В. ЧИВИЛИХИН. По преданию, светлый наш гений Пушкин, великий поэт, прозаик, драматург, детский и юношеский писатель, критик, очеркист и переводчик, умирая, окинул взглядом полки с книгами и произнес: «Прощайте, друзья!» У бессмертного Ленина, человека ослепительного ума и необыкновенной духовной мощи, однажды вырвалось поразительное по краткости и концентрации чувства признание: «Без книг тяжко…»

Книга — чудо земной цивилизации, и мы с вами в некотором смысле чудотворцы, ибо книга — плод, вершина писательского труда.

Мысленно представляю себе по городам и весям бесчисленные книжные полки. Читатель держит на них тома классиков, снова и снова вызывающие трепет души и кипение мыслей, книги наших советских предшественников и учителей, с честью выдержавшие строгий суд десятилетий. Рядом с ними он хочет поставить лучшие произведения текущей литературы, правдиво отражающие борьбу больших идей, талантливо повествующие о непростых человеческих судьбах в непростом этом мире. Попадет ли на читательскую полку, удержится ли на ней та или иная сегодняшняя книга? Окончательный ответ даст только неподкупное время. Но по-хозяйски ли мы поступаем, если не помогаем читателю уже сегодня отделить зерна от половы?

Не первый год с легкой руки некоторых критиков в прессе создается назойливая, давно всем надоевшая путаница высосанных из пальца идеек и пестрота недолговечных литературных сенсаций. Мельтешение критических вопросиков и подвопросиков временами настолько затушевывает существенное, что читатель теряется и не знает, как выбрать нужную ему книгу, какого автора искать в магазине или библиотеке.

Вспоминаются отдаленные шумы вокруг так называемых «молодых новаторов», «самовыразителей», «интеллектуалов», «беллетристов четвертого поколения», «деревенщиков». А в эти же годы произошло одно очень важное литературное событие, которое нельзя уже ни замолчать, ни раздробить. Я имею в виду становление серьезного, воистину талантливого, наиболее плодотворного направления в русской советской прозе. Писатели, о которых идет речь, очень разные по творческим индивидуальностям, но у каждого из них были, если вспомнить Горького, свои «университеты», наградившие их в молодости сильными впечатлениями, связанными с войной и тяжелыми послевоенными годами. Вышли они из семей рабочих, крестьян, учителей, врачей, инженеров, политработников, военных и все хорошо знают родной язык и народную жизнь. Идеи, которые их волнуют, они реализуют на различном материале, но, стремясь поглубже понять действительность и улучшить ее, далеки от лакировки или очернительства. Назову лишь некоторых представителей этой литературной генерации, тех, чье творчество знаю с достаточной полнотой: Федор Абрамов, Михаил Алексеев, Анатолий Ананьев, Виктор Астафьев, Василий Белов, Юрий Бондарев, Сергей Воронин, Михаил Годенко, Анатолий Иванов, Ольга Кожухова, Сергей Крутилин, Виль Липатов, Сергей Никитин, Евгений Носов, Петр Проскурин, Александр Рекемчук, Владимир Солоухин, Иван Стаднюк, Владимир Тендряков, Николай Шундик. Эта литературная волна подошла без грома и шума, как подходят на море большие волны. Творческое возмужание писателей этого ряда, цветение талантов верных солдат социалистической культуры — одно из самых заметных явлений в русской прозе за отчетный, как говорится, период, и его уже не заслонить критическими лопухами вкусовщины и групповщины.

Интересная литературная молодежь подрастает. Вот прозаики, например, известные мне больше других, тяготеющие в своем творчестве к Сибири, знакомые уже всесоюзному читателю: Владимир Колыхалов, Валентин Распутин, Виктор Лихоносов, Геннадий Машкин, Гарий Немченко, Виктор Потанин, Юрий Сбитнев, Вячеслав Шугаев, Аскольд Якубовский. Мне нравятся эти способные, ищущие, патриотически настроенные молодые люди, очень современные,— все они чутко прислушиваются к народной речи, хорошо понимая, что вне национального нет художественного.

