Е. ЕВТУШЕНКО. Товарищи! Позвольте мне сказать несколько слов о поколении, к которому я принадлежу, о поколении, к которому имею честь принадлежать.

Наше поколение по возрастной причине не участвовало в Великой Отечественной войне, но горечь первых отступлений, страдания под гнетом оккупации, блокадный голод, липкий хлеб эвакуации пополам с полынью и лебедой, шелест похоронок в руках наших матерей, смертельный страх потерять продуктовые карточки, спрятанные в холщовый мешочек на шее, — все это было суровой начальной школой нашего поколения.

Когда нам не хватало тетрадок, мы писали диктанты на газетах между строк сообщений Информбюро, и мы были сами похожи на эти хрупкие неуверенные буковки между строками истории нашего народа.

Собирая колоски на полях или лекарственные растения в тайге, шефствуя над ранеными фронтовиками в госпиталях или над семьями погибших воинов, будучи связными в партизанских отрядах или пастушьим кнутом подгоняя коров к грузовым вагонам, идущим на фронт, — мы чувствовали себя маленькими солдатами Советской Армии, борющейся против фашистских захватчиков.

Война унижала нас голодом, холодом, нищетой, и в то же время война возвышала нас ощущением причастности к истории, ощущением самих себя как части великого народа, единого в своем стремлении к победе.

Мы — дети Великой Отечественной войны, мы — это зеленые, еще некрепкие побеги на древке знамени Победы, водруженного над рейхстагом. Мы — дети тяжелых послевоенных лет, когда наш народ поднимал еще усталыми от оружия руками фабрики и заводы из руин, когда ослабевших, почти прозрачных от недоедания коров подтягивали веревками к потолку в хлевах, чтобы коровы не падали, когда бабы атаманили в обезмужичивших селах и плясали друг с другом под гармошку, голося свои слезные вдовьи песни. И несмотря на то, что мы были детьми, мы успевали и учиться и paботать вместе со всем миром, мы собирала металлолом, копали картошку, копнили сено, веяли пшеницу, сами ремонтировали свой школы — и чувство неразрывности с народом еще более укреплялось в наших детских душах.

Мы искренне плакали в марте 1953 года, когда умер человек, с именем которого мы росли и без которого мы не представляли себе свою жизнь. Но история начинала приоткрывать перед нашими взрослеющими глазами трагические стороны прошлого, о которых мы или совсем не подозревали, или имели самое смутное представление.

Но ведь правда как дуга — если даже концы спрячешь в воду, то середка наружу, а середку в воду спрячешь — концы высовываются. Некоторые из нас растерялись — ведь мы были еще так юны! — и иногда впадали в переоценку всех ценностей с маху. Решительный поворот истории вызвал в некоторых из нашего поколения известную долю скепсиса, оттенок политической недоверчивости, переходящей иногда в снобизм неучастия или в снобизм противопоставления себя обществу. Именно тогда среди нашего поколения появилось частное явление, получившее наименование «плесень». Однако были глубоко неправы те, кто пытались толковать эту формулу слишком расширительно, стараясь представить уже не отдельных отщепенцев из нашего поколения, а его значительную часть как морально неустойчивую и не заслуживающую гражданского доверия. Действительно, были и пустые пижоны, так называемые «стиляги». Но сколько было и нелепых попыток борьбы, скажем, с узкими брюками хороших рабочих ребят или студентов, как с символом проникновения буржуазной идеологии. Эти попытки выглядят тем более нелепо сейчас, с дистанции времени, когда узкие брюки носят почти поголовно когдатошние борцы против них, неумолимо становясь снова старомодными перед нашествием ставших неожиданно модными широких расклешенных брюк, которые раньше выглядели в глазах наших домашних долдонов атрибутом политической лояльности.

Да, в нашем поколении были и «стиляги», и «плесень», но они не могли представлять собой лицо нашего поколения в целом, как сегодня его не может представлять жалкое, заискивающее липкое лицо диккенсовского Уриа Гипа под псевдонимом мсье Анатоль, который раньше суетливо старался быть доносчиком на Родине, а перебежав на Запад, сделался доносчиком на Родину. Что ж, трансформация закономерная, переход, так сказать, из одного качества в другое. Но пусть не надеются опекуны этого профессионального предателя и доносчика — господ «Анатолей» не будет ни в нашем поколении, ни в будущих поколениях нашей страны! (Аплодисменты.)

