется. А бабушки дома нет… А я не умею укол ставить. Проходите вон туда, в мамину комнату…

Квартира оказалась двухкомнатная, но слишком ущемленно малометражная – из маленького коридорчика можно было попасть в одну комнату, а уже из нее – в другую. А может, просто в одной комнате когда-то перегородка была поставлена… Слишком уж крохотными были эти комнатушки, не разбежишься. Да и обстановка в них была… Казалось, что это и не квартира даже, а декорация из кинофильма пятидесятых годов. Один гобелен с оленями над кроватью чего стоил, и скатерть бархатная на столе, вытертая почти до основания. Таня с Олей переглянулись в недоумении: надо же, как еще люди живут…

– Мама там, в дальней комнате… – указал рукой Сережа. – Ей там лучше одной. А здесь мы с бабушкой… Вот мой стол, где я уроки обычно делаю, а на кровати бабушка спит… А я на раскладушке сплю. Между столом и кроватью еще места немного остается, видите? Как раз можно раскладушку поставить.

Таня с Олей стояли, кивали послушно. Будто и правда с какой комиссией сюда пришли – проверять жилищные условия. Старались не подать виду, до какой степени удивлены этими самыми условиями.

– Кто там? Проходите сюда… – услышали прежний слабый голос из другой комнаты и пошли на него, как сомнамбулы.

И застыли в дверях, разглядывая хозяйку этого голоса.

Зрелище было очень жалкое, если мягко сказать. Лицо на фоне белой подушки казалось неживым, а будто на ней нарисованным неумелой рукой. Белая косынка туго обтягивала лоб, доходила до бровей, тем самым подчеркивая темные полукружья под глазами. Да и самих глаз почти не было видно – казалось, они утонули в этой страшной черноте. Высокие скулы женщины были обтянуты тонкой, как папиросная бумага, кожей, сухие губы застыли открытыми, словно она жадно пыталась вобрать в себя как можно больше воздуха.

Надо было что-то говорить, как-то объяснять свое неожиданное появление, но Таня с Олей молчали, неотрывно глядя в это лицо на подушке. Женщина заговорила первой, неожиданно растянув губы в улыбке:

– Ой, а я вас узнала… Вы ведь Оля, правильно? Мишина жена?

– Да… Я жена… – пролепетала Оля, тоже слегка улыбнувшись. – А вы…

– А меня Тамарой зовут. Я… Я знакомая вашего мужа, будем так считать. То есть бывшая знакомая. Да вы проходите, садитесь поближе, я вам все объясню… И не бойтесь меня, не бойтесь. Я ведь не всегда такая была, просто сейчас болею… А я давно хотела с вами поговорить, да никак не получалось. Последние два года из больниц не вылезаю, все лечусь, лечусь… Рак у меня в самой последней стадии. Теперь уж все, не лечусь больше. Домой меня выписали. Умирать буду. А кто это с вами, знакомая ваша, да? – указала Тамара сухой ладонью на Таню.

– Да… Это моя подруга. Ее Таней зовут…

– Подруга – это хорошо. У меня вот давно уже подруг нет. Как заболела, сразу все подевались куда-то. Не сразу, конечно… Дружба, она ведь только на празднике хороша, а если в горе…

– Ну зачем вы так? – тихо спросила Таня, потянув Олю ближе к кровати. – Куда нам можно сесть, подскажите? Здесь только один стул…

– А Сереженька сейчас табурет с кухни принесет! – поискала глазами сына Тамара. – Давай, Сереженька, принеси! А потом иди на кухню, не надо тебе слушать, о чем взрослые говорить станут. Иди, там еще пряники остались, наверное. Чайку себе сделай. Посиди, подожди, скоро бабушка из магазина придет.

Сережа сходил на кухню, принес табурет и послушно ушел, слегка понурив голову. Тамара проводила его глазами, улыбнулась ласково:

– Кровинка моя… Даже подумать страшно, что с ним будет, когда я уйду… А это уже скоро, наверное… Врачи не сказали, сколько, но я знаю, что скоро.

– Ну зачем же вы так? Не надо отчаиваться! Бороться надо! – вдруг сердито заговорила Таня, сцепив пальцы перед собой. – Сейчас медицина вперед ушла, некоторые клиники просто чудеса творят с онкобольными! И даже в последней стадии! В Израиле, например… Хотите, я вам телефон клиники дам? Или адрес электронный…

– Да какой такой Израиль, о чем вы, милая… – снисходительно улыбнулась Тамара, обнажив бледные, почти белые десны. – Это ж уйму денег на ваш Израиль нужно, а где я их возьму? Мы с мамой всегда скромно жили, от зарплаты до зарплаты, никаких накоплений не делали. А потом, когда Сережа родился, и вовсе каждую копейку считали. Правда, Миша нам хорошо помогал… Да я сейчас вам все расскажу… Все как было…

Тамара осторожно взглянула на Олю, закрыла глаза и будто подобралась вся, готовясь к рассказу. И начала тихо:

– Да, Оля, я вас узнала… Я ведь специально ходила на вас посмотреть, когда Миша женился. Такая вы счастливая были на свадьбе, и платье красивое, и сама вы красавица… И Миша был счастлив. Господи, как он на вас смотрел! Я так радовалась за него, правда…

Тамара снова глянула на Олю и даже приподняла слегка голову на подушке, проговорила уже более настойчиво:

– Нет, я и в самом деле радовалась! Поверьте мне, Оля! И к Мише я никогда никаких претензий не имела и всегда ему благодарна была! За сына моего, за Сереженьку! Благодарна, что он мне не отказал… Я ведь сама его просила… А он добрый, он не отказал…

Будто задохнувшись от этой настойчивости, она обессиленно замолчала, но ненадолго. Заговорила снова, уже более спокойно, даже с некоторой иронией в голосе, звучавшей, впрочем, довольно грустно:

– Я ведь с детства гадким утенком была, знаете ли… И в красавицу-лебедя так и не выросла, как в сказках бывает обещано. И в юности была неказистая, никто на меня не смотрел… Маленькая, кургузенькая, волосенки на голове жиденькие, и лицо совсем некрасивое. Мама мне так и говорила – ничего, мол, одна проживешь и со своего лица воды напьешься, если умеючи. Просто мечтать ни о чем не надо, вот и все. Так легче, когда не мечтаешь. Живешь себе и живешь. Но я все равно мечтала, знаете ли… Нет, не о счастливой замужней жизни, хотя бы о ребеночке! Только не знала, кого бы попросить… Ужасно боялась, что на смех поднимут, еще и камнями вслед закидают – ишь, мол, чего захотела, уродина! А Мишенька… Он такой добрый был… Он к нам на комбинат работать пришел после института и как-то сразу от всех отличался. Умный парень, воспитанный, но вовсе не тихоня, а… Сильный такой, отчаянный. Да вы и сами знаете, какой он, чего я тут вам описываю! В общем, влюбилась я, голову потеряла. Взяла и подкатила в один прекрасный момент к нему с просьбой… Мол, ребеночка от тебя хочу. Только ребеночка. Если получится, уволюсь потом с комбината, ты меня больше и не увидишь. И не найдешь даже. И дальше будешь жить и не казниться знанием, что где-то дитя растет безотцовщиной. Очень тебя прошу, уважь бедную женщину, сделай счастливой! Ну что тебе стоит, ведь ничего…

Тамара замолчала, улыбнулась мягко, будто воспоминания о былом приносили ей тихую радость. Но тут же спохватилась, заговорила быстро и виновато:

– Да вы не подумайте ничего плохого про Мишу, Оля! Тогда он с вами еще и знаком не был, это уж потом вы в его жизни появились! Когда… Когда у меня получилось все, когда я уж знала, что ребеночек будет… И с комбината уволилась, как Мише и обещала. И на вас ходила глядеть, когда свадьба была… Стояла около загса, лицо прятала, чтобы Миша меня не узнал. А через полгода после вашей свадьбы уже и Сереженька родился. Да так бы все и было, как я Мише обещала, если б не моя мама… Миша бы и не знал ничего о Сереже… Мама ведь настояла, чтобы я все ей рассказала. А я всегда была послушной дочерью, что ж… Я ж не знала, что моя мама будет потом Мишу искать, честное слово, не знала! Что она на комбинат пойдет, в отдел кадров, что адрес его узнает… И заявится по этому адресу – прямо к вам домой…

– Да, понятно… – тихо проговорила Оля, коротко глянув на Таню. – Понятно, откуда моя мама все знает…

– Правильно, все так и было… Моя мама пришла в тот момент, когда ни вас, ни Миши дома не было. И поговорила с вашей мамой, Оля… Уж не знаю, о чем они договорились, но Миша через неделю пришел… Поглядел на Сережу, на руках его подержал. А я ему опять повторяю: не надо, мол, что ты! Мне ничего от тебя не надо, не хочу в твоем семейном счастье помехой быть! Посмотрел один раз на сына, и ладно, и уходи, не приходи больше! И не обещай мне ничего, не надо, и помощи никакой не сули! В общем, гнала его, как могла… Да, видать, плохо гнала, все равно он приходить начал. Не ко мне приходить, к сыну… И деньгами помогал, конечно. Денег-то много надо было, Сереженька болезненным рос. То в санаторий его надо отправить, то лекарства дорогие купить… Да и то сказать – не мог Миша по-другому поступать. Он ведь такой… Порядочный слишком. А в последние годы больше не приходил… И не помогал…

– Да, не приходил… – эхом откликнулась Оля, вытирая слезы со щек. – Он просто не мог к вам прийти, Тамара. Он… Он…

– Да я знаю, что вы. Я все знаю, Оленька. Знаю, что Миша сейчас в колонии, знаю, что вы тоже одна с детьми… И я бы никогда о себе знать не дала, поверьте… А кстати, откуда вы обо мне узнали, Оленька?

– Мне моя мама сказала…

– А, ну да. Как же я сразу не догадалась. Столько лет ваша мама молчала, покой ваш берегла… Зачем же сейчас-то сказала?

– Не знаю… Так получилось, Тамара. Да это теперь и не важно, в общем…

– Да, неважно. Все равно я скоро умру. А что с моим Сереженькой теперь будет – один бог знает. И с деньгами у нас туго совсем… Какие были, все на лекарства ушли. У мамы пенсия небольшая, и моя пенсия по инвалидности – без слез не сосчитаешь. Только и хватает, что едва концы с концами свести. Так и ломаем с мамой голову – где бы денег взять, чтобы хоть Сереженьку в школу собрать! Скоро ведь первое сентября, а он изо всех одежек вырос…

Таня слегка дернула Олю за рукав, будто спрашивала у нее разрешения – можно ли этот грустный монолог как-то прервать? Ведь сил больше нет, мол, все это слушать! Не дождавшись Олиной реакции, проговорила решительно:

– Тамара, а давайте, мы вам поможем, а? Хотя бы одежду для Сережи купим и в школу его соберем? Вы разрешите нам это сделать, Тамара?

– Да, да… – будто очнулась Оля, глянув на подругу с благодарностью. – Давайте, мы это сделаем… Прямо сейчас и сделаем! А чего тянуть? Первое сентября уже скоро, мы сегодня же все и купим!

Тамара ничего не смогла им ответить, всхлипнула тяжело, отвернулась к стене. Оля протянула руку, огладила ее бледную худую ладонь:

– Ну что вы, не надо плакать… Просто разрешите нам помочь…

Тамара тут же повернула к ней лицо, заговорила горячо, задыхаясь:

– Спасибо! Спасибо вам, Оля! И простите меня за все, ради бога, умоляю! Простите, что я воспользовалась когда-то Мишиной добротой… Он ни в чем не виноват перед вами, это все я… Вы верьте ему, верьте…

– Да я поняла, Тамара, я все поняла! И Мишу я не обвиняю, что вы!

– Вы правду сейчас говорите?

– Да, Тамара. Чистую правду. Мне не за что осуждать Мишу. Я же знаю своего мужа, что вы… Он не мог поступить по-другому.

– Ой, как хорошо, Оленька… У меня прямо гора с плеч. Я уж думала, так и уйду с этим грехом на душе…

– Нет никакого греха, Тамара. И успокойтесь, пожалуйста, не надо больше плакать. Вы отдохните пока, а мы возьмем Сережу и пойдем…

– Да, идите, пока моя мама из магазина не пришла. Еще неизвестно, как она на вас прореагирует… Нервы совсем сдают, сами понимаете… Она старый человек, везде врагов видит. Идите, спасибо вам за участие! А мне и впрямь надо поспать, сил совсем не осталось…

Таня с Олей встали, молча вышли из комнаты. Сережу они нашли на кухне. Сидел на подоконнике, смотрел, как пацаны во дворе гоняют в футбол. Повернулся к ним, спросил вежливо:

– Вы чаю с пряниками не хотите?

– Нет, Сереженька, не хотим. А ты почему не идешь в футбол играть с мальчишками? – спросила Таня, подходя к нему и выглядывая в окно.

– Мне в футбол нельзя, у меня ноги слабые. Когда вырасту, тогда и можно будет, так мне папа говорил, вот! – хвастливо проговорил Сережа, делая акцент на слове «папа».

Оля от этого нечаянного акцента вздрогнула, слегка изменилась в лице. А Сережа продолжил почти с вызовом:

– Да, у меня есть папа, вы не думайте! У всех есть, и у меня есть! Просто… Просто он сейчас не может ко мне приходить… Раньше приходил, а теперь пока не может. Мы и в зоопарк с ним ходили, и на футбол… А сейчас я никуда не хожу, потому что мама болеет. А у бабушки ноги болят, она только в магазин может ходить, да и то очень медленно, с палочкой. А вы зачем к маме приходили, тетеньки, а? И почему мама плакала, когда вы с ней разговаривали? Вы зачем ее обижали, как вам не стыдно?

– Да мы не обижали ее, Сереж… Мы просто поговорить с ней хотели… А еще насчет тебя хотели договориться, чтобы мама тебя с нами в торговый центр отпустила!

– В торговый центр? Это зачем? – радостно оживился мальчишка.

– Ну как зачем… Скоро же первое сентября, надо в школу готовиться! Купим тебе новую одежду, ботинки, ранец… Что там еще надо, не знаю… Да сам подскажешь, что надо!

– Так тетради надо, дневник, пенал… Ручки, карандаши всякие… Ой, да много чего надо! Бабушка хотела все купить, но у нее пенсия только пятого числа… К первому сентября никак не успевает! У соседей хотела денег занять, да никто не дал. Нету ни у кого лишних денег. Бабушка говорит, что в нашем доме только одни бездельники да пьяницы живут, у кого занимать-то? А у вас деньги есть, да, тетеньки?

– Да. У нас деньги есть. Мы не бездельники и не пьяницы. А если так, то чего мы тогда ждем, Сереженька? Давай, поехали! Где тут ближайший торговый центр, знаешь?

– Так это на автобусе через две остановки… Я знаю, я покажу… Там еще парк с аттракционами рядом есть…

– И в парк зайдем, Сереженька! И в кафе тоже! Ты мороженое любишь, наверное?

– Ой, да я лучше пирожное… Знаете, такое высокое, с большим толстым кремом… И с газировкой… Я очень газировку люблю, обожаю просто! Я сейчас, я только рубашку переодену, ладно? Я быстро…

Сережа убежал в комнату, а они пошли в прихожую, на ходу переговариваясь:

– У тебе деньги есть с собой, Тань?

– Да, есть сколько-то на карточке. Но если не хватит, я в банк заскочу, со счета сниму.

– У меня тоже немного есть… Я думаю, хватит, если вместе с твоими. В общем, гуляем мальчишку по полной программе, вместе с высоким пирожным и газировкой, ага, Тань?

– Да, Оль, гуляем. А вот и наш Сережа готов к выходу… Молодец, что чистую рубашечку надел!

– А как вас зовут, тетеньки? – спросил Сережа, моргнув глазами. – И вы кто вообще? Вы ж так и не сказали…

– Меня зовут тетя Таня! – живо представилась Таня. – А это у нас тетя Оля! А кто мы такие… Да разве это так важно, Сереж? Мы просто тетя Таня и тетя Оля…

– Ладно. Не хотите говорить, так не говорите. Пойдемте, я готов.

– Вот и отлично… Еще бы в парикмахерскую тебя не мешало отвести. Вон челка в глаза лезет… – задумчиво проговорила Таня, потрепав мальчишку по белобрысому затылку.

– Ой, я не люблю стричься! Совсем не люблю! Давайте это в другой раз, ладно? Ведь вы еще к нам придете, правда?

Таня глянула на Олю озадаченно, не зная, что ответить Сереже. Придут ли они еще раз? Непонятно пока… И Оля ничего не ответила, только улыбнулась и обняла Сережу за худенькие плечики. И задумалась о чем-то, нахмурив брови.

– А куда мы сначала пойдем, в торговый центр или в парк с аттракционами? – деловито поинтересовался Сережа и тут же предложил, не дожидаясь ответа: – Давайте сначала в парк. Там тир есть, а я так давно в тире не был! Я очень хорошо стреляю, между прочим! Меня папа научил…

При слове «папа» Оля опять будто вздрогнула, а Таня произнесла решительно:

– Нет уж, друг ситный! Сначала дело, а потом уж удовольствия! Ты разве не знаешь такую поговорку: сделал дело, гуляй смело?

– Значит, сначала в торговый центр, да? – разочарованно уточнил Сережа.

– Да мы ж быстро… Купим все, что надо для школы, а потом развлекаться пойдем… И в тир обязательно заглянем… Я тебе обещаю!

С покупками они разобрались и впрямь быстро. Народу в школьных отделах было немного: по всей видимости, уже все успели завершить покупки к первому сентября. Кто ж оставляет такое важное дело напоследок? Только те, кто по недоразумению не успел… Или те, кто совсем уж не смог по разным тяжким причинам.

– А теперь в парк, как договаривались! – то ли потребовал, то ли попросил Сережа. – И лучше сразу в тир… Вот вы посмотрите, как я стреляю! Сами увидите, что я не обманываю!

Пока Сережа стрелял, они стояли в сторонке, переговаривались тихо. Вдруг Оля вздохнула и, глянув на Сережу, произнесла на слезном выдохе:

– Господи, Тань… Да ты посмотри только, как он на Мишу похож… Если сравнить с Мишиной детской фотографией – просто один в один…

– Ну давай, расплачься еще, ага! – тихо урезонила ее Таня. – Держи себя в руках, чего раскиселилась!

– Но этого же его сын, Тань… Ну почему, почему мама мне ничего не сказала?

– Да она ж берегла тебя, дурочка! И Миша тебя берег… Как там умные люди говорят? Многие знания несут в себе многие печали?

– Да какие печали, Тань? Ведь все равно мама сказала… Сейчас вот сказала…

– Она тебе про любовницу сказала, а не про ребенка. Это во‐первых. А во‐вторых, она ведь в запале это сделала. Теперь страшно жалеет, наверное.

– Да я ей сразу про любовницу не поверила, Тань! Вот не поверила, и все! Я же знала, что этого просто не может быть… Не было у Миши никакой любовницы, просто быть не могло… А мальчишку мне ужасно жалко, правда. Очень хороший мальчишка. Тем более он не просто мальчишка, он Мишин сын… Слушай, Тань! А если Тамара и впрямь умрет… Она сама говорила, что врачи ей полгода дали… Ведь тогда Сережу точно в детдом заберут, а?

– Да почему сразу в детдом? – махнула рукой Таня. – У него, между прочим, родная бабушка есть!

– Но ведь той бабушке явно больше шестидесяти… И Сережа говорил, что она болеет, из дома только в магазин выходит. Ей же не разрешат на Сережу опеку оформить!

– Ну, тут уж мы с тобой ничем не поможем, Оль… – печально развела руки в стороны Таня. – Так уж судьба распоряжается, ничего не поделаешь.

– Ты думаешь? – задумчиво спросила Оля, глядя внимательно на Сережу. – Ты правда так думаешь, Тань?

Сережа будто почувствовал, что они говорят о нем, обернулся, улыбнулся им радостно. Глаза его горели счастливым возбуждением, рука ловко держала винтовку. И еще он победно вскинул вдруг подбородок – видите, как я стреляю, мол?

Они послушно закивали, заулыбались – видим, видим, ты молодец… Таня через улыбку произнесла довольно осторожно:

– Ты чего, Оль? Ты усыновлять мальчика собралась, что ли?

– Не знаю… Я теперь и сама ничего не знаю, Тань… – вздохнула в ответ Оля.

– Да ты сто раз подумай, прежде чем что-то такое решать! У тебя же своих двое, их тоже как-то растить надо! Да и Валентина Борисовна тебе этого никогда не позволит, ты что…

– При чем здесь мама, Тань? Это уж мне решать…

– Ну, не знаю! Ты просто сейчас под впечатлением находишься, жалость над здравым смыслом преобладает! А так нельзя, Оль. В таком состоянии решений не принимают, пойми.

– Да не принимаю я никаких решений, Тань! Я просто думаю, рассуждаю вслух…

– Да? А я думала, ты со мной советуешься… – немного обиженно произнесла Таня и ойкнула вдруг испуганно, глянув на часы: – Оль, я же на встречу опаздываю, я ж Диме обещала! Отвезешь Сережу домой без меня, ладно?

– Отвезу, конечно. Поезжай. А мы еще тут побудем немного, пусть мальчишка наиграется. Да, я еще Наташке сейчас позвоню…

– Ну все, я тогда убегаю! Наташке привет от меня передавай! Скажи, что мы завтра к ней приедем!

Таня ушла, а Оля посидела еще немного, потом достала телефон, кликнула Наташин номер. Услышав голос подруги, спросила с тревогой:

– Ты что, плачешь, Наташ? Что случилось?

– Да ничего не случилось, Оль… Просто у меня теперь голос такой, наверное. Все звонят и сразу спрашивают, почему плачешь…

– Хочешь, мы завра с Олей приедем к тебе, Наташ?

– Нет, не надо… Потом как-нибудь, ладно? Завтра Денис хотел приехать. Сказал, поговорить надо.

– Одумался, что ли?

– Нет… Наоборот, Оль… Ладно, не буду ничего говорить, а то и впрямь расплачусь… Пока, Оль, не могу больше разговаривать, прости…

Оля бросила телефон в сумку, задумалась. Что ж они все такие невезучие-то, господи? Почему их судьба все испытывает, испытывает, никак эти пытки не кончатся? Хорошо хоть Тане наконец повезло – выкарабкалась из страшной болезни. Интересно, чего от нее бывшему мужу надо? Опять Таню новое испытание ждет, какая-то каверза? И конца-краю этому нет?

А Наташку она зря послушала, да. Не надо было разрешения спрашивать, просто поехать, да и все! И наплевать на этого Дениса, невелика птица! Поговорить ему надо, видите ли…

⁂

– …Ну что, как дела, горемычная? Как с мамкой справляешься, рассказывай?

Наташа подняла голову от цинковой ванны, убрала мокрой ладонью прилипшую ко лбу прядь, улыбнулась:

– Здравствуйте, тетя Настя! Ничего, справляюсь потихоньку. Вот стирки накопилось много…

– Да я уж вижу, что много. Вон руки все истерла, жалко ведь руки-то!

– А что делать, теть Насть? Стиральную машину все равно никак не установишь, водопровода же нет.

– Вот-вот! Сколько раз я говорила твоей матери – проведи в дом водопровод! А она все одно повторяла – скоро помру, скоро помру… Вот и получилось теперь не по-людски: и сама не померла, и тебе всю молодую жизнь испоганила.

– Да ничего она мне не испоганила, что вы такое говорите, теть Насть…

– А то я говорю, что своими глазами вижу! Глаза-то у тебя на мокром месте, а? Не спрячешь глаза-то? Ревела, поди, только что? Признавайся?

– Ну да… Поплакала маленько. Мне подруга позвонила, хотела в гости приехать, а я ей сказала – не надо…

– А чего не надо? Приехала бы подруга, помогла тебе!

– Нет, теть Насть, я сама. Зачем я буду… Это теперь моя жизнь, и я сама ее жить должна. Если бросила маму, уехала, так мне и надо теперь… Долги отдавать надо…

– Значит, казнишь себя все-таки? А зачем уехала тогда?

– Так я влюбилась очень сильно… Влюбилась и счастлива была до невозможности, жила в своем счастье бездумно. А мама тут одна с трудностями справлялась. Совсем одна, больная…

– Да ладно, не наговаривай на себя! Я ж ей помогала, а ты за это мне деньги платила! Не виновата ты ни в чем, брось казниться! Ишь, чего удумала, вериги на себя решила надеть… Хотя ты молодец, конечно, чего уж там. Не каждая дочь так сможет… Чтобы все бросить да примчаться за парализованной матерью ухаживать. Я вот сильно сомневаюсь, что моя Ирка ко мне из города бросится, случись что со мной… Спрашиваю ее – как, мол, со мной поступишь, когда немощной стану? В дом престарелых я не хочу, ты лучше сразу меня убей…

– И что Ирка вам на это ответила? – заинтересованно спросила Наташа.

– Да ничего хорошего не ответила, заржала как лошадь, вот и все. Просмеялась, а потом говорит – ладно, мам, как скажешь… Сразу тебя и убью, и дело с концом…

– Ну, это она так пошутила, теть Насть… Я же вашу Ирку прекрасно знаю, она очень ответственная.

– Ну да… Это ты у нас ответственная, а у Ирки той ответственности – с гулькин нос. Так что насчет водопровода-то, ведь решать надо, Наташ? Долго ведь так не протянешь, если вручную стирать да воду из колодца таскать. А зимой как? Ты подумала? Я б договорилась с кем надо, да деньги нужны, сама понимаешь. И немало. Есть у тебя деньги-то, а?

– Нет, тетя Настя. Нет у меня денег.

– Как это – нет денег? Ты ж вроде за обеспеченного замуж вышла? Неуж он денег тебе не давал?

– Почему же не давал? Давал… Но я же их тратила…

– А не догадалась для себя типнуть помаленечку? Там типнула, тут… Глядишь, и прикопился бы капиталец… Все девки так делают, которые за богатых замуж выходят!

– Не знаю. Может, и все. А мне как-то такое в голову не приходило.

– Ну да, ну да… Счастье, оно ведь глаза застит, о плохом не дает думать. А плохое-то вот оно, уж за углом поджидает… Э, ты чего это, Наташка, опять плакать собралась, что ли?