Разговор о молодых писателях хочу связать с новой темой. Есть в нашей литературе самостоятельный и ответственный жанр, которому присущи свои, специфические способы отражения жизни и воздействия на нее. Я имею в виду очерк, художественную публицистику. В этом жанре работали замечательные мастера, у которых можно многому научиться. Сегодняшняя жизнь, как всегда это было, остро нуждается в очерке, а работа над ним — я имею в виду настоящий писательский очерк — наградит молодого литератора серьезной проблематикой, некабинетным знанием жизни, надежными критериями в оценке людей и событий. Но жанр этот развивается ныне плохо. Как редкий праздник восприняли очеркисты инициативу Российского Комитета по печати, который затеял издание публицистической серии «Письма из деревни». Читатель получил уже тринадцать книжек — около пятидесяти печатных листов отличных очерков о людях и проблемах современного села. К сожалению, и организации нашего Союза, и издательства слабо помогают публицистам разрешать их нелегкие проблемы. И что самое, может быть, тревожное и показательное — публицистикой не занимается литературная молодежь. На последнем Всесоюзном, а также Московском совещаниях молодых писателей, в которых участвовало около 800 человек, не разбиралось ни одной публицистической, очерковой работы.

Разве это нормально, товарищи?

Общими усилиями нам надо выправлять положение, мы обязаны продолжить художественно-публицистическую летопись нашего времени.

Мы не можем на нашем съезде не говорить о том, что наболело, поэтому еще несколько слов о критике. Как часто вместо того, чтобы доброжелательно, негрубо и необидно объяснить стихотворцу, что ему недостает эстетического вкуса и нравственной культуры, втолковывают читателю, что это сверхталантливый и страх какой современный поэт, десять лет назад написавший хорошее стихотворение. По этому принципу, бывает, обращают внимание на яркое слово, не упоминая о слабой строке, находят и хвалят сильную строчку на плохой странице, превозносят хорошую главу в средненькой поэме.

А как мы расточительно расходуем полезную площадь газет и журналов! Вместо того чтобы, например, напечатать одну или несколько статей о книгах Хемингуэя, рассказать подросшему читателю о сильных и слабых сторонах творчества этого противоречивого сложного писателя, на нас не первый год валит лавина очерков, репортажей и заметок: Хемингуэй и спорт, Хемингуэй и охота, Хемингуэй и рыбная ловля, Хемингуэй в суде, дом Хемингуэя, сейф Хемингуэя, вдова Хемингуэя, брат Хемингуэя, адвокат Хемингуэя, собаки и кошки Хемингуэя!.. И все это подается в откровенно рекламном духе полуобожествления, чуждом традициям отечественной периодики.

В то же время бывают публикации противоположного тона, стиля и, кажется,— дай бог мне ошибиться! — целей, вызывающие досаду и недоумение даже у закаленного читателя. Вслушайтесь, сколь «глубоко иронично» начинается фельетон, опубликованный в предсъездовском номере «Литературной России»:

«Как известно, Николай Васильевич Гоголь сжег второй том «Мертвых душ». Нас заинтересовало, не сохранилась ли где-нибудь зола этого бессмертного произведения. Это могло бы по-новому осветить облик великого писателя. В миргородских архивах находим странную записку: «25-го был НВГ. Мама затопила печь. Потом обедали. Было очень жарко». Сочетание НВГ с топкой печи нас насторожило. Возможно, в этом-то и есть разгадка…»
И так далее. Неуместная насмешка над страшной, способной потрясти самую черствую душу трагедией гениального художника напечатана под рубрикой «Дружеские пасквили» и заголовком «Зола времен». Фельетонист, высмеивающий наукообразные сочинения некоторых литературоведов, обязан соблюдать известный такт. А то один треплет имя Гоголя, другому для такого же фельетонного хода в «Литературной газете» понадобился Пушкин, и раз уж почин сделан, что стоит кому-то, пока не наступили юбилейные дни, низвести до уровня мещанского анекдота имена Некрасова и Достоевского?
Несколько поколений советских людей — и каких людей! — воспитались на русской классике, на именах, которые с уважением произносит цивилизованное человечество. Вместо сомнительных, не совсем дружеских пасквилей литературная пресса давно бы могла серьезно разобраться, почему вот уже лет пятнадцать нельзя купить в магазинах и киосках, забитых книжной продукцией, народных изданий «Руслана и Людмилы», «Конька-Горбунка», или почему такие книги, как, скажем, сборник погибших поэтов-фронтовиков, не включенный, к сожалению, в школьную программу, издан всего десятитысячным тиражом…