И вызывает горестное удивление, когда один взрослый и опытный в своем роде писатель в одном печально нашумевшем романе пытается показать нашу советскую молодежь как сборище духовных валютчиков, а молодых советских поэтов — получающими темы для стихов в постели американской шпионки.

Вызывает не менее горестное удивление, когда принадлежащий к молодому поколению поэт делает странный вывод, обозревая окружающую его действительность: «власовцы духовные родятся».

Лицо любого поколения и общества в целом никогда не могут определять отщепенцы и выродки. Лицо любого поколения и общества всегда определяют лучшие представители этого поколения и этого общества. И если появляется какой-нибудь один-другой духовный валютчик, духовный власовец, то истинный художник не имеет права плюрализировать этот факт, волей-неволей проецируя его на интеллигенцию в целом и этим, кстати, компрометируя самого себя, так как подразумевается, что писатель как-никак должен быть интеллигентным. (Аплодисменты.)

Сейчас, когда уже время позволяет подводить кое-какие итоги опыта нашего поколения, можно сказать с уверенностью, что наше поколение выдержало испытание многими крупными политическими прояснениями, и если мы потеряли инфантильную слепую веру в кажущиеся ценности, то мы зато воспитали в себе веру, уже навсегда непоколебимую, в такие непреходящие ценности, как наш народ, его исторический путь и идеи нашего общества, за которые гибли наши деды на фронтах гражданской войны и наши отцы на фронтах Великой Отечественной.

Мы — дети XX съезда, раз и навсегда осудившего культ личности и практику отношения к человеку, как к винтику. Из трудного горнила мы вышли морально обновленными и готовыми каждый на своем участке сделать все, чтобы ошибки прошлого не повторялись и, в то же время, чтобы великие завоевания нашей революции и в области экономики, и в области культуры не были бы демагогически разбазарены, а были бы приумножены нашими руками и руками будущих поколений.

Из детей нашего общества мы начинаем постепенно становиться его молодыми отцами. Наше поколение — это дети Магнитки, но уже и молодые отцы таких великих строек, как Братская ГЭС. Наше поколение — это внуки Циолковского, дети Курчатова и Капицы, Туполева, но уже и молодые отцы сверхсовременной аэронавтики, астронавтики, электроники, физики, биохимии, генетики. Наше поколение — это дети Макара Мазая, Демченко, Гризодубовой, но уже и молодые отцы новой тяжелой индустрии, новых форм сельского хозяйства. Наше поколение — это внуки Горького, Блока, Маяковского, Есенина, Цветаевой, Мандельштама, Пастернака, Мейерхольда, дети Шостаковича, Улановой, Фадеева, Платонова, Булгакова, Катаева, Твардовского, но уже и молодые отцы советской поэзии, прозы, театра, музыки.

Наше поколение — это рабочие-новаторы, председатели колхозов и агрономы, командиры атомных подлодок, партийные и комсомольские работники, инженеры и директора крупнейших предприятий, академики с мировыми именами. Мы гордимся тем, что первый человек в космосе — наш замечательный Юрий Гагарин — был человеком нашего поколения — поколения, воспитанного Великой Отечественной войной. Наше поколение и сегодня стоит у штурвалов космических кораблей, и, пожалуй, единственные штурвалы, которые, к сожалению, ему не доверяют, — это штурвалы наших литературных журналов. (Аплодисменты.) Все еще думают, что мы дети и что нельзя нам давать в руки игрушки взрослых, а то мы еще по неопытности их сломаем. Но сегодня мы — это те дети, у которых уже тоже есть дети, и это дает нам ощущение еще большей ответственности, чем раньше, когда мы отвечали только за самих себя. Конечно, бывают случаи, о которых я писал в поэме «Казанский университет»:

Легко в студентах прогрессивничать,

свободомыслием красивничать,

но глядь-поглядь: утих бедняк,

и пусть еще он ерепенится —

уже висят пеленки первенца,

как белый выкинутый флаг.