– Нет, тетя Настя, нет… Просто мыло мне в глаз попало…

– Ага, мыло! Что я, не вижу? А скажи-ка мне лучше… Муж-то твой хоть приезжает к тебе иногда? Может, у него попросить денег на водопровод, неуж не даст, для того чтобы жене жизнь облегчить?

– Он… Он давно здесь не был, теть Насть. Некогда ему, работы очень много.

– Да ладно, работы много… Так и скажи, что ни разу и не был.

– Почему же? Он завтра обещал приехать, например… Я сегодня хочу баню истопить, надо бы маму помыть. Только не знаю, как мне в баню ее перетащить, одной не справиться. Может, попросите своего внука, чтобы он мне помог?

– Да попрошу своего Ваньку, отчего ж не попросить… Только ведь он с тебя бутылку стребует за труды, стервец.

– Я дам ему денег, дам… Но только чтобы он в баню маму отнес, а потом обратно… Она сейчас не очень тяжелая, похудела сильно.

– Ладно, договорились. Скажу я ему. А маму надо помыть, это правильно, что ж. Иначе твой муженек зайдет завтра в дом и нос воротить станет. Он ведь городской да балованный, наши запахи ему хуже армагеддона, как мой внук Ванька говорит. Хотя хрен его знает, кто такой этот армагеддон… Сразу и не выговоришь… Может, это одеколон какой неприятный, а?

– Нет, теть Насть. Это сражение сил добра и зла перед концом света так называется.

– Ишь ты… Значит, у тебя теперь свой армагеддон в жизни случился, так надо понимать?

– Ну да… Вы правы, есть в этом что-то… – грустно усмехнулась Наташа, выкручивая в руках мамину ночную сорочку.

– Ладно, пойду я… Не буду тебя отвлекать. Значит, я пришлю к тебе Ваньку часам к шести? Успеешь баню-то истопить?

– Успею, теть Насть, успею…

Хорошо сказать – успею. Если не считать, что надо еще к реке спуститься с тазом настиранного белья, прополоскать в проточной воде. Потом обед надо приготовить, потом маму переодеть и накормить… И на минуту задуматься некогда.

Хотя белье и потом прополоскать можно, уже ближе к ночи. Сейчас лучше обедом заняться. Тем более мама уже долго в доме одна… Надо же около нее посидеть, поговорить о чем-нибудь. Если она не спит, конечно…

Сполоснув руки, Наташа быстро вытерла их о фартук, вошла в дом.

Мама не спала, глядела на нее довольно странно, будто не узнавала. В последнее время у нее часто стал появляться такой взгляд, и приходилось заставлять себя улыбаться, и нести какую-нибудь веселую околесицу, доказывать всеми способами – это я, мол, чего ты! Твоя дочь Наташка! И мама приходила в себя и тоже улыбалась ей в ответ, чуть дрогнув губами. Только глаза все равно оставались настороженными, будто она из другого измерения на нее смотрела. Так страшно становилось в этот момент…

– Ну как ты, мам? А я белье постирала! Сейчас суп сварю, обедать будем! Или суп долго варить, а? Может, лучше кашу овсяную?

Подошла к постели, села на стул, протянула руку, заправила маме за ухо седую прядь. Жаль, что поговорить нельзя, не может мама пока говорить, речь так и не восстановилась. Значит, ей одной нужно все время говорить, чтобы мама ее слышала. И как можно бойчее говорить, стараться изо всех сил… И не дай бог расплакаться! Поплакать потом можно будет, уже ночью. Или когда белье к реке понесет…

– Вот пообедаем, а потом я баньку истоплю, мам! Намою тебя, напарю… Будешь спать спокойно всю ночь… После баньки очень хорошо спится, правда?

Ей показалось, что мама чуть улыбнулась, и в глазах мелькнул отсвет этой улыбки. Значит, мама сейчас здесь, вместе с ней… Интересно, что бы она ей сказала, если б могла говорить? Наверное, завела бы свою старую песню – не надо со мной возиться, мол… Поезжай в свою замужнюю жизнь и будь счастлива…

Да, она обязательно бы это сказала. И мало того – потребовала бы. Потому что добра хочет своему ребенку, только добра. И не объяснишь ей ничего про тот самый армагеддон, что у ребенка в жизни сейчас происходит… Что ребенок не хочет такого добра за счет собственного зла… Разве бросить мать в таком состоянии – это не зло? Или оставить ее в доме престарелых на чужих руках – не зло? И как потом жить после этого, если в тебе зло победит? Как быть счастливой? Ведь не получится больше…

Хотя оно и без того не получится, это ж ясно. Не будет она больше счастливой. Не будет стоять у стеклянной стены и смотреть бездумно на верхушки сосен дальнего леса. Не будет бежать от дома к воротам, чтобы встретить с работы любимого мужа, чтобы повиснуть у него на шее и вдохнуть привычный его запах. Ничего больше этого не будет…

На маленькой кухоньке зашуршали призывно часы с кукушкой, и вот уже она сама, птица-кликуша, высунулась из круглого окошка, прокуковала три раза.

Два, три… Господи, да как это – три?! А баню когда топить? Надо же успеть до шести, чтобы протопилась! К шести тети Настин внук придет! И кашу еще варить… Господи, да когда ж она все успеет? Еще и сидит, про армагеддон философствует, а время ни с чем не считается, бежит себе и бежит! Значит, и ей тоже надо бежать, поторапливаться…

Уже поздним вечером, сидя на крыльце, она с тоской глядела на тазик с бельем, которое надо идти полоскать в речке. Но как идти-то? Ведь сил нет никаких… А может, завра прополоскать? Встать утром пораньше – и на речку…

Но ведь завра утром Денис может приехать. Хотя это вряд ли. Он в выходной обычно долго спит, почти до обеда. Значит, на завтра можно белье отложить. А сейчас – спать… Господи, как спать хочется.

Думала, сразу уснет, а не получилось. Почему-то вспомнился давешний разговор с тетей Настей и ее законный вопрос – а зимой, мол, как будешь со всем управляться? Когда колодец замерзнет, когда белье в холодной воде не постираешь? Что, все время баню топить придется? А где столько дров взять? С дровами та еще проблема…

Так и проглядела в потолок полночи, пока не спохватилась – что ж это она делает? Что, в другое время этим грустным мыслям отдаться нельзя? Завра же Денис приезжает, а у нее от недосыпа будут страшные темные круги под глазами! Все, надо заснуть… Тем более завтра вставать рано, на речку идти с бельем…

Утро ворвалось в раскрытое окно привычными звуками и запахами. Особенно был навязчивым запах падалицы под яблоней – никак недоставало времени собрать с нее остатки яблок, и они гнили-пропадали напрочь, и каждое утро начиналось у нее с этой отчаянной мысли – надо бы сегодня собрать… Да и вообще, на огороде еще полно работы. Но когда до этой работы руки дойдут – неизвестно.

Тропинка к реке была скользкой от росы, и Наташа едва не упала прямо на таз с бельем, потому как несла его перед собой, не чуя от напряжения рук.

Мосток тоже был скользким, и надо было устроиться на него так, чтобы не плюхнуться в реку. Раньше, помнится, это занятие у нее ловчее получалось – белье в реке полоскать. А сейчас как-то плохо получаться стало. Разучилась, наверное. Казалось бы – вот недолга, чего там сложного? Протяни вниз руку с бельем и полощи себе в проточной воде… Да только как бы не так! Это ж надо, чтобы все тело в процессе ловко участвовало, а не только руки! Чтобы нужный поступательный импульс от бедер к плечам шел! Чтобы весело дело делалось, от души! А если веселья нет и на душе тошнехонько…

Но, как бы то ни было, а дело сделано. Теперь осталось подняться к дому, да не выронить тяжелую ношу из рук. Ночью дождь прошел: если постирушки упадут в мокрую грязную траву – считай, вся работа насмарку.

А солнце уж высоко… Наверное, мама проснулась, и надо бы ее переодеть да завтраком накормить, да в доме потом пол помыть, что ли…

Какой подъем в гору тяжелый – задохнулась! Но вот поднялась наконец… Теперь огородом пройти – и во двор…

А во дворе-то машина уже стоит. Денис приехал. А вот и он сам – сидит на крыльце, руки с колен свесил. Лицо такое задумчивое…

Или нет, вовсе оно не задумчивое. Скорее брезгливое. Поднял на нее глаза и, вместо того чтобы поздороваться, проговорил тоже брезгливо:

– Как же ты здесь живешь, Наташ? Ведь это ужас что такое… Я зашел в дом, думал, ты там… Я ни одной минуты в доме не смог просидеть… Решил тебя на улице подождать. Где ты ходишь? Я уж думал, вообще не придешь…

– Да куда ж я денусь, Денис? Во-первых, здравствуй…

– Да, конечно… Прости, забыл поздороваться. Да тут обо всем забудешь, если честно…

– Ну, не надо так преувеличивать, Денис. Тебя послушать, так можно сделать вывод, что все люди в городских удобствах живут, иначе не бывает. Они ведь по-всякому живут, Денис. И что-то я не помню, чтобы ты вот так брезгливо о моем доме отзывался, когда сватать сюда меня приходил…

– Ладно, прости. Давай не будем развивать эту тему.

– Давай не будем…

– Так я не понял, где ты была? Я вроде все кругом обошел…

– Я ходила белье на речку полоскать.

– На речку? А что, в доме его нельзя полоскать? Хотя да… В такой дом чем меньше заходишь, тем лучше…

– Да что ты такое ужасное в доме увидел? Мама моя тебя напугала, что ли?

– Да нет… Я не это хотел сказать… Я ж это… Я про общую картину говорю… Неуютно там очень, и запахи всякие…

– Что, неприятные запахи, да?

– Не то слово, Наташ…

– Ну, может, и запахи, да… Когда человек сильно болен и не может сам себя обиходить, эта беда с ним случается. И это еще хорошо, что сейчас умные люди для таких случаев придумали отличную вещь, памперсом называется. А раньше действительно беда была…

– Ой, Наташ! – недовольно поморщился Денис. – Вот не надо сейчас этого, а? Всех этих подробностей… Я не для того сюда приехал, чтобы…

– А зачем ты приехал, Денис? Чтобы свое брезгливое «фи» продемонстрировать? Так не надо мне этого, я без него обойдусь!

– Да ты не обижайся, Наташ, что ты… Я ж не к тому все это сказал… Я ж просто о тебе беспокоюсь: как ты живешь среди всего этого! Это же ужас просто…

– А у меня есть варианты, Денис?

– Есть! Конечно, есть! Я ведь уже пытался с тобой говорить про варианты, но ты меня почему-то не слышишь! Или не хочешь слышать! Ну почему, Наташ? Ну давай еще раз поговорим…

– Давай. Действительно, не зря же ты ехал в такую даль. Да еще утром вставал так рано. Ты ж по выходным обычно спишь до обеда, насколько я помню.

– Да какое там – спишь… Не могу я без тебя спать, Наташ. Мне так тебя не хватает, если б ты знала! Вечером еду домой с работы, и ехать не хочется… Что мне там делать, если тебя рядом нет? Ну согласись со мной, ведь всем в этой ситуации плохо… И мне без тебя плохо, и тебе тут плохо… В этом ужасе изо дня в день… Давай, Наташ, хватит вредничать и что-то самой себе доказывать! Давай возвращайся! Я за тобой приехал, Наташ!

– Хм… За мной, значит… А как ты это все себе представляешь, Денис? Я прямо сейчас маму брошу и с тобой поеду?

– Нет, что ты… Конечно, сию секунду ты ее одну не оставишь. Но ведь этот вопрос решаемый, очень быстро решаемый… Хочешь, я все эти хлопоты на себя возьму? Все организую? Завтра же приедут люди, увезут твою маму в хорошее место…

– И как я это ей скажу, про это хорошее место, по-твоему? Как объясню?

– Да кому? Кому и что ты станешь объяснять, не пойму? Она же овощем лежит, она же все равно ничего не понимает! И кому твой подвиг нужен тогда? Все равно ж его никто не оценит!

– Он мне нужен, Денис. Это же моя мама. Я люблю ее. Очень люблю. И я должна…

– Да ничего ты никому не должна! Ты только себе должна, понимаешь? То, что ты сама себе какие-то долги с обязанностями придумала – это ж идиотизм полнейший! Я больше слышать про это не могу, Наташ, честное слово!

– Ну так не слушай… Зачем приехал тогда, если слушать меня не можешь?

– Ну вот, опять та же песня… Мы так никогда с тобой ни о чем не договоримся, Наташ. А договариваться о чем-то все равно надо. Я ведь тоже живой человек, пойми!

– Ну что ж, давай будем договариваться, если так… Ты что вообще предлагаешь?

– Я? Я предлагаю тебе выбирать… Или мы дальше живем как раньше, или разводимся. Да, только так и никак иначе. А что делать? Ты же не оставляешь мне выбора!

– Ну что ж… Тогда давай разводиться, Денис. Ты тоже не оставляешь мне выбора.

– И ты… Ты так быстро это решение приняла, да? А я думал…

– Что ты думал? Что я испугаюсь? Заплачу?

– Ну… Хотя бы эмоцию какую-то недовольную проявишь… А ты… Так сразу…

– Но ведь ты тоже предложил мне развод сразу, не раздумывая!

– Да откуда ты знаешь, раздумывал я или нет? Может, я которую уже ночь не сплю… Все думаю, думаю… Ты ж никаких вариантов мне не оставляешь, Наташ, правда!

– И ты мне тоже, Денис. Ты не оставил мне никаких вариантов.

– Это значит – развод?

– Да, Денис. Развод.

Денис подскочил с крылечка, быстро пошел к машине. Постоял около нее, дергая ногой, как молодой конь. Потом зачем-то пнул старый кухонный табурет, который она давеча вынесла, чтобы поставить на него таз с водой для стирки. Табурет отлетел в сторону, но удар выдержал, не сломался. Наверное, это обстоятельство еще больше разозлило Дениса, и он развернулся, пошел на нее медленно, будто собирался ударить.

Но не ударит, она это знала. Он ведь добрый по природе, только с изнанки эгоист махровый. И любит ее так, как эгоист любит – мое и только мое, ничье больше, и делиться ни с кем не хочу и не буду…

А самое плохое то, что и она его тоже любит. Вот в чем дело. Даже такого любит, злого до ярости.

– Завтра же подаем заявление на развод, слышишь? Завтра же! Если ты так решила, то и ждать больше нечего, поняла?

– Я поняла, Денис. Только я не могу завтра, мне маму не с кем оставить. Тем более завтра воскресенье, загс все равно не работает. Давай я в понедельник в город приеду, хорошо? С тетей Настей, с соседкой, договорюсь и приеду. Я позвоню тебе в понедельник, первая электричка где-то в десять утра прибывает… Прямо с вокзала и позвоню. И договоримся, в котором часу в загсе встретиться. Хорошо?

Она и сама не понимала, отчего ее голос звучит так спокойно. Наверное, оттого, что некоторое облегчение почувствовала – все ж как-никак, а эта тяжкая ситуация разрешается. И можно больше себя не мучить выбором и сомнениями. Да, пусть будет так, что ж. Пусть это будет ее правда. А Денис со своей правдой останется, пусть… Когда что-то решишь, на душе всегда легче становится!

– Договорились! – отчаянно бросил ей в лицо Денис. – Жду тебя в понедельник, пойдем разводиться!

Развернулся, быстро пошел к машине. Так резко выехал со двора, что, казалось, в последний момент ворота напрочь снесет. Газанул с места, уехал…

Уехал, а она осталась. С тазом, наполненным мокрым бельем. С хлопотами, которым опять нет конца. С колодцем, из которого становится все труднее доставать воду. И со своей правдой, которую из этого бесприютного ряда тоже не выкинешь…

⁂

Дима встал из-за стола Тане навстречу, и она удивилась этому неожиданному проявлению галантности.

А впрочем, чему удивляться? Они ведь чужие друг другу люди. А Дима всегда был очень вежлив с чужими, старался показать себя с лучшей стороны. Говорил, что хорошее впечатление о себе всегда может пригодиться, мало ли для чего человек, на которого он произвел хорошее впечатление, может понадобиться.

Да, Дима такой… Никогда ничего не делает просто так. Даже удивительно, что он помог ей с деньгами на операцию, не раздумывая. Или все же кроется в этом поступке какая-то своя подоплека? Не зря же он ее на разговор вызвал… Вот сейчас все и выяснится!

– Привет… Замечательно выглядишь, просто глаз оторвать нельзя! – весело произнес Дима, подставляя ей стул. – Даже лучше, чем раньше! Вот что израильская животворящая медицина делает…

Ей шутка про «животворящую медицину» показалась несмешной, но сделала вид, что не заметила. Не вступать же сейчас в спор, что смешно, а что несмешно!

– Значит, ты теперь совсем здорова? – спросил довольно живенько, садясь напротив нее.

– Да. Здорова. Спасибо тебе, Дима. Ты мне очень помог. Если бы не ты… Неизвестно еще, когда бы я эти деньги добыла. Да и добыла ли вообще…

– Ладно, ладно, потом поговорим о проявлении благодарности… Ты есть хочешь? Я вот, например, ужасно голодный. Тебя ждал, ничего не заказывал.

– Нет, я не голодная, спасибо. Я мороженого только что до отвала наелась. И пирожного. И даже газировки напилась.

– Мороженого? Газировки? – поднял он брови вверх. – У тебя что, вкусы изменились? Вроде ты раньше не любила такие прелести…

– Да я и сейчас не очень люблю. Просто так получилось, за компанию… С одним мальчиком в парке аттракционов гуляла, вот и пришлось временно изменить вкусы.

– С мальчиком? С каким мальчиком, не понял?

– Да долго рассказывать, Дим… Да и ни к чему…

– Надеюсь, это не взрослый мальчик, а? Не лет этак тридцати?

– Нет, не взрослый. Просто маленький мальчик.

– Ну, ладно тогда. А то я уж подумал…

– Что ты подумал, Дим?

– Да так, ничего особенного… Подумал, что я вовремя тебя на этот разговор вызвал.

– Ну, так и говори уже, наконец…

– Скажу. Всему свое время, Тань. Слушай, а давай шампанского выпьем? Или вина?

– Да с чего ради? У нас разве повод есть?

– Есть! Конечно, есть! Давай за твое выздоровление выпьем! Можно сказать, за возвращение в полноценную жизнь! Я так рад за тебя, Тань, если б ты знала… И за себя тоже рад… Все-таки приятно осознавать, что приложил руку к твоему возвращению в жизнь…

– Да, Дим. Спасибо. Еще раз тебе спасибо огромное. Но шампанское я пить не буду, прости. Если хочешь, еще сто раз повторю свое «спасибо», но…

Он как-то странно взглянул на нее, будто пытался разглядеть с другого ракурса, и усмехнулся чему-то своему. Подошла официантка, и Таня расслабилась немного в ту паузу, когда Дима делал заказ. Очень тщательно делал. Он вообще был привередлив и всегда долго изучал меню. Наконец, официантка приняла заказ, и он снова стал разглядывать Таню пристально. Потом произнес чуть насмешливо:

– Ну? И чего ты замолчала, не понимаю? Давай, продолжай!

– А… Чего я должна продолжать, Дим?

– Ну как это – чего? Ты же собралась еще сто раз повторить свое «спасибо»! Вот и повторяй, я слушаю!

– Ты это серьезно говоришь, Дим?

– Нет. Шучу, конечно. Хотя… В каждой шутке есть всего доля шутки, остальное все вроде как всерьез. Да и вообще… Мне твое словесное «спасибо» без надобности, потому что ты меня можешь и по-другому отблагодарить.

– Да? И как же, интересно?

– Да очень просто, Танюш. Ты можешь вернуться ко мне, начнем все сначала. Неужели ты и сама не догадалась, к чему я клоню?

– Нет… Мне это даже в голову не пришло, если честно…

– Ну и зря!

– Ты… Ты опять так шутишь, Дим, да?

– Отнюдь! Хотя я терпеть не могу этого интеллигентского слова «отнюдь»… Потому что, как сказал какой-то киногерой, у каждого оппонента на это «отнюдь» всегда найдется свое «ибо»… Так что, вернешься ко мне, Тань, а?

– Но… Как же я к тебе вернусь, Дим… Ты ведь женат некоторым образом… Ты что, решил шведскую семью завести?

– Да, ты это верно сейчас сказала, что я женат. Некоторым образом. Именно так, иначе не скажешь. Не по-настоящему, а некоторым образом, да.

– Что, молодая жена ведет себя плохо?

– Да не то чтобы плохо… Нормально она себя ведет. Как и подобает себя вести глупой и меркантильной женщине, еще и помешанной на собственной внешности. Да у нее даже мечты такие, знаешь… До ужаса банальные. То волосы нарастить хочет, чтобы длиннее и гуще были, чем у всех, то грудь увеличить, то губы надуть… Если б ты знала, как мне все это надоело, Тань! Я ж все время тебя вспоминаю с большой тоской…

– Но ведь ты сам так решил, Дим… Ведь это ты бросил меня в самый трудный и ужасный момент. Ты сам себе другую жену выбирал, правда?

– Ну да. Я этого и не отрицаю. И даже оправдываться перед тобой не буду, что был не прав.

– Ну да… Ты был прав, конечно. Так и остался бы правым сам для себя, пока я умирала бы в полном одиночестве. Разве не так?

– Ну хорошо, ладно… Пусть я буду подлец, согласен с тобой. Но я всего лишь мужик, Тань! Я не герой! Я сермяжный тупоголовый самец, который хочет жить со здоровой женой! И все мы такие, Тань… Нет среди нас героев, поверь. Ну, может, есть какие-то исключения, я не спорю… Но даже те самые, которые составляют исключения, сами себе врут, вот в чем дело. Боятся переступить некоторую черту, боятся прослыть подлецами. А остальные – просто честные. Они не боятся. Они жить хотят. Нормально жить, вот и все.

– Да, Дим… Все хотят жить. И все надеются, что их никогда не предадут.

– Ну вот, опять про предательство! Я ж объясняю тебе, а ты не слышишь! И вообще… По-моему, я уже заслужил у тебя прощение, разве не так? Не словами, а поступками заслужил! Я же помог тебе…

– Да, помог. Спасибо тебе, Дим. Но… Это как-то неправильно: требовать компенсации за свою помощь. Да еще такой странной компенсации…

– Да отчего ж неправильно? Я ж тебе объясняю – я не герой! И я не щедрый и не добренький, далеко не персонаж бульварного романа, который раздает помощь всем попавшим в беду! Я обыкновенный расчетливый мужик, вот и все. Разве я стал бы вкладываться в человека, который мне больше не нужен, сама посуди?

– То есть… Не стал бы вкладываться в уже отработанный материал? Если есть возможность вернуть этот материал в жизнь, отчего бы в него не вложиться? Не пропадать же добру, правда? Я правильно тебя понимаю, Дим?

– А ты не ехидничай. Ты лучше подумай над тем, что я тебе предложил. Хорошо подумай. И постарайся увидеть то самое рациональное зерно, о котором я тебе толкую. Посмотри на меня другими глазами, не как на предателя, а как на честного человека, пусть я и выгляжу сейчас несколько циничным!

– Несколько? Надо же…

– Опять ехидничаешь? Зря, Тань, зря… Потому что надо уметь смотреть правде в глаза, а ехидничать над этой правдой легче всего, вот в чем дело. Это обыкновенная разумная инженерия жизни, Таня, только и всего. Каждый вкладывается в то, что ему больше всего нужно. А мне нужна ты. Очень нужна.

– А если бы… Если бы мне не сделали в Израиле спасительную операцию? Если бы она неудачно прошла, наконец? Если бы я на операционном столе умерла? Что тогда? Деньги на ветер, Дим, да?

– Вот опять ты! И зачем-то еще применяешь к себе сослагательное наклонение – если бы да кабы! А зачем, Тань? Ведь все прошло хорошо… Ты жива, ты здорова. И я этому очень рад. И я очень надеюсь, что в твоей хорошенькой головке все встанет на свои места и мы будем вместе… Ты мне очень нужна, Тань, поверь. Ну вспомни, как мы с тобой хорошо жили… Мы же были счастливы по-настоящему, неужели ты ничего не помнишь?

– Отчего же? Очень даже помню. Я любила тебя, Дим. Я тебя так любила, что никого, кроме тебя, не замечала вокруг. Да я же вся растворилась в тебе, Дим… А еще я помню, как мне было больно, когда ты меня бросил. Если бы не растворилась, если бы меньше любила, было бы не так больно, наверное. Во мне, знаешь, тогда все боли сошлись воедино… И боль расставания как такового, и боль предательства, и физическая боль болезни… Не дай бог никому такое на себе ощутить… Да я жить не хотела, Дим, понимаешь? Еще бы немного, и я сдалась…

– Ну вот опять!

– Да, опять!

– Ты хочешь, чтобы я на коленях просил у тебя прощения, да? Тебе нужны эти романтические прибабахи?

– Да ничего мне не нужно от тебя, Дим.

– А мне от тебя нужно! Нужно, Тань! И что мы с этим теперь будем делать?

– Ничего не будем делать. Разойдемся в разные стороны, и все. Деньги я тебе выплачу постепенно, не беспокойся.

– Да сколько раз можно объяснять: не нужны мне деньги! Я ж просто так о них заговорил, чтобы какие-то разумные доводы привести… Ты мне нужна, Тань, а не деньги.

– А твоя нынешняя жена уже не нужна? Ты так говоришь сейчас, будто ее вообще нет! Ты разве уже развелся?

– Нет еще. Но это вопрос времени. Да я могу прямо сегодня его решить, если на то пошло. То есть для себя я все уже давно решил… Ты мне больше подходишь, Тань. И все, не спрашивай больше про мою жену, ладно? Я быстро решу этот вопрос. Мне кажется, она даже не удивится… Расстроится, огорчится, но вовсе не удивится. Пожила за мой счет, какие-то свои телесные проблемы решила, и хватит. Тем более претендовать она ни на что и не может, мы с ней брачный договор подписали… Да с новым экстерьером она быстро мне замену найдет! Так что…

– А со мной ты тоже будешь брачный договор подписывать, да?

– Нет. С тобой не буду.

– Это почему же?

