Генри Сирил

Сценарий

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Агапов К.А., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Экстерьер: Перебивка. Нью-Йорк-Сити. Вид Манхэттена с высоты птичьего полета. День. Лето.

Смена плана.

Экстерьер: Виды Центрального парка. Камера плавно движется вниз.

В кадре появляется мужчина средних лет. Он сидит на траве в окружении других отдыхающих. Пьет имбирный чай (крупный план стакана). Это Г. Г. (главный герой). Его имя Эндрю Гудман.

Общий план: В кадре группа детей и их родители. Кто-то играет в бейсбол, кто-то из детей весело носится по дорожкам парка. Слышны голоса родителей: «Люси, не донимай брата», «Карен, сколько раз нам с папой повторять одно и то же: не бегай с набитым ртом», «Уоу! Чемпион. Отличный бросок!» – «Спасибо, па».

Эндрю Гудман пьет чай и читает книгу (ПРИМ.: на финальной правке определиться с названием книги. Важная деталь. Ненавязчивый символизм). Изредка поглядывает на отдыхающих.

Крупный план: глаза Гудмана.

Перебивка: в кадре крона дерева. Слышен шелест листвы.

Эндрю Гудман ставит стакан чая на плед, на котором сидит, и продолжает читать книгу.

Резиновый мяч катится по траве. Сбивает стаканчик у ног Гудмана. Чай проливается на плед, пачкает брюки.

К Гудману подбегает девочка лет восьми и останавливается. Это ее мяч.

Девочка (смущенно и виновато):

«Извините, мистер».

Гудман (подавая мяч, улыбаясь):

«Ничего страшного. Держи».

Следом подходит мать девочки.

Мать (с глубоким сожалением):

«Оу, простите нас. Мы испортили вам брюки».

Гудман:

«Пустяки».

Мать и девочка уходят. Гудман осматривает свои брюки. Затем сидит еще какое-то время (допивает чай), собирает вещи и уходит из парка.

Вступает саундтрек. Что-то мажорное. (ПРИМ.: Возможно, стоит звякнуть Рою Мосли?)

Камера отдаляется, средний план переходит в общий. Крохотная фигурка Гудмана идет по направлению к парковке. Садится в машину.

Появляется титр: название фильма. (Варианты: «Выходные Гудмана», «Художник».) (ПРИМ.: Хорошенько подумать над названием.)

ПРИМ.: Кажется, нашел! «СЦЕНАРИЙ». Отлично. Коротко и раскрывает суть.

Часть первая

Малыш

Глава 1

«Персики консервированные половинками в сиропе».

На картинке выглядели они аппетитно. Хотя логичней было бы попробовать сначала свежие. Но у меня правило: если на что-то упал глаз – беру.

Сейчас мне попалась под руку банка консервированных персиков. И мне безумно захотелось узнать, каковы они на вкус.

Я еще раз покрутил банку, рассматривая картинку на упаковке, и отправил в корзину к остальным продуктам: замороженной пицце (ее-то я ел уже множество раз) и упаковке «Миллера» (обожаю его; что тут скажешь, ценителем пива меня точно не назовешь).

Сегодня я открою для себя новый вкус. Вкус консервированных персиков. Почти уверен, что мне они понравятся. Но даже если и нет, я все равно попробую потом свежие. Думаю, разница огромная.

В день по новому вкусу. Такое вот правило. Я сам себе его установил и стараюсь не нарушать. Это помогает растянуть удовольствие; учит смаковать каждый новый вкус в полной мере. Как глоток воды для жаждущего.

По крайней мере, это лучше, чем сходить с ума.

Мне нужна система. Нужны правила. Пускай и такие нелепые.

Я с трудом согнул левую руку в локте и повесил на нее корзину. Мимо меня пронесся мальчуган лет пяти. Он схватил упаковку «Лейс», взглянул на меня и, не удержавшись, прыснул коротким смешком. Его повеселило мое косоглазие. На всякий случай я сильней натянул бейсболку на лоб. Не хотелось бы напугать его. Через секунду ребенок забыл обо мне и скрылся за трехметровыми стеллажами с бытовой химией.

– Мама, мам, можно мне ма-а-аленькую пачку чипсов? Пожалуйста! – Жалобный голос пацана долетел до меня.

– Да зачем тебе эта гадость, медвежонок?

– Ну ма-а-м!

– Ладно, малыш, бери свои чипсы.

«Малыш».

Забавно. С недавних пор так меня называет миссис Уэлч. С того момента, как мы с ней обнаружили, что прошло достаточно времени, чтобы можно было безболезненно подшучивать надо мной. Да я и сам не прочь. Самоирония – это ведь в какой-то степени лекарство от депрессии.

Чипсы я перепробовал, пожалуй, все. Обалденная штука.

Я «грациозно» подошел к кассе и, помогая правой рукой, выложил продукты на ленту. Молоденькая кассирша приветливо улыбнулась. Мне часто приветливо улыбаются, даже если минуту назад готовы были разорвать на части любого, кто подвернется под руку. Этой улыбкой люди скрывают неловкость; хотят подбодрить меня этим. Так улыбаются неизлечимо больному.

Я бросил взгляд на бейдж кассирши. «Джейд». Машинально пропустил через себя это имя. Искал ассоциации. Я делаю это все время. С именами, лицами, предметами мебели, продуктами, машинами, со всем, что попадается на глаза.

Нет, ее имя для меня – просто имя. Ничего. Никаких образов.

Эх, Джейд, у тебя прекрасная улыбка, но тебе вовсе не обязательно так стараться ради меня. Поверь, моя внешность беспокоит меня в последнюю очередь. Я понятия не имею, какие на вкус персики, понимаешь, о чем я?

Расплатившись, я хотел уложить продукты в пакет, но Джейд опередила меня.

– Давайте помогу.

– Спасибо.

Теперь мне не нужно шарить здоровой рукой по полкам магазина, и я с удовольствием взял ею пакет, собранный Джейд.

Я направился к выходу, волоча левую ногу, и с усмешкой подумал, что если бы на мне не было бейсболки, улыбка Джейд стала бы еще дружелюбней.

Выйдя из «Гристедса», я закурил. Для этого снова пришлось освободить правую руку, перевесив пакет с продуктами на локоть левой. Даже после полугодового курса реабилитации сложно привыкнуть к тому, что твоя левая половина – «не твоя». Она вообще ничья. Хотя… Шесть месяцев назад я мог управлять левыми конечностями с таким же успехом, с каким пытался бы управлять руками и ногами другого человека. Теперь же я по крайней мере обходился без костылей, да и вообще достаточно шустро передвигался. Правда, рука. Достижение на сегодняшний день – могу согнуть ее в локте. Но были и плюсы. Я определенно точно знал, что я левша. Теперь я мог писать только правой и делал это как курица лапой.

Я свернул на Кранбери-стрит, прошел мимо одноименной кафешки с бордовым навесом над летними столиками (тут делали замечательный латте – мой любимый кофейный напиток. Черный же не очень понравился) и зашагал вдоль невысоких домов, обвитых пожарными лестницами. Мне вроде как повезло: эта часть Бруклина – почти Манхэттен. В том плане, что Бруклинский мост от моего жилища находился совсем рядом, а там уже и Манхэттен.

Кстати о жилище. Я знал о себе и еще кое-что, кроме того, что мне никогда не написать книгу, реши я использовать для этого ручку. Я неудачник. Нельзя сказать, что это меня как-то огорчало, не в том я положении, чтобы беспокоиться о таких мелочах. Просто констатировал этот факт, как старался констатировать все, что так или иначе относилось к моей жизни. Просто у меня не было другого объяснения тому, почему я жил в съемной комнате и работал разнорабочим в мелкой конторе по ремонту квартир. Да, в Нью-Йорке (уж не говоря о Манхэттене) квартирку купить – удовольствие не из дешевых. Но к сорока-то годам (ну плюс-минус, черт его знает, вряд ли сильно ошибаюсь) можно было и собственным углом обзавестись. А может, и есть где-то этот угол? Господи, сколько вопросов! Начнешь думать, и голова идет кругом, вопросы наслаиваются друг на друга, как только дашь им волю.

Голова разболелась. Я пошарил по внутренним карманам пиджака, достал упаковку тайленола и разжевал пару таблеток. Ну и гадость.

Не торопясь я дошел до своего дома на пересечении Кранбери и Хикс. Четырехэтажное кирпичное здание, на третьем этаже которого я снимал одну из двух комнат у симпатичной старушки Мэри Уэлч. Другую комнату занимала сама хозяйка. И на данный момент эта женщина – самый близкий мне человек. Ну, пожалуй, еще Бак Чемберс и его младшая сестра Эйлин. Все, список закончился. Я бы отдал и второй глаз, лишь бы расширить этот список другими именами. Ведь они есть, они точно должны быть, другие имена.

Я пересчитал сигареты в пачке. Оставалось меньше половины. Но если не частить и лечь пораньше, то до утра хватит. В любом случае возвращаться в магазин я точно не собирался. Нога ныла так, что никотиновая зависимость ушла на второй план, уступив место желанию поскорей добраться до кровати.

Интересно, со скольки лет я курю?

Жук-геркулес

Сегодня утром мне в голову пришла спасительная мысль: начать вести дневник. Потому что я больше не могу доверять памяти самое ценное, что у меня есть, – эмоции. Всю жизнь я собираю их по крупицам. Именно поэтому сейчас на моих коленях лежит дневник. Пока еще страницы его пусты, но к вечеру он превратится в надежное хранилище моих эмоций.

Времени еще полно. День только начинается, а мы собираемся пробыть здесь до заката, так что, думаю, я успею написать все, что нужно было написать уже давно.

Солнце раскаляет металлический настил крыши ангара так, что вполне можно приготовить себе омлет с беконом. Я подкладываю под себя рюкзак, надвигаю бейсболку на лоб и ложусь. Дора запускает воздушного змея. Желто-красный ромб неправильной формы маленькой точкой кружит высоко в небе.

С чего начать?

Пожалуй, с того дня, когда на моем лице впервые в жизни заиграла искренняя улыбка.

Мы живем в Брентвуде, одном из престижных районов Лос-Анджелеса. В трехэтажном доме с шестью спальнями, бассейном и гаражом на три автомобиля. Мой папаша убежден, что у успешного человека обязательно должен быть гараж не меньше чем на три машины. Он готов штамповать в год по десять фильмов, которые будут идти глубокой ночью по самому последнему кабельному каналу, лишь бы иметь минимум три гаража.

Сегодня мы ждем на ужин Роберта Морриса с его молодой любовницей Бетти Марш. Он подобрал ее в каком-то кафе, снял бейдж официантки и нацепил костюм стюардессы. После этого Бетти стала актрисой. Последние полтора месяца она бегает по салону «Боинга» вместе с Кристофером Хэмптоном, спасая пассажиров от террористов.

Эта ересь выйдет в прокат в середине августа. Моррис похудел фунтов на десять, пока смог-таки договориться с дистрибьютором средней руки о прокате. До «большого» Голливуда Моррису так же далеко, как нашему садовнику Рафаэлю до главных ролей в фильмах братьев Коэн, сколько бы он ни репетировал актерскую игру перед зеркалом, думая, что его никто не видит. В этом городе каждый второй мечтает стать звездой Голливуда. Я все это знаю, потому что в нашем доме говорят только о кино и обо всем, что с ним связано.

Но все-таки третьесортная чушь Морриса для умственно отсталой части населения выходит на широкий экран, потому сегодня меня ждет увлекательная картина: папаша будет облизывать все щели мистера Роберта Морриса и при каждом удобном случае рассказывать о своих проектах и планах на будущее. Он это называет «заводить нужные знакомства». И, конечно же, он и словом не обмолвится о том, как еще совсем недавно называл Морриса «убогим, жалким ничтожеством, возомнившим себя бог весть кем». Он говорил это с мягкой покровительственной ухмылкой. А когда узнал, что Моррис заполучил дистрибьютора, он повторил те же слова, только уже без ухмылки и сквозь зубы.

К семи меня зовут вниз, в гостиную, и я спускаюсь.

«Эй, кто это у нас тут?» – улыбается Моррис и треплет меня по макушке.

«Здравствуйте». Я растягиваю рот в самой милой улыбке, какой только могу. Иногда я перегибаю палку, и тогда моя улыбка становится слишком фальшивой.

Мне уделяют столько времени, сколько необходимо, чтобы соблюсти все правила хорошего тона, после чего про меня забывают, что вполне меня устраивает.

«Мам, – говорю я мягким голосом, – я пойду погуляю на заднем дворе, хорошо?»

«Конечно, солнышко».

Она смотрит на меня и сквозь меня одновременно. У нее стеклянные глаза. Я думаю, одну из трех бутылок бордо она успела осушить еще до того, как пришли гости. Впрочем, две оставшиеся тоже достанутся ей одной, без сомнений.

Она целует меня в лоб, и я чувствую запах кислого винного перегара.

«Приятно было познакомиться», – говорю я гостям и выхожу на улицу.

«Очаровательный ребенок», – долетает до меня.

Жара спадает.

Я сажусь у бассейна; опускаю ноги в нагретую за день солнцем воду и сижу так какое-то время, рисуя ступнями круги на водной глади. Я слышу искусственный, льстивый смех родителей. Моя мать актриса, но уже тогда, в свои неполные семь, мне было ясно видно, насколько она бездарна.

Смех – это искусство. И если вы научитесь ему в совершенстве, вы сможете получить все, что пожелаете.

Так мне казалось в семь лет. Со временем, став старше, я пойму, что одного смеха недостаточно. Слезы – инструмент намного тоньше. Сострадание – изящнее. И я овладею ими всеми.

Слышу самовлюбленный пьяный голос Морриса.

«Маркетинг, дорогой мой, маркетинг – вот что составляет основную бюджетную часть любой картины. Ты это знаешь не хуже меня, старина. «Смертельный рейс» «Оскара» не получит, хе-хе, не того полета я птичка. Если бы ты знал, сколько ушло на маркетинг. Но сказать по совести, я тебе завидую. Тебе не приходится рисковать миллионами, ты делаешь свое дело, делаешь со всей искренностью. Чувствуется в этом любовь, вот я о чем».

Я встаю на белый плиточный бортик бассейна и мелкими шажками обхожу его. Мне не хочется возвращаться в дом.

Легкий ветер шевелит мои волосы. Я говорю об этом, потому что помню, и ничего больше, никакой сентиментальности. По той же причине я могу упомянуть и сверчков, что к тому времени, как я закончу ходить по краю бассейна, начнут свою трескотню.

Краем глаза я замечаю что-то странное. Немного смятую алюминиевую банку из-под кока-колы. Наверное, к нам ее зашвырнул один из тех идиотов, что забредают в наш район из своих трущоб, чтобы поглазеть на шикарные дома, которые они в жизни себе не позволят, даже если будут откладывать каждый заработанный цент в течение тридцати лет.

Странность в том, что банка эта шевелится. Перекатывается с боку на бок, будто живая. Это не мог быть ветер. К тому времени он совсем стих.

Минут пять я недоуменно смотрю, как банка неторопливо, но настойчиво продвигается в глубь сада, к густым кустам красных роз, высаженных моей дорогой мамочкой. Которые, впрочем, никогда не давали цветков. Зачем столько усилий на это пустое, бесполезное дело? Рафаэль – наш пятый садовник за четыре сезона. До этого были Ольга, иммигрантка из Белоруссии, Фил Терренс, переехавший в Лос-Анджелес из Канзаса, подросток-кубинец Яниэль и его сестра Вильма. Возможно, этот список неполный, но мне сложно сказать, пытался ли до Вильмы кто-то еще вырастить розы на заднем дворе нашего дома. Рафаэль тоже не задержится. На разросшихся вдоль всей южной стороны забора кустах не пробился ни один цветок. Мамаша добьется своего или доведет себя до психушки. Ей просто необходимы эти идиотские розовые и красные бутоны, чтобы любоваться ими из окна спальни. Мой словарный запас еще не успел пополниться понятием «мещанский уют».

Кокакольная банка делает еще один оборот и останавливается, упершись в заросли роз.

Спрыгнув с бортика бассейна на землю, я с осторожным любопытством подхожу к ней, и то, что я вижу, завораживает. Передо мной, уперев передние лапки в банку колы, жук-геркулес. Я знаю, что это именно он, потому что с прошлого года я ежемесячно читаю «Нэшнл джеографик». Видели бы вы, с каким глупым выражением лица на меня посмотрела мамаша, когда услышала мою просьбу оформить подписку на этот журнал. Мне попадалось несколько статей об этом жуке, но ни в одной из них не было и слова о том, для чего ему может понадобиться мятая банка.

Он намного больше, чем мне казалось. Он прекрасен.

Dynastes hercules. Из семейства пластинчатоусые. Один из самых крупных жуков планеты.

Как ты оказался в этой раскаленной духовке, в Южной Калифорнии?

Ответ приходит сразу. Рэндольф Монтгомери, соседский мальчик. Он живет с отцом, мистером Монтгомери, специалистом по визуальным эффектам, работающим фрилансером на разные киностудии. Миссис Монтгомери скончалась от передозировки диастата прошлой весной. Я узна́ю эти подробности через пару лет, услышав разговор папаши с Хьюбертом Ричи, его ведущим актером, когда они будут жарить креветки, пить белое вино со льдом и перемывать косточки общим знакомым.

Рэндольф привез жука из Мексики. Весь июль они с отцом колесили по ней, взяв в аренду бюджетный дом на колесах и прицепив его к своему «Форду Бронко». Рэндольфу хватило тридцати секунд, чтобы выпалить мне все это на одном дыхании, когда однажды мы встретились с ним на парковке «Онтарио Миллс». Машины наших отцов припарковались бок о бок, и поток бесполезной информации вылился на меня, пока его и мой предки обменивались дежурными любезностями. Тридцать секунд мне пришлось его слушать, растянув рот в широкой дружелюбной улыбке. Этим видом улыбки я владею в совершенстве с подготовительных классов школы. Она далась проще всех остальных.

Он придумал жуку имя. Геракл. Он назвал жука-геркулеса Гераклом. Что за кретин?!

Геркулес не опасен для человека. Он никогда не пускает в ход свои массивные рога против людей.

Я беру его в руки и рассматриваю под ночным фонарем возле нашего крыльца.

У меня почти нет сомнений, что это именно Геракл. Его тело покрыто крохотными рыжими волосами. А голова и мощные рога похожи на капот папашиного «Шелби»: глянцево-черные. Обычно надкрылья геркулеса оливково-бурого или желтого цвета, но у этого красавца они голубовато-синие. Никаких сомнений: это Геракл. Десять из тридцати секунд Рэндольф говорил о его редком окрасе.

Я вхожу в дом и, пряча Геракла за спиной, проскальзываю к лестнице. Уже ставлю ногу на первую ступень, как слышу голос папаши.

«Кое-кому уже давно пора спать».

«Конечно, папа. Я как раз иду в свою комнату. Спокойной ночи, мистер Моррис, приятно было познакомиться, миссис Моррис», – говорю я, сделав сильный акцент на слове «миссис».

Мистер Моррис смущенно крякает и, бегая глазами, подносит к губам пустой стакан. А Бетти Марш заливается краской.

Я расплываюсь в наивной улыбке, затем отворачиваюсь и поднимаюсь к себе в комнату.

Геракл расправляет крылья. Конечно, именно так он и оказался на нашей лужайке. Выбравшись из аквариума (или где там держал его Рэндольф), он перелетел забор и приземлился рядом с банкой кока-колы, которая непонятно чем ему приглянулась. Геркулесы отлично летают.

«Куда ты собрался, глупый? Соскучился по банке своей?»

Я прикрываю дверь. Если мамаша увидит Геракла, ее хватит удар.

Кладу жука на стол и накрываю бейсболкой с логотипом «Лос-Анджелес Доджерс». Вряд ли такая «клетка» способна его удержать, но пока он сидит смирно, кепка не сдвигается ни на дюйм. Сквозь полукруглый вырез с задней стороны бейсболки я вижу голубовато-синюю спинку. Мне хочется убрать кепку, но я боюсь, что Геракл может улететь. Я подхожу к окну и закрываю его. Так намного спокойнее. Из бейсболки показывается лапка, покрытая крохотными волосками. Она ощупывает пространство, до которого может дотянуться. Мне это напоминает человека, который уронил за диван пульт от телика и шарит по полу рукой в его поисках. Это меня немного забавляет. И я улыбаюсь. По-настоящему. Искренне. Мне весело. Это очень странное чувство. Оно случается так редко и длится так недолго, что я никак не могу к нему привыкнуть. Я убираю бейсболку в сторону. Дарю жуку свободу. Какое-то время Геракл стоит неподвижно, водя черной лакированной головкой из стороны в сторону. Кажется, он осматривается. Ей-богу, разгляди я его глаза, я увижу в них осмысленный взгляд. Какой же он огромный, больше моей ладони дюйма на три, не меньше. Наконец Геракл решает исследовать пространство стола. Три пары лап шуршат по столешнице. Медленно и неуклюже он добирается до края и останавливается. Тогда я возвращаю его на место, в центр стола и, не отводя с него взгляда, нащупываю пластмассовую линейку, с помощью которой рисую геометрические фигуры (разумеется, ничего подобного в семь лет от меня не требовали в школе. Большая часть моих одноклассников едва умеет читать по слогам). Пластик на линейке утончается там, где нанесена разметка. Похоже на лезвие очень тупого ножа, какие подают к обеду. Я прижимаю Геракла к поверхности стола и опускаю ребро линейки на его заднюю лапку.

Медленно давлю.

Тихий, еле слышный хруст. Лапка отделяется от тела.

Геркулес начинает трепыхаться в моей руке, но я держу его крепко. Вскоре он успокаивается. Я думаю, насекомые не испытывают боли. Осознав это, я перестаю улыбаться. Поднимаю Геракла перед собой, обхватываю верхний рог и начинаю его ломать. Все выходит не так, как мне хочется. Рог слишком прочный. Чем больше усилий я прикладываю, чтобы переломить его, тем сильнее мне приходится сжимать тело Геракла. И в конечном итоге я раздавливаю самого жука, а его проклятый рог остается цел и невредим. Тогда я перестаю осторожничать, увереннее сжимаю уже мертвое тело, перехватив ближе к основанию головы, чтобы не вырвать ее с корнем, и ломаю рог, будто тростинку.

Странный звук. Похоже на хруст немного отсыревших чипсов, раздавленных в руке.

Я сижу, зажав обломок рога в левой руке и раздавленного жука-геркулеса в правой. Долго сижу.

На часах половина десятого. Родители зайдут пожелать мне спокойной ночи.

Я вырываю из блокнота пару страниц (вот этого самого блокнота, который сейчас держу в руках и фиксирую в него воспоминания), заворачиваю в них Геракла и обломок рога и убираю в ящик стола, завалив грудой цветных фломастеров и школьных тетрадей.

«Спокойной ночи, солнышко». Мамаша стоит в дверях моей комнаты.

«Спокойной ночи, мамочка».

На следующее утро я встречаю Рэндольфа, когда он, согнувшись пополам, внимательно прочесывает лужайку на заднем дворе своего дома. Я замечаю его из окна и спускаюсь. Забор высок для меня, и мне приходится встать на садовое ведро, перевернув его дном кверху.

«Эй, Рэндольф!» Я машу рукой.

Он рассеянно поворачивается и, молча кивнув, вновь начинает разглядывать траву под ногами. Потом снова смотрит на меня и негромко, без всякой надежды на успех, спрашивает:

«К вам Геракл не залетал? Посмотри, пожалуйста, может быть, он где-то в траве сидит».

«Геракл?» Я недоуменно смотрю на Рэндольфа.

«Жук. Огромный жук с длинными рогами. Помнишь, я рассказывал тебе?»

«Ах да, конечно. Ты привез его из Мексики. Нет, извини. – Я с глубоким сочувствием пожимаю плечами. – Как же ты его выпустил?»

От этого вопроса Рэндольф делается еще более жалким.

«Я, наверное, плохо прикрыл аквариум. И из-за духоты я держу окно в своей комнате открытым».

Я посылаю Рэндольфу самую ободряющую улыбку, какая только есть в моем арсенале.

«Не переживай. Думаю, Геракл где-то тут, вряд ли улетел слишком далеко, все-таки он не птица».

«Ты думаешь?» В его голосе столько надежды, что я с трудом сдерживаю улыбку.

«Конечно».

Рэндольф глубоко вздыхает и склоняется над травой еще ниже. Он медленно раздвигает пальцами чуть ли не каждую травинку и еще медленней переставляет ноги, боясь раздавить своего питомца.

Я возвращаюсь в дом, захожу в ванную комнату и выбрасываю останки Геракла в унитаз. Мне приходится дважды дожидаться, пока бак наполнится, прежде чем от жука не остается и следа.

Выходя, я замечаю свое лицо в отражении зеркала, висящего над раковиной.

Это лицо улыбается. Искренне. Без притворства.

* * *

Лестницы. Что может быть хуже? Обливаясь потом, я заковылял на третий этаж. Перед каждой ступенькой приходилось танцевать идиотский танец: сначала ставить правую ногу, а затем описывать полукруг несгибающейся левой, чтобы переставить ее на следующую ступеньку. Пакет с продуктами болтался на локте, долбил меня по бедру, звенели бутылки с пивом. Наконец я добрался до квартиры.

– Малыш, – встретила меня миссис Уэлч.

– Добрый вечер.

Она попыталась взять у меня пакет, но я закачал головой.

– У меня все-таки есть здоровые конечности, почему вы все время это забываете? – сказал я, улыбаясь.

– Я помню, малыш, извини.

Я засунул пиццу в микроволновую печь, вытащил из упаковки бутылку пива. Остальное сунул в холодильник вместе с банкой персиков.

– Ужин еще не готов. – Миссис Уэлч виновато посмотрела на микроволновку, внутри которой крутилась пицца.

– Вам совершенно не стоит об этом беспокоиться.

Неужели нас с ней ничего больше не связывает, кроме этой жалкой лачуги? Сложно поверить, что я для нее всего лишь человек, снимающий комнату. Но, в сущности, так и было.

Я сотни раз просил ее рассказать о том, что она знает обо мне. Сотни раз слышал одну и ту же короткую историю, в которой не за что зацепиться.

Я открыл «Миллер» и сделал глоток. Вкуснотища. Может, я алкоголик? Вряд ли. Я как-то пробовал виски. Дрянь несусветная.

Три года назад я искал угол. А миссис Уэлч искала того, кто разделит с ней плату по счетам за квартиру. Вот и вся история. Ну разве что еще: при мне не было никаких вещей, только небольшой рюкзак со сменным бельем. И, честно сказать, я уже устал вытряхивать из него все содержимое и с тупым упорством часами разглядывать несколько пар носков, двое джинсов и вылинявший свитер болотного цвета. Мертвые вещи. Они не сообщали ровным счетом ничего. Они молчали.

Миссис Уэлч искала всего лишь арендатора. Ой ли?

Ну, может быть, поначалу.

Что ж это за арендатор такой, который три месяца ест и живет за счет хозяйки квартиры? Что же это за арендодатель такой, который вместо того, чтобы выселить ставшего неплатежеспособным жильца к чертовой матери, устраивается на дополнительную работу, а оставшееся свободное время тратит на уход за инвалидом? Она часами занималась со мной по предписаниям врачей. Разрабатывала конечности, готовила еду, покупала лекарства. Не нужно быть гением, чтобы понимать простую истину: если бы не эта женщина, я давно был бы мертв. Хотя бы потому, что именно она нашла меня той ночью лежащим в луже крови и вызвала «Скорую». Я валялся в нескольких метрах от крыльца парадного входа нашего дома. С раскуроченным черепом. С дырой вместо левого глаза.

Может быть, я не знаю вкус персиков и не уверен, смотрел ли хоть раз в жизни «Звездные войны», но все же я не идиот, кое-что мне все-таки понятно: миссис Уэлч искала не просто арендатора. Она искала близкого человека; того, на кого смогла бы излить всю заботу, всю нерастраченную нежность. Она искала неприкаянную одинокую душу, которая нуждалась бы в помощи. Думаю, именно поэтому она согласилась сдать мне комнату сразу, как только увидела меня. Я был человеком без рода и племени; без друзей, без родственников; без прошлого.

Так она рассказывала мне уже сотни раз. А я все равно просил ее рассказать снова и снова, боясь, что упустил какую-нибудь важную деталь.

Звякнула микроволновка. Я вытащил кругляк пиццы и пошел в свою комнату. Миссис Уэлч принесла мне пиво и села в кресло рядом. Я же разложился на кровати, пристроил ноутбук на животе и, жуя пиццу, принялся за рутинную работу: начал вбивать в поисковик все, что так или иначе может иметь отношение ко мне. Этим я занимался каждый свободный вечер. А их у меня навалом.

– Как прошел твой день? – спросила миссис Уэлч. – Что купил в этот раз?

– Персики. Консервированные.

– Персики, – по-доброму засмеялась миссис Уэлч. – Мне порой с трудом верится, что такое может быть на самом деле. Ну кто не знает вкус персиков?

– Дети, – ответил я, улыбнувшись, – малыши, которые только начали познавать этот мир.

В секунду, как только я открыл браузер, лицо миссис Уэлч сделалось печальным. Улыбка исчезла.

– Я пойду придумаю что-нибудь на десерт. Ты что хочешь?

– Что-нибудь необычное.

Даже погрустнев, она не упустила случая подшутить надо мной:

– Это несложно. Для тебя и яблочный пирог – необычный.

Я ухмыльнулся.

– Очень мило с вашей стороны, миссис Уэлч, ничего не скажешь.

Она вышла, а я в который раз выругал себя за то, что взял компьютер при ней.

Миссис Уэлч страдала сильнейшей фобией. Она боялась интернета как огня. И у нее на это имелось три с половиной миллиона причин. Я думаю, сейчас уже больше, я не проверял.

За пару лет до того, как мы с ней познакомились, какой-то мудак выложил в сеть видео. Короткий ролик, в котором ничего толком не происходит, за исключением чудовищного пожара. Полыхала автозаправка, на границе с Нью-Джерси. Была там такая, оказывается, в девяносто четвертом. Люди, видимо, давно разбежались подобру-поздорову, побросав машины. Одиноко горела заправка, никакой суеты вокруг. Но. Смотреть до конца. Жесть. На пятьдесят четвертой секунде. Грохот. Всполох огненного света. Рванула одна из цистерн с горючим. Пожар превратился в адово пламя. Кто-то визжал за кадром. Автор видео дергал камерой, все тряслось. А потом, на первой минуте и двадцатой секунде, раздался нечеловеческий вопль. Крик исходил из самого центра пламени; из его сердца. Можно лишь радоваться тому, что качество видео тех лет оставляло желать лучшего и поэтому мы не видели во всех подробностях ни обгорелых до самых костей ног, ни вытекших глаз, ни жира, стекающего по телу вместе с обуглившейся кожей, будто воск со свечи. Ничего этого не разглядеть на дерьмовой (слава богу) записи. Видно лишь, как от пламени отделялась его часть, живой факел. Этот факел шел, медленно-медленно, в сторону снимающего. Визги стали громче. Началась паника, сутолока, истерика. И поверх всего этого звучал отупляющий своей кошмарностью вопль обреченного. Скелет сделал еще несколько шагов, крик его резко оборвался, и он упал замертво. На первой минуте и сорок седьмой секунде пламя вновь поглотило несчастного.

Спустя столько лет это видео добралось до интернета и за пару дней попало в топ. Три с половиной миллиона просмотров меньше чем за неделю.

Кто-то оцифровал пленку, и миссис Уэлч получила, вместе с миллионами других людей, возможность увидеть последние секунды жизни своего сына. Он работал на той заправке. Пытался своими силами справиться с пожаром и, вероятно, слишком поздно заметил, как пламя добралось до баков с бензином.

Все это я узнал от нее, будучи прикованным к кровати в первые недели после выписки из больницы. Мы бесконечно много говорили. Обо всем. Это было необходимо для нас обоих. Хотя миссис Уэлч утверждала, что я знал эту историю и раньше. И тоже, разумеется, от нее.

Однажды, когда я еще с трудом мог ходить, мне удалось за считаные секунды подлететь от дивана до телевизора и вырвать его шнур из розетки (пульта в этом доме я никогда не видел). По кабельному шел «Терминатор 2». И я, и миссис Уэлч – мы обожали этот фильм. Но мы напрочь забыли о сцене, в которой Т-1000 выходит из пламени.

Я смотрел на пустую строку поиска, занеся пальцы над клавиатурой. У меня больше не было идей. Впрочем, их и раньше имелось не много. Я пробовал загружать свою фотографию и искать совпадения. Просматривал сайты, посвященные поиску пропавших без вести. И, разумеется, вводил свое имя, которое узнал от миссис Уэлч. Никаких результатов. Да и глупо надеяться на имя. Сильно сомневаюсь, что человек, появившийся из ниоткуда, без вещей, без работы, без семьи и друзей, назовет свое настоящее имя. Которое, ко всему прочему, подходит ему не больше, чем колорадскому жуку красные мокасины. Все дело в акценте. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять – я родом не из этих мест. И под словами «этих мест» я имею в виду не только Нью-Йорк. Я говорю о стране. Правда, миссис Уэлч утверждала, что видела мое водительское удостоверение, так что вполне можно допустить, что хотя бы мое настоящее имя мне было известно. Питер Ламберт. К сожалению, старушка не запомнила адрес, указанный в правах. А жаль. Очень жаль. Знай я, откуда приперся в эту комнату, поиски велись бы куда более плодотворно.

Я перепробовал все. Но, не имея почти никаких исходных данных, сложно на что-то рассчитывать.

И я вновь ввел в поисковую строку свое имя. И вновь на экране появились десятки однофамильцев; их страницы на фейсбуке, в инстаграме и прочих социальных сетях. Я открыл вкладку «Изображения» и в который раз пролистал несколько сотен фотографий, не надеясь, впрочем, на успех совершенно. Тезки сменились картинками по ассоциациям, а затем и вовсе пошли фотографии, изображающие все подряд. Кроме самого главного. Меня.

С упорством закоренелого формалиста я лениво, но добросовестно убил на это целый час, пока миссис Уэлч не позвала на кофе с яблочным пирогом. Все же сегодня я не зря потратил время. Мне удалось найти несколько аккаунтов в разных соцсетях, которые я, видимо, проглядел раньше. Два профиля в инстаграме и один на фейсбуке. Еще трое с таким же именем и фамилией, как у меня. Еще на трех человек больше шансы, что один из них – это я.

Я сохранил все три ссылки в блокнот, в котором уже находилось сто девятнадцать других ссылок. И ни одна не дала результата.

Сто девятнадцать. Плюс эти три.

Я смог отыскать сто двадцать два человека с тем же именем, каким я представился миссис Уэлч при первой встрече. Я собрал их отовсюду, откуда только смог. Больше всего совпадений по имени нашлось среди пользователей твиттера; несколько человек я смог отыскать на «Майспейсе»; еще несколько – в снэпчате. Конечно, совпадений было гораздо больше, но почти все они меня не интересовали. У тех людей на аватарках стояли их фотографии. Или же была богатая коллекция в фотоальбоме, в которой не сложно определить, кто «хозяин» страницы. Моя рожа там не мелькала. А то уж узнал бы себя, можно не сомневаться. Да, раньше у меня было два глаза и череп мой не походил на мятый бампер Баковского пикапа, но я бы себя узнал. Поэтому я отбирал людей, на аватарках которых стояли обезличенные фотографии: смешные картинки, цитаты, изображения закатов и все в таком духе. Или же вовсе без аватара. Потом просеивал и этих, оставляя лишь тех, идентифицировать которых невозможно: закрытые профили, пустые фотоальбомы. И в итоге смог отобрать чуть больше сотни. На возраст внимания не обращал: вот уж точно не значимый критерий для фильтров.

– Малыш, кофе стынет, – еще раз позвала миссис Уэлч.

Я закрыл ноутбук и, кряхтя, встал с кровати.

– Ну что, снова промах? – участливо спросила миссис Уэлч, наливая молоко в мою кружку с кофе.

– Ну почему же. Еще три человека. Видимо, я их проглядел.

Вероятно, в моем голосе не было никакой уверенности, что от этой находки будет хоть малейшая польза.

– Не унывай. Мы обязательно во всем этом разберемся, – сказала миссис Уэлч.

Я кивнул и сделал большой глоток кофе.

Остаток вечера я решил провести за компьютером. Мне не терпелось проверить тех троих, что я нашел сегодня. И не потому, что надеялся пролить свет на терзающие меня вопросы. Просто мне хотелось поскорей поставить жирную точку в этих бесполезных поисках в соцсетях. Как говорят в полицейских фильмах, «отработать эту линию». Сказать по правде, я даже немного расстроился, отыскав сегодня своих тезок, которых не заметил раньше. Мне необходимо вычеркнуть из списка дел графу под названием «попробовать найти себя в социальных сетях», пока я окончательно не помешался на этом. Вычеркнуть и направить силы в другое русло. Но… вот это как раз и пугает. В какое другое? Ежедневные лазания по соцсетям, может, и бесплодны, но во всяком случае они оставляли надежду, как оставляет надежду химиотерапия. Пока врач ее не отменил, человек еще верит в спасение. Конец наступает тогда, когда раковому больному перестают ее делать. Сегодня я разошлю письма всем фолловерам и друзьям оставшихся троих тезок, и врач отменит курс химиотерапии. У меня не имелось ни малейшего представления, каким должен быть второй пункт в списке дел. Конечно, оставался еще шанс, что полицейским удастся найти напавшего на меня ублюдка, но я не сильно в это верил. Альберт Маккой – детектив, занимающийся моим делом, – как-то намекнул мне, что подобные случаи нередко остаются нераскрытыми: ночью в Нью-Йорке стреляли чаще, чем в Ираке, даже на Пятидесятой на Манхэттене случается. Ну а в Бруклине… Да и прошло уже больше шести месяцев.

Я открыл инстаграм. Нужно просмотреть два из трех новых профилей. Первый – закрытый аккаунт, на аватарке которого – индийский слон. Подписчиков посмотреть не получится. Но этого и не нужно делать, чтобы понять, что картинку выбирал не я, а кто-то другой: «слон» заходил в сеть пару часов назад. Со вторым та же история – пост, с изображением книги и стакана горячего молока, появился только что, пока я просматривал подписчиков. Остается последний из списка людей с моим именем. На фейсбуке девять подписчиков. Негусто. Никакой активности вот уже… так-так-так… четыре года. Аватара нет – белый силуэт на сером фоне. Я пролистал ленту, просмотрел фотоальбом. Ничего особенного. В альбоме всего несколько фотографий. И со всех на меня смотрела черноволосая девочка лет шести-семи с большими зелеными глазами и светлой кожей. Девочка улыбалась; девочка ела мороженое; девочка каталась на пластиковом пони в каком-то парке развлечений; показывала язык, лежа в бассейне на резиновом матрасе…

Кто бы ее ни снимал, этот человек явно ее любил.

Я снял бейсболку и бросил на тумбочку рядом с кроватью. Вошел в фейсбук. Я специально завел его для того, чтобы можно было донимать вопросами людей, которые могли бы узнать меня, и загрузил несколько фотографий: анфас, профиль и на всякий случай в повороте головы на три четверти.

Одиннадцать новых сообщений.

«Извините, нет».

«А должен?»

«Пошел вон, клоун».

«Привет. Нет, старик, извиняй, я вижу тебя впервые».

«А че у тебя с башкой?! Офигеть, ну и вмятина!»

«Нет, мы с вами точно не знакомы. Блиииин, как мне вас жалко. А вы пробовали обращаться в полицию или еще куда?»

Остальные в том же духе.

Я скопировал давно заготовленный текст и разослал всем девятерым подписчикам, которые числились в друзьях последнего оставшегося тезки. Того, кто, вероятно, делал фотографии зеленоглазой девчонки.

«Здравствуйте. Я прошу прощения, но, возможно, именно вы сможете мне помочь. У меня ТОТАЛЬНАЯ РЕТРОГРАДНАЯ АМНЕЗИЯ. Со мной случилась беда: полгода назад я пережил вооруженное нападение, после которого мне удалили часть левого полушария. Я НИЧЕГО О СЕБЕ НЕ ПОМНЮ. Пожалуйста, посмотрите внимательно фотографии в профиле и скажите, знакомо ли вам мое лицо. Если да, то я прошу вас связаться со мной. Спасибо».

Все. Врач отменил химиотерапию. Врач не стал проводить операцию. Если все это не даст результатов, я не знаю, каким будет мой следующий шаг.

Перед сном я выпил еще бутылку пива и, не раздеваясь, завалился спать.

* * *

«Матрица». Да, они хороши, сестрички, ничего не скажешь. Шедевр. Такие фильмы появляются на свет раз в десятилетие, а то и реже. Но что еще? Позорище. «Спиди-гонщик», «Восхождение Юпитер». Получали инвестирование по старой памяти. За счет легендарной трилогии, но даже близко не смогли повторить ее успех. Гении одной мысли, одного фильма. Нужно уходить красиво, как легендам, если видите, что ни черта больше вы не можете дать этому миру.

Я не сразу замечаю его в кресле Рахиль. Перед тем как заткнуться и начать молча пялиться на меня, он говорит, что потерял память.

Разве он может быть здесь? Как это возможно?

Да и черт с ним.

Сидит в плетеном кресле. Ну пусть сидит, смотрит, мне не жалко. Пусть сидит. Скоро вернется Рахиль, в два у нее начались процедуры, но она должна вернуться с минуты на минуту. Представляю, как вытянется ее лицо, когда она поймет, что ее любимое кресло посмел занять кто-то еще, кроме нее самой. «Молодой человек, вы напрочь лишены всяких манер. Как-то, когда мы обедали в крохотном ресторане, из которого открывался прекрасный вид на Капитолий, Рузвельт сказал мне: «Дорогая, эту страну погубят хамы и беспросветные невежды»… И включит пластинку на полдня. Если Рузвельт пил с ней кофе, то я трижды лауреат премии «Оскар».

Скорсезе собирается снимать о Рузвельте. Медсестры обсуждали, я слышал. В главной роли Ди Каприо. Он везде. Талантливый сукин сын. И делец от бога, тут ничего не скажешь. Его «Аппиан Вэй» будет в числе продюсеров. Скорсезе уже не тот. И смотреть не нужно, чтобы понять: картина выйдет дерьмовей некуда. Клише на клише; излюбленные избитые приемчики. Хотя до Бэя ему, конечно, еще далеко. Лупит «тил оранджем», будто рекламу снимает, а не стомиллионный блокбастер. Глаза болят от его «морковных» героев. И круговая съемка снизу вверх, пока зрителя уже не начнет тошнить. Авторский почерк, ага, как же. Профессиональная импотенция, не хотите?

Долго он собирается сидеть? Я хочу, чтобы он ушел. Убрался отсюда. Обратно в преисподнюю, где ему самое место.

А вот и Рахиль.

У нее такой острый подбородок. И тонкие губы. Она похожа на ведьму. Типичная внешность сумасшедшей практически любого фильма ужасов начиная с середины девяностых. Господи, они даже перестали пытаться искать хоть мало-мальски хорошие сценарии. Работают по одним и тем же замшелым триггерам. И поди ж ты, всегда срабатывает.

Он пересаживается. Молчит и смотрит.

Я знаю, зачем он здесь. Он хочет, чтобы я помог ему.

Помог убийце моей… моей дочери.

Боже, как банально. «Герой» ищет ответы в психиатрической лечебнице.

Я должен его ненавидеть. Мне хочется этого. Но не выходит.

Отсюда прекрасный вид на внутренний двор. Это не поощряется, но я люблю кидать хлеб голубям. Специально оставляю немного после обеда.

Сейчас у меня нет хлеба.

Два голубя, покачивая головами, ходят по карнизу и клюют собственное дерьмо. Я протягиваю к ним ладонь, прижимаю ее к стеклу, и птицы испуганно улетают.

Я долго смотрю им вслед.

А потом оборачиваюсь на него и говорю:

– Здравствуй, Эндрю.

* * *

Я сидел на скамейке в парке. Был летний день. Палило солнце. На площадке играли дети. Среди них была одна девочка, которая запускала воздушного змея. Она находилась ярдах в десяти от меня. Я не видел ее лица. Она стояла спиной. Черные волосы. Бледно-розовый сарафан. Я слышал ее смех. Мне сделалось хорошо и спокойно на душе. Я закурил. Украдкой, чтобы не вызвать гнев родителей, приведших в парк своих чад. Вероятно, то был выходной день. Я точно понимал, что никуда не спешу.

Воздушный змей, подхваченный ветром, взмыл вверх. Затем поднялся еще выше. И еще. Катушка леера в руках девочки беспрепятственно раскручивалась. Потом она ее выронила, и катушка волчком запрыгала по траве, разматывая леер. Руки девочки плетьми повисли вдоль тела. Она стояла не шевелясь.

И тогда меня охватил ни с чем не сравнимый ужас. Холод пробежал по позвоночнику. Сердце бешено заколотилось. Мне стало трудно дышать. Все тело покрыла холодная испарина. От страха я начал задыхаться. Я знал, что сейчас произойдет. Я вспомнил. Потому что видел это уже много раз.

Девочка медленно начала покачиваться из стороны в сторону, будто пьяная.

Вскочив со скамейки, я бросился к ней. Ноги меня не слушались, они подкашивались. «Нет! – вертелось в голове. – Нет! Нет!»

Мне хотелось окликнуть ее, только вместо крика из горла вырывался жалобный тихий стон, полный отчаяния.

«Нет, только не снова».

Я хотел уберечь ее от того, что сейчас должно было произойти. Но я знал, что не смогу этого сделать. Я не успею. Как не успевал и десятки раз до этого.

Когда до девочки осталось не больше полутора футов, когда я мог почти дотянуться до нее, она рухнула на землю, как пластмассовый манекен.

Она лежала лицом вниз, не шевелясь. Катушка с размотанным леером быстро неслась по траве, уносимая воздушным змеем.

Я остановился. Тяжело дыша, смотрел на лежащую черноволосую девочку, и страх сковывал меня с головы до ног. Можно было не проверять пульс, чтобы убедиться в ее смерти. Но я проверил, будто надеялся, что в этот раз все может быть иначе.

А потом я присел рядом с ней на корточки. Слезы текли из моих глаз, размывая весь мир до бесформенного пятна. Я ревел в голос. Я кричал. Я бил себя по лицу, разбивая губы в кровь. Больше всего на свете, больше самой смерти я боялся того, что увижу дальше. Рука сама потянулась к ее плечу. Я не хотел этого видеть! Я не хотел. Но все же перевернул девочку на спину.

И в следующую секунду я оглох от собственного вопля.

«Боже!»

Я вновь увидел ее лицо. Вернее, то, что от него осталось. Левый глаз закрывала гематома. Правый – безжизненно смотрел куда-то вбок. Глубокая трещина проходила поперек лба, расширяясь у середины и сужаясь в основаниях. Нос ее был расплющен, вдавлен в череп, словно она столкнулась с бетонной стеной на скорости девяносто миль в час. На разбитых губах и подбородке пенилась еще свежая кровь. Из-под сарафана, порвав кожу, виднелся бело-красный обломок ключицы.

«Боже. Боже. Нет».

Меня начало мутить. Закружилась голова. Мир темнел; он уходил в черноту, сужаясь до размеров этой девочки. А затем исчезла и она.

Я повалился на спину и потерял сознание.

В следующую секунду я почувствовал мерзкий запах чеснока и пивного перегара. Я открыл глаза. Точнее, один глаз. Правый.

Была ночь. Я лежал на асфальте. Передо мной, низко склонившись, сидел мужчина с короткими курчавыми волосами и куцей бородкой. Я ощущал его прикосновения. Его пальцы быстро ощупывали карманы моей куртки.

И снова чернота…

Трясущейся рукой я поднес зажигалку к кончику сигареты и закурил.

Почему именно сегодня? Что такого я видел, чтобы этот кошмар вернулся? Что спровоцировало его возвращение? Это важно. Это очень важно. Потому что в нем могут таиться ответы на вопросы о моем прошлом.

Этот сон начал отравлять мне жизнь на вторую неделю после того случая. Летний день. Парк. Девочка с изуродованным лицом. Все это не могло быть простым буйством фантазии; не могло быть обычным кошмаром. Нет, не в моем случае. Я прекрасно понимал, что мозг пытался таким образом помочь мне вспомнить.

Доктор Ричард Шарп (это мой нынешний психотерапевт; у каких только докторов я не побывал за это время) объяснил мне, что, засыпая, человек погружается во внутреннюю реальность. Зигмунд Фрейд называл сон царской дорогой в бессознательное. Я бы поспорил с этим старым говнюком. Не вижу ничего царского в том ужасе, который мне снился. Хотелось бы взглянуть на того «царя», который решил бы прокатиться по такой «дороге».

Но есть кое-что, из-за чего я готов смотреть этот чудовищный сон снова и снова. Это его вторая часть, та, в которой над моим телом склонялась фигура человека с вьющимися волосами. Я так отчетливо помнил его лицо, когда он обшаривал мои карманы, что не оставалось ни малейшего сомнения – я его знал. Этот небольшой эпизод – не аллюзия, не метафора, его нужно трактовать буквально. Асфальт, на котором я лежал; боль, разрывающая черепную коробку; истеричные крики перепуганной миссис Уэлч, когда она выбежала, услышав выстрел. Ведь это все было в действительности. И запах перегара и чеснока.

И этот человек – тоже был.

Он был со мной, с умирающим. Шарил по карманам.

До рассвета оставалась еще пара часов, но вряд ли у меня получится снова заснуть. Одна мысль не давала покоя с тех пор, как унялась дрожь во всем теле и я вновь обрел способность рассуждать: что из увиденного или услышанного мною сегодня заставило вернуться этот кошмар? Если удастся понять это, возможно, тогда я смогу нащупать хотя бы тонкую нить, ухватившись за которую отыщу свое прошлое.

Да, этой ночью мне больше не уснуть. Но я нисколько не жалел, что кошмары вернулись. Я уже начинал забывать черты лица коротко стриженного кудрявого человека; черты лица того, кто пытался меня убить.

* * *

Темнота, Эндрю. Она воскрешает ее давно утихший голос, вот что по-настоящему невыносимо. Я слышу его не каждую ночь, нет. Но когда это случается, я не могу сомкнуть глаз. Жду, когда первые лучи солнца вернут меня в настоящее, размоют очертания ее лица, сотканные памятью и воображением из складок оконных занавесок и лунной тени на стенах палаты.