Или, как говорят в Латинской Америке: «Сеньор, куда деваются с возрастом бывшие раздуватели мировых пожаров?» — «А в пожарники, сеньор, в пожарники…»

Но чувство ответственности за детей превращается в трусливый кабчегоневышлизм только у слабых духом. Чувство ответственности за детей дает сильным людям ощущение нового качества смелости — смелости не крикливо-бахвалистой, а смелости, выверенной жизненным опытом, смелости, проконтролированной сознанием ответственности за каждый поступок, за каждое слово, а ведь слово, особенно в нашем писательском деле, это уже поступок.

Многие мои ровесники, и я в том числе, в определенном периоде нашей литературной жизни много шумели и декларировали. Ну что ж, каждый, как говорится, приходит в мир со своей собственной трубой, чтобы трубить о своей скромности, а то эту скромность никто не заметит. (Аплодисменты.)

Но мне кажется, что сейчас не время шума и криков. Крик — он полетает-полетает, и собака его заглотает. По опыту старого крикуна сам знаю. Сейчас время глубокого философского анализа, время осмысления пройденного пути, собственных достижений и ошибок, и достижений и ошибок других. Наша задача, приобретая зрелость, не потерять внутренней юности, ибо только это сочетание может дать гармоническую модель человека будущего, прообразом которой являлся Пушкин, соединивший в себе кипение юношеских страстей и глубокий философский анализ.

Прошла пора закидывания переметов поверху — настала пора глубоких донных сетей. Легче стать в позу и начать обвинять эпоху, действительно столь еще несовершенную. Гораздо страшней, но зато, может быть, плодотворней начать беспощадный анализ с самого себя. Я думаю, что величайшая смелость Пушкина не только в том, что он писал дерзкие оды во славу вольности, но и в том, что он имел мужество сказать о себе: «И с отвращением читая жизнь мою».

Только человек, беспощадно анализирующий самого себя, имеет моральное право быть судьей других людей, судьей эпохи. Ведь настанет день, когда наши сыновья и дочери вырастут и спросят нас: «Папа, а что ты делал тогда-то?» И надо заранее себя готовить к этому священному и тяжелому моменту проверки самих себя будущими вопросами наших детей.

Но писатель — это человек, который обязан отвечать на вопросы не только своих собственных детей, но детей всего мира. Литература — это совесть народная, и отделить литературу от совести так же невозможно, как отделить литературу от народа.

Одно из величайших завоеваний социализма — это то, что слово «писатель» у нас звучит, как «учитель». Быть истинным учителем — это ничего общего не имеет с дидактикой, с морализаторством. Великий учитель Макаренко никогда не был сухим резонером, а был художником-психологом. Любая схема убивает литературу — точно так же, как если плохой учитель будет пересказывать самые высокие идеи суконным языком, то дети в ответ на суконный будут тайно показывать ему свой — живой, мокрый, насмехающийся. У хорошего учителя никогда не бывает запретных вопросов, иначе дети, видя, как он увиливает и покрикивает, перестанут спрашивать. А ведь ничто не опасно так, как насильственно загнанный внутрь вопрос. Точно так же и в литературе: должен быть лишь запретный спекулятивный подход к темам, но не должно быть запретных тем. Иначе читатели перестанут доверять литературе. Факты умолчания в литературе о тех или иных кусках нашей истории или освещение этих фактов под тем или иным углом, в зависимости от конъюнктуры на сегодняшний момент, чревато последствиями, ибо литература — это эмоциональная информация, и недостаточно информированный или дезинформированный читатель — это неполноценный член общества.

К счастью, у нас самый лучший читатель в мире, и это тоже одно из величайших завоеваний социализма.

Наш читатель умеет отделить подлинно талантливое от серого, настоящий яркий гротеск — от злобного пасквиля, подлинную лирику — от ее карамельного суррогата, высокую гражданственность — от суетной политической спекуляции.

И да простят меня критики, наш читатель часто превосходит их своим вкусом и обладает большей дальнозоркостью, чем профессиональные литературоведы. О некоторых поэтах критики писали, что их популярность — это мода и больше ничего и что пройдет год-другой, и их позабудут. Но что-то с той поры уже прошло пятнадцать, а так называемая мода все не проходит.

И не пора ли честно признаться этим критикам, что казавшееся когда-то модой на поверку оказалось любовью и доверием читателей.