– Так я с тобой и в первый раз брачный договор не подписывал… У тебя ж на лбу словосочетание «гордая порядочность» большими красными буквами написано, что ты! Нет, Тань… Я тебя любить буду. Ценить буду. Беречь буду.

– Ну да, конечно… Зря, что ли, вкладывался, ага?

– Ну зачем ты так, Тань…

– А затем, Дим. Затем, что ты и сам себя не слышишь, похоже. Не слышишь, как все это ужасно цинично звучит. И вообще… Я уже решила. Я отдам тебе все деньги, которые ты мне дал на операцию. Обязательно отдам, даже если ты будешь сопротивляться. Не сейчас, конечно, но позже. Заработаю и отдам.

– А я тебе еще раз повторяю, что деньги здесь ни при чем! Я хочу, чтобы ты правду в моих словах увидела, чтобы согласилась – я прав, тысячу раз прав! Увидела, что я честный человек, только и всего. Иногда здоровый цинизм честного человека гораздо ценнее чувственных кружавчиков какого-нибудь романтического лгуна… Который думает одно, а говорит другое. Который опутает ложными обещаниями, а сам – в кусты. То есть все равно поступает цинично, даже еще хуже. Разве не так, Тань, скажи?

– Не знаю, Дима… Прости, но я что-то устала уже от всего этого разговора. Правда устала.

– Что ж, ладно… Давай тогда так договоримся, Тань… Я сейчас уйду, а ты подумаешь над моим предложением, взвесишь все «за» и «против». Подумаешь, сможешь ли свою обиду забыть и начать все сначала. Я буду ждать твоего ответа, Тань.

– Но я же ответила тебе, Дим…

– Будем считать, что ничего не ответила. По крайней мере, я твоего ответа не услышал. Думай, Тань, думай, я жду… А сейчас мне пора, и без того уже везде опоздал… Где эта официантка гуляет, интересно? Пойду сам ее найду, рассчитаюсь…

Дима ушел так быстро, что она опомниться не успела. Видела, как он стоит с официанткой у стойки бара, как торопит ее с выпиской счета. И как потом стремительно идет к выходу, на ходу засовывая кошелек в карман пиджака. Ушел, даже не попрощался…

Официантка подошла к столику, собрала посуду на поднос. Спросила равнодушно:

– Вы что-нибудь заказывать будете?

– Да. Принесите мне кофе, пожалуйста. Американо. Большую чашку. Я посижу еще немного, вы не возражаете?

– Да ничуть… – улыбнулась ей официантка и не удержалась, посочувствовала:

– Что, не помирились, да? Мужчина такой нервный был, когда рассчитывался…

– Нет. Не помирились.

– От ворот поворот дали?

– Ну да… Так получилось.

– А так ему и надо, и правильно! Пусть о себе много не думает! А то мужики такие наглые нынче стали, совсем охамели уже! Женщин вообще за людей не считают!

– Да, вы правы, наверное…

– А хотите, я вам пирожное к кофе принесу? Фирменное? С живыми ягодами?

– Что ж, давайте свое фирменное. Отчего же нет?

Официантка ушла, а Таня откинулась на спинку стула, прикрыла глаза в изнеможении. Как же она устала от этого тяжелого разговора!

А деньги и впрямь потом надо будет Диме отдать… И вообще, пора уже работу себе подыскивать, наверстывать упущенные возможности. Хотя… Она же с предложением Давида еще ничего не решила, какая может быть работа? Если она к нему уедет… Если примет его предложение…

Давид словно услышал ее мысли, тут же и позвонил. Поздоровался, спросил заботливо:

– Как ты себя чувствуешь, Танечка? Надеюсь, все хорошо?

– Да, Давид, все хорошо… Чувствую себя отлично. Вот, в кафе сижу, собираюсь кофе пить и пирожное есть. Не жизнь, а сплошное удовольствие!

– Я рад, Танечка… И я уже очень скучаю. Скажи, когда тебя ждать? Я маме своей про тебя рассказал, она очень хочет с тобой познакомиться. И все мои родственники тоже. Когда ты сумеешь все свои дела завершить и приехать?

– Не знаю, Давид… Я ведь дома только два дня. Не знаю…

– Да, я понимаю, что рано тебя об этом спрашиваю. Что не надо тебя торопить с ответом. Просто я скучаю и думаю о тебе все время. Ты мне позвони сразу, как решишь, ладно?

– Да, я позвоню… Я обязательно позвоню, Давид. Обещаю.

– И еще вот что, Танечка… Ты не волнуйся, пожалуйста, относительно переезда. Там много всяких формальностей, но все это я возьму на себя. У меня есть знакомые в министерстве абсорбции, да и в других ведомствах тоже… Все будет хорошо, Танечка. Я уже заранее везде договорился, так что…

– Давид, ну что ты… Ты же сам сказал, что не будешь меня торопить!

– А я и не тороплю… Я просто хочу, чтобы ты не волновалась лишний раз, не думала о трудностях переезда. Я очень жду тебя, Танечка.

– Да, Давид, я поняла. Я очень ценю твою заботу, Давид. Я прекрасно понимаю, что благодаря тебе…

– Ой, не надо благодарностей, что ты! Я же… Я же просто люблю тебя… И отношусь к тебе не как к своей пациентке, а как к любимой женщине. Хотя я сейчас чувствую, что и впрямь тороплю события, что разговор этот не совсем тебе приятен…

– Нет, что ты, Давид! Я совсем не это имела в виду, что ты…

– Все, Танечка, мне пора идти. Дела ждут. Ты же знаешь, сколько у меня в клинике дел. Давай, до свидания… Кофе не очень увлекайся, ладно? Крепкий не пей, воздержись пока. Не провоцируй организм на излишества.

– Ладно, не буду… Спасибо тебе, Давид. До свидания.

– Я жду тебя, Танечка… Помни…

– Да, я помню, Давид… Все, пока… Пока…

Положила телефон перед собой, вздохнула неловко. Как-то слишком уж быстро закончила разговор… Но ведь она и в самом деле еще ничего не решила!

А ведь надо решать, нехорошо заставлять Давида ждать. Это ожидание даже унижает его как-то. Он такой хороший, Давид, такой добрый… Такой… Такой…

На этом все ее мысли о Давиде и заканчивались. И это тоже было нехорошо по отношению к Давиду, ой как нехорошо! Даже настроение испортилось, правда. Хотя оно и не было на подъеме после разговора с Димой…

Надо бы Оле позвонить, вот что. Бросила ее одну в парке с аттракционами: как она Сережу домой отвезла?

Оля ответила быстро, спросила у нее возбужденно:

– Ну, чего от тебя Дима хотел? Как свиданка прошла, рассказывай? Или нет, лучше не надо… Давай лучше ко мне приезжай! Я только что с мамой помирилась, у нас снова в семье идиллия.

– А как Валентина Борисовна отнеслась к тому, что ты ходила к Тамаре?

– Да ты что, я же ей ничего не рассказала!

– Почему?

– Ой, будто ты мою маму не знаешь! Чем меньше она знает, тем меньше на мою голову ее материнской заботы сваливается! Я этой заботой по горло сыта, она у меня уже из ушей плещется. Кстати, и ты не проговорись, ладно? Приезжай, про себя все расскажешь, про Диму!

– Да, Оль, сейчас приеду… Сейчас, только кофе допью!

⁂

– … Так и поговорили, в общем… – подняла глаза Таня и улыбнулась неловко, будто ей стыдно было рассказывать о разговоре с бывшим мужем.

– Ничего себе… – тихо произнесла Оля, пожав печами. – Я от твоего Димы всего могла ожидать, но такого… Вот это разговор бывших супругов, ничего не скажешь!

– Да это и разговором даже нельзя назвать, Оль! Это Дима говорил, а я больше слушала. И даже не говорил, а нападал будто. Я поначалу так растерялась, даже не знала, что ему и ответить! То есть подходящих слов не могла подобрать.

– Да уж… Забавная ситуация! – снова усмехнулась Оля, поворачивая в ладонях чайную чашку. – Значит, так и сказал: ты должна теперь обратно ко мне вернуться? Должна, и все тут? Потому что я так решил?

– Да, так сказал – должна… – подтвердила Таня, кивнув.

– Вот сволочь, а? Да что он о себе думает вообще? Кто он такой, чтобы чего-то от тебя требовать? Да я бы на твоем месте… Да я…

– Ну-ну, остерегись со своим местом-то, разбежалась! – осторожно проговорила Валентина Борисовна, глянув на дочь. – Не забывай, что Дима ей помог в самый критический момент, денег на операцию дал! Ему, поди, тоже не с руки было такую сумму из оборота доставать, у него же бизнес! Так что ему и простить можно некоторый цинизм, чего уж…

– Да ты же опять ничего не поняла, мам! – загорячилась Оля, поворачиваясь к Валентине Борисовне всем корпусом. – Ты же слышала сейчас, что Таня рассказала! Он же не просто так просит ее вернуться, он же будто бы этого в порядке компенсации требует! И даже не стесняется, просто требует, и все!

– Да он не требует, он просто ее так уговаривает… Доводы свои приводит…

– Ничего себе доводы! – снова взъярилась Оля. – Не доводы это, а подлость чистой воды!

– Ну, у каждого свои методы, чего уж там… – развела руки в стороны Валентина Борисовна. – Кто ж этих мужиков поймет, чего у них на уме… Не зря же говорят, что мозги у них по другому принципу устроены, не так, как у женщин. Да и сами женщины себя иначе ведут в подобных ситуациях… Разве какая баба бросит больного мужа в беде? Да никогда не бросит! Упираться будет и надрываться, охать и ахать и все равно рядом останется, ни за что не предаст. А мужик… Он и есть мужик, что с него возьмешь.

– Хорошенькая позиция, мам! Очень даже удобная! Да если так рассуждать…

– А ты много не рассуждай. Ты природу мужицкую учитывай, вот и все.

– Хм… А если бы с тобой так поступили, а? Ты бы что, согласилась вернуться?

– Ну, чего про меня толковать… Я уж не в том возрасте, чтобы про мужиков думать. Но если уж на то пошло, то скажу: да! Я бы подумала, взвесила все да и простила бы. И вернулась, и жила бы, как раньше. Кто старое помянет, тому глаз вон…

– Ты? Простила бы? – Изумленно подняла брови вверх Оля. – Это с твоей-то категоричностью? С твоим убийственным правдолюбием? Сказки нам тут не рассказывай, мам…

Таня слушала их молча, в разговор не вступала. Знала, что неблагодарное это занятие – встревать в спор меж матерью и дочерью. Это равнозначно тому, что спичку к стогу сена поднести – вмиг большим огнем разгорится.

– И что ты ему в конце концов ответила, Тань? – повернулась к ней Оля. – Ведь ты все равно ответила что-то, правда?

– Да что я могла ответить, Оль? Вежливо послала подальше со своим предложением, вот и все. Да только, по-моему, он до конца меня не услышал… Сказал, чтобы я подумала, взвесила все за и против. Чтобы постаралась обиду забыть. Что он ждать будет…

– С вежливостью, стало быть, перестаралась! Надо было вполне откровенно его послать, непечатно и трехэтажно!

– Да, надо было, конечно. Если бы у меня была возможность сию секунду выложить ему деньги, которые он дал на операцию, я бы так и сделала. Но денег у меня пока нет, Оль. Вот когда заработаю, когда отдам…

– А ты что, на работу устраиваться собралась? А как же тот доктор из израильской клиники, который тебя замуж позвал? Ты решила ему отказать, что ли?

– Да ничего я еще не решила, Оль… Сама про себя еще ничего не пойму. Я ж еще в жизнь не вошла, я только первые шаги делаю, я еще нормальной жизни на вкус не распробовала. Да мне вообще не хочется никаких решений принимать, понимаешь? Отстали бы они все от меня со своим замужеством…

– Во как! Молодец, Танюшка! Так их, этих женихов, правильно! – хлопнула ладонями по столу Валентина Борисовна и засмеялась громко. – А то ишь какие! Чего-то раньше, когда ты нездорова была, никто тебе никаких предложений не делал, а тут здрасьте! Проснулись! Сразу всем нужна стала, ага? Что, разве я неправильно говорю, Тань?

– Правильно, Валентина Борисовна, правильно… – грустно улыбнулась Таня. – Так и есть…

– Конечно, так и есть! И этот твой… Который врач израильский… Как только вылечил тебя, сразу и жениться приспичило! Конечно, беленькими-то нас все любят, а вы нас черненькими полюбите, больными да несчастными… Слабо вам, да?

– Тебя, мам, не поймешь… – остановила Валентину Борисовна Оля, глянув насмешливо. – То ты Танькиных женихов защищаешь, то, наоборот, позором клеймишь… Ты уж определись как-то, на чьей ты стороне!

– Да на вашей, дурехи, на вашей… – грустно вздохнула Валентина Борисовна, потупив взгляд. – Чего ж я буду каких-то сволочей защищать! Хотя если с другой стороны посмотреть… Других-то и нет пока, так получается? Все равно ж кого-то из двоих Танюшке выбирать надо? Я бы доктора выбрала на ее месте, но ведь это надо место жительства менять, куча хлопот с переездом! Да еще как Танюшке поживется в том Израиле, неизвестно… Насколько я знаю, там проблемы какие-то большие возникают, если еврей женится на русской, а то и вовсе такой брак законом не дозволяется. Лучше уж здесь свою судьбу устраивать, так надежнее будет. Какой-никакой этот Дима, а свой. Даже не знаю, что тебе и посоветовать, Танюш…

– Так она вроде твоего совета и не спрашивает, мам! – язвительно проговорила Оля, глянув на мать искоса. – Это уж ей самой решать, правда?

– Конечно, самой. Я разве спорю? – покладисто кивнула Валентина Борисовна. – Мне просто интересно, кого она в конце концов выберет, вот и все…

– Да никого, наверное… – тихо сказала Таня и замолчала, чувствуя, как Оля и Валентина Борисовна смотрят на нее, ожидая объяснений.

Да только не хотелось ей ничего объяснять. Потому что она и сама не знала, что объяснять. И вообще… Не надо ей было после разговора с Димой к ним в гости ехать, надо было одной побыть. А так… И без того суматоха внутри происходит, еще и плюс разговоры эти… Вон, Валентина Борисовна уже смотрит почти требовательно, сейчас возмущаться начнет… Мол, как это никого не выберешь? Нельзя так, ай-яй-яй!

– Как это никого не выберешь? – услышала Таня в следующий момент и усмехнулась про себя: так и провидицей станешь скоро! И глянула на Валентину Борисовну весело, изо всех сил сдерживая смешок.

– А что я такого смешного спросила, не понимаю? – моргнула та немного обиженно. – Чего ты вдруг развеселилась, Танюша? По-моему, это будет очень грустно, если так… А еще глупо… В наше время женихи на дороге не валяются, Танечка! Надо брать у судьбы то, что она дает!

– Может, и глупо, да… – вздохнула Таня. – Но вы сами посудите, Валентина Борисовна, ведь ситуация тоже такая… Не очень правильная…

– Это чем же она неправильная, а? Двое мужиков ее любят, руку и сердце ей предлагают, а она морду воротит: ситуация ей неправильная, надо же! И что надо сделать, по-твоему, чтобы она правильная была?

– Ну, по меньшей мере, надо самой кого-то любить… Одного из двоих… А я никого не люблю, Валентина Борисовна.

– Что, и доктора не любишь?! Ведь он тебя спас!

– Ну да, спас… Я ему ужасно благодарна. И он очень хороший человек, да. И, наверное, любит меня… Но я-то не поняла еще, люблю я его или нет! Хочу за него замуж или нет, вот в чем дело!

– Нет, вы посмотрите-ка на нее, она еще и неземной любви захотела! – отчаянно всплеснула руками Валентина Борисовна. – Только-только на свет из скорлупы болезни вылупилась, уже и любовь ей подавай, надо же! Ее такие мужики замуж зовут, а она… Обидели ее, видите ли! Да не много ли ты от своего Димы требуешь, миленькая моя?

– Мама, перестань… – предупреждающе выставила вперед ладонь Оля, грозно глядя на Валентину Борисовну. – Куда тебя опять понесло? Думай, что говоришь!

– Вот именно! Что думаю, то и говорю, и не надо меня останавливать! Я понимаю, что правду о себе слышать никому не нравится, но ты уж меня послушай, Танюша, не погнушайся! Правде всегда надо смотреть в глаза – больная баба никому не нужна, вот и весь сказ. Не ты первая, не ты последняя в этой ситуации оказалась. Да, обидеться можно, конечно, не спорю… Но и понять твоего Диму тоже можно. А если понять, то и простить, значит. А на прощение и любовь возвращается, и жизнь начинает по новому руслу течь… Что, разве не так, скажи?

– Нет, Валентина Борисовна, не так. От предательства любовь погибает, ее уже никаким прощением не вернешь, вот в чем дело. Нет, я не говорю, что нельзя простить… Можно. И даже нужно, наверное. Но снова любить…

– А ты постарайся! Чем черт не шутит, может, все и получится?

– Хм… Вы сейчас говорите как Дима… Прямо слово в слово… Мол, все же благополучно закончилось, можно и снова любить! Как пальцами щелкнуть – просто на раз-два!

– А что делать, милая? Что делать? Так наша жизнь устроена, что все время приходится в самой себе компромиссы искать. А если их не искать, то и вовсе плохо будет. Одна ведь останешься. А это ведь еще хуже, согласись?

– Мам, ну хватит! – сердито произнесла Оля, глядя на Таню с сочувствием. – Чего ты к ней привязалась, в самом деле? Ладно, меня все время лечить пытаешься подобным образом… А Таньке-то за что? Почему она должна это выслушивать, мам?

– А ты не мамкай! Ты и сама такая же глупая! – грозно повернулась к дочери Валентина Борисовна. – И тоже правду про себя слушать не любишь, только споришь да брыкаешься! А я ведь от души говорю, от сердца… Я вам обеим добра хочу… Танюша же мне как дочь… Не хочу, чтобы вы свой век одни куковали да любви неземной ждали, потому что бабий век короток, он быстро проходит, учтите!

– Мы учтем, мам. Мы все учтем… Главное, ты успокойся… Чего так раскипятилась опять? Давление ведь поднимется…

– Так вы ж меня и доводите до белого каления своим отношением к жизни! Вам ведь жить-то, не мне!

Как ангел спасения, появилась вдруг в кухонных дверях Лиза, Олина дочка. Спросила тихо, округлив и без того большие глаза:

– Вы тут опять ругаетесь, что ли? А я думала, вы чай пьете…

– Нет, что ты, мы вовсе не ругаемся! – ласково проговорила Оля, подзывая дочку к себе. – Мы действительно сидим и чай пьем… Просто бабушка говорит громко, вот и все. Правда, бабушка? – призвала Валентину Борисовну взглядом Оля.

– Да, Лизочка, да… Ты же знаешь, у меня иногда громко получается… – виновато улыбнулась Валентина Борисовна. – Садись с нами, чаю попей… Конфетку хочешь? Тетя Таня такие вкусные конфетки принесла!

Лиза милостиво дала согласие выпить чаю с конфеткой. Уселась за стол, улыбнулась Тане и выдала вдруг:

– Теть Тань, а что ты мне подаришь на день рождения? Только конфеты не дари, это нечестно будет, ладно?

– Лиза, ну как тебе не стыдно… Разве подарки себе просят? – попыталась урезонить дочь Оля, виновато взглянув на Таню.

– Просят, еще как просят! Я сама слышала, как ты бабушку спрашивала, что ей на день рождения подарить! – парировала вполне себе убедительно Лиза.

– Так это взрослые могут так поступать… А дети…

– А почему детям нельзя? Вот почему, скажи? – растопырила ладошки Лиза, возмущенно моргнув.

– А что ты хочешь в подарок, Лизочка? – деловито спросила Таня, умиляясь на эти растопыренные ладошки.

– Ой, я много чего хочу… Я хочу самокат, хочу детскую косметику, хочу новое платье с кармашками… А еще хочу куклу «лол» из новой серии с разными одевалками…

– Так, Лиза! Стоп! – решительно скомандовала Оля, уже и впрямь начиная сердиться. – Отстань от тети Тани, слышишь? До твоего дня рождения две недели еще, успокойся!

– Ой, кстати! – вдруг хлопнула себя по лбу Валентина Борисовна. – Я ж забыла совсем! Я завтра не смогу Лизу и Павлика из сада забрать, мне же завтра на прием к кардиологу надо, за месяц вперед записывалась…

– Ой, мам, как некстати! И мне завтра обязательно на работе задержаться надо… – досадливо проговорила Оля.

– Так давайте я Лизу с Павликом заберу, в чем дело-то? – весело предложила Таня, успев подмигнуть Лизе. – Мне завтра вообще никуда не надо…

– Ой, и правда… Выручишь, Тань? – обрадовалась ее предложению Оля.

– Ну конечно, так и договоримся!

– Ура… – тихо пропела Лиза, глядя на Таню восторженно. – Меня тетя Таня завтра заберет…

– А с тобой давай-ка договоримся, милая моя, чтоб никакого попрошайничества, поняла? – пригрозила пальцем дочери Оля. – И не опускай глазки, не опускай! Я вот завтра спрошу у тети Тани, как ты себя вела, учти! И только попробуйте вместе с Павликом затащить ее в магазин игрушек! Помнишь, как в прошлый раз тетя Таня вас забирала и чем все это закончилось?

– Я хорошо себя буду вести, обещаю, мам… Я, честное слово, мимо того магазина пройду и даже не взгляну на него, правда! Если даже тетя Таня сама меня туда позовет, я все равно не пойду! Обещаю!

– Ладно, знаю я твои обещания! Смотри у меня…

Разговор плавно перескочил на воспитательную стезю, и все как-то успокоились, и никто уже Танину матримониальную проблему не поднимал, слава богу. Она тихонько глянула на часы – поздно уже. Надо домой идти. Как быстро прошел этот день, надо же! И сколько в нем было событий…

⁂

В понедельник с утра на Таню навалились какие-то срочные дела: все вдруг вспомнили о ней, требовали чего-то, приставали с расспросами. Позвонили из жилищной конторы – оказывается, у нее долги по коммунальным платежам накопились, надо срочно погасить, иначе электроэнергию отключат. Бросилась в банк – остатки денег снимать со счета. Потом надо было в супермаркет заскочить, продукты купить – в доме шаром покати… В общем, весь день прошел в сплошной беготне, и только ближе к вечеру вспомнила – она ж еще Лизу с Павликом обещала из сада забрать и домой привести!

Примчалась туда впритык по времени, уже всех детей разобрали. Воспитательница Павлика глянула на нее подозрительно: кто такая, мол? Вроде не мать и не бабушка… Но выручил Павлик, проговорил звонко и убедительно:

– Это тетя Таня, Кристина Денисовна! Она нас с Лизкой сегодня домой поведет, так мама ее попросила!

– Хм… А почему твоя мама меня не предупредила об этом? – недовольно проговорила Кристина Денисовна, поглядывая на Таню. – Ты уж скажи своей маме, Павлик, чтобы в следующий раз обязательно звонила и предупреждала. Скажи ей, что так нельзя. Нельзя заставлять себя ждать так долго!

– Ой, а вы не ругайтесь на тетю Таню, что она позже всех пришла, она так больше не будет! Правда ведь, теть Тань? – снова заступился за нее мальчишка.

– Правда, Павлик… – виновато улыбнулась ему Таня. И так же виновато заговорила, обращаясь к воспитательнице: – Простите меня, Кристина Денисовна, я просто время не рассчитала. Я думала, что быстро приеду, а получилось…

– Да ладно, не извиняйтесь! Идите лучше и забирайте другого ребенка! Я так понимаю, вас ведь сестренку Павлика тоже просили забрать? Значит, воспитатель в другой группе тоже из-за вас время теряет, не может домой уйти?

В голосе юной Кристины Денисовны слышался такой горький упрек, что собственная оплошность показалась Тане преступлением. Схватила Павлика за руку, заторопилась быстрее уйти:

– Пойдем, Павлик, пойдем… Там Лиза и впрямь нас уже заждалась…

Но, как оказалось, Лиза не слишком переживала по поводу ее долгого отсутствия. Наоборот, глянула с некоторой досадой:

– А… Вы уже пришли за мной, теть Тань…

– Ну да! А чего ты такая грустная, Лизочка? Разве не хочешь домой идти?

– Да я хочу… Только мне Катю жалко. Она ж совсем одна останется, представляете?

Только тут Таня обратила внимание на сидящую под детским грибком девочку и на воспитательницу, стоящую чуть в отдалении. Губы у воспитательницы тоже были недовольно поджаты, как у давешней Кристины Денисовны, и руки были заверчены на груди суровой кралькой. Таня подступила к ней с извинением:

– Простите меня, пожалуйста… Я время не рассчитала… Вы ведь воспитательница, правильно?

– Нет. Воспитатель домой ушла. Я нянечка. Но мне не больно охота тут лишнее время сидеть, я бы тоже домой пошла… Небось у меня и дома дела найдутся. Вы-то своего ребенка заберете сейчас, а мне сколько еще тут высиживать, неизвестно! – мотнула она подбородком в сторону сидящей под грибком девочки.

– Ну так, наверное, за ней тоже скоро кто-то из родителей придет! Не оставят же здесь, в самом деле!

– Да я понимаю, что ж… Но он хоть бы позвонил да предупредил, что ли! – в сердцах ответила нянечка. – Вроде отец у ребенка ответственный мужик, а допускает такое!

– Ну, значит, мать придет… Не расстраивайтесь…

– Да нет у нее никакой матери, в том-то и дело! Воспитатель ушла, оставила меня ждать у моря погоды… А я что, крайняя? Мне домой не надо, да?