Знаешь, загляни в свой смартфон. Что там, какой год? Я уже давно перестал следить за временем.

Угу… Значит, сейчас ей было бы тридцать четыре.

Тебя мучают вопросы. Хе-хе. Вижу по твоим перепуганным глазам, что мучают. Но ты ведь уже и сам знаешь, что с ней случилось. Да, Эндрю, ты знаешь.

Ты задушил ее.

Выпей водички, а то не ровен час, окажешься в соседней от меня палате.

Вот так.

Двадцать лет назад, летом девяносто девятого, когда ты еще сам был сопляком, ты задушил мою девочку. Но перед этим ты изуродовал ее лицо о блок цилиндров легковой машины. Я не автомеханик, но эту хрень ни с чем не перепутать. Даже с тридцати ярдов, стоя за оградительной лентой, я видел этот цилиндр. Могу поклясться, что я разглядел даже кровь на нем. А может быть, это было мое воображение. Воображение – оно, знаешь, такое. Если оно есть – пиши пропало. Его сложно контролировать, если ему вздумается свести тебя с ума. Я видел, как тяжелый металл ломает ее нос, рвет губы, рассекает лоб до самого черепа. И ничего не мог поделать с этим видением. Оно преследовало меня.

Ты побледнел. Перестань мотать головой, ты сам приехал ко мне за правдой. Нашел меня и задал вопрос, зачем я пытался тебя убить.

Потому что ты детоубийца, Эндрю. Живи с этим. Живи с этим. Живи с этим! ЖИВИ С ЭТИМ!

Я в порядке. Нет, я сам решу, когда прием будет окончен. Уберите свои руки, я пришел к вам добровольно! Живи с этим, слышишь! Уберите руки. Куда ты пошел?! Вернись! Я в порядке, отпустите меня! Но ты еще вернешься, Эндрю, ведь так? О да, ты вернешься. Отпустите меня! Ты вернешься! Мне не нужен укол, отцепитесь! Думаешь, ты узнал, что хотел? Ха-ха-ха! Ты ни черта не узнал! И поверь, поверь мне, детоубийца, лучше тебе остановиться! Ты слышишь меня? Уберите л… лапы… лучше не вспоминай… не вс… вспоминай… не приходи больше… не пр… пр… их-х-о-а-ди-и-и-и…

* * *

Бак Чемберс заехал за мной, как обычно, в восемь утра.

– Привет, Борис! – весело пробасил он, когда я спустился к машине.

Я показал ему средний палец и принял протянутый стаканчик с латте.

– У тебя что, язык отсохнет, если ты будешь называть меня по имени, вместо того чтобы придумывать разные прозвища? Доктор Шарп говорит…

– Да-да, – отмахнувшись, перебил Бак, – я помню, что он говорил. «Обращение к вам по имени может лишний раз помочь в стимуляции вашей памяти…» Он кретин, дружище, разве сам не видишь? Тебе хоть чем-то помогли его рекомендации?

В общем-то, ничем, подумал я и забрался в старый пикап.

Я пытался объяснить Баку, что его познаний в области лингвистики вряд ли хватит для того, чтобы определить мои корни по легкому акценту. Не думаю, что он смог бы отличить говор латыша от русского или румына. Но этот детина был убежден на все сто, что я именно русский и никто иной. Поэтому и звал меня Борисом. Наверное, единственное русское имя, какое он знал. Впрочем, тут я на него наговаривал. Он специально выбрал одно из самых стереотипных русских имен. Для смеха.

– Сегодня нам крупно повезло, – сказал Бак и запихал в рот обрубок дешевой сигары диаметром в три моих пальца. – Еще как повезло, приятель. Угадай, где нам предстоит работать?

Я повернул к нему лицо и скривил самую кислую физиономию, какую только мог; она так и говорила: «Завязывай, откуда мне знать, в конце концов».

Бак широко улыбнулся.

– На Восемьсот шестидесятой Мэдисон.

Я присвистнул. Мы редко получали заказы за пределами Бруклина. И уж я точно не мог припомнить ни одного случая, когда бы наши услуги понадобились в центре Манхэттена.

– А что там?

– А ты пораскинь мозгами, – подмигнул Бак.

– Нет уж, спасибо. Я как-то это уже делал. По всему асфальту.

Я чуть не выронил стаканчик с кофе, когда Бак оглушил меня веселым хохотом.

– Ну ты даешь, Борис, ха-ха-ха! «По всему асфальту»! – Он похлопал меня по плечу. – Вот за это я тебя и люблю.

Так и не прикурив (как всегда), он сунул обрубок сигары в нагрудный карман рабочего комбинезона, который – мне уже начинало серьезно так казаться – был единственной одеждой в его гардеробе, и крутанул стартер старого пикапа.

– «Эли Сааб» затеяли капитальный ремонт. – Бак взглянул на меня, чтобы посмотреть на мою реакцию. Видимо, мой единственный настоящий глаз полез на лоб, потому что Бак снова расхохотался.

– Держи карман шире, – сказал он. – Нам перепала только тротуарная плитка перед входом. Эйлин договорилась. Друзья друзей, черт-те как, в общем. Выходим на новый уровень, старик. Так что очень скоро ты сможешь, если захочешь, рассчитаться с миссис Уэлч за все то время, пока прохлаждался на мягкой кровати.

– Это супер, Бак. Я тебя поздравляю, – сказал я совершенно искренне.

– Нас, – поправил меня он и широко улыбнулся, как улыбаются только очень близким друзьям.

«Нас».

«Какой с меня толк, приятель? Мы же оба прекрасно понимали, что из меня помощник не лучше, чем из дохлого опоссума. Все, что я могу, – так это подавать тебе инструменты».

– Клянусь богом, Бак, если когда-нибудь выяснится, что я единственный наследник русского олигарха, я куплю тебе трехэтажную виллу на побережье Малибу.

Бак хмыкнул.

– И что я буду делать в этой дыре? Бананы выращивать?

– Я совсем не уверен, что там растут бананы.

– Тебе-то откуда знать? – прыснул Бак. Сегодня у него было особенно приподнятое настроение. – Пару месяцев назад ты даже не знал, какие они на вкус.

Мы выехали на Хенри-стрит. Проторчав в небольшой пробке, доехали до Пьерпонт-стрит, двинули к мосту и дальше почти без препятствий в виде дорожных заторов (что немало нас удивило) добрались до Мэдисон-авеню.

Если Бак не Человек с большой буквы, то я воистину малыш, ничего не смыслящий в этом мире.

Мы познакомились с ним в пабе «Кастом хаус» на Монтегю-стрит. Он заскочил туда пропустить стаканчик в пятницу вечером. А я, вероятно, делал это ежедневно и, скорее всего, не ограничивал себя одной порцией. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Бака, когда он подсел ко мне за столик.

«Ты был похож на человека, который понятия не имеет, что ему делать, если он не будет вливать в себя пиво под самую завязку», – рассказывал Бак мне… обо мне же. Ему приходилось чертовски сильно напрягать память, чтобы сообщить все эти психологические нюансы, отпечатанные на моей морде в то время. Ну я с него не слазил, особенно первое время после нападения. Я искренне верил, что это мне чем-то поможет. Думал, будто, собрав по крупицам всевозможные сведения о себе, смогу сложить долбаную мозаику. Мучающий меня пазл с длинным названием «Кто ты, дьявол тебя задери, такой, малыш? Что ты делал в Нью-Йорке, один-одинешенек, с крохотным рюкзаком и огромным желанием упиться до смерти? От кого или чего ты бежал, чтоб ты провалился!»

Но ни Бак, ни миссис Уэлч не могли ответить на эти вопросы. Мое прошлое им известно ровно до того момента, как они впервые встретили меня – мужчину с рюкзаком; угрюмого и скрытного; молчаливого и трудолюбивого; худого и вовремя платящего за аренду.

И у обоих были свои причины принять меня, не задавая лишних вопросов, не заползая ужом в душу.

Миссис Уэлч искала сына. Бак – надежного помощника, не боящегося черной, тяжелой работы. Именно таким я и был, если верить этому здоровяку, что стараниями сестры получил отличный заказ на замену тротуарной плитки возле бутика в центре города.

В двадцать лет Бак вместе с Эйлин перебрался в Нью-Йорк из Майлсбурга, штат Пенсильвания. И, не теряя времени, в первую же неделю оставил восемнадцатилетнюю сестру одну в незнакомом городе почти на полтора года. «Метрополитэн детеншн центр» кормил его за счет налогоплательщиков семнадцать месяцев и выпустил досрочно за примерное поведение.

Он не особо любил распространяться о том, как его угораздило попасть за решетку. И потому сам умел не задавать вопросов. Он уважал мое право держать шкаф со скелетами закрытым.

А теперь я понятия не имею, где от этого шкафа ключ. Или какой отмычкой его вскрыть, чтобы хоть глазком заглянуть в его темное нутро.

Поначалу я сильно удивлялся, как такое вообще возможно – из миллионов людей судьба выбрала именно этих, чтобы они стали моей семьей; впустивших меня в свои жизни, не расспрашивая о моей. Но потом понял, что по-другому и быть не могло. Со мной рядом те, кто был способен принять меня.

Если ты скрываешь свое прошлое, в твоем списке друзей никогда не появятся параноики.

С Баком мы стали не разлей вода. И когда я превратился в совершенно бесполезного работника, он не развел руками и не сказал: «Извини, приятель, но я тут удумал сократить штат сотрудников и начну, пожалуй, с тебя».

Я, конечно, старался изо всех сил, чтобы не быть ему обузой, но все же прекрасно понимал: именно ей я и являлся. Можно подумать, Бак бы просто не выжил, если бы не платил зарплату личному доставщику кофе и сандвичей. Его «огромной» фирме из трех человек просто необходим калека, который будет заполнять одной рукой на ноутбуке сметы копеечных заказов. В сущности, Бак Чемберс делился со мной своими кровными, но, конечно, не признавал этого. Берег мою гордость, хе-хе. Какая, к псам, гордость, когда я не мог рассчитывать даже на пособие по инвалидности, потому что не существовал. И это еще одна большая проблема. Меня швыряют из одного департамента в другой, словно мяч для пинг-понга. Я заполнил более двухсот всевозможных анкет и провисел на телефонном проводе по меньшей мере сотню часов, разговаривая с операторами тех или иных центров. Процедура восстановления документов – настоящий ад, все его круги, которые ты пройти обязан. И это для тех, кто прекрасно знает о себе все: имя, адрес, место работы; помнит соседей и коллег; помнит свою жизнь. Мои девять кругов были возведены в третью степень. После одиннадцатого сентября две тысячи первого иммиграционная служба и департамент внутренней безопасности ужесточили процедуру выдачи и восстановления документов, удостоверяющих личность. В рамках борьбы с терроризмом.

Это я недавно в интернете прочитал. И в бесконечном списке вопросов, рвущих разум на части, стало на один меньше: что находилось раньше на месте зеркального гиганта, увенчанного шпилем? На месте небоскреба свободы?

До трагедии, случившейся со мной, я действительно был полезным кадром в крохотной фирме Бака. Теперь же превратился в самую настоящую обузу. Я числился кем-то вроде секретарши. Еще с нами работал парень по имени Дональд Хиггинс. Баку пришлось нанять его после того, как я угодил в палату реанимации. Хиггинс толковый электрик, но, по-моему, совершенно законченный алкоголик. По крайней мере, мне с трудом вспоминались дни, когда Хиггинс являлся на объект трезвым. Думаю, скоро Бак уволит его. В прошлом году (этого я, разумеется, уже не помню, Бак рассказывал) он тоже одного такого уволил. Брайан Джейкобс, кажется, так звали того мужика. Правда, проблема с ним была иного рода. Он патологически любил деньги. Причем чужие деньги он любил гораздо больше. Закончилось все тем, что на одном из заказов (замена напольного покрытия в квартире-студии на Тридцать четвертой) Джейкобс спер наличку из портмоне заказчика, которое тот по наивности и доверчивости оставил на кухонном столе. Бак это заметил и вышвырнул Джейкобса к чертовой матери. И долго после этого сокрушался, что не сломал ему нос.

От какого бы прошлого я ни прятался, я непременно вернусь в него, если только это действительно позволит мне отплатить Баку, Эйлин и миссис Уэлч сполна за их доброту. Только ради этого я готов в него вернуться, каким бы ужасным оно ни было.

Когда Бак протискивал ржавые бока пикапа между новеньким «Мерседесом»-купе и бетонной стеной с пожарной сигнализацией (единственное свободное место на парковке), мой смартфон начал трезвонить. Я взволнованно полез в карман. Мой список контактов – это всего несколько человек. Да и те звонили редко. В основном писали в фейсбук. Когда вы привыкли к тишине вашего мобильника, звонок всегда будет неожиданностью.

Я глянул на дисплей, и к легкому волнению прибавился легкий мандраж. Сказать по правде, не такой уж и легкий. Мне звонил Альберт Маккой.

* * *

Я знал, что ты вернешься.

Ты ведь по-прежнему ни черта не вспомнил, ведь так, Эндрю? И вот ты снова приперся. Ну и видок у тебя. Как у побитой собаки.

Я выстрелил тебе прямо в лицо. Ты не должен был выжить, но все-таки выжил. Теперь я понимаю, что то, что я сделал, – есть величайший подарок тебе. Стерев твою память, я освободил тебя. Думаешь, это просто пафосная чушь?

Как жаль, что никто не сделал ничего подобного для меня.

Меня подводит мочевой пузырь, бывает, обоссываюсь по ночам. Но память… нет, память моя в порядке. Я помню тот день так ясно, будто это произошло на прошлой неделе. И не только его. Я помню все последующие годы странствий, годы, в которые я не делал ничего, кроме одного: искал тебя. Тогда я еще не знал, что, разыскивая тебя, я совершаю самую большую ошибку в своей жизни. Пистолет находился в моих руках; пуля разворотила твой мозг; я должен был убить тебя. А случилось наоборот…

Мне плевать, что ты не понимаешь. Поймешь. Ты все поймешь, Эндрю-детоубийца, все поймешь. И когда это случится, наступит твой самый кошмарный день.

Хех, перед тем как исчезнуть, ты еще несколько недель прожил по соседству. Я видел тебя каждый день. Видел тебя, возвращаясь от того ангара, где ты убил мою девочку.

Этот ангар, он стал для меня всем, моей Меккой, моим спасением. Я приходил к нему ежедневно. Я искал… я даже не знал, что именно я ищу. Первое время, после того как стало ясно, что полиция понятия не имеет, кто это сделал, я приходил в надежде найти хоть что-то, какую-нибудь зацепку, которую упустили полицейские. Я понимал, насколько это глупо, но не мог смириться с тем, что убийца моей дочери останется непойманным. Что я хотел там найти, в пыльной земле, заваленной автомобильным мусором за заброшенным ангаром? И в самом ангаре? Я не полицейский. Если честно, я просто слонялся там, глядя себе под ноги. Медленно, шаг за шагом обходил вокруг и подолгу смотрел на груду металлолома, рядом с которым ты задушил ее.

Отрицание. Мне знакомо это чувство. Первое чувство на пути к смирению.

Отрицай, Эндрю-детоубийца, отрицай. Но никакой ошибки нет. Почему? Почему я так в этом уверен?

Потому что ты сам мне все рассказал.

* * *

Детектив Маккой сонно и казенно поприветствовал меня в трубку и, не дожидаясь ответа, сразу перешел к сути.

Разговор получился коротким, но за его время Бак дважды успел прикурить мне сигарету.

– Ну что? – спросил он, когда я положил трубку.

– Он ждет меня на опознание. По его мнению, ему удалось найти напавшего на меня урода.

Что-то такое Бак увидел в моих глазах; наивную надежду, надо полагать. Потому что он смотрел так, как смотрят на ребенка, просидевшего всю рождественскую ночь перед камином, ожидая появления Санта-Клауса.

– Послушай, ты бы не сильно на это рассчитывал. Мне совсем не улыбается нести твою пьяную тушу из бара до дома, как в прошлый раз. Как во все прошлые разы. Он притаскивает тебе на опознание всех подряд, кто мало-мальски подходит под описание того мудака. Это простая формальность, ты же понимаешь? – Бак постарался смягчить свою прямоту улыбкой.

– Конечно, – ответил я рассеянно.

Ни черта я не понимал. И понимать не хотел. Я хотел как можно быстрее оказаться в полицейском участке.

– Но съездить мне все же необходимо.

Бак кивнул.

– Разумеется. Возьми такси. А когда все закончится, набери Эйлин. Она заберет тебя.

– Да не буду я напиваться. Ты еще караул выставь у моей кровати. Прыгну в такси, вот и все дела.

– Эй, не будь свиньей, – подмигнул мне Бак, – не лишай девочку удовольствия.

Залившись краской, я послал Бака куда подальше и вылез из машины.

Честно сказать, ума не приложу, чем мне сумеет помочь поимка того козла, кто сделал меня калекой с дырявой памятью. Сильно сомневаюсь, что он знал обо мне больше того, что в моих карманах могли быть деньги, в которых тот, видимо, уж больно нуждался. Однако отыскать его – значит вставить хоть какой-то фрагмент в развалившуюся мозаику.

Больше всего мне хотелось верить, что на меня напал не просто грабитель-наркоман, а какой-нибудь долбаный мошенник, один из тех, кто пользуется чужими документами для получения ссуды в банке или что-то в этом роде. Потому что в таком случае у него могут сохраниться мои водительские права.

А в них – кусочек моего прошлого.

Через сорок минут я стоял в небольшой затемненной комнате и судорожно вглядывался в четверых мужчин через зеркало Гезелла. Я мог так сильно и не таращится. Все, что мне нужно было увидеть, я увидел почти сразу. И кисло подумал о пивнушке «Кастом хаус». Но все же продолжал всматриваться в лица этих парней, непонятно на что надеясь.

Наконец я вздохнул и посмотрел на Маккоя.

– Вы уверены? – спросил он, все правильно поняв по выражению моего лица.

Я кивнул.

О да, если я и был уверен хоть в чем-то на сто процентов, так это в том, что ни один из этих людей не навещает меня во снах; не обдает запахом чеснока и пивного перегара; не лезет в мои карманы в поисках чего-нибудь ценного. Не сводит меня с ума.

– Дерьмо собачье. – Маккой нервно потеребил кончик своей эспаньолки.

Он несся к званию сержанта на всех парусах, когда в один прекрасный день курчавый засранец выстрелил мне в лицо. И шаткое равновесие весов раскрытых и нераскрытых дел нарушилось в пользу последних. Короче говоря, получил Маккой вместо звания сержанта нагоняй от начальства. Мне казалось, он хотел разыскать этого парня даже больше, чем я.

Выйдя из участка, я какое-то время бездумно стоял и курил, разглядывая первое, что попалось на глаза: строительные леса напротив, через дорогу.

Бак оказался прав: не стоило себя обнадеживать. За последнее время я столько раз побывал в той темной комнате с хитрым зеркалом, что и считать перестал. А заодно и верить, что это может принести хоть какую-нибудь пользу. И все равно несся сюда с бешено колотящимся сердцем, как только звонил детектив Маккой.

Я доковылял до Стейт-стрит и оттуда собирался заказать такси, но заметил серую «Хонду Цивик» Эйлин, которую девушка умудрилась запихать на свободное место рядом с магазином велосипедов.

– Привет! – Она радостно помахала в открытое окно машины.

Я подошел.

– Привет, Эйлин.

– Запрыгивай, пока мне штраф не впаяли.

– Не переживай, я же с тобой, – сказал я, улыбнувшись. – С инвалидами не любят связываться. А если это не поможет, – я кивнул на свою ногу, – тогда я сниму кепку. Что они на это скажут?

– Тебе иногда врезать хочется, ты знаешь об этом? – сказала Эйлин без тени шутки.

– Знаю, конечно. – Я уселся рядом с ней на пассажирское сиденье.

– Ну что? – спросила она.

Я пожал плечами и кисло улыбнулся.

– Ничего. Как всегда.

– Бак просил передать, что ты можешь взять отгул на сегодня. Так что… – Эйлин улыбнулась, – не хочешь составить мне компанию? Я собираюсь пообедать.

– С удовольствием.

Будь сейчас на ее месте Бак, я послал бы его к черту со своей опекой. Я чувствовал себя паршиво и совсем не хотел выслушивать банальности, которые мне и так прекрасно известны.

Но если кто и способен отвлечь меня от желания потратить в баре половину всех имеющихся у меня денег, так это Эйлин.

Она была младше меня лет на одиннадцать, если исходить из того, что самому мне около сорока. Эйлин – мулатка с большими карими глазами и черными, слегка вьющимися волосами. И если я и знал женщину красивее ее, то, во всяком случае, не мог этого припомнить.

Бак и Эйлин были единоутробные брат и сестра. Баку исполнилось пять, когда его мать – Марта Чемберс – сошлась с Рональдом Дженнингсом, трудолюбивым афроамериканцем, всю жизнь проработавшим кровельщиком в родном Майлсбурге. Именно он научил Бака работать руками. В скором времени на свет появилась Эйлин.

Я где-то слышал, что близкие родственники редко становятся лучшими друзьями. Может, и так. Но лично я знал как минимум один обратный пример.

– Как насчет китайской кухни? – спросила Эйлин.

Я меланхолично пожал плечом.

– Японская мне понравилась. На прошлой неделе я ел суши с угрем. Ничего сложного, но все равно чертовски вкусно. Кроме розового мыла.

– Это маринованный имбирь, – рассмеялась девушка, – я его тоже терпеть не могу.

Если даже мне сложно провести грань между невежеством и своим недугом, то что требовать от остальных? Эйлин объясняла мне, что «розовое мыло» – это имбирь, будто я какой-нибудь неотесанный деревенщина (впрочем, как знать, может, им я и являюсь на самом деле), который, кроме вареной кукурузы, в рот ничего в жизни не брал. Но вся штука в том, что я действительно не знал, как называлась та розовая гадость, лежавшая в крохотном контейнере, когда я решил отведать японской еды. Разумеется, я тут же полез в гугл и нашел ответ, так что разъяснения Эйлин были излишними. Но это случилось лишь на прошлой неделе. Еще четыре дня назад я ведь действительно знать не знал, что такое маринованный имбирь и для чего эту несъедобную дрянь кладут в тарелку. В этом вся «прелесть» моего заболевания: я кажусь окружающим умственно отсталым. Моя оставшаяся целой часть мозга хранила в памяти имена голливудских актеров, но отказывалась припомнить вкус кофе или жареной говядины. С другой стороны, я прекрасно помнил, что жареная говядина из себя представляла, но хоть умри – не имел ни малейшего представления, как выглядели и уж тем более каковы на вкус баклажаны. Все эти вещи я открывал для себя будто впервые, словно марсианин, волею случая заброшенный на неведомую планету под названием Земля. Опять же, мне не пришлось учить заново название нашей планеты, равно как и название столицы Франции, правила дорожного движения, количество мировых войн, как пользоваться смартфоном, имена пяти последних президентов и много чего еще, что знает любой человек с уровнем интеллекта хотя бы немногим большим, чем у автомобильной покрышки. Одновременно с этим Баку, Эйлин и миссис Уэлч все время приходилось разжевывать мне элементарные вещи: кит – самое крупное в мире морское млекопитающее; мороженое – это… ну… что-то вроде замороженного молока, лакомство такое («А, ну молоко я знаю». – «Знаешь?» – «Да, знаю. Даже вкус помню».); аляскинский маламут – очень милая пушистая собака с игривой мордой…

Зато я легко мог объяснить значение слов «консолидация», «индульгенция», «верификация», «режиссерский сценарий»… А вот, скажем, «ротация» ввела меня в ступор месяц назад. Бак ляпнул это слово, рассказывая о «Роллинг Стоунз». И попробуй пойми: то ли дело в амнезии, то ли в скудности словарного запаса, и вмятина в голове тут совершенно ни при чем. По умолчанию мои друзья списывали такие вещи на первое.

И вот из такого винегрета (я почитал – даже пробовать это не хочу на вкус) состояла моя память. Рандомный набор знаний и пробелов в них.

Все лучше, чем быть на месте Томаса Лоусена из Уилмора, Кентукки. Я читал о нем в «Гугл-ньюс». Память бедняги стирается каждые тридцать-сорок секунд. Четыре года назад он угодил под поезд, когда возвращался с ночной смены, отметив конец рабочего дня полбутылкой бурбона. Сейчас у него нет кистей обеих рук и правой ноги до колена. Он помнит свою жизнь ровно до того рокового утра. Вся новая информация удерживается в его памяти меньше чем на минуту. Каждые тридцать секунд он с ужасом глядит на свои обрубки, словно видит их впервые. Следующие двадцать секунд уходят на то, чтобы успокоить его хоть немного и вкратце рассказать о случившемся. Десять секунд уходят у него на переваривание услышанного (можно переварить такое за десять секунд?). А потом Лоусен вновь с ужасом и полным непониманием таращится на свои изуродованные конечности.

Подумаешь, имбирь не помню. Все случившиеся с нами дерьмо пахнет чуть лучше, если у кого-то оно воняет сильнее.

Мы заехали в «Панда Экспресс», что на углу Перл и Фалтон, и сели за один из небольших столиков у окна. Эйлин заказала жареный рис и креветки, обжаренные с зеленым луком и болгарским перцем – фрайд шримпс, так называлось это блюдо.

Особо не размышляя, я взял себе то же самое. Ни жареного риса, ни креветок мне еще не доводилось пробовать, почему бы не сделать этого сейчас?

Я только успел взять палочки, как мне сразу стало ясно: либо я никогда прежде не пользовался подобными приборами, либо я все-таки левша и когда-то, в прошлой жизни, орудовал палочками, держа их в левой руке. Суши я ел вилкой, не стал рисковать, когда делал заказ на прошлой неделе.

Видя, как я неуклюже пытаюсь ухватить палочками креветку, Эйлин виновато поморщилась, встала из-за стола и через пару секунд вернулась с двумя пластиковыми вилками. Одну она протянула мне, вторую оставила для себя, хотя я ни на миг не сомневался в том, что палочками она управляется не хуже коренного шанхайца. Эта картина напомнила мне сцену из мультфильма «Красавица и чудовище», который я смотрел по 73-му каналу в прошлую субботу. Чудовище не умело пользоваться приборами, его огромные мохнатые лапы не могли удержать ложку для супа. Тогда красавица отложила в сторону свою ложку и… Да что тут рассказывать: этот мультик многие видели. Во всяком случае, Эйлин уж точно. Потому что мне показалось, ей тоже пришло на ум это сравнение. Теперь, словно устыдившись, она отложила вилку.

Я улыбнулся и подмигнул.

– Твои креветки остынут, пока ты будешь определяться, чем их съесть.

Эйлин покраснела, взяла палочки и еще раз виновато улыбнулась.

– Извини, я не подумала.

В наш маленький клуб под названием «Ирония – наше все», куда входили мы с Баком и миссис Уэлч, Эйлин вступать не собиралась. Каждый раз она отвешивала брату увесистый пендель, когда тот отмачивал очередную остроту насчет моей «элегантной» походки или «Марианской впадины», что я прятал под кепкой. А миссис Уэлч в подобных случаях удостаивалась осуждающего взгляда. Достаться могло и мне, удумай я пошутить над своими дефектами.

– О господи, Эйлин, да перестань, это обыкновенные палочки, не делай из этого трагедию. Лучше расскажи, чего это ты бездельничаешь в понедельник?

– Ну я бы так не стала говорить, – сказала она, подцепив палочками креветку, – я на ногах с шести утра. А уже к половине девятого семья из Латвии сделала меня богаче на восемьсот пятьдесят долларов.

С одной стороны, Эйлин можно позавидовать: у нее вовсе не пыльная работенка. Знай себе квартиры показывай да получай проценты. Если сумеешь найти постояльца на одну из квартир в ее огромной базе, вернее, в базе ее фирмы. Почти тысяча долларов за одно утро, недурно, верно? А с другой – премерзкая статистика: одна-две сделки на полсотни показов. Больно не разгуляешься. В этом городе, если на вашем счету меньше тысячи долларов, вы рискуете умереть с голоду уже через неделю. Как риелтор Эйлин прекрасно разбиралась в ценах на недвижимость в Нью-Йорке. И когда она как-то обмолвилась, сколько стоит однокомнатная конура в самом центре Манхэттена, я чуть не наступил на собственную челюсть, отвисшую до самого пола. Миллион? Как же. Им можно лишь зад подтереть.

– Недурно, – сказал я и поднял стаканчик с зеленым чаем на манер бокала вина, когда желают выпить за чье-то здоровье. – Выходит, сегодня у всех выдался хороший день.

Я чуть было не ляпнул жалкое «кроме меня», но, разумеется, удержался. Но Эйлин все прекрасно видела по моей кислой физиономии.

– Кстати, – сказала она игриво и полезла в сумочку, – я кое-что принесла тебе.

Она вытащила сложенный вдвое линованный лист бумаги.

Я закатил глаза.

– Ты снова собираешься пытать меня?

– Рано или поздно это должно дать какой-нибудь результат. – Эйлин протянула мне листок.

С откровенно притворной мукой я выдохнул и развернул бумагу.

– Какие на этот раз? – спросил я, тупо изучая написанный на листке текст. Именно изучал, а не читал; разглядывал, как неведомые мне письмена индейцев майя. И если кто-нибудь предложил бы мне сотню тысяч долларов за то, чтобы я объяснил смысл написанного тут, я остался бы по-прежнему нищим.

С недавних пор Эйлин подсовывала мне такие листки раз в неделю. Она отпечатывала на них по три-четыре абзаца, написанных на разных языках славянской группы. Мы уже прошли восточнославянскую, южнославянскую и западнославянскую ветви. Если так будет продолжаться, в скором времени мы сможем заткнуть за пояс дипломированного филолога.

– Это западная группа, – сказала Эйлин, жуя креветку. – Боснийский язык, сербский и хорватский.

– Боже ж ты мой, и чем они отличаются друг от друга?

– Вот ты мне и попробуй сказать.

– Kupim novi televizor, – прочитал я вслух первое предложение в первом абзаце.

– И? – Эйлин выжидательно смотрела на меня, будто я Индиана Джонс, а в моих руках находились древние письмена, которые откроют нам тайну сокровищ Третьего рейха.

– Что – и? Kupim novi televizor, говорю.

Я чувствовал себя глупо. Первое время мне нравилась эта затея. Она казалась мне вовсе не бессмысленной, даже вполне толковой. Факт есть факт: у меня акцент. Конечно, ни Бак, ни Эйлин языковедами не были. Но все же последние одиннадцать лет они жили в Нью-Йорке, а если говорить о миссис Уэлч, так она и вовсе провела в этом городе больше полувека.

Вавилон.

Если кто и способен различать акценты людей, так это житель Нью-Йорка. Хотя бы приблизительно.

Приблизительно я говорил с акцентом славянина. Примерно так же коверкал английские слова Виорел Чобану – бариста в кафе «Кранберис», переехавший из Румынии в Штаты с женой и годовалым сыном несколько лет назад. Конечно, по сравнению с ним я говорил так, словно родился и вырос в этой стране. Однако что у меня, что у Виорела язык привык к другому алфавиту, пускай и в разной степени. И сходство наших акцентов, в общем-то, легко угадывалось, если ты «вавилонянин».

А может быть, и не так уж легко. Может быть, внуши я себе, что Виорел Чобану родом из Италии, его акцент зазвучит по-другому. Даже и внушать не надо. Мне действительно его говор напоминал говор Иво Джованнини родом из Рима, полжизни проработавшего в родном городе юристом по гражданским делам, а теперь стоящего начальником Эйлин в риелторской конторе.

Ах да, еще были Урсула Смолл, Уолтер Галлахер, Кеннет Уэлс и Питер Линч. Возможно, когда-то мне доводилось потратить без сотни тысячу долларов более глупо и бездарно, чем на услуги этих специалистов, но я совсем в этом не уверен. Доктор Уэлс готов был клясться на крови, что я поляк; лингвист и филолог Урсула Смолл с уверенностью определила, что я немец. Линч и Галлахер сошлись во мнении – я не кто иной, как представитель одной из стран Прибалтики. Доктор Линч утверждал, что я латыш, а Уолтер Галлахер пришел к выводу (бог его знает каким образом), что эстонец.

Я плюнул ходить к ним на приемы после того, как Эйлин принесла впервые такой вот листок, что лежал сейчас передо мною. Четыре абзаца, написанных на латышском, эстонском, немецком и польском. Она подбирала для меня самые простые предложения. По двум причинам. Во-первых, из опасения, что в сложном предложении «Гугл-переводчик» наделает уйму ошибок, а мне бы с грамотным текстом справиться. А во-вторых, она считала, что ни к чему перегружать мой мозг. Если уж и имелся шанс пробудить мою память таким способом, то с простым текстом это куда проще сделать.

«Dobriy den. Ne podskajete, skolko vremeni?»

Я слушал Виорела; слушал Иво; слушал Эдит Рошон из прачечной через дорогу от дома миссис Уэлч; прислушивался к собственному голосу. И вавилонская разноголосица гудела у меня в голове, будто улей диких пчел. Я ни черта не мог сказать дельного насчет своего акцента.

Бак думал, я русский.

Может, и русский. А может быть, в Хельсинки меня ждала жена и пятеро детей.

«Kupim novi televizor».

Эйлин перечитала с треть сотни статей в интернете о различных формах амнезии. И везде утверждали примерно одно и то же: потерявший память сможет восстановить ее гораздо быстрее, если скармливать ему информацию из его жизни. Так же считал и доктор Шарп. Допустим, все так. Я и сам читал истории, как возвращалась память к людям после того, как они увидят свою жену, любимое кресло перед камином, хромоногого пуделя по кличке Спарки, которого подобрали щенком возле заброшенной свалки, и все в таком духе. Но у меня не было Спарки; вероятно, и жены тоже. Что должно всколыхнуть мое сознание? Что может заставить сердце биться сильнее? Где тот катализатор (надо же, «катализатор»; а на жареные креветки смотрю как на диво заморское), что вернет мне прошлое? Так что пока она не сильно-то и работала, теория их. Да и статьи, зачитанные Эйлин до дыр, и речь доктора Шарпа заканчивались тоже весьма похожими мыслями: свойства человеческой памяти изучены меньше, чем глубины океана. Одни догадки да предположения.

«Интересно бы посмотреть, как вы уложите свою теорию, дорогой доктор Альберт, на историю Баптисты Каа».

До сорока трех лет Каа работал учителем литературы в средних классах в брюссельском городе Андерлехт. Пока однажды его чуть не свел в могилу сильнейший инсульт. Случилось это в тысяча девятьсот семьдесят седьмом, накануне Нового года. Выжить-то он выжил. Да только, наверное, сам этому и не особо рад остался. Вся его левая половина, от самой макушки до пальцев на ноге отнялась совершенно, будто бы лазером отрезали. Со мной тут и сравнивать нечего. На фоне Баптисты я обладал физическим здоровьем, которому позавидует олимпийский чемпион по легкой атлетике. Но это еще полбеды. Так же, как и я, Каа не помнил ничего, что происходило с ним все его сорок с небольшим лет жизни. Ничего, вплоть до самого инсульта. Он просматривал семейные фотоальбомы, принесенные женой в больницу, где Баптиста проходил курс реабилитации. Каа смотрел на фото и не видел на них жену; не видел семилетнюю дочь; не видел сына, в прошлом году закончившего школу, в которой преподавал литературу Баптиста. Он смотрел на абсолютно незнакомых ему людей. Даже когда Инес Баптиста, его жена – женщина, с которой Каа прожил бок о бок добрые двадцать два года, – принесла ему его любимую трубку, он все еще не вставил ни одного элемента мозаики в развалившийся к чертям пазл. Эту трубку Баптиста смолил с самого колледжа. Пристрастился к ней в то время, когда все его сверстники начинают всерьез курить сигареты. Наверное, в двадцать лет он глуповато смотрелся с трубкой во рту, однако с тех пор он не расставался с ней никогда. Курил он редко и только свою трубку, и ничего больше. Курил с толком, а не как курильщик сигарет – по пачке в день, на ходу, на бегу. Каждую пятницу он усаживался в кресло в гостевой комнате, неспешно набивал трубку и так же неспешно потягивал ее весь вечер.

Его лечащие врачи надеялись, что трубка станет тем толчком, который поможет вспомнить. Только вот Баптиста взял ее в руки, повертел из стороны в сторону, разглядывая и так и этак, а потом недоуменно взглянул на жену и спросил: что это должно все значить? Курить ему вовсе не хотелось, если они на это намекали.

Со временем Баптиста снова начал ходить, пускай и на костылях. Речь его хоть и с трудом, но все же стала понятной. На это ушли годы. Мужик он, видно, был упертый. Но он по-прежнему Ни-Чер-Та не помнил.

Летом восемьдесят пятого, когда Баптиста достаточно окреп, они с женой решили поехать в Брюссель навестить сына, перебравшегося в столицу годом раньше. Пока Инес возилась с дорожными чемоданами, вместе с таксистом укладывая их в багажник, Каа без особого интереса смотрел на машину таксиста. Просто так смотрел. Потому что куда-то смотреть он должен был, в конце концов, раз уж не в силах помочь жене с вещами. Взгляд его остановился на колесах. И в этот самый момент, вероятно, Каа Баптиста, бывший учитель литературы из города Андерлехт, чуть не заработал себе второй инсульт.

Он все вспомнил. Память вернулась мгновенно, словно он ее и не терял вовсе. События его жизни, семь лет укрытые от него в недрах сознания, «загрузились» за несколько секунд. С такой же скоростью закачивается короткий видеоролик через сеть 5G на новеньком и дорогом смартфоне.

В дальнейшем, давая интервью местной газете, Баптиста рассказал, что именно, по его мнению, сработало катализатором.

Шина, вот что. Будто за все те годы после инсульта он шин не видел. Но по какой-то причине именно эта шина именно в тот день вернула ему память. Какое-то мгновение сеть была все-таки не 5, а 4G. Потому как большая часть времени из тех секунд, что ушли у него на полное восстановление памяти, заняла загрузка одного-единственного воспоминания.

Ему было пятнадцать. Он помогал дяде Энцо – сводному брату своей матери – поменять лопнувшее колесо на ржавой «Империи», купленной за бесценок.

Вот и все. Одно это.

Подобных историй я еще с дюжину рассказать могу. Ничего удивительного. Автогонщик интересуется «Формулой-1»; я сидел в интернете и выискивал истории, главная героиня которых неизменно всегда она – Ее Величество Обширная Ретроградная Амнезия.

После того как я прочитал о Баптисте Каа, я несколько дней машинально пялился на колеса всех машин, которые только попадались на глаза. Вернее, на единственный глаз.

– Эйлин, – сказал я как можно мягче, будто это она была больна, а не я, – я понятия не имею, что тут написано. Для меня это всего лишь набор незнакомых букв, так же как и для тебя. Твой метод не работает. – Я протянул ей листок. – Выбери лучше десерт.

Мне показалось, Эйлин хотела что-то сказать, рот ее приоткрылся, но она только вздохнула.

– Пожалуй, ты прав. Но, может быть, мы просто еще не добрались до нужного нам языка?

– Какого, дорогая? Кхмерского?

– Ну что-то ведь мы должны делать, – сказала она, сминая листок и засовывая его в карман джинсов. – Не сидеть же на заднице в ожидании, когда этот ленивый боров, Альберт Маккой, начнет выполнять работу, за которую получает деньги.

Эйлин, что называлось, за словом в карман не лезла. Эта хрупкая на вид красавица могла обложить вас трехэтажным матом, если вам вздумалось бы вывести ее из себя. А если и это не охладит вас, то она и по яйцам врежет, много не попросит. И самое удивительное, что это ее нисколько не портило. Даже наоборот, делало ее еще привлекательней. Настоящая она была, вот что я имею в виду.

– Ты не совсем справедлива к Маккою. Если кто и роет землю по моему делу, так это именно он.

Эйлин дернула плечом.

– Да все они одинаковые. Спят и видят, как на пенсию выйдут. А на остальное начхать.

Я решил не спорить. У Эйлин были свои причины не любить полицейских. Когда Бака посадили, ей пришлось несладко. Гордость не позволяла вернуться обратно в родной городок, будто побитой собачонке. Но главное – она не могла и не хотела оставлять Бака совсем одного. Толку от нее было, конечно, мало: короткие посещения, да иногда пополняла его тюремный счет какой-то мелочью. Бак, само собой, противился этому. Умолял перестать тратить на него деньги. Умолял вернуться домой, к родителям. Ведь восемнадцать всего. Пропадет к чертям собачьим в этом огромном муравейнике, без денег, без знакомых. Без старшего брата. Но разве можно ее переубедить, если она что-то втемяшила в голову? Больше всего Бак боялся, что сестра попадет в какую-нибудь беду. Сексуальность, нужда и юный возраст – набор страшный. Но он зря беспокоился: девочка она с мозгами, этого у нее не отнять. Я не расспрашивал (или, во всяком случае, не помню этого), как ей удалось выжить в Нью-Йорке, пока Бак мотал срок в «Метрополитэн детеншн центр», но как-то однажды я видел, как она помогла открыть «Форд» миссис Уэлч, когда та потеряла от него ключи, а потом так же быстро завела его, сорвав обшивку под стартером и замкнув провода.

У Эйлин явно хватало причин недолюбливать полицейских. Как у лисы хватает причин недолюбливать охотника.

Впрочем, руки у нее золотые, как у отца, мистера Дженнингса. Так что все это не больше чем пустые умствования человека с половиной мозга. Так я отвечу любому копу, который, случись такое, будет расспрашивать меня об Эйлин, хоть бы и электрическим стулом мне угрожал и лампой в морду светил, как в старых фильмах.

Закончив с креветками, мы взяли по шоколадному брауни. Этот приторный торт имел малое отношение к китайской кухне, но кроме него все остальные десерты сегодня почему-то не подавали. Да и бог с ним. Подумать можно, я уже все десерты в мире перепробовал, китайские только пропустил.

Мы оба больше молчали. Я – потому что никак не мог выбросить из головы сегодняшний сон. Мне не давала покоя одна мысль: почему кошмар вернулся, после того как перестал меня терзать три месяца назад? Эйлин же молчала, думаю, потому, что не могла не заметить мою кислую, обеспокоенную чем-то физиономию. Мое настроение передавалось ей, как бы я ни пыжился вести себя беззаботно. Поэтому ее вопрос меня не сильно удивил.

– Ты же не из-за опознания такой задумчивый сегодня? Вернее, не только из-за него?

– Кошмары вернулись, – ответил я после короткой паузы.

Эйлин внимательно на меня посмотрела.

– Тебе снова снилась девочка? Но… это ведь хорошо в каком-то смысле, правда? Я имею в виду, может, ты на верном пути, может, видел или слышал что-то такое, что имеет отношение к твоей прошлой жизни.

– И я так же решил, как только меня перестало лихорадить спросонья утром. Только, знаешь, совсем не обязательно все должно быть так, как мы тут придумали. Просто вернулся кошмар, вот и все.

Я заметил, как Эйлин открыла рот, чтобы возразить, и не дал ей этого сделать.

– Подожди, не перебивай. Я знаю, что ты хочешь сказать, и согласен с тобой. Кошмары, подобные моему, повторяющиеся из ночи в ночь на протяжении черт знает какого времени, не могут ничего не значить. Я этого и не утверждал. Просто хотел сказать, совсем не обязательно, что что-то случилось именно сейчас и поэтому они вернулись. Это что-то могло случиться намного раньше, понимаешь? Что-то настолько ужасное, что преследует меня даже после того, как память превратилась в решето, в черную дыру, сквозь которую мне невозможно разглядеть и собственного имени.

Я прикусил язык.

«Заткнись, идиот. Того, к чему ты клонишь, что бередит твой разум с момента, как эта мысль шаровой молнией разорвалась в остатках твоего мозга, не стоит говорить Эйлин. По крайней мере, пока. Вначале самому нужно точно понимать, возможно ли такое или ты окончательно слетел с катушек».

Эйлин знала о моих кошмарах. И Бак тоже. И миссис Уэлч. Я делился с ними всем, что казалось важным и что могло помочь во всем разобраться. И повторяющийся сон к таким вещам явно относился. Мы давно уже условились поступать так. Это не сплетни, не пустой треп. Для нас, вернее для меня, подобные понятия имели немного иное определение. То, что для большинства являлось сплетней, для меня могло быть важным разговором. Дурной тон – выворачивать свое грязное белье перед посторонними. Почти всегда так оно и есть. Да только я размахивал грязными простынями не потому, что я не друг своему языку. Я был в темноте. Я не видел двери; не видел на стене выключателя. Мне не выбраться из нее самостоятельно, без посторонней помощи.

Один, в полной темноте. В обнимку с грудой грязного белья. А оно, несомненно, было грязным, в этом я почти не сомневался. У людей, которым нечего скрывать, прошлое всегда лежит на поверхности. Свое же, по всему видно, я закопал задолго до того, как потерял память.

И все-таки на самом дне этой корзины я нащупал нечто такое, что вряд ли решусь показать Эйлин или кому бы то ни было. Чем дольше я вслепую ощупывал это, тем сильнее меня обуревало чувство всеобъемлющего ужаса. Я не хотел извлечь это на свет. Потому что боялся того, что мог увидеть. Ощупывал, не вынимая руки на поверхность. Мне казалось, я знаю, что это такое. Элемент мозаики. Один-единственный, который удалось, как мне думается, все-таки отыскать. И бог свидетель, если моя догадка верна, если она верна хотя бы отчасти, на несколько процентов из тысячи, я свихнусь. Сложнее всего соединить вместе первые несколько фрагментов пазла. Но как только у вас получится отыскать их, дела пойдут чуть быстрее. Сжимая в пальцах этот кошмарный фрагмент, я чувствовал его неровные выступы и края вырезов и нашел еще одну мозаику, подходящую по форме: взгляд доктора Шарпа. Я не обратил на него никакого особого внимания, когда в один из первых приемов рассказал Шарпу о своем сне. Взгляд острый. Быстрый и холодный. Следом, словно магнитом, к двум соединенным друг с другом фрагментам пазла присоединился третий: «Скажите, у вас случаются приступы агрессии?»

– Эй! Ау. – Эйлин защелкала пальцами у самого моего носа. – Ты здесь? Ты чего замолчал?

Я несколько раз моргнул и выдавил из себя улыбку. Дежурную улыбку продавца-консультанта в магазине одежды.

– Да, конечно. Просто задумался.

– Я не уверена, что поняла тебя. То, что ты только что говорил, звучало очень странно и… страшно. Попробуй объяснить нормальным языком.

– Неважно. Бредовые мысли вслух.

Эйлин серьезно посмотрела на меня.

– Еще как важно. Мы делимся друг с другом любыми соображениями насчет твоего прошлого, не забыл?

Я снова улыбнулся; я готов был улыбаться хоть весь день, лишь бы Эйлин перестала допытывать меня.

– Разумеется, я помню. И поверь, только так и поступаю. Но сейчас мне действительно нечего сказать. Вернее, нечего добавить к тому, что только что говорил. – С шумом выдохнув, я положил здоровую ладонь на ладонь Эйлин. – Я просто вымотался за сегодняшнее утро. Эти пустопорожние опознания, они, знаешь, изводят посильнее недельной бессонницы.

– Подбросить тебя до дома?

Компания Эйлин – одна из самых приятных вещей в моей не самой обычной жизни, но сейчас мне хотелось услышать именно эти четыре слова.

– Да, пожалуй, – сказал я, вставая из-за столика.

В этот день я все же напился. В честь своего дня рождения. Я уже собирался лечь спать (хоть сна и не было ни в одном глазу), как в дверь постучали, и через минуту в крохотной гостиной миссис Уэлч стояли Бак и Эйлин. В руках Бак держал упаковку «Миллера» (видимо, для меня) и пару упаковок «Бада» (вероятно, для себя). Бутылка красного вина и два огромных квадрата пиццы из «Пиццы Джо» были у Эйлин. Я заметил, что обычно заваленный всяким хламом стол в гостиной сейчас стоял почти пустым. Миссис Уэлч заблаговременно убрала с него все лишнее, оставив только пожелтевший пластмассовый кубок, полученный ее сыном за второе место в школьной олимпиаде по химии. Сколько я себя помнил (громкий оборот речи в моем случае), он всегда стоял на столе в гостиной, а не на полке или на каком-нибудь почетном месте в шкафу, где, мне казалось, и должны стоять подобные вещи. Как-то я спросил ее об этом. Она ответила, что хочет, чтобы кубок всегда находился у нее на виду, а для этого стол в гостиной подходил лучше всего.

– С юбилеем тебя, старина! – сказал Бак и со звоном поставил упаковки пива на стол.

Эйлин последовала его примеру.

– С днем рождения, – сказала она, поцеловав меня в щеку.

Я недоуменно посмотрел на миссис Уэлч, и та улыбнулась. Ну разумеется. Она знала. Она с ними заодно. Поэтому заранее освободила стол.

– Это заговор, – говорю я.

Бак улыбнулся.

– Если ты называешь заговором сюрприз в день рождения друга, то да, это он, и мы все виновны.

– Юбилей? И сколько мне?

– Сорок, – ответила Эйлин, – но лично я настаивала на тридцати восьми. Ты не выглядишь на сорок.

– Правильно. Я выгляжу на шестьдесят.

Бак откупорил «Миллер», хрустнул кольцом-открывашкой на банке «Бада», и мы выпили.

– До нападения, – сказал он, – ты выглядел на тридцать семь, после нападения ты выглядишь на сорок с небольшим. Мы усреднили и взяли сорок. Тем более юбилей – событие более значимое.

– Возраст акме, – сказал я.

– Какой-какой? – переспросила миссис Уэлч. Она вместе с Эйлин раскладывала еще горячую пиццу по тарелкам.

– Акме. Так древние греки называли возраст мужчин, переваливший за сорок. Если, конечно, я все это не придумал.

– Может быть, ты был историком? – спросил Бак, принимая тарелку у Эйлин.

– Самка жука-геркулеса не имеет рогов. Может быть, я был энтомологом?