Каждый год в нашей стране прибывает три миллиона читателей, для которых все в этом мире внове, а половину ее населения составляют люди моложе тридцати лет. В разных сферах жизни молодые берут на себя бремя ответственности за дело своих отцов и дедов, ищут ответы на старые и новые вопросы, случается, по-молодому горячатся, встречая непонятное и первые трудности, еще не уяснив себе, что жизнь есть накопление знаний о ней и преодоление трудностей. И читатель вправе требовать от нас, писателей, ответов на вопросы времени, в том числе и литературные, даже в их сегодняшней огорчительной нерешенности и завтрашней надежде. Оправдает ожидания только тот писатель, который поддерживает не книжные и не туристические отношения с жизнью, а непосредственные, с глубоким переживанием и нелитературных страстей, с непременной дракой за доброе в нашем житье-бытье, с риском набить себе лишний синяк или, извините за это словцо, недополучить вознаграждение. Я допускаю, что иной литератор, в силу личного жизненного опыта или особенностей своего характера, может не быть бодрячком, однако только настоящий писатель исходными устремлениями и сутью своего творчества способен давать людям заряд энергии и воли.

В заключение хотел бы коснуться еще одной важной темы, не рассуждательно, как это сделал Константин Симонов, а скорее эмоционально, под влиянием впечатления, не умея взвешивать на аптекарских весах большие чувства. Обнявшись здесь со своими украинскими, узбекскими, грузинскими, бурятскими друзьями, я испытал, как всегда, радость общения с интересными людьми и писателями, слияние теплых волн воспоминаний, счастливое ощущение взаимной приязни. Думаю, что это, как нечто естественное, само собой разумеющееся, пережил каждый делегат. Ведь мы — не только в таком эпизоде, как наше сегодняшнее собрание, но и во всей громадной жизни страны — настолько привыкли к атмосфере братства, что перестали ее замечать, как не замечается чистый воздух, которым мы дышим.

Истоки этого братства — в мировоззрении коммунистов, в политике партии, в известном всему свету добросердечии и дружелюбии советских людей, в психическом складе наших народов, в стародавних традициях национальных культур, в том числе русской. Напомню к месту слова Достоевского из его знаменитой речи о Пушкине: «Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только… стать братом всех людей…»

Советские русские писатели всегда были глашатаями и поборниками дружбы всех наших народов и литератур. На каких весах взвесить вклад, скажем, Николая Семеновича Тихонова в это великое дело? У покойного Леонида Сергеевича Соболева были тысячи побратимов в автономных республиках, областях и национальных округах Севера, Поволжья, Сибири, Дальнего Востока. Обнаружив лучшие качества своей могучей и благородной натуры, этот беспартийный большевик не жалел сил для становления литератур народов России, по-отечески опекал «всяк сущий в ней язык», и не одно сердце вдалеке от Москвы пронзила острая боль при известии о его кончине.

Долг литераторов, идущих на смену старшему поколению, поддерживать эти традиции, развивать связи между всеми литературами Советской страны в целях взаимного духовного обогащения и укрепления братства между нашими народами. В своем венке сонетов «Грузия», опубликованных «Огоньком» накануне съезда, Владимир Солоухин проникновенно пишет о грузинской земле, счастливо обогретой солнцем. Но что земля без дружбы и привета?» — спрашивает поэт.

Я дружбой больше солнца обогрет,

Но я и сам носитель этой дружбы,

Ее сторонник и ее полпред,

Ее слуга — прекрасней нету службы.

Чужеземные «мудрецы» наивно полагают, что нас, интернационалистов, когда-нибудь ослабит и расколет национализм. Оставьте эти бредовые мечты, господа, эти химерические надежды. Дружбе нашей жить вечно!

Питаясь ею, чистыми родниками народной жизни, основываясь на подлинно гуманистических традициях и принципах, многоязычная советская литература еще скажет слово, которое станет откровением для мира. (Аплодисменты.)