Словно спохватившись, что незаслуженно вываливает на Таню свое недовольство, нянечка вдруг улыбнулась просительно, проговорила быстро:

– А вы не побудете тут с ребенком минутки три, а? Я в туалет сбегаю… Я быстро, одна нога здесь, другая там! Сегодня клюквенный компот на ужин давали, я аж три стакана выпила… Не выбрасывать же компот, правда? А дети не любят клюквенный, он кислый получается…

Таня кивнула, и нянечка убежала, глянув на нее благодарно. Лиза потянула ее за руку, проговорила очень тихо, поглядывая на девочку:

– Это моя подруга, теть Тань… Ее Катей зовут… К ней сейчас лучше не подходить, потому что она сразу заплачет. Это ведь такой ужас, когда всех разобрали, а за тобой никто не приходит! Еще и нянечка сердится и папу Катиного всяко ругает… Я-то знаю, что ты за мной все равно придешь, а Катя… Представляешь, ее мама уехала в другой город и больше не возвращается… Я думала, что так не бывает, а Катя говорит – еще как бывает, если мама своего ребенка совсем не любит…

– Господи, Лиза, ну что ты говоришь, ужас какой… – не утерпела и тихим шепотом ответила ей Таня. – А хочешь, мы Катю сами домой отведем, а? Чтобы она не сидела и не плакала? А там как раз и папа Катин домой придет…

– Нет, что ты! Он же сюда должен прийти! Он же просто опаздывает! Давай лучше вместе с Катей побудем и его здесь подождем! А Павлик пока в песочнице поиграет…

– Давай. Только я сейчас маме твоей позвоню и скажу, что мы задерживаемся. Ты иди к Кате, я сейчас подойду…

Олин телефон не отвечал. Не слышит, наверное. Работой занята. Ладно, это не к спеху, и потом позвонить можно. А вот и нянечка уже пришла, спросила с досадой:

– Значит, не пришел еще этот несчастный папаша? Вот же бессовестный какой, а?

– Ну, зачем же вы так? – неловко улыбнулась Таня. – Может, у человека случилось что-то, вы же не знаете!

– Конечно, не знаю! Откуда мне знать? А хотя вот, телефон звонит… Это он, наверное… Ну, уж я сейчас с ним поговорю, с этим блудным отцом…

Пока нянечка отчитывала по телефону Катиного папу, сама Катя смотрела в их сторону с радостной надеждой и даже на Лизу, которая пыталась ей что-то говорить, не обращала никакого внимания.

– Через полчаса подъедет, сказал… – подытожила свое общение с отцом нянечка, запихивая телефон в узкий карман платья. – В пробке застрял на въезде в город, еще и батарея села, с чужого телефона позвонил…

– Ну, вот видите! У человека уважительная причина была! А вы его ругали! Почем зря!

– Да как же вас, родителей, не ругать-то? Скажете тоже! Вам волю дай, дак вы в десять часов вечера будете детей забирать, пока все магазины не обегаете! Знаю я вашего брата, уж не первый год тут работаю… И сейчас тоже! Больно мне охота эти полчаса здесь терять? У меня семья ужином не кормлена, приду, мужик мой ругаться будет… А то и с кулаками полезет, не дай бог! Он у меня такой! Хоть убейся, а ужин на столе должен быть вовремя!

– А вы идите домой, идите… А я здесь побуду, подожду Катиного папу. Мне не трудно, тем более я никуда не опаздываю. И семьи у меня нет, и с кулаками на меня никто не полезет.

По всей видимости, нянечка вовсе не поняла Таниной осторожной насмешливости, наоборот, глянула на нее благодарно:

– А что, правда побудете? Дождетесь его, да?

– Конечно, дождусь! Идите!

– Ой, вот спасибочки… Ну все, я тогда побежала… Катя, с тобой эта тетя побудет, папу твоего подождет! – крикнула она девочке, уже оборачиваясь на ходу. – Слушайся тетю, Катя, не балуйся…

Бедная Катя и не думала баловаться, сидела себе тихой мышкой, поджав под скамейкой ноги. Лиза сидела рядом, смотрела на нее так сострадательно, что Тане ее даже немного жалко стало – экая душа добрая! Вся в маму растет…

Оглянувшись на Павлика, который деловито возился в песочнице, она присела рядом с Катей, кое-как уместившись на детской скамеечке под грибком, проговорила как можно веселее:

– Ой, как тут хорошо, правда? Если дождик пойдет, нас не замочит… А папа твой скоро придет, Катенька, не расстраивайся. Он просто раньше не смог. Он ни в чем не виноват, правда.

– Я знаю, что он не виноват… Просто у него работа такая, – подала наконец Катя голос, который оказался и не таким уж смиренным, наоборот, даже немного самоуверенным. – У него объект сейчас находится за городом, ездить далеко. А так он никогда за мной не опаздывает, всегда вовремя приходит!

– Что ж, молодец… И правильно… Папу всегда надо защищать.

– Так я и защищаю… Он у меня очень хороший, он самый лучший папа на свете. Он прорабом на стройке работает. Он рад бы пораньше с работы уйти, чтобы за мной успеть приехать, но ведь нельзя, правда? От него же другие люди зависят!

– Да, конечно… А хотите, девчонки, поиграем как-нибудь? Во что вы обычно играете? Давайте в догонялки, а? Иначе замерзнем сидеть, сегодня прохладно на улице! Ну же? Догоняйте меня, скорее!

Она подскочила и понеслась вокруг детской площадки, и девчонки кинулись с визгом за ней. И Павлик вскоре к ним присоединился, и набегались так, что раскраснелись все, запыхались, плюхнулись уже на другую скамейку, рядом с песочницей. Таня вскоре услышала за спиной:

– Добрый вечер… Извините меня, ради бога, что так опоздал…

Обернулась… А вот и Катин папа, стало быть. Самый лучший на свете папа, который на стройке прорабом работает. На дальнем загородном объекте. Это от него Катина мама сбежала, потому что совсем свою дочку не любит…

– Ой… А вы… Вы новая воспитательница, да? Я что-то раньше вас не видел… – неловко улыбнулся мужчина.

– Нет, я не воспитательница, я вот за Лизой пришла. Тут нянечка оставалась, но я ее домой отпустила. Так что мы все тут вас давно ждем…

– Извините, извините меня, ради бога! Сегодня день какой-то невезучий, сразу с утра не задался. И зарядку от телефона я дома забыл… Даже позвонить не мог, что опаздываю. Хорошо, один мужик мне дал со своего телефона позвонить, пока в пробке стояли… Мне очень неловко, что так получилось, правда!

– Да ладно, ничего страшного… – махнула рукой Таня, улыбнувшись. – Все равно я никуда не опаздываю. А Лизиной маме я сейчас позвоню и скажу, что мы задержимся.

– А вы разве…

– Нет, я не Лизина мама. Я подруга ее мамы. Меня Таней, кстати, зовут.

– А я Иван… Мне очень приятно, Таня. Рад знакомству.

– Взаимно. Ну что, мы пойдем тогда? Да?

– Нет, нет, подождите… Позвольте мне как-то компенсировать ваше ожидание, что ли… Может, зайдем куда-нибудь? Правда, я не знаю, куда…

– Ой, давай в кафе-мороженое пойдем, пап! – радостно запрыгала на месте Катя, глядя на отца с обожанием. – Лизка тоже любит мороженое, я знаю!

– Да, люблю! Особенно с газировкой! – тут же подтвердила Лиза, не растерявшись. – И Павлик тоже мороженое любит! Только ему газировку нельзя, у него живот от газов заболеть может! Да и мама ругаться будет, если узнает, что он газировку пил… Пойдемте в кафе-мороженое, а? Я очень даже согласна!

Иван засмеялся, а Таня только руками развела, смутившись от Лизиной непосредственности. Так отправились все в кафе-мороженое и уселись на улице под тентом тесной компанией за столом.

– Сто лет не ела мороженого… – тихо проговорила Таня, смущенно взглянув на Ивана. И тут же поправилась с улыбкой: – Хотя вру, недавно ела с одним мальчиком в парке! Но вот газировку я точно не буду, это уж как-то слишком…

– Боитесь, что живот от газов надуется, как у Павлика? – деловито проговорила Катя, нахмурив лоб.

Иван улыбнулся, глянув, как Таня смутилась от Катиного вопроса. Ей и самой не нравилось, что она яростно засмущалась вдруг. Ведь ничего особенного не случилось, правда? Просто в кафе пригласили, просто девочка Катя задала наивный детский вопрос… Да и вообще, никогда она не была замечена в патологической скромности. А тут вдруг нашло на нее что-то, неловкость напала. Сидит и стесняется, как школьница на первом свидании. А еще почему-то все время пытается ближе разглядеть этого Ивана, и никак у нее это не получается – тоже от смущения. Хотя чего там разглядывать, самый обыкновенный мужчина, даже далеко не красавец, внешность вполне заурядная. Правда, глаза… Очень пронзительные у него глаза. Умные и грустные. Хотя нет, не грустные, а скорее печальные. Такая глубинная в них печаль плещется, похожая на скрытую боль… Да и немудрено, судя по Катиному высказыванию о своей маме: мол, она ее бросила, потому что совсем не любит… Выходит, эта самая мама и мужа бросила? И он теперь совсем один ребенка воспитывает?

Хотя… Это ведь ее домыслы только. Сразу уж и один, и бедный, несчастный! Может, он совсем не один… И вообще, какое ей до него дело! Человек просто вежливость проявил, решил компенсировать ее время на ожидание, как сам выразился. Вот и пусть компенсирует на здоровье. Сейчас они съедят мороженое, дети допьют газировку, и разбредутся все по домам. И финита ля комедия…

– А мы с папой завтра пойдем в школу меня собирать, вот! – похвасталась Катя, облизывая ложку с остатками мороженого. – И форму красивую купим!

– А мне уже давно все для школы купили… – разочарованно проговорила Лиза.

– Да, проблема… – то ли вступил в диалог девчонок, то ли сам по себе тихо вздохнул Иван. – Дотянули до последнего с этими сборами… Как это все хлопотно: ребенка в первый класс отвести, просто ужас! У вас дети есть, Таня? Знаете, наверное, каково это?

– Нет, у меня нет детей… – быстро ответила Таня и так же быстро перевела разговор в другую сторону: – А почему вы до последнего со сборами тянули, Иван? Времени не было?

– Да, не было. На работе такой аврал… Но ничего, мы все успеем! Я на завтра отгул взял, вот и будем этой проблемой заниматься. Только вот не знаю, как я справлюсь…

– А что такое, Иван?

– Да я месяц назад в школу ходил, на собрание родителей первоклассников… Учительница говорит, что все дети должны быть по форме одеты. Чтоб юбка у девочек обязательно была в синюю клетку, чтобы рубашка белая, а на рубашку – синий жилет… Надо ведь все это подобрать как-то… А я, знаете, не спец в таких делах, тут женский глаз нужен…

Он вдруг посмотрел на нее так внимательно, словно прикидывал, спец она в таких делах или нет. А может, обдумывал, как бы так очень корректно о помощи попросить, чтобы не быть навязчивым. Но Таня не стала ждать, сама предложила помощь:

– А хотите, я завтра вместе с вами по магазинам пойду? У меня сейчас как раз время свободное есть…

– Ой, правда? – обрадовался Иван. – Это было бы очень кстати, Таня! Большое вам спасибо, что сами предложили помочь, а то я бы просить не решился!

– Да ну, пустяки какие… – смущенно отвела глаза Таня. – Я вам помогу с удовольствием. Тем более у меня уже небольшой опыт есть… Только вчера мы с Лизиной матерью одного знакомого мальчика в школу собирали…

– Какого мальчика, теть Тань? – с любопытством спросила Лиза, и Таня от досады прикусила язык. – Я этого мальчика не знаю, что ли? Кто он такой? И мама мне ничего про него не рассказывала!

– Ну кто-кто… Просто мальчик, и все! Смотри, у тебя мороженое на ложке растаяло и на платье капает! Давай я уберу… Вот мама нас ругать будет, когда узнает, что мороженое ели… Попробуйте с Павликом только заболеть, понятно? Вот уж нам всем попадет от вашей мамы тогда!

– Не, мы не заболеем, теть Тань… Обещаем…

– А если вы мне не дадите сейчас газировки, то я тогда маме все расскажу! И про мороженое тоже! – выдал вдруг Павлик, хитро прищурив глаза.

– Да? Ты так, да? А я тебе не дам тогда на своем планшете играть! – тут же нашлась Лиза с ответом. – А тетя Таня тебе больше ни одной игрушки не купит, если ты себя так ведешь!

– Ладно, ладно, я не скажу… И не надо мне вашей газировки, подумаешь… – тут же надулся Павлик.

Иван сидел, с улыбкой наблюдал за этой перепалкой. Потом проговорил Павлику ободряюще:

– Надо иногда уметь отказываться от лишних удовольствий, брат… Такова жизнь, ничего не поделаешь…

Павлик только вздохнул, соглашаясь. Таня протянула руку, участливо погладила его по вихрастому затылку. На этом спор был исчерпан, и мороженое было съедено. Пора уходить…

– Так, значит, завтра с утра встречаемся? – деловито проговорил Иван, доставая из кармана телефон. – Давайте-ка номерами обменяемся на всякий случай… А хотите, мы с Катей за вами завтра заедем? Вы где живете?

– В центре… Там как раз много супермаркетов есть…

– Ну, вот и отлично! Завтра с утра созвонимся!

Танин телефон подал голос, и она торопливо выудила его из сумки, проговорила испуганно, глянув на дисплей:

– Ой, это мама звонит, Лиз… Потеряла нас, наверное…

– Тань! Ну вы где? – сердито спросила Оля. – Я уже домой давно пришла, и мама от врача вернулась, а вас все нет и нет! Все-таки зависли в магазине игрушек, да? Сознавайся!

– Да нет, что ты… Сейчас придем, Оль… Мы тут задержались немного… И вовсе не в магазине игрушек!

– И где это вы задержались, интересно?

– Да в кафе-мороженое зашли…

– А, ну понятно, что ж! Детки мороженого попросили, а ты сразу и раскисла, на поводу у них пошла! Ладно… Идите домой, я с ними проведу разговор на эту тему!

– Оль, да они не просили… Просто так получилось. Я тебе потом все объясню…

– Ладно, защитница, тащи их домой… На месте разберемся. И пошустрее давай, сейчас еще Наташка подъедет, только что позвонила!

– Наташка? Она что, в городе?

– Да… Приехала на один день. И голос у нее такой грустный… Я ей сказала, чтобы срочно ко мне приезжала. И ты давай поторапливайся, хватит моих бессовестных детей ублажать, поняла?

– Поняла, Оль… Да, мы уже идем, скоро будем…

Распрощавшись с новым знакомым, Таня заторопила детей:

– Лиза, Павлик, сейчас идем быстро, ни на что не отвлекаемся, ладно? Там уже мама сердится…

Оля вышла к ним в прихожую, лицо ее было растерянным и грустным. Отправив детей в детскую, проговорила тихо:

– Пойдем на кухню… Там Наташка сидит и рыдает, мама ей валерьянки накапала…

– Что-то случилось, Оль? С мамой совсем плохо?

– Ну, и с мамой ничего хорошего, конечно… А еще она говорит, что на развод подала. Специально для этого в город приезжала.

– Зачем?! Она что, с ума сошла?

– Не знаю… Сейчас поплачет и сама все расскажет. Пойдем…

Наташа сидела за кухонным столом, сильно сгорбившись и опустив лицо в ладони. Видно было, что она изо всех сил пытается сдержать слезы. Чем больше пытается, тем меньше у нее это получается: так всегда бывает, когда они не до конца выплаканы. Никто ведь не знает меру слез, сколько их еще внутри осталось?

– Наташ… Ну не надо, ну что ты… – присела рядом с ней Таня, погладила по спине. – Ну все, хватит, хватит…

– Ой, Танька… – вдруг отняла ладони от лица Наташа. – Как я рада тебя видеть, Танечка! Я так волновалась за тебя, если б ты знала! Давно приехала, да?

Они обнялись, и Таня почувствовала, как мелко дрожит разгоряченное слезами Наташино тело. Надо было что-то сказать ей такое… Ободряюще-успокаивающее, но она не знала что. Все слова казались пустыми, никчемными. Она лишь крепче обняла подругу, прошептала ей на ухо:

– Ты молодец, Наташка, молодец… Я горжусь тобой… Молодец, что решила быть рядом с мамой…

Наконец Наташа немного успокоилась и даже приняла из рук Валентины Борисовны пахучее питье, проглотила его одним махом, чуть сморщившись.

– Фу, гадость какая… Да мне еще и нельзя такое, наверное…

– Отчего ж нельзя? Это всего лишь валерьянка! – удивленно произнесла Валентина Борисовна.

– Да, я знаю… Но мне… Я… Я ведь беременна, вот в чем дело…

– Что?! – произнесли они втроем дружным хором и переглянулись возбужденно.

– Да, я беременна… Вчера только поняла. Села, подумала, прикинула, что да как, и поняла… Мне ведь даже и думать в последнее время некогда было! А расчет тут простой, что ж…

– А зачем ты тогда на развод подала, глупая? – всплеснула руками Валентина Борисовна, и Оля взглянула на нее с досадой – тихо, мол, сами во всем разберемся! Но разве Валентину Борисовну так просто остановишь? Она тут же и продолжила с новым рвением: – У тебя голова на плечах есть, скажи мне, пожалуйста? Как ты будешь одна с парализованной матерью, с ребенком на руках, ты подумала? Какой развод может быть, ты что?

Наташа подняла на нее глаза, улыбнулась грустно:

– Нет, Валентина Борисовна, ни о чем я не думала… Оно само собой так сложилось, моих дум никто не спросил. Позавчера ведь Денис в Бережное приезжал, условие мне поставил… Или я маму определяю куда-то и к нему возвращаюсь, или мы подаем на развод…

– И ты, конечно же, развод выбрала, да? – язвительно уточнила Валентина Борисовна. – А про ребенка почему ему не сказала?

– А зачем? Зачем я буду ему говорить, если он все за меня решил? Что бы это изменило, если бы я ему сказала?

– Да все бы изменило, Наташенька! Шиш с маслом ему тогда, а не развод! Кто ж его разведет с беременной женой, сама подумай! И жил бы дальше как миленький, никуда бы не делся! Ишь, ультиматумы он будет ставить, шустрый какой! И ты бы с ним жила, и образовалось бы все помаленьку… И наладилось бы со временем…

– Как? Как бы оно образовалось, Валентина Борисовна? А маму я из этой счастливой картинки куда дену? Он же все равно от своего решения не отступит: не нужна ему моя мама рядом… Нет, не хочу, чтобы он узнал! Не хочу, и все! Если так, то пусть вообще не узнает… Разведемся, и все… И все!

– Ох, посмотрите-ка на нее… – покачала головой Валентина Борисовна. – Еще одна гордая отыскалась – этого не буду, того не хочу! Вот учу вас жизни, учу, а вы как сговорились… Да кому ж ваша гордыня нужна, далеко на ней все равно не уедете!

– Мам, хватит лозунгами кидаться, неужели не видишь, что ей и без этого тяжко! – сердито проговорила Оля, глянув на мать. – И вовсе это никакая не гордыня, а обыкновенное чувство собственного достоинства! И слава богу, что оно у Наташки есть, это самое чувство! Да никогда Наташка свою мать не предаст, неужели ты этого до сих пор не поняла?

– Да не глупее тебя, поди… – обиженно отмахнулась Валентина Борисовна. – Все я понимаю, не думай. Да только жалко мне вас, вот в чем дело. Всех по-матерински жалко. Сами себе судьбу же рушите, своими собственными руками! Я вот по молодости такая же дура была, оттого и растила тебя одна, без мужа… Тоже гордыня в одном месте взыграла, а она ж такая сладкая на вкус, зараза! Поддалась ей сдуру… Теперь жалею, что ж. Некому мне тогда было мозги-то вправить… Теперь вот смотрю на вас и свою молодость вспоминаю. Но разве вас чем остановишь, ведь никакими доводами не остановишь! Можно только глядеть да вздыхать…

– Да, мам. У каждого своя правда, что ж. Может, и мы потом пожалеем…

– Конечно, пожалеете. Еще вспомните сто раз, что я говорила да от чего остерегала. И ты, Наташенька, послушай меня сейчас, не натвори глупостей… Если уж в маме все дело застопорилось, так и пойди на уступки мужу, прости ему эту его слабость… Даже не знаю, как назвать…

– Ага, Наташка! Прости ему, что он плевать хотел на твою мать! Что свой эгоизм больше самого себя вырастил и от тебя требует, чтобы его эгоизм стал для тебя законом! Давай, ага… – язвительно проговорила Оля, переводя прищуренный взгляд с Наташиного лица на лицо матери. – Давай, сбрось маму в дом старчества, а сама живи ради этого эгоизма! Слышишь, чего тебе моя мама советует?

– Ну да… – грустно и очень тихо вздохнула Валентина Борисовна, отводя глаза в сторону. – Зачем ей советы слушать, конечно… Легче же ребеночка одной растить в этой тьмутаракани да в частном доме с колодцем… Зато гордыню свою ублажит, что ж… Ладно, пойду я, все равно мои советы вам не нужны, все равно все по-своему сделаете. Ладно…

Валентина Борисовна вышла из кухни, и Наташа произнесла растерянно:

– Ну вот, обиделась… Зачем ты так с ней, Оль? Она же мама…

– Ладно, мы разберемся, Наташ! Ты о нас меньше всего сейчас думай. Скажи лучше, когда у тебя развод? Ты ведь сегодня только заявление подала, правильно?

– Ну да… Сегодня только заявление у меня приняли. Нас же через загс должны развести по закону, если детей нет.

– Так это пока нет…

– Ну и что, Оль? Что это меняет? Не хочу я Денису говорить, не хочу… Если бы он сам не настаивал на разводе, то обязательно бы сказала, а так… Если решил разводиться, то больше меня не любит, и этим все сказано. Все…

– А Денис тоже приходил заявление подавать?

– Ну да…

– И как он себя вел?

– Да никак, в общем. Я пришла в загс, он уже там был. Мы зашли, у нас приняли заявление, и все. Я думала, через месяц выдадут свидетельство о разводе, но Денис, по-моему, чиновнице в загсе успел взятку дать. Я ж говорю: когда пришла, он уже там был. Потому чиновница сказала, что через две недели нас уже разведут. Все просто, в общем. За деньги все можно сделать. Но даже не в этом дело, девочки… Мне так обидно показалось, что Денис… Что он так торопится… Даже месяца ждать не захотел! Так о чем еще тут говорить, правда?

– Да уж… Говорить не о чем, это правда… – задумчиво проговорила Таня, глядя в сторону. Помолчав, спросила вдруг: – А вам не кажется, девчонки, что Валентина Борисовна в чем-то, по большому счету, права, а? Может, нельзя относиться к себе так… Так идеалистически? Может, и впрямь надо на какие-то компромиссы идти с собственной гордыней, а? Или вы меня сейчас за ренегатку посчитаете?

– Да кто его знает, где она, настоящая истина, Танюш… – грустно вздохнула Оля. – Никто никогда никаких рецептов для жизни не даст… Потому что у каждого своя правда, каждый видит жизнь через эту свою правду, ничего не поделаешь.

– А вдруг это не правда, а кривда?

– Может, и так. Но если кривда твоя собственная, если она в твою органику встроена, то она автоматически правдой становится. Твоей собственной правдой. Я так думаю, Тань. Может, и ошибаюсь…

– Ой! – вдруг тихо вскрикнула Наташа, глянув на часы. – Я же на последнюю электричку опаздываю! Все, я побежала, девчонки… Тетя Настя только до вечера обещала с мамой побыть…

– Да мы тебя проводим, Наташ! – вслед за ней подскочила и Оля. – Не переживай, сейчас я такси закажу, мы быстро до вокзала доедем, успеешь ты на свою электричку! Лучше вон съешь чего-нибудь, пока такси едет. Бледная такая, просто смотреть страшно… Тань, налей ей еще чаю, пирог подогрей!

На электричку они едва успели. Только-только Наташа заскочила в вагон, как двери захлопнулись, и она сдвинулась с места. Даже попрощаться толком не успели…

– Давай немного прогуляемся, Тань? – спросила Оля, беря подругу под руку. – Смотри, вечер какой хороший… Кстати, расскажи-ка, чего это ты вдруг моих наглых отпрысков повела в кафе-мороженое? Что за праздник живота вдруг решила устроить?

– Да это не я… Это Катин папа, его Иваном зовут…

– Так-так! С этого места поподробнее, пожалуйста!

– Да какие там подробности, Оль… В группе у Лизы девочка есть, ее Катей зовут…

– Да знаю я прекрасно Катю! И отца ее знаю, он один ребенка воспитывает! Я спрашиваю: как тебя с Катиным отцом в кафе занесло?

– Да обыкновенно, как! Он опаздывал сильно, а я нянечку отпустила, она домой торопилась. Посидела на детской площадке в садике, подождала его… Вот он и пригласил нас в кафе в качестве благодарности, что тут такого!

– Ну да, ну да… А ты сразу и согласилась, конечно!

– А почему я должна отказываться? Человек же из лучших побуждений это сделал!

– Ну да, знаем мы эти побуждения, ага… Сказки-то не рассказывай! Что, понравился тебе этот Иван, да? Между прочим, очень даже интересный мужик… Странно, почему от него жена сбежала, да еще и ребенка оставила.

– Значит, такая жена…

– Ого! Да ты его уже защищаешь, мать моя! А может, он деспот ужасный и руку на нее поднимал?

– Да не, непохоже… У него глаза очень добрые. И умные такие, и грустные…

– Понятно, что ж… Все с тобой понятно, подруга.

– Между прочим, мы завтра с ним по магазинам едем, Катю в школу собирать. Он сам попросил, чтобы я ему помогла, не думай, я не навязывалась!

– Да я ничего такого и не думаю… Мне бы в своих мыслях разобраться сначала, вот в чем дело. Понимаешь, не идет у меня из головы этот мальчишка… Мишин сын… Такой он славный, так на Мишу похож! Завтра позвоню его матери, узнаю, как у них дела. Может, им еще помощь нужна… Или она совсем себя плохо чувствует. А может, и звонить не буду, а после работы съезжу к ним… Как думаешь, это удобно будет?

– Не знаю, Оль… Там ведь еще бабушка Сережина есть, еще неизвестно, как она тебя встретит.

– Ну да… Ой, да я ж завтра и не смогу поехать! Представляешь, мой шеф последнее время моду взял на работе меня допоздна задерживать. И ладно бы действительно дела какие-то важные были, так ведь нет! Вызывает меня к себе в кабинет и начинает всякие разговоры за жизнь заводить…

– Это тот, который тебе домой все время звонит, да? Помнишь, Валентина Борисовна еще ругалась, что ты с ним невежливо разговариваешь?