– Засунь-ка свой острый язычок куда поглубже, – улыбнулся Бак. – Если хочешь знать, я думаю, что именно в этом направлении нам и стоит двигаться. Я без всяких лабораторных анализов могу отличить хороший цемент от дерьма. И чем я занимаюсь? Что написано на моих визитках, Борис? Правильно. Там написано «Бак Чемберс. Шпаклевка, фрейм, покраска, плитка, молдинги и многое другое. Качественно и точно в срок». Как правило, человек лучше всего разбирается в том, чем зарабатывал на жизнь. А ты частенько выдаешь какие-нибудь заковыристые словечки. Так что, может быть, ты и правда был учителем истории или еще кем в этом роде.

– Может, ты и прав, – сказал я. – Или я мог всю жизнь проработать охранником на парковке торгового центра и разгадать за это время не одну тысячу кроссвордов.

– А когда тебе за шестьдесят, как называется твой возраст? – вмешалась миссис Уэлч.

– Вы все как хотите, а я пью за твое тридцативосьмилетие. – Эйлин подняла бокал с вином и, подмигнув мне, сделала глоток.

– С юбилеем. – Бак дотронулся краем алюминиевой банки до горлышка моего «Миллера», который я поставил на стол, чтобы взять пиццу. Обходиться одной рукой – не самое легкое дело на свете.

– Ну уж нет, – сказал я, – я пью с Эйлин. Ее вариант мне нравится больше.

Сделав пару глотков ледяного пива, я откинулся на спинку стула и посмотрел на друзей, разбирающихся с пиццей. Они придумали этот ход с днем рождения, потому что хотели поднять мне настроение после очередного провала с опознанием. Но они не знали: как раз это волновало меня не так сильно, как ожидалось. Сны – вот что тревожило по-настоящему. Просыпаясь после кошмара, я долго не мог избавиться от липкого ощущения отвращения к самому себе. Мне казалось, будто в моем прошлом не просто случилась какая-то трагедия, мне казалось, я – причина этой трагедии. Мы условились делиться друг с другом всеми соображениями, если это может помочь мне вспомнить. И я так делал, ничего не скрывал. Но сейчас не спешил. Боже, да я толком и не понимал, что именно меня тревожило. В моем положении это неудивительно. Человека, лишенного воспоминаний, утратившего самого себя, каждую секунду рвут на части тысячи сомнений, беспокойств, тревог. В таком коктейле сложно отыскать первопричину переживаний. Но пытаться необходимо.

Оживленный пьяный разговор друзей вернул меня в их компанию.

– Да где угодно! Посмотрите любой детективный сериал, – говорила миссис Уэлч, – там частенько находят владельца оружия по пуле.

– Это кино, – сказала Эйлин, – не будьте такой наивной, миссис Уэлч.

Миссис Уэлч упрямо поджала губы.

– Ну не знаю, просто в Нью-Йоркском департаменте полиции работают одни дармоеды, вот что я думаю.

– Вообще-то, – вмешался в разговор Бак, – она права, Эйлин. Теоретически, выпущенная из ствола пуля может сказать многое. В том числе и имя владельца оружия.

– Да? – Эйлин обернулась на брата и вскинула бровь. – И какого черта тогда? Почему этот ублюдок до сих пор не на моем разделочном столе?

– Потому что, сестренка, это только теоретически.

Миссис Уэлч с интересом заправского фаната детективных историй посмотрела на Бака так, что нам стало понятно: придется ему развить мысль со всеми подробностями. Впрочем, улыбнулся я про себя, миссис Уэлч могла и не проявлять такого любопытства: Бак попал в свою стезю. Об оружии он мог говорить вечность.

Бак осушил банку пива, смял ее и сунул в пакет под столом. Открыл новую.

– Любое оружие имеет свои «отпечатки пальцев», так называемые кримметки, которые оставляют на частях стреляного боеприпаса индивидуальные отметины. Например, затвор или ударник часто снабжены кримметками, и после выстрела на гильзе остаются вмятины, которых не может быть на гильзе от патрона, выпущенного из другой пушки. Кримметка в стволе – это уже для идентификации самой пули. Это делается при помощи крохотного штифта, внедренного в канал ствола. Этот штифт царапает мягкое брюшко пули, шрамирует его уникальной бороздкой.

Я согласно кивнул. Что-то подобное я уже слышал от Маккоя. Правда, без всех этих подробностей. Да они мне и ни к чему.

– И все же я еще не вижу эту сволочь на скамье подсудимых, – сказала Эйлин.

Бак хмыкнул.

– Сестренка, спусти пар, а то крышку сорвет. Говорю же, это только в теории так гладко работает.

– А на практике? – спросила миссис Уэлч.

– На практике есть куча «но». Кримметки оставляют следы, это так, но если пистолет левый, то его нет и в базе, разумеется. А значит, не с чем сравнивать. Бывает и так, что пистолет может быть вполне себе законно приобретенным и занесенным в базу, но из него произвели такое множество выстрелов, что кримметка износилась, ее реальные отпечатки могут не совпадать с ее же отпечатками в базе. Поэтому по закону необходимо систематически проходить обстрел оружия с целью корректировки кримметок фактических с кримметками в базе. Опять же, деформация выпущенной пули не должна быть серьезной. Влепишь ее в бетонную стену, и никакая кримметка уже не поможет. Чем прочней предмет, в который стреляли, тем больше вероятность того, что на пуле появятся лишние отметины в виде царапин, вмятин и прочего.

– Мой череп достаточно крепкий, чтобы испоганить отпечатки? – спросил я, шаря в карманах в поисках сигарет и зажигалки.

Эйлин и миссис Уэлч немедленно наградили меня таким взглядом, что мне стало неловко. Тормозов не было только у нас с Баком. Даже миссис Уэлч иногда вставала на сторону Эйлин, когда мы с Баком шутили на эту тему в чересчур циничной манере. Но на сей раз я и не думал шутить. Я спрашивал вполне серьезно.

– Могла ли черепная коробка деформировать пулю до неузнаваемости? – уточнил я вопрос и, не удержавшись, прибавил: – Или это только с моей рожей случилось?

– Сомневаюсь, – покачал головой Бак. – Пуля угодила тебе в глаз, это как в желе…

– Да хватит вам! – Эйлин поморщилась. – Совсем психи, что ли?

– Ладно, извини.

Бак продолжил:

– По гильзе намного проще установить владельца оружия. Но гаденыш, вероятно, не так туп, как нам бы хотелось. Он прихватил ее с собой. Если бы кто-то спросил мое мнение, то я уверен, ствол левый. Нужно быть полным идиотом, чтобы пойти на это с собственным оружием.

– Либо же, – пришла мне в голову неожиданная мысль, – все было не так, как нам представляется.

– Поясни? – спросила Эйлин.

– Мы смотрим на ситуацию всегда только под одним углом: на меня кто-то напал. Но что, если тот, кто стрелял в меня, всего-навсего защищался?

Все трое уставились на меня, будто только что услышали самую большую глупость в жизни.

– Это исключено, – сказал Бак. Я не припомню, чтобы он был так серьезен когда-либо еще, как в ту минуту. – Я знаю тебя, ты не способен на такое.

– Считаешь, я не могу напасть на человека?

– Ты слишком добрый, дружище. – Бак тепло улыбнулся. – И я вовсе не имею в виду, что ты размазня или что-то в этом роде. Как раз наоборот, я в жизни не видел более благородного человека, чем ты.

– Старик, да ты набрался. – Я хлопнул его по плечу.

На самом деле я хотел обнять его. Он тронул меня своей пьяной исповедью.

– Да, я напился. И что? Сегодня день рождения моего лучшего друга, так что имею полное право, черт возьми.

Он поднялся на ноги.

– Хочу сказать тост. Минуту назад, Борис, ты сморозил великую глупость, предположив всякое такое о самом себе. Думаешь, стрелявшей в тебя всего лишь защищался? Что ж, я допускаю это.

– Заткнулся бы ты, пока не наговорил того, о чем завтра будешь сожалеть. – Эйлин потянула брата за руку, призывая обратно сесть, но он осторожно высвободился.

– Дай мне закончить, сестренка. Да, я допускаю такое. Но только в одном-единственном случае: в случае, если говнюк заслужил это. И если ты первым напал, значит, у тебя были на то веские причины. А значит, в сущности, ничего не меняется. Стрелявший в тебя, как ни крути, урод, и нечего тут голову ломать. Ты мой брат, Борис. И я точно знаю, какой ты человек. За тебя.

И мы открыли еще по одной.

* * *

Бигль Нэда Спенсера

Это мой двенадцатый день рождения. Четвертое июня.

Летние каникулы в самом разгаре.

Мы едем в парк Кеннет Хан, один из крупнейших парков этого ублюдского города. Удивительно, почему папаша потащил нас сюда, а не в Брентвуд-парк, где у него больше шансов сбить с ног бегающего Джерри Брукхаймера и в качестве извинения начать умолять того вместе пообедать в «Нобу Малибу». Правда, в таком случае ему пришлось бы настаивать именно на обеде и желательно в будний день. Потому что забронировать столик на ужин в субботу он не смог бы, даже если бы задействовал связи всех «знаменитостей» в своей записной книжке. В лучшем случае пришлось бы усаживать Брукхаймера за барную стойку.

Папаша выкуривает по полторы пачки красного «Мальборо» в день, но все равно каждую пятницу, задыхаясь и отхаркиваясь, нарезает круги по беговым тропинкам Раньон Каньона. Пару раз он брал меня с собой, и это жалкое зрелище отпечаталось в моем сознании, наверное, на всю жизнь.

Есть и результат. Дружеские рукопожатия с Джорджем Клуни при случайных встречах и один ланч с Юэном Макгрегором.

Мы останавливаемся в ложбине парка, окруженной холмами Болдуин-Хилз. Длинная асфальтированная парковка почти пуста. Но наш новенький перламутровый «Рейнджровер» с розовыми вставками на бамперах и дверных ручках встает рядом с каким-то полусгнившим пикапом цвета дерьма. Папаша делает так намеренно, хотя и не осознает этого. Поступок на уровне приобретенных инстинктов. Такой контраст лишний раз подчеркнет роскошность «ровера». Эта машина – подарок мамаше на годовщину свадьбы. Ну разумеется. Годовщина. Она легко раскладывается по буквам.

Говнюк приперся домой слишком пьяным.

Он даже не заметил (в отличие от меня и мамаши), как из кармана его клубной спортивной куртки выпали стринги кислотно-зеленого цвета с фиолетовым бантиком спереди.

Достав бутылку яблочного бренди, мамаша просидела в гостиной до глубокой ночи, а допив последние капли, подняла трусики с пола и положила их на самое видное место, на столик, на котором всегда лежали ключи от дома.

Она думала, я сплю. Они всегда так думают. Но я не сплю. Я наблюдаю. Так наблюдают посетители Лос-Анджелесского террариума за смешными агамами.

Весь следующий день папаша не смотрел ей в глаза.

Щепоткой верно подобранных приправ можно исправить любое испорченное блюдо. Мамаша не сказала ему ни слова. Ни в чем не обвинила. Была приветлива и нежна. Но в глазах стояли слезы. Признаю свою неправоту, актриса она неплохая.

И все, что связывает их годовщину и этот «Рейнджровер», так только банальное совпадение; удачно подвернувшийся повод откупиться, не признавая вины и вообще не поднимая разговора на ту тему. Могу спорить, до того, как из папашиного кармана выпали дешевые трусы какой-то актриски, он собирался отделаться от годовщины чем-то попроще, вроде серег с бриллиантами или еще какой-нибудь подобной ерундой.

Несколько дней спустя наш гараж пополнился. Мамаша настраивала под себя высоту руля и водительского кресла, ощупывала черную перфорированную кожу, привыкала к габаритам. И глаза ее, два дня назад полные слез, светились пьяным счастьем.

Агамы сделали свое дело. Публика довольна. Дожевав свой попкорн, она идет дальше.

Единственное, что не смогла понять «публика», – почему эта пьянчуга не подарила за всю жизнь ни одной машины своему мужу. Она задолжала ему гребаный автопарк.

В дневнике мне не нужно лицемерить. Собственно, именно поэтому я сейчас держу его на коленях, лежа на крыше ангара, и вывожу эти слова. Я пишу в него только правду. И она в том, что мне совершенно плевать, что мой двенадцатый день рождения был таким же удачным предлогом обкатать новую машину, как и годовщина оказалась отличным предлогом для папаши загладить свою вину.

Мы занимаем один из деревянных столиков под деревянным же навесом на сваях. Напоминает беседку. Сегодня будний день, да и к тому же раннее утро, поэтому мы без труда находим свободное место.

Мамаша расставляет еду и напитки из двух плетеных корзинок для ланча. При виде этих корзинок мне кажется, что сейчас на дворе пятидесятые.

Передо мной ставят подарочную коробку-бенто «С днем рождения» из кондитерской «Шугарфина». Четыре вида сладостей. Без глютена, разумеется. На вкус – как приторная пластмасса. Или пластилин.

«Вау», – восклицаю я восторженно и пихаю конфету в рот.

«Подожди, – смеется папаша, – так себе аппетит испортишь. Сначала мы пообедаем».

Он наигранно потирает ладонями и украдкой поглядывает на мамашу, словно провинившийся глупый пес.

Мы смеемся, фотографируемся, едим сэндвичи из бездрожжевого хлеба со шпинатом и фетой. Мы – счастливая семья.

Вдруг папаша сбивается на половине истории, которая так веселила нас с мамашей, что от смеха у нас выступили слезы, и задумчиво бубнит под нос:

«Послушай, дорогая, это не Брайан Крейсер там, на корте? Вроде он. Насколько я знаю, у него красный «Мазератти», но на парковке его нет».

«Ты думаешь, у него только одна машина?»

«Нет, но… Черт, я, как назло, не взял с собой спортивную одежду».

Он явно недоговаривает. Полностью фраза звучит так: «Я не взял спортивную одежду, но это еще половина проблемы. Главное – я здесь со своей семьей, и вряд ли им понравится, если я их оставлю на полдня одних».

Я отлично вижу такие вещи на лицах взрослых. Я умею правильно интерпретировать то, что все они так неумело пытаются скрыть от других, когда не хотят обидеть или оскорбить.

«Пойду-ка я посмотрю, не осталось ли в багажнике еще пива», – говорит папаша и подмигивает мне.

Через пару минут он возвращается с разноцветной коробкой, перетянутой лентами и с огромным бантом сверху на крышке.

«Ух ты! – Я вскакиваю с места. – А что там? Что?»

Папаша смеется.

«Не знаю. Вот и давайте все вместе посмотрим».

«Что там?» – радостно повторяю я, нетерпеливо срывая ленты.

Я действительно не знаю, что там.

Но в этом дневнике я пишу только правду, потому что мне больше некому ее доверить.

Мне плевать, что в коробке. Мне это интересно не больше, чем то, правда ли на корте позади нас играет Брайан Крейсер или нет.

Я стягиваю последнюю ленту и рассчитываю: пятнадцать минут щенячьего восторга, потом полчаса относительно спокойной радости и счастливая улыбка до конца дня. Думаю, этого будет достаточно.

Я не успеваю заглянуть внутрь.

Радостное «Эй! Привет!».

Обернувшись на голос, я вижу Эдварда Спенсера, своего одноклассника. «Нэд – из дома обед». Это прозвище он заработал, потому что приносил с собой из дома контейнер с ланчем. В примитивных мозгах моих одноклассников это ассоциируется с бедностью. Бедность, в свою очередь, с ущербностью. Я не заступаюсь за бедных. Я поражаюсь тупости одноклассников. И их лицемерию, до которого мне еще далеко. Многие из них, например Эбигейл Уорнер или Рольф Шерман, таскают точно такие же ланч-боксы с безвкусными завтраками, богатыми клетчаткой. Просто они их не едят, в отличие от Нэда, а вываливают незаметно в мусорное ведро. В элитных школах вроде нашей столовую можно сравнить с приличной кафешкой на Родео-драйв. Там они и обедают на карманные деньги. Или на оплаченные месячные абонементы. Если Нэд начнет выбрасывать содержимое своей обеденной коробки в мусорное ведро, он сдохнет с голоду. Наша школа не по карману Спенсерам. Социальный феномен, наглядной иллюстрацией которого отлично служит мой папаша. Имидж.

Нэд несется к нам навстречу с холма и машет рукой. Рядом с ним, путаясь под ногами и вывалив язык, бежит собака. Черно-коричневый бигль с белыми пятнами на морде и груди. Его огромные уши развеваются по ветру, как гольфы на бельевой веревке в ветреный день, когда в нищих кварталах затевают стирку. Чуть поодаль идут мистер и миссис Спенсер.

«Здравствуйте», – Эдвард протягивает руку моему папаше и кивает уже изрядно набравшейся к тому времени мамаше.

«Привет… э-м-м…»

«Эдвард», – подсказывает мамаша.

«Да, конечно. – Папаша жмет Эдварду руку. – Серьезный молодой человек».

Бигль, повизгивая от восторга, носится между нами, обнюхивает наши ноги, пытается лизнуть руку мамаши, когда та треплет его по загривку.

«Рад тебя видеть», – говорит мне Эдвард.

У меня рот до ушей.

«Я тоже, Нэд!»

Собака подбегает ко мне и, виляя хвостом, тыкается мордой в ноги.

«Эй, малыш, как тебя звать?» Я смеюсь и чешу ему за ухом.

«Это Джаспер, – говорит Нэд. – Сидеть, мальчик».

Джаспер на долю секунды присаживается, но тут же вскакивает и убегает навстречу идущим к нам родителям Нэда.

Я замечаю, как мама одним глотком допивает вино и наливает в стакан апельсиновый сок. Она недовольна встречей. Ей неловко перед посторонними за свою пьяную физиономию. Папаша же, наоборот, заметно веселеет, забыв об упущенной возможности завести знакомство с Брайаном Крейсером.

Такие, как Джордан Спенсер, нужны таким, как мой папаша. Так же, как чирлидершам нужны замухрышки в качестве «подружек». Те заглядывают им в рот. Слушают их треп, как откровения. Конечно, папаша никогда не пригласит Джордана на званый ужин, но пропустить стаканчик-другой при случайной встрече не прочь. «Скромничая», будет рассказывать о проектах, над которыми сейчас работает; небрежно упоминать фамилии звезд первой величины, когда и с кем из них он играл в гольф, пил пиво или обсуждал маразматика Скорсезе. А напившись, пожалуется на то, как он устал от всей этой фальши и как бы ему хотелось простого человеческого счастья, маленький домик в глубине Техаса, ржавый пикап и простых и приветливых соседей-фермеров.

«Я завидую тебе, Джо, старик… Нет, серьезно, завидую. Ты далек от всего этого мира дерьма и лицемерия. Эх, хотел бы я поменяться с тобой местами…»

Так выйдет и в тот раз. К шести часам вечера мистер Спенсер скажет не больше двадцати слов. Он будет слушать и слушать. И самое забавное и одновременно жалкое, что делать он это будет с огромным удовольствием.

Мамаша допьет вторую бутылку «Шато де Шамире». Быстро выяснится, что миссис Спенсер сама не прочь выпить пару бокалов, и тогда мамаша отпустит тормоза.

«Извини, я не знал, что у тебя сегодня день рождения», – говорит Нэд и виновато чешет затылок.

За что он извиняется? Я знаю о его существовании только лишь потому, что он, как правило, сидит через парту от меня.

И так же, как его родитель смотрит на моего папашу, так же и он таращит на меня свои глазенки, вечно слезящиеся, будто он круглый год простужен. Они смотрят на нас как на представителей иного класса. Как на полубогов. Нэд восхищается мной. И для этого потребовалось всего лишь откусить кусок от его сэндвича с ветчиной и сыром. Мне очень хотелось есть, а в столовую идти было лень. Тогда-то он и проникся ко мне уважением. Он говорил, что я отличаюсь от всех этих уродов, что подкалывают его. А мне просто захотелось чего-нибудь съесть.

Мы уходим на детскую площадку и развлекаемся тем, что поочередно бросаем палку Джасперу, за которой тот носится с такой радостью, будто это не палка, а кусок телятины.

«Что тебе подарили?» – спрашивает Нэд и, прищурившись, смотрит на цветную коробку с бантом на крышке.

Я пожимаю плечами.

«Не знаю. Наверное, что-то очень дорогое и бесполезное».

Нэд удивленно смотрит на меня.

«Тебе совсем не интересно? Я думаю, там что-то клевое».

Я снова пожимаю плечами.

Мы молчим, раскачиваемся на качелях, лениво отталкиваясь ногами от земли.

«О! – оживляется Нэд. – Хочешь увидеть что-то невероятное?»

«Ты о чем?»

Нэд расплывается в улыбке.

«Увидишь, – говорит он и оборачивается к родителям. – Пап, мы хотим проведать старину Мушу, хорошо?»

Мои предки вопросительно смотрят на предков Нэда, те улыбаются и что-то им объясняют. Легкая настороженность на лице папаши и мамаши сменяется одобрительными улыбками, и Нэд тащит меня смотреть какого-то Мушу.

Какое-то время мы поднимаемся на холм Болдуин-Хилз по протоптанной тропинке, которая выводит на самую вершину холма, к Кловердейл-авеню, где, кстати, живет семья Спенсеров. Но когда от родителей остаются лишь размытые точки, Нэд сворачивает с тропинки и ведет меня в глубь парка. Джаспер крутится у нас под ногами, иногда вырываясь вперед или отставая, если его внимание привлекает какая-нибудь коряга.

«Мне нравится этот парк, – говорит Нэд. – Я часто хожу сюда гулять. Знаю тут каждую тропку».

Ну разумеется. А еще здесь ты вряд ли столкнешься с Рольфом Шерманом, который не дает тебе прохода в школе.

«Тебе не нравится этот парк, – говорю я, – ты прячешься в нем от тех, кому не можешь дать отпор».

«Что? – Нэд даже останавливается. – Ты о чем?»

Мне хочется, чтобы мой голос звучал дружелюбно, но ничего не выходит. Даю себе зарок на будущее: если нет уверенности в том, что ты сможешь контролировать интонацию, лучше не раскрывай рта.

«Извини, пожалуйста. Иногда я говорю прежде, чем думаю».

Нэд улыбается двумя рядами прозрачных брекетов.

«Ты об этих придурках, Рольфе и его компашке? Они идиоты, мне на них наплевать. Да, они… э-э… немного усложняют мне жизнь, но меня это не особо трогает. Скорее мне их жалко».

Я внимательно смотрю в его большие водянистые глаза. Нет, он не рисуется передо мной. Он искренен.

«Они пустышки, понимаешь? Мозги им не нужны, в колледж они поступят и без них, потому что могут стать неплохими квотербеками или их родители застелют новым газоном футбольную площадку колледжа. Но самое главное, почему мне их жалко, – Нэд поднимает с земли красно-желтый кленовый лист и, выставив его перед солнцем, смотрит на просвет, – у них совершенно нет фантазии».

Он медленно вращает лист, пока наконец не находит нужный угол.

Лист вспыхивает ярко-красным, словно кто-то включил в нем подсветку. Сквозь маленькие дырочки просачивается солнечный свет, расходится в стороны тонкими лучами.

Я перевожу взгляд с листка на лицо Нэда и понимаю: да, он говорит искренне. Он нашел утешение в фотонах. В примитивной игре света. Единственный выход для такого убожества, как он.

Мы взбираемся почти на вершину холма и наконец останавливаемся.

«Смотри. – Нэд указывает куда-то вперед, на одно из деревьев. – Знакомься, это Мушу. Дружелюбный дракон, хранитель семейства Фа».

Да, действительно, сходство с мультяшным драконом потрясающее. Ствол высохшей мертвой сосны изогнут таким образом, что даже напрочь лишенный фантазии человек разглядит в нем голову придурковатого дракона из вышедшего в том году мультфильма «Мулан». Почти у самого конца обломанного ствола торчат ветки. Две, что потолще, смотрят вверх и напоминают уши, а две других расходятся горизонтально с обеих сторон ствола и выглядят точь-в-точь как усы самого Мушу.

«Да, и в самом деле похож».

«Похож? Да один в один! – смеется Нэд. – Я нашел его на прошлой неделе, когда собирал листья для…» – Он затыкается на полуслове и краснеет.

«Для чего?» – спрашиваю.

«Ну… – Нэд мнется. – У меня есть хобби. Я это… собираю гербарии. Только не смейся надо мной, хорошо?»

Он издевается? Собирает гербарии? Но я не смеюсь. Не потому, что он меня попросил. Просто меня это совсем никак не веселит. Не удивляет. Не умиляет. Ни черта. Такие, как Нэд, вечно выдумывают себе самые нелепые хобби. Будто нарочно.

«С чего мне над тобой смеяться? – говорю я и понимающе улыбаюсь. – По-моему, это здорово. По крайней мере, лучше, чем собирать марки. Вот уж действительно глупое занятие».

Нэд оживляется.

«Спасибо».

Он будет всю жизнь извиняться и благодарить. Как мистер Уэбб, учитель истории в нашей школе. Он постоянно подменяет других учителей, берет дополнительные классы, никогда не наказывает учеников за плохое поведение или невыполненную домашнюю работу и все время извиняется и благодарит.

Нэд раскидывает носком ботинка упавшую листву, потом наклоняется и поднимает сосновую шишку. Пару секунд он разглядывает ее, а потом его что-то осеняет.

«Подожди меня тут, хорошо? Я мигом».

Не успеваю я и рта раскрыть, как он убегает вверх по холму, повторяя «Я мигом».

Джаспер собирается побежать следом, но Нэд останавливает его.

«Останься, дружок, я сейчас вернусь».

Собака поскуливает, но как только я начинаю чесать ее по загривку, тут же забывает о хозяине и начинает вертеться у меня под ногами.

Час назад Нэд расстроился, когда узнал про мой день рождения. А только что он поднял с земли старую шишку, что-то щелкнуло в его голове, какая-то мысль, и он побежал в сторону своего дома. Я никогда в жизни не назову себя гением, если сейчас ошибусь: он побежал за подарком. Какой-нибудь идиотской поделкой из шишек, одной из тех, что он мастерит, когда не занят собиранием гербариев.

Чтобы занять себя хоть чем-нибудь, я забираюсь на огромный валун. В парке таких немного, но рядом с Мушу один сохранился. Он стоит на краю пологого склона, и с его вершины открывается вид на всю парковую зону отдыха внизу, у дороги, где наши предки отмечают мой день рождения.

Я смотрю вниз.

И вдруг мне становится хорошо. Я чувствую волнение. Я радуюсь любому чувству, как нищий двадцатидолларовой купюре. Боже, как это приятно.

«Джаспер! Ко мне, мальчик».

Собака взбирается на валун, перепрыгивая зигзагами, словно горный козел с выступа на выступ.

Склон очень ровный, почти горизонтальный, но если прибавить к нему высоту камня, на котором я стою…

«Умница, хороший пес».

Джаспер, виляя хвостом, подходит ко мне, заглядывает за край валуна и отступает.

«Чего ты испугался, глупый?»

Я чешу его за ухом, сажусь на край камня и усаживаю Джаспера к себе на колени.

Глажу его по голове. Он тычется в меня мордой, норовит облизнуть лицо. Я позволяю ему это сделать.

И в следующую секунду сбрасываю его.

Внизу, чуть левее от того места, где я сижу, – рассохшийся пень не меньше трех футов в диаметре. Его обломки острыми пиками торчат во все стороны. Мне хватает сил добросить туда Джаспера.

Раздается треск, который почти не слышен из-за пронзительного скулежа.

Между мной и умирающей собакой около двадцати футов, и я отлично вижу расплывающуюся под Джаспером кровь. Ее немного.

И тут происходит что-то странное. Я не успеваю справиться с этим, настолько это неожиданно: я прыскаю смехом; коротким смешком, который непроизвольно вырывается у людей, когда они увидят или услышат что-то идиотски забавное.

Джаспер еще еле слышно поскуливает, а я уже несусь со всех ног в сторону, куда ушел Нэд. Я хочу увидеть его лицо, когда он узнает о случившемся. Я хочу, я жажду усилить то чувство, которое уже начинает угасать. Я бегу и предвкушаю тот момент, когда Нэд увидит мертвое тело своей собаки, исколотое обломками старого пня. И только от одной этой мысли я испытываю удовольствие.

Вовремя спохватившись, я стираю улыбку с лица и сосредотачиваюсь на своих глазах.

И вовремя.

Впереди я замечаю Нэда. Он идет мне навстречу, что-то сжимая в руке.

«Нэд! – кричу я во всю глотку. – Там… там… скорее! Джаспер! Он упал… Это моя вина!»

«Что случилось? – Он перепуган. – Что с Джаспером?»

Мы поравняемся. Задыхаясь и плача, я повторяю:

«Это моя вина. Мне хотелось посмотреть на долину с высоты, а Джаспер, он упал!»

Моя речь сумбурна. Слезы и страх мешают говорить внятно. На моем лице ужас. Подобное мне еще не доводилось разыгрывать, и я боюсь, что Нэд может увидеть фальшь. Но он ничего не видит. И не слышит. Он бежит к месту трагедии. Он падает, раздирает колени, встает и бежит дальше.

«Мамочка», – шепчет он.

Я слышу это, потому что бегу рядом. Правда, в отличие от него, я слежу за дорогой и удачно огибаю каждую рытвину. Падать и разбивать колени мне вовсе не хочется.

Мы пробегаем мимо деревянного Мушу, несемся к валуну.

Теперь главное – не упустить момент. Нужно внимательно смотреть на Нэда. На его лицо.

На глаза.

Не упустить ни единого мига его боли и отчаяния. Иначе все было впустую.

И Эдвард Спенсер, «Нэд – из дома обед» с вечно слезящимися глазами, не подводит меня.

«О боже, Джаспер, нет!»

Он падает на колени рядом с трупом собаки, не решаясь притронуться к нему. Я опускаюсь рядом, всхлипываю и растираю слезы по лицу. Я смотрю прямо перед собой, на Джаспера, но на самом деле я ни на секунду не выпускаю из поля зрения глаза Нэда. Я не помню, чтобы когда-то еще со мной было что-то подобное. В тот день я испытываю самые сильные эмоции за все двенадцать лет своей жизни.

Я не могу совладать с собой. Чувство счастья накрывает меня. Я не в силах сдержать улыбку. Из последних сил я искривляю рот в плаксивый зигзаг и медленно отхожу за спину Нэда.

Он рыдает в голос, нерешительно тянет руки к Джасперу, но в последний момент отдергивает их, как от раскаленной печи. И снова тянет.

Я в безопасности. Нэд не видит меня. В случае чего, если он решит вдруг резко обернуться, я прижму ладони к лицу и начну громко всхлипывать. Но пока он сидит ко мне спиной, ревет и все никак не решится дотронуться до Джаспера.

И я перестаю сдерживать себя.

Я начинаю беззвучно смеяться.

«Прости, прости, – причитает Нэд, – ты же хотел пойти со мной, зачем я тебя остановил, прости, дружок».

Извиняется и благодарит. Благодарит и извиняется. Ничтожество.

Той ночью, лежа в кровати, когда от дневных ощущений почти ничего уже не останется, лишь блеклая тень погасших эмоций, я найду для себя то, что в дальнейшем стану называть Источником Вечной Радости.

Предвкушение.

И еще кое-что я пойму и после этого не усну уже до самого утра:

Если так выглядели глаза мальчика, потерявшего любимую собаку, как же тогда могли бы выглядеть глаза мистера и миссис Спенсер?..

* * *

В Джексоне я потерял твой след, Эндрю.

Если бы ты проработал на той фабрике еще хотя бы пару недель. Но ты нигде не останавливался дольше чем на год. Ты бежал от самого себя. Ты добирался на чем придется до первого попавшегося города и устраивался на самую черную работу. Все, в чем ты нуждался, – это еда и укромный угол для ночлега. Твои потребности свелись к минимуму. Чем дольше я искал тебя, тем сильнее чувствовал твое отчаяние.

Двадцать лет, Эндрю. Кто-то за это время успевает родиться на свет, закончить школу, завести детей…

А я искал тебя. И ничего больше мне не было нужно в этой жизни.

Тогда, в самом начале, пока ты еще оставался в городе, пока я не знал, что это сделал ты, у меня была жена. Была работа.

Каждый день я приходил к тому ангару и сидел там до глубокой ночи. Я не виню полицейских. Я даже благодарен им за то, что они так и не сумели выйти на твой след. Нигде не нашлось твоих отпечатков. Ты не оставил следов. Почти не оставил.

Щебень, застывшие капли сварки, кирпичная крошка, болты и гайки. Горы мусора валялись под ногами криминалистов. Это не улики. Это всего лишь мусор. Банки из-под газировки; пивные банки; сгнившие от дождя картонные коробки китайской лапши. Это мусор. Не улики. На экспертизу забрали сигаретные бычки. Забрали срезы земли с рисунком протектора ботинок. Они забрали чертов блок цилиндров с кровью моей девочки. Но мелкие камушки, кому они нужны, Эндрю? Кирпичные крошки, гравий, разве это улики? Вся территория вокруг ангара была завалена этим добром.

Через семь месяцев, когда тебя давно и след простыл, когда ушла жена, когда я уже лишился работы и сна, я нашел его. В прошлогодней пыли и сухой траве, среди щебня и шестеренок, среди засохшего собачьего дерьма и проржавевших автомобильных свечей. Крохотный морской камень размером с фисташку. Отполированный водой и твоей ладонью. Серого цвета, ты помнишь? Обычный камушек. Вокруг валялись сотни подобных камней. Это мусор. Не улики. Серый с темно-синими прожилками. Если поднести его близко к глазам, можно разглядеть, как синие прожилки пересекают несколько красных. Совершенно обычный камень. Невзрачный. Но я уже видел его раньше. Ты мне его показывал, Эндрю. Иногда мы пропускали вместе по бокальчику пива, и каждый раз ты показывал этот чертов камень, рассказывая о том, как однажды, отдыхая на море, твоя мама нашла его в прибрежной гальке и подарила любимому сыночку. Если честно, я слушал тебя вполуха, мне были до лампочки истории из твоего прошлого. Но камушек я запомнил, о да, запомнил. Эти проклятые сине-красные прожилки.

Ты был там.

Семь месяцев я приходил к ангару и до заката бродил кругами, бессмысленно вглядываясь во все, что попадалось под ноги. Меня жалели. Называли свихнувшимся. И я готов был с ними со всеми согласиться. Но потом заметил камень. Боже, какой же он крохотный и неприглядный. Но я нашел. И для этого мне понадобилось двести четыре дня. Скажу тебе честно, Эндрю, я уже почти сдался. А может, я сейчас так думаю. Сложно сказать, ведь прошло больше двадцати лет. Но вот что я помню совершенно точно: тогда, сжимая в руке твой камень, я знал, что где бы ты ни был, сколько бы это ни заняло сил и времени, я найду тебя, и ты дашь мне ответ.

Тогда, через семь месяцев после смерти моей девочки, когда в доме меня уже никто не ждал, когда я нашел серый морской камень, отполированный до идеальной гладкости, я смог наконец выспаться, и меня не мучили кошмары. Потому что я снова обрел смысл жизни. И он сводился лишь к одному. Я жаждал убить тебя.

На следующее утро я отправился на твои поиски.

Глава 2

Появляется картинка.

Интерьер: Квартира Гудмана. Вечер.

Общий план: Гостиная. Звучит саундтрек. Мирей Матье. «О чем ты думаешь, скажи». За столом, спиной к зрителю, сидит Гудман. Камера огибает его слева. Теперь нам видно, чем он занят: он что-то печатает на компьютере.

Крупный план: Экран монитора. Мы видим текст:

«Сценарий.

Экстерьер: Автозаправка. День. Лето.

В кадре мужчина лет тридцати, заправляющий минивэн.

Это Главный Герой – Ральф Даллас…»

Средний план: Комната Гудмана.

Камера вращается вокруг героя, пишущего сценарий. Затем отдаляется, вылетает из окна, переходит на общий план. Мы видим дом Гудмана и крошечную фигуру самого Гудмана, сидящую за столом перед печатной машинкой. Затем сверхобщий план: Панорама города. (ПРИМ.: Желательно – Нью-Йорк, но не настаиваю, главное, чтобы действия происходили в мегаполисе.)

Экран темнеет.

* * *

Доктор Альберт Шарп сидел в черном кожаном кресле за массивным столом из красного дерева. За его спиной в огромном панорамном стекле виднелась Мэдисон-авеню, и я поклялся себе, что это мой последний визит к нему, что бы там Бак и Эйлин ни говорили. Двести пятьдесят долларов за прием из карманов друзей – нет уж, это слишком. Пускай Чемберсы хоть ногами меня бьют, они не миллионеры, в конце концов.

Да и толку-то от этих посещений.

– Значит, снова тот же сон? – Шарп чиркнул что-то в блокноте и отложил его в сторону. – Что ж, я считаю, это очень хорошо. Возможно, в этот раз мы сможем извлечь из этого больше информации, чем прежде.

– Больше, чем ничего? – Мне он не нравился, если честно. Идеальной формы белоснежные зубы слепили, когда он улыбался; подогнанная по фигуре кремовая рубашка облегала бицепсы и грудь. Волосы уложены безупречно. Его день расписан по минутам. Очередь из таких же, как я, нуждающихся в помощи. Трудно представить, когда он находил время, чтобы углубиться в проблему каждого своего клиента. В перерывах между солярием и тренажерным залом?

Первое время я посещал штатного больничного психолога. Страховки у меня нет (как нет вообще никаких документов), так что ходил я к нему на платной основе. Правда, двадцать долларов за сеанс – это не двести пятьдесят. Но друзья решили, что толку будет гораздо больше, если я начну ходить к высококвалифицированному специалисту, коим, судя по оплате, являлся доктор Шарп.

Альберт понимающе улыбнулся.

– Вы ошибаетесь на мой счет. И то, что я только что сказал, является тому прямым доказательством.

– Не уверен, что понял вас.

– Вам кажется, что я плохой специалист, хоть офис мой и находится в центре города. Я вижу это по тому, что и, главное, как вы отвечаете на вопросы. Моя внешность не отвечает вашим представлениям о том, как должен выглядеть толковый психолог. Ошибка стереотипов. Серьезный математик должен походить на бездомного, монашка не пользуется косметикой, геймер – подросток с проблемной кожей и так далее. Я же скорее самовлюбленный нарцисс, думающий только о том, не сбилась ли прическа. Это мешает нашему общению, верно? Не отвечайте. Я сказал это лишь для того, чтобы показать вам – дело свое я знаю. И могу позволить этот кабинет вовсе не из-за красивых глаз. Ну как, Питер, – доктор Шарп мягко улыбнулся, – попробуем поработать?

«Туше, красавчик. Но черта с два я скажу тебе об этом. Может, и правда стоит он своих денег. А может, он так часто видел подобную реакцию в лицах своих клиентов, что весь его психоанализ, который он только что продемонстрировал, сводится к обычному предположению, основанному на статистике. В любом случае это неважно. Сегодняшний прием – последний. Хватит мне обчищать карманы Бака».

– А теперь расскажите мне еще раз о ваших снах. Постарайтесь не упускать детали.

Еще недавно я с готовностью рассказывал ему все, о чем он спрашивал. Раньше я искал помощи. Я искал ее и теперь. Только в этот раз мне было страшно. Смутная тревога не давала покоя, и я боялся поделиться ее природой с доктором. Боялся, что он подтвердит мои опасения.

«Скажите, у вас бывают приступы агрессии?»

Впрочем, ничего нового рассказать я не мог. Все это доктор Шарп слышал уже не один раз. И его вопросы теперь, спустя время, виделись мне в истинном их смысле. Я начал понимать, к чему он клонил.

Какое-то время я молчал, задумчиво теребя гелевую ручку здоровой рукой, затем положил ее на стол и рассказал все, что мог вспомнить из того кошмарного сна.

Шарп слушал, как мне казалось, не совсем внимательно, правда, кое-какие пометки все же заносил в блокнот.

– Сны, – сказал он, когда я закончил, – это ключ к нашему бессознательному. Как правило, их не стоит трактовать буквально. Легче всего анализировать так называемые осознанные сны. В них отчетливо прослеживаются воспоминания минувших событий, скажем, за прошедший день. Отсутствует кодировка информации. Такие сны чаще всего снятся детям, происходит исполнение неудовлетворенных желаний. Засыпая, они продолжают прогулку по Диснейленду, плавание в бассейне или игру в баскетбол с друзьями.

– Малыш, – ухмыльнувшись, сказал я под нос.

– Что?

– Ничего. Продолжайте.

– Психолог Карл Юнг уделял большое внимание повторяющимся сновидениям, полагая их знаковыми.

Доктор Шарп внимательно посмотрел на меня.

– Повторяющийся сон зачастую является оттиском значимых событий в жизни человека. Это первое, что мы должны учитывать.

До конца сеанса оставалось чуть больше пятнадцати минут, и двести пятьдесят баксов переместятся в его карман. Определенно, в прошлой жизни я не был богатеем, иначе относился бы к нему с меньшей ненавистью, чем сейчас. Какая-нибудь подсознательная солидарность к представителю моего сословия смягчала бы раздражение.

«Короче, доктор, что все это значит? И постарайтесь уложиться в пятнадцать минут».

– Сны – это хранилище наших воспоминаний; тех, которые, как нам кажется, давно позабыты. И если бы не амнезия, мы с вами смогли бы с большой долей вероятности трактовать ваш сон… э-м-м… правильно.

– Однако не можем, верно?

Шарп улыбнулся, будто сейчас решит все мои проблемы. Будто он и правда не зря брал такие деньги за час.

– Ну почему же. В определенной степени можем. Дело в том, что сама по себе функция сна в контексте только что мной сказанного не меняется. Это по-прежнему хранилище воспоминаний о давно минувших событиях. Ключ к архивам. Разница в том, что в вашем случае мы, открыв архив, не знаем, к чему относятся хранящиеся в нем фрагменты. Не понимаем, с какой стороны к ним подступиться. К примеру, прошлой ночью мне снилась прогулка на гондоле. Был пасмурный день. Каналы Венеции были намного шире, чем они есть на самом деле, у моей жены изменилась прическа, а вместо гондольера стоял мой старинный приятель по колледжу. Но это все же была Венеция и моя жена. Два года назад мы действительно там отдыхали. И катались на гондоле. Правда, погода стояла солнечная, но это детали. Не вдаваясь в метафоричность и не углубляясь в анализ, я могу сказать, что сегодня ночью мне снился наш совместный с женой отдых в Италии. Я прекрасно узнаю людей, которых видел во сне, узнаю жену, старого приятеля. Но вы, приснись вам нечто подобное, не сможете рассказать ничего о людях, которые сидели с вами в лодке. Для вас это незнакомцы. Незнакомцы, потому что вы не помните их. Но это вовсе не означает, что они плод вашего воображения. Опять же, частое повторение одних и тех же событий в ваших снах дает основания к буквальной их интерпретации, с определенной долей уверенности отклоняя трактовку фигуральную, что скорее подходит для анализа сновидений людей, не страдающих амнезией.

Холод пробежал вдоль позвоночника. Шарп сказал то, чего я боялся.

– Хотите сказать, что я знал этого ребенка? Я видел его… смерть?

– Простите, это я ввел вас в заблуждение. Я сказал «буквально», но это не совсем верное слово. Правильней было сказать, что ваши сны стоит трактовать более буквально, чем сны прочих людей.

«Прочих людей» вместо того, чтобы сказать «здоровых». Как же ловко он избегал называть меня больным. Судебные тяжбы не входили в круг его интересов. Частенько американская мечта одного осуществляется за счет неверно подобранного слова другого.

– По Юнгу, сон – это процесс на бессознательном уровне. Любое событие в жизни каждого из нас имеет смысл вторичного порядка, как правило, не осознаваемый нами. Именно поэтому, проснувшись, мы не всегда можем понять, что же это за ерунда нам приснилась. Анализируя свой сон, мы используем понятное нам мерило: прямолинейную логику. И не получаем ответа. Простой пример. Нам снится огромный паук, в паутину которого мы угодили и не можем выбраться. Мы не страдаем арахнофобией и, разумеется, никогда не попадали в лапы огромного паука размером с пикап. Тогда при чем тут паук? А он, собственно, и ни при чем, и, возможно, стоит искать ответ в паутине, в которую мы угодили. Это могут быть банковские счета, инвалидное кресло, приковавшее нас после аварии, или что-то еще. Тогда паук – это назойливые представители банка, звонящие нам по сто раз на дню, или наше кресло-каталка. Вы понимаете – это весьма упрощенный пример, разобраться в котором может любой, не прибегая к помощи психолога. Но он передает суть того, о чем я говорю: за редким исключением сон – это метафора.

Нужно отдать ему должное: мое время вышло уже пять минут назад, но Шарп даже и не взглянул на часы. Он продолжал.

– За редким исключением, каким вы, возможно, и являетесь. Для того чтобы мозг мог генерировать сложные метафоры, ему необходимо иметь ряд исходных данных, таких как воспоминания, тревоги, счастливые и памятные моменты жизни, бытовые беспокойства и хлопоты, старые обиды, нереализованные мечты и еще тысячи важных и менее важных вещей, составляющих, по сути, нашу жизнь. Но в вашем случае в распоряжении мозга ничего этого нет. Ему не из чего формировать понятный для вас символизм сновидений. То есть, разумеется, все это по-прежнему хранится где-то глубоко в недрах вашего сознания, но, скажем так, потеряв инструкцию по эксплуатации этих исходных данных, вы не в состоянии понять метафоричное сновидение, срежиссированное подсознанием. Сторонники Фрейда полагают, что за символикой сна стоит попытка провести латентные мысли через своеобразную цензуру сознания. Это не совсем так. Вернее будет сказать, что любая символика в наших сновидениях – это своего рода стенограмма в визуальных образах, с помощью которой наша психика оценивает то или иное событие, случившееся когда-либо. Вам снится девочка, с которой случилось что-то ужасное. И не будь у вас амнезии, образ девочки можно было бы рассматривать сколь угодно с разных сторон. Например, это могли быть вы сами, потому что в прошлом вам пришлось пережить нечто такое, что нанесло урон вашей психике, какая-то детская травма. Метафора могла бы быть и гораздо тоньше, но повторюсь: для этого необходимо иметь на поверхности памяти хотя бы основные воспоминания о вашей прошлой жизни.

Доктор Шарп откинулся в кресле и наконец посмотрел на часы.

– Я говорю «ваш мозг», будто это нечто отдельное от вас, – сказал он, собирая ручки со стола и убирая их в настольный органайзер, – но ваш мозг – это и есть вы. И вы не можете режиссировать сны, перегружая их символикой и кодируя образы сложными метафорами. По причине того, что вам их в вашем состоянии невозможно хоть как-то интерпретировать. Детям показывают мультфильмы с прямым, понятным им смыслом. Вы хотите вспомнить. Вы хотите этого даже во сне. И ваше сознание делает все возможное. Я полагаю, ваши сны – это своего рода реминисценция: частичное воспоминание, его отголосок.

Мы встали из-за стола, доктор Шарп учтиво открыл входную дверь кабинета.

– Спасибо, – сказал я, выходя в коридор.

Я чувствовал себя паршиво. Если все, что говорил Шарп, в действительности было так, значит, девочка из моего сна реальна. В лучшем случае она всего лишь аллюзия на какие-то события моего прошлого, но так или иначе она его часть.

Перед тем как закрыть дверь кабинета, доктор Шарп сказал:

– Отдельные фрагменты сна могут являть собой отражение какой-то отвергаемой нами части нашей личности. Когда вам вновь приснится этот сон – а он вам приснится, – постарайтесь взглянуть на него под иным углом. Примерьте на себя роль каждого персонажа. До свидания.

Я кивнул и зашагал по коридору в сторону лифта. Ступени – мои враги.

* * *

Почти все мои сбережения ушли на оплату частных детективов. Мне пришлось нанять их целую армию, Эндрю, потому что ты переезжал из штата в штат. На границах компетенция одних заканчивалась и вступала в силу компетенция других. Они передавали накопленную информацию друг другу, забирали гонорар и умывали руки. А ты все никак не мог нигде остановиться надолго. Могу сказать тебе по своему опыту: в Лос-Анджелесе никудышные детективы. Даже те из них, кто умудрился получить лицензию класса С, – полные кретины. Они не способны найти даже Эйфелеву башню, отправь их в Париж. Могу назвать и лучших. Освин Перри и Брайан Карс из денверского филиала «Ищейки». Именно эти двое сумели выйти на тебя в две тысячи четвертом. К тому времени я стал в узком мире частного сыска своего рода легендой. В каждом задрипанном городишке обо мне слышал даже самый никчемный детектив, кое-как получивший лицензию и кормящийся за счет того, что следил за неверными женами и мужьями.

А я продолжал платить им. Всем. Любому.

В конечном итоге я продал дом и выставил за твою поимку награду. Наверно, самую крупную за всю историю частного сыска. Настоящий Дикий Запад.

Спустя десять лет я знал, что ты отрастил бороду, работал в Питтсбурге мойщиком посуды в кафе «Аполло», разносчиком газет в Вашингтоне, охранником на парковке в районе Вест-Конвей в Балтиморе. Но все это я узнавал постфактум. Даже нельзя сказать, что я шел по пятам. Я отставал от тебя на несколько лет. Твои переезды были хаотичны, в них отсутствовала закономерность. Но я не жалел ни сбережений, ни времени. Постепенно разрыв сокращался…

Ты знаешь, кое-кто из детективов даже отказывался брать с меня деньги, хе-хе. Из жалости. Они видели во мне безумца, второе десятилетие разыскивающего призрака. Но самое забавное в том, что ты не Джеймс Бонд. Ты не прятался от нас, не заметал следы, ничего. Ты даже не знал, что тебя разыскивает добрая половина всех детективных агентств Америки. Ты просто бежал вперед, прочь от своего прошлого, от воспоминаний. И ведь тебе удалось, сукин ты сын, с моей помощью тебе удалось это! Но нет! Ты приперся сюда, чтобы обрести их вновь, несчастный идиот.

Тебя гнала вперед боль. Ты не оставлял никаких зацепок, потому что был никем. Без друзей. Без любовниц. Без банковских счетов; кредитов; недвижимости; без увлечений, привязанностей, страстей.

Я искал бродягу в многомиллионной стране. Иголку в стоге сена. Тень в темной комнате.

Круг сузился до крупных городов, черной работы и дешевых ночлежек. Вот где мы искали в первую очередь, как только удавалось ухватить нить.

