Екатерина Фурцева

«Я плачу только в подушку». Откровения «первой леди СССР»

© ООО «Яуза-пресс», 2016

* * *

С Екатериной Алексеевной Фурцевой мне довелось общаться много. Я узнал ее достаточно хорошо, поэтому могу сказать, что была она человеком незаурядным и на своем месте. Она любила свое дело, любила артистов. Многим она помогла стать тем, кем они стали. Но почему-то сейчас считается чуть ли не за доблесть бросать одни лишь упреки в ее адрес. Мне представляется это недостойным. Да, она была частью той системы, но, в отличие от многих, работала в ней со знанием порученного ей дела. Сейчас всем уже стало ясно, что лучшего министра культуры после Екатерины Алексеевны Фурцевой у нас не было. И будет ли?

Народный артист СССР Муслим Магомаев. (Магомаев М. М. «Живут во мне воспоминания»)

Ее женская притягательность оказалась весьма действенной. Она способна была обаять и мужчин, и женщин. Запад она открыла не с высоты министерского кресла, а через совсем «не уставные», дружеские отношения, вызывавшие большое недовольство компетентных органов. Эти «отношения» к концу ее 14-летнего министерского правления принесли стране богатейшие плоды. Третьяковская галерея получила картины из коллекции художника Савелия Сорина, вдова которого, Анна, стала близким другом Фурцевой, многочисленные дары Нади Леже, семьдесят пять литографий Марка Шагала, подаренных им Пушкинскому музею…

Нами Микоян, невестка Анастаса Микояна и близкая подруга Екатерины Фурцевой. (Ф. Н. Медведев, Н. А. Микоян, «Екатерина Фурцева. Любимый министр»)

Фурцева полна энергии и творческих замыслов и, как всегда, продуманно и быстро решает все вопросы. Я знаю Екатерину Алексеевну уже 22 года (секретарь МК, секретарь ЦК, министр культуры), у нас с ней были десятки деловых встреч, и всегда я восхищался ее уменьем быстро находить правильные решения самых непростых вопросов. Е. А. Фурцева – единственный министр-женщина в правительстве Советского Союза, но она, бесспорно, входит в десятку лучших наших министров и даже в десятку лучших государственных деятелей. Я знаю далеко не всех министров, но такие из них, как Афанасьев, Щелоков, Дементьев, Калмыков и даже Гречко, уступают Фурцевой в способностях и уменье работать с людьми.

Генерал-полковник авиации Николай Каманин, организатор и руководитель подготовки первых советских космонавтов. (Каманин Н. П. «Скрытый космос», кн. четвертая «1969–1978 гг.»)

От редакции

Знакомство Екатерины Алексеевны Фурцевой (в то время секретаря МГК КПСС) с женой Мао Цзэдуна Цзян Цин состоялось в Москве в 1953 году. Женщины произвели друг на друга хорошее впечатление. Фурцева, как единственная женщина в советской партийной верхушке, опекала Цзян Цин во время ее приездов в Москву. Очень скоро они подружились. Даже после того как отношения между СССР и Китаем испортились, две женщины продолжали переписываться и обмениваться подарками, поддерживая связь через посольство КНР в Москве. Чувствуя свой скорый конец, весной 1974 года Фурцева отправила свой дневник в Пекин к Цзян Цин. Чувствуя себя многим обязанной Фурцевой, Цзян Цин после смерти Екатерины Алексеевны издала ее мемуары в Китае небольшим тиражом в 1975 году. Это была дань памяти близкой и верной подруги.

Публикация дневника Екатерины Фурцевой прошла незамеченной. Поскольку мемуары носили личный характер и почти не содержали критики в адрес советской верхушки, маоистская пропаганда не могла их использовать для дискредитации «ревизионистского» советского руководства. Руководство Советского Союза, в свою очередь, решило проигнорировать публикацию дневника Фурцевой. Любое высказывание по этому поводу могло привести к тому, что о мемуарах экс-министра культуры стало бы известно в СССР. Этого по понятным причинам никому из советского руководства не хотелось.

В октябре 1976 года, спустя месяц после смерти Мао Цзэдуна, Цзян Цин, а также еще троих членов Политбюро Коммунистической партии Китая – Чжана Чуньцяо, Яо Вэньюаня и Вана Хунвэня (т. н. «Банда четырех») арестовали по обвинению в организации заговора с целью захвата власти и подделке завещания Мао Цзэдуна. Все документы, хранившиеся у Цзян Цин, в том числе и рукопись дневника Екатерины Фурцевой, были изъяты при обыске, и дальнейшая судьба их остается неизвестной. Но к счастью, в библиотеке Китайского народного университета сохранился один экземпляр печатного издания дневника Фурцевой. Рукописи не горят, хоть какой-то след остается.

В Китае мемуары Екатерины Фурцевой были изданы под названием «Дневник министра культуры». Предисловие к изданию написала Цзян Цин.

Предисловие к китайскому изданию

Товарищ Мао Цзэдун, который является величайшим марксистом-ленинцем нашей эпохи, придает огромное значение вопросам строительства новой социалистической культуры. Социалистическая культура – это меч, которым широкие массы рабочих, крестьян и солдат сокрушают эксплуататорскую буржуазную культуру, целью которой было подчинить массы буржуазной идеологии и разложить их, сделав неспособными к борьбе.

Гениальные идеи Председателя Мао встречают понимание и поддержку во всем мире. Товарищ Фурцева, бывшая министром культуры в ревизионистском советском правительстве, руководствовалась не извращенными догмами ревизионистов, а указаниями Председателя Мао. Несмотря на препятствия, которые ей чинили ревизионистские собаки, товарищ Фурцева самоотверженно боролась с феодальной культурой. Она служила маяком для тех, кто не свернул с коммунистического пути.

Товарищ Фурцева отдавала все свои силы делу культурной революции, но в стане ревизионистов ей приходилось бороться со связанными руками. Тем не менее она не сдавалась и настойчиво пыталась воплотить в жизнь указания Председателя Мао. Мы переписывались много лет. От меня товарищ Фурцева узнавала о новых идеях Председателя Мао. Мы вместе обсуждали их, я поддерживала мою верную подругу, потому что понимала, как трудно ей приходится в стане ревизионистов, окруженной лишь несколькими верными помощниками. Помню, как сильно переживала товарищ Фурцева, когда ревизионисты отвергли ее предложение «Ввысь в горы, вниз в села!»[1]. Но она не сдавалась и не уступала, а продолжала борьбу с верой в грядущее торжество справедливости.

Товарищ Фурцева в последние годы своей жизни вела дневник. Она хорошо понимала, что в ревизионистском Советском Союзе ее искренний рассказ о своей жизни и своей борьбе напечатан не будет. Поэтому товарищ Фурцева переслала свой дневник мне с просьбой опубликовать его в КНР. Я исполнила просьбу моей подруги, настоящей коммунистки и верной ученицы Председателя Мао. В своей работе товарищ Фурцева руководствовалась правилом Председателя Мао, который сказал, что для коммуниста во всех его речах и поступках высшим критерием является то, в какой мере его слова и действия отвечают интересам народных масс. Она была настоящей коммунисткой, несмотря на то, что уделяла много внимания личным чувствам. Председатель Мао учит нас жертвовать личным во имя блага общества. Но из уважения к памяти товарища Фурцевой ее дневник опубликован в таком виде, в каком она его написала.

Коммунистам Китая отрадно сознавать, что в Советском Союзе, сошедшем с марксистского пути, сохранились настоящие коммунисты, преданные великим идеалам. Товарищ Фурцева была одной из них.

Цзян Цин, член Политбюро Центрального Комитета Коммунистической Партии Китая

Екатерина Фурцева. Дневник министра культуры

Без даты

Никогда не думала, что стану вести дневник. И не собиралась. Подтолкнула меня к этой мысли доктор Ольга Сергеевна. Когда-то давно она посоветовала мне необычное успокаивающее средство. Надо записать то, что меня взволновало, на бумаге, а затем бумагу порвать. Я сначала подумала, что она шутит, но попробовала. Оказалось, что помогает. Пока пишу, успокаиваюсь, а как порву бумажку, так вроде бы все прошло. Изорвала целую пачку бумаги, а потом что-то стало жалко рвать написанное. Захотелось сохранить. Недаром же говорят, что я бюрократка, бумажная душа. Вдруг когда-нибудь захочется перечитать. Я люблю вспоминать. Иногда кажется, что все хорошее осталось там, в прошлом. Но это минутная слабость, которой нельзя поддаваться. Это не по-большевистски. Надо смотреть вперед, а не оглядываться назад. Но вспоминать все равно приятно.

Решено – попробую не рвать написанное. Стану вести дневник. Порвать, если захочется, всегда успею. Пусть это будут моей маленькой тайной.

Странно. До сих пор у меня не было таких тайн, о которых знала только я одна и больше никто. А теперь вот будет. На старости лет.

Когда произношу слово «старость», пусть и мысленно, сразу же смотрю в зеркало. Тянет убедиться, что до нее мне еще далеко. Несмотря на возраст, я чувствую себя полной сил. Золотая пора, когда и опыт накоплен богатый, и сил много. Одного только хочу, чтобы мне не мешали работать.

9 марта 1971 года

«Никогда не зарься на чужое», – говорила мне мама. Она имела в виду не только чужое добро, но и чужих мужей. По поводу мужей я с ней спорила. Нынче не старые времена, когда приходилось всю жизнь жить с той, с которой обвенчался. К чему приводят буржуазные предрассудки по поводу брака наглядно показал Толстой в «Анне Карениной». Не надо ставить знак равенства между свободой выбора и моральной распущенностью. Распущенность означает вседозволенность, пренебрежение чувствами другого человека. А свобода выбора – это возможность исправить ошибку. Такая возможность должна быть у всех. Ну не подошли люди друг другу, так что же, мучиться теперь всю жизнь? Сама по молодости однажды сделала глупость, про которую теперь даже в анкетах не пишу. Дело было в 31-м, когда женились без бумажек[2]. Но я настояла на регистрации брака. Думала, что встретила ту самую любовь, которая одна на всю жизнь. Неловко просто сойтись, нужна торжественность. Сейчас понимаю, что то была не любовь, а одиночество. Приехала из родного города в незнакомый район. Все чужое, и места, и люди. В Вышнем Волочке у меня было много друзей, а в знакомых весь город ходил. А тут – никого. Все косятся подозрительно – чужачка, присланная, комсомольский секретарь. Время было такое. Не жаловали тогда чужаков. Вдобавок мой предшественник наломал дров. Запятнал репутацию комсомольского активиста так, что в районе всех комсомольцев стали считать бабниками и пьяницами. В общем, тоскливо мне было, очень. Потому я и потянулась всей душой к человеку, который проявил ко мне участие. Тем более что он был хорош собой и умен. Я еще удивлялась, как это такой грамотей работает плотником? И еще больше уважала его – не хочет человек бросать рабочую специальность, вот какой сознательный. Планы строила. Маме написала. Похвасталась, что встретила свою судьбу. Мама ответила коротко: «Не дури!» Но я к тому времени уже успела «выйти замуж». Слова взяла в кавычки, потому что «замужество» мое продлилось всего десять дней. Я считаю, что его и не было вовсе. Десять дней – это несерьезно. Три дня я была счастлива, пять дней не понимала, что происходит, один день провела в раздумьях, а в последний, десятый, день, когда я начала серьезный разговор, мой «муж» поднял на меня руку. Решил поучить по-семейному. Но не на такую напал. Я его сама поучила и прогнала. Поплакала, написала маме, что перестала дурить и решила поскорее забыть обо всем. С кем не бывает. Это как болезнь, любовная горячка. Переболеешь и получишь иммунитет.

Я ошиблась. Думала, что все прошло, но на самом деле мои беды только начались. Ему показалось обидным, что я его выгнала и не желаю мириться. Несколько дней он меня уговаривал. Я на все уговоры отвечала одно и то же – нет! Поняв, что уговоры не помогут, он начал мстить. Подло, не по-мужски мстить женщине, да еще и такими недостойными способами. Он начал распространять про меня сплетни. Чего только не говорил. Ему верили, потому что он был свой, а я пришлая. И вообще мужчинам больше веры в таких вопросах. Бабы всегда заведомо виноваты в глазах людей. То, что он на меня руку поднял, ему в укор не ставили. Эка невидаль! Разве муж жену не может поучить? Район был отсталый до невозможности, поэтому-то нас, комсомольцев, туда и направили. Пережиток на пережитке, дремучесть. Опять же, как он меня ударил, никто не видел, потому что дело было дома. А как я за ним во двор с кочергой выскочила, видели многие. Дружки его начали писать на меня кляузы в оба райкома[3] и в обком. Сам он на каждом углу рассказывал, какая я гадюка, проститутка и стерва. Изменяла ему, а когда он возмутился, избила и выгнала из дому. Первый секретарь райкома комсомола занял выжидательную позицию. Не вмешивался ни во что, не выступил в мою защиту. Ждал, что ему скажут сверху. Только провел со мной беседу. Формальную, для того, чтобы бумажку написать. А я ждала поддержки. Потом уже, много позже, догадалась о том, что Первый меня боялся. Думал, что я его подсижу. Непонятная штучка, по направлению ЦК комсомола приехала, мало ли. Сама я была девушка бойкая, это тоже настораживало. Поэтому он меня и не поддерживал. И, небось, втайне радовался происходящему. А сам выступить против меня боялся. Формально мог, повод кляузы давали, но не хотел связываться с «цэковской штучкой». В районе думали, что если нас ЦК направил, то значит у нас там связи. Дело закончилось тем, что мне пришлось уехать. Выглядело это как перевод с повышением, но на самом деле было бегством. Презирала себя за это невероятно. Гадко было на душе. Молодая была, твердости не хватало, растерялась. Случись такое несколькими годами позже, засадила бы этого мерзавца в тюрьму за рукоприкладство и клевету. А первый секретарь за свое беспринципное бездействие лишился бы у меня не только своей должности, но и партбилета. Но былого не вернуть. Урок получила на всю жизнь. И всю жизнь помогала женщинам, попавшим в похожее положение. Защищала их, утешала, ободряла и всем говорила одно и то же – боритесь за свое честное имя, не давайте мерзавцам спуску. Отстаивать свое честное имя не позорно, позорно молчать. Кто молчит, тот виноват.

А про «чужое» я вот к чему. Оба моих мужа, настоящие, с которыми я прожила долго, на момент знакомства со мной были женаты. Меня это настораживало. Я очень щепетильна в этом смысле. Не могу позволить себе разбить чужое счастье. Но оба они уверяли меня в том, что давно разлюбили своих жен, что их брак был ошибкой и т. д. Я верила им. Когда любишь, то веришь. Как можно заподозрить любимого человека в неискренности? Верила, а зря. Теперь подозреваю, что на самом деле все было не так, как они мне представляли. Петр, небось, и своей фронтовой жене говорил, что у него со мной все кончено, что мы с ним чужие друг другу люди. А я в то время от него беременная была и строила планы на счастливую нашу с ним послевоенную жизнь. А про то, что мы с Николаем[4] якобы чужие друг другу, я узнала от посторонних. Слухи распространяются быстро. Он своей пассии сказал, та подруге похвасталась, подруга по всей Москве разнесла. Николай все отрицает, но я по глазам вижу, что это не так. Переживаю. На лишний гадкий слушок мне наплевать. Много их про меня ходит. Одним больше, одним меньше – не важно. Разочарование меня больно ранит, предательство. Но сама же вспоминаю мамины слова и говорю себе, что оба раза я получила то, что заслужила. С чего оба раза начиналась моя супружеская жизнь, тем она и закончилась. Кривое не выпрямить. Кто предал одну жену, тот предаст и вторую. Надо очень хорошо знать все обстоятельства, чтобы отличить белое от черного, понять, какие отношения связывают супругов. Я сильно переживала, когда Светлана развелась с Олегом[5]. Но еще сильнее переживала по поводу того, что у нее возник роман с женатым мужчиной. И до сих пор переживаю. Мне, как матери, больно, что дочь повторяет мои собственные ошибки. Игорь уверял, что его первый брак оказался несчастливым, что они с женой давно живут, как чужие. Он говорил те же самые слова, которые я в свое время слышала от Петра и от Николая. До свадьбы у меня с Игорем состоялся серьезный разговор. Я сказала все, что думала по поводу его женитьбы на Светлане. Сказала, что предпочла бы, чтобы моя дочь не разбивала чужую семью, но решать ей, она взрослая. Не знаю, довольна ли Светлана вторым браком или нет. Она очень скрытная, держит все в себе. На первый взгляд они живут ладно, а в то, что там на самом деле происходит, лучше и не вникать. Учусь этому у мамы. Та мне про моих мужей говорила, что думала, но поступать по своему усмотрению не мешала. «Я скажу, а ты решай». Это единственно верная позиция. Близким людям надо говорить правду в глаза. Кто же еще скажет правду, если не близкий человек, родная мать? Но нельзя мешать детям поступать по-своему. Это до добра не доведет. Помню, как сама дорожила своей самостоятельностью. Много шишек набила, пока начала прислушиваться к материнским советам.

4 апреля 1971 года

Утром поздравила Николая с днем рождения и уехала. Сначала в министерство, затем на съезд[6]. Постаралась, чтобы мое поздравление прозвучало как можно веселее и сердечнее, но сама чувствовала фальшь. И Николай ее тоже почувствовал. Веселые слова даются с трудом, когда на самом деле хочется спросить совсем о другом. О том, что нам делать дальше? Как жить? Сейчас для меня, нет – для нас обоих было бы спасением, если бы Николая отправили куда-нибудь послом. У нас бы появилась возможность вдали друг от друга спокойно обдумать наше будущее. Начиная с того – есть ли оно у нас, это общее будущее? Стоит ли на что-то надеяться? Долгая разлука нередко помогает наладить отношения. Но Николая никуда не отправят, нечего и надеяться. В Монголию он сам не поедет, а в Америку или Англию его не назначат. Не доверят такой важный участок. Николай работал в Югославии в сложнейшее время, сразу же после восстановления дипотношений[7]. Задачи перед ним стояли труднейшие. Он старался как мог, но всего сделать не мог. Времени не хватало, по-настоящему компетентных сотрудников было мало, югославы саботировали многие инициативы. Но в результате во всех недочетах обвинили Николая. Посол отвечает за все.

Жаль, что не отправят. Я бы могла спокойно собраться с мыслями. И Николай вдали от своих увлечений мог бы обо всем подумать. Пока что мы оба предпочитаем не затрагивать болезненную для нас тему. Не знаю, надолго ли нас хватит. И не знаю, болезненна ли эта тема для Николая. Может, он увиливает от серьезного разговора потому, что серьезным его не считает и не хочет напрасно тратить время? Но он должен же понимать, насколько это важно для меня.

10 апреля 1971 года

Закончился съезд. Было очень тяжело. Сидя в зале, постоянно вспоминала 61-й год. Никак не могла взять себя в руки. Гоню воспоминания, пытаюсь слушать докладчиков, но ничего не выходит. Слишком уж глубокая рана внутри. Незаживающая. И на прошлом съезде было то же самое. Сидела и день за днем вспоминала 22-й съезд. Вспоминать, конечно, полегче, но радости не доставляет. В 61-м жизнь моя сделала крутой поворот. В каком-то смысле я родилась заново. Стала совсем другой. Очень горько вспоминать себя прежнюю, и вообще горько на душе. Эх, если бы можно было стирать плохие воспоминания по собственному желанию.

Рецепт у меня один – спасаться работой. Дел за время съезда накопилось много. И это хорошо.

20 апреля 1971 года

Министр здравоохранения Петровский критически высказался в ЦК о репертуаре столичных театров. Министру геологии Сидоренко не понравилась выставка художника Пахомова[8]. Мнения высказывают не как зрители, а как руководители высокого ранга. В культуре у нас разбираются все. Мне эту критику ставят на вид. А когда я позволила себе высказаться по поводу фильма «Год как жизнь»[9], меня сразу же одернули. Не в свое дело лезешь, товарищ министр культуры, кинематографом занимается Госкино! Да, это так. Но я считаю возможным высказывать мнение по поводу того, в чем я хорошо разбираюсь. То, что кинематограф передан в ведение отдельного комитета, не лишает меня права голоса. Если вижу, что картина плохая, то так и говорю. Единственным хорошим в ней была музыка, написанная Шостаковичем. Все остальное плохо. Неровно написан сценарий, слишком много персонажей, в игре актеров много пафоса, отчего картина приобретает чуть ли не пародийный характер и т. д. Разве можно так несерьезно относиться к делу? Тем более что речь идет об основоположниках марксистского учения. Когда я высказалась по поводу «Ватерлоо»[10], то тоже услышала, что кино по моему ведомству не проходит. А министерство культуры можно критиковать всем желающим, независимо от ведомства. Обидно.

В работу Госкино вмешивалась и буду продолжать вмешиваться. Особенно в закупку заграничных фильмов. Выбор большой, а в Госкино привыкли руководствоваться только кассовыми соображениями. Художественный вкус, смысл, идейность – все приносится в жертву кассе. В результате покупаются такие ужасные фильмы, как «Фантомас», «Анжелика» или «Великолепная семерка». Платим валютой за какую-то дрянь, вместо того чтобы покупать стоящие фильмы. Я долго настаивала на том, чтобы купить такие картины, как, например, «В джазе только девушки», «Убить пересмешника», «Ричард Третий». Настояла. А вот настоять на том, чтобы не покупали «Анжелику», не смогла. Странно. Собираются умные люди, говорят правильные речи, а покупают всякую дрянь. Государственные деньги дважды выбрасываются на ветер – сначала платим за фильм, а потом за дубляж. В Госкино порядка мало, а в «Совэкспортфильме»[11] и того меньше. Представитель «Совэкспортфильма» в Египете в прошлом году был уличен во взятках. Брал деньги за то, чтобы рекомендовать фильм к приобретению. Стыд и позор! Устроили в Калашном переулке[12] что-то вроде закрытого клуба, куда ходят директора магазинов, модные парикмахеры, гостиничные администраторы и подобная им публика. Попасть в просмотровый зал «Совэкспортфильма» – это привилегия для избранных. Даже ко мне иногда обращаются – помогите туда попасть. И на просмотрах в Особом отделе Госкино[13] много случайной публики. Если бы Госкино находилось в моем ведении, я бы такого не допустила.