– Ну да, тот самый…

– Так он наверняка к тебе неровно дышит, Оль!

– Да знаю я, знаю… Сама все вижу, не маленькая. Он меня еще все время куда-то зовет, представляешь? То в ресторан, то в театр, а то вдруг на дачу к нему, на пикник… Только маме об этом не говори, умоляю! А то она опять свои разговоры начнет про мою горькую женскую судьбинушку. А чего она у меня горькая-то, чего? Я Мишу жду, я не хочу свое ожидание на мелкие монеты разменивать, мне так лучше, понимаешь? Увереннее, спокойнее как-то… Я знаю, что жду, и живу этим. А мама никак этого понять не может, хоть как ей объясняй!

– Так она же мама, Оль… Каждая мать считает, что именно она знает, как лучше ребенку жить.

– Ну да… А к Сереже я все равно на днях съезжу. Никак он у меня из головы не идет… И даже не в жалости дело, Тань, понимаешь? У меня такое чувство, будто он мне не чужой… Наверное, так и должно быть, как думаешь? Если он Мишин сын…

– Не знаю, Оль, что тебе и ответить. Обычно все жены от внебрачных детей мужа шарахаются, а ты…

– Хочешь сказать, что я какая-то неправильная, да?

– Почему же? Наоборот… Я знаю, какая ты. В правильную сторону неправильная. За это тебя и люблю…

Они улыбнулись друг другу и дальше пошли молча. Начал накрапывать дождь, от бульварных кленов пахло подступающей осенью, и ветер дул уже холодный, сырой. Как и бывает в последние дни августа…

⁂

Весь следующий день Таня провела с Иваном и Катей. Правда, удалось купить не все – не успели просто. Нелегкое это дело: ребенка в первый класс собирать, да еще и девочку! То юбочки подходящей нет, то все синие жилетки разобрали, то еще какая-нибудь каверза в очередном супермаркете поджидала. А еще Иван все время нервничал, без конца с кем-то говорил по телефону, и Таня даже услышала, как он пару раз матюкнулся тихонько. Наверное, без него дела на объекте не ладились, но спрашивать Таня не решалась: кто она такая ему, чтобы спрашивать?

А Катя спросила, не побоялась:

– Пап, ну чего ты такой сердитый, даже не хочешь посмотреть, какую мы с тетей Таней рубашку купили! Посмотри, она с карманчиком и кружавчиком по воротничку! Правда красиво, пап?

– Да… Красиво… Воротничок по кружавчику, да… – рассеянно пробормотал Иван, глядя в свой телефон. – Кому бы еще позвонить-то черт… Где эти недостающие трубы добыть…

– У вас на работе проблемы, да? – тоже наконец решилась спросить Таня. – Может, мы с Катей вас отпустим тогда? Все остальное сами купим?

– Нет, нет, не в этом дело… – задумчиво глянул на нее Иван. – Даже если я прямо сейчас на объект уеду, это ничего не решит…

– Может, я все же чем-то могу вам помочь? Вы скажите…

– Да нет, что вы, Таня! А вообще… Да, вы можете мне помочь… Очень можете. Если у вас есть время, конечно.

– У меня есть время, Иван. Говорите. Хотя я, кажется, и сама уже догадалась… Вы хотите, чтобы я завтра вас подстраховала, да? Вы опять за Катей в садик опоздаете? Так я могу…

– Нет, Таня. Проблема еще больше, если уж на то пошло. Мне надо поехать в другой город в командировку. Если я не привезу на объект эти чертовы трубы, то… В общем, не буду вас загружать всеми этими подробностями и рассказами о больших неустойках… Если не привезу трубы, будет мне труба.

– Иван, да вы скажите прямо, чем я могу быть вам полезна! Не стесняйтесь, говорите!

Она так на него взглянула, так подалась вперед в порыве ему помочь, что он немного смутился, как ей показалось. Да она и сама смутилась: что за поспешность такая с предложением помощи? Он же может подумать бог знает что… Например, что она в него влюбилась. Да, вот так взяла и влюбилась, очень быстро и бесповоротно. Или настоящая любовь так неожиданно и сваливается на голову, разрешения не спрашивает? Ведь влюбилась, чего саму себя обманывать… И он это тоже увидел…

Увидел и немного испугался. Стоит, раздумывает, обращаться к ней за помощью или нет. Но решился все-таки:

– Вы не могли бы пожить вместе с Катей два дня? Прошу меня заранее простить за такую наглую просьбу… Что скажете, Таня?

– Ой, да какая же это наглость, что вы…

– Конечно, наглость! Прямо как в той пословице у меня получается – дайте воды попить, а то так есть хочется, что переночевать негде! Сначала вы меня с опозданием выручили, потом помогли Катю в школу собрать, а теперь я свою дочку вам на два дня оставлю!

– Да бросьте, Иван! Ничего особенного в вашей просьбе нет! Я поживу два дня с Катей, как раз и форму ей наглажу, и ранец мы в школу соберем! Вам только останется взять ее за руку первого сентября да в школу отвести!

– Да… Я даже не знаю, как вас благодарить… Так, может, прямо сейчас к нам домой поедем? Я вам покажу, что где лежит, и сразу уеду, чтобы времени не терять? Мне целую ночь в пути провести надо.

– Да, давайте так и сделаем. А продукты у вас есть? Может, в супермаркет заскочим? Хотя нет, не надо, вы и так торопитесь… Я завтра утром сама схожу за продуктами. Договорились?

– Таня… Вы даже сами не знаете, как выручаете меня сейчас… Вы как добрый ангел свалились мне на голову, Таня…

– Да ладно, ангел! Скажете тоже! Ничего ангельского во мне нет. Просто… Просто у меня сейчас время такое, что можно пока никуда не торопиться. Живу, как воздушный шарик, не знаю, в какую сторону лететь.

Он снова посмотрел на нее очень внимательно, будто спрашивал глазами: что это значит, мол, живу, как воздушный шарик… Но вслух не спросил, постеснялся, наверное. А может, и не хотел спрашивать. Да и времени для лишних разговоров не было… Видно, что очень торопился. Лишь проговорил довольно осторожно:

– Может, мы на «ты» перейдем, а? Для удобства…

– Да, конечно! Давай на «ты»! Только у меня к тебе просьба… Давай ко мне домой заскочим, я хоть пижаму да зубную щетку возьму!

– Да. Конечно, заскочим. Без проблем. Только побыстрее, если можно…

Так и осталась она в чужом доме с чужим ребенком. Утром следующего дня отвела Катю в сад, сходила в супермаркет, принесла продукты. Села потом на кухне, огляделась…

Да уж, в квартире явно женской руки не хватает. Вон даже окна как следует не вымыты, оттого запустение кажется еще объемнее. Может, порядок навести, а? Но как это будет выглядеть, интересно? Вроде как она в хозяйки этой квартиры напрашивается?

Но ведь она не напрашивается, она просто поможет немного этому Ивану, и все… И ничего ей от него не надо…

Или все-таки надо? Если самой в себе покопаться да спросить честно? Ведь все же влюбилась, чего греха таить!

Странное все-таки это ощущение, когда понимаешь, что человек тебе очень нравится. Ниоткуда берется. Из ничего. Вроде и знакомы чуть-чуть… Так же и с Димой было, помнится: он ей сразу понравился, с первой минуты знакомства. Сразу самым хорошим казался, самым лучшим мужчиной на свете! А потом этот «самый лучший» предал ее, еще и философию спасительную для себя под это предательство подвел… Наверное, все же Олина мама права: все мужики в своем эгоизме одинаковы. Но влюбляются-то не в эгоизм, а в человека, и ни за что ни про что влюбляются, все ж само по себе происходит!

Ну вот, уже и влюбленность свою принимает в мыслях как свершившийся факт… Хватит, хватит! Ничего ведь особенного не происходит сейчас, просто она помогает хорошему человеку с трудностями справиться. И ничего особенного не произойдет, если ее помощь распространится и на уборку в квартире. Уж окна-то обязательно надо помыть! Может, хозяин квартиры и заметит, что они стали чистыми? А не заметит, так и еще лучше…

В общем, развела уборку на целый день и даже в садик за Катей чуть не опоздала. Хорошо хоть Лизу к этому времени Валентина Борисовна успела забрать, а то бы еще и на ее вопросы ненужные отвечать пришлось.

Хотя вопросы все-таки прозвучали, но вовсе не с той стороны. Катя ее вдруг озадачила, проговорив тихо:

– Какая вы хорошая, теть Тань… А оставайтесь у нас совсем, будем все вместе жить! Я, папа и вы… Здорово я придумала, правда? У меня папа хороший, я очень советую вам на нем жениться!

Она сразу и не нашлась, что ответить. Поправила назидательно, чтобы выиграть время:

– Ты неправильно говоришь, Катюш… Надо говорить – не жениться, а выходить замуж…

– Да, я поняла, теть Тань. И все равно я вам советую… Выходите замуж за папу! Вы хорошая! А то знаете… Была одна тетя, она очень хотела на папе жениться… То есть замуж за него выйти… Когда папа был рядом, она так ласково со мной всегда разговаривала! А когда папы не было, все время говорила «отстань»… Я плакать уходила, а она на меня еще и злилась…

Катя вдруг прикусила губу и отвернулась, дрогнула плечиками, собираясь заплакать. Таня обняла ее, прижала к себе, чувствуя, как что-то происходит внутри, будто сердце переворачивается в другую сторону. Будто у него есть глаза и они сейчас глядят на нее удивленно: что это, мол, с тобой? Ты же не мать, ты не можешь ничего такого чувствовать! Это чужой ребенок, не твой. Пожалеть можешь, конечно, но чтобы вот так, сердце перевернуть в один миг… Можешь ли, дано ли тебе? По одному только порыву жалости судить нельзя… По крайней мере, будь честной с ребенком, не давай ему обманных надежд. Поостерегись с этим…

– Послушай меня, Катенька… Давай пока не будем с тобой ничего решать, ладно? Ну как мы можем решать без папы, сама подумай? Взрослые так быстро ничего не решают… А папа у тебя и впрямь замечательный, он просто самый лучший папа на свете! И все у вас с папой будет хорошо, вот увидишь…

Наверное, она все не то Катеньке говорила. Наверное, надо было по-другому как-то. Да все дело в том, что она и сама не знала, как надо. Да и кто знает, что будет с ними дальше… Ведь все еще впереди, правильно? Вот вернется Иван, и все еще будет… А может, не будет. Не станет же она ему силой навязываться! У него, наверное, и в мыслях нет ничего такого…

Из бытовой помощи любовь не вырастает, она из другого чего-то растет, нам неведомого.

Иван приехал ночью, открыл дверь своими ключами. Она услышала, как он тихо прошел по коридору на кухню, как упала крышка с кастрюли, как забренчала громко на плиточном полу. Голодный, наверное, сразу в холодильник полез… Хорошо, что она с вечера котлет нажарила. Но ведь разогреть сначала надо, наверняка ведь холодные ест! Поднялась, вышла к нему в пижаме на кухню, сощурилась от яркого света:

– Ты уже приехал? Надеюсь, удалось решить вопрос с трубами?

– Да, все хорошо… – виновато улыбнулся он ей. – Я тебе разбудил, да? Хожу тут как слон в посудной лавке…

– Да нормально, я не спала. Я часто ночами не сплю, бессонницей мучаюсь. Давай я котлеты по-быстрому разогрею!

– Да не надо… И без того ужасно вкусно. Давно я домашних котлет не ел… Уж не помню, когда в последний раз…

– Я рада, что тебе понравилось. Котлеты – это, пожалуй, мое коронное блюдо. Еще мама меня учила, что надо делать, чтобы они сочными получались. Если хочешь, еще и завтра могу их нажарить…

Сказала и смутилась. И обругала себя – дурочка! Какое может быть завтра, если он приехал, он дома уже! Или ты жить здесь собралась? Он ведь сейчас так и подумает, что ты навязываешься ему со своими котлетами! Что никуда не уйдешь из его дома!

Самое неприятное было то, что он заметил ее смущение. К тому же и сам смутился. И вовсе не так, как ей хотелось бы. Как-то нехорошо смутился, поморщился даже. Отошел к окну, повернулся к ней спиной, заговорил тихо:

– Сядь, Тань… Наверное, нам надо сейчас поговорить с тобой. Сразу поговорить… Наверное, я дурак, я все неправильно делаю, да. То есть поступаю неправильно.

– Ты о чем, Иван? Не понимаю…

– Да все ты понимаешь, Тань. Я же вижу. Ситуацию эту двусмысленную вижу…

– Да в чем она двусмысленная, ты что? В том, что я в твоем доме два дня провела? Что помогла тебе от души, от сердца? Но ведь ты сам попросил, и я помогла…

– Да, ты очень добрая, Тань. Ты замечательная. Ты… Таких, как ты, очень мало сейчас. Ты достойна самого лучшего, я знаю.

– Иван, прекрати… Я вообще не понимаю, о чем тут можно разговаривать. Ты попросил помочь, я помогла, и все на этом! Ты мне ничем не обязан… Или все-таки думаешь, что обязан?

– Да! Да, именно так я и думаю! – обернулся он к ней от окна. – И я бы даже с удовольствием чувствовал себя обязанным… В другое время. Потому что понимаю тебя… Вижу тебя, чувствую… Но нельзя мне этого, вот в чем дело. Совсем нельзя…

– Почему? – снова задала она дурацкий вопрос.

Он ничего не ответил, пожал плечами. Отошел от окна, сел за стол напротив нее, сложил руки перед собой. Набрал в грудь воздуха, будто приготовился нырнуть с обрыва в холодную воду, заговорил довольно жестко:

– Ты мне очень нравишься, Таня. Вот в чем дело. Я все эти дни только о тебе и думаю. Но! Это проклятое «но»… Не имею я права, понимаешь? Ты же такая… К тебе ведь надо относиться или очень серьезно, или никак… Тебя надо любить, как любят единственную женщину на свете… Со всей силой любить. А я так не могу. То есть позволить себе этого не могу. Наверное, тебе все это ужасно обидно слышать, я понимаю… Но я решил быть честным с тобой, сказать все как есть.

– Хм… Странное дело… – произнесла едва слышно, будто вмиг стало больно говорить и в горле образовался твердый комок. – Странное дело получается… Почему все хотят быть со мной непременно честными, а? Почему же меня никто не спрашивает, нужна мне эта честность или нет? Может, совсем не нужна… А может, это со мной что-то не так, не понимаю?

– Не обижайся на меня, Тань… Я сволочь, конечно, ты сейчас абсолютно права.

– Я вовсе этого не говорила… То есть не это хотела сказать…

– Да я понимаю, что ж. Понимаю, что я вовсе не первый, кто тебя обижает. Но так иногда жизнь поворачивается, что обиды получается слишком много. Это я по себе знаю. Я так свою жену любил, если б ты знала… Я полностью ей принадлежал, я так носился с ней, даже вспоминать больно. И все время ей прощал, прощал… Она делала со мной что хотела, а я прощал. А потом она совсем ушла. Как-то враз ушла, понимаешь? Исчезла. Маленькую Катю на меня оставила. Позвонила уже из другого города, сказала, новую жизнь начала. А еще сказала, что на ребенка не претендует… Будто это квартира… или машина, или дача. Оставь, мол, себе с барского плеча, мне ничего не надо. Я до сих пор не понимаю, как вообще смог это пережить… Наверное, ради Кати надо было пережить. И я пережил, что ж. Только больше не хочу никого так любить, понимаешь? Нет у меня такого права. Я даже хотел научиться жить так, чтобы относиться ко всему с холодным сердцем, со здравым рассудком, даже попытался подыскать себе женщину по одному только принципу, чтобы она для Кати хорошей матерью была. Вернее, мачехой…

– И что, удалось? – спросила она язвительно, чувствуя, что эта язвительность скорее была похожа на боль.

– Нет. Не удалось. Ошибся я. Моя избранница очень хотела, чтобы я ее любил… А к дочке только поначалу хорошо относилась, а потом…

– Понятно. Можешь не рассказывать, что было потом. Не каждая женщина согласится на такую роль и поневоле отыграется на ребенке.

– Да. Это ты правильно сказала. Отыграется. В общем, пришлось нам расстаться, теперь мы с Катей вдвоем живем. Так и будем жить дальше. Я теперь никому не верю. Да я и сам себе не верю, если честно… Видишь, как все сложно, Танечка? Зачем я тебе такой…

– Да, все сложно, Иван. Жизнь вообще сложная штука. Но если еще и придумывать себе сложности, тогда из них вообще никогда не выбраться будет. Если тебе так нравится – придумывай, что ж… Ищи свою черную кошку в темной комнате. А я пойду, пожалуй. К себе домой пойду. Ты ж приехал, моя помощь больше тебе не нужна.

Она поднялась со стула, быстро пошла к двери, едва сдерживая в себе слезы.

– Да погоди… Куда ты? Ночь на дворе… – виновато проговорил ей в спину Иван. – Давай я тебя хоть отвезу, что ли…

– Не надо. Я такси поймаю. И дверь сама захлопну, не провожай меня…

Быстро оделась, собралась, вышла в прихожую. Иван был уже там, натягивал на себя ветровку.

– Я все же отвезу тебя, Тань…

– Я же сказала – не надо! Ты что, не понимаешь? Дай мне пройти, ну?

Видимо, у нее это очень сердито получилось. Зло, обиженно. Иван отступил, и она быстро открыла дверь, выскочила на лестничную площадку, почти бегом спустилась во двор. Первая же машина остановилась на ее поднятую в призыве руку, и она плюхнулась рядом с водителем, даже не спросив, отвезет он ее по нужному адресу или нет. Просто назвала адрес дрожащим от слез голосом.

Зайдя домой, быстро разделась, встала под душ. Долго стояла, не шевелясь, словно ждала, когда спасительная вода смоет с нее это ужасное послевкусие от разговора с Иваном. Да только ничего вода смыть не могла, как не может она смыть след от пощечины… Может, кожа уже и не чувствует, а энергия обиды и унижения внутри остается. Ну зачем он с ней так? За что?

Потом плюхнулась в постель, зарылась с головой в одеяло. Сна не было, была просто маетная усталость. Все-таки надо поспать… А может, она проснется, и забудется все, что с ней приключилось? И про Ивана не вспомнит, и про этот ужасный разговор…

И впрямь уснула крепко, проспала полдня. Проснулась разбитая вся, принялась бродить по квартире, как сомнамбула. И не хотела, а все равно перебирала в памяти все детали того обидного разговора…

Честным он решил с ней быть, надо же! Наверное, тоже ужасно гордится своей честностью, как бывший муж Димочка! Да только если сравнить… Чья честность для нее горше на вкус, Димина или его, Ивана? Или одна честность по горечи от другой не отличается?

Да ну их обоих к чертям собачьим… Лучше к Давиду уехать! По крайней мере, он ее ничем не обидел.

Или нет, неправильно это, пожалуй. Нельзя к нему ехать вот так, чтобы назло кому-то. Нельзя сгоряча. Он же ни в чем не виноват, правда?

А вот позже… Чуть позже вполне можно поехать. Просто сейчас успокоиться надо, как-то эту обиду пережить. Еще одну, совсем свеженькую…

Да, Давид хороший. С ним будет спокойно, по крайней мере. Неужели она еще до конца не намучилась, чтобы хотеть жить просто спокойно?

Так и рассуждала два дня, потихоньку занимаясь домашними делами. И даже казалось, что боль начала утихать… А потом вспомнилось вдруг, как Катенька ее попросила – женись на моем папе, пожалуйста… И опять началось все сначала! Опять! Да когда это кончится, наконец? Зачем она вообще с ними тогда в кафе-мороженое пошла? Вот не пошла бы, и не было бы ничего… Жила бы себе спокойно.

Утром вышла в магазин и увидела вдруг: дети идут с цветами. Много детей, красивых, нарядных. И сообразила запоздало – да ведь сегодня первое сентября! А она даже Лизочку Олину с праздником не поздравила!

Надо срочно исправить такую оплошность…

Батарея на телефоне оказалась разряженной. И опять сообразила запоздало: наверное, давно уже… Так погрузилась в свою обиду, что и общаться ни с кем не хотелось. И до нее, стало быть, никто дозвониться не мог.

Быстро сделала все покупки, пришла домой, подсоединила телефон к зарядке, тут же кликнула Олин номер.

– Привет, пропащая! – немедленно откликнулась Оля. – Ты куда исчезла, что с тобой? Я звоню, звоню… Я думала, ты сегодня пойдешь с нами Лизку в школу провожать! Она спрашивала про тебя…

– Ой, да я совсем забыла, Оль… У меня тут такое случилось…

– Что у тебя случилось? А, я догадываюсь, кажется… Романтическое приключение по имени Иван у тебя случилось?

– Нет, Оль… Как раз все наоборот… Он же меня… Он так со мной обошелся…

– Эй… Ты чего это? Ты ревешь, что ли?

– Да, реву! Представь себе! Это было так больно, Оль…

– О… Все понятно с тобой. Влюбилась, что ли? И теперь страдаешь, как обиженная барышня? Не то сказал, не так сделал? Не те цветы подарил?

– Ой, да какие там цветы! Да если б ты только знала!

– Ладно, я поняла. Тебе выговориться надо. Обстановку сменить. Мне сейчас после Лизкиной линейки на работу надо бежать, я к тебе приехать не смогу. А давай-ка мы к Наташке в этот выходной съездим, а? И даже звонить ей заранее не будем… Свалимся как снег на голову! Давай?

– Что ж, давай…

– Вот и отлично! Ты уж держись как-то до выходных, немного осталось. Лизке-то привет от тебя передать или как?

– Да, конечно. Передай, Оль. А Кати там рядом с ней нет, случайно?

– Какой Кати? Дочки этого Ивана?

– Ну да…

– Да откуда? Мы ж в разных районах живем, Катя в другую школу пошла!

– А, ну да… Я как-то не догадалась.

– Ну ты, мать, вообще, я смотрю! Совсем уже голову потеряла с этим Иваном, ничего не соображаешь. Ладно, потом поговорим… Пока…

– Пока, Оль! До встречи! В этот выходной обязательно едем к Наташке!

⁂

– …Вы понимаете, девчонки, ведь он мог и не говорить мне ничего этого! Утром я бы домой ушла, и все… И навязываться ему бы не стала! Неужели он подумал, что я стану навязываться?

Таня поправила полотенце на голове, придвинула к себе кружку с остатками брусничного морса. Лицо ее раскраснелось, глаза блестели ярко и возбужденно. Заглянув в кружку, спросила у Наташи:

– А морс еще есть? Так хорошо после парилки…

– А может, лучше пивка, а, Тань? – спросила Оля, открывая бутылку «Будвайзера». – Пиво хоть напряжение твое снимет… А то, я смотрю, никакая баня тебе не помогает, уж как тебя Наташка веником ни охаживала! Только и говоришь про этого Ивана, никак остановиться не можешь!

– Да, не могу! Потому что мне обидно! Да как он вообще… Как посмел разговаривать со мной в таком тоне? Будто я к нему пристаю, а он мне объяснить должен, почему не надо этого делать! Ведь так получается, правда?

– Но ведь он ничего тебе не сказал, чтобы уж так сильно обидеться… – пожала плечами Наташа. – Может, он просто почувствовал, что ты в него влюбляешься, и решил таким образом тебя поберечь… Предостеречь то есть…

– Я? Влюбляюсь? Да с чего ты решила, Наташ?

– Да ладно, нам-то не надо сейчас чего-то доказывать, Тань… – махнула рукой Оля, оторвавшись от бокала с пивом. – Если влюбилась, то так и скажи! Да и говорить не надо, мы сами все видим. Совсем голову потеряла бабенка.

– Да сама ты бабенка! – засмеявшись, отвернулась Таня. – Прямо как мама твоя сейчас говоришь…

– Ну, моя мама сейчас бы по-другому сказала, допустим! Она бы свою правду-матку так тебе выложила, что мало бы не показалось!

– А что бы она сказала, Оль? – с любопытством спросила Наташа.

Оля вдруг подбоченилась, свела брови домиком и заговорила высоким напористым голосом, очень похожим на голос Валентины Борисовны:

– Ты что, милая, совсем с ума сошла, да? Подумай своей головой: зачем тебе этот мужик сдался? Да у него же ребенок на руках, зачем тебе такая обуза? Ты хоть знаешь, каково это: чужое дитя растить? Как ни старайся, ни облизывай это дитя, а все равно хорошей для мужика не станешь! Все равно будет к тебе с прищуром приглядываться! Оно тебе надо, а? И ладно бы еще других предложений у тебя не было! А то ведь такие мужики… Дима твой бывший… Или доктор этот израильский чем плох? Нашла причину убиваться, подумаешь!

Это было так похоже на оригинал, что Таня с Наташей покатились со смеху. Отсмеявшись, снова направились в парилку и наяривали друг друга вениками по очереди, пока Таня не запросила пощады:

– Ой, не могу больше… Отпустите меня…

– Ладно, терпи давай! – весело прикрикнула на нее Оля. – Погоди, сейчас еще пару поддам! Пусть из тебя вся любовь выходит, из организма вымывается!

– Так и без того жарко… Не надо… – снова захныкала Таня, на что Оля заметила резонно:

– А в Израиле как ты жить собралась, а, милая? Там ведь летом такая жара – не чета Наташкиной баньке! Так что привыкай…

– Так, может, я еще не поеду? Я ж не решила еще…

– Ага! Тут будешь сидеть, Ивана ждать, когда он одумается и к тебе прибежит с извинениями! Или за Диму снова замуж пойдешь?

– Нет… Это даже не обсуждается, что ты…

– Ну тогда сиди и молчи, Агафья ты наша Тихоновна! Сейчас еще пару поддам…

Оля так от души плеснула на каменку, что они все втроем с визгом выскочили из парилки, накинули на себя полотенца и распахнули дверь баньки, жадно вдыхая сырой прохладный воздух.

– Опять, что ли, дождь пошел? – грустно спросила Наташа, подставляя ладонь под редкие капли. – Опять белье не высохнет, надо же… У меня уже и простыни кончились, нечем маме перестелить…

– Вот мы идиотки с тобой, Тань, а? – тихо проговорила Оля. – Надо было не вкусности всякие Наташке везти, а постельного белья купить…

– А магазин у вас тут есть, Наташ? – деловито спросила Таня. – Может, мы сходим да купим?