Незаметно и безболезненно наступила эра смартфонов. В наших руках появились новые возможности. Любой подросток в большей части стран мог справиться с работой копа. Люди перекочевали в виртуальное пространство. Поиск человека – вопрос десяти минут перед экраном карманной вселенной. Но ты, Эндрю, не думаю, что у тебя имелся даже самый обыкновенный мобильник. Ты не существовал. Впрочем, как и я. Мы оба были тенями. Мы ими и остались. Жрущая и срущая оболочка в поиске другой такой же выгоревшей оболочки, вот кто мы есть.

Ты все время ускользал от меня. И летом две тысячи четырнадцатого, спустя пятнадцать лет после убийства моей дочери, ты исчез окончательно.

* * *

«Это плохо закончится. Не может закончиться иначе. Когда пистолет находится у такого неуравновешенного психа, это не обернется счастливым концом».

Я посмотрел на Бака и понял, что он думает точно так же.

– Послушай, приятель, – Бак примирительно выставил ладони вперед, будто хотел дать ему двойное «пять», – опусти ствол, и мы спокойно обо всем поговорим.

– Заткнись. – Стэнли нервно облизнул губы и быстрым движением стер пот со лба. – Конечно, мы поговорим. Но сначала заткнись, понял? Мне нужно подумать. Блин, дерьмо! – Он запустил пятерню в кудри на голове. – Дерьмо. Полблока «Пэлл Мэлла» и две упаковки пива… Полблока…

Он привез нас в какую-то квартиру с одной комнатой, посреди которой валялся рваный посеревший от грязи матрас вместо кровати. Усадил на него. А сам уже минут десять ходил от стены до стены, спотыкаясь о мусор на полу: повсюду валялись пустые банки газировки и использованные шприцы. Воздух отдавал кислятиной насмерть прокуренного помещения.

– Ты не хочешь никого убивать, – увещевал Бак.

Стэнли чуть не взвыл.

– Да заткнись ты, бога ради, заткнись! Просто сидите молча, неужели это так сложно, вашу мать?

Весь ужас в том, что как раз это он и собирался сделать. Убить. По всему выходило, что эта конура – его дом. Я сомневался, что у такого типа есть специальное место для подобных случаев. Он привез нас в свой дом, а это говорит только об одном: черта с два он нас отпустит живыми.

Даже не это.

Он собирался закончить то, что не смог сделать шесть с половиной месяцев назад.

– Пять пачек «Пэлл Мэлла» и две упаковки пива, и такое дерьмо! – Стэнли направил на меня пистолет и плаксиво прошипел: – Ну какого черта ты не сдох?!

Потом он глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

– Ладно. Значит, так. Сидите молча. Ничего не говорите. Не спрашивайте. Просто. Сидите. Молча. Ясно?

Мы кивнули.

– Мне нужно собраться с мыслями. Нужно подумать.

Стэнли опустился на стул, закрыв собой выход из комнаты, и стал неразборчиво что-то бормотать. Глаза его лихорадочно бегали по сторонам. Он что-то обдумывал.

Я узнал его сразу, как только увидел. Он стоял на углу Миддаг и Генри, покупал хот-дог у уличного торговца. Мы же закончили с небольшим заказом на Риверсайд, и Бак, как обычно, подвозил меня домой.

Наш пикап остановился на перекрестке, и тут я увидел его.

– Это он, – прошептал я, борясь с головокружением.

Те же волосы. Тот же нос. Губы. Ошибки быть не могло. Правда, он отрастил усы и коротко подстригся, но я все равно узнал его. Мне даже почудился запах чеснока и пивного перегара из его рта. В глубине души я не переставал верить, что рано или поздно встречу этого сукина сына: такие, как он, частенько проворачивают свои делишки в тех же районах, в каких живут. По большей части все дело в спонтанности их ограблений и отсутствии хоть какого-то плана. Впрочем, что я знал о нем? В общем, как бы там ни было, по каким бы причинам он снова ни приперся в эти окрестности, это несомненно был он.

– Что? Ты о чем?

– Это он, Бак, ублюдок, пытавшийся меня убить! – Не уверен, что голос мой не дрожал.

– Где?! – Бак живо свернул на парковку еще до того, как сообразил, в какую сторону нужно смотреть. – Тебе не показалось?

Я медленно помотал головой, не сводя глаз с черноволосого кудрявого мужчины, жующего хот-дог на ходу.

– Который? – Глаза Бака перебегали с одного лица прохожего на другое.

Но я не ответил. Я впал в ступор. Мне сделалось трудно дышать. В глазах потемнело. Переборов себя, я ткнул пальцем в человека с хот-догом. И вовремя. Он уже скрывался за поворотом на Миддаг-стрит.

– Там одностороннее. Упустим, – пробормотал Бак и, заглушив мотор, выскочил из машины. – Сиди тут, – бросил он на ходу, увидев, как я засобирался следом.

Возразить я не успел. Как и не успел вылезти из машины: Бак скрылся за поворотом раньше, чем я перетащил на тротуар свою одеревеневшую ногу.

Больная нога затекла, и я болезненно заерзал на вонючем матрасе. Это вернуло Стэнли в реальность. Он встал со стула, закурил и сказал:

– В общем, так. – Он навел на меня дуло пистолета, и я рефлекторно отстранился назад, к стене. – Из-за того, что ты ни хера не помнишь, из-за каши в твоей башке я в тюрягу не собираюсь.

– Послушай. – снова попытался наладить контакт Бак.

– Умолкни. Ты че, самый тупой человек на планете? – Стэнли перевел руку с пистолетом на Бака. – Ты дашь мне закончить или нет?

Бак сидел тихо, и Стэнли продолжил:

– Я понял, что мне крышка, когда увидел о тебе новость в интернете. Там говорилось, типа ты потерял память после нападения неизвестного. А следом и фоторобот этого самого неизвестного. Мой фоторобот! Только вот ошибся ты, чертов придурок!

От его наглой, трусливой лжи во мне вспыхнула ярость, на мгновение затмив собой страх. И я выпалил:

– Я не ошибся. Твоя рожа – единственное, что я отчетливо помню из своей прошлой жизни.

Бак пихнул меня локтем.

– Может, мы и ошиблись, – сказал он примирительно, – ты прав, такое возможно. Ну вот и давай во всем спокойно разберемся.

Вопреки нашим ожиданиям, в этот раз Стэнли не стал орать и приказывать заткнуться. Вместо этого он плаксиво поморщился и сказал:

– Да уж, как же, Мистер Дырявая Башка, помнит он. Ты не можешь помнить, как я стрелял в тебя. Если ты и впрямь хоть что-то помнишь, так это то, как я обшаривал твои карманы, вот и все. Потому что это все, что я с тобой сделал, идиот.

Я не верил ни одному слову этого законченного наркомана. И, вероятно, это отражалось на моем лице. Потому что Стэнли сказал:

– Ты мне не веришь. Конечно. Ну ничего, времени у нас сколько угодно. Будем сидеть тут, пока до твоих куриных мозгов не дойдет, что это сделал не я.

– Мы не сказали, что не верим тебе. – Бак говорил тихо, чтобы не злить психа с пистолетом. – Расскажи, как все произошло на самом деле.

Стэнли перевел дыхание, двумя глубокими затяжками докурил сигарету и, бросив ее в раковину, уселся на стул в проходе комнаты. Крупные капли пота застилали ему глаза. Он поминутно вытирал их рукавом джинсовой куртки.

– В первую очередь до вас, кретинов, должно дойти: я наркоман. Иногда могу съездить по зубам ублюдку в баре и забрать его кошелек. Могу угнать тачку, если на дозу не хватает. Но я не убийца. И вовсе не потому, что твоя вонючая жизнь кажется мне бесценной, мне плевать на тебя. И на всех остальных. Если правительство США разрешит отстреливать людей, я первый перестреляю половину своего района. Моя жизнь резко улучшится, если я смогу так легко добывать на дозу. Но пока этого не произошло. Так что уясните себе: Я. Не. Убийца.

Видимо, вот что он бубнил себе под нос после того, как сказал, что ему нужно подумать. Он репетировал эту странную речь. И надо сказать, она производила впечатление. Хотя бы потому, что он вообще начал этот разговор. То есть он действительно не хотел нас убивать. Цель его – убедить нас в своей непричастности к нападению на меня. По крайней мере, мне хотелось в это верить. В противном случае нам с Баком конец…

…Я курил сигарету за сигаретой и понятия не имел, что делать. Звонить в полицию? Попытаться догнать Бака? А если он вооружен? От одной мысли о том, что этот ублюдок может навредить Баку, мне сделалось дурно. И я решил звонить в полицию, кроя себя последними словами за то, что не стал делать этого раньше. Я набрал девять-один-один и тут же сбросил: из-за угла показался запыхавшийся Бак. В руке он сжимал куртку того типа.

– Сволочь, – сказал он, сплюнув вязкую слюну на тротуар, – удрал. А я тоже хорош, увалень. Фу-у-уф-ф. Нужно было что-то придумать. Спросить время там или сигаретку стрельнуть. Отвлечь как-то. Но я только и думал, как бы скрутить ему яйца и выбить из него всю дурь.

Мы сели в машину. Я снова набрал трехзначный номер. И пока шли гудки, Бак извлек из кармана куртки преступника какой-то предмет, плотоядно улыбнулся и протянул его мне. Это оказалось водительское удостоверение.

– Стэнли Деррик, – проговорил я вслух, разглядывая угрюмую физиономию человека из моего кошмара…

…Стэнли снова вскочил со стула и, не сводя с нас глаз, быстро ополоснул лицо холодной водой из-под крана.

– Полблока сигарет и сраное пиво. А взамен – моя нарисованная рожа на экранах телевизора. Говнюк долбаный. – Он метнул на меня гневный взгляд. – Из-за твоих «вос-по-ми-на-ний» я могу угреться в тюрягу до конца жизни! У меня два срока за спиной. И, слава богу, оба не в вашей гребаной стране. Только поэтому тупорылые копы не сличили автопортрет с фотографией из чертовой базы. А то уже давно перебирал бы грязное белье в тюремной прачечной только потому, что какой-то полудурок не смог тебя прикончить.

Он наконец перестал тыкать в нас пистолетом, опустил руку на колени и откинулся на спинку стула.

– Я не стрелял в тебя, вот что я пытаюсь донести до вас обоих. И никто не покинет этой квартиры до тех пор, пока вы мне не поверите.

– А с чего нам тебе верить? – спросил Бак холодно. Я не переставал ему удивляться, нервы у моего друга были стальными. Впрочем, и я немного успокоился: Стэнли, конечно, конченый псих, но, похоже, убийство действительно не входило в его планы.

– Потому что это правда, черт возьми, – ответил Стэнли, устало растирая пальцами переносицу. А потом посмотрел на меня.

– Что именно ты помнишь?

Мой ответ ему не понравится, в этом я не сомневался.

– Я ничего не помню. Но вижу сны…

– Сны?! – Стэнли подскочил со стула.

Бак напрягся и подался корпусом вперед. Мне с ужасом подумалось, что он собирается броситься на наркомана с пистолетом. Но Стэнли тут же снова опустился на стул и, прикрыв ладонью лицо, истерично расхохотался.

– Сны, ха-ха-ха! Сны, твою мать. Ты ни хрена не помнишь и называешь меня преступником, потому что я тебе приснился. – Затем он успокоился и сказал: – Ну хорошо, пускай будет сон. А теперь скажи, что именно тебе снится? Это важно. Потому что я готов прямо сейчас взвести курок и вышибить себе мозги, если в этих самых снах я делал что-то еще, кроме того, что рылся по карманам в поисках налички.

Его предложение с вышибанием собственных мозгов показалось настолько соблазнительным, что в голове мелькнула мысль обмануть его, сказав, будто я и вправду видел нечто большее, чем то, как он, склонившись, шарил по карманам моей куртки. Но, разумеется, он этого не сделает, это всего лишь ничего не значащий оборот речи. И потом, я разыскивал этого торчка не для того, чтобы он так быстро отправился на тот свет. Мне нужны ответы.

– Ты прав, – сказал я, – во сне ты действительно просто грабишь меня, вместо того чтобы вызвать скорую.

– Я думал, ты сдох. Говнюк выстрелил тебе в рожу. Прямо в глаз! Зачем трупу наличка? Да, я не самый лучший парень на планете, но это еще не делает меня убийцей. Можешь меня презирать или обвинить в воровстве, мне по хрен, но…

Его слова тонули в шуме в моей голове. Я не слышал его. Лишь видел, как его губы медленно, будто в замедленной съемке, открывались и закрывались вновь.

Говнюк выстрелил тебе в рожу.

– Подожди. – Я хотел, чтобы он остановил свое нескончаемое нытье. – Подожди, ты сказал…

– …Но не нужно приписывать мне то, чего я не делал…

– Да заткнись ты! – заорал я так громко, что Бак и Стэнли вздрогнули.

Осекшись на полуслове, Стэнли удивленно и испуганно уставился на меня.

– Ты сказал: «говнюк выстрелил тебе в рожу». Ты видел нападавшего?

Несколько секунд Стэнли молча смотрел на меня, а потом на его сером лице появилась легкая улыбка облегчения…

…Пришлось ждать не меньше пяти гудков, прежде чем на том конце провода ответили. В это время Бак сумбурно поведал, что случилось.

– Я схватил его за плечо, хотел заломить руку, но он вертлявый оказался, гаденыш. Выпрыгнул из куртки как пробка и дал деру. Куда мне за ним.

– Вы позвонили в девять-один-один, что у вас случилось?

Задняя дверца пикапа резко открылась, и кто-то юркнул в салон.

– Говорите, я вас слушаю.

Холодный металл уперся мне в затылок.

– Быстро повесь трубку.

Я повиновался и посмотрел в зеркало заднего вида. В отражении увидел перепуганную физиономию с лихорадочным блеском в глазах. Этот же человек был на фотографии водительского удостоверения. Этот же человек снился мне по ночам. Это был Стэнли…

– …Это был не я, наконец-то до вас начало доходить. Да, я видел того, кто в тебя стрелял.

– Рассказывай все, что помнишь, – сказал я таким тоном, будто пистолет находился не в руках Стэнли, а в моих.

Я ему верил. Вернее, я убедил себя, что он говорил правду. И хотелось мне этого не только потому, что подобный вариант означал спасение наших с Баком жизней, нет. Мне хотелось верить, потому что в противном случае я зайду в тупик. Наркоман напал на первого попавшегося человека с целью разжиться на шприц героина. От его поимки я не получу ничего, кроме возмездия. Стэнли не знает обо мне ровным счетом ни черта. Тогда как если слова его окажутся правдой, у меня появится новая, пускай и призрачная, но все же надежда найти ответы. Тот, кто стрелял в меня, мог знать меня в прошлом.

И я вцепился в эту надежду изо всех сил.

– Рассказывай. Все. По порядку.

– Ну я и говорю. В тот вечер я возвращался домой от своего кореша, он живет на Кранбери-стрит, парой домов выше от того места, где вся эта херня с тобой приключилась. Снимает халупу у безногого ветерана Вьетнама. Я был сильно под кайфом, потому что Джерри, ну дружбан мой, он умеет отличить говно от хорошего порошка. Так вот. Мне захотелось отлить. Там закуток есть между шестьдесят девятым и семьдесят первым домом, рядом с деревом. Ну я расстегнул ширинку, достал друга…

– Стэнли! – Я не выдержал.

– Да не мешай, твою мать! Я же пытаюсь все припомнить.

– Припомнить, как мочился?

Стэнли чуть не завизжал.

– Да че тебе надо?! Блин, я тебе не какой-то там гребаный супермегаученый, у меня не фатальная память.

– Феноменальная, идиот. – Я не мог заставить себя заткнуться. Долгие месяцы этот торчок изводил меня по ночам; сегодня он нас похитил; пару минут назад то немногое, что я знал о проклятом вечере, когда чуть не погиб, оказалось не совсем правдой, а теперь он томил меня кретинскими подробностями, вместо того чтобы сразу перейти к делу. Я уже не сомневался, что напавшим на меня человеком был не этот опустившийся тип, и уж точно стрелять он ни за что не будет.

– Ты… я… – Стэнли побагровел. – Я тебе сейчас в морду выстрелю, урод!

– Отличная идея, гений.

Мы оба умолкли, когда Бак поднялся на ноги и, размяв шею, вставил в рот обрубок сигары.

– Ну-ка сядь, быстро. – Стэнли угрожающе направил пистолет на Бака, но тот лишь ухмыльнулся. Признаться, в ту секунду мне показалось, что такая выходка может спровоцировать трусливого Стэнли наделать глупостей.

– Бак, – сказал я, – опусти свой зад, очень тебя прошу.

Проигнорировав меня, он обратился к Стэнли:

– У меня для тебя две новости. – Сигарный обрубок торчал из его рта, как всегда, не прикуренный. – И обе плохие. Ну, – он губами переместил сигару во рту слева направо и глубоко втянул воздух, имитируя затяжку, – я бы не сказал, что прям обе плохие, скорее только одна… С какой начать?

Мы со Стэнли удивленно таращились на него.

– Я сказал, сядь, – неуверенно повторил Стэнли.

Бак дернул плечом.

– Первая новость: у меня проблемы со зрением. Борис не даст соврать, все время приходится слушать его нытье, чтобы я купил наконец очки и все такое.

– Какой еще Борис? – непонимающе спросил Стэнли и выглядел при этом так, что развеялись последние сомнения: он ни за что не спустит курок.

– Да вот же он, перед тобой, – весело сказал Бак, кивнув на меня.

– Kupim novi televizor, – сказал я и тоже поднялся на ноги, хотя и не понимал, что задумал мой друг.

– А? – Стэнли попятился назад. – Не подходите, последний раз предупреждаю.

Он размахивал пистолетом, наводя его то на меня, то Бака. Рот его исказился в плаксивой гримасе, а в глазах ясно читалось: «Что за херь тут творится? Я схожу с ума».

Я еще раз взглянул на друга и окончательно успокоился. Даже несмотря на тот факт, что все еще не имел ни малейшего представления, чего он удумал. Потому что я знал и другие факты.

– Так вот, Стэнли, – продолжал Бак, – это была первая новость. У меня плохое зрение. Тебе до лампочки, само собой.

Просто эта новость напрямую связана с тем, почему новость номер два так долго до меня доходила.

Были и другие факты.

Бак огромный детина, это факт. Факт и то, что он с трудом окончил старшую школу. Факт – он способен на разного рода необдуманные поступки, например, отказаться от хорошего заказа лишь потому, что заказчик – сторонник консерваторов.

Но еще факт – Бак Чемберс из Майлсбурга, штат Пенсильвания, не был дураком и самоуверенным пижоном. В этом я не раз убедился за то время, сколько его знаю. Сколько его помню.

– Я последний раз предупреждаю, – чуть ли не плача сказал Стэнли, – не нужно меня провоцировать.

Бак дружелюбно улыбнулся.

– Вторая новость, которая понравится тебе в гораздо меньшей степени, – это мой отчим. Он многому меня научил. В том числе и привил любовь к оружию. Нет, сам я никогда не имел ствола, я вообще ярый противник того, что половина Америки вооружена до зубов. Но это не мешает моему маленькому хобби. Видел бы ты мою коллекцию журналов. – Он медленно пошел к Стэнли. – Серебристый красавец в твоей руке – «Зиг Зауэр пи-триста-шестьдесят-пять». Относится к классу компактных средств самообороны. Вес – чуть больше фунта без патронов.

– Я тебе голову отстрелю! – заорал Стэнли. – Не приближайся.

Но Бак продолжал медленно идти на него.

– В том-то и вся штука, брат, что ты этого не сделаешь, даже если безумно сильно захочешь. Во-первых, из-за цены. Такая игрушка стоит около шести сотен баксов. И это меня сильно озадачило. Новенькая дорогущая модель «Зига» у такого торчка, как ты. У тебя даже кровати нет. Но я сказал себе: «Бак, это еще ничего не значит. Мало ли откуда у него этот ствол. Может быть, он нашел его в сумочке, которую украл у старушки, чтобы купить наркоты». Я не ковбой, Стен, и мне дорога моя жизнь и жизнь моего друга. Поэтому я не лез на рожон. Я слушал твою болтовню, а сам присматривался к пистолету. – Он вплотную приблизился к Стэнли, дуло пистолета уперлось ему в грудь. – И знаешь, что я заметил? Вернее сказать, чего НЕ заметил, сколько ни всматривался? Модельный номер на затворе. Его нет. Гравировка «пи триста шестьдесят пять», где она, Стэн? – Бак медленно забрал оружие из рук Стэнли, сунул обрубок сигары обратно в нагрудный карман и закончил: – Ты угрожал нам ненастоящим пистолетом.

Мне показалось, Стэнли хотел что-то ответить, открыл рот. Но Бак с чудовищной силой ударил его в лицо своим огромным кулаком. Стэнли издал короткий стон, шарахнулся затылком об стену и сполз на пол.

* * *

Если у этого дневника когда-нибудь будет читатель, я хочу задать ему вопрос.

Что отложилось в твоей памяти на всю жизнь? Попробуй вспомнить. Я не говорю о хороших моментах, пережитых тобой, вернее, это не обязательно должны быть только они. Все что угодно. Любая мелочь. Главный и единственный критерий – тебе запомнилось это до конца дней.

Может быть, тебе уже давно за сорок, но иногда ты все еще вспоминаешь (и лицо твое кривится от чувства неловкости), как в начальной школе портишь воздух перед всем классом, пытаясь забраться по канату на уроке физкультуры? Или весь вечер выпускного смотришь на Меган Кравиц, первую красавицу класса, и уже собираешься пригласить ее на танец, но в последний момент тебя тошнит прямо на ее белоснежное платье, потому что ты выпил слишком много пунша, чтобы унять волнение? Может быть, у тебя по-прежнему перехватывает дыхание каждый раз, когда садишься в машину, – авария, в которой погибли твои родители, встает перед глазами, будто это случилось вчера?

Это может быть все что угодно, но если ты будешь честен перед самим собой, если задумаешься над этим всерьез, ты увидишь: яркими вспышками живет в нас эмоциональная память о событиях трагичных, постыдных, унизительных и неловких; событиях со знаком минус, в той или иной степени. Потому что негативные эмоции ярче всех прочих. Мы не просто помним о том, что когда-то их испытали. Мы дольше (а порой и всю жизнь) помним сами ощущения, какие нам даровали те эмоции.

Сейчас ты возразишь. Потому что возражать в подобных случаях – первое, что приходит на ум. Но еще раз: помолчи и постарайся уложить это в своей голове. Начинай вспоминать.

Свадьба. Хорошо. Ты помнишь ее в мельчайших подробностях. Но мы говорим об эмоциях. Что с ними? Да, с ними полный порядок. Ты вспоминаешь свою клятву у алтаря, и теплота разливается по твоему телу. Ты вновь влюбляешься. Пожалуй, это сильное чувство, мне остается лишь поверить на слово.

Значит, все сказанное мной – чушь?

Нет.

Теперь с тем же старанием воскреси в памяти самый страшный день твоей жизни. Уверяю, тебя прошибет пот. Если тебе было страшно, ты вновь ощутишь этот страх. Если когда-то испытал боль, она вернется снова.

Продолжай возражать. Какая эмоция сопоставима по силе с чувством счастья, когда впервые берешь на руки свое дитя? Когда прижимаешь его к груди; делаешь первую совместную фотографию.

Ты знаешь какая. Простой ответ на элементарный вопрос. Рождение ребенка, этот лучший момент в жизни, это ярчайшее воспоминание, блекнет по сравнению с воспоминанием о безграничном горе.

Ты не осмелишься сказать это вслух. И не нужно. Кто бы ты ни был, не я заставляю тебя читать мой дневник. Воспоминания, в которых ты впервые берешь на руки свое чадо, ничто в сравнении с воспоминаниями, где ты выбираешь для него надгробную плиту.

Зеркала – моя страсть. Я воспринимаю мир через отражение в них.

Эмоциональная память, хранящая счастливые моменты жизни, сильна. Если не бросать на противоположную чашу весов равнозначное им горе. Какой бы пример ты ни привел, я разотру его в пыль зеркально противоположным. Эмоции, вызванные трагедией или жестокостью, врезаются в память куда сильнее веселых или приторно-романтичных. Такова наша сущность. Именно поэтому в погоне за сильными эмоциями мы толпимся вокруг изуродованных машин, попавших в ДТП. Новостные каналы готовы заплатить любые деньги стрингеру, принесшему запись массового убийства, совершенного свихнувшимся продавцом «Макдоналдса». Страдания других людей притягивают нас как магнитом.

Я почти не испытываю эмоций. Для меня они – редкий подарок, вспышка, счастливое мгновение. И чтобы его ощутить, мне требуется куда больше, чем поцелуй, восход июльского солнца или просмотр комедийного фильма. Мне необходимо то, что рождает самые сильные чувства, чтобы испытать хотя бы самые слабые.

Смерть.

Лишь она, в самых страшных своих проявлениях, способна взбудоражить наше воображение, наши чувства; наши эмоции.

Я не испытываю наслаждения от жестокости как таковой. Но наслаждаюсь самим фактом, что испытываю хоть что-то. Как внезапно прозревший слепой, впервые увидевший мусорную свалку, наслаждается не самой свалкой, а тем, что способен ее видеть.

И не нужно думать, что нас тянет глазеть на выпавшего из окна человека чувство тихого счастья, что это произошло не с нами. Дело не в этом. Нас притягивает очарование непостижимости смерти. И предшествующие ей страдания и страх.

И еще, раз уж ты по какой-то причине читаешь мой дневник: ты такой же психопат, как и я. Уясни это и больше никогда не мни себя кем-то другим. Потому как то, что ты до сих пор не схватился за нож для разделки рыбы, еще ничего не значит. Ты начинаешь завтрак с просмотра криминальных новостей и сожалеешь, что кровавые раны на теле жертвы ограбления закрыты непроглядными кубиками из-за чертовой цензуры. Тебе хочется видеть все это в чистом виде. И если даже ты и испытываешь при подобном зрелище отвращение, но продолжаешь смотреть, значит, ты получаешь удовольствие. Иначе ты бы этого не делал. Ты бы отвернулся, переключил канал, прошел бы мимо.

Самопровозглашенные «психологи», «специалисты» по вопросам семейных отношений, их тонкие брошюры из дорогой бумаги найдутся в каждом книжном магазине. Их читают взахлеб тысячи женщин, впитывают себя их советы и применяют на практике. «Как заполучить мужчину своей мечты», «Сто и один способ заставить его жениться», «Секреты успешной женщины» и прочая ересь для убогих дур.

Купи одну такую книжонку и полистай. Советы психопата. Пособие по манипуляции.

Все они учат одному – как правильно притворятся не тем, кем являешься на самом деле, чтобы добиться желаемого. «Выбери для себя правильную роль. Если твой мужчина привык все делать своими руками, дай ему эту возможность. Например, собираясь с ним на свидание, скажи, что все отменяется, потому что у тебя сломался ключ в замочной скважине и теперь тебе придется дожидаться мастера. Весь вечер он провозится с замком, а ты не забудь разогреть лазанью и налить вино по бокалам». «Смейся над его шутками, даже если они кажутся тебе совершенно не смешными. И будь уверена, эта маленькая «жертва» принесет свои плоды».

Психопаты плодят психопатов. И первые умудряются зарабатывать на этом неплохие деньги. Например, моя мамаша. Сорок тысяч экземпляров каждый год – неплохо для «психолога» без образования.

На протяжении всей истории человечества землю населяли психопаты. Охотники до самых ярких эмоций. Эмоций, которые способна вызвать лишь смерть. Гладиаторские бои в Древнем Риме. Средневековые публичные казни. Изощренные пытки, суть которых в действительности не в необходимости, а в получении наслаждения от самого процесса. В этом коктейле еще много чего понамешано. И чувство безграничной власти, и холодный расчет, и банальное любопытство. Но краеугольным камнем в созерцании чужих страданий всегда стояло и будет стоять наслаждение.

А если это не так, если я ошибаюсь – отложи вилку с наколотым на нее беконом в сторону, возьми пульт от телевизора и переключи канал.

Перед тобой всего лишь дневник. Обыкновенные буквы. Они тебя не осудят, не упрекнут. Тебе незачем их обманывать. Поэтому можешь быть честен: ты не переключишь. Потому что, в сущности, ты ничем не отличаешься от меня. Разница незначительна, какой бы огромной она ни казалась на первый взгляд. И поверь, она бы стерлась в тот самый миг, как только ты бы разучился испытывать эмоции от безобидных мелочей вроде созерцания звездного неба в ясную ночь.

И тогда в погоне хоть за какими-нибудь эмоциональными ощущениями ты возьмешь в руки нож.

* * *

Моя кружка с пивом стояла почти нетронутой. Бак же заканчивал с третьей. Для него пиво – что лимонад. Чтобы с него хоть немного захмелеть, ему нужно по меньшей мере еще столько же.

Мы сидели в закусочной «Кукушкино гнездо» и ждали детектива Маккоя.

Наконец он появился. Присел рядом, вставил в рот сигарету, поймал укоризненный взгляд бармена и, чертыхнувшись, убрал обратно в пачку.

– Значит, так, – сказал он, – этот ваш торчок, которому вы, кстати сказать, сломали челюсть, в общем, он не наш парень.

Я понимающе кивнул. Если честно, я и не рассчитывал на другое, уж слишком убедителен он был, когда тыкал в нас с Баком игрушечным пистолетом.

– Значит, снова тупик? – спросил я.

– Да подожди ты. – Бак отмахнулся от меня, как от мухи и обратился к Маккою: – Вы точно уверены?

– Ну мы спросили у него, – сказал раздраженно детектив, – и он дал нам честное слово. Конечно, уверен! Я лично его допрашивал. В квартире провели обыск, никакого оружия. Мы поговорили с его приятелем, он подтвердил, что Стэнли действительно находился у него в тот вечер, когда на вас напали. Стэнли уверяет, что видел все собственными глазами. Когда нападавший скрылся, он обыскал ваши карманы и забрал бумажник. Позже, свалив оттуда подальше, он обнаружил в нем водительские документы и, разумеется, выбросил их, на кой черт они наркоману несчастному. Мы, конечно, прочесали то место, где он их швырнул вместе с пустым бумажником, но что толку?

Маккой позвал бармена, заказал черный кофе и продолжил:

– Его ломает, он напуган, уж такие вещи я вижу сразу. В таком состоянии, если бы его история была ложью, он допустил бы ошибку, логические нестыковки и проговорки загнали бы его в тупик. Но любой мой вопрос не был для него неожиданностью. Значит, либо он говорит правду, либо он хладнокровный расчетливый криминальный гений. А вы его видели. Но дело даже не в этом. – Маккой в два глотка выпил кофе и попросил бармена повторить. – На месте преступления провели визирование. Сопоставив траекторию полета пули с местоположением нападавшего по рисунку протектора.

– Детектив. – Я устало потер веки.

– Короче, стрелявший почти наверняка правша. А Стэнли – левша. И кроме того, он торчок с многолетним стажем; у него руки ходуном ходят. Он бы промахнулся, даже уткнув дуло пистолета вам в глаз…

Маккой осекся и посмотрел на меня. Я улыбнулся, дав понять, что все в порядке. Хватит с меня Эйлин и миссис Уэлч, моих нянек. Не хватало еще, чтобы полицейский вел себя так, словно я подросток, подвергшийся домашнему насилию со стороны отца-извращенца.

– В любом случае нам нечего ему предъявить, кроме ваших сновидений, а это, сами понимаете, даже косвенной уликой не назовешь. Но повторюсь: я уверен, Стэнли не тот, кого мы ищем.

– И что? Никаких зацепок? – спросил Бак.

– Кое-что есть.

Маккой вынул из внутреннего кармана пиджака сложенный вдвое лист бумаги и протянул мне.

– Мы составили фоторобот. Но у этого придурка такая каша в башке, что не удивлюсь, если человек с картинки ни хрена не похож на того, кто стрелял.

Я держал лист и не мог собраться с духом и развернуть его. Меня сковал страх, самый настоящий. Я боялся, как боятся на опознании трупа, боятся момента, когда скинут с покойника простыню, открывая его лицо; как боятся, забив в поисковик что-то особенно ужасное, перейти на вкладку «Картинки». Я боялся, что сейчас может произойти то, что произошло с Баптистой, когда воспоминания накрыли его лавиной сразу, как только он посмотрел на колесо такси. Боялся пережить ту ночь вновь, и оттого, что я ее не помнил, становилось еще страшней, потому что я совершенно не знал, к чему готовиться.

Баптисте подсовывали его любимую табачную трубку; подсовывали любящие родственники. Если бы это сработало, он утонул бы в волне сладких воспоминаний о своем счастливом прошлом…

Я держал в руках не трубку, а портрет того, кто обнулил мою жизнь, оставив лишь страшные ночные кошмары. И вручили мне ее не родные люди, а детектив убойного отдела.

Глубоко вдохнув и медленно выпустив воздух через ноздри, я развернул лист с фотороботом. Наверное, с полминуты я молча разглядывал непропорциональное лицо, слепленное по воспоминаниям Стэнли, пока не вмешался Бак.

– Ну что? – спросил он.

– Ничего. Какая-то незнакомая мне рожа.

Я говорил искренне. Черно-белое изображение человека не пробудило никаких воспоминаний. Как и трубка Баптисты не помогла ему вспомнить свою семью. Стоит сообщить всем этим мозгоправам, что их система работает не лучше, чем ароматерапия при лечении саркомы кости. Правда, не исключено, что собранный со слов Стэнли автопортрет настолько неточный, что, будь у меня все в порядке с памятью, я не узнал бы в этом рисунке родного брата.

– Я могу оставить это себе? – спросил я Маккоя.

– Да, разумеется.

– Дай мне, – сказал Бак.

Я протянул ему фоторобот, и Бак, морща брови, словно шахматист, ищущий выход из цугцванга, стал разглядывать его.

Наконец он с шумом выдохнул и вернул листок.

– Хрен его знает, – сказал он.

– Ну а на что ты рассчитывал? Узнать в нем своего соседа?

– Нет, но мало ли. – Он посмотрел на детектива. – И что теперь? Какой следующий шаг?

– По базе совпадений нет. Либо этот человек, – Маккой взглядом указал на листок в моей руке, – ни разу не привлекался, либо его вовсе не существует. У Стэнли мозги разжижены, хотя он вроде как старался вспомнить лицо стрелявшего. В любом случае теперь у нас есть свидетель, есть описание предполагаемого преступника. Мы разослали ориентировку по штатам.

Маккой взглянул на часы.

– И еще кое-что, – сказал он. – Стэнли утверждает, что перед тем как убежать, преступник поднял с земли сумку и вытащил из нее какую-то книгу.

– Книгу? – Я подался всем корпусом. – Ерунда какая-то. Он пошел убивать меня с книгой? В парке, что ли, читал, пока дожидался?

Маккой помотал головой.

И он не успел раскрыть рот, как до меня дошло.

– Рюкзак, который преступник бросил на землю, принадлежит вам. В нем лежали ключи от квартиры, которую вы снимаете. Да и сам рюкзак опознала та женщина, хозяйка квартиры…

– Миссис Уэлч.

– Да.

– И что получается? – Мне непреодолимо сильно захотелось курить. – Меня пытались убить за какую-то там книгу?

– Я не знаю, – честно ответил Маккой, – но не исключаю этой версии.

– Но это же бред?! – Я полез в карман за сигаретами.

– Поверьте, порой люди творят такую херню, что волосы встают дыбом.

Мы заплатили по счету, и, когда оказались на улице, я в три затяжки выкурил сигарету.

– Бак, ты видел у меня книгу?

Он выпятил нижнюю губу и задумался.

– С ходу так и не скажешь. Ты все время таскал этот рюкзак, а что в нем было, я не видел и, разумеется, не спрашивал. Да и какая разница, что это за книга.

– Как раз наоборот, – сказал Маккой, – по всему выходит, именно из-за нее и совершили нападение. Если бы преступник был простым грабителем, он бы обыскал ваши карманы, а вместо него это сделал Стэнли. И потом, в рюкзаке лежал мобильник, однако нападавший забрал именно книгу, если тупой наркоман не путает глюки с реальностью, но как раз в этом он клянется.

– Мобильник, – кисло ухмыльнулся Бак. – Вы видели его? Я с таким пятнадцать лет назад ходил. Кому он нужен?

– И тем не менее, – сказал Маккой, вновь глянув на часы, – он забрал лишь книгу. Если уж ты разочаровался в добыче, то хотя бы забирай что есть, верно? На хрена тебе брать какую-то книгу вместо денег и сотового, пускай дешевого и старого.

Я почти не слушал. Их голоса долетали до меня глухим бормотанием, словно я напихал в уши вату. Книга? Весь этот кошмар из-за чертовой книги? Я не мог в это поверить. Отказывался верить. Что я носил с собой в рваном рюкзаке, шатаясь по ночным улицам Нью-Йорка? Лестерский кодекс?

– Мне пора, – сказал Маккой, протягивая руку. – Я свяжусь с вами сразу, если появится хоть какая-то новая информация.

Он ушел, а я снова закурил.

– Лестерский кодекс, – прошептал я, и мой голос выдал истерическую ноту на последнем слоге.

– Чего? Что это за хрень?

– Это рукопись Леонардо да Винчи, стоит десятки миллионов долларов. – Я с трудом сдерживал подступавшую истерику.

Бак выпучил глаза.

– Охренеть! У тебя была эта книга?!

– Сильно в этом сомневаюсь, старик. Но какого черта! – Я расхохотался. – Почему я помню, как называется брошюра да Винчи, помню еще кучу идиотской информации, но не способен назвать дату своего рождения? Боже! Да как все устроено? Как работает эта штука в моей башке? – Истерично хохоча, я указал пальцем на свою голову. – Как, черт ее возьми?

– Ты чего, приятель, хорош ржать, пугаешь до чертиков.

– Ну разве это не забавно, твою мать? Лестерский кодекс, чтоб его! А родился-то я когда? Когда, Бак?

– Поехали. – Друг похлопал меня по плечу. – Нужно еще профили алюминиевые забрать.

Мы подходили к пикапу, и Бак чесал в затылке.

– Хех. – Виноватый смешок сорвался с его губ. – А ведь действительно, два года я тебя знаю, а день рождения так ни разу и не отмечали. Не любил ты все это, старик, ох не любил. Ни праздники праздновать, ни просто по-человечески отдыхать.

Мы сели в машину. К этому моменту я уже совсем успокоился. Ну, во всяком случае, смеяться как идиот перестал.

Бак провернул стартер, а потом посмотрел на меня и снова положил руку на плечо.

– Херня с тобой какая-то приключилась, – сказал он с теплотой и сочувствием, – какая-то херовая херня. И мне думается, дерьма ты повидал похлеще моего. Но мы все узнаем, старик. Во всем разберемся.

Книга не выходила у меня из головы. Кто-то выстрелил в меня, хотел убить из-за нее? Все говорило именно об этом. Ведь в самом деле, если бы это было банальным ограблением, то почему напавший не забрал ценные вещи? Да, его ждало разочарование, но все же кое-какие деньги у меня при себе имелись. Опять же телефон, пускай и старый, но все же преступник оставил его. И наручные часы. Все это благополучно стащил Стэнли.

И что получается?

Книга. Вот что в действительности искал тот человек, кем бы он ни был. Получалось одно из двух. Либо эта чертова книга имела большую ценность, материальную ли, историческую или еще бог весть какую. Либо она чересчур (так, что человек пошел ради нее на преступление) важна лично для нападавшего.

Этот вывод бесполезен для меня. Он – тупик, которым заканчивался узкий и темный коридор моих попыток найти истину. Я с огромной вероятностью готов исключить версию, что книга имела материальную ценность. По простой причине: это звучало как полный бред. Разве что у меня действительно имелись заметки самого да Винчи.

Что еще? Я украл у кого-то собрание сочинений Стивена Кинга с подписью самого короля ужасов на титульном листе?

Я возвращался домой, и голова моя шла кругом.

Не знаю, может, я секретный агент? Шпион? А книга – вовсе не книга, а важные документы государственной важности?

Как это объяснить?! Хотя бы в теории. Гипотетически.

Поднимаясь по лестнице, я перебирал в голове всевозможные варианты, пока внезапно на ум не пришло определение методологического принципа, которое называлось «бритва Оккама». Такие вещи выводят меня из себя. Они напоминают синдром упущенной выгоды – чувство, свойственное всем заядлым игрокам в азартные игры или торговцам на валютных биржах. Мой мозг выдал какую-то информацию, откопал что-то в черной бездне беспамятства, отряхнул от пыли и заткнул этим один из миллионов пробелов. Как будто больше всего на свете я сейчас нуждался в знаниях о дурацких бритвах. Ну конечно, теперь я могу блеснуть термином перед барменом, когда буду сидеть в баре с бутылкой «Миллера». Это куда важнее, чем вспомнить, например, имена родителей.

Ладно, чего уж тут.

Если некое явление можно объяснить множеством способов, то вернее всех будет самый простой. Это и есть бритва Оккама.

Напавший на меня действительно был обыкновенным грабителем. Он схватил мой рюкзак, хотел обыскать карманы, но его спугнул Стэнли. С чего мы взяли, что он не заметил этого наркомана? И что тогда еще оставалось делать незадачливому киллеру? Хватать что есть и сматываться со всех ног.

Эта мысль немного успокоила. Она вносила ясность. Потому что была логичной, понятной, вполне себе реальной. Но одновременно с этим лишала надежды, разыскав нападавшего, разыскать и свое прошлое. Он не сможет ответить на мои вопросы по той простой причине, что не знает меня; он выбрал меня в свои жертвы совершенно случайно. Одинокий человек на безлюдной ночной улице – вот все, что он знал обо мне, и большего ему и не нужно.

Войдя в квартиру и поздоровавшись с миссис Уэлч, я прямиком отправился в ванную. Чуть теплая вода, думал я, охладит голову. Это будет то, что нужно. И глоток пива.

Когда я закончил, меня ждал кофе и кусок пирога, посыпанного сахарной пудрой.

– О, выглядит аппетитно, – сказал я с улыбкой. – Какой на этот раз?

– Грушевый, малыш.

Я придвинул тарелку, отломил ложкой кусок пирога и поднял на уровень глаз.

– Удивительная вещь, – сказал я, кисло ухмыльнувшись, – непостижимая.

– Что такое?

– Я ведь прекрасно знаю, что представляет из себя груша. Я закрываю глаза и отчетливо вижу ее перед собой. Бледно-желтая, похожа на лампочку. Я откусываю ее, чувствую сок на языке, консистенцию, но… – Я оторвал взгляд от ложки и посмотрел на миссис Уэлч. – Но совершенно не помню, какая она на вкус.

Сложно представить что-то более страшное, чем избирательность такой вот дырявой памяти, как моя. Будто кто-то, какой-то зловещий шутник сидел в голове и издевался надо мной, выдавая информацию совершенно случайно и по большей части абсолютно бесполезную.

В две тысячи десятом на девяносто девятом шоссе, в Пенсильвании, между Тироном и Алтуной минивэн Оскара Шелтона столкнулся лоб в лоб с машиной Рэндела Буна. Бун погиб на месте. Его жена через несколько часов скончалась в реанимации. Оскар находился в машине один. И выжил. Избежав смерти, он, однако, не избежал трепанации черепа и частичной потери памяти после. Маленький засранец-шутник внутри его черепной коробки вычеркнул из памяти Оскара лишь одно воспоминание. Воспоминание о его жене.

Шелтон помнил все, абсолютно все, что помнил и до аварии. Кроме жены. Неудивительно, что очень скоро его история стала обмусоливаться на многих юмористических шоу; она превратилась в мем. Сложно поверить, что все обстояло именно так, как клятвенно уверял Оскар. Но даже если все это являлось чистой правдой, то такая правда порождала еще больше шуток. «Представляете, как эта стерва задолбала бедного Оскара, что его мозг воспользовался первым удачным случаем забыть о ней к чертовой матери?»

Пожалуй, и мне бы показалось это забавным, не случись со мной то, что случилось. Может даже, так оно и было; смеялся вместе со всеми над нелепым трагикомичным случаем, произошедшим с семьей Шелтонов. Только я не помнил этого.

Пирог оказался восхитительным. Как и любая стряпня миссис Уэлч.

– Спасибо.

– На здоровье. Положить еще кусочек?

– Да, давайте.

– Этан очень любил этот пирог. А ведь знаешь, я не всегда была такой хорошей хозяйкой. Когда-то умудрялась портить даже омлеты.

Ей едва исполнилось девятнадцать, когда она родила в первый и последний раз. Этан – так звали ее сына. Его отец был хорошим парнем, который любил гонять на байке без шлема…

Молодая, еще совсем девчонка Мэри Уэлч, чему она могла научить свое чадо? Что она сама знала о жизни, о материнстве, что успела усвоить в свои девятнадцать, какой жизненный опыт? Ветер в голове. Он приносил с собой ароматы алкоголя, звуки музыки танцполов. И горький вкус сожаления о загубленной молодости.

Она любила Этана. Но этого определенно мало, чтобы называться хорошей матерью. Так она говорила, а мне трудно представить ее такой; трудно представить плохой матерью.

«Загубленная молодость» Мэри не желала сдаваться без боя. Она брала свое с процентами. Каждая бессонная ночь первых нескольких лет после рождения Этана требовала десяти ночей свободы. Претенденты на роль отчима для мальчика сменяли друг друга с кадровой частотой, теряя в качестве с каждым новым любовником.

Ей без года сорок. Мужчина, с которым она разделяет кровать, на много лет старше. Он трижды судим. Дважды – за избиение своих любовниц. Один – за торговлю героином. Мэри любит не только его. Но он не ревнует. Они оба не могут без этого парня. Джека Дэниэлса.

Однажды двадцатилетний Этан сломает челюсть ублюдку, сломавшему челюсть его матери.

Мэри любила сына. Как может любить пропойца.

В сердцах, в свинячьем опьянении она вышвырнет в окно вещи сына, попавшиеся под руку. Она не потерпит такого отношения к тому, кого она любит, к тому, кто любит ее.

Она не потерпит такого отношения к человеку, который представлялся ей последним шансом хотя бы на жалкую пародию семейного счастья.

Что может заставить опустившегося человека встать на ноги? Если что-то и может, то это презрительный и гордый взгляд собственного ребенка.

Перед тем как навсегда уйти, Этан сломает и нос трижды судимому любителю распускать руки на женщин. Тот все поймет и больше не появится в доме, в котором теперь снимал угол я.

Потом были группы анонимных алкоголиков. Были робкие короткие телефонные разговоры. Встречи на День благодарения и Рождество. Холодные встречи. Пропитанные отчужденностью. Но не обидой. И за это миссис Уэлч была бесконечно благодарна сыну.

Все, о чем мечтала пожилая женщина, – исправить ошибки прошлого; вернуть любовь единственного родного человека на всем белом свете; вернуть пускай часть ее.

Но если это и было возможно, то она не успела. Этан погиб в чудовищном пожаре.

Для меня оставалось непостижимой тайной, как ей удалось вновь не взяться за бутылку.

Я доел вторую порцию пирога и с нежностью посмотрел на миссис Уэлч.

– Спасибо вам.

– Ешь на здоровье, – ответила она, стоя ко мне спиной.

Когда она повернулась, в ее глазах стояли слезы. Не все жаждут помнить свое прошлое. Порой оно не вызывает ничего, кроме ненависти к себе.

Миссис Уэлч хотела что-то сказать, но, увидев мое лицо, не удержалась и прыснула. Потом спохватилась и прижала ладони ко рту, как бы извиняясь за свою реакцию. Но глаза, блестящие от слез, продолжали игриво улыбаться.

– Что такое?

– Твой глаз, – сказала она.

Я взял зеркало, стоящее на холодильнике, и взглянул в него.

Глазной протез сбился, и я походил на хамелеона: зрачки смотрели в разные стороны сильнее обычного. Это и вправду выглядело очень комично.

– Прости меня.

Я усмехнулся, глядя в зеркало.

– Да бросьте. Это действительно смешно.

Поправив протез, я выкурил сигарету, допил бутылку «Миллера» и пошел в комнату.

Засыпая, я против воли представлял перед глазами старинную книгу в золотом тиснении, инкрустированную бриллиантами и рубинами размером с голубиное яйцо.

* * *

Я судорожно шарил рукой в темноте по тумбочке в поисках зажигалки и пачки сигарет. Мой единственный глаз щипало от пота. Тело била привычная дрожь. Она сопровождает каждое пробуждение от кошмара. Но в этот раз дрожь была особенно сильной.

Потому что этот сон я видел впервые.

Сбросив мобильник на пол, я смог-таки найти сигареты и зажигалку.

Я в баре. Передо мной кружка пива. Сизый табачный дым заполняет все пространство вокруг. Играет музыка где-то в глубине зала.

Оторвав фильтр, я закурил. Глубоко затянулся. Медленно выпустил дым через ноздри.

Он подходит ко мне. Протягивает руку для приветствия.

В комнате кромешная тьма, но я все равно сижу с закрытыми глазами. Я боюсь, если открою их, обрывки сна растворятся во мраке ночи. Даже сейчас я почти ничего не помнил и старался удержать хоть что-то. Сон, этот кошмарный сон, он был таким ярким, таким… реальным. А сейчас о нем напоминала только дрожь и липкий холодный пот, соленые капли которого разъедали глаз.

Но я помнил самое главное.

Мы пьем. Он все время что-то говорит, что-то рассказывает. Смеется. Шутит.

Доктор Шарп говорил: «Вы не можете режиссировать свои сны, перегружая их символикой и кодируя образы сложными метафорами». Сейчас я это понимал. Я это чувствовал. Никаких метафор. То, что мне приснилось, – это мое прошлое. Мои воспоминания.

Теперь мы на улице. Его огромный кулак разбивает мне губы; ломает нос. Я падаю. И тогда он начинает пинать меня в живот.

Он в стельку пьян. Что-то кричит.

Уголек обжег губы, и я прикурил вторую сигарету.

Я лежу на земле. Гематомы сузили мои глаза до двух крохотных щелей, сквозь которые я с трудом вижу, как Бак потрошит мой бумажник.

– Нет, – сказал я вслух и не смог узнать собственного голоса, – этого не может быть.

Я приподнимаюсь на локтях, сплевываю сгусток крови и несколько осколков зубов. Бак вскидывает ногу. Время замедляется. Я успеваю разглядеть мелкие камешки, застрявшие в бороздках рисунка протектора его ботинка. А потом удар.

И я проснулся.

Меня мутило от двух выкуренных подряд сигарет, и я взял из пачки третью.

Глава 3

Появляется картинка.