Без даты

Тем, кто рассказывает сказки об операциях, которые я сделала то ли в Англии, то ли в Австрии за казенный счет, хорошо известно, сколько времени я уделяю физкультуре. Занимаюсь регулярно, независимо от графика. Даже в поездках. Соблюдение режима помогает мне поддерживать форму и хорошо выглядеть. Физкультура помогает, а не ухищрения врачей. Но никто не скажет: «Фурцева – железная баба, начинает каждое утро с зарядки и пробежки, регулярно ходит в бассейн и т. д.». Лучше сплетничать о том, будто я делаю операции у «личного врача Софи Лорен». Не думаю, что у Лорен есть свой личный хирург. Но языки людские без костей. Мелют, что в головы взбредет.

Польза от регулярных занятий налицо. При незначительной разнице в возрасте я выгляжу много моложе Николая, который всем видам спорта предпочитает шахматы.

26 апреля 1971 года

Не выношу интриганов. Особенно не выношу тех, кто пытается использовать меня в своих делишках. В театре Маяковского решили устроить «переворот» – убрать главного режиссера Гончарова[14]. Гончаров – талантливый режиссер, но стремление выделиться на фоне прочих порой идет ему во вред. Я осталась недовольна его последней постановкой. «Трамвай “Желание”» – слащавая мелодрама, без которой советский зритель вполне мог бы обойтись. Пьес, показывающих изнанку буржуазного общества, у нас было поставлено столько, что еще в одной нет никакой нужды. Особенно в ленинский год[15].

Я высказала свое мнение по поводу спектакля и немного покритиковала Гончарова. Критика была заслуженной. Надо отдать Гончарову должное. Он правильно воспринимает критику. Не спорит, не оправдывается, а принимает к сведению, мотает на ус. С такими людьми приятно работать. Они стараются не повторять своих ошибок. «Трамвай» пользуется успехом у зрителей. «Наконец-то в “Маяке” маячит в кассу очередь», – пошутила недавно Марецкая[16].

Вдруг история с «Трамваем» получила неожиданное продолжение. Секретарь театральной парторганизации Тер-Осипян решила воспользоваться моментом, чтобы избавиться от Гончарова. Она считала, что Гончаров ее недооценивает, дает мало ролей. Козыряя моим именем и представляя дело так, будто бы она действует по моему поручению, Тер-Осипян настроила против Гончарова дирекцию театра и кое-кого из актеров. Надо отметить, что большинство труппы не пошло у нее на поводу, но это не помешало Тер-Осипян заявлять в моем кабинете, будто она выступает от имени всего коллектива. Непонятно, на что она надеялась. Всем известно, что я принимаю решения только после всестороннего обдумывания. Семь раз отмерю, а потом уже режу. Я сразу же почувствовала, что дело неладно. Директор театра с удивлением смотрел то на меня, то на свою «предводительницу». Ясное дело – она сказала всем, что действует по моему поручению, а я, как выяснилось, ничего ей не поручала. На выяснение истинного положения дел у меня ушло два дня. Потом все виновные получили по заслугам. Тер-Осипян получила партийный выговор и была снята с секретарского поста. Вряд ли ее возьмут в какой-либо другой театр. Интриганы никому не нужны. Она рыдала у меня в кабинете, жаловалась на свою несчастливую жизнь, на то, что ее не ценят и не любят. Я на это ответила, что оценивают человека по его поступкам и любят за них же. Хотела еще добавить, что из-за своих интриг она не получит в этом году «народную», но промолчала. Пускай походит еще год-другой в «заслуженных».

30 апреля 1971 года

Невероятно устала. Если бы могла, то завтра бы весь день пролежала бы в постели. Но нельзя – праздник. Переживаю по поводу последней ссоры с Николаем. Эх, если бы она в самом деле была бы последней! Он не понимает, что супружеский союз – это прежде всего ответственность. Тень поступков одного ложится на другого. Странно объяснять прописные истины взрослому человеку, да еще и с большим опытом руководящей работы. Корень всех наших проблем в том, что я – министр, а мой муж – заместитель министра. Его уязвляет то, что я выше по должности, хотя я никогда не позволяю себе подчеркивать эту разницу. Для меня ее не существует. Для Николая же это очень важно. Это его уязвляет, тем более что когда-то он был выше меня по должности[17]. Он выдумал, будто я горжусь этой разницей и считаю себя выше него. Выдумал и травит душу себе и мне своей выдумкой. Но боюсь, что если меня снимут, лада в нашу семью это не принесет. Боюсь, что тогда Николай от меня уйдет, не захочет жить с неудачницей. Он не уважает неудачников. Себя к таковым не относит. Считает, что пал жертвой интриг, а это другое. Сняли, мол, за компанию с Поповым[18] – пострадал ни за что. Николай любит порассуждать о том, как сущий пустяк может изменить карьеру человека. «Мал камешек, не видно его, а споткнешься и лоб расшибешь», часто повторяет он. Он имеет в виду себя, а я сразу же вспоминаю о том, как меня сняли с секретарской должности. Николай знает, что эта присказка мне не нравится, но продолжает повторять ее. Шутка, мол. Шутки иногда ранят больнее пуль.

5 мая 1971 года

Вот уже 11 лет я на министерском посту. Огромный срок. Горжусь тем, что успела сделать так много. Хотелось бы больше, но уж что есть, то есть. На днях открыли новый цирк[19] – большая радость. Как же трудно было добиться разрешения на строительство! К цирку у нас относятся как к чему-то второстепенному. Иногда приходится слышать, что цирк это вовсе и не искусство. Одергиваю, стыжу. Искусство! Настоящее искусство! Очень люблю цирк и рада тому, что наш новый цирк – самый большой в мире. Знай наших!

12 мая 1971 года

Очередной тяжелый разговор в ЦК по поводу Ростроповича. От Андропова приехал генерал Бобков. Демичев[20] настроен весьма агрессивно. Он считает, что пора принимать решительные меры в отношении Ростроповича и Вишневской. Боюсь, как бы эти меры не повредили престижу нашего государства. Я уважаю Ростроповича. Он невероятно талантлив, он – гений, а гении требуют к себе особого отношения. Всякий раз, когда заходит разговор о Ростроповиче, я говорю, что во всем, что с ним происходит, есть и наша вина. Ростроповича недооценивали. Это его сильно задевало и в итоге подтолкнуло к опрометчивым поступкам. В ответ на это слышу одно и то же: «Как это – недооценивали? Народного в сорок лет получил, премии, награды…» Я на это отвечаю, что народных артистов у нас много, а Ростропович – один на весь мир. Конечно же ему не стоило устраивать у себя на даче общежитие для антисоветских элементов и выступать в их защиту[21]. Это ошибка. Но и с нашей стороны тоже были допущены ошибки. Не стоило действовать по отношению к Ростроповичу так резко. Нельзя было отлучать его от творчества. Я на правах старой знакомой пыталась поговорить с ним по душам, но другие руководители до меня наговорили ему столько всякого, что он и на меня начал смотреть волком. Разговора не получилось. С Вишневской тоже испортились отношения. Жаль. Те, кто собирается применить к ним «решительные меры», не выезжают за границу и не принимают иностранных делегаций. Им не придется отвечать на вопросы о Ростроповиче. Убеждала Демичева, что Ростроповичу нельзя ставить палки в колеса. Он должен иметь полную свободу творчества. Творчество отвлечет его от нежелательной деятельности. Я не могу назвать ее «антисоветской», поскольку антисоветчиком Ростроповича не считаю. Если мы хотим, чтобы Ростропович одумался, надо показать, что мы его ценим и уважаем. Пряник всегда лучше кнута. Не выпускать Ростроповича на гастроли и международные конкурсы – это тройной удар по государству. Во-первых, мы останемся без наград, которые он может получить. Во-вторых, мы останемся без валюты, которую он может заработать. А ведь речь идет о больших суммах. Я не раз говорила, что если правильно взяться за дело, то министерство культуры станет приносить государству такой же доход, что и министерство внешней торговли. Талантов у нас море. В-третьих, сразу же поднимут голову злопыхатели и очернители. Начнут лить на нас грязь. Не страшно, но неприятно.

Как я ни старалась, переубедить Демичева и остальных не смогла. «Мы не собираемся потакать антисоветским элементам», – сказал Демичев. Чувствую, что добром это не кончится, а виноватой снова окажусь я.

К Ростроповичу у меня отношение особое. Я хорошо понимаю, насколько он раним и как тяжело ему приходится. Другие этого не понимают. Стригут всех под одну гребенку. А так нельзя. На Ростроповича вообще нельзя сильно давить. Он доказал делом, что способен на отчаянные поступки[22]. Этого не понимают. А может, и нарочно стараются довести его до крайностей. Нет человека, нет проблем. Любят вспоминать двадцатые годы, когда все решалось быстро. Но сейчас 71-й, а не 21-й год. Надо же понимать, что времена изменились.

20 мая 1971 года

Близится лето, а об отпуске и думать некогда. Потянуло на родину, но не поеду. Приехать инкогнито у меня не получится. Побывка в родных местах неизбежно превратится в бесконечную череду собраний и встреч. Не имею ничего против встреч и собраний, но во время отпуска хочется от них отдохнуть. Хочется побродить по знакомым с детства местам. Хочется повспоминать в тишине. Вспоминать молодость и грустно, и приятно. Люблю свой родной город. Помню, как рассердилась на Светлану, когда она назвала его «дырой». Странное дело – от Москвы до Волочка рукой подать, а бываю там редко.

2 июня 1971 года

Заграничные гастроли наших коллективов очень часто находятся под угрозой срыва из-за забастовок. Всякий раз забастовки ставят меня в неловкое положение. Как коммунистка и советский человек, я понимаю, что забастовка есть оружие, при помощи которого рабочие борются за свои права. Но как министру культуры мне приходится просить наших заграничных партнеров найти способ прекратить забастовку. Формально получается, будто я предаю интересы рабочего класса. Говорила об этом с Николаем. Он усмехнулся и сказал, что сознательные рабочие не позволят себе срывать гастроли советских артистов. Может, оно и так, а все равно чувствую себя неловко. Впрочем, забастовки часто используются как предлог для отмены гастролей наших артистов. К сожалению, у нас за границей есть не только друзья, но и враги, которым культурное сотрудничество с СССР как кость в горле. Помню, как тяжело мы согласовывали парижские гастроли Большого театра в 68-м году. Договоренность с французами о проведении обмена операми была достигнута во время встречи Косыгина[23] с де Голлем[24]. Когда договариваются на таком высоком уровне, все обычно идет гладко. Но не пошло. Французский министр культуры Мальро перестал отвечать на мои письма, когда я попросила подтвердить сроки. Молчание затянулось, я не могла понять, в чем дело. Обратилась к нашему послу. Тот тоже не сумел добиться ясности. И вдруг как гром среди ясного неба – заметка в газете «Монд». Гастроли советской оперы отменены по финансовым причинам. Как? По чьим причинам? У нас с финансами все в порядке. Проблемы в парижской Гранд Опера? Давайте решать. Через французского посла в Москве мне удалось узнать, что причиной отмены гастролей стал доклад, который представили правительству два консультанта, побывавшие в Москве. Они написали, что спектакли Большого театра потребуют огромных работ по переоборудованию сцены. Эти работы, дескать, не окупятся и, кроме того, могут нанести ущерб зданию парижской оперы. Французские консультанты даже не потрудились посоветоваться с нашими специалистами. У них была другая задача – сорвать гастроли советской оперы.

Я предложила провести переговоры по техническим и прочим условиям гастролей. Французский министр культуры после газетного сообщения проснулся от спячки. Он ответил мне, что не видит смысла в переговорах, поскольку даже если мы договоримся, гастроли все равно не состоятся. Персонал Гранд Опера собирается проводить в ноябре забастовку. Я предложила перенести гастроли на февраль или март следующего года. Мой французский коллега ответил, что в следующем году в Гранд Опера начинается ремонт, который продлится год. Так что рады бы, но раньше 70-го никак нельзя. Обычная практика – затягивать решение вопроса в надежде на то, что все о нем забудут. Но я не могла допустить, чтобы гастроли сорвались. У меня было поручение от Косыгина, которое я не могла не выполнить. В Большом театре уже готовились к гастролям. Французские зрители ждали нашу оперу. А Минфин рассчитывал на валютные поступления от гастролей.

Настойчивость всегда приносит плоды. Я действовала в Москве, а Зорин[25] в Париже. Совместными усилиями нам удалось добиться от французской стороны положительного ответа. Гастроли состоялись в декабре 69-го. Приехав в Париж, я узнала, что никакой забастовки в Гранд Опера не было и что ремонт, из-за которого наши гастроли пришлось отложить на самый конец года, был небольшим и занял около двух недель. Я человек прямой. Не постеснялась спросить у моего французского коллеги, почему он вводил меня в заблуждение. Ничего вразумительного в ответ не услышала. Сложная обстановка, много работы, самого в заблуждение ввели. Хорош министр культуры – не знает, что у него в столичной опере творится! Этого я, конечно же, говорить не стала, но он и так все понял, по моим глазам. То, что нельзя сказать словами, я прекрасно умею выражать взглядом и улыбкой.

17 июня 1971 года

Все никак не могу привыкнуть к тому, что Светлана живет отдельно. Казалось бы – давно уж пора привыкнуть, а не могу. Раньше, когда приезжала с работы домой, всегда заходила к ней в спальню. Просто для того, чтобы на нее посмотреть. Я редко возвращалась так рано, чтобы она еще не спала. Мы со Светланой все больше и больше отдаляемся друг от друга. Мне очень жаль. Она взрослеет, я старею – обычная история. Чувствуя, что Светлана от меня отдаляется, я стала уделять больше внимания маме. Мама удивлялась сначала – что это со мной случилось? Ничего не случилось. Просто я подумала о том, что мама тоже может чувствовать себя одинокой по моей вине. За работой мы забываем о наших близких. Ловлю себя на мысли о том, что с некоторых пор мне совершенно безразлично, застану ли я дома Николая или нет. Мы почти перестали разговаривать друг с другом. Спрашиваем из вежливости «Как дела?», чтобы услышать в ответ «Нормально». Когда я жила в Москве, а Николай – в Праге, наше общение было в сто раз интенсивнее. Мы едва ли не каждый вечер перезванивались, а кроме того, еще и письма друг другу писали. Николай писал мне замечательные письма. У него хороший слог. Я ему даже советовала писать книги. Разве могла я тогда предположить, что через пятнадцать лет мы станем друг другу чужими? Скажи мне кто тогда такое, я бы рассмеялась – что за чушь? Я так была уверена в Николае… А как не быть уверенной, если выходишь замуж в сорок с лишним, когда уже и опыт есть, и на вещи смотришь серьезно? Не думала, что ошибусь снова.

Во Франции я слышала такое мнение, будто в супружеской жизни неизбежны периоды взаимного охлаждения. Это, мол, в порядке вещей, и бояться этого не следует. Со временем все образуется. Само собой. Главное – не наделать глупостей, не испортить отношения окончательно. Не очень-то в это верю, потому что знаю много семей, у которых таких периодов никогда не было. Некоторые и тридцать-сорок лет подряд живут душа в душу. Но на всякий случай стараюсь не делать глупостей. Делаю вид, будто все хорошо. Очень стыдно притворяться перед самой собой. Чувствую себя последней дурой. Но притворяюсь. Николай же не притворяется, ведет себя так, как ему хочется. Он может позволить себе любое высказывание. С некоторых пор начал говорить мне резкости под видом шуток. На губах улыбка, а взгляд серьезный. Сразу чувствуется, что никакая это не шутка. Не раз просила его не «шутить» так. Не помогает. Иногда он «шутит», а иногда может сказать и не в шутку. Причем такое, что не знаю, как мне быть – плакать или смеяться. Плакать, потому что обидно, или смеяться над явной глупостью. Обычно сначала пытаюсь смеяться, но быстро срываюсь на плач. Главная тема последнего времени у Николая – мое «коварство». Оказывается, я коварно обманула его – вышла за него замуж только для того, чтобы считаться замужней женщиной. Без любви. Все мои слова о любви были лживыми, считает Николай. Положение замужней женщины, по его мнению, было нужно мне для карьеры. Вот как! То, что на тот момент я была первым секретарем Московского горкома, Николай в расчет не принимает. Он имеет привычку отмахиваться от фактов, которые не хочет замечать. Если уж я, будучи «разведенкой», стала первым секретарем Московского горкома, то и секретарем ЦК стала бы без выхода замуж. Николай прекрасно это понимает. Но ему хочется уязвить меня побольнее и потому он говорит чепуху. Мое семейное положение никогда не отражалось на моем служебном росте. Человека оценивают по делам, а не по семейному положению. Кроме того, я никогда не давала никому повода вспоминать о моем семейном положении. Николай добивается своей цели. Меня ранит не то, что он выдумал, потому что над такой чушью можно только посмеяться. Меня ранит то, что человек, которого я когда-то любила и которому я доверяла, настолько сильно изменился. Меня ранит то, что ему нравится делать мне больно. Это не обычные супружеские перебранки. Это гораздо серьезнее. Перебранка перебранке рознь. Про одни перебранки можно сказать: «пустяки, милые бранятся – только тешатся». Но есть и другие. Такие, от которых на душе остается рубец. Сколько уже их у меня, этих рубцов! Начну считать, так со счету собьюсь.

Стараюсь не делать глупостей. Пытаюсь смеяться сквозь слезы. Прошу – давай не будем вредничать. Надеюсь на что-то, а на что, и сама не знаю. Но хочется надеяться, вот и надеюсь.

29 июня 1971 года

Для кого министерство пишет приказы? Есть приказ, запрещающий давать в день несколько концертов. Это сказывается и на качестве, и на здоровье артистов, идет вразрез с трудовым законодательством. Но дают же! Дают! По три, по четыре концерта! Договариваются в частном порядке. Получают разрешения у местного начальства. С руководителями, которые позволяют себе игнорировать приказы министерства, у меня разговор короткий. Таких снимаю без сожаления и сомнения. О такой «мелочи», как обязательное утверждение концертных программ, «забывают» уже в Клину. Про Ростов или Свердловск[26] и говорить нечего. Только в этом году за незаконную предпринимательскую деятельность привлечено к ответственности сто пятьдесят два работника культуры! Сто пятьдесят два! Кухарский, желая меня успокоить, сказал: «Так это же на весь Союз, страна у нас большая». Все равно! Какая бы ни была у нас огромная страна, цифра эта позорная. А что делать – не знаю. Иногда опускаются руки. Новые руководители будут игнорировать новые приказы, а актеры будут продолжать давать по четыре концерта. Считаю неправильным, что к ответственности привлекают только организаторов «левых» выступлений. Они договариваются, они производят расчеты, а артисты остаются в стороне. В их действиях нет состава преступления. Якобы нет, а на самом деле есть. Они не дети, а взрослые люди. Все знают, все понимают и на самом деле являются соучастниками.

6 июля 1971 года

Ирина Архипова для меня – образец советской женщины. Талантливая, умная, красивая, трудолюбивая. Все достоинства при ней. Иностранная пресса любит ее больше других советских актрис. Пишут о ней много, и это время от времени вызывает опасение у наших перестраховщиков. «Смотрите, как популярна Архипова за рубежом. Известность может вскружить ей голову и толкнуть на необдуманные шаги…» Намек ясен – боятся, что Архипова может не вернуться с гастролей. Уж в Архиповой-то можно не сомневаться. Хотела бы, так давно бы сделала. Возможностей у нее было предостаточно. Верю ей, как себе. Порядочность и ум этой женщины не позволят ей сделать ничего недостойного.

Без даты

Николай упрекнул меня в том, что я «лебезила» перед Никитой Сергеевичем в надежде на то, что он вернет меня в секретари ЦК. Иначе бы не стала дарить ему подарков на 70-летие от себя лично. Упрекнул, несмотря на то что знал мои истинные мотивы и сам их одобрял когда-то. Своим личным подарком я хотела подчеркнуть, что былое предано забвению. Пусть я ничего не забыла, потому что такое не забудешь, но афишировать этого не стоило. Какой смысл? Худой мир лучше доброй ссоры. Никита Сергеевич дал мне это понять первым. После моего необдуманного поступка он мог воспользоваться случаем и снять меня с должности министра. Мог бы, но не стал этого делать. Да, конечно, он чувствовал, что обошелся со мной несправедливо и даже жестоко. Жестокость выражалась не в том, что меня сняли с секретарей ЦК. Жестокость проявилась в другом. Полтора года – с мая 60-го по октябрь 61-го – я питала напрасные надежды, а потом поняла, что меня попросту обманули. В мае 60-го мне было сказано, что все еще может измениться и зависит это от меня самой. Я поверила, что смогу реабилитироваться. Поверила, потому что меня не вывели из Президиума[27]. Это вселяло надежду на то, что все может вернуться. У меня было чувство, будто я участвую в какой-то большой, непонятной мне, но очень важной игре. Я поверила и терпеливо ждала. Обида душила меня, а я старалась задушить ее – так надо, значит, так тому и быть. Ждала, верила. Когда не понимаешь, остается только верить. Но оказалось, что меня обманули. Я поняла, почему так произошло. Никита Сергеевич чувствовал себя не совсем уверенно с того момента, как Молотов и другие выступили против него. Удар был неожиданным и сильным. Тогда Никиту Сергеевича спас Пленум ЦК. Но он боялся, что на съезде затаившиеся враги снова могут выступить против него. Молотов[28] пользовался в партии большим авторитетом и, несмотря на его опалу, многие руководители относились к нему с большим уважением. Если бы было иначе, Никита Сергеевич отправил бы Молотова на пенсию прямо в 57-м. Но он не смог так сделать. У Маленкова[29] тоже хватало сторонников. Он многих успел выдвинуть, и люди чувствовали себя обязанными ему. Обязанными и связанными с ним одной веревочкой. Постепенно тех, кого считали «маленковцами», убрали с руководящих постов. Но этот процесс был долгим. К 22-му съезду убрали лишь некоторых. И заменить часто было некем, и внимания привлекать не хотелось. И у Кагановича[30] были повсюду свои люди. За Молотовым, Маленковым и Кагановичем следили, но у Молотова и Кагановича был богатый опыт подпольной работы. Они могли действовать тайно. Могли застать Никиту Сергеевича врасплох на 22-м съезде. Была такая опасность. Застать врасплох на съезде означает победить. Решение съезда никто изменить не сможет. Высшая инстанция. Тот, кому удастся повести за собой съезд, победит сразу и окончательно. Никита Сергеевич все понимал и хотел подстраховаться. Ему требовалось как можно больше сторонников, потому что победа зависела от числа голосов и от их веса. Вот он и стремился оставить до поры до времени в своих сторонниках даже тех, с кем он обошелся несправедливо. Меня, например. На всякий случай. Чтобы не выступили против, чтобы поддержали, если что. А уж после съезда можно «решить вопрос» окончательно. Тогда уже нечего будет опасаться. Нечего и некого.