– Да ладно, отдыхайте, чего вы… – испуганно замахала руками Наташа. – Я же просто так сказала про эти простыни! Я сама справлюсь, что вы!

– Ладно, Наташ… В следующий раз умнее будем, когда к тебе ехать соберемся, – виновато пробормотала Таня и насторожилась вдруг, прислушиваясь. – Что это, девчонки? Слышите? Кажется, у меня телефон в сумке звонит…

– Да молчит твой телефон, успокойся! – сердито отмахнулась Оля. – Это у тебя в голове от дурных мыслей звенит! И вообще… Перестань ты от него ждать звонка, Тань…

– А я и не жду! С чего ты взяла?

– И правильно. Не позвонит тебе твой Иван, не жди. Отпусти ситуацию, плюнь, хватит себя мучить. Не позвонит он, слышишь?

– Да слышу, Оль, слышу…

– Вот и молодец. А еще лучше… И впрямь, если без шуток… Поезжай-ка ты к Давиду, Тань. Новый муж, новая страна, новая жизнь… Все с чистого листа начнешь! И про страдания свои вмиг забудешь, чем плохо?

– Да, ты права, наверное… Сто раз права… – с горечью согласилась Таня, опуская голову. – Это, пожалуй, лучшее, что я могу для самой себя сделать. Хотя есть еще один вариант, самый надежный…

– Послать всех к черту и жить одной, да? – со смехом уточнила Оля.

– Да, именно так. Тем более у меня опыт уже есть. Плохой опыт, кстати. Который доказал, что одной мне плохо. Очень плохо… Кому-то и в одиночестве хорошо, а мне… Мне кто-то рядом нужен, я знаю. А Давид надежный, он всегда будет рядом, он будет меня любить… Да, я лучше к Давиду поеду, я решила…

– Тань! Ну ты чего? – обняла ее Наташа, пытаясь заглянуть в глаза. – Чего ты так говоришь грустно, будто тебя на Голгофу отправляют? Не уговаривай себя, если не хочешь, не надо! Без любви очень плохо, без любви нельзя семейную жизнь начинать, Тань! И знаешь, что я тебе еще скажу? Я бы на твоем месте еще поговорила бы с этим Иваном. Сама бы к нему пошла да поговорила!

– Ой, чья бы корова мычала! – протянула Оля, удивленно глядя Наташе в глаза. – Кто бы такое говорил, а? Что-то ты не больно к своему Денису побежала, я смотрю! До развода дело дошло, а ты не бежишь с разговорами, не торопишься!

– Так у меня ж другая ситуация, Оль… У меня другого выбора просто нет, не могу я маму бросить! Хоть и люблю Дениса, и мне очень тяжело с ним расстаться… Но что делать, если все так, как есть?

Наташа отвернулась и всхлипнула, и Оля прикусила губу досадливо. Шагнула к подруге, обняла за плечи, притянула к себе:

– Ну прости, прости меня, Наташ… Ну дура я, вечно что-нибудь не то ляпаю. Прости… Давай-ка с тобой лучше пивка вмажем, а? А потом снова попаримся…

Спать они в тот день легли поздно. После бани еще и воды в дом натаскали, и ужин приготовили, и договорились назавтра с утра картошку на огороде копать. И спали потом как убитые. С устатку, можно сказать.

Уезжали на другой день ближе к вечеру. Когда собрались, подошли попрощаться к Наташиной маме, присели возле кровати. Она смотрела на них грустно, неприкаянно как-то. Даже пыталась что-то сказать, да только ничего у нее не вышло, кроме отчаянного мычания. Так было ее жалко, что чуть не расплакались, едва сдержали себя…

В электричке Оля вздохнула, проговорила грустно:

– Так хочется Наташке помочь… И даже не знаешь чем… Все-таки сволочь этот Денис, так бы и убила его, если бы встретила! И за что его только Наташка любит?

– Любят не за что-то, а вопреки… Сама ведь знаешь, – тихо откликнулась Таня.

– Слушай… А мне вдруг мысль хорошая в голову пришла! А что, если с Наташкиной свекровью поговорить, а? Открыть ей глаза на сыночка, пусть знает, что он вытворяет! Ведь наверняка он ей не сказал, почему с Наташкой разводиться решил! Да и сама Наташка не скажет… Она ж понимает, что вроде не ко двору пришлась, что свекровь ее как невестку не очень жалует!

– Ой, да что толку, Оль? – отмахнулась Таня. – Сама же говоришь, что Наташка не ко двору пришлась! Может, ее свекровка только и ждет этого развода, чтобы подходящую жену сыну найти?

– Может, и так… Но попытка не пытка. Вопрос в другом: как бы нам найти эту саму свекровку!

– Да это вопрос как раз легко решаемый. У меня в телефонной памяти есть ее номер.

– Да? Откуда?

– А она по Наташиной просьбе меня в прошлом году на консультацию к одному знаменитому профессору устраивала, вот мы и созванивались, чтобы о времени договориться!

– Так… Понятно. Давай мне номер, я ей сейчас позвоню!

– Может, не надо, Оль?

– Надо! Я ж говорю – попытка не пытка! Да и чего ты так испугалась, я же буду с ней говорить, не ты!

– Что, прямо так в лоб все скажешь, что ли?

– Нет, зачем… Я на встречу напрошусь. Давай номер…

Юлия Сергеевна ответила сразу же и, на удивление, быстро согласилась. Нажав на кнопку отбоя, Оля произнесла победно:

– Ну вот, а ты боялась. В этот четверг мы с ней встречаемся, в кафе «У фонтана». Раньше она не может. Встретимся, поговорим… За разговоры ведь по голове не бьют, правда? Пусть будет что будет…

– Мне с тобой пойти, Оль?

– Как хочешь. А вообще… давай, да… Хоть отвлечешься от своих грустных мыслей.

– А я уже отвлеклась, Оль… Больше об Иване не думаю.

– Ой ли?

– Да. Не думаю. И вообще… Я уже решение приняла. Окончательное. Завтра же позвоню Давиду и скажу, что согласна выйти за него замуж. И даже билет закажу… Вот так-то, Оль! И пошел этот Иван знаешь куда?

– Знаю. На небо, за звездочкой.

– Точно. В котором часу тебе Наташкина свекровь встречу назначила, говоришь?

– В четверг, в восемь. Значит, придешь в кафе?

– Приду, Оль. Я ведь тоже за Наташку переживаю. Только боюсь, как бы еще хуже не сделать.

– Да куда уж хуже-то, сама подумай! Хуже и некуда. В общем, в четверг все видно будет, посмотрим…

⁂

– …Давид, здравствуй. Ты можешь говорить? Я не вовремя звоню, наверное?

Таня нервно сжала телефон в ладони и вдруг поймала себя на мысли: а она ведь и впрямь хочет, чтобы у Давида сейчас времени не оказалось. И даже чтобы он ответил ей недовольно – да, совсем говорить не могу…

Но Давид обрадовался. Так обрадовался, что ей неловко стало.

– Таня! Танечка! Как хорошо, что ты позвонила! Я ждал… Скажи, как ты себя чувствуешь?

– Да нормально… Привыкаю потихоньку жить здоровой. Я уж начала забывать, как это – быть здоровой…

– Я рад, Танечка. Очень рад. Так и должно быть, в общем. Но контрольные анализы все равно надо сдать… И хотелось бы, чтобы ты их сдала здесь, в клинике… Нет, можно и в твоей клинике, где раньше лечилась… Но…

Давид замолчал, ожидая ее ответа. А Таня все никак не могла решиться произнести главные слова. Наконец, проговорила как можно оптимистичнее:

– А я прилечу, Давид! Да, я уже все решила… Я согласна выйти за тебя замуж. Я прилечу…

– Правда?! Ой, как я рад, Танечка… И мама моя будет рада, я сегодня же ее обрадую! А ты билет купила уже? Когда тебя ехать встречать в аэропорт?

– Нет, билет я еще не купила. Сегодня собираюсь купить. А прилечу, наверное, через неделю… Или позже…

– Хорошо. Только не тяни с билетом, Танечка! Может, тебе денег отправить?

– Нет. Не надо, у меня есть. А билет я прямо сейчас закажу, да.

– Только перезвони мне потом и скажи, когда тебя встречать! Или я тебе перезвоню, хочешь?

– Нет, я сама… Я сегодня же тебе позвоню…

– Я жду, Танечка! Я очень счастлив! Я люблю тебя…

Наверное, надо было ответить ему таким же восторженным признанием, но не получилось как-то. Да и вообще… На душе будто кошки скребли. Получается, что она хорошего человека обманывает, вот в чем дело. И все потому, что другой человек ее отверг… Не надо было звонить Давиду, не надо!

Но все, теперь дороги назад нет. Не станешь же ему рассказывать о своих подлых сомнениях. Ни за что она не поступит с ним так, как Иван с ней поступил…

Опять этот Иван! Да сколько же будет он в ее мыслях сидеть? Это же невыносимо уже становится! Надо просто уезжать быстрее! Убегать, улетать… Хоть на край света, только подальше от него!

Да, вот прямо сейчас она это и сделает… Прямо сейчас купит электронный билет на ближайшую дату и улетит!

Села за компьютер, стараясь сосредоточиться на этом решении. Места на ближайший рейс были только через неделю, как она и рассчитывала, впрочем. Вот и отлично. И хорошо. Через неделю ее здесь уже не будет. А если Иван вдруг одумается и позвонит, то пусть сам себе локти кусает – не судьба, значит.

Закончила процедуру оформления билета, выключила компьютер, и снова прежняя маета поселилась внутри, постепенно превращаясь в тихую панику: что она делает, что? Ведь это все ужасно неправильно, что она делает!

А впрочем… Почему все и всегда должно быть правильно, что за идеализм такой? Вот учит ее жизнь, учит, никак ничему научить не может. Да если кругом посмотреть, как люди живут… Это ж по пальцам пересчитать можно, кто свою семью строит по одной только любви! Многие просто уважают друг друга и ценят, им этого вполне для счастья хватает… А уж кто больше достоин уважения, если не Давид? Да он ей жизнь спас, между прочим! Это он уникальный метод нашел, который позволил сделать операцию! Он для нее старался, а она… Сидит еще, рассуждает, что такое хорошо и что такое плохо!

Нет уж. Все правильно она делает. И хорошо, что Давиду позвонила. И хорошо, что билет купила. Молодец.

От того, что сама себя похвалила, стало гораздо легче. Надо еще и Оле позвонить, пусть она тоже ее похвалит.

Оля ответила быстро, но голос у нее был озабоченный. Работы много, наверное.

– Привет, Оль… Ты сейчас очень занята, да? Может, я вечером тебе перезвоню?

– Нет, говори. Я слушаю. Что случилось, Тань?

– Да ничего не случилось… Просто я билет купила, хотела тебе об этом сказать…

– Понятно. И когда улетаешь?

– В следующий вторник уже.

– А чего так быстро? У Лизки ведь как раз день рождения во вторник… Она расстроится, что ты не придешь.

– Ой, а я как-то не сообразила… Ой, как жалко, Оль!

– Да ладно, перебьется Лизка. Лишь бы у тебя все хорошо сложилось, Тань.

– Спасибо, Оль… А Лизочке я подарок куплю и тебе потом принесу, ладно? В день рождения от меня поздравишь…

– Хорошо, договорились. А Диму ты уже обрадовала, что улетаешь?

– Нет… А зачем?

– Как это – зачем? Я так поняла, что он тоже твоего решения ждет.

– Да какого еще решения, Оль! И без того же все понятно, что я к нему ни за что не вернусь!

– Ну, это для себя ты так решила, а он же не в курсе. Он все равно ждет. Надо ему позвонить и сказать, чтоб не ждал. А то как-то нехорошо получается, он ведь тоже тебе очень помог…

– Ладно, я позвоню. Прямо сейчас ему позвоню.

– Давай… Потом мне расскажешь. Интересно же, как он воспримет… Я думаю, обидится на тебя страшно. Он же такой… Перезвони мне вечером обязательно, ладно? А сейчас все, не могу больше говорить…

– Пока, Оль. До вечера.

– Пока…

Дима ее звонку тоже обрадовался, как и Давид. Может, даже больше обрадовался, по голосу было слышно.

– Танюша, дорогая! Ты мне позвонила все-таки… Я рад. Рад, что ты приняла правильное решение. Хочешь, я прямо сейчас к тебе приеду? Ты где? Дома?

– Погоди, Дим… Погоди. Не надо никуда приезжать. Я ведь звоню тебе только затем, чтобы сказать… Сказать, чтобы ты не ждал ничего. Мы никогда с тобой уже вместе не будем, потому что это невозможно, Дим. Прости… И еще раз тебе спасибо, что помог… И я обязательно верну тебе деньги, как только смогу.

– Понятно… Значит, ты так решила, да?

– Да, Дим. Так решила. По-моему, это было вполне ожидаемо, разве не так?

– Да не скажи, не скажи… Я думал, у тебя все же здравый смысл возобладает над обидой. Нам ведь так хорошо было вместе, неужели не помнишь?

– Помню, Дим. Помню. Но все прошло, ничего не поделаешь. И даже не в обиде тут дело… Я просто больше не люблю тебя, Дим.

– А кого ты любишь? У тебя кто-то есть, да?

– Да, есть.

– И кто же?

– А тебе что, так уж обязательно надо это знать?

– Да, обязательно. Скажи мне, кто это. Я его знаю?

– Нет, не знаешь. Я выхожу замуж за врача, который очень мне помог. Его Давидом зовут. Я через неделю улетаю к нему в Израиль.

– А, так это тот самый доктор… Как же я его не знаю, если разговаривал с ним по телефону? Спрашивал про тебя, когда ты в клинике была… Он еще меня очень благодарил, что я дал денег на операцию.

– А ты и об этом с ним говорил?

– Ну да… Я же должен был проконтролировать, что не на ветер деньги бросаю! А этот доктор, значит, все просчитал, надо же… С меня деньги содрал, а сам жениться пристроился! Если он тебя так любит, то отчего ж сам за операцию не заплатил? На чужом горбу решил в рай въехать, что ли?

– Господи, Дима… Да я верну тебе эти деньги, я же сказала…

– А не в деньгах дело, Тань! А в честности и порядочности! Неужели ты этого сама не понимаешь?

– Нет. Не понимаю. Да мне даже как-то рассуждать на эту тему странно, я как-то теряюсь…

– Да, теряешься. Это и понятно. Потому что ты ужасная идеалистка, Тань. Ты всегда пряталась за выдуманные тобой же понятия о честности и порядочности. Вот ты обиделась на меня, что я тебя бросил, когда ты заболела… Но ведь я тогда честным с тобой был, согласись! Не стал притворяться ангелом, не стал изображать из себя жертвенность! Неужели это так трудно понять?

– Трудно, Дим. Очень трудно. Я ведь любила тебя тогда и думала, что ты меня любишь. Я надеялась на тебя, Дим.

– А я тоже тебя любил… Я и сейчас люблю. Просто я не захотел, чтобы наша с тобой любовь превратилась в… Не знаю даже, как сказать…

– В безобразие превратилась, да? Я бы умирала, а тебе бы пришлось на все это смотреть? Это ведь так некрасиво, когда человек умирает… Пусть лучше он один умирает, надо уберечь себя и свою любовь от неприятного зрелища! Вот ты и уберег, Дим, правда? Своя рубашка ближе к телу, скажи?

– Да ладно, Тань… Ну что делать, да, я такой… Убить меня теперь, что ли? Да, я не прикрылся обманным самопожертвованием, я тогда тебе прямо все объяснил… Конечно, можно было и слова другие найти, завуалировать правду… Но зачем? Ведь все так делают в подобной ситуации, поверь. Только одни лукавят, а другие правду говорят. Ангелов среди мужиков не бывает, по крайней мере, я таких не встречал.

– А они не ангелы, они просто люди, Дим. Те, которые не предают и своих в беде не бросают. И сам себя не уговаривай своей правдой, пожалуйста. Правда в том и состоит, что ты меня предал и бросил в беде. И денег на операцию дал потому, что это понимал прекрасно и от чувства вины пытался откупиться. Разве не так?

– Не знаю, Тань… Может, ты и права. Хотя мне трудно это признать… Наверное, я уже наказан за все, так что особо не старайся меня гвоздями к стенке прибить. Наказан тем, что так тебя и не разлюбил… Да я и тебе не верю, что ты меня больше не любишь.

– Нет, Дим, не люблю.

– А этого… Который доктор израильский… Его любишь, что ли?

– Да. Его люблю.

– А я тебе не верю. И вообще… Как ты себе представляешь это свое замужество? Это ж такая страна… Со своими особенностями… Там очень трудно адаптироваться, ты понимаешь это? Языка ты не знаешь, на работу тебя никуда не возьмут… Что ты там будешь делать, скажи? Целыми днями сидеть дома, готовить мужу форшмак и выпекать мацу на ужин?

– Да я как-нибудь сама разберусь, Дим, что я буду там делать. И вообще… Я ведь позвонила тебе только для того, чтобы сказать… Наверное, не надо было тебе звонить. Извини.

– Да ладно, не сердись. И будь счастлива, что ж… Если сможешь, конечно. И еще… Если ты от меня именно этого ждешь… Прости меня, Тань. Прости. Признаю, что жестоко с тобой поступил.

– Прощаю, Дим. И постараюсь забыть все обиды. И все, простимся на этом. Живи счастливо, как сможешь.

– Да, Тань, прощай. Но если вдруг передумаешь…

– Все, Дим, я отключаюсь! Иначе этот разговор никогда не кончится! Все, Дим, все… Прощай…

Отключилась и думала, что вздохнет легко, да не тут-то было. Аура этого разговора еще долго преследовала ее, тащилась за спиной, как тяжелый шлейф. Наверное, зря она ему позвонила, не надо было. Зря послушала Олю. Теперь еще и ей надо все это пересказывать… Уже вечер, она домой с работы наверняка пришла. Надо звонить…

Но разговора никакого не получилось, потому что Оля тихо и виновато пробормотала в трубку:

– Извини, Тань, я сейчас не могу… Давай потом, ладно?

– А что случилось, Оль?

– Да ничего не случилось. У меня тут гости неожиданные… Потом перезвоню тебе, хорошо?

Таня отложила в сторону телефон, пожала плечами в недоумении. Какой голос у Оли странный, будто она волнуется очень. Или недовольна чем… Что там, интересно, у нее приключилось, что за гости такие пришли?

⁂

У Оли и впрямь были гости. Вернее, один гость. Вдруг заявился вечером начальник, Сергей Леонидович, без звонка, без приглашения! Принес цветы, огромную коробку конфет и торт. Правда, извинялся очень за столь вероломный визит:

– Простите меня, Оля… Но я случайно оказался в вашем районе и решил зайти… Решил посмотреть, как живет моя самая умная и надежная сотрудница. Не прогоните, надеюсь?

– Что ж, Сергей Леонидович, проходите… Сейчас будем чай с тортом пить… – не скрывая досады в голосе, произнесла Оля. – А это вот моя мама, познакомьтесь, пожалуйста!

– Меня зовут Валентина Борисовна! – с готовностью выступила вперед мама, жадно разглядывая гостя. Судя по всему, он ей понравился, весьма хорошее впечатление произвел. – Мы очень рады, что вы к нам заглянули, Сергей Леонидович! Очень!

– Можно просто Сергей… – потупил взгляд Олин начальник, улыбаясь. – Я и Олю все время прошу, чтобы Сергеем называла, а она все время забывает…

– Я не забываю, Сергей Леонидович. Просто мне так удобнее, когда по имени-отчеству, – отчеканила Оля, и Валентина Борисовна глянула на нее с досадой и тут же бросилась на амбразуру, желая гостеприимством завуалировать эту досаду:

– Проходите, Сергей, проходите! Сейчас я в гостиной стол к чаю накрою! Или, может, на кухне посидим, по-домашнему? Как вам больше нравится?

– Мне нравится по-домашнему, Валентина Борисовна, – охотно встроился в эту благожелательную волну нечаянный гость. – У меня ведь своего дома практически нет, поэтому я люблю, когда все по-домашнему…

– Как это – нет дома? Совсем нет? – сочувственно спросила Валентина Борисовна, усаживая гостя на самое удобное место за кухонным столом, у окна.

– Да нет, что вы… Дом есть как таковой. Я его недавно построил. Место хорошее выбрал за городом… Район престижный… Большой такой дом, да только неприютно в нем одному как-то. Знаете, как это бывает в необжитом пространстве? Теплой домашней энергии нет…

– Да, это плохо, конечно, когда так… – сочувственно вздохнула Валентина Борисовна. – Но ведь домашний уют – дело наживное! Все будет, если к этому умелые женские руки приложить! Надо только постараться, чтобы отыскать эти руки… Или вы большой женоненавистник, предпочитаете один жить?

– Мама, ну что за вопросы! – недовольно пробурчала Оля, отодвигая от себя чашку с чаем. – Перестань, пожалуйста, слышишь?

– Ну что вы, Оля… – вступился за Валентину Борисовну Сергей Леонидович. – Вопросы вполне корректные, тем более я сам на них напросился! Я ведь как раз по этому поводу и зашел к вам… И если вы разрешите мне продолжить, то я…

– Конечно, Оля вам разрешает, Сергей! Конечно! – подалась корпусом вперед Валентина Борисовна, глядя в глаза гостю с ласковой жадностью. – Говорите, говорите, пожалуйста! Что вы хотели сказать?

– Да, я скажу сейчас… В общем, я… Конечно, человек я уже немолодой… К тому же вдовец…

– Да какой же вы немолодой! Очень даже молодой, что вы! И давно вы вдовствуете, позвольте спросить?

– Давно. Десять лет как. Жена долго болела, детей у нас не случилось… Как похоронил ее, с тех пор и живу один. Вот и строительство дома затеял, чтобы хоть как-то себя в свободное время занять. Думал, когда будет дом большой, значит, и семья в нем тоже будет большой… Чтобы все вместе за одним столом собирались… Но ведь ничего из ниоткуда не берется, правда? Из одних только мечтаний семья не появится? Вот я, собственно, с этим и пришел к вам! – повернулся он к Оле и замолчал, ожидая ответа. Не дождавшись, продолжил тихо и не очень уверенно: – У вас ведь двое детишек, насколько я знаю? Это хорошо, что детишки есть, это очень даже хорошо. Я даже специально около дома детскую площадку соорудил, чтобы им было где поиграть… И по газону побегать… А еще там речка недалеко есть, на рыбалку ходить можно. Я думаю, что и вам, Валентина Борисовна, там жить понравится… – перевел он глаза на Олину маму.

Та опять было сунулась что-то сказать, но Оля ей этого не дала, спросила довольно холодно:

– Как же все это понимать прикажете, Сергей Леонидович? Вы что, мне сейчас предложение делаете?

– Ну да… Предложение… Да, я так решил. Чтобы сразу… И знакомство с детьми вашими, и мамой вашей, и предложение… А где ваши дети, кстати?

– На улице гуляют. И хорошо, что гуляют, хорошо, что они всего это не слышат сейчас, Сергей Леонидович, – в прежней суровой тональности ответила Оля. – И с предложением вы, знаете ли, несколько поторопились. Надо было сначала у меня спросить, вправе ли вы это делать, а потом уж сюда приходить. Вообще-то я замужем, и вам это известно, ведь так?

– Да, но… Я думал, что… Ведь ваш муж, насколько я знаю…

– Да, он осужден на длительный срок. Но от этого я не перестала быть замужем.

– Да, да, я понимаю… Формально не перестали, конечно же. Но ведь это все можно очень просто устроить…

– Что устроить, Сергей Леонидович?

– Развод устроить. В одностороннем порядке. Насколько я понимаю, многие женщины так поступают, разве не так? И вы… Такая красивая, такая молодая… Неужели вы…

– Что – неужели? Вы хотите спросить, неужели я соглашусь жить одна все эти годы?

– Да. Именно это я хочу спросить. И даже не спросить… Я думал, для вас этот вопрос уже решенный. Кто же нынче так долго мужчину ждет? Вы же не декабристка какая-нибудь… Зачем же себя уничтожать заживо? Сейчас времена не те, жизнь вперед идет, другие законы диктует.

– А для меня только один закон есть – я мужа люблю. И разводиться с ним не собираюсь. И вообще… Неужели я повод дала так о себе думать?

– Нет… Нет, конечно… Наверное, я сам себе все нафантазировал, да. Все время картинку себе счастливую рисовал, как вы в моем доме живете… И дети, и мама ваша… Как я выхожу утром в столовую, а там уже стол накрыт к завтраку заботливой рукой…

– Ну, эту функцию может выполнить любая другая женщина, если на то пошло! – улыбнувшись, уже более свободно проговорила Оля.

– Да в том-то и дело, что мне не надо другую… Я с вами… Я вас… Только вас в свой жизни видел. Но это теперь уже и неважно, если так… Ладно, пойду я, не буду вам больше надоедать своим присутствием. И, поверьте, Оленька, мне искренне жаль… Очень, очень жаль… Так неловко все получилось, надо же…

Он резво подскочил со стула, повернулся, и чашка с недопитым чаем упала со стола, разбилась. Нагнулся было, чтобы собрать осколки, но горестно махнул рукой и быстро шагнул прочь. Валентина Борисовна привстала с места, собираясь проводить гостя в прихожую, но Оля удержала ее нервным жестом – сиди, мол, не надо. Вскоре они услышали, как в прихожей хлопнула дверь…

Какое-то время сидели молча. Валентина Борисовна прикрыла глаза, покачивалась на стуле, будто в изнеможении. Наконец Оля произнесла тихо:

– Ну вот… Теперь придется с работы увольняться… Это ведь он здесь такой тихой овечкой прикинулся, а на самом деле еще тот деспот-начальничек, еще отыграется на мне будь здоров. Хорошее было место, рядом с домом. И платили прилично. Жалко, что ж…

– Хм… Жалко ей стало, надо же… – так же тихо, но с явной угрозой закипающего скандала произнесла Валентина Борисовна. – Человек со всей душой к ней пришел, с открытым сердцем, а ей просто жалко работу терять стало! Совесть-то у тебя есть, а, скажи?