Экстерьер: Вечерний город. У обочины стоит машина Гудмана.

Интерьер: Салон машины. Гудман сидит за рулем и смотрит на противоположную улицу. Он смотрит на школу. Видно, что он слегка взволнован.

Учеба закончена. Дети и их родители толпой выходят на улицу. Гудман пристально всматривается в людскую гущу.

Средний план: В фокусе девочка лет девяти. Она идет рядом с отцом в сторону парковки. Ее зовут Кэтрин Вуд.

Кэтрин садится в машину на заднее сиденье. Отец – за руль. Машина выезжает на дорогу.

Крупный план: Ключ проворачивается в зажигании.

Гудман следует за ними.

Экстерьер: Улица. Спальный район города. Вечер.

Напротив дома Кэтрин Вуд стоит фургон Гудмана. Из динамиков машины звучит песня «О чем ты думаешь, скажи».

Гудман наблюдает за Кэтрин Вуд через окна дома и что-то записывает в блокнот.

* * *

Это случилось в Джексоне, Миссисипи.

Тогда, Эндрю, я впервые всерьез задумался о том, чтобы обратиться в полицию, рассказать все. Показать твой чертов камень. Но я понимал – этого недостаточно для привлечения тебя к ответственности. Может быть, я и выглядел психом, только вот им не был. Мне ясно виделась картина: убитый горем отец, о котором давно ходят легенды, спустя полтора десятилетия обращается в полицию и просит помочь разыскать тебя. Он размахивает крохотным камнем и выкрикивает: «Вот мое доказательство!..» Хе-хе. Они кретины, Эндрю, все эти полицейские и важного вида агенты федеральной службы в пиджаках и темных очках в любую погоду и время суток. Мне кажется, в академиях их учат только одному: как правильно выбирать шмотки, чтобы выглядеть, будто они «люди в черном». Впрочем, в первую очередь нужно отдать должное тебе. Ты не оставил ни единого следа, какой мог бы указать полиции, чьих это рук дело. Теперь-то я понимаю, что тебе просто-напросто повезло, что ты вовсе никакой не гений. А что касается подозрений, так и их не было, вот в чем штука. Откуда им взяться, правда? Горе, неподдельное горе было твоим главным алиби. Я видел тебя, когда мы встречались в полицейском участке или в супермаркете, покупая крепкий алкоголь, и мне казалось, что ты готов наложить на себя руки. Пару раз я даже пытался заговорить с тобой, но ты лишь бросал в мою сторону гневные взгляды и проходил мимо.

Нет, разумеется, ни с каким камушком я в полицию не пошел. Смешно.

Это во-вторых, если мы говорим с тобой начистоту. Ноги мои еще ходили, а на карте оставались какие-то деньги – вот главная причина того, что я так и не пошел в полицию. Никто не мог лишить меня права мести. Я нажимал на курок бесчисленное количество раз. Когда засыпал. Когда запихивал в себя завтрак. Я вышибал тебе мозги, выписывая очередной чек за услуги частного детектива. Я слышал хруст твоей черепной коробки, когда заправлял бензобак по дороге в еще один город, в котором ты побывал. И страшно мне делалось только от одной мысли. Я гнал ее от себя, потому что она лишала смысла всю мою жизнь, создавала вакуум в душе. Меня бросало в пот, когда я позволял ей проникнуть в размышления.

Простая и невыносимая мысль – мысль о твоей невиновности.

Что, если я ошибся? Если, охваченный горем и отчаянием, я сделал неправильный вывод? Да, серый морской камушек с сине-красными вкраплениями, несомненно, принадлежал тебе. Но это еще не делает тебя убийцей, верно, Эндрю? Ты мог бывать там и раньше. Мог обронить его задолго до всего случившегося. И самое главное, ты мог приходить туда так же, как и я, в поисках ответов. Боль и отчаяние могли привести тебя в то место, к проклятому ангару. Я гнал такую возможность прочь из свой головы. И молил бога, чтобы ошибки не случилось. Чтобы именно ты оказался ее убийцей, моей малютки. В любом случае я должен был разыскать тебя и все выяснить.

К тому моменту, как я добрался до Нью-Йорка, ты был уже обречен. Я собирался застрелить тебя, даже если бы ты все отрицал. Я настроил себя не верить ни единому твоему слову. Убийца моей девочки не мог остаться безнаказанным. А другого убийцы, кроме тебя, на примете не было.

Петля затягивается на моей шее… О! Сколько раз я представлял себе это. Пожалуй, не меньше, чем то, как пуля из моего «Сикампа» разносит тебе голову.

«Это он убил моего ребенка. Пожалуйста, Господи, я прошу тебя только об одном, только об одном молю тебя, Господи. Не допусти иного, заклинаю тебя!» – такой молитвой я начинал день. И ею же заканчивал.

И Господь услышал меня.

Шестнадцатого апреля две тысячи девятнадцатого года в штате Нью-Йорк, после двух десятилетий поисков, я сделал то, что делал тысячи раз в воображении. Я выстрелил в лицо детоубийце. Я выстрелил в тебя, Эндрю. Рука моя не дрогнула. В душе не оставалось сомнений.

Господь услышал мои молитвы.

Ошибки не было. Потому что я получил самые неопровержимые доказательства твоей вины – признание.

Ты не отрицал. Не спорил. Не молил о пощаде.

И тогда я выстрелил.

Но слишком поздно. Ты успел нанести еще один удар, от которого мне уже никогда теперь не оправиться.

* * *

Первые лучи солнца, просочившись сквозь жалюзи, проложили бледную бороздку по полу комнаты.

Я лежал в кровати, глядя на потолок, в одну точку. Мысли горячечным вихрем кружили в голове.

Бак. Он избил меня? Когда? За что? За что?!

Первое, что пришло мне на ум, как только я проснулся от кошмара, – что Бак и есть тот самый человек, сделавший из меня инвалида. Это он стрелял. Но когда я немного успокоился и смог более или менее трезво рассуждать, я отбросил эту мысль. Ведь будь это Бак, Стэнли узнал бы его при встрече, когда держал нас в квартире, направив на нас дуло игрушечного пистолета. Стэнли видел стрелявшего, запомнил его лицо. Пускай и не во всех деталях, но все же запомнил. И не мог не узнать, окажись тем гадом мой друг.

Друг ли?

Ты превращаешься в параноика, если вместо воспоминаний – пустота.

Опираясь на логику, я старался гнать от себя идиотские предположения, но сколько бы я ни пытался, все равно против воли связывал этот сон с нападением на меня.

Ты становишься параноиком, если не помнишь школы, в которой учился.

Что я знал о людях, окружающих меня? Все, что мне было известно, я знал с их слов. Они наполняли мою черепную коробку всем, чем считали нужным. Новая статья в Википедии, пиши что хочешь, не боясь исправлений модератора.

Я поднялся с кровати и, доковыляв до ванной, умылся холодной водой.

Что за бред? Мне приснился кошмарный сон, и теперь я готов обвинять своих друзей черт знает в чем. Эти люди – все, что у меня есть.

Или они хотят, чтобы я так думал.

Хватит, придурок! Хотя бы не обобщай. При чем тут миссис Уэлч?

Умывшись, я посмотрел в зеркало над раковиной.

Вмятина на черепе была, конечно, на месте. Она никуда не делась. Нелепая, будто кто-то стер часть головы ластиком. Или при помощи фотошопа.

Уж она-то – не сон.

Я смотрел на свое уродливое отражение, и вдруг мне сделалось невыносимо тоскливо на душе. Да к черту все, подумал я, к черту эти бесплодные поиски своего потерянного «я». Через девять недель мне предстоит операция, после которой я вновь буду похож на нормального человека (по крайней мере, дети не будут шарахаться в сторону, завидев меня без кепки), и гори оно все огнем.

– Кто бы ты ни был, – сказал я вслух отражению, обращаясь, однако, вовсе не к себе, – я прощаю тебя. И отпускаю. Можешь катиться ко всем святым, вместе с причинами, по которым решил снести мне череп.

– С кем ты там разговариваешь? – услышал голос миссис Уэлч через закрытую дверь ванной комнаты. – С тобой все в порядке?

– Да, все хорошо, – соврал я. – Доброе утро.

– Доброе. Я сварю кофе.

– Отлично. Не жалейте молока, миссис Уэлч.

– Да знаю, – рассмеялась она.

Я успел подумать об Эйлин. Причастна ли она ко всей этой истории?

До того, как раздался звонок.

Я успел подумать, если и правда этот сон можно трактовать буквально и Бак в самом деле избил меня, ограбил и… быть может, переписал мое прошлое на свой лад, – плевал я на это. Плевал. Я хочу начать жить с чистого листа. С любого листа, но жить! У меня больше не осталось сил шарить в непроглядной тьме беспамятства. Бак нашел для меня какого-то хорошего хирурга, оплатил операцию, и чхал я на все остальное.

Если это ты, дружище, спустил курок, то и хрен с ним. Хрен с ним со всем.

До того как раздался телефонный звонок, я решил уехать куда глаза глядят сразу после операции. Подальше от наркоманов с игрушечными пистолетами; от комнат с зеркалами Гезелла; от фотороботов и от придурков, стреляющих в людей ради какой-то долбаной книги.

Я простил всех и не простил никого. Я не помнил прошлого, но не желал вспоминать.

До того, как позвонил телефон.

– Малыш, твой мобильник. Второй раз звонит. Готова спорить, Бак стоит под окнами. Видимо, есть работа на сегодня.

Выйдя из ванной, я сунул в рот сигарету и пошел в комнату за телефоном, который к тому времени снова начал звонить.

На экране смартфона светился незнакомый номер. Впрочем, ничего фантастического: почти любой номер для меня – незнакомый. В скудной записной книжке дешевого смартфона, купленного мной за тридцать пять долларов на «Крейглисте», значилось всего несколько номеров.

– Алло? – ответил я настороженно. Сюрпризы для человека в моем положении – вещь не самая приятная.

– Добрый день. Эндрю Гудман? – Голос звонившего мужчины был хриплым и высоким.

– Что? Кто? – Волна адреналина пробежала по телу. – Вы ошиблись… наверное.

– Простите, я не подумал. – Мужчина на том конце провода виновато откашлялся. – Меня зовут Бретт Дойл, я частный детектив из агентства «Дойл и сыновья»…

– Детектив?

– Частный, мистер Гудман.

– Должно быть, это ошибка, – повторил я и медленно опустился на диван, схватив с тумбочки зажигалку. – Мое имя Питер Ламберт.

– Боюсь, вы заблуждаетесь. – Сквозь нарастающий от волнения звон в ушах я уловил в голосе звонящего игривую нотку.

– Вы о чем? – совершенно растерянно проговорил я в трубку.

– О том, мистер Гудман, что никакой ошибки нет, – все тем же веселым тоном ответил писклявый детектив, а потом добавил совершенно серьезно: – Я обращаюсь к вам так, потому что это ваше настоящее имя.

Эл-Три-Фута

Сколько я живу в Лос-Анджелесе, он всегда находится здесь, на одном и том же месте. На углу Оак и Второй, рядом с заброшенным баром, покосившаяся вывеска которого гласила «Бартл паб».

Табличка на его груди, сделанная из неровного куска картона, покрыта пылью и засохшими пятнами грязи.

«Господь не дал мне ног, но даровал веру в людей».

Я не знаю его настоящего имени. Мы зовем его Эл-Три-Фута. Вместо ног у него два коротких обрубка, и, судя по надписи на его табличке, он таким родился. У него большой нос с горбинкой и вытянутое глупое лицо. Вылитый Эл Банди из сериала «Женаты и с детьми». Только в два раза меньше ростом.

Я вижу его, когда иду в школу и возвращаюсь домой.

Молча сидит, вытянув руку ладонью вверх.

У него есть чувство юмора. Или достоинство. Называйте это как хотите: он сидит аккурат под большой синей табличкой, приколоченной к фасаду «Бартл паба».

«Не сидеть. Не лежать. Не разбивать палатки».

Такими табличками украшен весь Лос-Анджелес. Вероятно, под ангелами подразумеваются бродяги, потому что это именно их город. Мировая столица бомжей.

Иногда я кидаю ему мелочь, оставшуюся от карманных денег. Тогда Эл-Три-Фута поднимает на меня свои выцветшие голубые глаза и бормочет: «Благослови тебя Бог».

И мне всегда хочется ответить:

«Твой бог ни за что ни про что сделал тебя калекой, а ты славишь его имя, блаженный идиот».

Но вместо этого улыбаюсь смиренной улыбкой.

«Спасибо, мистер».

Мы не замечаем таких, как Эл. Для нас они не больше чем мусор, валяющийся на обочине. Мы обращаем на них внимание лишь тогда, когда вонь их тел ударяет нам в ноздри. Тогда мы начинаем недоуменно вертеть головой в поисках источника отвратительного запаха и с удивлением натыкаемся на Эла и ему подобных.

Эл – неодушевленный предмет. Папиллома на теле заброшенного здания, в котором когда-то некто по имени Бартл открыл паб, а потом, вероятно, разорился и свалил обратно в Ирландию.

Эл – один из десятков тысяч бездомных этого города, присыпанного золотой пудрой, чтобы с высоты птичьего полета смотрелось безупречно.

Он может просидеть на этом самом месте еще тридцать лет. А может исчезнуть в любую минуту, и никто не заметит.

Он может умереть. И всем будет плевать, если только не почувствуют запах разложения.

Все происходит спонтанно.

Возвращаясь с прогулки домой, я замечаю, как Эл направляется в сторону пожарного входа «Бартл паба». Он передвигается на самодельном скейте, широкой доске с двумя парами больших колесиков. Эл сдвигает в сторону несколько пустых коробок, закрывающих дверь, и закатывает себя внутрь. Впервые я вижу, где он ночует. Хотя, конечно, можно было и догадаться.

Я иду за ним. У меня нет четкого плана. У меня вообще нет никакого плана. Я не знаю, что буду делать, когда окажусь с ним лицом к лицу в полутемном помещении (вряд ли там есть электричество). Эл калека, но все-таки он взрослый мужчина с сильными, хорошо развитыми руками, всю жизнь заменяющими ему ноги. А я всего лишь ребенок. Мне нужно остановиться. Теперь я знаю, где это произойдет, мне незачем спешить. Нужно все как следует продумать. Например, как с ним справиться. Сейчас я вернусь домой, лягу спать, а завтра…

Но ноги сами несут к измятой проржавевшей двери пожарного входа «Бартл паба». Я открываю ее и вхожу. Единственное, на что хватает моей благоразумности, это посмотреть по сторонам перед тем, как войти. Нет, никого.

Здесь темно. В глубине зала, у дальней от входа стены, валяются ножками вверх стулья и круглые деревянные столики. Их силуэты выхватывает тусклое пламя керосиновой лампы, стоящей у барной стойки. Там же сидит и он.

– Эй, кто тут? – Эл щурится от света лампы, пытается разглядеть меня.

– Здравствуйте, – говорю я. – Извините за беспокойство, я просто… – Ничего не приходит в голову. Что «просто»?

Кажется, Эл узнает меня. Его глаза все еще глядят недоверчиво, но в них явно теперь меньше страха и враждебности. Впрочем, если говорить совсем откровенно, враждебности в них и не было никогда.

– Привет, – неуверенно произносит он. – Что ты здесь делаешь?

– Я… э-э-э… – Не знаю, что сказать. Как глупо. Нужно уходить. Нужно обдумать все как…

И тут ко мне возвращается уверенность. А вместе с ней и находятся слова: я замечаю огрызок арматуры с присохшим куском бетона на конце. Мне вполне по силам совладать с этим «оружием». Арматура валяется среди прочего строительного мусора футах в десяти от меня.

– Мне нужна ваша помощь, мистер! – говорю я взволнованно и иду к нему, постепенно приближаясь и к арматуре.

– Помощь? Э-э-э… что случилось?

– Мои родители попали в аварию. – Я говорю первое, что приходит на ум, потому что это совсем не важно. Я плачу – вот что важно. И поэтому могу говорить любую чушь. Внезапное появление плачущего подростка в заброшенном жилище бродяги вгонит в ступор этого самого бродягу на несколько минут, а мне требуются секунды.

Все еще растерянно моргая, Эл перекидывает через плечо скейт и на руках, словно орангутанг, идет к выходу, бормоча под нос: «Авария? Господи… Как ты вообще… Это заброшенное здание…»

– Мистер, мне страшно. – Я оказываюсь за его спиной. – Я не знаю, что мне делать. – Поднимаю арматуру.

– Эл, – говорю ровным голосом, выпрямившись в полный рост.

– М? – Он удивленно оборачивается.

– Эл-Три-Фута.

Он только и успевает, что перевести взгляд с моего спокойного лица на арматуру, и я со всей силы бью его бетонным обломком по голове.

Иногда, когда вся наша семья собирается для празднования какого-нибудь большого праздника или просто в выходной день, я помогаю маме на кухне. Чаще всего отбиваю куски говядины, потому что мне это нравится куда больше, чем нарезать овощи. У меня выходит это очень неплохо, но, случается, я промахиваюсь и краем молотка попадаю по деревянной разделочной доске. Глухой хлюпающий звук вперемешку со звонким треском дерева.

Когда цементный обломок обрушивается на голову Эла, звук выходит точно таким же. По крайней мере, мне больше не с чем сравнить.

Хлюп-трацц.

А потом я впадаю в ступор.

Все не так, как мне представлялось. Эл не теряет сознание. Кряхтя, он заваливается набок, глаза закатываются, а кровь за несколько секунд заливает все лицо, превратив его в красную маску. Он медленно шарит руками по воздуху, будто ищет что-то, за что можно ухватиться. Я опасаюсь, что сейчас он придет в чувство и набросится на меня, вцепится своими огромными лапами в мои ноги, повалит на пол и придушит, как котенка. Тогда я запрокидываю арматуру над головой для второго удара, но вовремя понимаю, что мои опасения напрасны. Движения Эла хаотичны и неосмысленны. Они больше похожи на конвульсии, на трепыхание рыбы, выброшенной на берег. Он не опасен. Он умирает.

Умирает.

От обиды наворачиваются слезы. Впрочем, это не плохо, даже наоборот. Обида – ведь это тоже чувство, пускай и не самое приятное.

Эл начинает выть. Тихо и монотонно. На одной ноте. Прерываясь на вдохи. Потом он замолкает. Я осторожно приближаюсь к нему, держа арматуру наготове. Сажусь рядом. Откидываю пряди волос с его шеи и двумя пальцами пытаюсь нащупать пульс, как это показывают в фильмах. Я не знаю, как это нужно делать правильно, но интуитивно понимаю, что это очень нетрудно. Нужно нащупать вену и попытаться почувствовать ее толчки. Минут десять я трогаю его шею в разных местах, но тщетно. Либо это оказывается не так-то просто сделать, либо Эл-Три-Фута мертв.

Я смотрю на свои пальцы. Они в крови. Вытираю их о подол старой засаленной куртки Эла цвета хаки и отбрасываю арматуру в сторону. Смотрю на часы. Через пятнадцать минут мне нужно быть дома, иначе влетит от предков.

Но я вернусь, Эл, обещаю. Завтра же, как только закончатся занятия, я вернусь к тебе. Потому что все еще надеюсь – ты жив. Просто мне не хватает опыта убедиться в этом сейчас.

Я без труда нахожу остатки скотча в рюкзаке Эла среди его скудного скарба и перематываю ему руки за спиной. На это уходит весь скотч, но лучше перестраховаться.

Перед тем как пойти домой, я наливаю в пластиковую тарелку, которую нахожу все в том же рюкзаке, немного воды из крана и ставлю перед его лицом. Если он очнется, ему наверняка захочется пить.

«До завтра, Эл», – говорю я и ухожу из «Бартл паба».

* * *

Редко кто-то начинает разговор при официанте, расставляющем заказ. Даже пустячный обмен любезностями. Ждут, когда посторонний человек сделает свою работу и оставит людей наедине друг с другом.

Это были самые долгие тридцать секунд в моей жизни. По крайней мере, той ее части, которую помнил. Девушка с черепашьей скоростью снимала с подноса две чашки кофе, боясь расплескать содержимое. Я с трудом сдержался, чтобы не сказать ей делать все быстрее и оставить нас с Дойлом наедине.

Наконец она ушла.

Мы сидели в баре «Рэндольф бир» на углу Перл и Сандс.

– Погано выглядите, – сказал Дойл, отпив кофе. – Простите. Собачья работа – собачьи манеры.

Я отмахнулся.

– Ничего. Скажите, вы знаете меня? Что именно вам известно? Вы назвали меня Эндрю Гудманом, это мое имя?

Вопросы летели как из пулемета, хотя, в сущности, все они сводились к одному: кто я такой? И я замолчал.

Дойл поставил кружку на стол и промокнул губы салфеткой.

Ему было около пятидесяти лет. Высокая залысина, вокруг которой вились короткие каштановые волосы. И, несмотря на жару, Дойл нацепил вязаный свитер.

– Я расскажу вам все, что знаю, мистер Гудман. Но знаю я немного. Ваше имя – Эндрю Гудман. Вам тридцать восемь лет. И вы говорите с акцентом, потому что родом из России.

Я так не волновался, даже когда детектив Маккой впервые позвал меня на опознание подозреваемого преступника. Вот так вот просто, словно читая досье, этот человек рассказывал о том, кто я такой, откуда родом и как меня зовут, тогда как я и мои друзья не сумели раскопать совершенно ничего, сколько ни старались. Еще вчера я готов был пасть ниц перед тем, кто хотя бы мог сообщить, на какую букву начинается город, в котором я родился; я бы прослезился над этой драгоценной крупицей информации. А теперь ее обрушивали на мою голову целым потоком, в котором можно захлебнуться.

– Подождите, я из России?

Дойл кивнул.

– Простите, продолжайте.

Детектив вновь отпил кофе.

– Пожалуй, это все, что мне о вас известно.

– Но… как же. – Я отказывался верить услышанному. – У меня так много вопросов, я думал… я надеялся.

Тут я сообразил, к чему клонит этот человек, и быстро вытащил бумажник.

– Да, конечно, я понимаю, – бормотал я, вынимая все купюры, что лежали в кошельке. – Тут немного, но это все, что у меня есть, клянусь.

Дойл поморщился и отринул мою руку с зажатыми двадцатками.

– Вы меня неправильно поняли. Я действительно больше ничего о вас не знаю. Но я не сказал, что не знаю больше вообще ничего. Мне известно, кто в вас стрелял.

Я схватил кофе и сделал большой глоток. Наверняка напиток обжег мне горло, но я этого не заметил. Да и кофе мне не хотелось. Просто я нуждался хотя бы в короткой паузе, чтобы переварить услышанное.

– Кто? – выдавил я.

– Если я назову его имя, оно ведь все равно ни о чем вам не скажет, верно? Его зовут Колин Гаррет.

Я несколько раз проговорил про себя это имя, и, как всегда, безрезультатно. Просто имя. Одно из сотен миллионов.

– Я только открыл свое агентство, а этот человек уже разыскивал вас, мистер Гудман. Он переезжал из штата в штат, собирая по крупицам найденную моими коллегами информацию о вас. Долгие годы. Пока наконец не получил звонок от меня.

Дойл поймал взглядом официантку и махнул ей рукой.

– Давайте немного прогуляемся.

Выйдя на улицу, мы закурили, и Дойл продолжил.

– Сказать по правде, хотя заказчик, Колин Гаррет, и платил хорошие гонорары за информацию о вас, я не особо рассчитывал получить эти деньги. Много лет вас пытались разыскать десятки частных сыщиков по всей Америке, но вы были словно призрак, словно вас вовсе не существовало. Ни банковских счетов, ни кредитов, ни социальных сетей, ничего. Поэтому я даже не стал пытаться и ограничился лишь тем, что разместил ваше фото на своем сайте с пометкой, что за какую-либо информацию о вас будет выплачено вознаграждение. Представьте мое удивление, когда это дало результат, да еще какой! – Дойл хмыкнул, но тут же спохватился. – Мда… Так вот, мне позвонил некий человек и сообщил, что лично знаком с вами, и даже более того, он знает, где вы живете и работаете.

Мы прошли по Сандс-стрит и свернули на Джей.

– Разумеется, мы договорились с ним о встрече, – продолжал Дойл, – где он показал вашу фотографию. Я ведь располагал лишь этой.

Дойл вытащил из заднего кармана джинсов смартфон и показал мне фотографию. С нее смотрел юноша лет двадцати, не больше, на фоне какого-то спального района. Глаза парня светились молодым задором. Оба глаза. Тогда у него были еще оба глаза.

– Это же… это я. – Ком застрял в горле, и слова давались с трудом. – Это я, боже мой!

– Да, мы тоже в этом убедились, – сказал Дойл, убрав телефон, – и после этого я связался с Гарретом. Вернее, не сразу. Для начала я… – Дойл осекся и взглянул на меня. – Я понаблюдал за вами какое-то время, чтобы быть уверенным, что вы вновь никуда не денетесь.

– Вновь? – спросил я, хотя этот вопрос волновал меня в последнюю очередь.

– Именно. Видите ли, мистер Гудман, одна из главных причин, почему вас так долго не удавалось найти, – это то, что вы беспрестанно меняли города и штаты, переезжали с места на место, как цыганский табор.

Меня мутило от сигарет, но я курил одну за одной.

– Стойте, не так быстро. Кто был тот человек, что сообщил вам обо мне?

– Он не представился, а я, разумеется, не стал допытываться. В моей работе анонимность – явление нередкое, сами понимаете.

– Но он хотя бы сказал вам, откуда меня знает?

Дойл кивнул.

– Вы работали вместе.

Я остановился как вкопанный, пораженный услышанным.

– Вместе работали?

Дойл вновь кивнул.

Вот уже полтора года, как я работал на одном и том же месте. Так рассказывали мои «друзья».

Так мне рассказывал Бак.

– Что с вами? – спросил Дойл.

– Опишите мне его.

– Заказчика?

– Нет, это потом. Опишите того, кто вам позвонил.

Сыщик задумался лишь на секунду, припоминая.

– Рост выше среднего. Темные волосы. Грубые, рабочие руки, провинциальный выговор… Здоровенный детина.

Здоровенный детина – эхом прозвучало в моей голове, и ноги чуть не подкосились.

– Сволочь, – прошипел я.

Сказать, что я был поражен, значит не сказать ничего. Как ты мог, Бак?! Все это время ты был в курсе, кто я такой, по твоей милости мне отстрелили часть головы, а ты молчал. Лицемерный ублюдок. Каждый день ты помогал в поисках ответов и при этом все прекрасно знал.

– Давайте присядем.

Мы пересекли улицу и заняли свободный летний столик какой-то кофейни, название которой я даже и не заметил.

Дойл заказал два бокала колы со льдом, кто-то принял заказ, кто-то принес его, а я все молчал, глядя вниз, под ноги, и не мог унять дрожь. Дрожь обиды и запредельной злости.

Наконец я взял себя в руки.

– Что было потом?

– А потом случилось то, что случилось, – ответил Дойл. – Я узнал о трагедии из интернета. Первое время о вас много писали, но я не следил за местными новостями: получив от Гаррета солидный гонорар, я решил устроить себе небольшой отпуск, всегда мечтал прокатиться по Европе. – Дойл ностальгически улыбнулся, но спохватился и быстро прибавил: – Я не знал, что Гаррет хочет вас убить. Откуда мне могло быть это известно? Мое дело маленькое: найти. Вот моя работа, а не допытывать клиентов разного рода вопросами.

– Я вас ни в чем не обвиняю.

– Угу, хорошо, – кивнул он. – Так вот, вернувшись в Нью-Йорк, я прочитал о вас и все понял. Не нужно быть частным детективом, чтобы сложить два и два. Многие годы этот человек разыскивал вас, а на следующий день после того, как нашел, вы попали в реанимацию с пулевым ранением головы. Вот, собственно, и все. После этого я нашел вас на фейсбуке и позвонил по указанному на странице телефону.

Дойл замолчал, ожидая, видимо, вопросов с моей стороны, но, поняв, что их не будет, продолжил.

– Да, разумеется, мне следовало сообщить в полицию, однако нужно понимать специфику моей профессии.

«Эндрю Гудман. Меня зовут Эндрю Гудман», – беспрестанно вертелось в моей голове. Нет ни в одном языке мира таких слов, способных в полной мере выразить чувства, что я испытывал в ту минуту. Я знаю свое настоящее имя!

– Анонимность, конфиденциальность, деликатность – вот что по-настоящему важно для частного детектива, если он хочет оставаться на плаву, – зачем-то оправдывался Дойл, вращая в ладонях бокал колы. – Если угодно, проведите параллель с церковной исповедью. Нам так же доверяют тайны и просят найти ответы порой на весьма щепетильные вопросы.

Такого скользкого за хвост не поймаешь, подумал я. Даже откровенничая, он старается говорить экивоками. Наверняка работал адвокатом перед тем, как занялся частным сыском.

– Послушайте, мистер Дойл, – перебил я, – мне неважно, по какой причине вы не сообщили в полицию. Я вам бесконечно благодарен за звонок, ведь вы могли не делать и этого.

Детектив понимающе и одобрительно кивнул.

– Продолжайте, пожалуйста, – сказал я.

– В общем-то, я рассказал вам практически все, что мне известно. Кроме самого главного.

Детектив полез в задний карман джинсов и вытащил оттуда сложенный вчетверо лист бумаги. Протянул мне.

– Что это? – машинально спросил я, хотя знал ответ.

Развернув листок, я увидел фотографию мужчины. По всей видимости, Дойл распечатал ее из интернета: фотографию обрамляла рамка, в верхнем левом углу которой находился крестик. Молодой мужчина улыбался в объектив, держа за руку маленькую девочку.

– Это старая фотография, – пояснил Дойл. – Мне не удалось найти другой. Все снимки с его изображением сделаны двадцать лет назад, и ни одного нового. Двадцать лет он занимался только одним. Он искал вас, мистер Гудман.

– Двадцать лет? – Я был поражен. – Он разыскивал меня двадцать лет, чтобы убить? Но… за что?!

Дойл закурил сигарету, глубоко затянулся и выпустил дым через нос.

– Этого я не знаю. Но. – Он взял из моих рук листок и развернул обратной стороной. – Вы сами можете спросить его об этом.

Я опустил глаза на листок. По его центру размашистым почерком было написано имя. Под ним еще одна надпись, помельче. Адрес.

– Спасибо, – проговорил я рассеянно, буравя взглядом надпись.

– Надеюсь, вам это поможет. И, мистер Гудман… Я хочу, чтобы вы знали. Если надумаете идти в полицию, я вовсе не возражаю. Мне следовало самому это сделать. Одно дело – хранить в тайне секреты супружеской неверности, и совершенно иное – покушение на убийство.

– О нет, – сказал я, убирая фотографию в карман, – я не собираюсь идти в полицию. По крайней мере, пока. Для начала нужно самому увидеть его и поговорить. У меня к нему слишком много вопросов. Но уверяю, если вы опасаетесь, что вас обвинят…

Частный детектив усмехнулся.

– Мистер Гудман, я много лет занимаюсь своей работой. Поверьте, меня никто и ни в чем обвинить не может. Я помог заказчику разыскать человека, и мне вовсе не обязательно должно быть известно, что случилось после. А значит – никакого укрывательства, по крайней мере осознанного, с моей стороны нет.

– Тогда зачем вы мне все-таки позвонили?

Дойл флегматично пожал плечами.

– Мне просто хотелось… скажем так: я устал ворочаться до полуночи в постели перед тем, как уснуть.

– Еще раз спасибо.

– Удачи, мистер Гудман. Она вам пригодится, когда вы с ним встретитесь.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но Дойл уже протягивал руку для прощания.

– До свидания, – сказал он, бросил окурок в урну и быстрыми шагами зашагал прочь.

Уже вдалеке он обернулся.

– На всякий случай я скину вам всю информацию в электронном виде. Звоните, если возникнут какие-то вопросы.

Он ушел, а я еще долго не мог найти в себе силы подняться со скамейки. За одно утро мне предстояло переварить столько информации, что, казалось, я слышу треск собственной черепной коробки, в которую пытался запихать рассказанное детективом Дойлом. В течение пары часов я узнал свое настоящее имя, имя стрелявшего в меня. Я узнал, что этот человек два десятилетия бродил по Америке, чтобы всадить пулю мне в голову. Я узнал, что…

Бак помог ему в этом.

И еще ноги мои были ватными, еще мелкий озноб бил тело, еще кружилась голова, а я уже знал, что буду делать.

Я вытащил листок и снова пробежал глазами по адресу. Вбил его в поисковую строку браузера на телефоне и удивленно моргнул.

Лос-Анджелес. Калифорния.

Стало ясно, что подразумевал Дойл, говоря об удаче, которая мне понадобится. Адрес, указанный детективом, значился за частной психиатрической клиникой. Вот так да!

В меня стрелял псих.

Я знал, что буду делать. Конечно, знал. Любой бы знал на моем месте.

Но перед тем как поехать на юг страны, я еще раз, последний, повидаюсь со своим «лучшим другом», посмотрю в его глаза.

И плюну в них.

* * *

Я любил ее больше жизни, Эндрю. Буквально.

Мы не всегда способны понять это, осознать в полной мере. Мы просто живем изо дня в день. Жена, ребенок, работа. Наш быт воспринимается нами как нечто непоколебимое. Если мы в большинстве своем не способны постичь скоротечность жизни, потому что видим ее в необозримом будущем, то что говорить о смерти внезапной?

Я любил свою малышку больше всего на свете, но как часто я говорил ей об этом? Как часто я говорил это сам себе? Не машинальное «Я люблю тебя», а глубоко осознанное «Я. Тебя. Люблю. И буду любить до последнего стука сердца. И потом еще вечность».

Нет, Эндрю, мы проклятый род эгоистов и слепцов. Нас беспокоит количество кофеина в чашке кофе, вот наши проблемы. Мы легко пропустим день рождения наших детей, если того потребует работа. Сколько их еще будет, правда, этих дней? Все наверстаем.

А потом раздается звонок из полиции. И тебе сообщают, что твоего ребенка убили. Какая-то сволочь задушила его голыми руками. В первую секунду кажется, будто тебя бросили в ледяное озеро. Холод сковывает все тело. А через мгновение тебя накрывает ни с чем не сравнимая слабость. Ноги становятся ватными, они подгибаются, и ты с трудом сохраняешь равновесие. И все это происходит еще до того, как ты смог действительно понять суть случившегося. Ты кладешь трубку, пространство вокруг тебя начинает движение, стены ходят ходуном, ты борешься с подступающей тошнотой. Раздается еще один звонок. Твоя жена. Она рыдает в трубку, кричит, стонет, но только не говорит. Вернее, что-то она все-таки говорит, но что именно, разобрать сквозь плач невозможно…

Как же я виноват перед ней. Боже, как виноват. Этого можно было избежать, если бы я не был столь слеп. Но ведь у меня всегда было «завтра». Оно бесконечно, правда, это чертово завтра, оно же бесконечно! Но это не так. «Завтра» уже наступило, оно наступает в каждую секунду, и сделанное в эту секунду есть все, что мы можем и должны хотеть. Оно ускользает, наполненное чередой бесчисленных ошибок и равнодушия. Оно никогда не проживается так, как должно проживаться, потому что мы не способны оценить его по достоинству. А стало быть, не способны оценить и таящуюся в нем угрозу. Глупцы, всю нашу никчемную жизнь мы находимся в неоплатном долгу перед мгновением. И не замечаем, когда приходит пора платить по счетам.

Ты хотел узнать, почему я желал твоей смерти. И я рассказал тебе. Теперь уходи. Уходи и не возвращайся. Я не желаю тебя зла, Эндрю. Наверное, должен, но не желаю. Ты приехал вместе с молоденькой красоткой. Я видел в окно. Я и сейчас вижу. Погляди. Видишь, вон ваша машина. Твоя подружка курит, присев на капот. Она волнуется за тебя, это чувствуется даже с такого расстояния по ее позе, по тому, как часто она курит. Бери ее в охапку, прыгай в машину и уезжай. Начни новую жизнь, и если не хочешь провести остаток дней в подобном месте, как это, не пытайся воскресить свою память. Не гонись за воспоминаниями. Потому что, если ты их догонишь, они уничтожат тебя…

Он жив!

Когда на следующий день я снова прихожу в «Бартл паб», Эл-Три-Фута лежит на том же месте, где и вчера. Я плотно прикрываю входную дверь, и в помещении становится темно, как в могиле. Но у меня с собой папашин фонарь на сто восемьдесят ватт. Вряд ли он заметит его исчезновение, потому что, насколько помню, он пользовался им один-единственный раз с момента покупки, когда нужно было отыскать в нашем подвале какое-то барахло, а лампочка в нем перегорела. Папаша заменил лампочку, и с тех пор фонарь валяется без дела в том же подвале.

Мощности вполне хватает, чтобы осветить почти все пространство бара, оставив в полумраке лишь дальние углы. В первую минуту мне кажется, что Эл не дышит, но, склонившись над его лицом, я замечаю, как подрагивают его веки.

«Привет, Эл, – говорю я, – у меня есть кое-что для тебя».

Сняв с плеч школьный рюкзак, я вытаскиваю из него пластиковый контейнер с остатками ланча: два тоста с фуа-гра и луковым конфи. Кладу их рядом с неподвижно лежащим бродягой.

«Эл, эй, Эл. – Я хлопаю его по щекам. – Открой глаза, прошу тебя».

Это помогает. Эл разлепляет веки и пустым, бессмысленным взглядом смотрит прямо на меня.

«Поешь, – широко улыбнувшись, говорю я, – тебе это необходимо. Ты потерял много крови».

«Ще… щевотыхощотменя?» – выдыхает Эл.

«Хочу, чтобы ты перекусил. Попробуй, это очень вкусно. Всего лишь паштет с луком и хлебом, но уверяю, ты сроду не пробовал такого паштета».

На его лице и пробитом черепе запекшаяся кровь. Пересохшие растрескавшиеся губы. Лоб и шею покрывают крупные капли пота. Эла лихорадит. Он мелко трясется всем телом.

«За что?»

Мне приходится приблизиться к самому его рту, иначе не расслышать эти слова. Я освобождаю руки, положив фонарь на барную стойку, направив луч света немного вверх, чтобы не слепить глаза. Неспешно обхожу все помещение, разглядывая старые, покрытые пылью и паутиной фотографии с запечатленными на них пьяными и веселыми рожами каких-то людей, вероятно, в прошлом завсегдатаев этого места. В левом от входа углу вижу подобие кровати: две деревянных палеты с наброшенным старым матрасом, из которого местами торчат куски поролона. Тут же, у изголовья – небольшая прикроватная тумбочка, вероятно, найденная Элом в ближайшей от его обиталища помойке. В верхнем ее ящике аккуратными стопками лежат вещи: пара футболок и еще что-то, дальше копаться мне не интересно.

Я замечаю дверь в подсобку или, может быть, на кухню. Она еле различима в свете фонаря, который освещает центр помещения и лежащего в этом центре Эла. Дверь завалена барными стульями, да и черт с ней.

Я не тороплюсь, не трогаю его, хотя меня сильно беспокоит, что, пока я рассматриваю старый хлам, Эл может тихонько скончаться и я пропущу этот момент. Наконец мои опасения берут верх, и я возвращаюсь к Элу. Сажусь рядышком на пол, подложив под себя свой рюкзак.

«Ты только не умирай, прошу…» – говорю я жалостным голосом, но тут же замолкаю. Простая, очевидная мысль поражает меня: впервые в жизни мне не нужно притворяться, я могу быть собой.

Я буду возвращаться к нему еще в течение нескольких дней, мы будем болтать о том о сем, и все это время я буду говорить ровным, спокойным, своим голосом.

Спасибо тебе за это, Эл.

Он очнется перед самым моим уходом. Попросит попить. Я снова налью воды в тарелку. Потом он будет задавать дурацкие вопросы, зачем да почему. Попросит отпустить; попросит вызвать «Скорую».

Я облегченно выдыхаю. Он явно набирается сил. Он не умрет, дождется меня.

«Завтра суббота, я приду пораньше. Принесу тебе чего-нибудь вкусного. Что ты любишь?»

«Пожалуйста… мне… мне кажется, у меня проломлен череп… чего ты хочешь?»

Я уже стою у самой двери, когда он это говорит. Взявшись за ручку, я оборачиваюсь и отвечаю:

«Я хочу увидеть, как ты умрешь, Эл».

«Господи, да что происходит?! Развяжи меня, малолетняя сволочь!»

Люди глупы, в который раз убеждаюсь в этом. Прошлым днем мне повезло – он так и не пришел в сознание до этого вечера. Но сегодня все могло закончиться катастрофой. Из-за волнения (приятное чувство; такое легкое, еле ощутимое) я забываю о том, чтобы заткнуть Элу рот кляпом. Ночью в этом районе достаточно тихо, а орать он будет, надо полагать, во всю глотку. И почти наверняка его кто-нибудь услышит. Но Эл сам напомнил об этом, когда закричал оскорбления мне вслед. Ему не достало мозгов заткнуться в тряпочку и молчать до тех пор, пока я не уйду. Впрочем, этому есть чисто психологическое объяснение, и умственные способности Эла здесь ни при чем. Он просто не может до конца осознать тот факт, что его жизнь находится в руках ребенка. Он не видит во мне настоящую угрозу.

Он крутит головой из стороны в сторону, когда я запихиваю ему в рот кусок поролона из матраса, а справившись, залепляю скотчем. Пришлось оторвать небольшой кусочек с его запястий, другого скотча у меня нет. Завтра я принесу все необходимое. Больше никаких спонтанных действий, говорю я себе. Если хочешь, чтобы в будущем все проходило как по маслу, всегда подготавливайся, не будь безмозглым подростком, иначе долго это не продлится.

«Придется тебе потерпеть без воды, извини».

Психологические барьеры и проломленный череп спустя два дня приведут Эла к смерти.

* * *

Я вышел из такси на Тридцать пятой, за несколько домов от нужного адреса.

Мне необходимо было успокоиться. Разложить по полкам все, что я сегодня узнал от Бретта Дойла. И уж тем более в мои планы не входило наброситься на Бака с кулаками. Во-первых, нужно сначала услышать его объяснения. А объясниться ему придется, теперь-то запудрить мне мозги у него вряд ли выйдет. А во-вторых, драться с Баком все равно что драться с бульдозером. Тем более такому калеке, как я. При желании он свернет мне шею с той же легкостью, с какой скручивает крышку с бутылки пива.

Я сбавил шаг.

Перед мысленным взором пронеслась картина: Бак, загнанный в угол собственной ложью, хватает со стола разводной ключ и со всей дури бьет меня им по голове, аккурат по вмятине в черепе.

Что за чушь. Совсем с катушек съехал?

И решительно двинулся к дому, в одной из квартир которого в настоящий момент Бак занимался косметическим ремонтом.

Поднимаясь по лестнице, я старался успокоить вихрь мыслей.

Некто по имени Колин Гаррет, сейчас содержащийся на лечении в психиатрической клинике, два десятилетия разыскивал меня по всей Америке, чтобы убить и забрать… книгу? Какое-то безумие. Но если все это правда (в чем я, надо сказать, далеко не был уверен. С чего мне вообще верить этому бог весть откуда взявшемуся частному детективу?), то кто же тогда жертва, а кто охотник? Если все именно так, как говорил Дойл, значит, вряд ли я был таким уж хорошим человеком, как полагали миссис Уэлч и остальные. Хороших людей не разыскивают полжизни, чтобы убить.

Что же ты натворил, приятель? Что?

И снова в голове вспыхнули голливудские образы: я, в черном обтягивающем комбинезоне, с маской на голове, проникаю в старинный особняк, пробираюсь сквозь хитроумные ловушки сигнализаций, сдвигаю одну из картин, висящих на стене; за картиной сейф; используя сложные отмычки, взламываю его и вынимаю старинный фолиант в обложке из толстой кожи, инкрустированной драгоценными камнями. Я прячу его в сумку и, перемахнув через окно, растворяюсь в черноте ночи.

Хватит, приказал я себе, остановившись перед дверью квартиры, откуда доносился приглушенный вой перфоратора. Сосредоточься на разговоре с Баком, вот что сейчас важно.

Я несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул и решительно застучал по двери.

Перфоратор умолк, послышались шаги, и дверь открылась.

– О! Привет, Борис, – радостно и удивленно воскликнул Бак. – Ты где пропадал? С утра до тебя не мог дозвониться. Проходи. – Он отступил вглубь коридора, давая мне дорогу. – Хорошо, что приехал, нужно отвезти копию договора заказчику. Такой прилипчивый мужик, я тебе скажу.

Я прошел в гостиную и опустился на кресло, накрытое клеенкой. В воздухе летала известковая пыль.

– Ты чего такой хмурый? – спросил Бак, оттирая куском тряпки ладони.

А я смотрел на него и никак не мог подобрать нужных слов, чтобы начать разговор.

– Да что с тобой? – Бак начинал всерьез беспокоиться.

Или делать вид, что беспокоится.

– Что-то случилось, Питер?

Питер. Вот и отлично. С этого и начнем.

– Когда ты дурачишься, – сказал я, – ты называешь меня Борисом. Когда серьезен – Питером. Но скажи мне, дружище, почему ты никогда не зовешь меня моим настоящим именем, м?

Я даже не старался скрывать желчь, которой пропиталось каждое мое слово.

– Не понял. – Бак насупился и пристально посмотрел на меня. – Какое еще настоящее имя?

Я действовал наугад. Интуитивно. Бак действительно мог не понимать, к чему я клоню. Да что там Бак, я и сам толком не знал, в чем именно я его подозреваю. Какая у него роль в этой цепочке? По дороге сюда я, конечно же, думал над этим вопросом. И как бы ни перемещал по пустой доске несколько найденных мною элементов пазла, я приходил к одному и тому же: Бак всего лишь засранец, который хотел подзаработать немного деньжат, узнав, что какой-то тип меня разыскивает. Он позвонил детективу, указал на меня пальцем и получил свои тридцать сребреников. А после, когда понял, что по его милости меня чуть не отправили к праотцам, решил помалкивать в тряпочку.

Правда, это никак не объясняло приснившийся сегодня кошмар, в котором Бак прошелся кулачищами по моему лицу. Не объясняло это и того, почему теперь он так сильно опекал меня. Совесть? Сильно сомневаюсь. Подобное качество никак не вязалось с человеком, продавшим друга (ну или как минимум хорошего знакомого и напарника по работе), даже не задумавшись, чем все это грозит обернуться. Вряд ли поиски человека всеми детективами Соединенных Штатов Америки сулят тому человеку что-то хорошее.

И все же такой поступок не делал Бака преступником. Подонком – да; невольным пособником психа Колина Гаррета – безусловно. Но не преступником.

Бак придвинул стул поближе ко мне и сел, не сводя с меня взгляда.

– Старик, о чем ты? – повторил он.

Либо он достоин «Оскара», либо же непонимание на его лице совершенно искреннее. Я склонялся ко второму. И причиной тому был один из пазлов.

Какова вероятность того, что человек, убегающий от кого-то треть жизни, обзаведется липовыми документами и не будет представляться настоящим именем? Весьма и весьма высока.

Но, разумеется, я продолжил «стрелять» вслепую.

– Меня зовут Эндрю Гудман. Скажешь, ты этого не знал?

– Эндрю, э-э, Гудман? – Бак растерянно заморгал, а потом резко встал с места, и я напрягся всем телом. На мгновение показалось, что сейчас он сделает то, что представлялось мне по дороге сюда.

Некоторое время он молча стоял и пристально вглядывался в мой единственный зрячий глаз, будто старался что-то в нем разглядеть. Потом вздохнул и вышел из комнаты. Я не успел понять, что бы это могло значить, как он вернулся с парой запотевших бутылок «Бада» и, протянув одну мне, сел на прежнее место.

– Значит, так, Пит… Энд… короче, Борис. Я понятия не имею, чего ты там втемяшил себе в башку и какого хрена тут, вообще, происходит, но, по всей видимости, мой рабочий день на сегодня закончен, потому как я не возьму в руки ни мастерок, ни перфоратор, пока ты мне все подробно не расскажешь. А начнем мы с того, что я отвечу на твой вопрос. Нет, имя Эндрю Гудман мне не говорит ровным счетом ничего. Я впервые услышал о нем тридцать секунд назад от тебя. А теперь выкладывай все по порядку.

Моральное превосходство было утеряно. Бак сидел напротив, и я читал в его взгляде неподдельное участие и заботу. Мы держали в руках пиво, а лучи солнца играли зайчиками на выбеленных стенах комнаты.

И я решил рассказать все как есть, без театральщины и глубокомысленных намеков. Начистоту.

– Сегодня утром, – начал я, – мне позвонил частный детектив, он представился Бреттом Дойлом и сообщил, что знает человека, напавшего на меня…

Когда я закончил, Бак вставил в рот обрубок сигары, который неизменно таскал в нагрудном кармане, и впервые за все время, какое я помню, прикурил ее.

– Дела-а-а, – протянул он. Потом встал, подошел к окну и, стоя ко мне спиной, спросил: – И ты ему веришь, этому Дойлу?

– А какие у меня основания ему не верить?

К легкому удивлению, Бак спорить не стал.

– Тоже верно, вроде как никаких, – сказал он и обернулся. – Только для того, чтобы принять его версию, тебе пришлось согласиться и с тем, что я оказался крысой.

– Бак, – сказал я, сморщившись так, будто мне только что вырвали несколько зубов без анестезии, – давай без этого, пожалуйста, давай без этого! Что еще я должен подумать? Что вообще я могу думать? Я слепой котенок, тыкающийся мордой в стенку. Посмотрел бы я на тебя на моем месте.

Конечно, прием запрещенный, но сейчас было не самое подходящее место для разыгрывания мыльной оперы.

– Ты прав, – сказал Бак, хватая с письменного стола ключи от машины, – поехали.

– Куда?

– К этому, как его, к Дойлу. Нужно разобраться во всей этой ерунде. Потому что, – Бак положил мне руку на плечо и улыбнулся, – не знаю, дружище, каким должно быть вознаграждение, чтобы я поступил так с кем бы то ни было из моих близких.

И в ту самую минуту я практически не сомневался – он говорил правду. Какой идиот будет настаивать на очной ставке, когда у него рыльце в пушку?

Пока мы спускались, я пытался дозвониться до детектива Дойла, чтобы назначить встречу, но все время попадал на автоответчик.