Насчет меня Никита Сергеевич ошибался. Ему не надо было водить меня за нос, успокаивать лживыми обещаниями. Я бы никогда не позволила себе плести интригу против Первого и устраивать раскол в руководстве страны из-за личных амбиций. Я, собственно, и поддержала его в 57-м в первую очередь потому, что являюсь противником раскола. Басню Крылова про Лебедя, Щуку и Рака знаю наизусть. Советское руководство сильно своим единством и всякий, кто смеет посягнуть на это единство, – мой враг. Интересы Советского Союза для меня выше всего. Я не интриганка, но Никита Сергеевич считал иначе. Когда я поняла, что меня долгое время водили за нос, и поняла почему, обида вскипела в душе со страшной силой. В результате произошло то, что произошло. Больно, когда тебя незаслуженно оскорбляют недоверием. Одного раза достаточно, чтобы сердце болело всю оставшуюся жизнь. Но стократ больнее, когда все повторяется. Да еще и таким вот гадким образом. Это не по-товарищески, не по-коммунистически и не по-людски. Было такое чувство, будто я работаю не в Советском правительстве, а при каком-нибудь императорском дворе. Не могу представить, чтобы что-то подобное могло бы происходить при Сталине.

Пример руководства разлагающе действует на нижестоящих. Как бы там ни было, а пример берется с тех, кто наверху. Не случайно за последние 10 лет интриги охватили сверху донизу все структуры. В моем министерстве пытались с помощью подковерных интриг снять двух начальников управлений и начальника отдела снабжения. Не получилось. Притихли. Поняли, что меня не провести и что я таких вещей не по-терплю.

Никогда ни перед кем не лебезила и не собираюсь начинать. Просто в интересах дела я способна переступить через личные обиды. Мне, как министру культуры, для дела были нужны рабочие отношения с руководителями государства. В первую очередь – с Никитой Сергеевичем. Очень много вопросов решалось только через него. Поэтому я стиснула зубы, взяла себя в руки и делала то, что считаю нужным, не афишируя своих мыслей. Мыслями хорошо делиться с бумагой. Так спокойнее всего. Если бы я просто поздравила Никиту Сергеевича с юбилеем и ничего бы не подарила ему, то он бы обиделся. И если бы подарок был символическим, он бы тоже обиделся. Углядел бы в этом неуважение. Потому мне пришлось поступать соответствующим образом. Взамен я получала возможность решить важные вопросы напрямую, избегая долгой бюрократической возни.

«В ноябре ты бы его поздравлять не стала», – поддел меня Николай[31]. Я подумала и ответила, что, наверное, поздравила бы. И подарок подарила бы такой же. Для того поздравила, чтобы доказать, что я выше любых интриг. Поздравила бы. Надо доказывать, что ты выше всего недостойного. Доказывать всем и, в первую очередь, самой себе. Иначе велик риск скатиться в это болото и измениться так, что сама себя не узнаешь. Я помню, каким был Демичев после войны. Секретарь Советского райкома Демичев и секретарь ЦК Демичев – это два разных человека. Абсолютно разных. Так и подмывает спросить – ощущает ли он эту перемену? Если – да, то что сам он об этом думает?

27 июля 1971 года

Считаю своим долгом за границей присутствовать не только на протокольных мероприятиях, но и на выступлениях наших артистов. Пусть даже стану смотреть что-то в десятый раз. Да хоть в сотый. Артистам приятно видеть меня в зале. Я олицетворяю для них поддержку государства. Ко мне всегда можно обратиться по делу. Я помогу. Кроме того, мое присутствие показывает всему миру, какое важное значение в СССР придают культуре. Злые языки говорят, будто я использую любой повод для того, чтобы выехать за границу и «покрасоваться» там. Они правы. Если у меня появляется возможность упрочить связи, договориться о чем-то полезном, то я ее непременно использую. Предпочитаю не упускать возможности. И непременно «покрасуюсь». Министр культуры СССР должна выглядеть соответствующим образом.

2 августа 1971 года

Всякий раз, посетив заседание Комитета по премиям[32], вспоминаю поговорку: «Заставь дурака богу молиться, так он себе лоб расшибет». Письма организаций о выдвижении кандидатов и результаты обсуждения работ может перечеркнуть одна фраза из ЦК. Причем поймут неправильно, переврут, домыслят и начнут подстраховываться – как бы чего не вышло. Любимову не дадут премию за «Зори»[33], несмотря на мои уговоры. «Есть мнение» – и точка. Объяснять и убеждать бесполезно. Поругалась с Тихоновым[34]. Требую от него большей принципиальности. Не человек, а флюгер. Куда ветер подует, туда и он поворачивается. Отказывает комитет, а молва винит Фурцеву – она воспрепятствовала.

11 августа 1971 года

Подписан договор с Индией[35]. От ЦК поручение – развивать культурные связи. Вплоть до проведения регулярных советско-индийских фестивалей. Надо срочно менять гастрольный график. Предвижу новые скандалы. На гастроли в Индию придется загонять силком, по разнарядке. Уже пошли разговоры – а что можно привезти из Индии? Ужасно, что первым вопросом на всех гастролях становится «что можно привезти?». У индийцев практически нет больших хорошо оборудованных залов. Это создаст дополнительные проблемы. Большой театр туда не отправишь. А вот ансамбль Моисеева[36] можно. Моисеев в этом году едет во Францию, в будущем собирается в Швецию, Данию и Австрию. Между гастролями по Европе съездит в Индию. Так вот и придется делать – чередовать. Упор сделаем на танцевальные коллективы. Танцы в Индии любят.

14 августа 1971 года

Эфрос[37] собрался ставить «Правду» Корнейчука[38]. Приходил советоваться. Долго рассказывал о том, как он видит постановку. Рассказ мне понравился. Эфрос очень талантлив. В первую очередь благодаря ему, а не Дунаеву[39], театр на Малой Бронной стал одним из лучших в Москве. Радуюсь тому, что в 67-м уберегла театр от закрытия. Хорошо понимаю, почему Эфрос хочет поставить «Правду». Он созрел для руководства театром и надеется, что революционная пьеса поможет ему этого достичь. Неудачи бывают у всех[40]. Главное в том, как человек реагирует на критику. Эфрос принимает критику к сведению. Замысел с «Правдой» хорош, но я отсоветовала браться за нее. Все постановки, имеющие отношение к Ленину и Октябрю, надо утверждать в ЦК. Даже если я попрошу, Эфросу не разрешат ставить «Правду». Это одна из классических революционных пьес. В ней когда-то играл Ленина сам Штраух[41]. К ней отношение особое. А если бы даже и разрешили, то до премьеры все равно бы дело не дошло. Новое видение пьесы расценят как покушение на идеалы и спектакль запретят. У меня достаточно опыта для того, чтобы предвидеть такие вещи. Хотя идея у Эфроса очень хорошая. И ему жаль с ней расставаться. Он пытался спорить. Приводил в пример несколько постановок к ленинскому юбилею[42]. Но юбилей уже прошел, и в прошлом году обстановка была другая. Посоветовала Эфросу разрабатывать производственную тему. Это свежо, современно, и есть возможность проявить себя. А после нескольких успешных «производственных» постановок можно браться и за тему Октября. Всему свое время.

С Эфросом очень приятно разговаривать. Проговорили почти три часа, а я нисколько не устала. Общение с умными интеллигентными людьми меня не утомляет. А вот с дураками – тяжело.

3 сентября 1971 года

Комиссия по выездам[43] – сборище настоящих вредителей-бюрократов. Чуть было не сорвали гастроли нашего цирка в Испании и Португалии из-за чисто формальных придирок. Причем всегда все выясняется в самый последний момент. Приходится звонить, требовать, просить, добиваться. А что делать? Нельзя же срывать гастроли, к которым и у нас, и у них столько готовились. Добиваюсь, а потом ползут новые слухи. Мерзкие, гадкие слухи. Хорошего никто никогда не придумает, только гадости. Бардиан[44] дал взятку Фурцевой, чтобы та «протолкнула» ему гастроли. Кто только не давал мне этих взяток, только вот я ни одной так и не увидела! Но все равно сплетничают. Поводы находятся каждый день. Если отказала, так не по делу, а из-за того, что меня не «подмаслили». Если разрешила, то не в интересах дела, а за взятку. Хуже всего, что эти слухи сбивают с толку честных людей. Они слышат, что «Фурцева берет», и пытаются дать. Когда начинаю стыдить, ответ один и тот же: «мы слышали». От кого слышали? Молчат, краснеют, но имен не называют. Противно.

18 сентября 1971 года

Когда я узнала о смерти Никиты Сергеевича, то подумала – сейчас меня отпустит. Сколько можно помнить обиду? Надо забыть. Но забыть не получается. Наоборот – стала вспоминать чаще. Вспоминать? Да я же постоянно об этом помню. Обида как зубная боль. Ноет себе внутри и ноет, а как выпьешь холодной воды – усилится. И один вопрос в голове – почему? За что? Разве я заслужила?

Я никогда не держалась за должность секретаря ЦК, хотя все считают иначе. Мухитдинов[45] сказал однажды: «Зачем Фурцева постоянно говорит, что в Президиуме должна быть хотя бы одна женщина? Боится, что ее снимут?» Все переврал. Я никогда не говорила про себя и Президиум. Я говорила, что в каждом комитете, начиная с районных, должна быть женщина-секретарь. По многим вопросам женщина может прийти только к женщине. Я испытала это на своей шкуре, когда работала в Коренево. Возникла проблема, а пойти не к кому. Сунулась было к первому секретарю обкома Варейкису, а он до конца не дослушал. Рассмеялся и рукой махнул – ох уж эти бабские выдумки. Председатель исполкома Рябинин меня хотя бы выслушал, но вникать не захотел. Сказал – единственное, что могу сделать, так это убрать тебя из района. В Крым, в Феодосию, поедешь секретарем горкома комсомола? Поеду, говорю, как не поехать. У меня тогда такое состояние было, что хоть в Феодосию, хоть в петлю, хоть в реку – все едино. Уехала, как оплеванная. Чего мне только вслед не говорили. А если бы на месте Рябинина сидела женщина, так она бы меня поняла, как баба бабу. Мужчины многого не понимают, да и не объяснишь им всего. Вот потому я и предложила Президиуму принять постановление о том, чтобы одним из секретарей комитета партии выбирали женщину. Ильич считал нужным, чтобы женщины принимали участие в руководстве. Я его слова на заседании и процитировала: «Управляя, женщины научатся быстро и догонят мужчин». А все решили, будто я хочу свое положение упрочить, хотя я за должность секретаря не держалась.

Я всегда считала и считаю, что работать надо там, куда направит партия. Так я воспитана. Если бы Никита Сергеевич пригласил бы меня обсудить мое новое назначение, я бы, конечно же, согласилась. Министром, так министром. Да хоть директором совхоза, только бы по-людски все сделали, а не за моей спиной. О том, что в отношении меня принято такое решение, я узнала последней. Как гром среди ясного неба. Михайлов, и тот раньше меня узнал, что меня назначили на его место. Звонит – Екатерина Алексеевна, когда будете принимать дела, меня в Индонезию отправляют, тороплюсь. А я сижу и ничего не понимаю. Никита Сергеевич меня не принимает, Козлов занят… Ну и дела, думаю. А потом мне на ушко шепнули: «Сам сказал – пусть спасибо скажет, за то, что министром осталась». Спасибо. А сам-то Никита Сергеевич в свое время не захотел из Первых секретарей в министры сельского хозяйства идти.

Только в декабре 64-го я узнала причину моего смещения с секретарского поста. Обиженный на Суслова[46] Лебедев[47] рассказал мне, что Никите Сергеевичу донесли, будто я и Аристов[48] в разговоре плохо о нем высказывались. Говорили, что он никудышный руководитель и т. д. У меня отличная память. Я помню все, что я делала и говорила. Ни с Аристовым, ни с кем-то еще я никогда не позволяла себе обсуждать Никиту Сергеевича. Это недостойно и нарушает партийную этику. Если я считаю нужным сказать что-то о руководстве, то скажу об этом с трибуны. Но Никита Сергеевич очень болезненно относился к своему авторитету. Ему во всем мерещились покушения на авторитет. Из простой шутки могла вырасти огромная обида. Кириченко[49] в присутствии Никиты Сергеевича сказал однажды, что самый главный человек в Советском Союзе – начальник жилуправления Мосгорисполкома, который ведает пропиской в столице. Пошутил – и уехал из Москвы в Ростов. Шутить следует про себя. Так спокойнее.

10 октября 1971 года

Было очень приятно смотреть «Бориса Годунова» в Венской опере. До сих пор под впечатлением. Большой театр за границей всегда производит фурор, но такого успеха я не ожидала. Грандиозный успех! Горжусь невероятно. И Большим горжусь, и всей нашей страной. Считаю, что нигде так наглядно не доказываются преимущества социализма, как в области культуры. Иногда приходится слышать от артистов недовольные высказывания относительно их заработка. Сравнивая, сколько зарабатывают они и сколько их коллеги в капстранах, недалекие люди делают неверные выводы. Простое сравнение неверно. Надо брать во внимание все-все, начиная с платного обучения и заканчивая платной медициной. Тогда можно сравнивать. Один из моих любимых примеров – Дин Рид[50]. Талантливый человек, очень талантливый. А как тяжело пробивался в люди. История его жизни в чем-то напоминает «Университеты» Горького. Он сам рассказал мне ее. Родился в бедной семье. Для того чтобы платить за учебу в университете, вечерами играл в ресторанах. Учился по ночам. Жил в какой-то конуре. И смог продержаться так только два года. Потом заболел воспалением легких, и то, что было отложено на третий год учебы, пришлось отдать за лечение. Об учебе пришлось забыть. Уехал в Лос-Анджелес. Долго мыкался там, пока не подписал контракт со студией звукозаписи. Контракт был грабительским. За несколько пластинок Дину заплатили гроши. Снова начались выступления по клубам и ресторанам. Когда же Дин приобрел популярность, его сначала посадили в тюрьму, а потом и вовсе выгнали из Америки из-за его прогрессивных взглядов… Так вот прошла его молодость. А у нас? Образование бесплатное. Нуждающимся предоставляется общежитие. После окончания института всех трудоустраивают. Случись что, так лечение бесплатное. Путевки даем в санатории и пансионаты. Стоят эти путевки гроши или выдаются бесплатно за счет профсоюза. За все платит государство. Так давайте вот все вместе и подсчитаем. Тогда будет ясно, где лучше. В капстранах, прежде чем ставить спектакль, режиссеры с актерами садятся и считают, во что он им обойдется. Если денег не хватает, от чего-то отказываются, урезают зарплаты актерам. Если спектакль провалился, не принес прибыли, все оказываются в долгах. На долги растут проценты, бешеные. Так недолго и на улице оказаться, без имущества и крыши над головой. И бывает, что оказываются. Надеяться не на кого, только на себя. А у нас? Государство дает все – здание, реквизит, костюмы, платит регулярную зарплату, независимо ни от чего. Провалился спектакль или нет, его создатели без зарплаты не останутся и в долговую яму не попадут. Еще и путевку на море вытребуют, чтобы нервы подлечить. Вот так-то.

Написала обо всем этом, потому что радость от блестящего выступления в Вене была подпорчена несознательностью некоторых артистов. Еще до отъезда из Москвы они выразили недовольство малым, по их мнению, размером суточных. Пришлось напомнить, что деньги, выдаваемые им за границей, по существу являются карманными деньгами. За гостиницу им платить не приходится, за питание тоже, питаются они в организованном порядке, экскурсии устраивают и оплачивают наши посольства и т. д. Дирекция театра так и объяснила недовольным – для карманных денег размер суточных велик. Вместо того, чтобы говорить о его увеличении, нужно ставить вопрос об уменьшении. Ясно же, что недовольство высказывают те, кому не хватает денег для «коммерции». Честные люди всем довольны. Несмотря на проведенную разъяснительную работу, в Вене жалобы начались снова. За границей к таким высказываниям приходится относиться очень настороженно. Вдруг кто-то сболтнет лишнего журналистам. Или горничная в гостинице подслушает разговор. Там же есть и такие, кто понимает по-русски. Назавтра все газеты напишут о том, что советские артисты голодают. Им только дай повод. Бондарчук в Акапулько[51] сказал журналистам, что из Мексики он отправится на Кубу. Журналисты написали, что он везет Фиделю Кастро советские ракеты. Где логика? Какая связь между режиссером и ракетами? В чем их вез Бондарчук? В своем чемодане? Привожу этот пример всякий раз, когда провожу инструктаж для выезжающих за границу. Сама тоже не раз сталкивалась с тем, что мои слова выворачивались наизнанку. Пришлось учиться говорить так, чтобы сказанное было бы невозможно неверно истолковать. Но там, где нельзя истолковать, можно просто переврать. Было бы желание.

Без даты

В ЦК снова заговорили о том, что союзное министерство культуры не нужно. Достаточно республиканских, незачем дублировать аппарат. Это предложение рьяно поддерживает Кузнецов[52]. Хочет быть первым. Из кожи вон лезет. Демичев преподнес мне эту идею как «мнение». Хотел услышать, что я на это скажу. Я сказала то же, что и всегда. Союзное министерство культуры необходимо. Мы организуем культурную работу по всему Советскому Союзу и ведаем зарубежными гастролями. Должен быть единый центр. Или уж пускай закрывают все министерства разом и передают культурную работу администраторам филармоний, этим жуликам от искусства. Они-то наработают. Демичев сказал, что совсем без «головы» советскую культуру не оставят. Вместо министерства собираются сделать комитет, как это уже было[53]. Только комитет будет куцый. Станет заниматься гастролями да организацией всесоюзных конкурсов.

Мне эти реорганизации – как ножом по сердцу. Сколько сил и нервов положила я на «Войну и мир»! Никита Сергеевич воспринял то, что американцы сняли фильм по Толстому первыми, как оскорбление. Торопил – давайте быстрей, быстрей. Я работала как проклятая, ночей не спала. Организовывала, согласовывала, договаривалась, уговаривала. Уговаривать приходилось много. То директора музеев вставали на дыбы – хоть расстреливайте, а мы ценные экспонаты для съемок не дадим. Жалобы на меня в ЦК писали. То актеры отказывались сниматься. Не все понимали, какой это будет фильм. То Малиновский[54] отказывался давать солдат для массовок. «У меня солдаты и офицеры делом заняты». А я что, не для дела прошу? Даже мама мне говорила: «Побереги себя, лица на тебе нет». А я не берегла. Такое важное поручение. Да и других дел хватало. Когда съемки начались, у меня такое чувство было, будто гора с плеч свалилась. Николай сказал – теперь жди ордена. Дождалась, как бы не так! Кино у меня отобрали. Киноуправление стало Госкомитетом[55]. Я пахала-сеяла, а весь урожай достался Романову[56]. Мне никто, кроме Бондарчука, спасибо не сказал.

Я смотрю на вещи трезво. То, что у меня отобрали кино, воспринимаю как пощечину. По моему убеждению, кинематограф должен находиться в ведении министерства культуры. Кино тесно связано с театром, музыкой и живописью. Много вопросов приходится решать сообща. Начальникам управлений или их заместителям проще взаимодействовать друг с другом, нежели министрам. А вот отдел издательств я сама предложила у меня забрать. Так и сказала Никите Сергеевичу – у нас много ведомственных издательств. Между ними существует разобщенность, это идет во вред делу. Нужен единый руководящий орган, чтобы был порядок. Надо сделать отдельное министерство. Никита Сергеевич со мной согласился. Так что неправы те, кто пытается выставить меня этакой «боярыней», которая все под себя загребает. Я руководствуюсь интересами дела. И только ими. А не личными соображениями. И вижу, что упразднять или реорганизовывать министерство культуры нельзя. Это будет вредительство.

Написала записку на имя Брежнева. Когда-то не любила разводить бюрократию. Предпочитала разговоры писанине. Проще обсудить вопрос, чем писать записки и ждать ответа или уточняющих вопросов. А теперь предпочитаю писать. То, что написано, невозможно вывернуть наизнанку. И с мыслями так легче собраться. В последнее время голова стала какой-то тяжелой, а мысли неповоротливыми. Переутомление и нервы. А как не нервничать, если каждый день приносит неприятные сюрпризы? Вспоминаю Крым. Какой простой, понятной и радостной казалась мне тогда жизнь. Боялась только одного – не успеть. Сейчас уже не боюсь. Многого не успела и уже никогда не успею. Чувствую себя счастливой только во сне, когда вижу что-то из довоенной поры. Стоит только проснуться, как радость мгновенно улетучивается. Сразу начинаю думать – ну-ка, какой неприятный сюрприз ждет меня сегодня? Даже во время отпуска не получается забыться. Телефоны звонят не переставая. Отчасти я сама виновата в том, что подчиненные не дают мне отдохнуть. Привыкла вникать во все вопросы, делать все сама. Завидую Прокофьеву[57]. Его министерство просвещения работает, как часы. Что с министром, что без него. Прокофьев – исключительный организатор. Умеет. Ну и легче ему. Его педагоги – дисциплинированные люди. Не сравнить с моими «артистами». Специально взяла это слово в кавычки. У нас же дня без фокусов не проходит.

Ворчу, а предложи мне кто с Прокофьевым местами поменяться, так я бы отказалась. Люблю свою работу, своих артистов с художниками и ни на кого их не променяю. Привыкла.

13 октября 1971 года

В мужчинах всегда ценила ум и решительность. Мямлей и дураков за мужчин не считаю. Примером настоящего мужчины для меня был и остается мой отец. Помню его очень плохо, но представляю хорошо. По фотографии, по маминым рассказам. Мама умеет так рассказать, что как будто своими глазами увидишь. Тем более об отце. Отца мне очень не хватало. Он погиб, когда мне было четыре года. В самом начале Первой мировой. В детстве я выдумывала, что похоронка матери пришла по ошибке. Отец жив. Он болеет, лежит в госпитале. Скоро поправится и вернется к нам. Долго себя обманывала, лет до одиннадцати. И не верила уже, а внушала – жив, жив. Постучит кто-то в окно или в дверь, а у меня сердце замирает. Вдруг это отец? Решила, что когда вырасту и выйду замуж, мужа своего на войну отпускать не стану. Ни за что. Чтобы у моих детей был отец. Даже маму упрекала – ну как же ты его отпустила-то на войну? Мама плакала.