– Мам… Ну не начинай, ладно? Я наперед знаю, что ты мне сейчас хочешь сказать. Только не надо, не говори ничего, пожалуйста. Я очень прошу тебя, мам…

– А ты мне рот не затыкай, поняла? Я ж мать тебе, а не ехидна! Имею право своего голоса! Хочешь ты этого или не хочешь, а я все равно скажу, что по этому поводу думаю!

– Ну ладно, валяй, что ж… – вяло махнула рукой Оля. – Все равно ж тебя никакими просьбами не удержишь… Давай, пока дети со двора не пришли. Выскажи все, что обо мне думаешь. Ты ж без этого никак не сможешь и не уснешь потом, наверное.

– Что значит – валяй? Ты как с матерью разговариваешь? Да ты хоть понимаешь до конца, что сейчас натворила, глупая? По-моему, совсем не понимаешь, отчета себе не отдаешь!

– Мам… Ты сразу скажи: ты сейчас диалога хочешь или монолога? Может, я не буду на заданный вопрос отвечать, и ты все же монологом довольствуешься?

– Не хами матери, я сказала! Еще раз спрашиваю: отдаешь ли ты сама себе отчет, что сейчас натворила?

– Значит, ты диалога требуешь… Ладно, я отвечу вопросом на вопрос – и что же я такого натворила, по-твоему?

– Да ты… Да ты же сейчас жизнь свою разрушила, Оль, судьбу свою разрушила! Тебе судьба такой шанс дала, а ты! Потом ведь сто раз пожалеешь, глупая! Пожалеешь, что о детях не подумала, о себе не подумала… Да и обо мне, наконец! Ведь этот человек любит тебя, сразу видно! И детей бы твоих любил как своих! Ты хоть представляешь, сколько всего он им может дать? Да это, по сути, была бы совсем другая жизнь… А я? Я всегда, между прочим, мечтала в большом доме жить, на природе…

– Так сама бы и выходила за него замуж, мам, в чем дело-то? – попыталась перевести разговор в шутку Оля, да не тут-то было. Валентина Борисовна совсем шутки не приняла, только рассердилась пуще прежнего и даже чуть слезу не пустила от нанесенной обиды.

Но не заплакала все же, стерпела. Только проговорила почти злобно:

– Вот погоди, погоди… Потом сама будешь жалеть, вспомнишь меня, да поздно будет. Десять лет – слишком долгий срок для любой бабы. Завоешь, когда от одиночества небо с овчинку покажется. И мне тоже… Мне тоже придется на все это глядеть, никуда не денешься… Ты хоть подумала, как я все это переживу, а? Если ребенок несчастен, то мать того горше несчастна, пойми это, наконец!

– Мам… Я обещаю тебе, что ни о чем жалеть не стану. Успокойся, пожалуйста. Не надо тут… Кликушествовать. Хватит уже, мам.

– Да это ты сейчас так говоришь! А вот пройдет еще года три… И сама себе не обрадуешься, и понимать не будешь, кто ты на самом деле есть. Ни жена, ни вдова… И дети без отца будут расти…

– Все, мам, прекрати! Поговорили, и хватит!

– Нет, не хватит!

– А я сказала, хватит! И вообще… Ты же не знаешь ничего толком, а говоришь! Не хотела тебе заранее рассказывать, сглазить боялась… Но теперь скажу, если уж на то пошло! Дело в том, что я на днях звонила адвокату, который Мишино дело вел…

Оля замолчала, будто выдохлась на полуслове. А может, и впрямь испугалась – не надо бы говорить… Вдруг и впрямь сглазит?

– Ну? Чего замолчала? – поторопила ее Валентина Борисовна. – Говори, если начала! Что тебе адвокат сказал?

– Да он вроде как меня обнадежил, мам… – осторожно произнесла Оля, нервно сплетая пальцы рук. – Сказал, что того начальника с высокой должности сняли…

– Какого начальника, Оль? Говори толком!

– Ну, помнишь, у парня, которого Миша застрелил, отец был большой начальник? Такой большой, что прокурор все по его указке решал? Адвокат тогда сказал, что у Миши никаких шансов на условно-досрочное освобождение нет… Мол, прокурор проследит… А теперь он говорит, что и начальника этого с должности сняли, и прокурорская голова вслед за ним слетела. Так что можно теперь на условно-досрочное подавать, все шансы есть…

– Ой, да что-то не верится мне в этот призрачный шанс, Оленька…

– Мам! Вот опять ты кликушествуешь! А я верю, что все получится и Миша скоро вернется! Не завтра, конечно, это понятно… Но все равно скоро уже!

– Ну, не знаю, не знаю… Все равно мне жалко, что ты свой шанс упустила…

– Господи, мам, да как ты можешь так говорить, а? Знаешь, мне это даже слышать больно… Ведь ты Мишу любила, мам! И он к тебе очень хорошо относился!

– Да помню я, помню… Но ведь ты мне дочь, у меня за тебя сердце болит. Вот вырастет твоя Лиза, да вдруг не заладится у нее, не дай бог… Тогда, может, и поймешь меня! А Миша… Что Миша? Ну да, он ко мне хорошо относился, не спорю. Он вообще очень добрый парень, да… И если бы ты все же пошла другой дорогой, он бы тебя понял и простил…

– Все, не могу больше… – подняла ладони кверху Оля, будто обращаясь к высшим силам. – Не могу с тобой больше говорить, не могу… Я видеть тебя не могу, мам… Ну почему все так, а? Мы же с тобой самые близкие люди! Ну почему, почему?

– Да я вообще могу с твоих глаз уйти, если так… Вот прямо сейчас возьму и уйду… Надо же, видеть она меня не может! Да пожалуйста, и не увидишь больше! Живи как хочешь, делай что хочешь!

Валентина Борисовна гордо поднялась с места, вышла из кухни. Оля ее не останавливала. Бывало с ними такое и раньше: обидевшись, мама уезжала к своей сестре за город на пару дней. Успокоившись, всегда возвращалась, и жить начинали тихо-мирно, без ссор.

И сейчас Оля предположила – так и будет. Но прошло два дня: Валентина Борисовна не вернулась. И звонки Олины сбрасывала, даже разговаривать не хотела. В этот раз обиделась накрепко…

– …Я уже беспокоюсь, все ли с ней в порядке! – пожаловалась Оля забежавшей к ней вечером Тане. – А вдруг давление подскочило, с сердцем плохо? Довела мать, ага…

– Так возьми да съезди, узнаешь все! – предложила Таня, глядя на подругу с сочувствием.

– Да я бы съездила, но до выходных никак вырваться не могу! Начальник у меня уж который день на работу не приходит, секретарша говорит, что запил по-черному… С документами полный аврал… Мне в налоговую надо идти, а бумаги подписать некому!

– Так это он от безнадеги запил, Оль! Потому что ты ему отказала!

– Нет, а на что он надеялся, интересно? Странный такой… Да и бог с ним, не в нем сейчас дело! Я сейчас о маме больше волнуюсь… Как она там, интересно?

– Ну хочешь, я ей позвоню, а? – спросила Таня. – Мой звонок она не скинет, надеюсь?

– Ой, и правда… Давай попробуем!

На Танин вызов Валентина Борисовна ответила, но довольно сухо. Но только поначалу, впрочем. Потом, как и следовало ожидать, разговорилась довольно эмоционально:

– Да, Танечка, милая моя! Да ты что думаешь, я не переживаю, что ли? Еще больше дочери переживаю… Так извелась, что сил нет. И по внукам ужасно скучаю… Так ты говоришь, она потеряла меня, да? Значит, сильно за меня волнуется?

– Да, Валентина Борисовна. Очень сильно. Ночами не спит. И Лиза с Павликом вас потеряли, все время спрашивают, где бабушка…

– Ой, миленькие мои! Ольга их завтраком хоть кормит? Скажи ей, что по утрам надо обязательно кашу варить… Гречневую или рисовую, овсяную они не любят!

– Так вы сами и скажите, Валентина Борисовна… Оля здесь, рядом со мной… А лучше ничего не говорите, садитесь на автобус да приезжайте! Прямо сегодня! А?

– Ладно, что ж… Приеду… Завтра утром приеду, так ей и передай. Люблю ведь ее до смерти, заразу такую…

– Хорошо, Валентина Борисовна, я передам… До свидания!

Таня нажала на кнопку отбоя, повернулась к Оле с улыбкой:

– Все! Война на сегодняшний день закончена! Объявляется перемирие сторон! Правда, неизвестно, на какой срок… Когда уж вы навоюетесь, амазонки? Ведь не можете друг без друга, а все воюете!

– Ладно, хватит хохмить над бедными женщинами, – отмахнулась Оля, улыбнувшись в ответ. – Расскажи лучше, как у тебя дела…

– Да какие у меня дела? Бегаю вот, отъездом занимаюсь… Завершаю гештальты, так сказать…

– Квартиру сдавать будешь, да?

– Нет. Не буду. Хотела, но передумала.

– Тылы себе оставляешь? Правильно, молодец. Мало ли что. Еще неизвестно, как у тебя там все сложится. А этот Иван… Он так больше и не звонил?

– Нет. Не звонил.

– А ты все еще ждешь, признайся?

– Не жду. И не надо, Оль, про это… Не надо, пожалуйста… Иначе я опять из равновесия выйду.

– Ладно, не буду, извини. Ой, слушай, а сегодня у нас среда?

– Да, среда… А что?

– А то! Забыла, что ли? У нас же в четверг встреча с Наташкиной свекровью!

– Ой, точно… И я и правда с этими хлопотами забыла…

– Главное, завтра не забудь прийти!

– Да теперь уж не забуду, приду… Только страшновато как-то, Оль. Еще неизвестно, как она с нами разговаривать станет…

⁂

Напрасно Таня боялась. Юлия Сергеевна так мило улыбалась, когда они пришли в кафе, что все страхи сами собой рассеялись. Таня даже вспомнила, как Наташка когда-то отзывалась о своей свекрови – она, мол, только на язычок остра, а на самом деле вполне добродушный человек! А еще Таня вспомнила, какое деятельное участие проявила Юлия Сергеевна, когда устраивала ее к знакомому медицинскому светилу… Правда, это светило ничего ободряющего ей тогда не сказало и, более того, довольно грубовато с ней обошлось, но все же…

– Танечка, Олечка, здравствуйте! Рада вас видеть! Как мило, что вы позвали меня поужинать… Танечка, прекрасно выглядишь! Как твои дела? Мне Наташа говорила, тебе операцию в Израиле должны были делать?

– Уже сделали, Юлия Сергеевна, – довольно сдержанно улыбнулась Таня. – Все прошло хорошо, я теперь совсем здорова.

– Ой, как я рада за тебя… Как рада… А сколько же времени мы не виделись? Я уж забыла, когда в последний раз…

– Мы виделись в последний раз на дне рождения у Наташи, Юлия Сергеевна, – аккуратно напомнила Оля. – Почти год назад, без малого.

– Да, да, точно… Хорошо, что напомнила, Олечка! И впрямь у Наташи скоро день рождения! Надо будет ей обязательно позвонить, поздравить… Ей так трудно сейчас…

– А вживую поздравить не хотите? Поехали бы в Бережное, это совсем недалеко…

– Ну что ты, Оленька! Зачем Наташе такие хлопоты, сама посуди? Ей и так нелегко, а тут еще гости на голову свалятся… Наоборот, я стараюсь меньше ей надоедать. Очень-очень редко звоню.

– А когда вы ей звонили в последний раз, Юлия Сергеевна? – вкрадчиво спросила Оля, слегка наступив на Танину ногу под столом.

– Ой, не могу точно сказать… Давно… А что такое, девочки? Что-то с Наташей случилось, а я ничего не знаю, да? Но ведь если бы что-то случилось… Денис бы мне обязательно рассказал…

– Видимо, не захотел рассказывать, что ж… – вздохнула Оля, опуская глаза.

Очень у нее грустно это получилось. Даже с тонкой ноткой печали и некого сочувствия к Юлии Сергеевне – мол, мне очень жаль, что вы таких важных вещей о жизни сына не знаете… И Юлия Сергеевна тоже уловила эту нотку и спросила быстро уже другим голосом, настойчивым и строгим:

– Так, девочки! Немедленно расскажите мне о том, что знаете! Я думаю, вы ведь только для этого назначили мне встречу? Ну же, не тяните! Иначе я с ума сойду от беспокойства! Что произошло, говорите!

– Да в общем, ничего страшного не произошло… – не поднимая глаз, пожала плечами Оля. – Просто Наташа и Денис разводятся, вот и все…

– Как это – разводятся? Кто вам сказал? Вы что, с ума сошли?

– Нет, Юлия Сергеевна, с нами как раз все в порядке. А вот ваш Денис… Это ведь он принял такое решение – развестись с Наташей. Он ей условие поставил: или ее мама, или он. И Наташа выбрала маму.

– То есть… Я не понимаю… Что значит – условие?

– А это вы у него спросите, Юлия Сергеевна. Может, он вам лучше все объяснит. А вы что, правда не знали?

– Нет… Не знала… Я думала, что Наташа просто к маме уехала, и все… Чтобы за ней ухаживать…

– Так она и впрямь уехала к маме, ухаживает за ней. А Денису это не нравится. Он хочет, чтобы Наташа с ним рядом была. Ему, видите ли, скучно очень находиться одному в доме.

– Но ведь… Но я знаю, что он ездил к ней! Он сам говорил, что недавно был у Наташи!

– Ну да. Был. Для того и приезжал, чтобы условие ей поставить. Да их уже через неделю развести должны, о чем мы еще говорим! А вы, стало быть, об этом и не знаете даже?

– Да… Не знаю… Денис, он ведь такой, он очень скрытный… Да и мы с отцом так решили: никогда в его личную жизнь с вопросами не лезть. Я даже вам больше скажу, девочки, – мы не очень хотели, чтобы он в свое время на Наташе женился. Почему – это другой вопрос, не будем сейчас его обсуждать. И если бы мы тогда настояли на своем… Но мы не стали настаивать… Решили, пусть это будет его выбор. Если впрямь полюбил, то пусть живет. А если нет… На нет и суда нет, как говорится… В общем, решили не вмешиваться. А теперь он так решил, значит…

Юлия Сергеевна замолчала, думала о чем-то своем и, казалось, забыла о них совсем. Оля с Таней переглянулись: что дальше-то, мол? Встать и уйти? Ну, сказали про развод, а дальше-то что? Озадачили женщину, и непонятно теперь, в какую сторону озадачили.

– Значит, перед выбором Денис поставил, говорите? Или мама Наташина, или он? – вдруг резко спросила Юлия Борисовна, даже немного агрессивно. – И что, Наташа согласилась с ним развестись, да?

– Ну да, согласилась… – пожала плечами Оля, немного растерявшись. – А разве у нее был выбор?

– Выбор всегда есть! Если бы любила, то не согласилась бы! Она ж понимает, что он просто таким образом хотел заставить ее вернуться… Чтобы она жила с ним… А впрочем, что я говорю, господи! Простите меня, девочки, я сейчас бог знает чего несу! Но вы меня тоже поймите – я мать… Я ведь автоматически на сторону сына встаю… Но если абстрагироваться от этого «автоматически»… Конечно, мне стыдно за сына. Стыдно, что он такой эгоист. Но ведь он любит Наташу, я знаю… Если это его хоть как-то оправдывает…

– Но вы еще всего не знаете, Юлия Сергеевна, – вкрадчиво проговорила Оля, будто доставала свой главный козырь в этом споре. – Наташа ведь беременна, вот в чем дело.

– Что?! Что ты сказала? Как это – беременна?

– Да очень просто… Вы что, не знаете, что молодая женщина вдруг может оказаться беременной?

– Да… Да, может, конечно… Просто это неожиданно как-то… А Денис об этом знает?

– Нет. Наташа ему не сказала.

– Но почему?! Почему?

– Потому что у нее тоже гордость есть, Юлия Сергеевна. Да и как она ему скажет, если он разводиться решил? Получается, что она его ребенком удержать хочет? Нет, Наташка вовсе не такая…

– Господи боже мой, да какая гордость… Почему же она мне ничего не сказала, почему? – схватилась за голову Юлия Сергеевна. – Это что же теперь получается, а? Они бы через неделю развелись, а я бы не знала? И внук мой появился бы на свет в ужасных условиях, в доме, где надо воду из колодца носить?

– Ну знаете ли… – протянула Оля, глянув на Юлию Сергеевну обиженно. – Не все дети в хороших условиях на свет появляются, не всем так везет… А некоторые вон и в хороших условиях на свет появились, да ужасными эгоистами потом выросли! Не будем далеко ходить за примером, да?

– Да что ты знаешь про наши условия, Олечка… – вдруг тяжело вздохнула Юлия Сергеевна, грустно улыбнувшись. – Когда мы Дениса родили, у нас вообще никаких условий для жизни не было, ни хороших, ни плохих… Жили как бог на душу положит. Это уж потом… Когда мой муж кое-какое наследство получил… Когда на эти деньги бизнес подняли… Мы ведь все это для сына делали, понимаете? Чтобы он не начинал с нуля, как мы. Чтобы трудностей не знал. Хотели, чтобы все у него было, чтобы счастлив был… Перестарались, видимо, в какой-то момент, что ж. Вы правы, эгоиста мы вырастили. А я, дурочка, еще радовалась, что у него с Наташей все хорошо, что он меняется в лучшую сторону…

– И что же теперь, Юлия Сергеевна? – осторожно спросила Оля. – Зря мы вам все это рассказали, да?

– Да как же это – зря? Да вы что? Нет-нет, я вам очень благодарна, девочки! Я сейчас же к сыну поеду, поговорю с ним… О, как мне уже хочется с ним поговорить! Прям руки чешутся…

Юлия Сергеевна забавно пошевелила пальцами с острыми ноготками, и Оле с Таней было понятно, что разговор этот будет для Дениса не совсем приятным. Что ж… Можно сказать, дело они свое сделали. А дальше… Пусть будет как будет. Дальше уж пусть Юлия Сергеевна со своим сыном разбирается. Главное, что информацию до нее донесли.

Выйдя из кафе и проводив Юлию Сергеевну до машины, они медленно пошли по бульвару, укрывшись одним зонтом. А Юлия Сергеевна уже мчалась за город, к сыну…

Денис открыл ей дверь, спросил удивленно:

– Мама? Что случилось? Ты почему не позвонила, что приедешь?

– А должна была? – резко спросила Юлия Сергеевна, войдя в дом. – Я тебе чужой человек, да? Должна договариваться о визите?

– Мам, да что случилось? Ты почему со мной так разговариваешь?

– А как? Как я с тобой должна разговаривать? – сердито развернулась Юлия Сергеевна к сыну. – Если я узнаю о том, что в твоей жизни происходит, от чужих людей? Ты почему мне не сказал, что решил развестись с Наташей?

– Но это мое дело, мам… Это моя жизнь, я сам принимаю в ней все решения.

– Ну да, ну да… Твоя жизнь, конечно. Ты в ней все можешь делать, никого не спросив. И даже предать любимую женщину можешь. Только потому, видишь ли, что она решила ухаживать за своей матерью и для этого ей пришлось от тебя уехать. Да как она посмела тебя променять на какую-то там больную мать, правда, сынок? – язвительно спросила Юлия Сергеевна, садясь в кресло и нажимая на кнопку пульта, чтобы выключить голосящий популярной песенкой телевизор.

– Мам… Я еще раз говорю: это мое дело! И не вмешивайся, пожалуйста! Я сам разберусь! – по-прежнему сердито проговорил Денис.

– Да, ты сам… Конечно же, сам… А ответь мне, сынок, только честно… Когда я, не дай бог, заболею и не смогу сама за собой ухаживать… Ты меня тоже сдашь куда-нибудь, да? Куда ты меня сдашь, сынок? В интернат? Или в дорогой хоспис? Чтобы глаза тебе не мозолила и жить не мешала?

– Мам, ну не надо утрировать, зачем… Я же предлагал Наташе сто раз всякие варианты!

– Вот именно – варианты… Я о вариантах тебя и спрашиваю сейчас. Может, мне заранее его выбрать, а? Чтобы потом обидно и больно не было?

– Зря ты так, мам… Ты думаешь, мне легко, что ли, решение о разводе принять было? Но что это за жизнь, согласись? Я здесь, а Наташа там… И неизвестно, сколько это все протянется! Может, не год и не два… Тем более Наташа сразу согласилась на развод, даже ни минуты не думала, какой вариант выбрать…

– Да. Не думала. Потому что она хорошая дочь, Денис. Она любит свою мать. Она исполняет свой долг. А ты…

– Да что я, мам? Ну что – я? Объясняю же тебе – я предлагал ей кучу всяких вариантов! Ведь и сиделку нанять можно, и хорошее учреждение найти с достойным уходом! Она уперлась как баран, с места не сдвинешь! Как будто мы не в цивилизованном мире живем, а в доисторическую эпоху!

– Понятно, что ж. Теперь мне все понятно. Значит, и со мной ты вот так…

– Мам, ну перестань, пожалуйста! Это глупо, в конце концов!

– Да, глупо… Ты прав, это все очень глупо… А еще большей глупостью является то, что мы носились с тобой как ненормальные, что оберегали тебя от плохой жизни… И вот тебе результат, пожалуйста. Вырастили законченного эгоиста. Видимо, чем больше ребенку даешь, тем меньше на него можно рассчитывать в старости. И наоборот, как в Наташином случае… Мне сейчас очень стыдно за тебя, сын. Очень стыдно. Ты поступил как трус. Как подлец. Твоя жена где-то без тебя из сил выбивается, а ты… Ты просто бросил ее в трудную минуту…

– Ну все, мам, хватит! Я не могу больше этого слушать! В конце концов, это мои отношения, и ты не вправе в них вмешиваться! Я сам разберусь, мам! Все, хватит!

– Нет, сынок, это еще не все… Ты хоть знаешь, что Наташа беременна?

– Что?! Нет… Нет, этого не может быть… Это она тебе сказала, да?

– Нет. Не она. Ее подруги сказали. Сама бы она промолчала, потому что… Потому что ты выбрал предательство. О таких вещах с предателями не говорят. Вот так-то, сынок… Я сейчас уйду, конечно, а ты… Ты с этим и оставайся. Все, не хочу больше с тобой ни о чем говорить…

Юлия Сергеевна поднялась с кресла, быстро пошла к выходу. Денис ее не останавливал, сидел, плотно сцепив ладони, глядел в сторону. Когда услышал, как хлопнула входная дверь, зарычал тихо, подскочил на ноги и принялся ходить из угла в угол, как раненый зверь. Потом вдруг остановился у стеклянной стены, поднял голову…

Дождь над лесом повис мутной пеленой, едва различимой в сумерках. Каким неприютным видится пейзаж из окна, когда идет дождь…

Хотя Наташа, помнится, говорила, что и в дождь ей этот пейзаж нравится. А еще говорила, что если тебе хорошо в доме, то и неважно, в общем, какой виден пейзаж за окном…

Наташа, Наташа. Как же так все получилось, Наташа… Как?!

⁂

Часы показывали без пяти минут десять. Наташа глянула в конец коридора, нервно вздохнула – ну что же это такое? Почему он опаздывает? Сам же сказал, что процедура развода назначена на десять часов! Да и что там за процедура – каких-то пять минут займет. Надо просто расписаться в бумагах, и все. Это ж не в суде разводиться, когда пятью минутами не отделаешься. Ну почему, почему он себя так ведет? Сам заявил, что хочет развестись, так и пожалуйста…

Да если бы Денис знал, каких трудов ей стоило договориться с тетей Настей, чтобы за мамой приглядела! Сколько она жалоб выслушала, что ей «аккурат в спину вступило» и что «ноги совсем не идут»… А как утром бежала ни свет ни заря на первую электричку, едва успела вскочить в вагон… А он опаздывает, надо же! Издевается, что ли?

Дверь кабинета открылась, вышла деловая чиновница, выкрикнула зычно:

– Цветковы здесь? Документы готовы, заходите!

– Ой… А вы можете подождать немного, а? Пожалуйста! Мой муж почему-то опаздывает… – встала ей навстречу со стула Наташа. – Но он обязательно должен прийти…

– Что значит – подождать? – глянула на нее надменно чиновница. – Вы что тут, одни такие, что ли? У нас, между прочим, все по минутам расписано! Если в течение пяти минут ваш муж не появится, значит, придется в другой день приходить!

Отчеканила и возражений слушать не стала, скрылась за дверью. Наташа выхватила из кармана плаща телефон, кликнула номер Дениса. Он ответил тут же, будто ждал…

– Денис! Ну что же ты, в самом деле! У нас же на десять назначено! Я тут сижу, жду… Уже из кабинета выходили, нас вызывали… Ты где? В пробке стоишь, что ли?

– Нет, не в пробке.

– А где?

– Я на работе.

– Как – на работе? А как же…

– Я не приеду, Наташ. Не жди.

– Но почему? Ты же сам… Почему, Денис?

– Некогда мне. Дел много. Никак не могу.

– Ты что, издеваешься надо мной, что ли? – чуть не плача, тихо проговорила Наташа. – Я кое-как с соседкой договорилась, чтобы она за мамой присмотрела… Чуть на электричку не опоздала, бегом всю дорогу бежала… А ты! У тебя вообще совесть есть хоть немного?

– Я не приеду, сказал же! Я… Я не могу…

– Ой, да пошел ты знаешь куда? Все, не буду с тобой больше договариваться, понял? Разводись без меня, как хочешь! Все!

Нажала на кнопку отбоя, сердито сунула телефон в карман плаща. Сидящая с ней рядом женщина глянула с пониманием, вздохнула. Потом проговорила сочувственно:

– Да не расстраивайтесь вы так, что вы… Все они сволочами становятся, когда дело до развода доходит. Я, например, третий раз уже сюда прихожу…

Наташа кивнула, но ничего не ответила. Встала со стула, быстро пошла по коридору к выходу. Очень хотелось плакать, но не здесь же… Здесь люди кругом…

Всплакнула в скверике около здания загса совсем немного. Только чтобы самые злые слезы вытекли. Первые – они всегда самые отчаянные и злые. Потом быстро пошла на автобусную остановку – времени до электрички оставалось совсем немного.

Уже почти дошла, как вдруг услышала, как ее зовут с дороги. Обернулась… Точно, ее зовут. Денис стоит около своей машины на обочине, машет ей руками. Приехал все-таки!