До старенького пикапа оставалось не больше пары шагов, когда Бак резко остановился и, шарахнув себя ладонью по лбу, громко выругался.

– Твою мать!

Я тоже остановился и недоуменно смотрел на него.

– Ты что?

– Я идиот! – Бак выхватил из кармана комбинезона смартфон и принялся тыкать в него. – Сейчас, сейчас, – бормотал он, – где-то она должна быть, я точно помню, что не удалял.

– Может, объяснишь?

– Ага, вот она! – сказал Бак, и тотчас мой телефон пикнул, уведомляя о новом сообщении. – Я тебе фотку скинул, отправь ее своему детективу, пусть скажет, узнает ли он человека, на ней изображенного.

Негодуя, я открыл мессенджер и посмотрел на фотографию, отправленную только что Баком. Это было фото водительского удостоверения какого-то мужчины с короткими каштановыми волосами, мощной шеей и близко посаженными глазами.

– Брайан Джейкобс, – прочитал я вслух. – Припоминаю. Ты рассказывал о нем.

– Да.

До меня наконец стало доходить, к чему он клонит.

– Ты думаешь, это он сообщил обо мне Дойлу?

– А кто же еще! – Бак хлопнул ладонью по капоту, вероятно, оставив вмятину. – Сучонок! Ну попадись он мне! – Он еще раз взглянул на фотографию Джейкобса, увеличил ее. – Клянусь богом, я не поленюсь доехать до Портленда, штата Мэн, чтобы задать сукиному сыну парочку вопросов, а заодно исправить ему прикус. Нужно было сделать это еще в тот раз, когда он пытался свистнуть деньги из кошелька заказчика.

Меня начинала раздражать стремительность происходящих событий. И в то же время я испытал сильное облегчение оттого, что Дойл выплатил вознаграждение не моему другу. Как будто все сходилось. Однако кое-что меня все еще смущало, и я произнес, правда, совсем неуверенно:

– Но… Бретт говорил, что мужчина, звонивший ему, настоящий здоровяк. – И я машинально окинул горообразного Бака с головы до ног.

Скрестив руки на груди, Бак хмыкнул.

– Знаешь, почему я нанял его в то лето на подработку? Он мог зараз перетащить пару мешков цемента на двенадцатый этаж и даже не вспотеть. Я в сравнении с ним – немощный дохляк. – И, усаживаясь за руль, прибавил: – Только это ему вряд ли поможет, когда я доберусь до него.

Дойл по-прежнему не отвечал на телефон, и мы решили не терять времени, а отвезти копию договора заказчику ремонта квартиры, в которой только что были. Он работал где-то на Манхэттене, и мы двинули к Бруклинском мосту.

– Бак, – сказал я, – ты извини меня, я, конечно, тот еще кретин.

– Перестань, – серьезно ответил он, – ты правильно рассуждал. В мире еще и не такое дерьмо бывает. Отцы предают детей, жены – мужей. За бабки люди готовы черт пойми на что. Слыхал, позавчера какой-то подросток из Ньюарка зарезал родителей за то, что они отказались купить ему новую модель айфона? Так что не извиняйся, дружище.

Я сделал еще одну попытку дозвониться до частного детектива, но вновь попал на автоответчик. Тогда я переслал ему фотографию Брайана Джейкобса, сопроводив ее сообщением: «Мистер Дойл, скажите, этот человек сообщил вам о моем местонахождении?»

На мосту мы угодили в пробку. Красная «Хонда Аккорд» врезалась в зад новенькому, сияющему на солнце хромом «Хаммеру». Водитель внедорожника, выпучив от гнева глаза, колошматил по стеклу «Аккорда» с водительской стороны и осыпал перепуганного владельца «Хонды» проклятиями. Все вокруг, на кого ни глянь, снимали происходящее на камеры смартфонов.

– Ублюдский город, – сказал Бак.

– Сомневаюсь, что где-то в мире по-другому, – ответил я и закурил.

Эта картина напомнила о сегодняшнем сне, в котором Бак, брызгая слюной, как хозяин «Хаммера», обрушивал на меня удар за ударом.

– Мне сон сегодня приснился, – начал я, но Бак перебил.

– Секунду, старик, – сказал он, опуская стекло, и, когда мы поравнялись с орущим мужиком, высунул голову в окно. – Эй, идиот. – Бак говорил спокойно, даже устало. – Если ты прямо сейчас не перестанешь орать и колотить по машине, я сломаю тебе нос и поеду выбирать новый галстук для суда, куда ты непременно меня вызовешь.

– Чего? – Мужчина удивленно обернулся на Бака, правда, лицо его выглядело не так агрессивно, как когда он орал на парня в «Аккорде». Я его понимал. Если Бак угрожает сломать нос, лучше прислушаться к его советам.

– Я говорю, отвали от пацана, – еще спокойней произнес мой друг.

Когда Бак закрывал окно, владелец «Хаммера» уже сидел в своей машине.

– Извини, я перебил, – сказал он.

– Мне сон приснился. Он был настолько реальным… а тут еще Дойл… и все в кучу…

– Угу, а теперь на английском.

– Мне приснился ты, Бак.

– Эротические фантазии? – рассмеялся он.

– Если бы. Мне снилось, как ты меня избивал.

Лицо Бака мгновенно сделалось серьезным. Он мельком взглянул в мою сторону и крепче ухватился за руль. Такая реакция немного меня удивила и насторожила. Но я быстро подавил это. Паранойя доведет меня до сумасшедшего дома раньше, чем я разберусь в своем странном прошлом.

– А, ерунда, в общем, – дернул я плечом. – Шарпу нужно сказать спасибо. Это он мне посоветовал анализировать сновидения буквально.

Я замолчал и незаметно покосился на Бака. Тот по-прежнему выглядел чем-то обеспокоенным.

А потом он сказал:

– Шарп давал тебе правильные советы.

– М? – Я уставился на друга. – Что ты этим хочешь сказать?

Пробка давно осталась позади; мы проехали по Центральной и остановились напротив площади Фоли.

Бак заглушил машину. Какое-то время он смотрел прямо перед собой, не решаясь взглянуть на меня (я-то таращился на него единственным глазом совершенно открыто, развернувшись в его сторону всем корпусом), затем медленно повернул голову и сказал:

– Я был с тобой не до конца честен, старик.

Он напоминал провинившегося бульдога.

Вздохнув, попросил сигарету. Это мне не понравилось больше всего: Бак не курил вот уже четыре года, по его словам. Если не считать сегодняшнюю сигару.

– Рассказывай давай, – сказал я, протягивая пачку.

Но Бак не спешил. Казалось, мой друг собирался с духом. Делая короткие затяжки, он провожал рассеянным взглядом группу подростков со скейтами в руках, идущих от фонтана в сторону Канал-стрит.

– Сколько раз я тебе рассказывал, как мы познакомились, – заговорил он. – Ты все время просил повторять эту историю снова и снова, надеясь зацепиться за какую-нибудь деталь и вспомнить хоть что-то из своего прошлого. И я все время тебе врал.

Сказав это, он медленно перевел на меня взгляд; взгляд, полный сожаления. И хотя меня распирало от желания засыпать его расспросами, я молчал, боясь, что, открой я сейчас рот, Бак собьется с мысли или просто передумает продолжать рассказ.

– В то время я сильно нуждался в бабках. Господи, да я всегда в них нуждался. Я не оправдываюсь, старик, клянусь тебе, не оправдываюсь! Я и не планировал ничего такого, как-то само собой получилось. У придурков вроде меня всегда происходит всякое дерьмо «само собой». Мне бы об Эйлин подумать, о ее будущем, если на свое наплевать, а я все туда же. Мало мне было первого срока.

Он говорил сбивчиво, словно самому себе напоминал о том, о чем напоминал уже множество раз. Потом он умолк, докурил сигарету и, послав бычок в открытое окно, продолжил.

– Мы действительно познакомились в баре. Ты глушил пиво бутылку за бутылкой. Я подсел, мы просто болтали, обычный пьяный треп двух неудачников. Говорили о женщинах, тачках и все в таком роде. Вернее, говорил в основном я, ты больше молчал, слушал и вливал в себя «Миллер». Странный ты был, тут я тебя не обманывал. Замкнутый какой-то. Будто пережил что-то такое, чего и врагу не пожелаешь. Так мы просидели до самого закрытия. Ты платил за выпивку, это делало тебя в моих глазах отличным собеседником, с которым я с удовольствием проторчал бы там и до утра. В общем, ты изрядно накидался, и я подумал, блин, у этого мужика, должно быть, водятся деньжата, раз он вот так с легкостью угощает виски первого встречного. Почему бы ему не поделиться с тем, кто нуждается в них гораздо сильнее? Что-то такое вертелось в моей тупой, пропитанной парами алкоголя башке. Да, как-то так. Потом, когда мы вышли на улицу, ты чего-то там говорил о бренности всего сущего или что-то в этом духе, а у меня мелькнуло: «Ну и напыщенный же индюк». Я распалял себя, понимаешь? Чтобы легче было сделать… ну… В общем, мне бабки твои хотелось забрать, ой как хотелось. Я ведь ни хрена нигде не работал в то время.

Я молча вытащил две сигареты и протянул одну Баку, но он отказался. Я же закурил.

– Как назло, мимо проезжала патрульная машина. Вернее, это тогда я так думал, что назло. На самом деле я думаю, она неслучайно там оказалась в тот самый момент, когда я обчищал твои карманы. Провидение ее послало, не иначе. Какие-то сраные высшие силы решили вмешаться в мою непутевую жизнь и открыть глаза.

Бак пристально посмотрел на меня и тепло улыбнулся.

– Я думал, мне конец. Вот так вот, по собственной дурости, снова угрелся в тюрьму. Мне уже ласты крутить собирались, когда ты сказал: «Офицеры, никаких проблем, мы просто повздорили со старым другом, потому что оба перебрали». Я обалдело уставился на тебя, не мог поверить своим ушам. Ведь я превратил твое лицо в отбивную. «Вы уверены?» – копы недоверчиво покосились на тебя. «Да, абсолютно». – «Может быть, вам нужна медицинская помощь?» – «Нет, пустяки, – ответил ты и, взглянув на меня, подмигнул, – этот увалень и бить-то толком не умеет». Тогда полицейские обратили внимание на твой кошелек, который я по-прежнему сжимал в руках. «Это ваш кошелек?» – спросил тебя один из патрульных. «С чего бы мой кошелек был у этого алкаша? – добродушно ответил ты. – Я не доверю ему и доллара, он же пропьет его в ту же секунду». Не знаю, поверили ли они во всю эту чушь с дружеской потасовкой, но, видимо, разбираться им совсем не улыбалось. Посверлив нас глазами еще какое-то время, они уехали. Тогда ты оттер кровь с расхлестанных губ, подошел ко мне и, протянув руку, сказал: «Кошелек верни, засранец чертов».

Голос Бака изменился. А я решил, что схожу с ума и у меня начались галлюцинации: мне показалось, что в его глазах стоят слезы.

– Ты спас меня, старик. Не от полиции, нет. Спас от самого себя. Вот я, знаешь, не мастак говорить все эти пафосные речи, но так оно и было. Ты, дружище, мужик, каких еще поискать надо. Настоящий. Хрен ли бы я тебе сдался? Ты мог запросто усадить меня за решетку, куда мне и была дорога, если честно. Но ты сумел во мне что-то такое разглядеть, чего я и сам о себе не знал. Увидел потенциал. Еще существующую надежду стать человеком. И еще, думаю, ты сестру мою пожалел, ведь я трепался о ней, когда мы сидели в баре и пили за твой счет, а я трепался, и мысли у меня крутились об одном: хорошо бы разжиться баксами.

Бак снова умолк, и в этот раз пауза затянулась.

– Ну а дальше ты знаешь, я тысячу раз рассказывал. И готов рассказывать еще столько же. Мы стали друзьями. Где-то через месяц я открыл фирму. А когда узнал, что ты ищешь работу, не раздумывая взял тебя в команду.

Он устало растер глаза.

– Вот и вся история. Я твой должник до конца жизни, приятель. А Бак Чемберс относится к долгам серьезно.

– Ну. Ты. И. Идиот, – медленно произнес я, разделяя каждое слово.

Мне стоило огромных усилий, чтобы сдержать смех. Я испытывал такое облегчение, что готов был расцеловать своего друга. Ему невозможно понять меня. Как мне объяснить человеку, память которого в полном порядке, что я совершенно не сердился на него? Между мной, которого встретил Бак тем вечером в баре «Кастом хаус», и мной нынешним огромная разница. Сказать вернее – это два совершенно разных человека. Тот Гудман умер. Кто мы, в сущности, есть, как не наши воспоминания? Лишившись их, мы теряем самих себя. Первая любовь, рыбалка с отцом в воскресное утро, мамина запеканка на завтрак, студенческие годы, родные дети, пьянки с коллегами по работе по субботам – все, все это умирает, растворяется в том же небытии, в каком растворится каждый из нас, после того как сердце перестанет биться.

История Бака для меня – это история о его потасовке с неизвестным мне человеком. Моя эмоциональная память молчала, потому что для меня не существовало того вечера. Как я могу обижаться? Да мне попросту плевать. Меня немного злило, что он скрывал это, когда я нуждался в любых подробностях своего прошлого, но, в сущности, какие это мелочи!

И, не в силах больше сдерживаться, я засмеялся.

– Ты чего, спятил? – Бак глядел все тем же виноватым взглядом, только теперь в него примешалось полнейшее непонимание. Он находился в замешательстве.

– Заводи своего старичка, – сказал я, просмеявшись. – Тебе же нужно было отвезти договор, чего резину тянешь?

Коротко звякнул телефон. Пришло сообщение от Дойла. Я без особого интереса открыл его и прочел. Дойл сообщал то, что к этому моменту я уже знал совершенно наверняка и не опасался скверных сюрпризов.

Частный детектив Бретт Дойл писал:

«Не мог ответить: сволочная работенка. Да, этот человек рассказал мне о вас».

Мы отвезли документы, перекусили в «Бургер Кинге», вечером пропустили по паре бутылок пива, собравшись все вместе у миссис Уэлч; Эйлин с горящими глазами слушала о том, что мне удалось узнать этим утром (исповедь Бака мы, конечно, не упоминали, это лишнее), и со свойственным ей энтузиазмом начала строить план поездки в Калифорнию на поиски «того говнюка, который сделал так с тобой», и все это время я не переставал думать: почему тот человек, Колин Гаррет, так сильно желал моей смерти, что посвятил поискам долгие-долгие годы?

И еще я думал о кошмарах, сводящих с ума по ночам.

Теория доктора Шарпа оказалось верной – во снах я видел то, что происходило на самом деле. Новые подробности нашего знакомства с Баком – лучшее тому доказательство.

Мне предстояло встретиться с Колином Гареттом, человеком, преследовавшим меня двадцать лет; психом, содержащимся в приюте для душевнобольных; с тем, кто превратил меня в «малыша», познающего мир с самых азов.

Мне предстояло встретиться со своим прошлым.

Эл-Три-Фута продержится еще два дня

Травма оказывается слишком серьезной. Он тает на глазах, и к исходу третьего дня приходится действовать, чтобы не упустить момент.

Поначалу он отказывается есть. Все скулит о том, что не хочет умирать ТАК. Как будто есть разница, как именно умереть. Потом он начнет пытаться меня обмануть, потому что, несмотря ни на что, видит во мне глупого ребенка. Он будет просить развязать ему руки, чтобы помочиться. Такая наивность меня, конечно, повеселит, я даже улыбнусь.

«Тебе придется делать это в штаны, Эл, другого выхода нет».

В субботу вечером он впервые попросит покормить его, и я дам ему яблоко, принесенное из дома. Я люблю яблоки, а что предпочитает Эл, он так и не скажет.

«Сколько тебе лет?» – спросит он в воскресенье, как только мы пообедаем мамашиным сырным пирогом, который она готовит каждый уик-энд. Не думаю, что Эл настолько успокоится, чтобы вот так запросто обедать со мной. Он просто наконец-то начнет соображать. Перебирать в голове все варианты освобождения. Но для этого ему нужны будут силы, вот он и возьмется за пирог.

Воскресенье – последний день наших встреч.

В нос бьет едкий запах мочи и дерьма: Эл крепился до последнего, но физиология есть физиология.

Он ест пирог, но мы оба знаем, что он слишком поздно спохватился: силы его на исходе; жизнь теплится в нем слабым огоньком, с каждой секундой угасая все сильнее.

«Сколько тебе лет?»

«Тринадцать».

«Господи».

«Видел бы ты сейчас свое лицо. Мой юный возраст поражает тебя сильней факта приближающейся смерти. Тебе не кажется это глупым и нелогичным, Эл?»

«Почему ты зовешь меня Элом?»

«Все тебя так называют, ты не знал? Потому что ты безумно сильно похож на Эла Банди из «Женаты и с детьми».

«Меня зовут Эрик».

«Тебя зовут Эл, Эл».

«Зачем ты это делаешь?»

«Ты уже спрашивал вчера. Неужели это тебя волнует больше всего в последние часы жизни?»

«Ты ждешь, когда я умру? Будешь сидеть и смотреть, пока я не перестану дышать?»

«Нет, – я подношу к его рту треугольник пирога, и Эл вяло откусывает небольшой кусочек, – у меня есть возможность сделать нечто большее, чем просто сидеть и смотреть, как ты умрешь. Я хочу физически ощутить это. Почувствовать переход из жизни в смерть. Я задушу тебя, Эл. Голыми руками. Мои ладони будут чувствовать пульсацию вен на твоей шее. Вены, жадно колотящиеся под пальцами, это ли не есть сама жизнь? И ее угасание. Глубинная метафора, граничащая с прямым значением самого процесса убийства».

«Исчадие ада, – говорит Эл тихо, и голос его звенит ненавистью и страхом. – Что я тебе сделал? Я всего лишь безногий нищий. Иисус не дал мне ног, но…»

«Он не дал тебе и ума. Ты глуп, Эл. Настолько глуп, что даже не способен понять: мне нет никакого дела до того, что и кому ты сделал. Мне вообще нет до твоей личности дела».

К вечеру воскресенья заброшенный бар преображается. В подсобке, той самой, вход в которую завален стульями, я нахожу кое-что, от чего мое сердце начинает биться чуточку быстрее. Два зеркала в половину роста взрослого человека в дешевой пластиковой раме под дерево. Наверное, во времена, когда бар работал, они стояли у входа или рядом с крохотной гардеробной, куда вешали куртки посетители в прохладное время года. Зеркала покрыты пылью, кое-где видны полосы трещин. Пошарив в коробках с разным барахлом, я нахожу груду старого тряпья: передник официанта и кухонные полотенца. Вытираю ими пыль с зеркал. На это уходит какое-то время. Сухая пыль стирается неохотно. Тогда я иду за водой, кладу зеркала на пол и тщательно, дюйм за дюймом оттираю их. Сначала смоченным водой полотенцем, потом насухо передником.

Спустя двадцать минут они сверкают новизной. Конечно, это не так, но в полумраке они действительно смотрелись как новые.

Я перетаскиваю их поближе к Элу. Он уже впадает в беспамятство; у него нет сил удивляться происходящему. Нужно торопиться.

У зеркал нет ножек, и драгоценные минуты уходят на поиск решения этой проблемы. Наконец все готово.

Эл в центре комнаты. За его спиной, зафиксированное барным стулом, стоит одно из зеркал. Второе – напротив, прислоненное к стене.

«Что ты делаешь?» – спрашивает напуганный Эл.

«Это зеркальная рекурсия. Бесконечный туннель, если тебе так будет понятней. Правда, «бесконечный» – это не совсем верное слово. Из-за того, что наши зеркала располагаются…»

Он перебивает:

«Для чего все это?»

«Посмотри в них, Эл. Что ты видишь?»

Он облизывает пересохшие губы и переводит взгляд с моего лица на зеркало перед собой.

«Свое отражение».

Я улыбаюсь.

«Ты видишь десятки своих отражений. Столько, сколько вообще способно зафиксировать твое зрение. Условно ты видишь их бесконечное количество».

Я подхожу к нему, присаживаюсь рядом на корточки.

«Что ты видишь теперь? Тысячи двойников Эла перепуганно смотрят на тысячи двойников своего убийцы. Понимаешь? Моя фантазия богаче твоей. Неидеальная зеркальная рекурсия не бесконечна, но поскольку человеческому глазу невозможно увидеть конец этого тоннеля, то почему бы не считать, что его и вовсе нет? Ты будешь видеть, как мои пальцы сожмут твою шею, десятки твоих шей; сотни; уходя в перспективу, пока не превратятся в крохотную точку. И перейдут в плоскость воображения».

Наклонившись к самому его уху, я шепчу:

«Я убью тебе бесконечное количество раз, Эл».

И тут он делает то, от чего все мое настроение улетучивается. Он начинает смеяться. Это не истерика. Это самый искренний смех, какой только возможен. А уж я-то умею их различать. Это смех облегчения.

«Сделай милость, – говорит он, смеясь негромко. – Бог послал мне множество испытаний. И клянусь, я проходил их с достоинством. Не сетовал на судьбу. А теперь он призывает меня к себе, и тому быть. Спасибо».

Я шиплю:

«Бога нет. Его выдумали рабы, такие как ты, потому что искали возмездия для своих господ. И, конечно же, банальный страх смерти. Где место твоему богу среди звезд, Эл? Где? Признай, тебе страшно умирать».

Смех его утихает. И на лице застывает улыбка. Он при смерти, и улыбка дается ему с трудом, но он делает над собой усилие, и уголки губ ползут выше.

«Бог – это моя совесть. И она чиста. Тебе нужен страх? Но ты его не увидишь. И я не стану тебя умолять. Теперь не стану».

Я обхватываю его голову, пачкая пальцы запекшейся кровью, и вглядываюсь ему в глаза. Мне необходимо увидеть. Необходимо! И я вижу. Где-то совсем глубоко, на дне его голубых улыбающихся глаз, я вижу.

Страх.

«Спасибо, Эл. Спасибо, – шепчу, обхватив его шею, – спасибо, – слезы наворачиваются на мои глаза, – спасибо, – сжимаю горло, Эл начинает кряхтеть. От усилий мои лоб и нос покрываются потом. Мне не справиться голыми руками с его мощной шеей. Я чувствую, как под пальцами судорожно пульсирует вена, – спасибо, – я сдавливаю шею что есть сил, ощущая, как каждая мышца в моих руках напрягается до предела, – спасибо, Эрик, – я не хочу обрывать момент. Продолжая давить одной рукой, второй я расшнуровываю свою кроссовку, перетягиваю шнурком его шею и тяну концы в стороны, – спасибо», – его лицо багровеет, я вижу это даже в нечетком свете фонаря. Зрачки закатываются. Вдруг, словно паутина трещин на лопнувшем стекле, красная сетка капилляров расходится по его белкам.

«Э-у-эх-х-х-х-х-э-э».

В наступившей тишине слышно, как где-то в углах в мусоре копошатся крысы.

«Спасибо», – я тяжело дышу.

Не знаю, как долго я смотрю в его красные глаза, почти не шевелясь, и повторяю: «Спасибо». Затем трясущимися руками вставляю шнурок обратно в кроссовку.

Мне уже пора уходить, но я задерживаюсь еще на пятнадцать минут.

Все дело в количестве папиллярных линий. Чем старше человек, тем их меньше. У подростка этих линий около одиннадцати на пять миллиметров, тогда как у взрослого в среднем не больше десяти, а чаще и того меньше. По моей просьбе мамаша выписывает мне не только «Нэшнл джеографик».

Вытащив из рюкзака пачку влажных салфеток, я по памяти протираю все места, где могли остаться мои отпечатки пальцев. Чертовы папиллярные линии выдадут с потрохами. Круг поиска сузится до подростка, а этого мне совсем не хочется.

Не забываю про шею и руки Эла.

Последними я протираю зеркала, предварительно утащив их обратно в подсобку, где они и стояли.

Через пятнадцать минут мне нужно быть дома.

И я буду.

Такой мой первый опыт настоящего убийства.

Убийства человека.

Часть вторая

Ламия

Глава 1

Появляется картинка.

Экстерьер: Улица. День. В кадре средним планом старый загородный дом.

Смена сцены.

Интерьер: Гараж. В нем фургон Гудмана. И сам Гудман. На нем респиратор. Он перекрашивает пульверизатором машину. Камера берет в фокус автомобильные номера. Их открутили. Они лежат на полу.

Флешбэк.

Экстерьер: Улица. Дом Кэтрин Вуд. Вечер.

Гудман сидит в своем фургоне и наблюдает за Кэтрин.

Наконец девочка выходит и идет вниз по улице.

Интерьер: Салон машины Гудмана. Гудман натягивает на голову балаклаву и переключает коробку передач.

Смена сцены.

Гудман закончил перекрашивать машину. Берет с заднего сиденья другие номера.

Флешбэк.

Интерьер: Салон машины Гудмана. Его лицо спокойно.

Камера плавно смещается от его лица вглубь салона, проходит сквозь обшивку, и в кузове фургона мы видим перепуганную Кэтрин Вуд. Ее руки связаны, а рот заклеен скотчем. Весь кузов обтянут прозрачной пленкой.

Смена сцены.

Гудман прикручивает номера к машине.

Флешбэк.

Гудман сидит в фургоне, напротив Кэтрин Вуд. В его руках блокнот и ручка. Он пристально всматривается в лицо испуганной девочки. Старательно улавливает ее эмоции и записывает в блокноте.

Крупный план: Блокнот.

«В ее глазах отражался животный ужас. Она даже не плакала. Страх сковал ее… Забавно, подобные сцены именно так и выглядят в кино. Значит, кое-что они все же передают достоверно».

Вступает саундтрек.

Взмахнув рукой, Гудман рассекает Кэтрин горло.

Кровь заливает его лицо. Он берет блокнот и, наблюдая за тем, как девочка умирает, делает записи.

Смена сцены.

* * *

Лейкоз – слово, которое семилетний Андрей знал еще до того, как пошел в первый класс и научился писать его неровным детским почерком на страницах школьных линованных тетрадей. До девяти лет он был убежден, что причиной смерти не может быть ничего, кроме лейкоза. Эта болезнь уносила жизни всех, кого он знал. Она убивала в считаные месяцы каждого без разбора. Первыми в их семье скончались бабушка и дедушка по материнской линии.

Человек смертен – известно и ребенку. Андрей знал чуть больше: смерть всегда наступает от лейкоза. Спустя несколько лет после заселения в один из новых кирпичных домов в российском городе Томске это знали все, кто там жил.

Но у всего есть предыстория. И порой в нее невозможно поверить.

В самом начале девяностых годов прошлого века в одном из песчаных карьеров Томской области была утеряна капсула, внутри которой находился цезий-137. Источник ионизирующего излучения типа ИГИ-Ц-4. Предприятие, производившее щебень, использовало радиоизотопный уровнемер для измерения среды. Капсула находилась в нем. Она – главный его элемент.

И этот элемент, содержащий радиоактивный нуклид, попросту потеряли.

Порой предыстории похожи на бред.

Поиски велись небрежно. В конце концов они прекратились. Начальство решило, что кто-то из рабочих украл капсулу и продал на черном рынке. В те годы в разваливающейся на части стране возможно было продать что угодно, главное – знать, где это что угодно находится.

Но капсулу никто не крал. На беду будущих жителей нового кирпичного дома в городе Томске, ее замуровали вместе со щебнем в одну из стен.

Случается, предыстории не отличить от больных фантазий серийного убийцы.

Новоселы начали пропускать через себя смертельную дозу облучения еще до того, как распаковали чемоданы. Они прикидывали расстановку мебели и медленно умирали. Обреченные дети расставляли в своих новых светлых комнатах учебники. Родители пили вино, усевшись на коробки с одеждой, обсуждали, какого цвета повесить занавески; строили планы на долгие годы вперед и не знали, что у них не осталось и пары лет.

Некоторые предыстории напоминают ранние романы Стивена Кинга.

Летом, спустя полгода после того, как дом, в стенах которого таилась смерть в чистом виде, заселили, в одной из квартир умерла восемнадцатилетняя девочка. Затем ее брат-близнец. Следом обезумевшая от горя мать. А еще через семь недель квартира опустела: скончался отец. Причина смерти всех членов молодой семьи – острый лейкоз.

Заехали новые жильцы. Молодожены с грудным ребенком. Младенец не дожил до года. А его родители не успели оправиться от трагедии. Причина смерти…

Семья Андрея жила этажом выше. Стена с замурованной капсулой проходила через родительскую спальню. Рядом находилась комната, в которой жили бабушка и дедушка. Мечта о скромном семейном счастье – жить всем близким под общей крышей – превратила Андрея и его сестру в круглых сирот. Сами дети выжили только потому, что их комната располагалась в другом конце большой квартиры от радиоактивной стены. Со временем кроватку годовалой Даши родители планировали поставить в своей комнате. А пока шел ремонт, пока груды нераспакованных вещей захламляли квартиру, сестра жила в комнате брата. Впрочем, не было нужды переставлять кроватку и позже: Андрей с удовольствием и несвойственным для мальчиков его возраста умением справлялся с Дашей. Менял пеленки, укачивал, когда она плакала, разогревал кашу и, как учили, прежде чем дать ее девочке, проверял, не слишком ли она горячая, капал немного на руку и сосредоточенно прислушивался к ощущениям.

За два месяца до переезда в тот дом Даша отказалась от грудного молока. И это вторая причина, по которой она осталась жива: отравленное цезием молоко не попадало в организм. Девочка предпочитала каши.

Врачи не смогли установить связь между смертями и решили, что всему виной плохая наследственность. Очень плохая наследственность. Трех разных семей.

Тревогу поднял отец Андрея. Он обратился в санэпидстанцию с просьбой проверить радиационный фон проклятого дома, но так и не узнал, что именно убивало его и остальные семьи. Он умер от лейкоза в стенах городской больницы.

В некоторые предыстории невозможно поверить.

Но что толку от того, что кто-то усомнится в ее правдивости?

Капсула забрала жизни одиннадцати человек. И еще семнадцать сделала инвалидами.

Так, оставшись сиротами, Андрей и Даша попали в детский дом.

* * *

Я узнал тебя сразу, как только увидел. Прошло столько лет, но я узнал тебя, Эндрю. Напротив дома, в котором ты снял комнату, было кафе. «Бинк», кажется, так оно называлось. А может, и нет. Вряд ли это имеет хоть какое-то значение, правда?

Бретт сказал, что ты дома, получил деньги и уехал. А я сел в том кафе и принялся ждать. Сотни раз я представлял этот момент, проигрывал его в голове. Видел тебя молящим о пощаде; видел смеющимся в дуло пистолета; видел искренне раскаявшимся. Но самое страшное, что я видел, – это твои удивленные глаза; глаза человека, не сделавшего ничего плохого.

Я не знал, как ты отреагируешь на меня, но это не имело значения. Главное – чтобы камень, чертов камень, который ты притащил с собой из России, который тебе подарила мама за несколько месяцев до своей смерти, камень, который ты показывал мне множество раз и рассказывал о нем, – главное, чтобы этот камень не был простым совпадением, нелепым стечением обстоятельств. Именно ты должен был обронить его, пока душил мою дочь, ты и никто другой. Иначе все, что я делал эти годы, было совершенно напрасно и бессмысленно.

Ты понимаешь меня, Эндрю? Понимаешь, о чем я?

В кармане я сжимал рукоятку «Сикампа». Много лет назад я купил его для самообороны, но когда ты душил моего ребенка, этот крохотный пистолет домохозяек лежал на своем месте, дома, а я находился на работе, снимал очередной дешевый фильм, название которого уже не вспомнить даже мне. Он не помог защитить дочь. Но должен был помочь поквитаться за ее смерть. Я не из тех американцев, что складируют в своем гараже целый арсенал. Я полагал, что малокалиберного пистолета вполне достаточно, чтобы в случае чего дать отпор паре наркоманов, вздумавших ограбить меня. Возможно, поэтому ты все еще жив. Будь у меня что посерьезней – твои мозги разлетелись бы по всему кварталу. Я понимал, что полиция сможет выйти на меня по пуле, которую извлекут из твоего черепа, я читал, у них есть для этого всякие хитрости. Но мне было все равно. Я не думал о том, что собираюсь убить тебя из оружия, зарегистрированного на мое имя. Разве это важно? Моя жизнь закончилась в то лето, в двухтысячном. В каждом штате, в каждом городе, где бы я ни останавливался, я старался найти укромное место и там израсходовать пару сотен патронов. За почти двадцать лет эта кроха изрыгнула из своего крохотного ствола несколько тысяч пуль. И каждая в моем воображении била точно в цель. В твою голову.

Я прождал тебя весь день. Боялся отойти в туалет. Пару раз все-таки пришлось это сделать, и оба раза по возвращении за столик мне приходилось по несколько часов унимать дрожь во всем теле: я боялся, что за этот короткий отрезок времени, пока я мочился, ты ушел.

И когда наступил вечер, я больше не мог заставить себя сидеть и просто ждать. Чем ниже садилось солнце, тем крепче росла уверенность в том, что тебя уже нет в квартире, что ты улизнул от меня. Помню, даже сделалось дурно, голова пошла кругом, и я вышел на воздух. Вечерняя прохлада немного успокоила. От выкуренных сигарет сводило кишки, за тот день я смял не меньше трех пачек. Я глубоко втянул воздух, прикрыв глаза. А когда вновь открыл их, сердце на мгновение перестало биться: я увидел тебя.

* * *

Они пишут: «Установлено, что чаще всего люди, страдающие психопатологическим синдромом, рождаются в неблагополучных семьях…»

Как только я поступлю в колледж, папаша подарит мне красный «Шевроле Корвет» семьдесят девятого года. Он сам сказал мне об этом, да и я частенько слышу, как предки спорят на эту тему. Мамаша против, она считает, что это слишком дорогая и опасная машина для подростка. Смешно: когда они замечают меня во время ссоры, они немедленно умолкают и, глупо улыбаясь, меняют тему.

«Кейт, дорогая, – говорит папаша мамаше, – поговорим об этом завтра. Что у нас на ужин? Я безумно голоден».

Мне грустно и смешно от этого зрелища. По их мнению, я, видимо, безмозглый детеныш. В такие моменты я дарю им улыбку, полную любви и наивности. Больше всего на свете не хочется, чтобы они подумали, будто расстроили меня своей ссорой. Потому что тогда мне точно не избежать долгого и нудного разговора о том, как они любят друг друга и, разумеется, меня тоже, но у взрослых так бывает, иногда, когда выдастся особенно паршивый день, они могут немного быть не в духе, только это, конечно, ничего не меняет, и они души не чают друг в дружке, как и в прежние времена, и все в таком духе.

Они пишут: «Отцы серийных убийц часто отличаются жестокостью, а матери – холодностью и отсутствием любви к своему ребенку…»

Ненавижу, когда они ссорятся. В такие дни они донимают меня поочередно неловкими извинениями, сдобренными приступами нежности и любви. Я могу обернуть это в свою пользу; получить в такие моменты все, что вздумается. Но чаще всего не хочу. У меня все есть. А терпеть это ради чего-то незначительного – непомерная плата.

Я улыбаюсь им.

«Я люблю вас».

«И мы тебя, золотце. А теперь иди спать, хорошо?»

«Конечно».

Тогда я поднимаюсь в свою комнату, и больше они не ругаются.

Пишут: «Отличительной чертой серийных убийц является неудержимая внутренняя агрессия, накапливающаяся в них годами».

Я не задумываясь отдам руку, лишь бы это оказалось правдой. Пустота – вот что внутри меня. Ноль не может множиться. Агрессия – это чувство; одно из многих чувств, мне практически недоступных. Я охочусь на них, сколько себя помню. За любыми. Без разбора. С тех самых пор, как впервые удалось вкусить их сладость, когда мне в руки попался Геракл.

Я помню. Тот момент невозможно забыть.

Никакой уверенности. Одна интуиция. Глухой стук в глубине сознания – «его нужно убить».

Попробовав однажды сильный наркотик, ты уже не сможешь жить без него. Тебе остается лишь одно – находить его вновь и вновь; и удивляться: как же ты жил до этого раньше? Жил и не знал, что такое возможно.

Ты видишь смех других детей, но не завидуешь им, потому что попросту не понимаешь, чему именно нужно завидовать. И даже само это чувство, зависть, тебе неведомо.

Нет, в этом дневнике только правда. Конечно, не Геракл открыл мне глаза. Но он упорядочил то, чему до этого у меня не находилось объяснений. Смутные, еле ощутимые зачатки чувств зарождались во мне и раньше. Но дозировка и продолжительность их была такой, что невозможно было распробовать; понять; идентифицировать.

У меня нет никакой агрессии. Я понятия не имею, что это такое. Но я знаю другое: наркотики «любовь», «умиление», «восторг» и прочие – все они слишком слабы для меня. Неопределенные, смешанные, противоречивые, но все-таки чувства во мне способен пробудить лишь один наркотик – смерть.

В этом. Дневнике. Я. Пишу. Только. Правду: Эл-Три-Фута остался бы жив, если бы мне можно было испытать хоть что-то иным способом. Он жил бы хотя бы потому, что такой наркотик достаточно рискованно добывать. В будущем придется использовать весь свой ум, чтобы меня не лишили возможности находить новую дозу.

«Психопатия – это наиболее тяжелые, необратимые изменения личности, не поддающиеся медикаментозному и психологическому лечению. И нет ничего удивительного, скорее наоборот – есть естественная закономерность в том, что самые страшные преступления совершают психопаты» – так они пишут. Но польза от этой писанины только одна.

«Согласно исследованиям, начиная с девяти лет ребенок получает морально-нравственное воспитание из внешнего мира…»

Я живу в окружении эгоистичной заботы.

«…Среднестатистический родитель уделяет общению с ребенком в среднем тринадцать минут в день…»

Каждый вечер меня пытают расспросами о том, как прошел мой день. Думаю, мамаша хочет получить премию «Лучшая мамочка Калифорнии всех времен».

«…Это критически важные годы в воспитании ребенка, пренебрежение которыми может привести к катастрофическим последствиям».

От всей этой писанины есть только один толк: ее можно распечатать и подтираться вместо туалетной бумаги.

Эти психологи, все их многочисленные научные труды – мусор, не имеющий к действительности никакого отношения. Они знают о психопатах не больше, чем астролог о происхождении и эволюции вселенной.

Эл-Три-Фута подарил мне несколько дней счастья. Я и сегодня, вспоминая те дни, испытываю легкое волнение. Нужно ценить это. И я ценю. Волнение – что может быть приятнее этого чувства? Вы испытываете его каждый божий день по малейшему поводу. Когда пересматриваете любимый фильм; открываете первую страницу обещающей быть интересной книги; покупая билет на Бали; делая предложение любимой; каждая минута вашей никчемной жизни – это волнение. Дар, которым вы не вправе владеть, потому что не способны оценить его в полной мере. Приятный холодок, пробегающий по вашим телам, вы порой даже не замечаете. Я же хватаюсь за него, как за спасательный круг, стараюсь успеть прочувствовать его целиком, пока он не исчез, наслаждаюсь каждой секундой, бережно сохраняя в эмоциональной памяти испытываемые ощущения.

Эл хотел лишить меня этого чувства. Ему почти удалось. Он скрыл от меня страх приближающейся смерти так далеко, что пришлось вглядываться в его глаза. Впрочем, я благодарю его и за это. Он позволил мне испытать отчаяние, это горькое, но, несомненно, яркое чувство, когда попытался обмануть меня, что ему не страшно.

И еще кое-что он дал мне. И за это я не забуду его никогда. Благодаря Элу я знаю, что эмоции, испытанные мной в тот последний вечер его жизни, – это всего лишь маленькая толика, блеклая тень, отсвет настоящих переживаний (?чувств). Чтобы испытать их в полной мере, мне нужен кто-то, кто будет бояться смерти по-настоящему; кто-то, кто еще не успел пресытиться вкусом жизни и будет хвататься за нее, ломая ногти в кровь; мне нужен тот, кто любит жизнь каждой клеткой своего тела; юного тела.

Мне нужен ребенок.

* * *

До Иллинойса мы ехали почти без остановок.

За рулем, разумеется, сидела Эйлин. Она гнала «Цивик», не обращая особого внимания на ограничения скорости. Не потому, что мы так уж сильно спешили. Вероятно, по-другому она не умела. В общем-то, мне было все равно. Все мои мысли занимала предстоящая встреча с Колином Гарретом – человеком, убившим меня. Раньше я старательно избегал называть вещи своими именами. Я говорил: «попытка убийства»; говорил: «тяжелое ранение»; говорил: «чудом спасся». Но на самом деле Гаррет не ранил меня; и я не спасся. В сущности, этот человек сделал то, что хотел. Забрал у меня жизнь. Мы есть наша память. Лиши нас ее, и что останется? Ничего. Наше «Я» состоит из прошлого, которое, в свою очередь, определяет будущее. Тот, в кого стрелял Гаррет, скончался, и на его месте появился я – «новорожденный» сорокалетний мужчина без принципов; без увлечений; без привычек; без профессии. Параноик, мучимый ночными кошмарами. Кусок мяса. Кадавр, сердце которого билось.

Долгие годы свихнувшийся человек разыскивал меня по всем штатам с единственной целью – убить. Какое горе сподвигло его на это? Что такого я должен был натворить, чтобы он посвятил этому чуть ли не треть жизни?

Ответа я не находил, разумеется.

Вместо этого всплыло в голове, и я сказал:

– Войс овер.

– Что? – спросила Эйлин.

– Так называется общий элемент сценария, когда персонаж говорит, но не на экране. Например, мы слышим его мысли.

– Ты это к чему?

– В том-то и дело, что совершенно ни к чему. Просто появилось только что в голове это бесполезное определение. Каждый раз, когда такое происходит, мне хочется кого-нибудь придушить. Себя.

– Любые воспоминания важны.

– Эйлин. – Я устало поморщился. – Ты говоришь как твой брат. Они могут значить все что угодно. Или не значить ничего. Может быть, я каким-то образом причастен к миру кино, а может, просто любил на досуге почитать википедию обо всем на свете. Стараться связать из таких разрозненных обрывков воспоминаний что-то целое – все равно что сейчас начать расследовать убийство похоронного клоуна в Древнем Риме: элементы колпака отрыли, кости обследовали, а что за чертовщина с ним случилась – одному богу известно.

– Ты есть хочешь? – неожиданно сменила тему Эйлин.

– Не очень. Еще пара пачек «Принглс» осталась.

– В Чикаго остановимся на ночлег.

Я кивнул. Так мы и планировали. Выехав из Нью-Йорка рано утром, мы рассчитывали добраться до Иллинойса еще затемно.

Дорожный указатель сообщил, что мы прибудем туда через пятьдесят миль. Семь часов в дороге утомили меня. Наслаждаться пейзажами я перестал еще до того, как мы проехали Кливленд. Будь моя воля, я бы гнал машину до самого Лос-Анджелеса без остановок на ночлег, меняясь с Эйлин местами каждые, скажем, триста миль, но это, конечно, не решение: понятия не имею, насколько хороший из меня водитель. Мне бы наслаждаться внезапным путешествием в компании с такой красоткой, курить да поглядывать в окно, покачивая ногой в такт какой-нибудь песне, какие обычно крутят на дорожных радиостанциях, но вместо этого я с горечью думал о том, что «Боинг» доставил бы нас до Калифорнии за несколько часов. Только вот документов у меня не имелось никаких, поэтому комфортный перелет мне заказан. Любой перелет. На комфорт мне было плевать. Я лишь мечтал как можно быстрее добраться до Колина Гаррета. Жаждал этой встречи и одновременно боялся ее. Это сродни чувству, какое бывает, когда нужно идти в клинику за результатами анализа биопсии. С одной стороны, вы хотите поскорей узнать, все ли с вами в порядке. А с другой – ваши ноги ватные, и вы откладываете посещение больницы.

Кстати, из-за самолетов, вернее, из-за того, что добраться до Лос-Анджелеса я мог не иначе как на машине, Эйлин и вызвалась поехать со мной. Бак, конечно, тоже порывался, но я отговорил. У него сейчас самая пора заказов, работы невпроворот. Я и Эйлин пытался отговорить, но куда там. И кроме того, ведь действительно, без ее помощи мне пришлось бы намного труднее. По крайней мере, из нас двоих только у нее была новенькая машина, с которой нас вряд ли могут ждать какие-либо сюрпризы в виде внезапной поломки двигателя посреди трассы.

Эйлин.

Я память потерял, а не зрение. И слабоумным не стал. Я прекрасно видел, что нравлюсь ей. И это являлось для меня чем-то непостижимым. Она молода, красива, умна и независима. Эйлин была идеальной. Но какого черта тогда я ей сдался? Может, и у нее есть какой-то маленький секрет от меня? Может, они вместе с Баком меня отпинали в тот день, когда я с ним познакомился? Эта мысль меня развеселила, и на мгновение я перестал думать о Гаррете и о предстоящей с ним встрече.

Мимо проносились крохотные городишки.

В любом из них найдется мотель или даже приличная гостиница. Можно было заночевать там, и не пришлось бы забирать на север, удлиняя себе путь лишними милями. Но посмотреть Чикаго – идея Эйлин, и быть мне проклятым, если решу отказать ей в этом желании.

– Эйлин, – сказал я.

– Что?

– Ты… я… ничего. Будешь чипсы?

* * *

Детдом, в который попал Андрей, состоял из двух корпусов П-образной формы в пару этажей. В одном жили мальчики. С первого по четвертый класс – на первом этаже. Остальные – на втором. Девочки и дети дошкольного возраста размещались в корпусе по соседству.

Эти двухэтажные уродцы добивали разрушенную психику вновь прибывших сирот одним своим видом. Серые снаружи и болотно-зеленые изнутри, они напоминали тюрьму. Такие же мрачные, с решетками на окнах. И угрюмые лица детей, с любопытством и злобой глядящих сквозь эти решетки на новых воспитанников. Но не они беспокоили Андрея. Он не мог перестать думать о сестре.

Цезий, пускай и замурованный в дальней стене от кроватки Даши, все же добрался и до нее. Девочка получила лучевую болезнь и находилась в реанимации. Несколько месяцев врачи боролись за ее жизнь, и все это время Андрей не находил себе места. В свои семь он отчетливо понимал, что если потеряет и сестру, то вряд ли сумеет справиться с этим.

Но Даша пошла на поправку вопреки прогнозам врачей. Когда она окончательно выздоровела, ее отдали в дом малютки – детский дом для детей младше трех лет.

Там она пробыла два года. А после – новый «переезд».

В детдом, состоящий из двух корпусов П-образной формы, где жил ее старший брат.

* * *

За Нью-Йорком начинался океан. Дальше бежать уже некуда. Я думаю, ты только поэтому задержался в этом городе дольше обычного, Эндрю.

И я наконец нашел тебя.

Бретт Дойл из агентства «Дойл и сыновья», что в Олбани, был последним, кто помог мне в розыске. Помимо основного гонорара, он взял с меня за ночевки в мотелях, за израсходованное горючее, за жрачку, за вознаграждение тому человеку, что рассказал о твоем местонахождении. Содрал за все, что только смог придумать, но я плевал на это. Не споря, сунул ему деньги. Я бы отдал все, что еще оставалось в моих карманах, потому как информация его была бесценна.

Первый раз Бретт связался со мной вскоре после того, как я пересек границу Пенсильвании и Нью-Йорка. Он сказал, что, возможно, нашел того, кого я разыскивал, то есть тебя, Эндрю. Ты поселился в Бруклине. Работал разнорабочим в крохотной конторе по ремонту квартир, фасадов и всего такого прочего. И вот одним прекрасным вечером телефон Бретта Дойла зазвонил. Звонивший сообщил, что знает того, кого мы разыскиваем. Он наткнулся в интернете на твою фотографию двадцатилетней давности. «Дойл и сыновья» обещали триста долларов за любую информацию о тебе. Они могли себе это позволить, ведь заказчик не скупился на расходы, лишь бы получить результат. Я оплачивал без разбора все счета, приходившие от сыскных агентств, каких, кстати сказать, к тому моменту осталось не так уж и много. Как и большинство американцев ниже среднего класса, мужик этот вряд ли стал бы связываться с копами и сдавать кого бы там ни было, но детективное агентство – это не полиция, а получить три сотни баксов за такое чучело, как ты, – звучит заманчиво.

Тогда-то Бретт и связался со мной. Сообщил, что нашел тебя, но для того, чтобы ты снова не сорвался с крючка, придется немного подождать. Я приехал в Олбани, сообщил Бретту адрес мотеля, в котором снял номер, и стал дожидаться вестей.

Ты слышал когда-нибудь выражение «время остановилось»? А ведь это не просто дурацкая фраза. Время имеет такое свойство, поверь мне, Эндрю, еще как имеет. Я испытал это на своей шкуре, пока ждал звонка от детектива. Наконец он позвонил.

На всякий случай Дойл не стал выпускать тебя из поля зрения. Он продолжил присматривать за тобой, а мне сказал, чтобы я ехал в Нью-Йорк. Он хотел передать тебя, как говорится, из рук в руки. И я немедленно выехал.

Я не верил в происходящее. Боялся позволить себе такое жестокое безрассудство – веру. Тот человек, сообщивший о тебе, мог ошибиться, ведь на фотографии ты еще сопляк с прыщами на носу. В конце концов, он мог просто выдать желаемое за действительное, деньги из воздуха – они распаляют фантазию. Да мог и вовсе обмануть, намеренно. «Ну обознался, извините, а деньги вернуть… ну… такого уговора не было». В камеру за такое не упрячут, так почему бы и не подзаработать немного деньжат? Это все могло закончиться очередной гонкой за фантомом.

Но он не обманул.

И не ошибся.

* * *

Наверное, я кричал. Потому что, когда открыл глаза, Эйлин сидела на моей кровати и взволнованно удерживала меня за плечи.

– Тихо, успокойся, это всего лишь сон, – сказала она, – всего лишь сон.

Бесконечно долго я, глубоко дыша, смотрел прямо перед собой. Губы пересохли. Хотелось пить.

– Налей, пожалуйста, воды, – наконец выдавил я из себя.

– Конечно, – отозвалась Эйлин.

Она подала стакан, и я осушил его в три глотка. Холодный липкий пот крупными каплями выступал на моем лбу. Я не уверен, что правильно понимал понятие «паническая атака», но готов поклясться – именно она накрыла меня в тот момент с головой; завладела разумом и телом, сковав и то и другое.

Сон, который я видел, был реальней всех прочих.