Когда мой первый муж[58] ушел на фронт, я места себе не находила. Думала – только бы остался жив. Только бы вернулся. В начале войны многим казалось, что враг будет разбит быстро, но я не обольщалась. Понимала, что война будет долгой и трудной. Только бы выжил. Чтобы у моего ребенка был отец. Я еще тогда не знала, что у меня будет дочка. Некоторые чувствуют или угадывают, а я так не умею. И вдруг – предательство. Другая женщина, другая семья, фронтовая любовь. Я не понимала, что происходит. Как так? Ведь он меня любил, и я его люблю. Я любила его даже после того, как он меня предал. Ненавидела за предательство и продолжала любить. Места себе не находила. Писала письма. Обещала все забыть, если он ко мне вернется. До сих пор стыдно вспомнить, как я унижалась. Мне казалось, что он ошибся и ему надо помочь. Я взывала к совести, напоминала, что у нас будет ребенок. Все было напрасно. Потом поняла, что он не ошибся, а разлюбил меня. Поняла, что я ничего не могу сделать. Это был очень сильный удар. Я не выставляла личную жизнь напоказ, но сплетни все равно поползли. И без того настроение такое, что хоть в петлю полезай, а тут еще шушукаются – Фурцеву муж бросил. Бросил. Бросил, как ненужную вещь. Мне казалось, что я больше уже никому никогда не смогу поверить. Казалось, что все мужчины подлецы. Со временем я остыла, успокоилась. Но какая-то ожесточенность против мужчин засела внутри занозой. И долго сидела. На всех мужиков я смотрела волком. С той поры, наверное, и начали рассказывать сказки о моем свирепом характере. Мое мнение о мужчинах изменил первый секретарь Фрунзенского райкома Богуславский. Он не только взял меня на работу в райком. Он проявлял обо мне заботу, опекал, помогал. Людская молва сразу же «назначила» нас любовниками, но это была ложь. Богуславский видел, как мне тяжело, и считал своим долгом помочь. Как коммунист коммунисту. Как человек человеку. Помог с жильем. Научил работать, как он говорил, «по-московски». Доверил мне такой важный участок, как кадры. Требование у него было только одно – не подведи! Я не подвела. Не умею подводить тех, кто мне доверяет. Работая в горкоме, а затем в ЦК, я с благодарностью вспоминала Богуславского. После той школы, которую я прошла у него, я могла справляться с любой работой. Те, кто считал, что между мной и Богуславским что-то есть, глубоко ошибались. И в наше время никто не позволит первому секретарю райкома или обкома состоять в связи со вторым. Сразу же примут меры. А в то время порядки были куда строже. Будь между нами хоть намек на что-то, лишились бы и должностей, и партбилетов. Да и не до романов мне было тогда. Горе с обидой меня душили. Только работа помогала забыться. Вот я и работала. Только после войны уже начало меня понемногу отпускать. И надо же такому случиться, что у меня возникло чувство к женатому мужчине. Я удивлялась себе. Надо же – когда-то пострадала от разлучницы, а теперь сама ею стала. Была готова уже пожертвовать своим чувством, но Николай убедил меня в том, что его брак давно превратился в формальность. Я ему поверила. Очень надеялась, что раз уж первый блин вышел комом, то второй получится всем на загляденье. А получилось как получилось. Серединка на половинку. А если уж начистоту – то ни то ни се. Николай часто повторяет, что я замужем за работой. Возможно, он прав. Наверное, так не бывает, чтобы доставалось все – и почет, и уважение, и бабское счастье. Слишком много товаров в одни руки.

19 октября 1971 года

Демичев интересовался моим мнением о Шауро[59]. Интересовался въедливо, подробно. Меня это удивило и насторожило. С чего бы это он интересуется моим мнением о своих сотрудниках? И почему так въедливо? Хочет убрать Шауро и ищет повод? Для этого я ему не нужна. Захочет – сам найдет. Готовит Шауро на мое место? Нельзя исключить такого хода. Обдумывала каждое слово. Старалась быть максимально объективной. Похвалила Шауро за душевность и терпение. Этим он выгодно отличается от Поликарпова[60]. Но Поликарпов был активнее Шауро и не боялся высказывать свое мнение. Так и сказала Демичеву: «Ваш Василий Филимонович без вас – пустое место. Ни на один вопрос не ответит, пока не посоветуется. Я предпочитаю обращаться не к нему, а к Тумановой»[61]. Потом спохватилась – не надо было этого говорить. Но уже вылетело. Боюсь, как бы теперь моя похвала не вышла Тумановой боком. Но она действительно хороший, грамотный сотрудник, превосходящий свое начальство по всем статьям. Несмотря на то, что руководящий опыт у нее совсем не тот, что у Шауро. За примерами далеко ходить не надо. Благодаря Тумановой в прошлом году не сорвались гастроли Большого театра в Японии. Артистов ехало много, выездной отдел напутал с документами, все, как водится, выяснилось в последний момент. Демичев был в отпуске. Пока Шауро до него дозванивался, Туманова решила все вопросы. Эти японские гастроли дорого мне обошлись. Наши лоботрясы не удосужились как следует ознакомиться с теми театрами, в которых предстояло выступать. Уже после подписания контракта выяснилось, что японские театры для наших спектаклей не приспособлены. Японцы, как и положено капиталистам, заявили, что готовы переоборудовать сцены за наш счет. Я опешила от такой наглости и потребовала от Трояновского[62], чтобы он нажал на японцев. Что за наглость? Мы же партнеры, делаем общее дело, крепим дружбу между нашими странами. Нельзя же так себя вести. В результате договорились, что будем перестраивать совместными усилиями, с помощью наших специалистов, но за счет японцев. По приезде в Японию артисты начали болеть один за другим. Сказалась перемена климата. Лето – жарко, душно, а у них ангины. Я умоляла – не срывайте спектаклей. Это же такой позор, такой удар по престижу. Гастроли прошли гладко, ни одного спектакля не отменили.

Под конец разговора Демичев вроде как в шутку спросил, кого бы я хотела видеть на месте Шауро. Наивный человек. Я давно на такие крючки не ловлюсь. Ответила, что мне все равно с кем работать. Теперь вся в раздумьях. К чему был этот разговор? Неужели в ЦК начинается новая возня? Демичев создает свою команду? Где ему. Он хоть и считается секретарем ЦК, но весу настоящего не имеет.

Склоняюсь к мысли о том, что дело не в Шауро, а во мне. Думаю, что Демичев хотел показать, как он ценит мое мнение. Раз уж советуется со мной по поводу его кадров. Не иначе как будет просить о чем-то.

28 октября 1971 года

После каждого заседания репертуарной комиссии горкома[63] мне приходится реагировать на «критику». В промышленности есть стандарты и коэффициенты. В искусстве их нет. Поэтому на комиссии можно всячески критиковать и репертуар, и театры вообще. Никто не сможет возразить. Критиковать выгоднее, чем хвалить. Критиковать означает проявлять принципиальность, бороться с недостатками. Борцы с недостатками делают карьеру гораздо быстрее тех, кто не борется, а работает. Увы, но это так. Тех, кто тихо делает свое дело, замечают в последнюю очередь. Пустая критика ради критики отнимает кучу рабочего времени. Управлению театров приходится собирать собрания. На худсоветах, вместо того чтобы обсуждать рабочие вопросы, обсуждают замечания комиссии. Каждое замечание вызывает обиды, театр начинает лихорадить. Тасуется репертуар, что тоже идет во вред делу. Как только наладится нормальный рабочий процесс, появятся новые замечания. И так без конца. Вся эта пустая «критика» организуется Шапошниковой[64]. Она меня ненавидит и всячески хочет мне досадить. Наверное надеется, что своими нападками сможет меня свалить. В глаза улыбается и льстит, но на заседаниях проявляет «принципиальность». Вражда наша началась на пустом месте, без повода. Зависть – вот единственная причина. Шапошникова мне завидует и потому так себя ведет. Я дважды пыталась поговорить с ней по душам. Пыталась объяснить, что, не конфликтуя друг с дружкой, мы сможем сделать больше полезного. Зачем нам конфликтовать? Какой смысл? Мы друг другу не конкуренты, дорожку не перебежим. Но напрасно я надеялась ее образумить. Мое поведение было расценено как проявление слабости. Шапошникова стала нападать на меня еще агрессивнее. Пришлось дать ей укорот. Дождалась, пока она в очередной раз наломает сдуру дров, и написала записку в ЦК с просьбой обеспечить министерству возможность нормально работать. Шапошникова получила хороший нагоняй и немного угомонилась. Но продолжает гнуть свою линию. В январе ходили слухи, будто ее собираются перевести в Минвуз[65] заместителем к Елютину[66]. Я обрадовалась – наконец-то жизнь разведет нас в разные стороны. Но радость моя оказалась преждевременной. То ли слухи были ложными, то ли Елютин сумел отказаться от такого «подарочка».

По большому счету дело не в Шапошниковой. Дело в «правилах», которые насаждаются повсюду вот уже десять лет. При Сталине было правилом работать сообща, во имя общего дела. Помню, как работала в райкоме во время войны. С одной стороны, было трудно – война. С другой – все старались помочь друг другу. К кому не обратишься, выслушают и сделают все возможное. А как же иначе? А потом ситуация изменилась. Людей начали натравливать друг на друга. И пошло это с самого верха. Такая уж позиция. Разве ЦК не может одернуть Шапошникову так, чтобы она угомонилась навсегда? Может. Но не хочет. Так им удобнее. Всегда есть за что «прижать» и меня, и ее. Разделяй и властвуй.

Репертуарной комиссии не понравились даже такие спектакли, как «Драматическая песня» театра Пушкина и «Инженер» Малого. Увлекаясь, члены комиссии начинают заниматься не своим делом. От обсуждения репертуара переходят к обсуждению художественных достоинств постановки. Слышится только критика, ничего не похвалят. Высказывания по поводу «Инженера» точь-в-точь повторяют статью из «Вечерки»[67] с отзывами зрителей. Догадываюсь о том, кто писал эти отзывы. Примитивный сюжет, слабая постановка и т. д. Пришлось напомнить товарищам, что это не шекспировский «Гамлет», а спектакль на производственную тему. Начни главный герой терзаться сомнениями и метаться из стороны в сторону, так вы же первые его раскритикуете. Обвините в безыдейности и прочих грехах. Сказала, что очень довольна спектаклем и хочу предложить его на телевидение[68]. Что же касается «Драматической песни», то иначе как «эталонным» назвать его не могу. И любой объективный зритель скажет то же самое. За основу взято одно из самых значимых произведений советской литературы[69]. Взято и бережно, с любовью и уважением, перенесено на сцену. Более выразительного спектакля я не видела. Как можно критиковать столь блестящую постановку? Как поворачивается язык? Видели ли сами критики «Песню»? Нет, наверное. Иначе бы сгорели со стыда, ругая ее. Поют с чужого голоса. Подпевают. Обидно за создателей спектакля, которые страдают без вины. В этом самая главная опасность конфликтов. В них невольно вовлекаются совершенно посторонние, непричастные люди. Им достается только потому, что Шапошникова не любит Фурцеву. Разве они в этом виноваты? Сама я никогда не опускаюсь до такого поведения. Если критикую, то адресно, прицельно. Не затрагивая ни подчиненных, ни кого-то еще. Считаю недостойным и неприемлемым сводить счеты через кого-то. Вообще не люблю сводить счеты.

2 ноября 1971 года

Умер Михаил Ромм[70], человек, который был моим наставником в кино. Когда я начала заниматься вопросами культуры, то в кино не разбиралась совершенно. Могла высказать мнение как зритель. Не более того. Попробовала учиться самостоятельно. Я умею учиться сама. Но с кино так не получилось. Слишком уж сложная наука. Нужен был наставник, и им стал Михаил Ильич, человек огромного таланта, невероятной эрудиции и при всех своих заслугах удивительно скромный. Другие объясняют свысока, так, будто ты неуч, а они – гении. Ромм вел себя иначе. Ни разу не позволил себе подчеркнуть свое превосходство. Когда я восхищалась им, говорил: «Ну что вы, Екатерина Алексеевна, вот Эйзенштейн[71] был гений». О человеке следует судить по тому, как он отзывается о других. Послушать некоторых, так они пуп земли, а все остальные – ничтожества. Ромм был не такой. Он никогда не хвастался своими достижениями, несмотря на то что был одним из лучших советских режиссеров. Нет, он всегда хвалил других. Не раз приходил ко мне просить за своих учеников, но для себя никогда ничего не просил. Когда я предлагала помочь чем-нибудь, говорил, что ему ничего не надо.

«9 дней»[72] Ромма – одна из любимых моих картин. Я дважды выдвигала Ромма на Ленинскую премию[73] за эту работу и оба раза получала отказ. «Достаточно ему пяти премий», – отвечали мне. Странная точка зрения. Премий и прочих наград у человека должно быть столько, сколько он заслужил. Один заслужил 10, другой – ничего. С огромным трудом мне удалось «выбить» создателям «9 дней» премию братьев Васильевых[74]. Хоть что-то. Мне бывает обидно, когда хорошие работы остаются без наград. Стараюсь исправить это всеми силами. Я понимаю, насколько важно признание достижений. Если труд человека оценен по заслугам, человеку хочется сделать еще больше и еще лучше.

5 ноября 1971 года

Огромного труда стоила нам организация гастролей Эллингтона[75]. Несмотря на то что мое предложение было одобрено Брежневым, препятствий было много. Предубеждение против джаза сохраняется. Суслов так и сказал – не нужен нам этот Эллингтон, пригласите лучше кого-нибудь из «классиков». Пришлось доказывать, что нужен. Потом было много организационной работы. Пять городов![76] Напряженный график! И все должно было пройти без сучка и задоринки. Под мою личную ответственность. Казалось, что предусмотрели все, но в Киеве произошло ЧП. В гостинице для музыкантов заказали на два номера меньше. Непонятно как, но ошиблись. Выяснилось это только при заселении. Как назло, свободных номеров больше не было. Даже по цэковской броне. Бабийчук[77] потребовал срочно переселить кого-нибудь в другую гостиницу, чтобы освободить номера для американцев. Администрация гостиницы подошла к делу формально. Выселяемым гражданам не объяснили суть дела и необходимость такого решения. В результате они начали протестовать. На глазах у американцев произошел безобразный скандал. Бабийчук, не дожидаясь оргвыводов, написал заявление об уходе на пенсию. Написал сам, но уже поползли слухи, что это я его сняла. Таня[78] рассказала. Честно говоря, я ограничилась бы выговором. В том, что заказали на два номера меньше, была и наша вина. Кухарский не проконтролировал, положился на местных товарищей. Распоряжение Бабийчук отдал верное. Главная ошибка в том, что он не проконтролировал его исполнения. Я лично извинилась перед Эллингтоном. Он рассмеялся и рассказал похожий случай, произошедший с ним в 33-м году в Лондоне. Повезло, что Эллингтон – друг нашей страны. Другой бы по возвращении домой начал бы обливать нас грязью. Любому происшествию при желании можно придать политическую окраску. Например, сказать, что в СССР так мало гостиниц, что для поселения иностранцев приходится вышвыривать на улицу советских граждан. Или еще что-нибудь в этом духе. Меня всегда больно ранит, когда иностранцы, побывавшие в СССР, плохо о нас отзываются. Неблагодарность всегда больно ранит. Я давно уже научилась угадывать таких еще во время их пребывания у нас. Птицу видно по полету, а человека по тому, какие вопросы он задает и на что обращает внимание. Попадаются и такие, кто долгие годы притворяется другом, имея от этой дружбы большую выгоду, а потом показывает свое истинное лицо. Например – Ив Монтан[79]. Для меня было огромной неожиданностью, когда он вместе с женой снялся в антисоветском фильме. Не хотелось верить, что такое возможно. Я же помню, как он восхищался всем, что видел у нас. И вот – пожалуйста. Люди с годами меняются, но убеждения остаются прежними. Убеждения нельзя менять как перчатки. Если это, конечно, настоящие убеждения. Обидно, что мы ошиблись в Монтане. Обидно, что доверяли ему.

12 ноября 1971 года

То, что случилось с сыном Сталина после смерти отца, потрясло меня до глубины души. Василий был не ангел. А кто из нас ангел? Я знакома с тысячами людей, но чтобы пересчитать тех, у кого по-настоящему ангельский характер, хватит пальцев на руках. Василия можно было понять. Огромное горе у человека – умер отец. Василий, в отличие от Светланы, любил отца. Он бы никогда не сделал того, что сделала Светлана. Мне рассказали о том, как Брежнев кричал на Косыгина, который разрешил Светлане выехать в Индию[80]. Брежнев редко повышает голос, а тут его было слышно не только на третьем этаже, но и по всему зданию. Хотя я и Светлану могу понять. Поступок ее неоднозначный и всеми расценивается как предательство. Но могла ли она после того, что произошло с Василием, чувствовать себя дома в безопасности? Не уверена.

Василий повел себя опрометчиво, это факт. Но он не заслужил скамьи подсудимых и тюремного срока. Сын Сталина сидит в тюрьме при советской власти – был ли в нашей истории позор больше этого? За границей меня время от времени спрашивают о детях Сталина. Что я могу ответить? Только одно – я сейчас не готова обсуждать это, давайте не будем отвлекаться. Если уж понадобилось оградить Василия от нежелательных контактов, его можно было отправить в один из «закрытых» городов или в военный городок. Он же был летчиком, нашел бы чем заняться. Но его обвинили в том, чего он не делал, и посадили. Хорошо еще, что не расстреляли. Знаю, что было такое предложение – расстрелять. Но Булганин[81] сказал: «Никита Сергеевич, Ленин мог позволить себе расстрелять всю царскую семью, потому что у него своих детей не было». Намек был понят – как аукнется, так и откликнется. Василию сохранили жизнь. Я видела его при жизни Сталина и в 61-м после освобождения из тюрьмы. Это были два совершенно разных человека. Василия не сломали, нет. У него отняли все дорогое. В том числе и веру в людей.

При мысли о Василии у меня всякий раз тревожно сжимается сердце. Неужели и на моей дочери кто-то попробует отыграться после того, как меня не станет? В такие минуты радуюсь тому, что я не секретарь ЦК. Ниже должность – меньше завистников. Меньше завистников – меньше проблем будет Светлане. Не хочется верить в то, что с ней может произойти что-то плохое, но пример Василия перед глазами. И не только Василия. Стараюсь вести себя так, чтобы не наживать больше врагов. Получается. Туманова[82] недавно сказала Тане, что у меня смягчился характер. Да, смягчился. Туманова помнит меня еще с войны. Я работала во Фрунзенском райкоме партии, а она была первым секретарем Сокольнического райкома комсомола. Иногда мы пересекались по работе. Тогда я была резкой и жесткой. И молодость сказывалась, и военное время. В молодости веришь в то, что сейчас можешь изменить все, за что только ни возьмешься. Оттого и действуешь жестко. С годами начинаешь разочаровываться, понимать, что многое изменить невозможно. Бьешься, бьешься – а воз и ныне там. Да – я смягчилась. Учу Светлану – что бы ни случилось, не выступай, не показывай своего характера. Она у меня смелая, гордая, с характером. С моим характером. Таким сильно достается. Не возражай и не спорь, говорю ей. Не вздумай возмущаться в ответ на несправедливость. Если почувствуешь, что в Москве тебе жизни нет, уезжай куда-нибудь, чтобы о тебе забыли. Редакторы везде нужны, газет с журналами у нас много. Кандидатская степень поможет найти работу получше. Переждешь плохие времена и тогда уже сможешь вернуться в Москву. Рано или поздно все уляжется. Светлана кивает – да, так я и сделаю, мама, как ты советуешь. Но по глазам вижу, что она соглашается со мной только для виду. Не хочет меня расстраивать. В последнее время она вообще старается со мной не спорить. Понимает, как мне сейчас тяжело, и не хочет лишний раз меня расстраивать. Очень боюсь за нее. Хотелось бы радоваться тому, что она не одна, что у нее есть Игорь. Хотелось бы, да не получается. Не верю мужчинам. Имею на то основания. Понимаю, что неправа. Нельзя по нескольким судить обо всех. Понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Пытаюсь заглянуть в душу Игорю. Хочу понять, кто его привлекает. Сама Светлана или то, что ее мама – министр? С какими-либо просьбами Игорь ко мне никогда не обращался. Но разве ж меня надо просить, когда речь идет о моей семье? Сама помогу, не дожидаясь просьб. К тому же всегда можно представить так, будто просьба исходит от дочери. Вот в отношении Олега у меня сомнений не было. Тут уж видно было, что женился он на Светлане по любви, без расчета. Какой расчет мог быть у сына Козлова? Смешно. Это скорее Светлану можно было подозревать в расчетливости. Но и любовь проходит. Тяжело думать об этом. Прячу свои подозрения так глубоко, как только могу. Боюсь ненароком обидеть Игоря, оттолкнуть его от Светланы. Она мне этого не простит. Да и я себе не прощу, если разобью счастье единственной дочери. Только вот не знаю – есть ли оно, это счастье? На свое счастье я давно махнула рукой. Все мысли теперь о дочери.

Без даты

Не люблю, когда по утрам меня подкарауливают у входа в министерство. Ко мне без особого труда можно записаться на прием. Можно написать письмо. Оно не останется без внимания. Работа с письмами у меня поставлена четко. Зачем ждать у дверей? На улице же все равно разговора не получится. Обычно выслушиваю наспех и прошу прийти на прием. А когда не вижу утром никого у дверей – немного расстраиваюсь. Ну вот, никому я не нужна. Люблю чувствовать себя нужной людям. Весь смысл моей жизни в этом.

2 декабря 1971 года

Правильно я догадывалась, что Демичеву от меня что-то нужно. Оказывается, он хочет сделать «рокировку» – поменять местами своего Шауро и моего Воронкова[83]. Доводы приводил разные, но я им значения не придала. Троянский конь – вот как называется такая «рокировка». Демичев хочет подсунуть мне заместителя, который будет доносить ему о каждом моем шаге и каждом слове. Воронковым я не очень довольна, но за год уже успела убедиться в том, что на него можно положиться. Он, по крайней мере, за моей спиной ни в какие игры играть не станет. И не подведет умышленно. Сказала Демичеву, что на «рокировку» не соглашусь. Неравноценный обмен. Воронков по деловым качествам превосходит Шауро. Кроме того, человек только-только освоился на новой работе. Незачем его дергать. Хотела еще добавить, что он и сам в ЦК не пойдет, но сдержалась. Я бы и сама сейчас не пошла в ЦК. Предложили бы снова стать секретарем – отказалась бы. В ЦК сейчас сложилась невыносимая обстановка. Не работают, только интриги плетут. Никаких нервов не хватит. Я работать привыкла, а не смотреть, кого надо первой сожрать, пока меня не сожрали. Демичев делает вид, будто у него все в порядке, но я же знаю, что это не так. Ему многие из членов Политбюро не могут забыть критики в адрес Сталина. Потому и держат в вечных кандидатах[84]. А случись что, то сразу отправят Музеем Революции руководить или еще чем-то подобным. Это у нас быстро делается.