Я счастлив тем, что наше поколение, воспитанное строгой, но мудрой учительницей, Великой Отечественной войной, выдвинуло таких разных, но уже утвердившихся в сознании читателей мастеров литературы, как всегда неожиданный, полный взрывчатой силы Вознесенский, как тончайший ювелир слова Белла Ахмадулина, как неповторимый создатель песенной поэзии Булат Окуджава, как необычайно активно работающий в лирической публицистике Роберт Рождественский, как умный, тонкий лирик Юнна Мориц, как всегда экспериментирующий, всегда ищущий новых форм воплощения Василий Аксенов, как серьезный исследователь жизни Георгий Владимов, как своеобычный красочный живописец Фазиль Искандер, как мало пишущий, но всегда замечательно, Юрий Казаков и другие…

Мы выросли не на пустом месте, и хотя иногда и спорили и цапались со старшими поколениями нашей литературы, но всегда учились у них, ибо пренебрежение опытом предшественников смерти подобно. В литературе воздушных корней не бывает. Наши корни всегда должны глубоко уходить в почву национальной культуры, и только, может быть, тогда наши ветви дотянутся до берегов дальних стран.

Лично я, как поэт, не смог бы практически существовать без учебы у таких старших моих товарищей, как Смеляков, Мартынов, Кирсанов, Антокольский, Луконин, Слуцкий, Межиров, Винокуров. В этом — великий закон взаимосвязи поколений литературы, ибо в литературе может существовать проблема плохих отцов и хороших детей или хороших отцов и плохих детей, но проблемы ищущих, думающих отцов и ищущих, думающих детей не существует.

И задача старшего поколения советской литературы, и задача моего поколения одинакова — воспитание будущего. И это воспитание будущего есть наша Великая Отечественная и Великая Всемирная война, которая снова возвышает нас ощущением причастности к истории.

Границы этой всемирной войны проходят не между народами, а между конкретными людьми, и в одной армии борьбы за будущее — и южновьетнамские патриоты в застенках Сайгона, и американские студенты перед Пентагоном, и чилийские горняки, и партизаны Анголы, и гречанка Мелина Меркури, поющая песни протеста, и испанские художники, устраивающие сидячую демонстрацию в зале, где висят картины Гойи, и рабочие Будапешта и Варшавы, Бухареста, и мы, советские писатели, собравшиеся на наш писательский съезд. Мы гордимся нашим языком, нашей культурой, нашими традициями. Национальная гордость за наших великих предтеч — классиков XIX века — никогда не имела ничего общего с кичливостью и шапкозакидательством. Отдавая должное самородным талантам русского народа, наши классики всегда восставали против социальной несправедливости, поднимали свой набатный голос в защиту угнетенных. И именно классики XIX века и являлись духовными воспитателями целой плеяды революционеров, среди которых был молодой Ленин. Творчество таких гениев, как Пушкин, Лермонтов, Белинский, Некрасов, Толстой, служит подтверждением исторической необходимости нашей революции.

Однако как-то странно мне было видеть фильм одного молодого, очень талантливого режиссера нашего поколения, где идеализируются дворянские гнездышки, где киноглаз так ласкательно скользит по извивам комиссионного мореного дуба и по фамильным бриллиантам, где нет ни угнетенных, ни угнетателей, а есть чудесные помещики и сусальный образ России в виде пейзаночки с венком из полевых цветов, прямо-таки заимствованный из дореволюционного журнала «Нива».

Когда я смотрел этот фильм, все шпицрутены и батоги, которыми били эти добрые помещики моих прадедов и дедов, воскресли в моей спине. И становится непонятным, зачем в 17-м году какие-то бородатые мужики и грубые матросы вытряхнули таких милых и симпатичных господ из их усадебок. Эта же тенденция проступает в фильме «Чайковский», опошляющем образ великого композитора. Опять иконы, бриллианты, тройки, фейерверки, а апофеозом пошлости является эпизод, когда Чайковский в подштанниках плюхается в воду, и навстречу ему выплывают белоснежные лодки и такие же белоснежные дамы в оных.

И пропадает, видимо, показавшаяся не слишком существенной деталь — душа самого русского народа. Но история России — это не икра, не столичная водка, не матрешки. Нельзя превращать нашу кинематографию в отдел магазина «Березка».

Когда читаешь статьи некоторых ревностных защитников старины, то просто диву даешься, как эти молодые люди, родившиеся после Октябрьской революции, заимствовали свои идеи от реакционных идеологов, от славянофильского обскурантизма.