Когда ко мне начала возвращаться способность думать, первым порывом было собрать вещи и поехать обратно в Нью-Йорк.

Я грезил о своей никчемной жизни в полном неведении. Меньше всего на свете мне теперь хотелось вспоминать свое прошлое. И я мечтал забыть то немногое, что вспомнить удалось.

– Эйлин, – произнес я дрожащим голосом.

– Что?

– Я хочу вернуться.

В тот момент я был жалок, я это понимал. Но плевал на это.

– Тебе приснился один из твоих кошмаров? – Эйлин взяла меня за руку и погладила.

– Это не просто кошмар, – сказал я. – Это воспоминание. Я в этом уверен так же сильно, как и в том, что мы находимся в номере придорожного мотеля недалеко от Чикаго.

– С чего ты взял?

«С того, что именно так и было прошлый раз, когда мне приснился твой брат. С того, что доктор Шарп предупреждал об этом. С того, что чувствовал это, осознавал так ясно, как осознает скорую неминуемую смерть человек, выпавший из окна небоскреба».

– Давай вернемся, – повторил я, глядя в стену перед собой.

– Что тебе приснилось?

Я медленно перевел взгляд на Эйлин, посмотрел ей в глаза и еле слышно произнес:

– Девочка.

– Расскажи мне, пожалуйста.

Я не мог это сказать, глядя на Эйлин. И вновь отвел взгляд на стену. Не моргая и почти не дыша, я прошептал:

– Я видел ребенка. Девочку. Она кричала. Ее глаза молили о пощаде. Она трепыхалась. Извивалась всем телом. Лицо покрывала густая кровь. Кровь из раны на ее лбу. Совсем ребенок, – повторил я упавшим голосом.

Замолчал. Взял с тумбочки сигарету и закурил. Я не чувствовал вкус дыма. Комната начала размываться, контуры ее слились в расплывчатое пятно. Я плакал.

– Что же это? Как же так? Разве такое возможно? – Я слышал свой голос, но не узнавал его. – Это не может быть правдой.

Я повторял эти слова снова и снова; бормотал их под нос. Тихо. Неразборчиво. Для себя.

Эйлин обняла меня. Я уткнулся носом через футболку в ее упругую грудь. Сквозь ткань вдыхал аромат тела; чувствовал ее тепло. Не отрывая лица от груди Эйлин, я сказал:

– Я задушил ее, Эйлин. Задушил голыми руками.

Глава 2

Появляется картинка.

Крупный план: Страница блокнота.

За кадром мы слышим детский плач. Голос ребенка. Это девочка. Ее зовут Эстелла Хантер.

Эстелла:

«Пожалуйста, дяденька, ну отпустите меня».

Рука записывает в блокнот:

«Пожалуйста, дяденька…»

Смена плана.

Интерьер: Тот самый гараж, в котором Гудман перекрашивал свой фургон.

Мы видим Гудмана. Он сидит на стуле с блокнотом в руках. У противоположной стены – девочка, Эстелла Хантер. Она связана. Она до смерти перепугана. Ей не больше десяти лет.

Гудман откладывает блокнот и начинает раздеваться.

Он стоит перед Эстеллой совершенно голый.

По его лицу мы понимаем: девочка его совершенно не возбуждает.

Гудман (себе под нос):

«Черт. Черт. Это мерзость».

Он уже начинает снова надевать штаны, как вдруг решительно откидывает их в сторону.

Вступает саундтрек.

Крупный план: Постер на стене гаража с изображением Кимберли Пресслер.

Гудман (с остервенением мастурбируя на постер): «Я сыт по горло этими пародиями. Этим дешевым водевилем. Претенциозные пустышки. Кто дал им право называть себя сценаристами?»

Эстелла начинает истошно кричать. Гудман мастурбирует.

(ПРИМ.: Эта сцена должна быть настолько откровенной, насколько вообще может себе позволить снять крупная киностудия. Она должна эпатировать! Рвать устои, каноны!)

Гудман насилует десятилетнюю Эстеллу.

Снять сцену можно через нечеткое отражение в окне. Или в расфокусе, переместив в фокус блокнот Гудмана на столе.

(ПРИМ.: Если ценз позволит, снять сцену изнасилования без визуальных искажений. Черновой вариант – отражение в окне).

Картинка медленно темнеет.

Смена сцены.

Дора

Ей десять. В конце следующего месяца у нее день рождения. По-моему, она помешана на воздушных змеях. Через пару лет у нее начнется менструация, а она пускает слюни от радости, когда получается поймать поток ветра. Чуть позже я узнаю, что она не грезит о небе, не мечтает стать пилотом самолета и вообще ничего подобного. Она хочет быть иллюстратором. И любит запускать воздушных змеев, хотя у нее выходит не очень хорошо.

Все это я узнаю чуть позже, когда мы подружимся. А пока я просто наблюдаю за ней из окна своей комнаты, пока мамаша дает распоряжения нашему новому садовнику, как правильно подрезать кусты роз.

Во вторник он меняет гранулированные минеральные удобрения, потому что, говорит он, нужно в первую очередь обеспечить цветам правильный баланс азота, калия и фосфора. В синтетических удобрениях содержится больше полезных веществ, чем в органических. Но химию нужно использовать, только когда роза зацветет. В среду он возится с дренажем. Розы не любят переувлажнение. Правильный дренаж поможет этого избежать. В четверг он приходит вновь и обрезает мертвые ветки, нездоровые, возится с грунтом.

Чаще всего он приходит один. Но это не так важно.

Потому что я вижу бледно-розовый бутон. Единственный. Крохотный. Но все же бутон. Он зацветет на двадцать третий день после того, как новый садовник впервые появится на крыльце нашего дома. И мне сложно припомнить, волновало ли мою душу что-то сильнее, чем этот невзрачный цветок. У него получилось, у нашего нового садовника. А значит, он так и будет приходить к нам несколько раз в неделю.

И изредка приводить ее.

На двадцать третий день мамаша прыгает от восторга. Теперь она не променяет Эндрю, этот алмаз в мире садоводства, ни на кого другого. Спасибо ей за это. Я никогда не скуплюсь на благодарность. Спасибо тебе, мама.

На двадцать третий день Эндрю станет постоянным посетителем нашего дома. А вместе с ним иногда, в основном по пятницам, будет приходить Дора.

На двадцать четвертый день я отыщу в школьной библиотеке все, что касается воздушных змеев.

* * *

С первых дней в детском доме Андрей усвоил главное правило этого места.

Не плакать.

Он сумел точно уловить суть основы, из которой черпали жестокость его сверстники-сироты, его братья по несчастью.

Слабых бьют. Они становятся предметом насмешек и издевок.

Дети, воспитанные коллективом чужих им людей, воспитанные казенно, без любви, лишены чувства жалости и сострадания. Эти чувственные понятия не заложены в их морально-нравственную систему. Они не знают, что это такое, потому что никогда не испытывали их на себе.

Слабых детей обращали в рабов более сильные сверстники. Развлечений в детдоме немного. Но как-то веселиться все-таки нужно.

В группе младших классов, куда попал Андрей в силу возраста, насилие не выходило за рамки чего-то большего, чем обычная потасовка семилетних детей. До восьми лет они, пускай и лишенные родительской любви, все же оставались детьми. Они еще боялись гневных окриков воспитателя. Их кумиры – герои мультфильмов. Злоба и презрение ко всем окружающим пока не овладели каждой клеткой их юных тел. Многие не успели еще забыть тепло маминой улыбки. Некоторые не утратили надежду и, главное, желание вернуться в родной дом, к своим близким, если те еще живы и перестали пить по-черному. А кто-то мечтал (далеко не многие) о том, чтобы их забрали из этого места приемные родители. Но чем старше они становились, тем меньше оставалось в их душах места для любви и сострадания. С каждым новым днем, прожитым в детдоме, его обитатели усваивали истинное устройство мира:

Человек человеку – волк.

Сильным принадлежит по праву то, что по ошибке или недоразумению имеет слабый.

Мораль – обыкновенное лицемерие. Понятие, выдуманное трусами, у которых не хватает духу поступать так, как хочется.

Не ударишь ты – ударят тебя.

Обиды не забываются. Оскорбления – не прощаются.

Любовь – это… такая жевательная резинка со вкладышем, не более.

И жизнь ежедневно доказывала этим детям справедливость подобного устройства мира.

Потому что никто и ничто, ни один детдом, пускай и самый лучший на всем белом свете, не способен заменить родительское воспитание, в котором заложены моральные и нравственные основы человеческого поведения.

Андрей не строил иллюзий на свой счет. Он был домашним ребенком, щуплого телосложения. «Тепличное растение». Он понятия не имел, как нужно себя поставить перед новыми товарищами. Но одно он знал точно: что бы ни происходило, нельзя показывать свою слабость. Нельзя плакать. И уж тем более не стоит жаловаться воспитателю.

Очень скоро он свыкся со своим новым положением сироты. Для ребенка смена парадигмы жизни чаще проходит не так болезненно, как для взрослого. Андрей стал реже думать о матери, об отце. Он вспоминал о них по ночам, когда мог позволить себе слезы. Такие ночи случались все реже. От отца в памяти остался единственный образ: высокий мужчина в клетчатой рубашке, заправленной в джинсы, с густой шевелюрой вьющихся волос и смешными пышными усами, сросшимися с бакенбардами. Мама – в цветном сарафане и с россыпью золотых волос на узких плечах.

Андрей забывал их смех, их голоса; из памяти исчезали их запахи. Лишь внешние образы, запечатленные на единственной фотографии (мама в сарафане, на отце – клетчатая рубашка, убранная в джинсы), не давали мальчику вовсе забыть, что когда-то у него была настоящая семья.

А еще речной камень, подаренный мамой, когда они все вместе (с Дашей, отцом, и даже бабуля с дедулей летали в то лето с ними) отдыхали на Черном море.

Обычный камушек, каких тысячи можно найти на курортах, все же было в нем что-то такое, что привлекло их с мамой внимание. Если поднести его близко к глазам, можно разглядеть на серой и гладкой поверхности сине-красный узор необычной формы цветной паутины или снежинки.

С этим камнем Андрей не расставался никогда, боясь, что если он его потеряет, то утратит единственное (не считая фотографии) доказательство того, что мама существовала в действительности. Иногда он вынимал его из кармана и, закрыв глаза, сжимал в кулаке.

Но этого было мало. Андрей забывал родителей. Все чаще, залезая в кровать после отбоя, он засыпал крепким сном; слезы, сдерживаемые днем, перестали щипать глаза и по ночам.

И вскоре он обнаружил, что вовсе разучился плакать.

Единственное живое существо, судьба которого оставалась ему небезразлична, – это сестра.

* * *

Когда я убил тебя, вернее, когда думал, что убил, я почувствовал, в первую секунду, Эндрю, я почувствовал вкус жизни. Думал, что это уже невозможно, но я снова его почувствовал. Словно что-то, невидимые клешни, сжимающие сердце, разжались. Как будто я исполнил священный долг и получил прощение своей малышки. Не знаю, поймешь ли ты своей мятой головой, что я пытаюсь сказать. Меня отпустило. Сразу же. Я еще толком не понимал, что произошло, еще ты шевелился, распластавшись по асфальту, как щупальца, два десятилетия душившие меня, ослабли, потеряли силу. Это было сродни внезапному чувству необъяснимого счастья, которое порой накрывает без ведомой причины, когда мы едем в автобусе или расплачиваемся в супермаркете. Я даже сообразил поднять гильзу и сунуть в карман, можешь вообразить? Поднял ее машинально, но одно только это говорит о многом. Мне стало не все равно, что со мной будет, пускай я и не осознавал этого. Приятную прохладу ночного ветра – вот что я почувствовал на лице. Ко мне возвращалось ощущение того, что мир вокруг все еще существует, и я – его часть. Мне было неведомо будущее, но теперь я знал, что оно есть; оно возможно. Даже для меня.

Я испытал облегчение, сукин ты сын.

Это длилось какие-то секунды. А потом я поднял твой рюкзак.

* * *

Эйлин разлила остатки виски по бокалам, разбавила растаявшим льдом.

Мы чокнулись. Мы были пьяны в стельку.

Утром, когда мы собирались в дорогу, Эйлин предложила остаться еще на денек в номере; купить виски, развалиться на полу и, разговаривая, приговорить бутылку. Так мы и сделали. Пьяным языком легче произносить вслух страшенные мысли.

День клонился к вечеру. Номер мотеля окрасился оранжевым светом заходящего солнца. От этого болела голова.

Впрочем, совсем не от этого.

Я не мог перестать думать о сегодняшнем кошмаре. Что все это могло значить?

Задавать этот вопрос я боялся даже про себя. Мое подсознание не играло метафорами. Оно выдавало обрывки прошлого в буквальной форме. Мне снилось, как Бак избил меня, и это было в действительности, вот что страшно по-настоящему.

А что вообще снилось мне? Если не считать сны, в которых были Бак и наркоман Стэнли, что ко мне приходило по ночам?

Девочки.

Я содрогнулся всем телом, и с губ сорвался тихий стон.

Эйлин подняла на меня пьяный взгляд.

– Скоро мы все узнаем, – сказала она, – перестань мучить себя.

– Не могу. Я… я почти уверен, что…

Она не дала мне досказать.

– Не говори ерунды.

– Эйлин, ну послушай, – почти простонал я, – сначала мне снился только один ребенок, девочка, запускающая воздушного змея. Это страшный сон, ты знаешь, мы сотни раз его обсуждали в попытках найти хоть что-то, что помогло бы разобраться в моем прошлом…

Эйлин вновь попыталась перебить, но я не дал.

– Подожди.

Мне необходимо было проговорить вслух все те мысли, что рвали меня на куски. В глубине души я надеялся, что Эйлин сумеет переубедить меня: найдет нужные слова; найдет логические нестыковки в моих выводах; рассмеется и назовет придурком с больной фантазией.

И я продолжил.

– Та девочка с воздушным змеем… это жуткий сон, да, но все же каждый раз после пробуждения я был сам не свой, однако мне и в голову не приходило… Вернее, приходило, конечно, мне что только не приходило… Но всерьез я об этом не задумывался. Определенно она так или иначе относилась к моей прошлой жизни, в этом смысле она была реальна. И с ней что-то случилось. Возможно, она погибла, возможно, сильно пострадала от какого-то несчастного случая. Я допускал, что случившееся с ней несчастье – моя вина. Может, это моя дочь, я не знал. Может быть, она погибла из-за меня. Это ужасно, это пугало до чертиков. И все же я не предполагал о себе ничего такого. До сегодняшней ночи.

– А теперь? – Эйлин со злостью и раздражением посмотрела на меня.

Я вздохнул.

– Два ребенка, Эйлин. Оба умирают страшной смертью. Оба что-то пытаются сообщить мне через сны. Я почти уверен, что в скором времени… – Медленно подняв голову от тарелки с сырными чипсами у ног, я встретился с Эйлин взглядом. – В скором времени девочек станет больше. И тогда не знаю, что мне делать. Я и сейчас не знаю.

Я замолчал. Не говорила и Эйлин. Она продолжала пристально смотреть на меня. Рука с бокалом застыла у губ. Потом она живо поставила его на пол и сказала:

– Теперь ты послушай меня. Я не говорю, будто за твоими кошмарами ничего не стоит. Я не говорю, что твое прошлое не скрывает никаких трагедий. Вся твоя жизнь, которую я знала, говорит об обратном. Но это вовсе не означает, что ты…

Эйлин замолчала, и я подтолкнул:

– Говори.

– Это не означает, что ты маньяк-убийца.

Слово прозвучало. И удивительное дело: мне стало гораздо легче. Возможно, потому, что произнесла его Эйлин, а не я. Из ее уст, со стороны, это звучало как-то нелепо, несерьезно. «Маньяк» плотно ассоциируется у всех с кинематографом, с бульварной литературой. Это слово давно утратило серьезный смысл для любого, кто не сталкивался с серийным убийцей в реальной жизни.

И мы все еще продолжали сидеть на полу дешевого мотеля. И Эйлин не вскочила с места и не бросилась звонить в девять-один-один. Мои предположения не смутили ее; она сочла их чушью.

Может, так оно и есть? Чушь?

Мне стало легче дышать, но дышать хотелось полной грудью. Тогда я сказал:

– Но я душил ее, понимаешь? Душил.

– Недавно мне приснилось, как я всаживаю нож в живот своему боссу.

Я отмахнулся.

– Перестань. Ты понимаешь, что я имею в виду.

Эйлин кивнула:

– Да. Но послушай, не стоит каждый сон трактовать совсем уж буквально. Я не говорю, что все это одна сплошная метафора, но, может быть, до какой-то степени так оно и есть.

Может быть, Эйлин, подумал я, может быть. Боже, как же хотелось, чтобы она оказалась права. Конечно (в этом можно не сомневаться), ничего хорошего меня не ждет по приезде в Лос-Анджелес. С каждой секундой, с каждой милей, приближающей день нашей встречи с Гарретом, во мне росло желание развернуться и броситься наутек. Но разве не это я делал последние двадцать лет? Хватит. Тогда я хотя бы знал, от чего бегу. И если правда окажется страшней самых страшных ожиданий; если груз ее вновь придавит меня к земле; если я, спустя годы, вновь не смогу справиться, я не побегу. Больше не побегу. Я закончу то, что не удалось господину Колину Гаррету.

Я убью то чудовище, что жило в этом теле до меня. Убью прежде, чем оно вновь поднимется с темных глубин сознания.

Теперь нас двое, обратился я к неведомому существу внутри себя. И если ты окажешься тем, кем я думаю, знай – ты сдохнешь. Моя единственная здоровая рука не дрогнет. И даже не думай мечтать о том, что сумеешь остановить движение указательного пальца, давящего на спусковой крючок.

Как только я произнес про себя эту напыщенную, пьяную фразу, озноб прошиб, пробежал ледяной волной и замер в животе.

Потеряв память, я утратил и личность. Все, что представлял собой прежний Эндрю Гудман, все его помыслы и желания, пороки и добродетели, увлечения и мечты, ненависть, если она была, и любовь, если была она, – все это стерлось без следа; растворилось в черной бездне беспамятства. Умерло.

Но умерло ли?

Нет. Он все еще жил во мне. Где-то глубоко. Ждал, когда кто-то или что-то пробудит его. Как колесо такси пробудило Баптисту Каа.

И что тогда? В чьей руке окажется пистолет? Кто будет управлять указательным пальцем на спусковом крючке?

Я до боли сжал кулак.

«Ну уж хрен тебе, ублюдок. Со мной Эйлин. Все, что узнаю я, узнает и она. И если я окажусь тем – боже, не допусти, молю тебя, но все же – окажусь тем, кем думаю…»

– Эйлин, – тихо, заплетающимся языком произнес я, – если окажется, что я прав и все эти девочки… Ты пристрелишь меня?

– Совсем идиот?

– Я просто пьян.

Она бесподобна!

В своем жизнелюбии Дора бесподобна. В каждой завитушке на ее курчавой голове; в каждом движении любознательных глаз; в каждой микроскопической морщинке, появляющейся, когда она щурится; в белоснежных зубах со щербинкой; в ямочках на молочных щеках; и в самих щеках. Во всем – дифирамбы во имя жизни. Она сама – жизнь. Ее квинтэссенция.

Таффета рип-стоп. Так называется ткань, натянутая на каркас ее воздушного змея.

Я узнаю это, когда мы познакомимся. Может, и ошибусь, может, ее змей сделан из чего-то другого, но это не столь важно. Мне нужно с чего-то начать. И я рассказываю ей все, что теперь знаю о воздушных змеях.

Таффета может быть разной плотности. Все зависит от количества нитей в основе и утке на квадратный дюйм поверхности. Самый прочный материал помечен маркировкой «рип-стоп».

Волосы Доры собраны на затылке в тот день, когда мы познакомимся. Пушистый шарик.

Змея лучше запускать вдвоем, это намного проще для тех, у кого нет опыта в подобном деле.

Мы в Блэквуд-парке.

Я сижу на скамейке и смотрю, как Дора раскручивает катушку леера, давая своему желто-красному воздушному змею, подхваченному потоком ветра, подняться выше.

Проще запускать змея вдвоем. Один стоит лицом к ветру и держит ромбовидное полотно. Второй разматывает леер ярдов на десять-пятнадцать и поворачивается к ветру спиной.

Сегодня воскресенье. В парке полно народу. Хохоча, мы вместе поднимаем змея в воздух, и теперь я сижу на скамейке и смотрю, как выбившиеся из пышного шара на затылке пряди ее волос танцуют на ветру. Да, они танцуют. Для того дня я подбираю слова покрасивее, потому что… потому что мне было хорошо. Как никогда в жизни. Я впитываю ее эмоции. Запоминаю их. Культивирую. Очень скоро эти эмоции, это наслаждение юной жизнью будет отчаянно бороться с непреодолимым страхом приближающегося конца, страхом смерти.

Мы гуляем в парке, пока Эндрю возится с мамашиными цветами. Вечером он придет сюда. Поблагодарит за то, что я присматриваю за Дорой, и они уедут. Я скажу, что было круто и я вовсе не прочь проводить с ней время. Мы здорово подружились, скажу я вечером.

Если ветер слабый, приходится немного пробежаться, натянув веревку. При сильном ветре достаточно просто выпустить змея из рук. Все остальное сделают потоки воздуха. Возле дома, где Эндрю ухаживает за розами, возле нашего дома слишком много других домов. И рядом с каждым воткнуты высоковольтные столбы, повсюду растянуты провода. В парке ничего этого нет. Нам ничего не мешает упражняться в запуске этой примитивной игрушки в небо.

Я сижу на скамейке и наблюдаю за ней. Слушаю ее звонкий хохот, когда леер выпадает из рук и она бежит за ним, а ветер уносит его все дальше.

Вечером, закончив с садом, Эндрю придет за ней.

А на следующий день я найду место, в котором когда-то чинили машины. По самым низким ценам. С гарантированным качеством. Я найду ангар. А ржавая лестница за ним решит все остальные мелочные вопросы. Я попробую ее поднять. Она будет легкой, вполне мне по силам. Залезу на покатую крышу. Пять ярдов до земли. Это хорошо. Это идеально. С такой высоты невозможно разбиться насмерть. Но детские неокрепшие кости наверняка переломаются. Если Дора свалится на спину, она сломает позвоночник. Она может упасть на прямые ноги. Кости в стопах раскрошатся, как яичная скорлупа, зажатая в кулаке. Таранная кость, без сомнений, не выдержит. Будут разрывы голеностопных суставов. А вот переломы в области таза с такой высоты – вряд ли.

Я прошу мамашу выписывать мне разные журналы.

Скорее всего, она выставит вперед руки. Лучевые и локтевые кости сломаются как щепки через мгновение после костей запястья: полулунная, трехгранная, гороховидная…

Каждые пару месяцев я прошу мамашу оформить подписку на что-то новое для себя. Я говорю, что, возможно, я хочу стать врачом, когда вырасту. И мамаша подписывается на «Джаму».

Пять ярдов – это не так уж и плохо. Так я подумаю, когда буду стоять на крыше ангара и смотреть на пустырь сразу за железной дорогой. Я по-прежнему буду так думать, когда спущусь и начну перетаскивать ржавые внутренности сгнивших машин в одно место. Фрагменты выхлопных труб, тормозные колодки, элементы двигателей и механических коробок передач – все это сложу в одну кучу. И когда мы придем сюда, когда залезем на крышу по старой огромной лестнице, я скажу, потому что я старше, потому что я лучше знаю, как запускать воздушного змея, я скажу, что идеальное место для запуска как раз над кучей тяжелых металлических обломков.

* * *

Лос-Анджелес встретил нас проливным дождем.

Города мы совершенно не знали. Эйлин ввела в дорожный навигатор адрес психиатрической больницы, где, если верить Дойлу, находился Колин Гаррет. На экране смартфона загрузился зигзагообразный маршрут.

Спустя сорок минут мы миновали Грандвью-парк. Потянулась вереница красивых приземистых коттеджей, утопающих в зелени аккуратно постриженных деревьев и кустов.

– Красиво тут, – сказала Эйлин.

Тут и правда было красиво, в этой части города. Чего не скажешь о центральной. Она напоминала безумный муравейник. Респектабельного вида мужчины спотыкались о ноги нищих, валяющихся на тротуаре тут и там; красивые женщины и бронзового цвета молоденькие девушки перетекали из бутика в бутик, перед входом в которые стояли безумцы в рваных одеждах; они держали плакаты, предрекающие скорый конец света. Полуголые красавцы в гротескного размера ковбойских шляпах, а иные – в сомбреро, танцевали посреди улиц, в гуще толпы туристов. В общем, все как в Нью-Йорке. Только с пальмами и убийственным пеклом.

Я курил, разглядывая белоснежные домики по обе стороны узкой проезжей части и думал о том, что, возможно, какой-то из этих уютных коттеджей – мой.

– А ведь я из этих мест. Может быть, даже вон тот дом, с идиотской оранжевой крышей, – я указал пальцем, – принадлежит мне. Или моим родителям.

Я испытывал сильное волнение. Возникло чувство, что все вокруг мне знакомо. Наверное, так мне только казалось, потому что никакие конкретные (да и никакие вообще) воспоминания не вернулись.

Спальный район остался позади. Его сменили невысокие холмы слева и справа от нас, поросшие редким кустарником. «Цивик» Эйлин свернул на виа Лопез.

– Вроде как подъезжаем.

Я кивнул.

– Это здесь. – Эйлин сверилась с навигатором и, убедившись, что мы приехали по нужному адресу, свернула на парковку.

Я был немало удивлен. Больница напоминала скорее офисное помещение, нежели место, в котором содержались люди с психическими отклонениями. Белоснежное трехэтажное здание с огромным количеством окон без единой решетки. Если бы мне сказали, что здесь оформляют кредиты на покупку новой машины или продают туристические путевки, я бы легко поверил. В моем представлении подобного рода заведения выглядели более зловеще: особняк викторианской эпохи с массивными металлическими решетками на окнах и огромной дубовой дверью парадного входа.

– Давай посидим минутку, – предложил я.

– Волнуешься?

– Еще бы.

– Хочешь, я пойду с тобой?

Я закурил и выпустил дым в открытое окно.

– Не нужно. Знаешь, я могу там задержаться. Ведь я понятия не имею, что меня ждет за этими дверьми. Подбери, пожалуйста, нам номер в гостинице. Думаю, мы пробудем в Лос-Анджелесе какое-то время.

Эйлин кивнула, а затем, положив ладонь мне на колено, мягко произнесла:

– Что бы ты там ни услышал, ты знаешь – у тебя есть друзья. Люди, которым ты не безразличен. Не забывай об этом. За свою жизнь я повидала много ублюдков. Мне было восемнадцать, Бак сидел в тюрьме… Ублюдков я повидала много. И ты – не один из них.

Она отняла руку от колена, и мне показалось, она хотела провести ею по моей щеке, но, смутившись, передумала.

– Ты хороший.

Докурив, я вылез из машины, козырнул Эйлин и захромал ко входу.

Внутри помещение походило на офисный центр еще сильнее, чем с улицы. Совершенно ничего не напоминало больницу. То, что это все-таки лечебница, а не что-то иное, выдавали мелкие детали. Например, я обратил внимание на кодовые замки, висящие на дверях из толстого стекла, за которыми тянулся узкий коридор с комнатами по обе стороны. Впрочем, такие замки имеются почти в любом учреждении, которое ежедневно посещает огромное количество посторонних людей: в банках, почтовых отделениях и прочих.

Я подошел к стойке ресепшн и поздоровался с миловидной девушкой за стеклом.

– Чем могу помочь? – Она улыбалась широко и, по-моему, вполне искренне. По крайней мере, так показалось. Хороший знак. Быть может, меня не пошлют куда подальше.

Всю дорогу до самой Калифорнии я рылся в интернете, пытаясь разобраться с устройством работы психиатрических клиник. Что я только не узнал. И о деинституционализации – реформе, начатой еще в шестидесятых, с целью улучшения качества содержания больных; и о том, что в штатах на каждого четырнадцатого приходится один душевнобольной; и о том, как одна из крупнейших психиатрических клиник ставит лжедиагнозы, чтобы увеличить доходы за счет страховых выплат. Но я так и не смог узнать, могу ли навестить кого-либо, не являясь ему ни родственником, ни даже соседом по дому. На всякий случай я выдумывал какие-то легенды, вроде того, что «пришел проведать родного брата, которого не видел долгие годы и вообще жил в другой стране, в Дании, и, возможно, он меня не узнает, однако…» Дальше я запутывался в собственной бредовой истории и начинал сочинять новую. В конечном счете я решил ничего особенного не придумывать, а просто спросить, могу ли я навестить мистера Колина Гаррета, своего давнего знакомого.

Так и сделал.

Девушка улыбнулась еще шире (я снял бейсболку, чтобы ничего не скрывало огромную вмятину в черепе).

– Разумеется. У нас не тюрьма. Большинство наших пациентов проходят полустационарное лечение.

Я не совсем понял, что именно это означает (уходят домой по выходным?), но уточнять не стал, мне было не особо интересно.

– Как вас представить мистеру Гаррету?

У меня возникло ощущение, словно я записывался на прием к премьер-министру. Я снова нацепил бейсболку и сказал:

– Меня зовут Эндрю Гудман.

* * *

Туалет открывали по расписанию.

Эту меру приняли вовсе не с целью поиздеваться над детьми. Просто таким образом гораздо проще воспитателям следить за санитарно-гигиеническим состоянием туалетных комнат. Если снять замки – парни и девочки старших групп будут бегать туда курить. Впрочем, курение – одно из меньших зол. Туалетная комната превратится в универсальное место «развлечений». Здесь будут издеваться над «шестерками»; пить алкоголь, принесенный за небольшое вознаграждение местным сторожем; здесь, укрывшись в кабинках, лишались девственности тринадцатилетние любовники. Предоставленные сами себе, они не боролись с инстинктами, но следовали их зову, словно дикие звери. «Возраст согласия» определялся природой.

Туалеты открывали два раза в день. Утром и вечером. В будни это ничего: большую часть дня Андрей проводил в школе, там туалеты всегда держали открытыми. А вот в выходные, когда весь день приходилось оставаться на территории детского дома…

Андрей научился терпеть. Главное – не пить много воды в течение дня. На обед – не налегать на суп; не прикасаться к компоту. Конечно, можно было напроситься ходить вместе с младшей группой (их водили группами и не меньше четырех раз в день), но такой поступок мог выйти ему боком: таких «умников» тут не любили.

Вот тогда-то Андрей впервые начал сочинять истории.

Чаще всего понимание того, что нас в действительности интересует, приходит вместе с болью и отчаянием. Это наше спасение. Мальчик-инвалид, лишенный возможности носиться по двору со сверстниками, уходит в романтические миры приключенческих романов; преступники, замурованные на долгие годы в тесных камерах, начинают писать пейзажи, одержимо занимаются спортом или углубляются в историю Древнего Рима. Порой из них выходят настоящие специалисты в той или иной области, могущие дать фору многим дипломированным экспертам. Все зависит от того, насколько сильно их желание укрыться от ненавистной действительности.

Действительность, в которой существовал Андрей, казалась ему отвратительной. С каждым новым днем, с каждой прочитанной книгой он испытывал все большее презрение к сверстникам-сиротам, интересы которых ограничивались низменными инстинктами. Они не хотели развиваться, не думали о будущем. Их мечты казались ему убогими, если они вообще были.

Но именно закрытые туалеты послужили поршнем, толкнувшим его сочинять истории. Примерно с четырех часов дня он уносился с головой в выдуманные миры и не возвращался в реальность до тех пор, пока не снимали замок и становилось можно наконец помочиться. Он с завистью смотрел на других. Они не терпели, не отвлекали себя играми или чтением. Если им хотелось по нужде, они просто шли во двор и делали свое дело в кустах (или за сугробом, если стояла зима). Андрей так не умел. Проклятое стеснение не давало спокойно последовать их примеру. Он злился на себя, на тепличное воспитание, которое дала ему мать; злился на весь мир. Истории выходили одна мрачней другой. В них убивали; в них насиловали; в них редко побеждало добро.

Прошло время, и Андрей вместе со всеми начал бегать в кусты. Теперь ему казалась смешной его глупая и неуместная стеснительность, принесшая столько неудобств.

Но любовь к историям уже осталась с ним навсегда. А чуть позже он узнал, что люди, пишущие подобные истории, называются сценаристами.

С той поры Андрей не сомневался, кем станет, когда двери детского дома откроют для него большой мир.

27 июля 1999 года

Это первая датированная запись в дневнике. Потому что это здесь и сейчас.

Я больше не восстанавливаю на его страницах события своего прошлого. Я пишу в настоящем.

Сегодня я убью Дору. Столкну с крыши ангара на железные запчасти машин. Это ее не убьет. Я очень на это надеюсь. Я молюсь за это. И если мои молитвы кто-то услышит, я смогу ощутить трепыхание ее тела в момент, когда сомкну руки на ее тонкой шее.

Сегодня я испытаю в полной мере то, что блеклой тенью позволил мне почувствовать Эл-Три-Фута. В какое сравнение может идти бездомный инвалид, почти смирившийся со своей участью, с Дорой, для которой вся жизнь еще только начинается? Эл – это ничто; это Геракл; это Джаспер; это немногим больше их. И все же он подарил самые яркие эмоции, какие только мне довелось испытать.

За спиной Доры – рюкзак. Я знаю, что в нем. Ланч и холодный чай. Мы вместе обсуждали, что взять, чтобы можно было провести весь день на пустыре между Блэквуд и Волнат-авеню, где нам не будут мешать ни крыши домов, ни электрические провода, ничего; где будем только мы и воздушный змей. Я немного опасаюсь, что змей сможет привлечь внимание какого-нибудь идиота, решившего проехать по этой забытой богом местности. Но мы здесь уже больше трех часов, и за это время не проехала ни одна машина.

Мы сказали, что пойдем в парк, как обычно. Маленькая невинная ложь ради лучшего дня в наших жизнях. В конце концов, нам давно уже не по пять лет.

«Мамочка, мамочка!»

Мои волосы будут растрепаны. Глаза будут красны от слез.

«Дора пропала!»

Я буду кричать еще издали. А когда добегу до дома, легкие будут разрываться, потому что я примчусь со всей скоростью, с какой только смогу.

«Что?!»

Эндрю выпучит глаза. Секатор вывалится из его рук. Он начнет расспрашивать быстро и напуганно.

И я расскажу все, что знаю. Все, что смогу вспомнить, потому что Дора мне стала почти как сестричка. И господи! Я почувствую вину! Это из-за меня она пропала! Ведь я старше! На мне вся ответственность. Но она так хотела вишневого мороженого, она так просила. И я говорю, пойдем, говорю, пойдем купим по мороженому. Мы выходим из парка, переходим Секонд-стрит, и там, знаете, есть парковка, огромная парковка; а в пиццерии «Джузеппе» такое отличное вишневое мороженое… И я его покупаю. Потом мы катаемся на великах, ищем подходящее место для того, чтобы запустить змея. А когда собираемся домой, она хитро улыбается и спрашивает, можем ли мы слопать еще по одной порции вишневого мороженого. И вот мы снова катим по Мидвей, и я захожу в пиццерию, а когда возвращаюсь, Доры нигде нет. Она должна была ждать перед входом, она сама отказалась идти вместе со мной, ей не хотелось стоять в очереди и пухнуть от жары. Да, она именно так и сказала: «пухнуть от жары».

И расскажу все это, и вспомню смешное «пухнуть от жары» (с ее русским акцентом фраза звучит еще смешней); и ее хитрые смешливые глаза при этом. И у меня случится истерика. Больше я не смогу произнести ни слова. Она могла вернуться домой, но это очень странно, не сказав мне, не предупредив? В любом случае у нас ее не будет. Но, может, она у себя дома? Эндрю влетит в нашу гостиную и позвонит в свой дом, в дом приемных родителей, но миссис Гудман, приемная мама Эндрю и Доры, она задохнется от охватившего ее страха. Нет, Дора не появлялась с тех пор, как утром ушла вместе с братом.

И мне нужен будет психотерапевт. Папаша и мамаша начнут всерьез беспокоиться о моем самочувствии.

И еще долго после того, как найдут тело задушенной Доры с переломанными костями ног, мои предки будут хранить от меня в тайне ее смерть. Сколько будет в их силах. И долго, сколько будет в их силах, армия лучших юристов и врачей Калифорнии не подпустит ко мне и на милю ни одного детектива с их расспросами о событиях того трагичного дня. И детективам придется самим рыть землю, заходить в пиццерию «Джузеппе», и парень на кассе подтвердит мои слова. Нет, Дору он не видел, но из-за прилавка плохо просматривается улица. Если она отошла чуть левее, там парковка, там часто сидят в своих колымагах какие-то отморозки и пьют дешевое пиво из пластиковых бутылок. От таких, как они, можно ожидать чего угодно.

И время уйдет впустую. Несколько придурков с той самой парковки получат разряд электрошокером; может быть, кого-то копы пристрелят; может, это будет другая парковка. Те убийцы детей, что отсидели срок, вышли на свободу и теперь жили тихой примерной жизнью на задворках Лос-Анджелеса, пожалеют, что выбрали для жизни этот город. Полиция вывернет их наизнанку, перевернет их дома, замучает допросами… И придет в тупик.

Сегодня самый счастливый день в моей жизни.

Сегодня Дора подарит мне лучший подарок, который обесценен большей частью человечества; подарок, который вручила им природа в тот самый момент, как они появились на свет; которым обладает каждый и принимает как должное.

Она подарит мне эмоции.

* * *

Неужели ты так ничего и не вспомнил, Эндрю?

Я окликнул тебя, помнишь? Напряги память, ты же для этого сюда пришел.

Начни с запахов. Пахло пережженным кофе из окна дома поблизости. Кислый запах из мусорных баков бил в ноздри, ты помнишь? Счастливый сукин сын, ты все забыл!

Ты обернулся. С минуту не мог узнать меня. Я стоял под светом уличного фонаря и молча смотрел в твое лицо. Так мы и стояли, Эндрю-детоубийца, просто пялясь друг на друга.

А потом ты узнал меня и… улыбнулся. И от этой улыбки у самого дьявола волосы встали бы дыбом. Жуткий оскал. Улыбка садиста в предвкушении страданий жертвы. Тогда я еще не знал, что все это значит для меня. Мне следовало бежать без оглядки; бежать, пока силы не оставили бы меня и я не рухнул без чувств. Но, разумеется, я остался. Ибо даже в самом страшном кошмаре я не мог вообразить, что значит твоя улыбка.

Мне не пришлось ни о чем тебя спрашивать. Ты заговорил первым. И одной лишь фразой, одним вопросом развеял все мои сомнения. Ты спросил:

«Как ты понял, что это сделал я?»

Я рассказал тебе о том, что нашел в один из бесконечных и пустых вечеров там, у амбара. Морской камень, подаренный тебе матерью незадолго до ее смерти.

Глупец! К чему все эти разговоры? Я услышал все, что хотел, так зачем нужно было продолжать говорить с тобой?! Нужно было сразу спустить курок. Но я так долго шел к этому. Годами представлял, как буду проклинать тебя в лицо; как ты упадешь на колени, моля о пощаде; раскаиваясь, захлебнешься в слезах.

А ты стоял и просто улыбался. Потому что знал, что перед тем, как убить тебя, я задам этот вопрос. И все эти годы ты хранил ответ.

«Спрашивай», – говорили твои глаза.

Тогда я еще не знал, что твоя улыбка – это возмездие.

И я спросил:

«За что? За что ты их убил, ублюдок?»

Тогда я еще не знал о дневнике.

«За что?!»

Тогда я еще не знал… Я думал, это я мщу тебе.

Но правда в том, что мы оба желали смерти друг друга.

* * *

Злополучный дом, унесший жизни одиннадцати человек, сделал из Андрея и его сестры своего рода знаменитостей. Сами они этого не знали, но газеты многих стран писали о том случае. Советский Союз трещал по швам; наступала эпоха гласности и свободы слова. И если к первой половине восьмидесятого года правительство еще могло диктовать газетам, о чем стоит писать, а о чем нет, то к концу десятилетия сил на это не осталось никаких вовсе. Их не осталось ни на что. Наступило время, когда любое событие, происходящее в умирающей Стране Советов, без труда становилось известно всему миру.

Многое, многое менялось. И сильнее прочих эти перемены ощущали на себе дети детдомов. Те, кто помладше, не знали, что такое перестройка, но остро чувствовали ее последствия. Они видели их за завтраком: жидкая, водянистая манная каша и слегка подкрашенный чай без сахара; они видели их, когда садились обедать: суп из капусты и все тот же бледно-коричневый чай; они видели их, получая «новую» зимнюю форму: одежда с чужого плеча. Они чувствовали перемены, скукожившись под одеялом в зимние ночи, удивленно поглядывая на стылые батареи.

От безденежья лезли на стену миллионы людей. Какие уж тут сироты, когда самим есть нечего. Воспитатели выносили из детдомов все, что можно было продать, съесть, обменять на сигареты. Далеко не везде воровали с удовольствием. Но воровали – везде. Потому что свое чадо всегда ближе к сердцу, чем сотня чужих, никому не нужных детей.

Процветала детская порнография. В тех детдомах, где персонал шел на это, продуктов было в достатке. Их дети были ухоженными; их дети – это их хлеб, с черной икрой.

Директор детского дома, в котором жил Андрей, не снимал детского порно. Он неплохо кормился за счет самого Андрея. Не таясь особо (от кого, собственно, таиться? Вооруженные банды в открытую забирали себе целые заводы, банки, строили империи. Милиция служила им верой и правдой за хрустящие американские деньги, которых раньше в глаза не видели), он назначал цену всем желающим иностранцам на усыновление «звездных» детей, выживших в радиоактивном доме. А получив деньги, топил тех в бюрократическом болоте, не давая ни малейшего шанса получить все необходимые документы. Андрей и его сестра принесли ему целое состояние по меркам провинциального директора полузаброшенного детского дома.

А потом появились мистер и миссис Гудман. Пожилая чета, так и не обзаведшаяся детьми, сколько ни пытались. Миссис Гудман перенесла три выкидыша, и врачи уверяли, что четвертая попытка закончится трагично, она ее не перенесет.

Как и другие претенденты, они прочитали о невероятной судьбе Даши и Андрея в одной из газет, какие по воскресеньям швырял на газон мальчик-посыльный. Как и другие претенденты, Гудманы прониклись любовью и нежностью к двум сиротам, чудом выжившим в «доме, стены которого пропитаны смертью» (газеты пытались перещеголять друг друга в заголовках статей, как могли). В особенности к девочке с глазами-блюдцами, любознательно и немного напуганно смотрящими в объектив фотоаппарата.

Гудманы приехали в новорожденную Россию за этими детьми, которых к тому моменту уже любили всем сердцем, и сложно было представить ту силу, которая способна помешать им в этом.

Директору пришлось отпустить своих подопечных, несущих ему деньги.

Он отступил под натиском упрямых иностранцев. Вечером напился до потери сознания, а с похмелья купил новую японскую видеокамеру, установил ее за ширмой в своем кабинете и углубился в сложную инструкцию по эксплуатации. В раздумьях просидел в кабинете до глубокой ночи. Напился.

К утру – аккуратно, чтобы не поцарапать – он упаковал ее обратно в коробку и отнес в магазин, бормоча под нос что-то понятное ему одному.

«Я так не могу… Не могу я так… Господи…»

Глава 3

Появляется картинка.

Интерьер:

Полицейский участок. День.

В кадре детектив Марк Адамс.

(ПРИМ.: Предложить роль Адамса Клайву Оуэну.)

Адамс сидит перед стеной, на которой развешаны фотографии убитых Гудманом детей. Он устало растирает глаза.

Раздается телефонный звонок. Адамс снимет трубку.

Адамс:

«Да. Понял, выезжаю».

Он кладет трубку и хватает со спинки стула пиджак.

Адамс:

«Ховард, Стоукс, быстро! Девочка пришла в сознание».

Трое полицейских спешно уходят из участка.

Смена сцены.

* * *

Я шел по узкому коридору вслед за медсестрой.

Вопреки ожиданиям, здесь я не видел людей, бьющихся головой о стенку или мерно раскачивающихся из стороны в сторону, лепечущих что-то нелепое. Но я видел комнаты. И в комнатах этих играли в шахматы, смотрели телевизор, мирно переговаривались друг с другом на спортивную тему, читали книги. Все это больше напоминало какой-то санаторий или дом престарелых. Правда, как раз таки стариков я тут почти и не видел.

«Большинство наших пациентов проходят полустационарное лечение», – вспомнил я слова сотрудницы больницы.

То есть их не держат тут насильно? Пациенты вольны уходить и приходить когда вздумается?

Я еще не успел сформулировать до конца мысль, как почувствовал облегчение, будто с меня свалился жилет, напичканный свинцовыми пластинами. Если находящиеся здесь люди могут свободно покидать эти стены, может быть, тогда все не так, как я вообразил? Местный псих, страдающий паранойей и синдромом навязчивости или еще чем-то подобным, просто внушил себе, что должен убить меня. Даже не меня конкретно, а того, кого он видел во мне своим воспаленным больным разумом. Он что-то там внушил себе, а внушив, потратил долгие годы на поиски меня, чтобы убить, избавить человечество от нависшей угрозы. Его свели с ума масоны, заговор искусственного интеллекта, высадка марсиан, принявших человеческий облик. Я почему-то решил, что мы с ним не родственники, что мы друг другу вообще чужие люди, но с чего я это взял? Да может, он брат мне родной! Или лучший друг, с кем мы вместе увлекались конспирологией. Это свело его с ума, он начал подозревать меня в сговоре с Орденом семи крестов, окончательно слетел с катушек…

Не обязательно, что все обстояло именно так, но возможно что-то подобное. Ведь возможно! Все это детали, главное тут вот что: сумасшедший может свободно покидать границы психиатрической клиники. Что, если Колин Гаррет страдал своим недугом уже долгие-долгие годы, что, если всю жизнь? Тогда получалось: моей смерти изначально желал сумасшедший. А в справедливости такого желания, если оно исходит от человека с больным рассудком, я совершенно не уверен.

И тут вдруг мне пришло в голову задать вопрос, о котором я совершенно не подумал. Хотя должен был задаваться им всю дорогу, пока мы с Эйлин ехали в Лос-Анджелес; и еще раньше, с первой секунды, как только узнал о существовании Гаррета от частного детектива Дойла.

– Скажите, – обратился я к медсестре, идущей впереди, – что с ним? Что с моим другом? Чем именно он страдает?

Мы подошли к лестнице, ведущей на второй этаж. Медсестра сбавила шаги, заглянула в бумаги, которые несла в руках, и ответила:

– Невротическое психическое расстройство.

– Это звучит одновременно и пугающе, и безобидно. Он способен… эм-м… воспринимать слова?

– Конечно, – улыбнулась медсестра. – Вы странно представляете себе состояние вашего друга.

– Так что с ним? Простыми словами.

Мы поднялись на второй этаж и остановились перед стеклянной широкой дверью, сквозь которую я видел огромный холл с зонами отдыха и круглыми столами, занятыми людьми. Напоминало столовую.

– У мистера Гаррета сильнейшая депрессия, – сказала медсестра и открыла дверь.

Когда мы вошли, некоторые из пациентов принялись пристально изучать меня с ног до головы. Кто-то настороженно, кто-то приветливо улыбаясь, как старому знакомому. Многие и вовсе не обратили на нас никакого внимания, продолжая смотреть телевизор, висящий в дальнем углу под самым потолком, или читать книгу. Сам я ощущал себя так, что впору самому занимать кровать в одной из комнат этой больницы. Ноги превратились в желе, казалось, они вот-вот растекутся по полу, не выдержав веса тела. Меня начинал бить озноб. Только теперь я до конца осознал, что встреча с Гарретом – это реальность. И она неизбежна. Ибо я сам шел к ней и не повернул в сторону, хотя об этом молила каждая клетка моего тела. «Беги, беги, пока не поздно, пока осталось еще время, ты можешь развернуться и уйти». И мысленно я был уже внизу, садился в машину к Эйлин; она заводила мотор, и мы мчались обратно в Нью-Йорк, заходящее солнце раскрасило Гранд-Каньон фантастическими красками, сделало его похожим на декорацию к фильму «Марсианин» (да, мы будем возвращаться через Гранд-Каньон, мы должны его посмотреть, он прекрасен). Мысленно я плевал на прошлое Эндрю Гудмана, плевал на уродливую вмятину на голове, на вечно зудящую дыру вместо левого глаза; на еле гнущуюся ногу; на одеревеневшую руку, почти мертвую, почти чужую.

Но продолжал идти за медсестрой, огибая беспорядочно стоящие столики.

И когда мы остановились, когда медсестра подошла к одному из пациентов, сидящему у окна к нам спиной, разглядывающему голубей на карнизе, когда тот выслушал ее и повернулся и посмотрел на меня, и на лице его отразилось, всего на секунду, отразилось удивление и еще, мне показалось, страх, и когда он вновь отвернулся, а медсестра оставила нас, я не нашел в себе сил заговорить. Опустившись на первое попавшееся кресло, я смотрел на спину Колина Гаррета и не мог вымолвить ни слова. Я не знал, с чего начать; не знал, стоит ли вообще что-то начинать.

– Молодой человек, вы напрочь лишены всяких манер!

– А? – Я поднял голову.

Передо мной стояла старая женщина с химической завивкой, какие делали лет пятьдесят назад.

– Вы заняли чужое место, – сказала она, скрестив руки на груди.

Я молча пересел на соседнее кресло.

Прошла тысяча лет, а я все продолжал сидеть и смотреть на спину Гаррета, пытаясь унять дрожь. Наверное, я бы так и просидел до закрытия больницы, а выйдя на улицу, уже не вернулся бы сюда никогда. Но Гаррет заговорил сам. Медленно повернувшись, он улыбнулся одними губами (глаза его были мертвы, я не знаю, как назвать это иначе) и сказал:

– Здравствуй, Эндрю.

* * *

Вспоминай, Эндрю. Начни с предметов.

Старый армейский рюкзак. Думаю, ты не расставался с ним ни на минуту. И я знаю почему. Ты боялся потерять то, что в нем лежало. Ты хранил это для меня, потому что в глубине души не сомневался – когда-нибудь мы встретимся. И тогда ты уничтожишь меня. За то, что из меня вышел никудышный отец.