7 декабря 1971 года

Я всегда готова помочь людям. Но не люблю, когда требуют. И нахрапа тоже не люблю. Просьбы надо высказывать деликатно. Плисецкая или Ойстрах никогда не скажут прямо о своих трудностях. Упомянут разок вскользь в разговоре и не будут к этой теме возвращаться. Таким, как они, помогаю охотно. Тем, кто пробует стучать по столу в моем кабинете, указываю на дверь. Некоторые считают, что на Фурцеву можно надавить и она поддастся. Не поддаюсь и никогда не буду. Чем бы мне ни угрожали. В последнее время все чаще угрожают международным скандалом – новая мода. Не люблю, когда у меня пытаются что-то выторговать.

Деятели искусств люди нервные, поэтому отношусь к их выходкам с пониманием. Даю возможность одуматься и извиниться. Но только один раз, чтобы не вошло в привычку давить на Фурцеву. Иногда, правда, приходится идти навстречу и скандалистам. Бывают ситуации, когда отказать невозможно. На днях приходила Пельтцер[85]. С порога начала перечислять свои заслуги, а затем спросила, когда я «соизволю» дать ей «народную». Тон был резким, требовательным. Другого бы сразу выставила за дверь. Но Пельтцер по существу была права. Талантливая актриса, полвека на сцене, четверть века в партии, активная общественница, депутат, лауреат. Работает в одном из самых «сложных» театров[86]. Уж на 65 лет-то надо было дать «народную». Заслужила. Наша ошибка – упустили из виду. А человек ждал, надеялся. Напоила ее чаем, поговорила, успокоила. Прямо обещать не стала, сказала, что мы посоветуемся. Пельтцер извинилась. Нервы, нервы… У всех нервы. У меня тоже нервы. Расстались довольные друг другом.

Иванову[87] сделала выговор. Поручила пробежаться по спискам – не забыли ли мы еще о ком-то. На своем опыте знаю, как обидно, когда тебя обходят наградами. Дело не в наградах, а в уважении.

Есть одна актриса, заслуженная, талантливая, которую молва записывает в мои враги. «Фурцева ненавидит Б., не дает ей “народную” и вообще не замечает». «Ненавидит» – слишком сильно сказано. Не за что ненавидеть. А вот то, что стараюсь не замечать, – правда. Есть вещи, которые я не прощаю даже талантливым и заслуженным людям. В самом начале своей министерской карьеры я обратилась к Б. с просьбой о помощи. Я часто прошу мне помочь. Не приказываю, а приглашаю, объясняю, в чем дело, и прошу. Так лучше. В ответ на свою просьбу я услышала от Б.: «Как нагружать, так Симу, а как награждать, так мимо!» Сказано это было грубым, вызывающим тоном. Я не стала высказывать своего недовольства. Просто оборвала разговор и попрощалась. Не выношу хамства. Вместо того чтобы одуматься и попросить прощения за свою грубость, Б. почувствовала себя обиженной. Начала говорить гадости обо мне за моей спиной. Что ж – мимо, так мимо. Награждать ее не собираюсь. С моей стороны это не злопамятство, а неприятие подобного поведения. У всех, кто совершает ошибки, есть возможность их исправить. Только не всегда есть желание[88].

9 декабря 1971 года

Вот уже два года, как нет человека, которого я любила, а я все не могу к этому привыкнуть. Люди, когда оправдываются, говорят: «не устоял перед искушением». Как будто слабость может служить оправданием. А я вот однажды устояла перед искушением. Перед очень большим искушением. До сих пор не знаю, правильно ли поступила. По всем статьям – правильно. С какой стороны не посмотри. А нет-нет, что-то кольнет внутри – упустила свое счастье. Счастье ли? Сейчас уже не скажешь, можно только гадать. Есть такой анекдот – женись или не женись, все равно пожалеешь. Так, наверное, и у меня.

Помню – был обычный рабочий день, понедельник. Я всего месяц как стала первым секретарем, так что выходных у меня не было. Часто оставалась спать в кабинете, на диване. Просижу за столом до рассвета, прикорну на часок, и снова за дела.

Веду прием, и вдруг секретарша вбегает: «Катерина Алексеевна, к вам… К вам…» А сама не может сказать кто, только глаза от восторга светятся. Прежняя секретарша не захотела со мной работать. Я новую взяла, молодую девчонку. Думаю – будем учиться вместе. Опять же, выучить лучше, чем переучивать. У меня высокие требования к моим помощникам. Все должно быть отлажено до мелочей и работать как часы. Люди удивляются, как я так много успеваю сделать. А вот потому и успеваю, что рабочий процесс у меня хорошо организован и помощники понимают меня с полуслова. Долго учить приходится, но зато потом работать легко.

Зови, говорю, в кабинет. Сначала подумала, что, может, кто из горкомовского начальства нагрянул – Попов или кто-то еще. Попов любил неожиданно нагрянуть, ошеломить. Ему нравилось ошеломлять. Но оказалось, что не Попов, а совсем другой человек. Гляжу – и глазам не могу поверить. Мой любимый артист! Это я сейчас привыкла видеть вокруг лица с экрана, а тогда… Встала и глазами хлопаю. А он улыбается, привык к такому приему, руку мне протягивает, говорит что-то. Не просто красивый человек был, но и очень приятный, добрый. Я пришла в себя, села, слушаю. Он не за себя пришел просить, а за товарища. Тот по возвращении из эвакуации мыкался по чужим углам, потому что дом, в котором он жил, сгорел при бомбежке. Год мыкался, два, третий пошел. Театральный местком кивает на райисполком по последнему адресу прописки. В райисполкоме говорят: «Требуйте решения вопроса по месту работы». Замкнутый круг. И оба хором: «надо подождать». А человек не один, с семьей – жена, теща, дети-школьники. По уму, вопрос должен был решать театральный местком. Но театрам жилье в то время выделялось туго. Первым делом поднимали промышленность. Поэтому райисполком по адресу последней прописки, то есть Фрунзенский райисполком, должен был войти в положение. Обычно тем, кто лишился жилья таким образом, выписывали ордера в первую очередь. Я сказала, что помогу. Артист мой посидел у меня еще несколько минут. Похвалил между делом мои цветочки. Я всю жизнь любила и люблю уют. Первым делом перетащила в новый кабинет из старого горшки с цветами. Рабочее место не должно быть унылым, казенным. Я же в кабинетах провожу больше времени, чем дома.

Я, в свою очередь, заговорила о кино. Начала восхищаться картинами, в которых играл мой артист. Восхищалась и млела, так мне было приятно его общество. И чувствовала бабским чутьем, что я ему тоже нравлюсь. Несмотря на то, что выглядела тогда не лучшим образом. Бледная, осунувшаяся, под глазами круги. В зеркало посмотрюсь и вздрагиваю – уж я ли это? Проводила его, посидела минут пять, думая о том, какая же все-таки интересная жизнь у артистов, и снова принялась за работу. Председателю райисполкома позвонила в тот же день. Сделала нагоняй за отсутствие чуткости и дала две недели сроку. Через неделю мне доложили, что вопрос решен положительно. Я порадовалась за то, что смогла помочь хорошему человеку. Подумала грешным делом – раз вопрос решен, больше уж его не увижу, жаль. Без всякой задней мысли подумала. Во всяком случае, так мне тогда казалось. Ан нет – увидела. Спустя какое-то время пришел он меня поблагодарить. С огромным букетом. Поблагодарил и пригласил в ресторан. Меня это предложение застало врасплох. Я ничего подобного не ожидала. Но предложение приняла. Сил не хватило бы отказаться. Искушение, наваждение, помрачение – как угодно можно было назвать. Лет с семнадцати ничего подобного не испытывала. Влюбилась, одним словом. Без памяти. Когда на экране его видела, то просто любовалась и восхищалась. В человека на экране влюбиться невозможно. А как увидела вживую – пропала. Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Ухаживал он очень красиво. Я ценю, когда мужчина умеет красиво ухаживать. Не пыль в глаза пускать и комплиментами осыпать, а ухаживать. Приятно чувствовать себя женщиной, за которой ухаживают. Когда первый раз с ним на людях появилась, то думала, что все на нас пялиться станут. Но ошиблась. Ему и самому не хотелось, чтобы его узнавали, поэтому он немного менял внешность. Волосы иначе зачесывал, выражение лицу придавал иное. Настоящий артист и без грима перевоплотиться может. Слегка нахмурится, улыбку спрячет, и вот уже совсем другое лицо. К тому же бывали мы с ним не в самых шикарных местах, а где попроще. Там, куда известные актеры не ходили. Мне было все равно где, лишь бы с ним. Очень любили гулять по бульварам. С ним было очень интересно разговаривать. И много общего у нас обнаружилось. У обоих отцы погибли в Первую мировую, в самом начале. Обоих жизнь хорошо потрепала, да об косяк приложила. Оба чего-то достигли, хотя мои достижения с его нельзя было сравнивать. Я ему завидовала, а он говорил, что завидует мне. За целый район отвечаю, столько всего для людей делаю и т. д. Только умные люди понимают, что руководящая работа это в первую очередь огромная ответственность. И во вторую. И в третью. А глупые считают, что это огромные возможности. Те, кто в руководство за возможностями приходит, задерживаются на своих должностях ненадолго.

Не знаю, насколько далеко бы могло у нас все зайти. Но он был женат, сыну двенадцатый год шел. У меня дочка шестилетняя. Я в то время была не готова к тому, чтобы у Светочки появился отчим. Да и вся эта ситуация меня сильно озадачивала. Хочешь не хочешь, а приходилось действовать тайком, а я этого не люблю. Было еще одно обстоятельство. Я все никак не могла до конца разобраться в своих чувствах. Думала – а искренне ли я его люблю? В кого я вообще влюбилась – в известного артиста или в человека? В общем, сомнений хватало. В марте 49-го он ненадолго уехал из Москвы. Пока его не было, я все как следует обдумала и решила, что нам будет лучше расстаться. Очень важно расставаться вовремя. Так, чтобы потом приятно было бы вспоминать. Он понял, что уговаривать меня бесполезно. Его тоже в какой-то степени тяготила эта ситуация. Чувства чувствами, а долг долгом. Тем более что свою жену он очень уважал.

После расставания мы виделись изредка, по случаю. Когда меня назначили министром культуры, он пришел поздравлять одним из первых. С букетом. Он вообще любил дарить мне цветы. Поздравил – и ушел. Кроме одного раза, с которого началось наше знакомство, он никогда меня ни о чем не просил. Хотя мог бы. Поводы были, и я бы ему не отказала. Однажды вмешалась сама, когда его интригами пытались выжить из театра. Сделала выговор, кому следовало. Он об этом узнал. Пришел ко мне и сказал: «Не надо за меня заступаться. Если уж не хотят меня – уйду». Достоинство не позволяло ему погрязать в конфликтах. Та наша встреча была последней.

С тех пор как начали один за другим уходить люди моего поколения, я остро почувствовала, что и моя жизнь близится к концу. Наверное, поэтому и написала о своем «искушении». Не знаю, для кого я это написала, зачем доверила свою тайну бумаге. Но очень захотелось написать. Подметила один факт. Раньше, чтобы успокоиться, хотелось кому-то выговориться. Маме или Николаю, когда он был способен понять меня. А сейчас успокаиваюсь после того, как доверю свои мысли бумаге. Начинаю понимать, почему Толстой с Чеховым всю жизнь вели дневник. Раньше этого не понимала, считала дневники блажью, пустым делом.

Я материалистка, но мне кажется, что смерть – это еще не конец всему. Глупые, глупые мысли.

13 декабря 1971 года

Спорткомитет лихорадит. Футболисты везли из Парижа чемоданами мохер. Таможня это обнаружила. Павлову[89] крепко досталось. В председателях он, правда, остался. У него важное поручение от Брежнева – организовать хоккейный чемпионат между СССР и Канадой[90]. Брежнев не любит менять коней на переправе. У Павлова трудная работа. Ему не позавидуешь. Он лично отбирает спортсменов для участия в международных соревнованиях. Если нет наград, получает нагоняй. Не так виноваты спортсмены, как Павлов. Зачем выбрал слабых? Почему подготовка хромает? Получи и сделай вывод! Те, кого не взяли, жалуются, пишут на Павлова кляузы. Короче говоря, нервная работа. И хуже всего то, что нельзя предсказать результат. В спорте многое зависит от случайностей. Спорт – это лотерея. В искусстве проще. Знаю, что если уж поехали Ойстрах или Рихтер, то краснеть мне за них не придется.

Практически одновременно с футболистами из Парижа вернулся ансамбль Моисеева. Уверена, что если бы таможня вместо футболистов взялась бы за артистов, результат был столь же плачевным. Лихорадило бы не Спорткомитет, а мое министерство. Удивляюсь людской глупости. Как можно одним чемоданом мохера или еще какого-то тряпья перечеркивать всю свою жизнь. Уличенных в спекуляции за границу не выпускают. Не будет больше возможности покупать что-то для себя и семьи. Для многих позорное звание «невыездного» означает конец карьеры. Так стоит ли овчинка выделки? Никто же ведь не нуждается, ни артисты, ни спортсмены. А привозит вещи для спекуляции половина из выезжающих. Да – половина. Я знаю, что говорю. Даже в министерстве не стесняются предлагать вещи, которые якобы «не подошли по размеру». Сама в три обхвата, а продает блузки на Дюймовочку! Как же, «не подошли»! Ничего не стесняются. У меня тоже бывает так, что куплю что-то, а дома рассмотрю и понимаю, что я этого носить не стану. Ошиблась, с кем не бывает. Но я не предлагаю купить, а просто отдаю вещь. Дарю. Мне не нужно, а кому-то пригодится.

Разговаривала с Моисеевым. Он, конечно, ручается за всех своих артистов. Сказала ему, чтобы не мерил всех на свой собственный аршин, а был бдительнее. В разговоре вспомнили о том, как в контейнере с декорациями Большого театра таможня нашла семь японских вязальных машин! Семь! Это же какую «коммерцию» надо провернуть, чтобы купить столько добра. Жаль, что тех «коммерсантов» так и не нашли и не посадили.

20 декабря 1971 года

Снова не получила приглашения на главный праздник ЦК[91]. Есть много способов выразить свое недовольство кем-то. Отсутствие приглашения – один из самых значительных. Обычно звонят накануне, так что уже утром я знала, что праздник пройдет без меня. Поэтому на шесть часов назначила внеочередную коллегию. Всегда есть вопросы для обсуждения, хоть целыми днями заседай. Кухарский все понял, да и все поняли, но не в этом дело. Дело в том, что пока все празднуют, Фурцева работает. Это мой личный вызов, мой личный намек. Иначе я намекнуть не могу. Давно поняла, что никакой выпад в свой адрес нельзя оставлять без ответа. От кого бы он ни исходил. Иначе перестанешь себя уважать. Многого я не могу сказать прямо, но показать, как мало значения я придаю выпадам в свой адрес, можно всегда.

Без даты

Дома – «холодная война». Моего мужа «обидел» венгерский дипломат, фамилию которого я не запомнила. Сказал: «Я слышал о вас, вы – муж Фурцевой». Уверена, что человек сказал это без всякой задней мысли, без намерения обидеть. Просто вырвалось. Но Николай решил, что ему хотели лишний раз намекнуть на то, что без меня он – пустое место. Злится, ворчит. Успокаивать бесполезно. Нужно переждать, пока Николай не выпустит весь пар. Другой бы радовался тому, что его жену знают во всем мире, а он…

Все чаще ловлю себя на мысли о том, что на месте Николая мог бы быть другой человек. Должен был быть другой человек. Мысль эта никчемная, потому что прошлого не изменить. Только душу травит.

Оба «блина» комом. А третьего ведь уже не испечь. Завидую счастливым парам. Таким, например, как Плисецкая и Щедрин.

5 января 1972 года

Как обычно, несколько недоразумений с подарками. Давно установила себе предел – не принимать подарков, которые стоят дороже десяти рублей. Исключение делаю только для близких. Остальным дорогие подарки возвращаю. Зная эту мою привычку, Таня и Люба[92] не разрешают никому оставлять у них подарки для передачи мне. Говорят – нет уж, вручите лично. Знают, что иначе им придется самим возвращать то, что я не сочту нужным принять. Тане однажды даже пришлось отправлять подарки почтой в Ленинград и Куйбышев. Командированные товарищи уговорили. Сказали, что торопятся на поезд и оставили «кое-что» для меня. Квитанции храню до сих пор, хоть и много лет прошло. Вдруг припомнят? Иногда, когда нужен повод, а найти его нельзя, начинают рыться в прошлом. В этом смысле показателен пример бывшего директора «Мосфильма» Сурина[93]. Сурин – талантливый и опытный организатор. Начинал работать в управлении музучреждений комитета по делам искусств, после войны перешел в кино. Дорос до заместителя министра культуры, но не смог сработаться с моим предшественником[94] и с 59-го года возглавил «Мосфильм». Отлично руководил столь хлопотным хозяйством и мог бы руководить еще долго. 64 года – это еще не старость, тем более что на здоровье Сурин не жаловался. Но он считал, что знания и опыт дают право высказывать собственное мнение, невзирая на лица. Везде, вплоть до ЦК. Это многим не нравилось. И чем дальше, тем больше. В итоге Сурина решили убрать. Предлагать ему уйти по состоянию здоровья не стали, знали, что не уйдет. Сначала попробовали придраться к сыну, который работает на «Мосфильме», – развел, мол, семейственность. Высказали на партсобрании, но Сурин отмел эти нападки и выставил выступившего в дураках. То, что молодой режиссер работает на киностудии, где директором его отец, – это еще не семейственность. Тем более что не было ни одного примера поблажек, которые бы Сурин делал сыну. А уж как искали. Землю носом рыли и были готовы из мухи слона сделать. С сыном не вышло, так нашли другой повод – охотничье ружье, подаренное итальянскими кинематографистами. Зная о том, что Сурин – страстный охотник, итальянцы подарили ему ружье. Хорошее. Такое, что охотнику устоять было невозможно. Охотник в Сурине взял верх над коммунистом. Так бывает, когда теряешь бдительность. Если говорить начистоту, то подарок Сурин заслужил. С картиной про Арктику[95], которую итальянцы снимали вместе с нашими, было много сложностей. Совместные съемки – дело нужное и полезное. Культурное сотрудничество надо развивать, с этим никто не спорит. Но если на съемочной площадке работает интернациональный коллектив, тем более – представители капстран, то сложностей возникает больше обычного и решать их гораздо труднее. Кое-что приходится решать на дипломатическом уровне. Съемки не раз зашли бы в тупик, если бы не Сурин. Он знал все и всех. Он и в Австрии работал[96], так что понимал, как вести дела с заграницей. С любым вопросом и наши, и итальянцы приходили к Сурину. Он решал все быстро. Сэкономил итальянцам кучу денег, потому что работа шла без простоев. А у них принято благодарить за это. Понимая, что денег у них Сурин никогда не возьмет, они решили подарить ружье. Дарили торжественно, от всей группы. Сурин ружье не прятал. Наоборот – всем показывал и рассказывал, от кого оно. Больше полутора лет ружье никого не интересовало. Но вдруг – гром среди ясного неба. Скандал! Взятка! Сурина начали вызывать то в Госкино, то в горком, то в ЦК. Дали партийный выговор. Довели человека до больницы. Вынудили уйти. А он еще столько мог сделать. Кухарский по этому поводу сказал – еще Чехов писал, что любое ружье рано или поздно выстрелит. Да – «выстрелило». Наповал.

Вместо Сурина назначили зампреда Мосгорисполкома Сизова[97]. Сизов в кино – новичок. Ничего страшного, научится. Я и сама когда-то училась. Но не вижу смысла в том, чтобы сгонять с места опытного человека и заменять его новичком. От этого неминуемо будет страдать дело. Таня сказала мне, что на «Мосфильме» приход Сизова восприняли с большим энтузиазмом. Надеются, что он, как бывший исполкомовский работник, поможет очередникам с жилплощадью.

17 января 1972 года

Внутренний гастрольный план[98] перекосило влево и вниз, если смотреть на карту. Таллин, Рига, Тбилиси, Одесса – самые желанные города. Ленинград, за возможность выступить в котором еще недавно разгорались сражения, теряет привлекательность. Все дело в «товарном обмене». Люди хотят ехать туда, откуда можно привезти что-то для продажи. В портовых городах покупают товары у моряков, а в Тбилиси – продукцию местных цеховиков. Тактакишвили[99] водил меня, как в музей, в один магазинчик при рынке в Тбилиси. Ходили инкогнито, но его там все равно узнали. Я была поражена широтой ассортимента. Качество не самое лучшее, но от ассортимента разбегаются глаза. Однажды посоветовала Тарасову[100] обратить внимание на тбилисский ассортимент. Оказалось, что его сотрудники следят за подпольным ассортиментом так же внимательно, как милиция за самими цеховиками.

Популярность среднеазиатских республик тоже падает. Никому неохота везти тяжелые дыни, если можно привезти вещи. Спекулируют почти все. Схема такая – купить три вещи, две продать с наваром, чтобы третья досталась себе даром. Это я примерно. Черт с ней со спекуляцией. Пока есть дефицит, будут и спекулянты. Меня беспокоит другое. Появилась мода устраивать барахолки на рабочем месте. Раньше носили по домам, а теперь несут в театр. В министерство, и то приносили. Так удобнее. Вещь предлагается не одному-двум, а сразу многим покупателям. И свободное время тратить не надо. Администрация потакает. Подпольная торговля интересна всем. Но всегда найдется кому сообщить. Если милиция накрывает «барахолку» на рабочем месте, то скандал получается громким. Но это никого, кроме меня, кажется, не волнует. Артисты уповают на свою популярность, пытаются выехать за ее счет. Этот номер часто проходит. Артистов у нас любят все, в том числе и милиционеры. Но артисты должны понимать, что рано или поздно кривая дорожка приведет их на скамью подсудимых. Сколько веревочке не виться, а концу все равно быть. Поблажки не вечны. Уже начали привлекать артистов к уголовной ответственности за «левые» концерты. И за спекуляцию станут привлекать.