Подошла к нему, проговорила деловито:

– Давай быстро до загса доедем! Попросим, чтобы нас приняли! Мне, знаешь, не с руки в город гонять каждый раз…

Он кивнул, но как-то странно кивнул. Будто раздумывал над ее предложением. Потом проговорил резко:

– Садись быстро в машину! Здесь нельзя стоять, надо куда-то отъехать!

Она удивилась этому «куда-то», но промолчала. Куда еще он ехать собрался, если не к загсу? И спросила на всякий случай:

– Мы ведь пойдем сейчас туда, попытаемся договориться, чтобы сегодня нас развели, да?

– Нет, Наташ. Не пойдем. Никуда мы с тобой не пойдем.

– Как это… Не пойдем? Не поняла…

– Мы не станем разводиться, Наташ. И все, эта тема больше не обсуждается!

– Но…

– Я же сказал, тема не обсуждается! Ты мне подскажи лучше… В машине можно твою маму перевезти?

– Куда перевезти?

– Куда, куда… К нам домой, вот куда! Твоя мама будет жить с нами, что тут непонятного?

Наташа моргнула, глянула на Дениса с удивлением. А он того пуще рассердился, будто ее удивление вовсе не имело под собой никакой почвы и ужасно его обижало – мол, чему тут удивляться, интересно? Все же так просто и ясно, яснее некуда!

– Ну, чего ты на меня так смотришь? Да, не будем мы разводиться, глупости все это! Подумаешь, что-то тебе сказал на эмоциях! И маму твою к нам сегодня же перевезем! Да, я так решил! Сам решил… С этого дня я все буду решать сам… И не спорь со мной, я сказал!

– Я спорю? – снова с тихим удивлением спросила Наташа, сложив на груди руки. – Нет, я вовсе не спорю…

– Вот и не спорь! Лучше скажи, как твою маму правильно перевезти… В машине ведь нельзя, наверное… Она ведь сидеть не может…

– Ой, а я же… Я могу в больнице машину «Скорой помощи» попросить… Поговорю с Петровым, он даст!

– Это что, тот самый доктор, который меня лечил?

– Ну да…

– Вот и отлично! Тогда давай пристегивайся, и едем!

– Куда едем?

– Да в Бережное! Чего ты такая непонятливая вдруг стала? Ремень пристегни, говорю! Ты же знаешь, как я быстро езжу!

Наташа суетливо пристегнула ремень, все еще с трудом соображая, что же такое происходит. Денис вырулил с обочины, быстро поехал по трассе. Так быстро, будто куда-то опаздывал. Лицо его было сосредоточенным и решительным, и Наташе показалось на миг, что это совсем другой человек сидит рядом с ней. Вовсе не Денис. Нет, она и этого нового человека любила по-прежнему, но к нему надо было еще привыкнуть… И почему-то снова хотелось плакать, да так, что невозможно было сдержаться. Наклонилась чуть-чуть вперед, прикрыла лицо руками, чтобы Денис не увидел искаженного слезной судорогой лица.

– Не плачь, ты чего… Не надо… – услышала, как он проговорил испуганно. – Нельзя тебе плакать, ты что…

– Почему… Почему нельзя… – всхлипнула она сквозь слезы и почувствовала, что он вдруг остановил машину, съехав на обочину. Как заговорил тихо, и голос у него тоже был другой, с незнакомыми теплыми нотками:

– Я очень, очень рад, Наташка… Я сегодня всю ночь не спал, а утром встал и понял: какой же я счастливый на самом деле! Понимаешь, Наташка? Очень счастливый…

– А чему ты так рад, Денис? Что-то случилось, да?

– Да. Случилось. Спешу и тебя обрадовать: ребенок у нас будет, Наташка! – с радостным сарказмом в голосе произнес Денис. И засмеялся, обнимая ее за плечи и встряхивая слегка. – Я буду отцом, Наташка, представляешь?

– Но откуда… Откуда ты знаешь? Я же не говорила тебе…

– А ты не спрашивай ничего. Не надо. Зачем спрашивать? Главное, что я знаю, и все… И еще я знаю, что очень люблю тебя, Наташка. И что дурак был. Чуть с любимой женщиной не развелся, ну не дурак ли, а?

– Дурак… Конечно, дурак… – снова тихо заплакала она, ткнувшись лицом в его плечо. – И я тоже… Дура такая же…

Он обнял ее крепко, прижал к себе. Прошептал тихо на ухо:

– Я больше не буду таким дураком, обещаю тебе… Слушай, а твой Петров точно сегодня дежурит? Он точно нам машину «Скорой помощи» даст, чтобы маму перевезти? Я ведь больше и дня не смогу без тебя прожить, Наташка… Вот такой я и есть, эгоист ужасный. А что делать? Терпи…

⁂

Таня в очередной раз прослушала объявление о задержке рейса, вздохнула недовольно. Вот почему так, а? Ведь все решила уже окончательно, и уже лететь должна… И вдруг такое препятствие!

А может, это знак? Может, это ей время дают, чтобы передумала? Ведь если честно… Если заглянуть в саму себя и спросить… Так уж она хочет выходить замуж за Давида?

Нет, он хороший человек, безусловно. И все сделает, чтобы ей жилось комфортно. И любит ее, и мама Давида ее ждет…

И рассердилась тут же на свои мысли – при чем тут мама! Наверняка она прекрасная, добрая женщина и хочет, чтобы ее сын жил с любимой женщиной и был счастлив. Да только вопрос выплывает сам собой – можно ли быть счастливым с женщиной, которая тебя не любит? И даже более того – которая этим замужеством какие-то свои вопросы решает? Которая бежит в это замужество очертя голову, будто спасения ищет. Да есть ли оно вообще, это спасение?

Господи, да как же ее угораздило так зависнуть на этом Иване, а? Прям как наказание, честное слово. А главное – за что?

И Катеньку жалко, его дочку. Как она тогда предложила доверчиво: женись, теть Тань, на моем папе… Ведь наверняка ей трудно было это произнести! Дети такие ранимые бывают после материнского предательства, никого рядом с отцом видеть не хотят… А Катенька сама предложила, сама ее выбрала! Это ли дорогого не стоит? А она, выходит, ее предала поневоле… Вернее, родной папаша предал. Да ну его к черту, в самом деле! Сидит и сидит назойливо в голове… Давид лучше его, в сто раз лучше! Вот пройдет время, она забудет про свое отчаяние, затмение, морок… И полюбит Давида. И будет жить дальше вполне себе счастливо. Не она первая, не она последняя таким образом выкарабкивается!

Убедила сама себя, вздохнула уже спокойнее. Кофейку, что ли, выпить в кафе? Время убить… Вон уже полдень почти. Три часа уже в аэропорту сидит, как неприкаянная! Хоть бы регистрацию объявили? Когда на рейс зарегистрируешься и в накопитель пройдешь, уже есть надежда, что улетишь скоро…

Забрела в кафе, взяла кофе, села за столик. И тут же вспомнила – она ж Лизку с днем рождения не поздравила! Утром помнила, но рано еще было звонить, Лизка наверняка спала. А потом как-то забыла…

Кликнула Олин номер, проговорила, дурачась:

– Здравствуйте! А извольте позвать к телефону мою подругу Елизавету, если вам нетрудно!

– Ваша подруга изволит подарками развлекаться, которых вы, уважаемая, оставили ей целую кучу! – следуя заданной шутливой тональности, ответила Оля. – Нельзя же так баловать своих подруг, в самом деле!

– Так отчего же и не побаловать? Я же от большой любви-с…

– Ладно, сейчас позову. А ты чего, все еще в аэропорту, что ли? Я думала, ты летишь…

– Да уже три раза объявляли задержку на регистрацию, представляешь? Сижу тут со своим чемоданом, как неприкаянная.

– А может, это знак, Тань? Может, не стоит тебе лететь?

– Ну, еще одна нашлась прорицательница! Не сбивай меня с толку, Оль. Я и сама с него хорошо собьюсь. Зови лучше Лизку к телефону…

– Да, сейчас!

Было слышно, как Оля зовет Лизу из другой комнаты, и вот уже ее голосок прилетел восторженностью:

– Тетя Таня! Это я, Лиза! Такие подарки классные, спасибо! Мне все понравилось! А платье я уже на себя надела, оно такое красивое, теть Тань! Все-таки жалко, что ты уезжаешь… Ты всегда такие подарки даришь классные… А там, куда ты уедешь, можно подарки детям покупать? То есть… Как-то посылать их сюда можно?

– Лиза! – услышала она вдалеке Олин назидательный голос. – Как тебе не стыдно, Лиза! Сколько можно объяснять, что подарки нельзя выпрашивать!

– А я и не выпрашиваю, мам… – не отнимая телефона от уха, недовольно произнесла Лиза. – И вообще… Нехорошо вмешиваться в чужие разговоры, разве ты этого не знаешь?

– Ну, поучи меня еще, поучи… Умная какая нашлась…

– Девочки, не ругайтесь! – ласково проговорила Таня, почему-то оглаживая телефон пальцами, будто таким образом прикасалась к нежной Лизиной щечке. – Лизочка, милая, поздравляю тебя с днем рождения! Расти, моя хорошая, превращайся в красавицу и умницу… Вот увижу тебя потом и не узнаю… Я буду очень по тебе скучать, Лизочка, слышишь?

И сама не заметила, как поползла по щеке слеза, и, только ощутив соленый вкус на губах, удивилась: откуда? Вдохнула-выдохнула, чтобы успокоить себя, снова заговорила:

– К тебе скоро гости придут, да, Лиза? Ты много гостей позвала?

– Да не скоро еще… Они после обеда придут. И только мои подружки.

– А… Катя к тебе тоже придет, наверное?

– Не знаю… Она сказала, что если только у папы время найдется, чтобы ее привезти… Она же в другом районе живет, одну папа ее не отпустит. Но я думаю, папа все равно ее привезет, правда? Это же день рождения все-таки, не просто так в гости!

– Да, Лизочка. Конечно, папа ее привезет. Передавай Катеньке от меня привет. Скажи ей… Скажи, что… Хотя нет, лучше ничего говорить не надо…

– Ты что, теть Тань, заплакала, что ли?

– Нет… Нет, что ты! Тебе показалось!

– А я знаю, почему ты заплакала. Хочешь по секрету скажу? Ты ведь влюбилась в Катиного папу, да?

– С чего ты… Откуда ты это взяла, Лиз?

– Да я просто слышала, как вы с мамой о нем разговаривали… То есть я случайно услышала… Не думай, я вовсе не подслушивала, нет! Ты только маме не рассказывай, ладно? А то она опять ругаться станет… Как будто не понимает, что нельзя ребенка в день рождения ругать!

– Хорошо, Лизочка, я не скажу. Ладно, не буду тебя больше отвлекать… Еще раз поздравляю тебя, Лизочка…

– Спасибо, теть Тань! А ты прямо сейчас улетаешь, да?

– По времени должна бы… Но только что снова задержку рейса объявили. Придется еще ждать…

– Жалко. Могла бы успеть ко мне заехать.

– Да кто ж знал-то? Могла бы, конечно. Но что делать…

– Маму еще позвать, теть Тань?

– Да нет, не надо… Ей сейчас не до меня, я думаю. На кухне хлопочет. Я ей потом перезвоню, позже… Давай, Лизочка, пока.

– Пока, теть Тань…

Лиза прошла на кухню к матери, протянула ей телефон.

– Ну что, поговорила с тетей Таней?

– Да, поговорила. У нее опять задержка рейса, представляешь? Бедная тетя Таня… Наверное, ей скучно там одной.

– Наверное… Ой, слышишь? В дверь звонят! Это к тебе гости пришли, больше некому! Только чего так рано-то? У меня ж еще не готово ничего… Пойдем глянем, кто это…

Оля открыла дверь и увидела смущенно улыбающегося Ивана, держащего за руку Катю. Шагнув с ней в прихожую, он проговорил виновато:

– Извините, ради бога, что мы так рано… Но по-другому никак не получается, у меня сегодня трудный, загруженный день. А Катя так просилась на день рождения… Так что… Вот…

– Да ничего страшного, что вы! – гостеприимно улыбнулась Оля. – Катенька, здравствуй! Проходи давай, Лиза тебя тоже очень ждала!

Девчонки тут же схватились за руки, взвизгнули, подпрыгнули и убежали в комнату, а Иван остался стоять в прихожей, по-прежнему смущенно улыбаясь.

– Может, вы пройдете, Иван? – предложила Оля. – Я вам кофе сварю…

– Нет, нет, что вы! – испуганно замахал он руками. – Спасибо, я тороплюсь! Я часов в пять Катю заберу, можно?

– Нет… В пять рано, пожалуй… – задумчиво произнесла Оля. – Давайте лучше в районе семи. Пусть они пообщаются, давно же не виделись, в разные школы теперь ходят. Вас такое время устроит?

– Да, вполне. Значит, в семь я ее заберу. До вечера…

Иван повернулся к двери, но Оля проговорила вдруг быстро:

– Подождите… Подождите, Иван. Не уходите…

Он развернулся обратно, глянул на нее озадаченно. А Оля молчала, улыбалась смущенно, не зная, что сказать. Вернее, как сказать… Решение остановить Ивана было спонтанным, и слов подходящих никак не находилось, но ведь надо теперь сказать, никуда не денешься!

– Послушайте, Иван… Может, это не мое дело, но… Я вам прямо скажу, не буду ходить вокруг да около. Дело в том, что Таня… Она сегодня должна улететь в Израиль… Навсегда улететь… Она сейчас в аэропорту, вот-вот уже регистрацию на рейс объявят. Вы сейчас мне ничего не говорите, Иван, не надо! Просто примите это как информацию, ладно? Ведь сама по себе информация ни к чему не обязывает… Но и лишней не бывает, как правило.

Оля выдохнула и улыбнулась, будто выполнила какое-то трудное задание. И проговорила уже веселее:

– Идите, Иван! Ведь вы же торопились куда-то, верно? Простите, что задержала немного. Всего на одну минуту… Счастливого дня, Иван!

Казалось, Иван никак не прореагировал на полученную информацию. Только чуть кивнул головой – как показалось Оле, вполне равнодушно. Вышагнул за дверь, быстро начал спускаться вниз по лестнице. И впрямь торопился…

⁂

… Ну наконец-то! Наконец-то объявили начало регистрации на рейс. Таня подхватила чемодан, быстро пошла к стойке регистрации, где уже образовалась порядочная очередь. Заверещал телефон в кармане, и подумала – это Давид, наверное… Тоже мается в своем аэропорту, ждет. Говорила ему – езжай домой, не жди! Сто раз обратно успеешь приехать, от Тель-Авива до аэропорта Бен-Гурион ехать каких-то полчаса! Так нет же, не послушал. Говорит, буду ждать… Надо обрадовать его, что регистрация началась…

Но звонил не Давид. Звонила Оля. Голос ее прозвучал немного странно, будто извинялась за что-то:

– Тань, ну ты как? Не улетела еще, значит?

– Нет… Только что регистрацию объявили. В очереди стою.

– А… Понятно. Значит, все-таки улетаешь…

– Что значит «все-таки», Оль? Да, улетаю, конечно. Все по плану. А почему ты спросила?

– Да нет, это я так… Просто жалко, что ты улетаешь.

– Ой, а не ты ли меня уговаривала недавно, чтобы я именно так поступила? Ты что, забыла?

– Да ничего я не забыла… Просто… Просто у нас тут Катя в гостях… Дочка Ивана… Он приехал, привез ее. Обратно заберет в семь часов…

– Оль… Ну зачем ты мне все это говоришь сейчас, а? Чтобы душу растравить напоследок? Тоже мне, добрая подруга нашлась…

– Извини, Тань. Просто я подумала, что…

– А не надо ни о чем думать, Оль. Я скоро сяду в самолет и улечу, вот и все. Или ты думала, что я все брошу и приеду к тебе к семи часам? Просто чтобы с Иваном поздороваться и спросить, как дела?

– Ладно, Танюш, не сердись. Счастливого тебе пути. Потом позвони по прилету, ладно?

– Хорошо, позвоню. Пока, Оль. До связи.

– Пока, Тань…

И все же было, было что-то грустно-отчаянное в Олином голосе, будто она недоговаривала что-то! Но теперь-то уж чего… Если что-то не сказала, потом скажет. Теперь уже ничего не имеет значения… Вон очередь ее уже подошла.

Хотела переступить через красную линию контроля, отделяющую следующего пассажира от стойки регистрации, но телефон в ладони вдруг пискнул сообщением, и почему-то дрожь побежала по руке и горло перехватило спазмом. С трудом глянула на дисплей…

И сначала не поняла ничего. Буквы расплывались перед глазами. Стояла и смотрела на эти буквы. Не двигаясь с места, как соляной столб.

– Девушка, вы идете к стойке? Ваша очередь подошла! – недовольно проворчал за спиной мужской голос, и подняла голову, глянула рассеянно на пожилого мужчину, хозяина голоса.

– Вам что, плохо, девушка? – спросил он уже более участливо.

– Нет, нет, все хорошо… Вы проходите, я пока не пойду… Я… Я не могу пока…

– Что, лететь передумали? Бывает… – проговорил мужчина, подхватывая чемодан и поспешая к стойке регистрации.

Таня не помнила, как выбралась из плотной очереди, как отошла в сторону, где было меньше людей. Ладонь так сжимала телефон, что, казалось, он скоро расплющится от напряжения. Потом снова глянула на дисплей…

Нет, ей не показалось. Она не ошиблась. Это сообщение действительно отправил Иван, всего два коротеньких предложения. Но зато каких… «Не уезжай. Я люблю тебя».

И все. И все…

Два предложения, которые могут изменить жизнь. Да все, все изменить могут! Надо только чуть-чуть привыкнуть, принять в себя эту новую жизнь. Счастливое известие так же может перевернуть все наизнанку, как и горестное.

Господи, а как же Давид? Ведь он ее там ждет, встречать будет…

Надо ему позвонить. Сказать, чтобы не ждал. Но как же трудно, как трудно это сделать! Но надо…

Кликнула номер Давида, и голос получился очень жалобный, слабый, совсем тонюсенький:

– Давид… Прости меня, пожалуйста… Я… Я плохо сейчас с тобой поступаю, наверное, но…

– Что случилось, Тань? Опять отложили регистрацию? На сколько? Ты устала сидеть в аэропорту, да?

– Нет, я не устала. Не в этом дело… Просто я решила, что не полечу. Прости меня, Давид, прости… Можно я не буду тебе ничего объяснять, а?

– Да, Тань. Можно. Я понял. И я не обижаюсь на тебя, что ты. В конце концов, это твое решение, и я не вправе требовать от тебя чего-то. Тем более обвинять. Будь счастлива, Тань… Обязательно будь счастлива и здорова…

Он первым вышел из разговора, за что Таня была ему ужасно благодарна. Добрый человек Давид сделал ей щедрый подарок. Не потребовал объяснений, не стал ничего спрашивать – это ли не подарок, в конце концов? И спасибо ему за этот подарок. Да он ей жизнь подарил, чего уж там говорить…

Потом, когда ехала в такси до Олиного дома, плакала всю дорогу. И сама не понимала, от чего плачет: то ли от счастья, то ли от чувства вины. Будто эти ощущения лежали сейчас на разных чашах весов и никак не могли уравновеситься. Да это и в принципе было невозможно, наверное…

Оля открыла ей дверь и, казалось, даже не удивилась. Лишь произнесла тихо:

– Я так и знала, что ты вернешься… Давай проходи, будем чай с тортом пить. Мама такой торт испекла – настоящий шедевр для прибавления лишних килограммов! Но вкусно-о-о-о… Ты ж знаешь, как мама умеет.

Лизка уже мчалась к ней, распахнув ручки, и она подхватила ее на лету, закружила, зацеловала:

– С днем рождения, моя дорогая! С днем рождения! Поздравляю тебя, милая!

Краем глаза она увидела Катю, с улыбкой наблюдавшую эту сцену. Опустила Лизку на пол, шагнула к ней быстро:

– Катенька, девочка моя… Как же я по тебе скучала, если б ты знала…

Катя будто ждала ее слов, тут же бросилась ей в объятия, обняла ручонками крепко-крепко. Таня присела на корточки, и Катя шепнула ей тихо на ухо:

– Не уходи больше от меня, ладно? Пожалуйста…

Таня только головой замотала, не находя слов. Если бы сказала сейчас что-то, опять бы заплакала. Хорошо, что Оля на помощь пришла, заговорила весело:

– Девчонки, что же вы гостей бросили, а? Им же там без вас скучно! Давайте отпускайте тетю Таню, ей тоже хочется бабушкин торт попробовать! А то какие хитренькие! Сами наелись, а тете Тане что, нельзя? Идите к другим ребятам, идите…

Катя нехотя разжала ручонки, выпуская Таню из объятий. Спросила тихо:

– Ты ведь никуда не уйдешь, да? Ты ведь здесь будешь?

– Да, Катенька, я никуда не уйду. Обещаю. Иди поиграй пока…

Девчонки убежали, а Таня с Олей пришли на кухню, где за столом сидела Валентина Борисовна с усталым, но довольным лицом. Увидев Таню, всплеснула руками:

– Танюшка! С ума сошла… А я думала, там кто-то ребенка пришел с дня рождения забирать… А это ты, собственной персоной!

– Да, Валентина Борисовна, это я. Вот, решила вернуться, знаете ли. Подумала вдруг – как же я там без ваших пирогов с капустой жить буду?

– Да ладно, без пирогов… Значит, передумала за израильского жениха замуж выходить, понятно… И чего это вдруг, интересно мне знать?

– Мам… Не начинай, а? – почти без всякой надежды быть услышанной произнесла Оля. – В конце концов, это ее личное дело…

– Да знаю я, как зовут это личное дело, знаю! Иваном его зовут, ведь так? И что ты в нем нашла, Танюш, интересно? Видела я его, вечно хмурый да озабоченный… Понятно, что и характер у него не сахарок да не белый хлебушек. Опять же ребенок на руках… Думаешь, это легко, что ли, с чужим ребенком общий язык находить?

– Да, Валентина Борисовна, нелегко. Согласна с вами полностью, – покладисто кивнула Таня.

– Ну? И оно тебе надо?

– Да, надо. Очень даже надо. Потому что это моя правда, Валентина Борисовна. Уж извините, она такая, какая есть.

– Да дурость это, а не правда… Все только и знаете, что твердить: моя правда, моя правда! И ты, и Наташка, и Олька моя… Будто заразились одной болячкой, честное слово!

– Так зараза к заразе вроде не пристает, мам… – тихо сказала Оля, насмешливо глянув на Таню. – Да и правда у нас разная… У каждой – своя… А всякая правда на самом деле знаешь что такое?

– И что же?

– Правда и есть любовь, мам. А без любви человек жить не может, вот в чем дело. Так что наш с тобой извечный спор, можно сказать, не имеет ни конца, ни начала. Лучше и не спорить, наверное.

Валентина Борисовна хотела возразить, но на кухню прибежала Катя, проговорила возбужденно:

– Мой папа приехал, я в окно видела! Он уже от машины к подъезду идет!

– Ну, Танюх, чего сидишь? – грустно усмехнулась Валентина Борисовна. – Иди открывай, что ж… И вот что я вам еще скажу, девки… Может, вы и правы во всем, да. Может, всякая правда и есть любовь… Вон как у Танюхи сразу глаза засветились!

Таня ничего ей не ответила. Да она и не слышала ее вовсе… Она уже шла в прихожую, на ходу поправляя волосы. Руки так дрожали, что она еще больше их разлохматила. Открыла дверь, стала ждать, когда Иван поднимется на этаж. Увидев его, отступила в прихожую…

Он вошел, остановился напротив нее. Ничего не сказал, не поздоровался даже. Только смотрел ей в глаза, долго смотрел…

Потом глянул на стоящую рядом Катю, улыбнулся, произнес тихо:

– Пойдемте домой, девчонки. Хватит уже гостить. Я так устал сегодня, сил нет…

Оля с Валентиной Борисовной поневоле прислушивались к их разговору, оставаясь на кухне из деликатности. Да только никакого разговора и не было. Только услышали, как вскоре хлопнула дверь. Оля произнесла тихо:

– Ушли…

Потом и всех других детей разобрали родители, Оля уложила уставших Лизу и Павлика спать. Вошла на кухню, где Валентина Борисовна перемывала посуду, попросила решительно:

– Мам, сядь, мне с тобой серьезно поговорить надо!

– А что такое, Оль? Случилось что? – испуганно спросила Валентина Борисовна.

– Да. Случилось. Я тебе сейчас все расскажу. Дело в том, что я вчера узнала… Я узнала, что та женщина умерла…

– Какая женщина, Оль? Ты о чем?

– Та самая женщина, мам, от которой у Миши ребенок. Она долго болела и умерла. Я ведь ходила к ней, знаешь…

– Зачем? Зачем ты к ней ходила?

– Так надо было, мам. Но не в этом сейчас дело, зачем… Дело в том, что я решение приняла, мам, и ты спокойно выслушай меня сейчас, пожалуйста. По крайней мере очень постарайся. В общем, ребенок этой женщины будет жить со мной. Это Мишин сын, и я не могу поступить по-другому. И все, и это не обсуждается… Что бы ты сейчас ни говорила…

Оля втянула голову в плечи и прикрыла глаза, будто ждала удара. Ну, или взрыва маминого возмущения.

Но ничего этого не было. На кухне стояла такая тишина, что от напряжения звенело в ушах. Оля приоткрыла один глаз, потом другой… Потом расправила плечи, удивленно глядя на мать.

Валентина Борисовна смотрела куда-то в сторону, нервно покусывая губы. Поперечная глубокая морщина пересекла ее лоб и, казалось, стала сейчас еще глубже. Она будто высчитывала в уме что-то… Так усердно высчитывала, что Оля испугалась: все ли с ней в порядке?

Наконец Валентина Борисовна произнесла деловито:

– А ты не знаешь случайно, где у нас рулетка, Оль?

– Какая… рулетка?

– Да обыкновенная, какая! Что за дурацкий вопрос? Надо же все-таки сообразить, куда мы третью кровать в детской поставим! Надо же измерить, надо прикинуть, войдет ли она… Или мы сразу двухъярусную купим, а? Для мальчишек? А что, нормально… Как думаешь, Оль?

Content

Вера Колочкова
Это моя правда