Улыбка, словно выдолбленная в мраморе, она не сходила с твоих губ, когда ты скинул рюкзак на землю и пнул его к моим ногам.

«Можешь не сейчас, – сказал ты, – можешь после того, как убьешь меня, но обязательно открой его. И забери то, что в нем лежит».

«Это сюрприз»

Если вам нужно провести кого-то странным, нелепым маршрутом, говорите ему, что это сюрприз. Не усложняйте. Если человек вам доверяет, этих двух слов вполне хватит. Это сюрприз – и можете завести их в темный подвал заброшенного дома. Если это ребенок, который верит вам, – не усложняйте. В этом нет смысла.

Ангар, с которого мы с Дорой собираемся запустить воздушного змея, находится на юго-западе от Брентвуд-парка, если смотреть на Оак-стрит. Дора знает это, но мы катим наши велики в сторону Секонд-стрит, потому что…

«Это сюрприз».

«Ну расскажи! Мне же интересно!»

«Увидишь. И не отставай!»

Если светит летнее солнце, если самое страшное, что может представить ваш спутник, – это двойка по алгебре, – вам не нужно ломать голову. Достаточно двух слов: это сюрприз.

«Блин. – Она смеется. – Ненавижу сюрпризы. Мне не хватает терпения. Ну скажи!»

«Почти приехали».

Мы останавливаемся на парковке за два здания от пиццерии «Джузеппе». Потому что здесь есть то, что мне нужно. В нескольких ярдах от нас над входом в станцию по проверке смога висит камера видеонаблюдения. И еще одна на торце антикварной лавки. Мы в их поле зрения.

«Чего мы остановились?»

Если с вами тот, кто доверяет вам, не стоит ломать голову, выдумывая что-то сложное.

«По-моему, у меня спустило колесо».

«Да нет, все нормально».

И мы едем дальше.

Останавливаемся перед бледно-оранжевой вывеской пиццерии.

«Подожди меня тут, я мигом», – говорю я Доре.

В «Джузеппе» отвратительное вишневое мороженое. Оно похоже на безвкусные красноватые холодные сопли. И все-таки мы купим его именно здесь, в пиццерии без единой камеры наружного наблюдения. Вероятно, Джузеппе не сильно переживает о безопасности своего заведения.

Если тот, кому вы верите, ведет вас странным маршрутом, что вы подумаете? На каком месте в списке предположений будет стоять «меня хотят убить, а сейчас убийца просто обеспечивает себе алиби»?

Подойдя к кассе, я оглядываюсь. Голова Доры с пышной копной кудрявых волос мелькает в стекле двери. Это вижу я. Значит, видит и кассир.

Я выхожу на улицу и протягиваю Доре вафельный рожок с подтаявшим красным шариком сверху.

«Мороженое? Это и был твой сюрприз?»

Дора разочарована. Дора ожидала чего-то большего.

Но если тот, кому вы доверяете, ведет вас странным маршрутом, на какое место в списке предположений вы поставите «отстойный сюрприз»? Явно выше предположений «алиби» и «убийство».

«А что, ты не любишь мороженое? Ну давай мне, я с удовольствием управлюсь вместо тебя».

«Ну уж дудки!» Дора улыбается. Дора забывает о том, какой странный маршрут мы проделали вместо того, чтобы сразу поехать к ангару, по пути к которому полно мест, где делают мороженое намного вкуснее этого.

* * *

Я поднял твой рюкзак и открыл его, Эндрю.

Тем выстрелом, сам того не желая, я освободил тебя. Подарил шанс на новую жизнь, без душевной боли и страданий. Жизнь с чистого листа. Я и теперь заклинал тебя оставить свои вопросы в прошлом и уйти. Но ты остался. Ты жаждал правды.

Я поднял твой рюкзак.

Правда в том, что мы оба виноваты в их смерти. Мы оба недоглядели за ними.

Правда в том, Эндрю-детоубийца, что в тот вечер оборвались две жизни.

С окровавленными лицами и багровыми следами на шеях, они лежали в паре футов друг от друга. Это их кровь я видел на металлических внутренностях старых машин. Софи Гаррет и Дора Гудман. Четырнадцати и десяти лет.

Это были моя дочь и твоя младшая сестра.

Я поднял твой рюкзак, Эндрю. И раскрыл его.

Распухший от времени и бесконечно перечитываемый тобой, там лежал дневник с ее именем на матово-красной обложке.

Дневник моей Софи.

* * *

На крыше старого ангара

Солнце раскалило металлический настил так, что вполне можно приготовить себе омлет с беконом.

Я подкладываю под себя рюкзак, надвигаю бейсболку на лоб и ложусь.

Желто-красный ромб неправильной формы маленькой точкой кружит высоко в небе.

Эмоциональная память – самый ненадежный союзник. Она предаст вас. Со временем она обязательно вас предаст. Исказит ощущения, некогда испытанные. Или сотрет их вовсе. Она все время требует пищи; требует, чтобы вы подпитывали ее, фиксируя прошлое на видеокамеру, диктофон или на бумагу.

Мы давно съели наши ланчи. Через пару часов солнце начнет клониться к закату.

Эмоциональная память – наш враг. Собирая по крупицам эмоции, я не могу позволить себе такую роскошь, как забыть.

Забыть все, что подарили мне Геракл и рыскающий в траве Рэндольф; мертвый Джаспер и слезы Нэда Спенсера; Эл-Три-Фута…

Но важнее всего – я не могу позволить себе забыть то, что случится через несколько часов.

Не думайте, что воспоминания будут кормить вас эмоциями до конца ваших дней. Фиксируйте их.

Перед тем, как сегодня утром Эндрю и Дора пришли к нам, перед тем, как мы прыгнули на велики и купили мороженое; как я улеглась на рюкзак и весь день наблюдала за Дорой, поднимающей в небо воздушного змея; перед тем, как наступил последний день ее жизни, я осознала, что память – мой враг.

От Геракла не осталось ничего. Спенсер и его дохлый пес растворились в блеклых воспоминаниях того летнего дня, когда папаша решил вывести нас в парк Кеннет Хан на мой двенадцатый день рождения. И даже глаза Эла, налитые кровью из-за лопнувших капилляров, проклятая память превращает в кинематографическую пустышку, будто я видела все это на экране телевизора, а не в реальной жизни. Пальцы забыли тепло его шеи; забыли, как бились под ними вены.

Эмоциональная память, не доверяйте ей самое ценное, что только есть: пережитые ощущения.

И перед тем, как сегодня утром Эндрю и Дора придут к нам, я завела этот дневник.

Мы на крыше старого ангара. Дора запускает змея. Ест сэндвич, рассказывает о своем прошлом, о жизни в России, о годах, проведенных в детдоме после смерти родителей; а потом опять возвращается к змею; она лежит рядом, я слушаю о том, как их с братом усыновила бездетная пара, мистер и миссис Гудман; и снова воздушный змей болтается над нашими головами. Иногда я ей помогаю. Иногда она спрашивает, что я пишу в дневнике («дневник – это личное, Дора»), иногда, когда устает, садится на край крыши и что-то щебечет не умолкая. Я почти не слушаю ее. Весь день, что мы провели здесь, я вела этот дневник.

Я воскрешаю свои эмоции и записываю их. С самого начала. С того дня, как нашла Геракла, толкающего своими массивными лапками смятую банку из-под газировки.

У меня начинает ныть запястье.

Не страшно. Я уже заканчиваю. Теперь пора показать Доре, где ей нужно встать.

Для чего?

Это сюрприз.

Глава 4

Появляется картинка.

Экстерьер: Крыша дома Гудмана. Ночь.

Гудман стоит на карнизе. Он собирается прыгать. Его лицо выглядит умиротворенно. На губах блаженная улыбка.

Детектив Адамс держит его на прицеле.

Гудман:

«Я не собираюсь в тюрьму, детектив».

Адамс:

«А я не собираюсь тебя отговаривать. Я хочу, чтобы ты, сволочь, сдох.

Так что прыгай, иначе я все равно вышибу тебе мозги.

Только ответь на один вопрос. За что? За что, тварь, ты убил всех этих девочек?

Мамочка плохо относилась к тебе в детстве, в этом все дело?»

Гудман:

«Ты думаешь, я сделал это, потому что я псих?

Не разочаровывай меня, детектив. Причина не в моем детстве, оно было прекрасным.

Я хотел написать настоящий шедевр. И я написал. Без обмана. Без фальши.

Ты любишь кино, детектив? В моем фильме реплики – не пустышки; эмоции героев – подлинны. Такое невозможно создать, не испытав все самому; не увидев собственными глазами».

Гудман разводит руки в стороны.

Гудман:

«Я подарил миру самый реалистичный психологический триллер, какой когда-либо был создан. Я вывел кино на новый уровень. Поставил в один ряд с шедеврами литературы. Отныне кино – больше чем примитивный аттракцион, в котором игра актеров была неубедительна, потому что сценарии писались теми, кто только лишь предполагал, но не знал достоверно».

Адамс (он в шоке от услышанного):

«Прыгай, сволочь! Прыгай!»

Гудман (улыбнувшись еще шире):

«Вы любите кино, детектив? Ждите премьеру».

С этими словами он прыгает с крыши.

Съемка – слоумо. Отдаляющуюся фигурку Гудмана поглощает темнота.

Смена сцены.

* * *

Самолет зашел на посадку в международный аэропорт Лос-Анджелеса.

Андрей, припав к иллюминатору, с волнением и любопытством смотрел на город. Даша мирно спала, положив голову ему на колени. Миссис Гудман, их новая мама, нежно поглаживала девочке волосы. Мистер Гудман сидел через проход. Они негромко что-то говорили друг другу, но Андрей не понимал. Он не знал английского. Гудманы не знали русского. И было что-то трогательное в их общих попытках объясняться друг с другом. Миссис Гудман, мама Глэдис, как в скором времени он с сестрой будут ее называть, показывала фотографии дома. Теперь и их дома. Мистер Гудман (папа Дилан) руками изображал размер кровати в спальне Андрея; Андрей на это улыбался.

Эти люди казались ему пришельцами из другого мира. Они улыбались, стоило только встретиться с ними глазами; они хохотали, когда выяснили, что таксист в России обманул их насчет курса и взял втридорога; и всерьез расстраивались, если не вовремя садилась батарейка в фотоаппарате или случалась еще какая-нибудь подобная мелочь.

Они были добрыми. И все же первое время Андрей относился к ним с настороженностью дикого зверя. Он сам не знал, чего именно боится. Внезапной агрессии папы Дилана, вызванной лишним бокалом? Порки за малейшую провинность?

В детском доме он не раз слышал истории о том, как приемные родители, такие милые в день подписания бумаг на усыновление или удочерение, превращались в садистов, едва ребенок перешагивал порог своего нового дома.

Историям можно и не верить. Но глазам не верить нельзя: Андрей лично знал нескольких ребят, прошедших через подобную семью. Одного такого вернули обратно, как бракованную кофеварку. Не выдержали его «несносного характера» и «суицидальных наклонностей». Он схватил кухонный нож и рубанул себя по запястью, когда его собирались в очередной раз избить за беспорядок в комнате.

«Не трогайте меня, твари поганые! Я себе вены вскрою!» – выпучив глаза, дико вопил девятилетний ребенок с «несносным характером».

В комнате Андрея был полный порядок.

Чего именно он боялся?

Пожалуй, всего.

Он боялся за сестру; боялся, что не способен будет защитить ее, если в этом вдруг появится необходимость.

Небо чужой страны давило свинцовой гирей.

Но папа Дилан не повышал голос. Мама Глэдис не порола ремнем за случайно разбитую тарелку. Все страшные истории, слышанные им от других детей в детдоме, не получали подтверждения.

Постепенно страхи прошли. Он выучил язык. Забывал родной. Никто тут не звал его Андреем. Он стал Эндрю.

Он стал американцем. С легким славянским акцентом, много лет спустя определить который не смогут ни Эйлин, ни Бак, ни пожилая хозяйка его нью-йоркской конуры миссис Уэлч.

* * *

Я неторопливо шел по тихой улочке одного из спальных районов города, растерянно и одновременно с любопытством разглядывая все вокруг. Когда-то, много лет назад, в далеком и, вероятно, счастливом прошлом, я ходил тут тысячи раз. Вот дом старика по имени… впрочем, имени его я не помнил. Память возвращалась рваными фрагментами. Иногда воспоминания обрушивались на меня целыми годами. Это можно сравнить с ведром ледяной воды, которое опрокидывают на голову спящему человеку. Вдруг, ни с того ни с сего, картины прошлого начинали вихрем кружиться перед мысленным взором: мать, получившая смертельную дозу радиации, умирает на больничной кровати; болотного цвета стены детдома в небольшом городке в России, откуда мы с сестрой родом; Дора, вырезающая воздушного змея на полу в своей комнате уже здесь, в Америке; лица приемных родителей, Глэдис и Дилана.

С воспоминаниями вернулась и любовь. И вот с этим справиться было невозможно. То, от чего я убегал многие годы, боль, которую надеялся залечить временем (и, возможно, мне это удалось), настигла меня внезапно, в тот момент, когда Гаррет показал камень, подаренный мне много лет назад матерью, когда мы отдыхали на побережье Черного моря. Этот камень был моим «колесом такси», воскресившим всех призраков, извлекшим из ила сознания лица и образы родных людей.

Дора. Дарья от рождения.

После смерти родителей на всем свете не осталось ни единого человека, кто был бы мне дорог, кроме сестры. Гаррет оказался прав: в поисках своего прошлого я шел к пропасти, а дойдя, сделал еще шаг.

Чувства, что я сейчас испытывал, невозможно понять человеку, не пережившему подобного. В одно мгновение я обрел сестру, обрел былую к ней любовь, забытую, но не умершую. И сразу потерял.

В ту секунду, как я вспомнил ее, десятки чувств острыми иглами вонзились в меня одновременно.

Вина: боже, почему я не сумел уберечь ее?!

Ненависть: проклятая психопатка, гореть тебе в аду за твое безумие!

Отчаяние: как мне теперь жить? Как вернуть те крохи успокоения, что сумел собрать за двадцать лет скитаний?

Любовь…

Дора. Даша. Дашенька. Моя маленькая сестренка. Ты верила мне. Видела во мне отца, видела во мне мать; друга. Я должен был быть тебе опорой и защитой. Но я не справился.

Ты – все, что у меня было. За тебя я мог убить.

И убил.

И теперь я помню это.

Сожалею?

О небеса, я отправлюсь гореть в ад за содеянное, но улыбка не сойдет с губ, даже когда раскаленное масло в котлах поглотит меня! Я жалею только об одном. Я жалею, что Софи Гаррет, это исчадье преисподней, умерла так скоро!

Эндрю Гудман не был святым. Я – не был святым. Злоба и жестокость заглушили все прочие чувства, превратив в своего раба; они вложили в мои ладони хрупкую голову девочки-подростка и приказали размозжить ее о блок цилиндров; они приказали душить. И я душил. Пока не услышал хруст позвонков; пока Софи не перестала трепыхаться, пока не обмякло ее тело, пока не закатились глаза, но и потом я продолжал сдавливать пальцы на ее шее, и лишь когда пальцы стали неметь от напряжения, я остановился.

Гаррет называл меня детоубийцей.

Это не так. Клянусь богом, я не ищу себе оправданий, но это не так.

Я убил не ребенка. Я убил даже не человека. Это был зверь в детском обличии. И с каждой прочитанной страницей ее дневника я убеждался в этом все сильнее.

Дневник – вот что я носил с собой в старом походном рюкзаке. О нем говорил наркоман Стэнли, приняв за книгу. Я поднял его после того, как все было кончено. Не помню, зачем это сделал, зачем взял его и сунул в рюкзак. Возможно, я не буду знать ответ на этот вопрос, даже когда память восстановится полностью. Потому что ответа нет. И когда не останется черных пятен, скрывающих мое прошлое, у меня будут лишь предположения. Возможно, в ту минуту я решил, что это дневник моей сестры; возможно, я знал, что он принадлежал Софи, и мне хотелось выяснить, что заставило ее совершить убийство маленькой, ни в чем не повинной девочки. А прочитав его, я понял, что убил чудовище. И, возможно, только поэтому не сошел с ума, как Колин Гаррет. И Эйлин шла со мной рядом, и не видел я в ее глазах осуждения, а лишь сочувствие – только поэтому.

Потому что я не детоубийца.

И я не нуждаюсь в жалком «состоянии аффекта», этом спасении для людей, чьи руки в крови невинных. Я не сожалею и не раскаиваюсь.

Нет, Эндрю Гудман не был детоубийцей. Он избавил мир от настоящего монстра.

Я избавил мир от монстра. От кровожадного существа в теле молоденькой девушки, убивающего детей ради удовольствия.

Ламия.

Скольких я спас, оборвав ее жизнь? Но не Дору. И с этим мне жить.

Мы шли пешком, оставив машину в начале квартала. Мне нужно было собраться с духом перед встречей с приемными родителями. Я виноват и перед ними. Я сбежал, как самый последний трус, оставив с их горем. Нет, приумножив его, ведь когда я сбежал, они потеряли обоих детей. Но тогда я не думал об этом.

Я бежал; бежал не оглядываясь, со всех ног, словно надеясь догнать упущенное время и обратить его вспять, хотя бы на несколько мгновений. Ведь я был там, возле проклятого ангара! Опоздал на жалкие секунды. И все-таки опоздал, и время мне не повернуть назад.

Память возвращалась вспышками, как к герою фильма «Эффект бабочки».

Я в Бостоне. Со мной какие-то люди. Да, их я помню. Одного звали Чизкейк. Это вроде бы такой пирог? Неважно. Он продал мне поддельные права на имя Питера Ламберта.

И снова перед глазами вырастает старый ангар, голубовато-серый из-за сгущающихся сумерек. И Софи. Она стоит неподвижно перед телом Доры. Она смотрит. Она наслаждается содеянным, запоминает все в мельчайших деталях, чтобы позже, придя домой, занести в блокнот. Вопль вырывается из моей груди, когда я оказываюсь рядом с ними. Лицо Доры изуродовано. С высоты ангара она упала на груду металлического хлама. Все это я узнаю, прочитав дневник.

Вспышка.

Денвер.

Я работаю грузчиком на складе бытовой химии. В свободное время разглядываю стеллаж с коробками, на которых написано «Клорокс компани». В их средстве для ванн огромное содержание хлорки. Пары глотков будет вполне достаточно.

Я возле ангара, над телом сестры. Софи не пытается убежать. Она не в силах этого сделать, охваченная наивысшим наслаждением, какое доставляет ей созерцание моих страданий. И тогда я ее убиваю.

На мне перчатки. Откуда? Впрочем, да, ведь я подрабатывал садовником в семье Гарретов. Выращивал розы. Ухаживать за цветами я научился в детском доме. Цветы в горшках давали бутоны, и, глядя на них, я переставал замечать уродства мира вокруг. Но это уже домыслы; полет разбушевавшейся мысли, получившей в свое распоряжение доступ к воспоминаниям. Может быть, у меня просто был дар? Дар выращивать цветы? Какое это имеет значение? Зачем я думаю об этом?

– Эйлин, – сказал я негромко.

– Да?

– Я не помню.

– Что не помнишь?

– Я не помню, как оказался возле ангара. Откуда я знал, что Дора и Софи там?

– Дай себе время. Память восстановится. Теперь я в этом уверена.

– Да, восстановится.

Мимо пронесся мальчик на велосипеде. Он так пристально смотрел на меня (я нес кепку в руке, подставив мятый череп лучам солнца), что чуть не врезался в припаркованный минивэн у обочины.

– Эйлин.

– Что?

– Спасибо тебе.

– Перестань.

– Нет, не перестану. Спасибо тебе за все.

– Какой же ты все-таки… малыш.

Я улыбнулся.

– Пожалуй, стоит надеть бейсболку, пока какой-нибудь школьник не убился.

И я надел. А Эйлин заботливо поправила ее. И я поцеловал ее в щеку. И обоим стало неловко, словно первоклассникам, обменявшимся открытками на День святого Валентина.

– Пришли. – Я остановился у одного из домов.

Одноэтажный белый дом. Мой дом.

Калитка оказалась незапертой, и мы вошли на участок. Остановились у двери. Эйлин взяла меня за руку и крепко сжала.

– Ну что ж. – Я невесело усмехнулся. – Если они решат выставить меня вон, я пойму.

Звонка не было (его никогда не было, я помнил), и тогда я постучал.

Послышался звук цепочки, и в просвете двери я увидел девочку лет семи.

– Здравствуйте, – сказала она.

– Кто там, солнышко? – Женский голос из глубины дома. Затем показалась сама женщина.

– Чем могу помочь?

– Э-э-э… да, простите, мы ищем пожилую пару, мистера и миссис Гудман, они живут… жили в этом доме. – Я не знал, что еще добавить к этой сбивчивой речи.

Какое-то время женщина молча смотрела на нас с Эйлин, затем спросила:

– А что вы хотели?

– Мы… в общем, я их сын.

Женщина пристально посмотрела на меня, как будто старалась узнать старого знакомого.

– Детка, иди в свою комнату, – сказала она девочке и, скинув цепочку, пригласила нас войти.

– Прошу, проходите. Хотите кофе?

– Да, спасибо.

Мы сели в гостиной на диван, который я не помнил. Я не помнил ничего из мебели. На стенах висели фотографии незнакомых людей. Все в доме выглядело незнакомым. Это был не мой дом.

Женщина принесла кофе и села в кресло напротив нас.

– Вас давно не было в наших краях, мистер Гудман?

– Да, последний раз много лет назад. И все это время я не поддерживал с ними связи.

– Простите, – смутилась женщина, – я не это имела в виду. Просто дело в том, что… ваши родители, они умерли.

Ее слова не удивили меня. По тому, как эта женщина вела себя, как избегала смотреть в глаза, как без конца теребила складки платья, я понял, что родители не переехали, не сдали дом молодой маме за символическую плату. Они были мертвы. Оставалось только услышать эти слова, и мы их услышали.

– Давно? – спросил я.

– Пять лет назад. Ох, я не представилась. Меня зовут Трейси Гилмор. Впрочем, на самом деле мы с вами знакомы.

– У меня не все в порядке…

С психикой.

– …с памятью, миссис Гилмор.

– Я тоже вас не узнала. Мы виделись с вами лишь однажды, лет двадцать пять назад. Да, все правильно, двадцать пять. Мне было не больше шести. Тогда Рождество было, мои родители и я впервые после моего рождения приехали в Лос-Анджелес навестить брата отца, дядю Дилана.

Я кивнул.

– Выходит, мы родственники. В какой-то степени.

– Да.

Женщина тускло улыбнулась. Мне казалось, наше появление чем-то ее тяготило. Она стушевалась, потом заговорила.

– Мы приезжали и после, но вы здесь уже не жили. Вы исчезли, когда… ну, в общем, когда случилось несчастье с вашей сестрой… кхм… Они пытались вас разыскать.

Я скривился, будто мне приложили кусок льда к больному зубу, и тогда вмешалась Эйлин, уведя разговор немного в сторону.

– Простите, – сказала она, – вы можете сказать, где они похоронены?

– А? – Меган рассеяно посмотрела на Эйлин, словно вопрос застал ее врасплох, словно она ожидала услышать что-то другое, о чем думала не переставая с той минуты, как мы появились на пороге дома. – Э-э, да, разумеется.

Дом был чужим. Я не узнавал в нем ни одной вещи. И в этот раз память была ни при чем.

Время от времени до нас долетал смех из детской комнаты: похоже, девочка смотрела какой-то мультфильм.

Даша жила в той же комнате. Моя – напротив. У каждого – отдельная. Помню свое удивление, когда приемные родители привели нас сюда. После трехкомнатной квартиры, где мы ютились вшестером, после детдома, когда от соседа тебя отделяет лишь прикроватная тумбочка, место это показалось настоящим дворцом.

Трейси объяснила, как разыскать могилы.

Когда мы собрались уходить, она сказала:

– Что вы теперь намерены делать, когда вернулись?

Я обернулся.

– Что вы имеете в виду?

– Я говорю, – она обвела комнату взглядом, – о доме. Дядя не оставил завещания. Дом перешел ближайшим родственникам. А поскольку от вас не было никаких вестей…

– Не переживайте по этому поводу. Я не собираюсь оспаривать право на собственность. Насколько понимаю, вы находились с ними рядом все это время. В любом случае я заслуживаю его меньше кого бы то ни было. До свидания, Трейси.

Уже в машине, когда мы собрались отъезжать, Трейси подошла и постучала в окно.

– Вы так скоро собрались, и я совсем забыла сказать. Не знаю, важно это или нет, но у нас остались кое-какие ваши личные вещи. Мы не стали их выбрасывать, когда делали ремонт, посчитали, что вы, быть может, рано или поздно появитесь. Они в гараже, идемте.

Эйлин осталась в машине, а мы направились к гаражу, примыкающему к дому и ведущему сразу в гостиную.

Вся жизнь, протянувшаяся через океан, уместилась в небольшой коробке из-под обуви фирмы «Коул Хаан».

Две жизни.

Коробка посерела от пыли. Я раскрыл ее и первое, что увидел, – детский браслет из круглых грязно-розовых стекляшек. Когда-то он был тона на два светлее. Я подарил его сестре еще там, в России, на деньги, которые получил за то, что бегал пацанам из старшей группы детдома за сигаретами, стрелял у прохожих. Были тут и две фотографии. На одной – мы вчетвером на пляже. Я, Даша и наши новые родители. На второй запечатлены родные отец с матерью. На папе клетчатая рубашка, заправленная в брюки. Мама в светлом сарафане, густые волосы распущены. Какой она, оказывается, была красивой. У Даши ее нос.

Под фотографиями лежала синяя пластиковая папка, на которой маркером было написано: «Сценарий психологического триллера. Рабочее название «Сценарий». Автор Эндрю Гудман».

Я работал сценаристом? Или я только мечтал стать им? Да, в общем-то, что тут удивительного, я жил в Лос-Анджелесе.

Вот и все. Браслет, пара фотографий и сценарий, написанный мечтательным парнем, который, вероятно, грезил американской мечтой. Накопления за сорок лет бестолковой жизни. Однако я рад и этому. Бесконечно этому рад. В дневнике монстра я читал: «Эмоциональная память, не доверяйте ей самое ценное, что только у вас есть: пережитые ощущения». Теперь у меня были изображения тех, кто мне был дорог, кто являлся частью моей жизни, наполнял ее смыслом. Я не хочу забывать их лиц. Не хочу. Ибо нет ничего страшней, чем забыть тех, кого любишь. Каким я был кретином. Боже, каким кретином! Слабаком. Не зная, как унять боль потери, я поступил как самый последний трус: бросил все свои жалкие силы на то, чтобы стереть Дору из памяти, потому что видеть ее образ, закрывая глаза, было невыносимо; слышать голос ее, оставаясь одному в ночной тишине, – невыносимо.

Она не заслужила этого. Не заслужила мучительной смерти от рук садиста в обличие ребенка.

И она не заслужила, чтобы старший брат, человек, которому она верила, которого любила, человек, являвшийся для нее единственным по-настоящему родным, предал ее забвению.

Я еще раз взглянул на фотографию с Дашей, и ком застрял в горле. К этому нужно привыкнуть.

Но я привыкну. Привыкну.

Сложив вещи обратно, я взял коробку и направился из гаража. Я шел медленно, волоча искалеченную ногу.

Человеческая память плохо изучена.

Баптисте Каа оказалось достаточным просто взглянуть на автомобильное колесо, и воспоминания разом накрыли его. В какую-то секунду он вспомнил всю свою жизнь до инсульта. Ко мне прошлое возвращалось рваными эпизодами.

Мы с Дашей в кабинете директора детского дома. Держимся за руки. Директор представляет нас пожилой паре. Они не говорят по-русски. Они американцы. В глазах женщины стоят слезы нежности. Она тепло улыбается и жестом приглашает сесть рядом с ней. Мы покорно садимся. Мы не хотим в Америку. Мы вообще никуда не хотим. Детдомовцы редко мечтают о приемной семье, как бы это кому ни казалось нелепым. Им страшно оставлять привычную среду и в очередной раз привыкать заново к новой жизни.

Мы в самолете. Я выглядываю в иллюминатор и вижу, как город, в котором мы родились, исчезает, а на его месте проявляются симметричные прямоугольники полей.

Вспышка.

Я вижу Дашу. Теперь она Дора. Она лежит в своей комнате. В ее руках огромная тонкая книга. «Как собрать воздушного змея своими руками».

Вспышка.

Мы в парке. Я не знаю названия. Не помню. Дора, уставшая от беготни, сидит рядом на скамейке. Я пью кока-колу. Она ест мороженое. Я выбираю подходящий момент и легонько ударяю по рожку снизу. Ванильный шарик пачкает ей нос и подбородок. Мне кажется это смешным. Впрочем, Дора тоже хохочет.

Вспышка.

Дора у бассейна. Она может часами плавать в нем. И я тоже. По крайней мере, первое время. Трудно было привыкнуть к тому, что у нас есть собственный бассейн.

Вспышка.

Дора входит в дом. Из рассечения на коленке идет кровь. Мама Глэдис вскрикивает и подбегает к ней. «Ты в порядке, дорогая?» Дора виновато опускает глаза и говорит с сильнейшим акцентом: «Я разбила велосипед. Я не заметила этот чертов камень».

Вспышка.

Ее первый день в новой школе, в новой стране. Она ужасно волнуется из-за того, что еще плохо знает язык.

Вспышка.

Вспышка.

Вспышка.

Я жадно их хватал, боясь потерять хоть одну. Пускай обрывки, пускай несвязные моменты, но даже им я был счастлив. Каждая вспышка стальным шипом вонзалась мне в сердце, но я жаждал новых. Пока не соберу их все. Пока в полной мере не смогу отблагодарить сестру за то, что она просто жила на этом свете. Я отблагодарю ее памятью о ней.

Я убегал, чтобы забыть. Я вернулся, чтобы вспомнить.

Эйлин с водительского места дотянулась до дверцы и открыла ее. Я сел. Коробка стояла у меня на коленях.

Эйлин вопросительно посмотрела.

«Куда едем?»

Когда я взглянул на нее, она улыбнулась. Я всегда любил ее улыбку. Она делала Эйлин еще красивей. Но в этот раз она показалась особенной. В ней было столько теплоты и искреннего желания поддержать меня хоть как-то, что я не удержался и поцеловал Эйлин в щеку.

– Хочешь есть? – спросила она, немного смутившись.

Я улыбнулся в ответ.

– Потом.

Я ввел в навигаторе «кладбище Роуз-Хилз», и на карте появилась синяя змейка маршрута.

– Сейчас я хочу поздороваться со своей семьей. Хочу поздороваться с Дорой.

Эпилог

Появляется картинка.

Экстерьер: Улица. День.

Звучит саундтрек. «О чем ты думаешь, скажи». Мирей Матье.

Интерьер: Кафе. За столиком сидит детектив Адамс и пьет кофе.

Он переводит взгляд на окно. Смотрит на огромный билборд на противоположной стороне улицы – реклама фильма.

«С двадцатого апреля во всех кинотеатрах. «Сценарий». Психологический триллер».

Адамс допивает кофе, кладет деньги на стол и выходит.

Идет по улице.

Камера отдаляется, переходит в общий план, затем в сверхобщий, затем в панораму города.

Экран медленно темнеет.

Титры.

* * *

Все близко к истине. Да, все почти так.

Имена.

Кэтрин Вуд.

Кэтрин.

Ее звали Меган Шерман. И ей было не девять. Ей было… нет, не помню. Но я закрываю глаза и вижу ее лицо. Не меньше двенадцати… Так. Смотрю в сценарий. «Гудман заметил ее возле одного из супермаркетов «Си Таун» в Бруклине».

Память возвращается рваными образами, но с каждой следующей страницей картинки в моей голове приобретают целостность, хотя я все еще не помню, как выглядит моя мать и ел ли я хоть раз в жизни китайскими палочками.

Кэтрин.

Первая жертва садиста-педофила.

Стоит признаться, ее настоящее имя мне нравится больше. Меган. Жемчуг. Но согласитесь, достаточно глупо оставлять его тем же. Рано или поздно кто-нибудь смог бы провести параллели, увидеть невозможные совпадения. И потом, Меган, конечно, красивое имя, но Кэтрин привычней нашему слуху, не правда ли? Превосходно ложится на страницы сценария. Легче запомнить рядовому зрителю. Киношные фокусы.

Создавая миры, придумывая истории, всегда стоит помнить маленькое правило: жертвуй правдивостью в угоду художественному украшению.

Кэтрин Вуд была смешливая девчушка из обеспеченной семьи. Меган Шерман – ее прообраз – бродяжка. Она слонялась возле Пантоха-парка в Сан-Диего вместе с матерью-алкоголичкой. В то время я часто разъезжал с отцом по разным городам. В Сан-Диего мы прожили почти две недели.

Я наблюдал за ними несколько дней. Они каждый день приходили в парк примерно в одно и то же время и собирали разный мусор, который мог пригодиться им для жизни. Чертова пьянчуга-мамаша всегда находилась рядом с Меган. Я уже собирался плюнуть на них, как вдруг мне повезло: они из-за чего-то поцапались. Мамаша влепила Меган пощечину и быстро, с обиженным видом, зашагала прочь из парка. Девочка осталась одна. Она не выглядела напуганной. Видимо, подобное случалось в их «семье» нередко.

И что тогда я сделал? Что сделал старина Эндрю?

Он проследил Кэтрин до дома.

«Экс.: улица. Новенький «Шевроле Блейзер», за рулем которого сидел ее отец, сложно потерять из виду на полупустынных вечерних улицах города».

Нет. Все было куда как проще.

Я протянул Меган двадцатку и попросил показать дорогу до ближайшего отеля. Я сказал, что не местный, что, в общем-то, являлось чистой правдой.

Двадцатка. Ее оказалось достаточно. Бездомная девочка, привыкшая к лишениям и жестокости, не могла подумать, что с ней может случиться что-то еще более плохое, чем ее жизнь.

Она бесстрашно запрыгнула в машину и с видом знатока принялась указывать дорогу, а хитрые глазки бегали по салону в поисках того, что можно бы умыкнуть. Это меня позабавило. Я вспомнил, как меня это позабавило.

Потом у меня тряслись руки. Меня мутило. Все получилось как-то неуклюже. Бритва пропорола ей горло, но не убила. Кровь бежала из тонкого разреза, словно томатный сок из лопнувшей картонной упаковки. Если честно, мне было не по себе. Прошло, наверное, минут пять, прежде чем я решился полоснуть Меган еще раз.

Мне было тошно смотреть, как она умирала, однако Эндрю Гудман получил колоссальный опыт. Многие, рассказывая истории о маньяках, начинают с событий, когда личность чудовища уже сформирована. Я же получил возможность поведать о Гудмане с самого начала, начиная с его первого убийства.

Второй жертвой Эндрю стала Эстелла Хантер десяти лет. «Рыжеволосая, в мелкую кудряшку и с россыпью веснушек под любознательными глазами». Художественный образ, усиливающий драматизм. Часто вам доводилось встречать таких детей в реальной жизни? Я честно старался найти именно такую, но тщетно.

На самом деле у нее были черные волосы, коротко остриженные, из-за чего она больше походила на мальчика. И звали ее отнюдь не Эстелла.

Стефани Ховард. Это имя значилось на бейдже, пришитом к ее школьному рюкзаку. Пожалуй, это все, что мне было о ней известно, кроме того, что ее родители крайне безответственно относились к воспитанию ребенка: Стефани одна возвращалась домой из школы.

Вряд ли ей исполнилось больше десяти.

Мне нужно было постигать черную душу Эндрю Гудмана; переходить к следующей ступени развития личности.

И я сделал с ней то, что не сделал с бродяжкой Меган.

Меня не заводит вид обнаженного детского тела. Скажу больше: мне по душе женщины немного старше меня. Чего не скажешь о Гудмане. Впрочем, и он не испытывал ни малейшего удовольствия. Ведь я создавал не маньяка. Я создавал творца, талантливого сценариста, решившего написать подлинный шедевр для киноделов.

Мне стыдно вспоминать эту мерзость, но память возвращается, будто лавина проснувшегося вулкана. Ее не остановить.

Мне пришлось мастурбировать, представляя Мисс Июль – 98, фотография которой красовалась на маленьком календаре в моем пустом портмоне. Я добивался максимальной эрекции. Попробуйте просунуть большой палец в туго скрученную резинку для волос.

Но оно того стоило. Я стал еще лучше понимать, что чувствовал бы Эндрю Гудман, совершай он все это.

Клои Томпсон.

Малышка Лесли (я так и не узнал ее фамилию).

Ненси Хикс.

Все они появились на страницах моего сценария под вымышленными именами и биографиями.

Клои Томпсон стала Шеннон Мортон; малышка Лесли – Карен Прайс; Нэнси Хикс превратилась в пятнадцатилетнюю бунтарку Джей Браун…

Работа продвигалась невероятно быстро. Мне не нужно было ничего выдумывать, оставалось лишь заносить на бумагу то, что я видел собственными глазами, фиксировать ощущения от убийств этих девочек. Записывать ощущения от извращенного соития. Это ничего. Терпимо, если делаешь это ради великого замысла. Эти дети все равно бы умерли. Кто-то из них дожил бы до глубокой старости; кого-то смерть забрала бы в расцвете лет, но так или иначе все они когда-нибудь покинули бы этот мир. Все умирают. Разумеется, я не исключение. Но вопрос в том, что мы оставим после себя. Выдуманный мною тезка мечтал вывести кино на новый уровень искусства. И не пожалел ради этой цели собственной жизни. Так имею ли я право жалеть о своей загубленной душе? О душах этих девочек?

Это больше чем снафф. Ибо снаффы никогда не увидит широкая публика. А стало быть, они никогда не займут место в мире настоящего искусства. И это правильно. В этих грязных подпольных фильмах нет ничего, кроме акта убийства, снятого на камеру. Нужно быть полным кретином, чтобы сравнивать эту мерзость с тем, что сделал я.

За свою мечту я заплатил самым дорогим, что имел. Жизнью сестры.

Софи Гаррет.

Она должна была стать кульминацией становления личности безумного сценариста – главного героя моего сценария.

Все мои жертвы жили в разных штатах. Мне только исполнилось восемнадцать, но идиотом я не был. Мне не хотелось поднимать шумиху появлением очередного серийного убийцы, это было опасно. Всегда разный почерк, разный возраст, разная внешность и социальный статус. Я рассчитывал на то, что полиции будет сложно связать воедино все мои преступления. Приемные родители баловали нас с сестрой, и когда я решился написать сценарий, это сыграло на руку. Отец работал аудитором в какой-то крупной строительной компании, филиалы которой находились во многих городах, и по роду деятельности часто разъезжал по стране. И я стал просить его брать меня с собой под самым незатейливым предлогом; сказал, что хочу немного попутешествовать перед тем, как поступлю в школу театра и кино Калифорнийского университета (я не сомневался, что сумею поступить туда). Разумеется, отец не смог отказать мне в этом, даже наоборот, был крайне рад проводить со мной больше времени. При условии, конечно, если это не будет мешать учебе. Поэтому я уезжал с ним только во время каникул и пару раз на выходных, когда ему нужно было отправиться в какой-нибудь ближайший город. Он работал; я просил разрешения взять его машину и колесил по городу. Он работал; я присматривался. Неторопливо прохаживался по паркам, детским площадкам, пил кофе возле городских школ. Я наблюдал. Искал героинь для своего сценария. Отец работал; работал и я.

Все шло по плану. Лишь однажды я чуть не вляпался. Это случилось в самое первое убийство. Я слишком поздно заметил кровь на заднем сиденье отцовской машины. Несмотря на все предосторожности (я никогда не убивал их в машине, в каждом городе я в первую очередь искал подходящие для этого места: заброшенный старый склад или закрытую на ремонт фабрику, каких полно в индустриальных районах практически любого крупного города), каким-то образом я умудрился испачкать обивку сиденья. Мне пришлось распороть себе руку пряжкой ремня и сказать, что это моя кровь. Рана вышла несильной, и отец не стал меня особо расспрашивать: я любил погонять на скейте, синяки и ссадины были делом привычным.

Все шло по плану.

Пока не появилась Софи.

Впервые я увидел ее у бассейна. Она ходила по его керамическому борту неторопливыми шагами. Лунный свет падал на золотистые волосы. Я укрылся за забором ее дома и принялся наблюдать. Я делал это бессознательно, скорее по выработанной за время написания сценария привычке. Накопленного опыта мне вполне хватало, чтобы закончить работу. И когда я собирался уже уходить, Софи посмотрела в мою сторону. Я замер на месте, прижавшись к дереву, растущему рядом с забором. Я испугался, что она заметила меня. Но я ошибся. Нас отделяло друг от друга несколько футов. Тощий забор отделял нас. И заметь она меня тогда, моя сестра сейчас была бы жива. Но она не заметила. С такого расстояния мне было хорошо видено ее лицо, подсвеченное уличными фонарями. И как только я сумел его увидеть, я понял: мой сценарий будет неполноценным без этой девочки.

Меня молили отпустить к маме; заклинали сохранить жизнь; плакали и теряли сознание; кричали. Я видел все эмоции, захлестывающие человека в минуту животного страха, и думал, что этого достаточно. Но, в сущности, я видел всегда одно и то же – жажду жизни. В ту ночь, прячась за деревом, я вдруг осознал, что мог обойтись всего одним убийством. Все прочие не дали мне ничего нового. Совершенно напрасные жертвы. Но Софи, о нет, Софи отличалась от них всех; она могла спасти меня. Ее холодные глаза, как они будут смотреть на меня в последнюю минуту перед неминуемой смертью?

Я видел самого необычного ребенка из всех, каких мне довелось встречать раньше. В ее взгляде не было жизни; в нем не было и горя; не было тоски, страха, нежности, злости. В нем не было ничего. Проходя мимо их дома, я не сомневался, что мой сценарий великолепен. После встречи с Софи я знал точно – он неполноценен, не завершен.

И я впервые отступил от своего правила: не убивать в городе, в котором жил. Мне пришлось пойти на такой риск. Из-за нее.

Я начал следить.

Чтобы не вызывать подозрений и без препятствий наблюдать, я устроился ухаживать за кустами роз ее матери, которая была на них просто помешана. Прошла неделя, следом вторая, а я никак не мог найти подходящего момента. Она была настоящей пай-девочкой, не задерживалась после школы, редко уходила гулять далеко от дома. Всегда на виду у родителей. Несколько раз я тайком провожал ее от школы до дома и наоборот, но попытаться похитить ее на этом маршруте являлось чистым самоубийством: слишком людно.

Я начал приходить в отчаяние, даже подумывал отказаться от этой затеи, но однажды, когда я в очередной раз «провожал» ее от школы домой, Софи направилась совсем в другую сторону. У нее был велосипед, и мне пришлось здорово вспотеть, чтобы не упустить ее из виду. Возле старого заброшенного ангара, что у железнодорожных путей рядом с пустырем, она остановилась. Странно было видеть, как она неторопливо прогуливалась возле груды ржавого металлолома, некогда бывшим автомобильными запчастями и самими автомобилями. Оставаться незамеченным в таком безлюдном месте было трудно, и я ушел. Через пару дней она снова отправилась туда. А потом еще. По какой-то неизвестной (на тот момент) мне причине Софи выбрала старый ангар любимым местом отдыха. Могла часами лежать на крыше ангара; перетаскивать тяжелые запчасти с одного места на другое. А я не верил своему счастью. Мне даже не нужно стало ломать голову, как и где сделать то, что я намеревался сделать. Софи сама нашла идеальное место, чтобы погибнуть от рук сумасшедшего сценариста-фанатика. Мне оставалось только подготовить все как следует к ее следующему появлению там.

Ждать долго не пришлось.

В один из дней я привел к Гарретам свою сестру. Иногда я ее брал с собой, когда ей не хотелось оставаться дома. Удачно было то (ха! Удачно, черт побери!), что они с Софи неплохо подружились. Бывало, они вместе уходили в парк запускать воздушного змея. Или съесть по мороженому. Когда они проводили время вместе, я мог без опасений прийти к ангару, зная, что Софи вряд ли поведет мою сестру к своему странному укромному гнездышку. На этом строился мой расчет, когда я привел Дору в очередной раз.

Я заканчивал обрабатывать один из кустов роз миссис Гаррет, когда девочки сказали, что хотят, как обычно, сходить в парк поиграть со змеем. Они ушли, а я наспех завершил работу и, даже не переодевшись, пошел к ангару. Мне хотелось попасть внутрь, посмотреть, подходит ли он для задуманного. Я пребывал в прекрасном настроении. Оно было прекрасным последний раз в моей жизни. Придя к ангару, я остолбенел от увиденного. Дора лежала на земле. Сверху на ней сидела Софи. Она душила мою сестру. Вернее, уже это сделала. Я опоздал на каких-то несколько минут.

Не хочу об этом.

Сейчас у меня в руках Идеальный Сценарий. Поверьте, если я в чем и разбираюсь, так это в них. Еще в детском доме я любил сочинять истории. Мечтал стать сценаристом. Детским почерком я выводил на бумаге «ночная улица» и представлял себе, как на киностудии ставят декорации, как оператор настраивает камеру, а специалисты по свету создают полумрак ночной улицы. Сотни людей разучивают свои роли, композитор работает над созданием саундтрека, статисты ждут своего выхода, гримеры часами накладывают грим на звезд первой величины. И над всеми ними стоит режиссер. И в его руках, покрытый сотнями пометок, смятый от частого перечитывая, мой сценарий.

Моя жизнь круто изменилась, и осуществить свою мечту – стать востребованным сценаристом Голливуда – мне так и не удалось. Но это не отменяет того факта, что ни один фильм, ни одна книга, повествующая о маньяках, не сможет сравниться с моим творением по глубине психологического анализа, по жуткой, бросающей в дрожь реалистичности внутреннего мира педофила, его мотиваций и мыслей. Даже лучшие из нас, создателей миров, проходили лишь жалкую, незначительную часть пути в попытках постичь больное сознание убийцы и насильника. Они консультировались с врачами-психиатрами, заводили связи в кругу полицейских и патологоанатомов для того, чтобы иметь доступ к местам преступлений и видеть все своими глазами.

Всего лишь видеть то, что уже свершилось.

Тогда как истинные мотивы маньяка, его настоящие эмоции в момент совершения самого страшного из всех возможных преступлений, остаются писаками-халтурщиками непонятыми, за гранью их фантазий, непостижимыми. Все, что они делают, так это пудрят мозги. Обманывают вас, силой красноречия заставляя поверить в своих картонных, жалких, убогих злодеев. Они рассказывают о том, о чем не имеют ни малейшего представления. Все книги на ваших полках, все фильмы в ваших компьютерах – все это создано лжецами. Старые девы пишут любовные романы, неумело описывая постельные сцены; трусливые сосунки рассказывают о смелых воинах; затюканные красотками-одноклассницами неудачницы стараются поведать о сильных независимых женщинах, будто они что-то могут о них знать. Клише. Клише. Обман.

Разве все они способны сотворить подлинный шедевр?

Я спал, но теперь проснулся. Мне смешно вспоминать тот вечер в мотеле с Эйлин, когда я, утративший начало, пытался предвидеть конец. Меня мучили кошмары. Я не помнил себя и боялся. «И если ты окажешься тем, кем я думаю, знай – ты сдохнешь». Забавно. Продираясь сквозь пелену беспамятства, я терзался страшными догадками, но как далек был от истины. Разве я монстр? Отнюдь. Мои деяния есть суть истинное искусство. А истинное искусство невозможно оценить современникам. О нем судить потомкам.

Все, что совершил выдуманный выдуманным Эндрю Гудманом извращенец, я пропустил через себя. Заблуждение – думать, что мне было приятно это делать. Порой мне приходилось перебарывать себя. Иногда хотелось остановить это безумие. Ведь у меня самого была младшая сестра. Моя маленькая Даша…

Стоп. Не стоит о ней.

Слезы застилают глаза, и мне становится трудно смотреть на страницы сценария, буквы расплываются. А ведь впереди еще много работы.

Для начала нужно изменить имя героя. Дурной вкус – называть главного героя своим собственным именем, не считаете? В восемнадцать лет мне казалось это хорошей идеей. Амбиции сопляка, что тут скажешь.

Сейчас три часа ночи. Я перечитываю сценарий вновь и вновь.

И нахожу его совершенным.

Я полон решимости попытать счастья еще раз. Возможно, придется переписать некоторые сцены. Нет-нет, я не собираюсь больше никого убивать. Я не психопат. Полученного опыта мне вполне хватит. Но стоит проработать кое-какие незначительные детали, нанести голливудский лоск, который все так любят. Отшлифовать развязку (твист у меня в конце – что надо). Проверить на предмет хронологических нестыковок. В общем, техническая работа.

Начну с того, что вычеркну всех «Гудманов» и «Эндрю» из текста. Нужно подобрать новое имя моему герою. Как же его назвать? Тут нужно хорошенько подумать.

Что-то простое, но запоминающееся. Маленькие киношные трюки.

Приступим.

Приступим.

Ты дочитываешь последнее слово, откладываешь книгу и некоторое время, задумавшись, неподвижно смотришь в одну точку. Тебе странно ощущать себя читателем своего романа.

Первая мысль, которая приходит тебе в голову, это то, как отвратительно поработали корректоры. Больше ты не будешь на них полагаться, когда решишь написать следующую книгу.

Но ты скоро забываешь об этом. Главное – твоя книга увидела свет. Она продается не так хорошо, как тебе бы хотелось. Пускай. В конце концов, тираж никогда не был мерилом, определяющим ценность настоящего искусства.

Сегодня ты постараешься лечь пораньше. Ты не высыпаешься. Тебя мучают кошмары. И – ты не сомневаешься в этом – будут мучить еще долго. Возможно, всю оставшуюся жизнь.

Тебе будут сниться убитые тобой девочки, но это не имеет значения, если в конечном итоге тебе удалось создать подлинный шедевр.

Content

Генри Сирил
Сценарий

Пролог

Часть первая Малыш

Глава 1

Жук-геркулес

Бигль Нэда Спенсера

Глава 2

Глава 3

Эл-Три-Фута

Он жив!

Эл-Три-Фута продержится еще два дня

Часть вторая Ламия

Глава 1

Глава 2

Дора

Она бесподобна!

27 июля 1999 года

Глава 3

«Это сюрприз»

На крыше старого ангара

Глава 4

Эпилог