Написала столько под впечатлением недавнего случая в Театре Эстрады. В гримерке у заслуженной актрисы, члена партии милиция нашла чемодан с мужскими рубашками, которые она привезла из Одессы. Дело дошло до горкома, а оттуда «рикошетом» ударило по мне – Фурцева, дескать, распустила свои кадры, не проводит воспитательную работу. Если говорить начистоту, так я только тем и занимаюсь, что воспитываю. На всех уровнях. Стараюсь изо всех сил, но толку мало.

28 января 1972 года

Однажды Николай помог мне по работе. В 62-м, когда я пыталась пригласить в СССР Белградский филармонический оркестр. У меня было указание от Никиты Сергеевича – развивать культурные связи с Югославией. Развитию связей с Югославией Никита Сергеевич придавал очень большое значение. Все надеялся, что отношения с Югославией будут такими же, как с Болгарией или ГДР. Обычно никого не приходится уговаривать выступать у нас. Все знают, какой заботой мы окружаем иностранных артистов. Платим мы тоже хорошо, не торгуемся за каждую копейку, как это принято на Западе. От желающих нет отбоя. Обычно нам приходится выбирать, кого мы можем пригласить в этом году, а кого поставим на следующий. Но с белградским оркестром было много сложностей. На мои письма югославы не отвечали. По телефону тоже никак не удавалось связаться с нужными людьми. Наше посольство обещало помочь, но скоро я поняла, что обещанного буду ждать три года. Югославы не имели желания развивать с нами связи. Открыто не отказывались от сотрудничества, но и «да» не говорили. Тянули время в расчете на то, что нам надоест их теребить. Но как не теребить, если Никита Сергеевич требует результат. И чтобы быстро. Он был не из терпеливых. При каждом удобном случае интересуется, как идет работа с югославами, и упрекает – не справляешься. Я пожаловалась Николаю. Тогда еще могла ему жаловаться. Он позвонил в Белград кому-то из своих югославских приятелей и попросил мне помочь. Личные просьбы югославы чтут. Если друг-приятель попросил – это святое. Двух недель не прошло, а мы уже обо всем договорились. В общих чертах, но договорились. При близком знакомстве югославские товарищи оказались очень приятными людьми. Я все недоумевала – как же сильно на них влияют их политические заблуждения. Гастроли оркестра прошли хорошо. Культурные связи начали развиваться интенсивнее. Я была очень признательна Николаю и не раз говорила ему об этом. Теперь же в его изложении все выглядит так, будто он в 62-м спас мою карьеру. Неприятно слышать, как он рассказывает об этом посторонним. Просила его не делать этого. В ответ слышу обычное – «уже и пошутить нельзя!». Еще и сама получаюсь виноватой – сухарь, шуток не понимаю. Я тоже могла бы рассказать, как на самом деле, без каких-либо шуток спасла карьеру Николая в 50-м, когда работала секретарем горкома. Но не рассказываю и даже не вспоминаю об этом при Николае. Неловко получится, будто бы я его попрекаю. Не в моих правилах «шутить» на такие темы. Я помню то добро, которое сделали мне. А то, что делала сама, предпочитаю не вспоминать. За недостаточное развитие культурных связей с Югославией Никита Сергеевич не снял бы меня с должности. А вот те письма, которым я не давала хода, могли бы погубить карьеру Николая окончательно. У него в 50-м и без того было незавидное положение. Одного сигнала было бы достаточно, чтобы его выгнали бы из горисполкома. Когда начинаешь катиться вниз, каждый спешит тебя пнуть. Я помогла Николаю искренне. Была уверена, что все, о чем говорилось в письмах, – гнусная ложь. Потому и не давала им хода. Если я лично уверена, то зачем затевать разбирательство, трепать людям нервы? Я поступаю так не только по отношению к Николаю, но и к другим людям, которым я полностью доверяю. Не даю хода ложным обвинениям, если у меня нет сомнений в том, что это ложь от начала до конца. Но только в том случае, если сомнений нет совсем. Если хоть капелька сомнения есть – надо разбираться. Тогда, в 50-м, у меня не было сомнений в отношении Николая. А вот сейчас я бы за него не поручилась. Объективно не поручилась бы. Недаром говорят – чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть. Раньше не получится. Советую Светлане быть осторожнее с людьми. Нельзя полагаться на тех, в ком до конца не уверена.

4 февраля 1972 года

Марецкую второй год подряд вычеркивают из представления на Героя труда[101]. Не заслужила пока, пусть подождет. А сколько ждать? В прошлом году ей 65 исполнилось. Снимается в кино с 19 лет, имеет 4 госпремии. Кто Герой труда, если не она? Понимаю, что вычеркивают ее из-за нашей дружбы. Дружишь с Фурцевой, так вот тебе шиш! Если бы она на меня кляузы писала, то уже бы давно получила Героя. Мое мнение как министра культуры при награждениях уже пятый год в расчет не берется. Я могу только рекомендовать, решают все в ЦК. Спорить бесполезно, все равно что головой в стену биться. Не прошибешь. Стыдно смотреть в глаза Марецкой. Она так надеялась, что ей дадут Героя труда к юбилею. И сейчас надеется. Чувствую себя перед ней без вины виноватой. Буду представлять ее каждый год.

12 февраля 1972 года

На бюро горкома[102] разбирали работу парторганизаций творческих союзов. Больше всего досталось музыкантам. Увлекшись творческой деятельностью, они забывают об общественной работе. На бюро вместо «забывают» звучало «пренебрегают». Поручила Вартаняну[103] подтянуть своих коллег. Не хочу выслушивать из-за них упреки в горкоме и ЦК.

15 февраля 1972 года

На коллегии, посвященной музейной работе, снова пришлось поставить вопрос об экскурсоводах. За исключением нескольких ведущих учреждений в экскурсоводы повсюду набираются случайные люди, не имеющие необходимых знаний. Жалоб на экскурсоводов приходит огромное количество. Если в Москве и Ленинграде работа в целом поставлена хорошо, то на периферии дела обстоят плохо. Мне снова начали поминать сезонность, нехватку кадров и т. п. Никакие причины не могут служить оправданием плохой работы. Пора начать относиться к этому вопросу со всей серьезностью и прекратить привлекать случайных людей со стороны. Надо понимать, что одна неудачная экскурсия может испортить человеку весь отпуск. Очень больно и стыдно читать жалобы на экскурсоводов в таких священных для нашей культуры местах, как Пушкинские горы или Ясная Поляна. Особенно стыдно, когда поступают жалобы от иностранных групп. Думаю, что проблему можно решить, командируя на усиление в сезон отпусков научных сотрудников центральных музеев и институтов. Поручила проработать этот вопрос и представить мне соображения.

25 февраля 1972 года

Обсуждение в ЦК постановления о подготовке к 50-летию образования СССР превратилось в спор с Демичевым и остальными. Ох уж эти вечные споры! Сколько времени тратится понапрасну. Я не выношу формального подхода. Хочется к такой важной, значимой дате сделать что-то стоящее, а не устраивать мероприятия «для отчета». Я хочу, чтобы этот юбилей запомнился на многие годы. Заодно обсудили телеспектакли, которые в последнее время сильно критикуют. Не спорю, что телеспектакли во многом уступают художественным фильмам. Но нельзя же не брать во внимание то, что они помогают приблизить театр к народу. Не все же живут в крупных городах и имеют возможность ходить по театрам. К тому же, записывая спектакли для телевидения, мы создаем уникальный театральный архив, на котором будет учиться много поколений. Вот я, например, сильно жалею о том, что не видела на сцене многих артистов прошлого. И уже не увижу.

Меня часто упрекают в том, что я многого хочу. И в ЦК упрекают, и в Совмине. А как же иначе? Только тот, кто многого хочет, способен многого добиться. Сидеть сложа руки я не умею.

8 марта 1972 года

Вернувшись в Москву из-за границы, первым делом еду на работу. И всякий раз волнуюсь – пустят ли? Не сидит ли уже в моем кабинете кто-то другой? С другими такое случалось. Приедешь в свое министерство, а тебя с порога заворачивают – а у нас уже другой министр! Во время поездок постоянно нервничаю, часто звоню домой. Понимаю, что это глупо. Понимаю – чему быть, того не миновать, но ничего не могу с собой поделать. Слишком много людей возвращалось к разбитому корыту. В этот раз в Ханое полдня не работала связь с Москвой. Такое случается, но я сразу же вообразила, что это из-за меня, и места себе не находила. Устала чувствовать себя в подвешенном состоянии. Устала постоянно ждать плохих новостей. Временами хочется уйти самой, чтобы положить всему конец. Но не ухожу. Знаю, что не смогу без работы. Сил у меня много, надо их к чему-то прикладывать. Дома я сойду с ума от скуки. Сильно завидую творческим людям. Они даже на пенсии могут творить, заниматься любимым делом. А я руководитель-организатор. Мне нужно дело. Потому и не ухожу. Мечтаю умереть на посту. Да, мечтаю. Это не красивые слова, а самая честная правда. Отдых, пусть даже и заслуженный, это не для меня. «Никогда не остывая, мчат по рельсам наши дни», – пелось в одной старой песне. Вот так и я мчусь по рельсам и не хочу останавливаться.

Есть еще одна причина. Чем выше пост, тем больше завистников, больше обиженных. Пока я министр, со мной считаются. За спиной болтают всякое, но открыто нападать остерегаются. Стоит только уйти на пенсию, как все изменится. Отношение ко мне изменится. Я привыкла ходить с высоко поднятой головой, привыкла, чтобы со мной считались. Покой мне снится только в страшных снах.

Сегодня женский праздник. На столе гора телеграмм, много звонков. А вот настроение совсем не праздничное. За время моего отсутствия мне все же подложили свинью. Перед отъездом во Вьетнам я посмотрела в Большом театре балет по «Анне Карениной». Скажу честно, что у меня с самого начала были большие сомнения по поводу этой постановки. «Анна Каренина» – совершенно не «балетное» произведение. Было уже дело, пытались ставить балет по Бальзаку, и ничего путного не получилось. Зачем замахиваться на недосягаемое? Зачем зря тратить время и силы? Но Кухарский[104] меня уговорил, поручился, что Большой театр справится с этой задачей. Я ему поверила. Но когда увидела, что получилось из этой затеи, то схватилась за голову. Какой ужас! Глумление над творчеством Толстого! Дискредитация! Позор! Не сумев взять талантом, решили шокировать. Некоторые сцены выглядели откровенно непристойными. Я сказала, что такой спектакль нельзя показывать зрителям. Муромцев[105] меня поддержал. Ему спектакль тоже не понравился. Но Щедрин и Плисецкая начали спорить. Я их прекрасно понимаю. Они возлагали на эту постановку большие надежды и вложили в нее много сил. Но чья вина, что результат оказался неудовлетворительным? Кухарскому сделала выговор за то, что он, не будучи уверенным в успехе, ввел меня в заблуждение, и на этом посчитала дело законченным. Напрасно так думала. Пока меня не было, Щедрин и Плисецкая сумели обработать Демичева. Демичев одно время работал под моим началом и теперь не упускает случая подчеркнуть, что он, как секретарь ЦК, курирующий культуру, стоит выше меня. Мне передавали его слова: «если Фурцева против, то я – за». В мое отсутствие, не поставив в известность ни меня, ни Кухарского, Демичев разрешил продолжать репетировать «Анну». Вдобавок он похвалил Щедрина и Плисецкую за смелость. Надо же – замахнулись на самого Толстого! Очень показательный поступок. Он показывает, как в наше время принято делать дела. Когда я начинала работать, все делалось иначе. Первый секретарь Крымского обкома Вегер, прежде чем отменить решение кого-то из сотрудников, считал необходимым выслушать его объяснения. И другие руководители поступали точно так же. А мне вот в очередной раз дали понять, что я – пустое место. Черт с ним, с балетом. Возможно, что я и ошиблась. Могу допустить, что музыка не так плоха, как мне показалось, а полуголая Анна в объятьях Вронского – новаторская находка. Но не могу допустить такого отношения к себе. Позвонила Демичеву и попросила впредь не отменять моих указаний без моего ведома. В ответ услышала то, что и ожидала услышать. Не считал нужным беспокоить меня по таким пустякам. Хороши пустяки! Кому-то пустяки, а кому-то подрыв авторитета. Теперь надо будет побывать на премьере «Анны». Непременно. Надо увидеть и сравнить.

Когда в «Современнике» собрались ставить «Большевиков» Шатрова, председатель Главлита[106] Романов выступил против. Ему «Большевики» показались антисоветскими. Я прочла пьесу дважды, оценивая каждое слово, и ничего антисоветского в ней не нашла. Хорошая пьеса, настоящая советская, побольше бы таких. Я решила, что ее не только можно, но и нужно ставить в юбилей Октября. Но прежде, чем дать «добро» Ефремову[107], я позвонила Романову и сообщила ему свое мнение. Романов ответил, что еще раз прочтет «Большевиков». Спустя день или два он сказал, что снимает свои возражения. Только после этого у меня состоялся разговор с Ефремовым по поводу «Большевиков». Должна же быть культура руководства. Все мы – секретари, министры, председатели – представляем собой советское руководство. Нам негоже играть в чехарду да в прятки. По всем вопросам мы должны выступать единым фронтом. Иначе подрывается престиж руководства. Демичев же не только мой престиж подрывает, но и свой собственный.

К творчеству Льва Толстого у меня особое отношение. Не как у читательницы, а как у министра культуры. Страшно вспомнить, каких нервов стоили мне съемки «Войны и мира». Как только вспомню, то радуюсь, что сейчас не занимаюсь кинематографом[108].

Моя китайская подруга Цзян Цин прислала мне к празднику подарок – вышитую шелком картину с журавлями на фоне горного пейзажа. Картина невероятно красива. Ею можно любоваться бесконечно. Настоящий шедевр. Чем дольше на нее смотришь, тем больше видишь. Как жаль, что у нас искусство вышивания не развито до такого уровня. Уровень и в самом деле невероятный. Если отступить на три шага, то кажется, что картина написана красками. Цзян Цин умеет выбирать подарки. Она ни разу не подарила мне что-то обыденное. Благодаря ей я собрала дома маленькую коллекцию китайского искусства. По натуре я не коллекционер, но все, что дарят мне друзья, бережно храню. Люблю смотреть на подарки друзей, когда мне тоскливо. Мысли о том, что где-то у меня есть настоящие верные друзья, помогают мне прогнать тоску. Часто вспоминаю тех, кого уже нет. Память – это главное, что оставляет человек после себя. Мне хочется оставить о себе хорошую память. Стараюсь. Делаю все, что в моих силах.

10 марта 1972 года

Сегодня был очень тяжелый день. Во МХАТе собрались ставить пьесу о Пушкине. Мне не понравилось уже само название – «Медная бабушка». Какое-то оно легкомысленное, водевильное. Я бы даже сказала, что глупое. Но это мое личное мнение. Не в названии дело, а в том, что в одном из ведущих советских театров приняли к постановке сырую, недоработанную пьесу. И кроме того, легкомысленно отнеслись к подбору актеров. В том числе и на главную роль[109]. Совершенно неузнаваемый, невнятный, суетливый Пушкин. Художественный совет подверг постановку критике, но Ефремов[110] не принял эту критику к сведению. Я понимаю Ефремова. Ему нелегко руководить таким театром, но он старается. МХАТ меняется в лучшую сторону, это заметно. Ефремов – человек с характером, именно поэтому он был назначен на эту должность. Бесхарактерного худрука корифеи сразу бы подавили своим авторитетом, а Ефремов успешно им противостоит. Пытается внести в театр дух нового. Не идет на поводу. Но мнением людей с большим сценическим опытом пренебрегать не следует. В театре сложилась непростая обстановка. Дело не в одном спектакле, а в целом клубке проблем, который пришлось срочно распутывать. Моя вина в этом тоже есть – недоглядела.

Разговор был долгим и тяжелым. Актеры памятливы и умеют вставлять шпильки. Будто бы невзначай мне припомнили «Живого»[111], да еще и ввернули, что я оценила этот спектакль, не досмотрев его до конца. Пришлось уже в который раз объяснять свою позицию. Принципиальную позицию. Нельзя путать принципиальность с упрямством. Принципиальность – это готовность отстаивать свою позицию и не идти ни у кого на поводу. Упрямство – это не слушать разумных доводов. Я прислушиваюсь к умным советам. Например, в 66-м, когда у меня были сомнения по поводу выставки художника Тышлера[112], я все же разрешила ее провести, несмотря на то что подобное творчество казалось мне совершенно чуждым. Разрешила, потому что Борис Владимирович Иогансон[113], мнение которого я очень уважаю, сказал, что Тышлер хороший художник и его картины – это настоящее искусство. Была бы я упрямой, разве уступила бы? А касательно «недосмотрела до конца» я сказала так: «Товарищи, если вам в столовой прокисший борщ дадут, вы первой ложкой ограничитесь, чтобы составить мнение, или съедите всю тарелку?» Все согласились, что будет достаточно и одной ложки.

Ефремов сказал, что сыграет Пушкина сам. Я не против. В нем даже без грима проступает что-то пушкинское, и он напрочь лишен суетливости.

Без даты

Часто завидую маме. Она вырастила нас с братом, потом вырастила Светлану, помогала растить Маришку. Это же такое счастье – заниматься детьми, воспитывать их, помогать им узнавать мир. Очень люблю детей. Жалею о том, что моя радость материнства была неполной – Светочку растила мама. Совершенно не понимаю тех, кто считает детей обузой. Дети – это счастье. Мне всегда хотелось, чтобы у Светочки были брат или сестра. Но не сложилось. Уговариваю дочку родить еще ребенка, пусть у Маришки будет братик или сестренка. Она смеется, говорит, что берет пример с меня. Это не тот пример, которому стоит подражать.

До сих пор стыдно перед Светланой за то, что случилось в 61-м. И всю жизнь будет стыдно. Как я могла пренебречь тем, что у меня есть дочь? Сейчас страшно подумать, что я могла никогда не увидеть Маришку. Нельзя поддаваться чувствам, какими бы сильными они ни были. Надо руководствоваться голосом разума. Где был тогда мой разум? Я получила урок на всю жизнь. Стараюсь не поддаваться чувствам. Не даю им затмевать разум. Но иногда подпирает так, что хоть волком вой.

2 апреля 1972 года

Разговаривала с Гурченко. Она пришла ко мне посоветоваться. Ничего не просила. Если бы собралась просить, то пошла бы в Госкино. Ей тяжело. Хороших ролей не дают и вообще не жалуют. Трудная судьба. Головокружительный взлет в двадцать лет, а потом одна неприятность за другой. Хочет вернуться в театр, но не в «Современник», а в другой. Спрашивала, куда бы я ей посоветовала пойти. Только спрашивала, протекции не просила. Я люблю, когда люди ведут себя с достоинством. Достоинство и порядочность – это те качества, которые нельзя утрачивать ни при каких обстоятельствах. В театр идти отсоветовала. Гурченко – прирожденная киноактриса, на сцене ей делать нечего. Каждый человек должен пробиваться там, где он может многого достичь. Посоветовала ей подобрать хорошую серьезную роль. И непременно на современную тему. Классику считают делом беспроигрышным, но современные роли все же привлекают больший интерес. «Докажите всем, что вы серьезная глубокая актриса», – сказала я. Гурченко бы рада, но ролей не дают. Надо ей помочь.

Попросила Романова[114] подобрать для Гурченко что-то подходящее. Тот сразу обиделся – почему она к вам пришла, а не ко мне. Ревнивый до ужаса, во всем видит ущерб своему авторитету. Ответила, что она ко мне посоветоваться пришла, как женщина к женщине. Пообещал помочь.

19 апреля 1972 года

«Адъютанта его превосходительства»[115] привожу в пример как эталонное совмещение идейности, художественности и интересного сюжета. А то у нас любят оправдываться тем, что если делать упор на идейность, то зрителю будет неинтересно. Особенно любит рассуждать об этом Любимов. Все дело в том, как делать упор. Любое дело требует серьезного подхода. Создатели «Адъютанта» могли пойти по легкому пути. Могли сделать очередную лубочную халтуру на тему Гражданской войны в духе американского вестерна. Выстрелы, погони, трюки. Но отнеслись к постановке как следует и получили замечательный результат. Была удивлена, когда узнала, что артист Соломин[116] не имеет звания. Представила его к «заслуженному».

Другой пример – «Любовь Яровая». Хорошая коммунистическая пьеса с захватывающим сюжетом. Фильм по ней получился замечательный[117]. Если собраться с мыслями и вспомнить, то примеров наберется много. Но мне для споров в качестве аргументов достаточно двух этих. Главное то, что это – свежие примеры. Не получится оправдываться тем, что сейчас, мол, не то время. Для тех, кто знает свое дело, всегда правильное время. Не выношу, когда плохую работу пытаются подать под видом «творческих исканий». Отвечаю на это – не там ищете! Но больше всего не выношу позерства в искусстве. Не выношу, когда пытаются произвести впечатление не мастерством, а «чем-то этаким». Если спектакль плохой, его даже манной небесной не спасти[118]. Не люблю закрывать и запрещать. Всегда даю возможность исправить и доработать. Даю возможность учиться на ошибках. Всегда помню, сколько сама наделала ошибок. У меня в этом году юбилей – 50 лет трудовой жизни. Я начала работать с 12 лет, чтобы помочь маме. 22-й год, разруха. А мне было всего 12, и мне казалось, что жизнь прекрасна. Как многое в нашем восприятии зависит от возраста. Те, кто называет меня «ткачихой», не знают, что на самом деле я начала трудовую биографию с мойки полов. А то бы называли «уборщицей».

Любой сделанный мной запрет оставляет внутри тревожное чувство. Как будто кошки скребут. То и дело мысленно возвращаюсь в прошлое. Вспоминаю, думаю – права ли была? Не пошла ли на поводу у собственного «не нравится»? Очень легко пойти на поводу у своего личного впечатления. Когда не нравится, то сразу же находятся десятки доводов для запрета. Но я с ходу таких решений не принимаю. Обдумываю, прислушиваюсь к себе, советуюсь. Считанные разы запрещала без долгих раздумий и обсуждения. Это были случаи, когда думать и обсуждать нечего. Творческих людей иногда заносит в такие дебри, из которых они сами выбраться не могут. А когда книга написана или спектакль поставлен, им становится жаль своих трудов. Они боятся сами себе признаться, что вышло плохо. После запретов начинаются обиды. Обиды приводят к новым ошибкам. Получается замкнутый круг.