И хочется напомнить этим молодым, людям, что в России пели не только «Боже, царя храни», но и пели «Интернационал» и притом таким крепким хором, что от него шатались дворцы, что Россия — это страна, где пели не только «Ах вы, сени, мои сени», но и частушки «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй!».

И в нас жив и будет жить дух пролетарского интернационализма, и мы как русские горды тем, что первой страной победившего пролетарского интернационализма стала наша Советская Россия.

Большой писатель — всегда большой революционер, даже если он сам и не декларирует это. Помимо революций зримых, осязаемых, происходит другая, может быть более медленная, но не менее важная революция сознания. Ни один великий писатель никогда не стоял на позициях защитника эксплуататоров, а всегда был защитником угнетенных. Ни один великий писатель никогда не был защитником бюрократов и всегда был борцом против бюрократии. А если бы он диаметрально переменил свою позицию, то перестал бы быть революционерам, перестал бы быть великим писателем, ибо искусство всегда безжалостно мстит тем, кто его морально предает.

И в нас жив революционный дух наших дедов, и если в 20-х годах мы выбили из траншей искусства окопавшихся там ананасо-шампанствующих декадентов, то мы выбьем из траншей искусства окопавшихся там сейчас таких контрреволюционеров, как серость, трусость, какбычегоневышлизм, литературный бюрократизм.

Большой писатель в сегодняшнем мире не может жить только узкими интересами «почвенности». Под его ногами земной шар, вздрагивающий от взрыва бомб во Вьетнаме, от землетрясений в Перу, от выстрелов в Далласе и Сант-Яго де Чили.

Как никогда, все в мире взаимозависимо. Не уважаю тех писателей, которые не хотят и знать про взрывы во Вьетнаме только потому, что ему вчера, видите ли, наступили на мозоль в общественном автобусе. Это бегство от действительности, кокетство незавербованностью.

Не уважаю тех писателей, которые строчат в газету плохонькие стихи о Вьетнаме и в то же время не слышат стона собственного соседа за стеной. Это тоже бегство от действительности, бегство, притворяющееся гражданственностью.

Классовая борьба расколола мир, но в своем изначальном и конечном смысле мир един, и надо чувствовать одинаковую ответственность и за взрывы бомб во Вьетнаме, я за стоны за стеной своего собственного соседа.

Товарищи! Как нам еще мешает групповщина, сколько сил мы тратим на изнурительную борьбу друг с другом вместо того, чтобы отдавать все силы для серьезной литературной работы.

Как бы хотелось, чтобы мы, писатели разных стилей и направлений, всегда были объединены единым порывом, всегда, как вчера, когда мы услышали трагическое известие о гибели наших трех космонавтов.

Мы потеряли 20 миллионов во время Великой Отечественной войны и, казалось бы, должны привыкнуть к потерям, но как мы все с вами были потрясены!

Вчера ночью я написал стихи, которые хотел бы вам прочесть.

У Камчатки и у Арбата,

над ангарскою быстриной

скорбный выдох: «Погибли ребята…»

Словно Реквием над страной.

Ты накройся туманом Урала,

мать Россия, устав от потерь.

Скольких ты на земле потеряла,

скольких в небе теряешь теперь.

Ни один, как бы ни был увенчан,

не вернется в свой дам наконец.

На три сердца, больших, человечьих,

стало меньше в России сердец.

И какая тяжелая ноша

для людей, кому были они

просто Витя и просто Гоша,

просто Слава, — в недавние дни.

Мой малыш-несмышленыш смеется —

он поймет все когда-нибудь сам,

и рыдает по радио Моцарт,

как отец по своим сыновьям.

О, Матросовы ракетодромов!

Вы оставили нам свой устав:

даже в космосе, жилкой не дрогнув,

умирать на рабочих местах.

Сколько в небе невзятых дотов!

Но пока человечество есть,

пламя будущих звездолетов —

это вечный огонь в вашу честь.

Вы бессмертны, как возглас: «Есть пламя!»,

и неправда, что связь прервалась.

Между Родиной нашей и нами —

двусторонняя вечная связь.

И такая двусторонняя вечная связь, товарищи, будет существовать всегда между нашим народом и нашей литературой! (Аплодисменты.)