Огорчаюсь, когда приходится что-то запрещать. Радуюсь, когда поступаю наоборот. Когда убеждаю что-то разрешить. Не приказываю, а убеждаю. Помню, как ездила на худсоветы во МХАТ, когда там обсуждался спектакль «О женщине»[119]. Таня удивлялась – да просто отдайте распоряжение, зачем столько ездить. Но я не считала возможным давать распоряжения по таким вопросам. Нужно было убедить. Обсуждение идет на пользу постановке. А если принудить худсовет сделать что-то против воли, ничего хорошего из этого не выйдет. В худсовет входит элита театра, а с нею не стоит портить отношений. Уступят, разрешат, но потом заклюют. Найдут возможность. Поэтому выход один – убеждать, убеждать и убеждать! Ничего, справляюсь пока. Я настойчивая, и с аргументацией у меня все в порядке. Как перестану справляться, уйду на пенсию.

2 мая 1972 года

Когда на душе скребут кошки, стараюсь думать о хорошем. Самое хорошее в моей жизни – это внучка. Думаю о ней. Маришка замечательно рисует. У нее талант не только к танцам, но и к живописи. Считаю, что и его надо развивать. Талант никогда не бывает лишним. Тем более что танцы дело не очень-то надежное. Далеко не всем удается танцевать так долго, как танцевала наша звезда Екатерина Гельцер[120]. Обычно век танцора короток. Надо чем-то себя занять лет в 40. Хорошо, если открываются педагогические способности, как, например, у Головкиной[121]. А если нет? На такой случай хорошо иметь в запасе что-то еще. Например – живопись. Живописью можно заниматься до преклонных лет, пока руки дрожать не начнут.

13 мая 1972 года

Вспомнила, с каким энтузиазмом готовились в 57-м к молодежному фестивалю[122]. Я входила в оргкомитет. Опыта работы с иностранцами не имела. Да что там опыта работы – вообще не представляла, как с ними общаться. К иностранцам отношение тогда было настороженное. Боялись провокаций, понимали, что люди к нам приедут разные. Кто-то с душой нараспашку, а кто-то с камнем за пазухой. Николай помогал мне советами. Тогда наша любовь была в самом разгаре. Я ужасно скучала по нему. Сама себе удивлялась – взрослая женщина, а веду себя как девчонка. Когда любишь, ведешь себя как девчонка. Я уже знала, что Николай скоро вернется в Москву, и считала дни – когда же, когда? Только во время фестиваля забыла обо всем. Две недели промелькнули, как один день. Сейчас уже не смогу сказать, чем именно и когда именно я занималась. Помню только, что все время была занята, почти не спала. Отоспалась потом – рухнула и проспала больше суток. В 57-м было два больших события – фестиваль и отпуск, который мы с Николаем смогли провести вместе. Только я и он. Это было так замечательно. Впервые за долгое время у меня появилось ощущение, что моя жизнь наконец-то наладилась. До этого жизнь казалась мне ладной в 40-м. Тогда меня огорчало только то, что я никак не могла стать матерью. Но доктора обнадеживали – все в порядке, всему свое время. Потом – война, предательство Петра и т. д. А теперь у меня есть муж, который меня любит. Дочка почти взрослая, умница и красавица. Я стала секретарем ЦК, мне доверили очень ответственную работу, и я с нею справляюсь. Страна окончательно оправилась от войны. Это ли не счастье? Так я думала тогда и то и дело говорила Николаю о том, какая я счастливая. Если бы верила в сглаз, то сказала бы, что сама себя сглазила. Очень скоро, через каких-то три года, мое счастье начало рассыпаться.

Общество развивается по своим законам, а жизнь отдельного человека во многом зависит от случайностей. Иногда думаю о том, как бы повернулась моя жизнь, если бы… Если бы я послушала маму и не уехала бы из Вышнего Волочка. Если бы я не доверилась тем, кто этого не заслуживал? Если бы осталась работать в институте? Решения я принимаю обдуманно и уверена, что поступаю правильно. Но с годами многое видится иначе. «Пока не попробуешь, не узнаешь, что недосолила», – говорит мама. Часто думаю о том, что хотела бы жить в родном городе и работать кем-то вроде директора фабрики. Тем, кто занимает небольшие должности, не завидуют. Завидуют же не человеку, а его должности. Мне завидуют, потому что я – министр культуры. А если бы знали про меня больше, то не стали бы завидовать. Завидовать нечему.

19 мая 1972 года

Узнала, что в разбившемся самолете[123] был артист Чистяков[124]. Говорят, что он опоздал на самолет, но для него трап подали снова. Нелепая ужасная смерть. Жаль всех погибших. Ужасно, когда люди гибнут на войне, но втройне ужасно, когда это случается в мирное время. Чистяков готовил программу для зарубежных гастролей с пародиями на иностранных артистов. Его ждали в Болгарии и ГДР.

29 мая 1972 года

Я была права, когда настаивала на том, чтобы директором Росконцерта сделать Юровского[125]. В ЦК со мной не соглашались. Считали, что директор областной филармонии «не потянет» Росконцерт. Демичев был за то, чтобы сделать директором кого-то из замов прежнего директора. Я была против. Руководство Росконцерта доказало свою несостоятельность. Нельзя же все валить на директора и считать, что его зам станет справляться лучше. Заместителей каждый руководитель подбирает под себя. Какой поп, такой и приход. Если начальник ни то ни се, то и замы у него будут такие же. А Юровский за время работы в Омске проявил себя как прекрасный организатор и знаток своего дела. Омскую филармонию я всегда ставила в пример – учитесь! Кто хорошо руководил филармонией, тот и Росконцерт потянет. Руководителями не рождаются. Пришлось напомнить Демичеву, с чего он сам начинал. Отстояла Юровского и думала, что дело сделано. С ним предварительно не беседовала, чтобы не обнадеживать человека понапрасну. Вдруг не получится – будет обида. Не думала, что Юровский станет отказываться от нового назначения. Привык в Омске, здесь все родное и т. д., насилу уговорила. Но теперь радуюсь. Росконцерт не узнать, хоть и прошло не так уж много времени. Посоветовала Юровскому взять к себе замом Ушкарева[126]. Тогда можно будет быть совершенно спокойной за Росконцерт. Вот это и есть мой метод управления – расставлять на ответственные посты тех, кому я доверяю. Если сделать правильный кадровый выбор, то дальше уже можно не вникать во все подробности, а только осуществлять общий контроль. За всю свою жизнь я не сделала ни одного необдуманного назначения. Бывает, что и ошибаюсь, но редко.

7 июня 1972 года

Завидую тем, кто знает иностранные языки. Мне этого очень не хватает. В свое время об этом не думала, а теперь уже поздно учиться. Да и некогда. Но завидую. Завидую Николаю, который бегло говорит по-французски. Надя сказала, что у него хороший выговор. Для французов это очень важно. Эх, если бы я так знала французский. И английский с немецким тоже бы не помешали. Очень приятно обходиться за границей без переводчика. Перевод затягивает и усложняет общение. А если собеседники увлекаются, то переводчик просто не успевает все перевести. Или же делает ошибки. После встречи начинается – извините, Екатерина Алексеевна, я вот в этом месте немного не так перевел. Ничего, говорю, бывает. Главное, не исказить общего смысла. Труднее всего бедным переводчикам даются шутки. Но тут уж я вижу, что все улыбаются, и улыбаюсь сама, даже если не понимаю, в чем соль. Сама же стараюсь под перевод выражаться предельно просто. «Кузькину мать» в разговорах с иностранцами не поминаю[127]. Но казусы все равно случаются. Радуюсь за Светлану, которая знает два иностранных языка. Маришка учит английский и французский. Она уверяет меня, что выучить язык совсем не сложно. При каждой встрече демонстрирует свои успехи.

16 июня 1972 года

Певица Резанова отличилась на «Орфее»[128]. Вышла на сцену в платье с большим вырезом и без бюстгальтера. Спела хорошо, получила первую премию. Наши умники-ханжи сразу же начали говорить, что она опозорила «высокое звание советской актрисы» своим якобы «непотребным» нарядом. Я под это дело вспомнила, как начальник саратовского техникума заставил меня удлинить юбку, которая показалась ему слишком короткой. Сказала умникам, что Резанова – победитель, а победителей не судят. Сценический наряд – часть артистического образа. Она не в монастыре пела, а на музыкальном фестивале. Не на бюстгальтеры внимание обращать надо, а на то, кто как поет. Артистка, женщина должна уметь производить впечатление своим видом. Так, чтобы выйти – и все ахнули. Серым мышкам на сцене не место. Тем более – на международных конкурсах.

24 июня 1972 года

Иностранцы удивляются, когда я рассказываю им, что у нас при ВТО[129] существует секция зрителей. Переспрашивают – зрителей? Для них это в диковинку. Считаю эту секцию самой важной. Она обеспечивает связь театра и зрителя. Где еще артисты с режиссерами могут узнать развернутое аргументированное мнение зрителя и обсудить его? Да, есть еще газеты. Но обмен письмами в газетах – дело долгое. А тут все происходит быстро. Польза огромная. Если бы у меня была возможность, ходила бы на все заседания. Как зритель. Времени на эти заседания нет совершенно, но я все равно в курсе дел, потому что регулярно читаю стенограммы. Очень познавательное чтение. Сильно помогает в работе. Часто использую выдержки из стенограмм в горкоме и ЦК. Мнение народа – железный аргумент. Тем более что в секциях собираются те, кто любит и хорошо знает театр. Многие зрители могут заткнуть за пояс маститых критиков. Неправы те, кто считает их мнение «непрофессиональным». В таких случаях напоминаю, что искусство существует для народа. Не выношу, когда кто-то из театральных работников ведет себя на заседаниях секции высокомерно. Сразу же принимаю меры. В театре Сатиры мне до сих пор не могут забыть публикацию в «Культуре» трехлетней давности. Письма с критикой написала не я, но меня спросили – нужно ли печатать? Может, обсудить на собрании? Но я сказала – печатайте, а после обсудим[130]. Когда выступала по этому поводу на собрании, предложила «сатирикам» поставить спектакль на эту тему. Заседание секции, обсуждается новая постановка, мнения расходятся, дискуссия превращается в перебранку и т. д. Посмеялись, но до постановки дело так и не дошло.

В театральной среде считают, что секция зрителей – это «оружие Фурцевой», с помощью которого я, дескать, свожу счеты с неугодными. Марецкая рассказала мне, что в театре Моссовета секцию зрителей зовут «террариумом при ВТО». В ЦК считают, что я использую секцию зрителей для давления на них. Такое вот универсальное оружие. На самом деле эта секция больше похожа на термометр, которым я измеряю температуру, чтобы понять здоров театр или болен. Очень полезный инструмент.

27 июля 1972 года

В Союзгосцирке траур. Умер артист Енгибаров[131]. Дома, скоропостижно. Невероятно жаль его. Молодой, талантливый, ему бы жить да жить. Помню, как поздравляла его в 64-м с победой на международном конкурсе[132]. Еще удивилась тогда – ну какой же это клоун? А когда увидела его на манеже, удивилась еще раз. Тому, какой он замечательный. Когда Енгибаров прекратил выступать на манеже, я уговаривала его вернуться[133]. Объясняла, что всякое в жизни бывает. Не стоит ломать себе судьбу из-за каких-то перестраховщиков, которые не пустили на гастроли его учителя. Что даст такой поступок? Кому он принесет пользу? Но он был очень ранимым и очень гордым. Кавказская кровь. Сказал, что после такого оскорбления, нанесенного его учителю, он не сможет выйти на манеж. Запрет на самом деле был оскорбительным. Была договоренность, готовили программу – и вдруг отказ. Обидно. Но не стоило делать громких заявлений и хлопать дверями. Можно было бы прийти ко мне. Я сказала Енгибарову, чтобы он обращался ко мне без стеснения. Он не приходил. Только заявление написал в управление театров, чтобы их коллективу разрешили называться «театром Енгибарова». Но это было смешно – театр из двух человек. Два человека – это не театр, а ансамбль. Таня была на спектакле Енгибарова в Театре Эстрады, и ей очень понравилось. Она сказала, что он не напрасно ушел из цирка. Его место – на сцене. Таниному мнению я доверяю. Хотела сама посмотреть, да все не получалось. Теперь уже никогда не получится. Жаль. Жалею Енгибарова и завидую его смерти. Сама хотела бы умереть так же – сразу и без мучений. Очень страшно, что в голову все чаще и чаще приходит мысль о том, как хорошо бы было заснуть и не проснуться. Это – малодушие, трусость. Пытаюсь изживать. Борьба с собой невероятно утомляет. А победы в ней не приносят никакой радости. Больно уж они мелкие.

29 июля 1972 года

Очередной удар, на этот раз от Суслова. У меня отобрали газету «Советская культура». Раньше газета была органом министерства и ЦК профсоюза работников культуры, а теперь стала органом ЦК КПСС. Совершенно необоснованное решение было объяснено тем, что такой шаг поднимет и укрепит авторитет газеты. Поднимет и укрепит? Как будто раньше у «Культуры» авторитет был низок? Если говорить честно, то «Культура» была одной из самых читаемых газет страны. В ней не печатались сухие, неинтересные материалы. В киосках ее разбирают сразу, подписку приходится лимитировать, потому что на всех желающих не хватает тиража. Люди говорят: «Самые интересные газеты это «Литературка»[134] и «Культура». Не раз слышала. О каком падении авторитета можно говорить? Дело не в поднятии авторитета «Культуры», а в нападках на мой авторитет. Фурцева газету издавать не умеет, давайте газету у нее отберем! Впрямую так не говорится, но я же все понимаю. Министерство культуры осталось без газеты, и это никого не волнует. Теперь все материалы я буду подавать на утверждение Демичеву. Что он разрешит, то и напечатают. Я относилась к «Культуре», словно к своей дочери. Читала от начала до конца, гордилась газетой, постоянно принимала участие в работе редакции. Уж у меня-то газета без внимания никогда не оставалась. Расцениваю произошедшее как плевок в лицо, как выражение недоверия. Стыдно смотреть в глаза сотрудникам.

Новым редактором «Культуры» назначили Романова из Госкино. Вспомнили вдруг, что он журналист. Романов недоволен таким понижением, но ему приходится делать вид, будто он давно мечтал вернуться к журналистской работе. А куда деваться? Выразишь несогласие – уйдешь на пенсию. Я не могу понять смысла такого кадрового решения. За десять лет Романов хорошо освоился в кинематографии. Он досконально знал эту сферу и неплохо справлялся со своей работой. Ошибки были, как и у всех. Но не такие, чтобы за них стоило снимать с руководства кинематографом. Если уж так хотелось сменить главного редактора, то можно было бы поставить Попова[135]. У Попова большой опыт. Он проработал в редакции более 10 лет и превосходно разбирается во всех вопросах. Кроме того, он большой эрудит. Кажется, что не существует вопроса, на который он не мог бы дать развернутый ответ. А эрудиция – это огромный плюс для редактора. Тем более для редактора «Советской культуры». Но на Попове висит ярлык «человек Фурцевой», и с таким ярлыком его никто не назначит.

Жаль газету. Опасаюсь, что испортят ее. Не поднимут престиж, а опустят. Такое чувство, будто потеряла близкого человека.

31 июля 1972 года

Готовила Марецкой подарок к дню рождения – Героя труда, но пришлось ограничиться сервизом. Люблю поздравлять, делать подарки, вручать награды. Люблю делать людям приятное. Если было бы можно, сняла бы свой орден и вручила его Марецкой. Впрочем, орденов у нее и своих хватает. Настоящая народная актриса. Есть «народные» только по званию, а есть настоящие. Такие, кого знает весь народ. Марецкая ворчит: «надоело, что все на меня пялятся, в булочную спокойно нельзя сходить». Но я вижу, как ей это приятно. Актрисы не любят смотреть фильмы, в которых они играли молодыми. Я их понимаю – тяжело сравнивать. Но сама с удовольствием пересматриваю фильмы с участием Марецкой. Больше всего люблю «Свадьбу»[136]. В этой картине снялось много моих друзей.

5 августа 1972 года

ЧП в доме творчества в Дубултах[137]. У одной из поварих, проработавшей там три года, сотрудники комитета[138] нашли склад антисоветской литературы. Много книг и журналов. Много одинаковых экземпляров. Распространение было поставлено на широкую ногу. И Бауман[139] ничего не заметил. Сигнал пришел откуда-то со стороны, и ниточка привела в Дом творчества. Возможно, Бауман настолько увлекся организацией физиотерапевтического отделения, что ослабил бдительность. Он человек увлекающийся. Шум поднялся невероятный. Один из лучших наших домов творчества стал рассадником антисоветчины! Туда же никто не мог попасть с улицы. Путевки выдавались только членам союза и руководящим работникам. Проверенным, доверенным людям. И получается, что часть их вместе с впечатлениями об отдыхе увозила номера «Посева»?![140] Причем довольно значительная часть. Иначе бы не было необходимости держать большой склад. Непонятно, о чем думали эти люди? Стоило ли ради столь сомнительного чтения рисковать партбилетом и репутацией? Я регулярно получаю подборки статей о советской культуре из антисоветской прессы. Ни слова правды, одна лишь грязная ложь и нелепые вымыслы. Читаю только по долгу службы. Чтобы бить врага, надо знать его приемы и уловки.

Досталось всем – и министерству, и Союзу писателей, и местному партийному начальству. Баумана хотели снять, но я его отстояла. Лично ему я доверяю полностью. Он четверть века сидит на своем месте и прекрасно справляется. Нынешний дом творчества – это его заслуга. Заменить столь крепкого хозяйственника некем. Поставишь неопытного – рекой польются жалобы. Контингент-то отдыхает капризный, а Бауман всех знает, как родных. Тем более что прямой его вины в случившемся нет. Хватит с него строгого выговора. Пусть организует свою лечебницу, доведет начатое до конца. К тому же кто на молоке обжегся, тот на воду дует. Он теперь будет смотреть за своими сотрудниками в оба глаза.

Демичев сделал мне выговор за то, что путевки в дома творчества «раздаются кому попало». Кроме писателей там отдыхают «случайные» люди. Это, мол, способствует таким происшествиям. Я попросила уточнить, чему именно это способствует. И кого он считает «случайными людьми»? Композиторов? Кинематографистов? Актеров? Сотрудников ЦК? Это же общепринятая практика распространения путевок. Писателей в Дубултах примерно две трети, но остальные-то далеко не случайные люди. Зачем передергивать? Назвала фамилии сотрудников отдела культуры ЦК, которые отдыхали в Дубултах. И еще несколько фамилий назвала. Те, что погромче. Демичев перестал меня отчитывать и заговорил об усилении бдительности. Боюсь, что в Дубултах теперь будет нервозная обстановка. Жаль, хорошее место. Очень спокойное, умиротворяющее. Сейчас, когда в Москве пахнет дымом[141], вспоминаю Дубулты с особенным удовольствием.

14 августа 1972 года

Талантливых людей ценю. Стараюсь беречь их и помогаю чем могу. Особенное внимание уделяю молодым талантам. Сама выбилась в люди без чьей-либо поддержки и потому знаю, каково это. Молодость вспыльчива и опрометчива. Поэтому на многое могу закрыть глаза. Кто в молодости не совершал ошибок? Но когда ошибки идут одна за другой, ничем помочь не могу. Да и не все в моих силах. Артистке Завьяловой[142] я помогла вернуться в кино после того, как у нее случился глупый скоропалительный роман с американцем. Тридцать лет – это уже не юность. Но и настоящей житейской мудрости в эти годы еще может не быть. Несмотря на наличие семьи и детей. Я бы назвала это головокружением от успехов. В 25 лет попала на обложку американского журнала, вот и закружилась голова-то[143]. Но актриса Завьялова талантливая и свою ошибку сильно переживала. Из-за этого романа она потеряла мужа. Хороших ролей ей уже не давали – вышла из доверия. Жизнь покатилась под откос. Как в личном плане, так и в творческом. Завьялова приходила ко мне, плакала, просила ей помочь. Я по бабьи ее пожалела – пропадет ведь совсем девка, а у нее дочка маленькая и вся жизнь впереди. Позвонила в Госкино, попросила Романова помочь ей. Сказала, что, по моему мнению, ей нужно дать большую, трудную, ответственную роль. Это ее спасет. Романов после позвонил и сказал, что Завьялова получила очень трудную роль. Начнет с двадцатилетней, а под конец будет играть семидесятилетнюю[144]. В феврале «Тени» показали по телевидению. Я смотрела картину с огромным интересом, но больше всего внимания обращала на то, как сыграла Завьялова. Сыграла она замечательно, и я за нее порадовалась. Дело сделано – человек встал на правильный путь. Но не тут-то было. Опять начала якшаться с иностранцами. Самовольно, без согласования, побывала на приеме в американском посольстве. Дала там кому-то интервью. Была замечена в подозрительных компаниях. Неужели не понимала, чем все это закончится? Перечеркнула все, чего достигла. И ради чего? Ради комплиментов, которые наговорили американцы? Я сильно расстроена. Жаль человека. Вроде и не сделала ничего плохого, но ведет себя легкомысленно и безответственно. А такое поведение до добра не доводит. Рано или поздно ее втянут в плохую историю. С плохой компанией в хорошую историю не попадешь. А все началось с той проклятой фотографии в американском журнале. Закружилась голова – и пропал человек. Жаль. Очень жаль. Утешаюсь только тем, что сделала для нее все, что могла. И еще тем, что отчасти она мое доверие оправдала – хорошо сыграла роль, которую ей дали по моей просьбе. А ведь для многих актеров такая большая разница в возрасте с персонажем становится непреодолимым препятствием. Смотришь на старика и видишь сквозь грим, что это молодой человек. А Завьялова сыграла настоящую старуху.

Без даты

Помогать надо с умом. Помощь не должна выглядеть барской милостью, оскорбительной подачкой. Помогать надо так, чтобы человеку было приятно и не стыдно принять помощь. Человек должен чувствовать, что ему помогают ради него. Потому что его ценят, любят, уважают. Такая помощь окрыляет, а не унижает. Человек чувствует хорошее отношение и старается оправдать его. Когда речь заходит о помощи, разговариваю с людьми не как министр культуры, а как друг. Люди это ценят. Я не стараюсь расположить всех к себе, не хочу всем понравиться. Понравиться всем невозможно. Я стараюсь не обижать людей. Стараюсь их понять. Не всегда получается, но я стараюсь. Никогда не жалею времени для разговора по душам. Пустопорожних разглагольствований не люблю, а по душам всегда готова поговорить. Разве есть что-то важнее того, чтобы узнать человека, понять, чем он дышит? Не понимая людей, невозможно правильно руководить ими. Не выношу, когда человека сравнивают с винтиком или шестеренкой. Грубое, неверное, унизительное сравнение. Человек не винтик, а Человек. С большой буквы. Пока не научишься уважать других людей, не жди, что они станут уважать тебя. Внушаю это всем своим сотрудникам. «Будьте внимательны к людям не на словах, а на деле!» – вот мой главный лозунг. Специфика моего министерства в том, что мы руководим не комбинатами и заводами, а творческими коллективами, творческими людьми. Мы должны вдохновлять их к новым достижениям. А разве можно вдохновить человека, не зная его. Я обо всех своих деятелях знаю больше того, что выходит за рамки работы. Семья, дети, любимые увлечения и т. д. Обо всем надо помнить, обо всем надо знать, чтобы лучше понять человека. В советской культуре нет ни одного винтика. В ней только люди, талантливые люди. И каждый талантливый человек бесценен.

Иногда думаю – это куда же меня занесло? Руководить советской культурой. Надо же! А что поделать? Мне поручили, и я стараюсь. Не отдельные руководители поручили, а партия. Партию подвести я не могу.

21 августа 1972 года

Летом 43-го года в центре Москвы произошла ужасная трагедия[145]. Сын наркома авиапрома, школьник, застрелил свою подругу, а затем застрелился сам. Слухи ходили самые невероятные. Для сотрудников райкомов в горкоме провели инструктаж, на котором я узнала подробности. Причиной стала неразделенная любовь. В таком юном возрасте любое несчастье воспринимается как трагедия. Этот случай глубоко запал в мою память. Я думала и о юноше, и о девушке, жалела их и их родителей тоже жалела. Наверное, потому не стала отговаривать Светлану от первого брака. От раннего брака. Люди сплетничают, что то был брак по расчету. С моей стороны. Фурцева, дескать, хотела породниться с Козловым, вот и выдала дочь замуж за его сына. На самом же деле Светлана с Олегом поженились по любви. И я, и Козловы были удивлены – рановато собрались жениться. Но препятствовать не стали. Раз любят друг друга, пусть женятся. Я говорила с дочерью перед свадьбой и поняла, что решение она приняла серьезное. Да, была большая любовь. А чем все закончилось? Разошлись, как совершенно чужие друг другу люди. Разводы бывают разными. Кто-то сохраняет приятельские отношения, кто-то нет. Радуюсь тому, что Игорь смог заменить Маришке отца. Гляжу на внучку и думаю – хоть бы ей повезло в любви. Хочется, чтобы она не знала бы разочарований. Разочаровываться страшно.

Без даты

Удивляет отношение руководителей других министерств, которые считают мою работу сплошным праздником. Даже не удивляет, а злит. До слез! «Разве это работа – по театрам ходить, да по заграницам ездить?» Ладно бы так считали какие-нибудь темные люди, не имеющие представления о руководящей работе. Но министры и их замы должны понимать, что в министерстве культуры не баклуши бьют, а работают. И как работают! Кто считает, что руководить культурой это пустяки, может хотя бы попробовать организовать очередные гастроли Большого театра в Западной Европе. Сразу же поймет, почем фунт лиха. А ведь гастроли – это еще не самое сложное. Работаем не покладая рук и нарываемся на такое пренебрежительное отношение. Обидно. Возможно, руководить культурой приятнее, чем промышленностью, но никак не легче. Даже – труднее. Другие министры могут позволить себе стучать кулаком по столу и требовать. А я все больше уговорами действую. У меня же – артисты, музыканты, художники. Ранимые люди, одним словом. К каждому ключик подбирать надо. Когда очень сильно рассержусь, то говорю – а знаете ли вы, сколько пользы приносит культура. Не только духовной, но и материальной, в доход государству. Словами их не пронять, а вот цифры уважают. Сразу начинают объяснять, что они, дескать, пошутили. Я в таких боях закаленная. Еще в 29-м, когда работала в районном физкультсовете, то и дело слышала – какой, мол, толк от вашей физкультуры, баловство одно. Тогда и научилась защищать свое дело от глупых нападок. Когда нападают на дело, которое я делаю, злюсь больше, чем когда нападают на меня. Нападки в свой адрес еще могу простить, но нападки на дело – никогда. Надо быть последним дураком, чтобы критиковать то, в чем не разбираешься. Но я давно заметила – чем меньше понимания, тем больше нападок. Те, кто считают мою работу сплошным праздником, не слушали ни одного моего отчета. Сидели на заседании, но не слушали, занимались своими делами.

Вот написала сейчас все это сгоряча, а потом подумала, что в чем-то они и правы. Моя работа для меня настоящий праздник, потому что я очень ее люблю. Я любое дело делаю с удовольствием, но нынешняя моя работа приносит мне не простое, а огромное удовольствие. Потому и работаю. На памятники не надеюсь и не рассчитываю. Вспомнили бы добрым словом, и то хорошо. С недавних пор начала задумываться о том, какую память я оставлю после себя. Раньше об этом не думала. Наверное, о таком начинаешь думать с возрастом. Старею. Сопротивляюсь, как могу, но годы берут свое. Нет, это у Николая годы берут, а у меня – отвоевывают. По чуть-чуть. Но все равно отвоевывают, и это печально. В душе чувствую себя молодой.

1 сентября 1972 года

Маришка жалеет, что я не министр просвещения. А то бы она упросила меня добавить к каникулам еще один месяц. Я бы, наверное, согласилась. Маришке ни в чем не могу отказать.

8 сентября 1972 года

Без даты

В 20-е годы было принято объяснять все плохое пережитками прошлого. Мы верили, что скоро одолеем все пережитки и заживем иначе. Начнется новая замечательная жизнь. Жизнь стала много лучше. Не сравнить с тем временем. А вот люди лучше не стали. Наоборот – стали хуже. Парадокс! Часто вспоминаю коммунистов, с которыми я начинала работать. Это были настоящие коммунисты. Настоящие. Раньше были коммунисты, а теперь – члены партии. Это разные понятия. Тогда к секретарю обкома мог прийти со своей бедой кто угодно. Примет, выслушает, поможет. А как же иначе? Коммунист не должен отгораживаться от народа. Сотрудники с любым делом могли смело идти к первому секретарю. Надо, так надо. А сейчас я, министр культуры, по две недели жду, пока меня соизволит принять Суслов. Ему некогда. Чванство развели невероятное. Только что кланяться не заставляют. Мне все это очень не нравится. Нарочно веду себя по-простому. Иногда моя простота граничит с грубой фамильярностью. Но что поделать? Иначе не проймешь, очень уж толстокожие. Меня критикуют за то, что я пытаюсь заработать «дутый авторитет». Я ничего не зарабатываю, просто у меня другой стиль работы. Ко мне несложно попасть на прием. Я лучше дела отложу на вечер, но выслушаю человека. Никто же не приходит просто так, чтобы попить чайку с Фурцевой. У всех какое-то дело. А я – министр, высшая инстанция. Если я не помогу, не разберусь, то кто тогда разберется? В отделе культуры ЦК можно месяц ждать приема. И не факт, что станут вникать в каждое дело. Отправят ко мне или еще куда, отпихнут от себя подальше. Они это любят – отпихивать. Хватаются лишь за то, что им выгодно. Если кто придет жаловаться на Фурцеву, то его выслушают. А когда в 69-м чуть не сорвались гастроли Кировского театра в Японии, отдел культуры даже не почесался. Всего-то и надо было, что снять трубку и отдать распоряжение. Как обычно, все пришлось делать мне. Но я министр культуры, и с другими министерствами мне приходится договариваться, просить пойти навстречу. На это уходит больше времени. А ЦК – это ЦК. Распоряжения ЦК выполняются всеми. Не важно, из какого отдела они исходят. Мне в свое время было трудно привыкать к тому, что я теперь не секретарь ЦК, а министр. Начну требовать, а мне в ответ – вы нам не приказывайте, у нас свое начальство есть! Знай, мол, свое место. Стала учиться не приказывать, а договариваться. Раньше все было иначе. Когда работала секретарем райкома, «договариваться» ни с кем в других учреждениях не было необходимости. Попросишь – сделают. А теперь сразу же начинается торг. Мы вам то, а мы вам это. Хорошо еще, что у меня министерство культуры. Могу дефицитными билетами отблагодарить или пропуском в Дом актера. Знаю, что у некоторых ответственных товарищей есть тетрадки, в которые они записывают, кто им обязан и кому они обязаны. Такая вот бухгалтерия. С одной стороны – живем все лучше и лучше, а с другой – жить все труднее.

3 октября 1972 года

Имею привычку неожиданно являться на какое-нибудь совещание в министерстве. Не выступаю, а просто сажусь в уголочке и слушаю. Такой прием помогает оценить работу управлений и отделов. Сотрудники очень быстро перестают обращать на меня внимание, и совещание идет своим ходом. Сегодня присутствовала на гастрольном совещании в театральном управлении. Выступающие говорили правильные речи о расширении творческого обмена между республиками, но конкретных предложений было мало. В гастрольной работе много лет наблюдается перекос, с которым никак не могут справиться. От желающих выехать на гастроли в Крым, в Прибалтику или в Закавказье нет отбою. Понятно – курортные места. В Минск или в Ашхабад желающих ехать много меньше. А в Сибирь приходится загонять чуть ли не силком. Как при царе на каторгу. И всегда находятся «объективные» причины для того, чтобы оправдать гастроли в нужном месте. Все хитрят, но почему из-за этих хитростей должны страдать советские граждане? В Иркутске любят искусство не меньше, чем в Севастополе или Риге. Иногда приходится слышать возмутительные высказывания – поеду туда-то, если дадут «заслуженного» или квартиру. Хуже всего, когда это говорят члены партии. Пресекаю такие разговоры на корню. Прекрасно помню всех, кто пытался торговаться со мною или с моими сотрудниками. Они все у меня на карандаше. Если позволяют себе что-то подобное во второй раз – принимаю меры. Подобное поведение – самый простой способ никогда не получить звание, награду или что-то еще. Не выношу таких вот «барышников». Вообще не люблю несознательных людей. С такими коммунизма не построить. Всегда ставлю в пример Магомаева и Шульженко. Они ездят выступать повсюду. Объездили с гастролями всю страну и никогда не торгуются.

15 октября 1972 года

Я не удивляюсь тому, что у Николая есть любовница. На многое приходилось закрывать глаза. Привыкла. Убеждаю себя в том, что это очередное мимолетное увлечение. У Николая все увлечения мимолетные. Кроме меня. Мне порой кажется, что я не жена, а тоже «увлечение». Наличие любовницы меня не удивляет. Удивляет другое – отсутствие совести у этой женщины. За спиной у тяжелобольного мужа она закрутила интрижку. Представляю, как тяжело ему было смотреть на это. Думаю, что он знал. Если сам не догадался, то «добрые» люди подсказали. Недаром же говорят, что свет не без добрых людей. Изменять умирающему подло вдвойне. Я знаю, каково ощущать себя преданной. Думаю, что на пороге смерти это ощущение стократ горше. Я знаю историю этой семьи. Молодой партийный работник женился на студентке. За все, что было в ее жизни, она должна быть благодарна своему мужу. И как она его отблагодарила? Предательством!

Для меня моральные качества человека стоят на первом месте. Когда принимаю решение по кадрам, непременно обращаю внимание на эту сторону. Возможно, поэтому и не совершаю ошибок. Я не ханжа, но знаю твердо – на того, кто предал любимого человека, полагаться нельзя. Если бы сейчас могла бы вернуться на двадцать лет назад, то не поверила бы тому, что Николай рассказывал о своей первой жене. Вот ни за что бы не поверила. Кто предал один раз, предаст и другой. Как Николай мог опуститься до того, чтобы связаться с такой женщиной? Я записываю свои мысли для себя самой. Мне незачем притворяться. Я в самом деле не понимаю, что он в ней нашел. Во мне говорит не уязвленное самолюбие, а только логика. Мне всегда казалось, что любовницы должны быть лучше жен. Во всех смыслах. Иначе незачем изменять. Но сейчас я попала в тупик. Не понимаю, что происходит. Не понимаю, почему Николай предпочел мне эту женщину. Чем она его пленила? Если рассматривать преимущества, то у нее передо мной только одно преимущество – возраст. Но возраст еще не определяет всего. Возраст – это всего лишь цифра в паспорте. Она рыхлая, медлительная, вся какая-то унылая и выглядит много старше своих лет. И, насколько мне известно, умом она тоже не блещет. Посредственность. С какой стороны не посмотри – посредственность. Я не переживаю. Я удивляюсь. Если бы мой муж предпочел мне женщину, которая превосходила бы меня со всех сторон, тогда бы я переживала. А сейчас я только удивляюсь. Не могу же я переживать, потому что у моего мужа плохой вкус. Пусть он сам переживает по этому поводу. Факт измены меня уже не ранит. Мозоль на сердце выросла от всех его измен. То терпела, думала, что образумится. То устраивала скандалы. А теперь просто удивляюсь. Удивляюсь и ему, и себе. Как я могла полюбить такого человека? Как могла ему довериться? Как я могла связать с ним свою жизнь?

Есть мысли, которые не хочется додумывать до конца. Слишком уж больно. Хотела бы я научиться закрывать глаза на то, что мне не по душе, но поздно уже учиться. Многое уже поздно делать. Это ужасно, когда ты понимаешь, что – поздно. Ужасно, но с этим приходится жить. Жить, жить, жить… Иногда я спрашиваю себя – зачем? И сразу же думаю о Маришке и Светлане. Ради них и живу. Они мое счастье и моя надежда. Маришка не понимает, почему я иногда плачу, когда глажу ее по головке. Думает, что бабушка заболела, волнуется. Милая, добрая девочка. Я так радуюсь тому, что она добрая, и хочу, чтобы она оставалась доброй всегда. Чтобы не ожесточилась, как я, не потеряла бы веру в людей. Маришка – мое солнышко. Живу только для нее. Подумаю о ней, и сразу же теплеет внутри. Матерью я была правильной, строгой, а вот как бабушка никуда не гожусь. Не могу ругать свою внучку, даже если она того и заслуживает. Смеюсь и целую. Светлана ворчит на меня – избалуешь. Ничего, говорю, тебя не избаловала и Маришку не избалую.

У меня есть Светлана, есть Маришка. А кто есть у Николая? К своим детям он, как мне кажется, относится равнодушно. Это чувствуется. Когда проживешь с человеком много лет, начинаешь чувствовать его настроение. Не понимать, понимать я его до сих пор не понимаю, а чувствовать. Иногда мне жаль Николая. Без притворства, по-настоящему. Я вообще очень жалостливая, за что всю жизнь и страдаю. Николай в силу своего характера очень одинок. И это чувство одиночества подталкивает его к неверным поступкам.

Понимать-то я его понимаю, а вот простить не могу.

24 октября 1972 года

Иванов был на совещании театральных работников в горкоме. Вернулся в расстроенных чувствах. Критиковали всех. Такое впечатление, будто в театральной сфере нет никаких достижений, одни недостатки. Ошибок хватает. Творческий процесс не может идти без ошибок. Но нельзя огульно хаять все и подтасовывать факты. Мне очень хорошо знаком метод подтасовки. Выбираются два-три схожих факта, и на этом основании начинают говорить о «тенденциях» и т. п. Раскритиковали даже такую хорошую постановку, как «Ревизор» театра Сатиры. Позвонила Гришину и выразила свое недоумение таким односторонним подходом. Гришин пообещал разобраться.

1 ноября 1972 года

На совещании прошлась по нашим деятелям, которые любят заманивать к себе артистов обещанием московской прописки. Особенно злоупотребляют этим эстрадники. Берут пример с Утесова. Сначала раздают обещания, а потом обивают пороги с метровыми списками в руках. Артисту срочно нужна жилплощадь! Кому-то удается помочь, а кому-то нет. Все просят, не только я, а дома строятся по плану. Возникают обиды, склоки, кляузы пишутся. Предупредила, чтобы в будущем году сверх лимитов ни на что больше не рассчитывали. Терпение мое иссякло. Так и сказала: «Нужен вам этот талантливый-расталантливый артист? Жить без него не можете? Так прописывайте на свою площадь!» А то странно получается. Взять хотя бы Утесова. Его оркестр постоянно на гастролях. Для чего новому артисту выбивать жилплощадь в Москве? Он же в ней за год трех недель не проживет. Пусть остается прописанным у себя, где-нибудь в Воронеже, и оформляет командировку в местной филармонии. Но тогда этот артист еще подумает – а надо ли ему у Утесова первым с конца на заднем плане быть? А за московскую прописку согласится. В том-то и дело.

Когда-то Никита Сергеевич обещал за десять лет решить жилищный вопрос по всей стране. Коммунизм он тоже скоро обещал, но до коммунизма нам еще ой как далеко.

5 ноября 1972 года

С содроганием вспоминаю то время, когда Комитет по культурным связям с зарубежными странами был отдельной структурой[146]. Мало того что каждый документ, касающийся выезда за рубеж или приглашения иностранных артистов, приходилось составлять в двух экземплярах, так еще у меня были постоянные трения с Романовским[147]. Ему почему-то казалось, будто я не понимаю тонкостей международного общения. Он постоянно пытался поучать меня. Если меня учат по делу, я не имею ничего против. Но не выношу, когда поучения делаются только ради поучений. Я мечтала, чтобы Романовского куда-нибудь перевели, но получилось так, что его послали в Норвегию, а комитет передали министерству культуры. Романовского погубила его близость к Шелепину[148]. Иногда от всех этих подковерных интриг бывает польза. Жаль, что редко. Труднее всего было объяснить зарубежным партнерам, почему наши с ними договоренности надо проводить через Комитет. «Разве в Советском Союзе министр не главный начальник?» – удивлялись они. Приходилось изворачиваться, говорить о коллегиальном принципе руководства и т. п. В 1963-м я предлагала передать Комитет моему министерству, но тогда меня никто не поддержал. Напротив – раскритиковали за «нездоровые тенденции». Хочу, мол, подмять все под себя и стать царицей. Именно тогда Суслов назвал меня «Екатериной Третьей». Я бы посмеялась, если бы не понимала, чем грозит подобное прозвище. Суслов никогда не говорит чего-то лишнего. У него все по делу, все со смыслом. Если кого в ЦК и боюсь по-настоящему, то это его. Он безжалостный. А я не люблю безжалостных людей. Если мы не станем жалеть друг друга, то кто нас пожалеет? Суслов плохо влияет на Брежнева. Я хорошо знаю Брежнева. Помню его совсем другим, не таким, как сейчас. Как будто два разных человека. Иногда думаю – неужели и я так сильно изменилась? Стараюсь быть добрее. Понимаю, что когда меня не станет, долго будут помнить только хорошее. Хочется, чтобы меня помнили долго. Меня пугает забвение. Я не тщеславна. Просто я хочу, чтобы меня помнили. Я много раз была свидетелем тому, как уничтожается память о человеке. Вчера аплодировали, носили на руках, а сегодня никто и не вспомнит. Я начинала работать в ЦК ВЛКСМ при Косареве[149]. Тогда его знала вся страна. А кто сейчас его помнит? Да что там далеко ходить – молодое поколение не знает, кто такой Маленков.

14 ноября 1972 года

На коллегии разбирали работу замначальника управления культпросвета[150]. Развалила работу и пыталась оправдать свою халатность личными обстоятельствами. На мой взгляд, это худшее, что можно сделать в такой ситуации. Виновата, так принимай критику к сведению и исправляй ошибки. Не хочешь исправлять – скатертью дорога. Есть кем заменить. Я не люблю увольнять людей и всегда даю возможность реабилитироваться. Это надо ценить. И что это за «тяжелые личные обстоятельства»? Развод с дележом квартиры? Неприятность, конечно, но не такая, чтобы из-за нее пренебрегать работой. Работой вообще нельзя пренебрегать. Ни при каких обстоятельствах. Не выдержала и выступила с рассказом о себе. О том, как трудно было мне, когда родилась дочка. Тогда вдобавок ко всему была война. Но никакие личные обстоятельства на моей работе не сказались. А тут, видите ли, люди не могут четыре комнаты разменять. Прекрасно понимаю, к чему был упомянут размен квартиры. Вдруг Фурцева пожалеет и поможет с жилплощадью для бывшего мужа, устроит его в кооператив. Тогда и квартиру разменивать не придется. Странно, что, зная мой характер, люди позволяют себе подобные намеки.

После заседания заперлась в кабинете. Надо было успокоиться. Очень уж разволновалась. Я всегда волнуюсь, когда вспоминаю сорок второй год. Наверное, он был самым тяжелым в моей жизни. И самым радостным одновременно, потому что в том году у меня родилась дочка. Вот так все в жизни намешано, плохое и хорошее. Но тяжело мне было, очень тяжело. Если бы не мама, то не знаю, как бы я справилась. Мама не только заботилась о Светочке, но и меня поддерживала. У меня было такое чувство, будто вся моя жизнь рухнула, а мама говорила, что я дура и что я должна жить ради дочери. Я действительно тогда вела себя глупо. Сначала связалась с недостойным человеком, а потом решила, что мне без него жизнь не мила. Сейчас смешно вспомнить. Или, может, не смешно, но и не больно. А тогда душа болела невыносимо. Не могла вот так сразу взять и вычеркнуть Петра из своей жизни. Он меня вычеркнул, а я его не могла. Война, работы невпроворот, напряжение всех сил, Светочка болеет часто, жизнь и без того тяжелая, а у меня вдобавок душевный разлад. Но работа от этого не страдала. Закушу губу и вперед. Скажу больше – работа помогает пережить горе. Работа отвлекает от тяжелых дум. Когда сделаешь дело – радуешься, это тоже хорошо. Работа уверенности придает. Если уж я это смогла сделать, то и со всем остальным справлюсь.

Я с трехмесячной дочкой на руках могла бы и не возвращаться в Москву из Куйбышева в августе 42-го. Имела полное право отказаться. И никто бы меня, мать-одиночку с младенцем на руках, не осудил бы. Обстановка на фронтах была сложная. Немцы в 200 километрах от Москвы стояли. Но мне сказали: «партия требует», и я вернулась. Не могла иначе. И комнатка у меня была аховая – из всех щелей дуло. И продовольствие по карточкам. Но я работала с полной отдачей. Иначе не могла.

Тридцать лет прошло с тех пор. Люди сильно изменились. Стали изнеженными, избалованными. Каждый сам за себя, мало кто думает о коллективных интересах. Индивидуалисты и эгоисты повсюду. Не могу понять, почему так получилось? Когда все это началось? Молодое поколение совсем не похоже на нас. Странно. Жизнь стала лучше, а люди хуже. Или мне это кажется от возраста? Потихоньку превращаюсь в ворчливую старуху? Не хочу! Не хочу стареть! Сопротивляюсь этому как могу. Ненавижу, когда Николай называет меня «бабушкой». Иметь внучку еще не означает быть бабушкой. Николай находит странное удовольствие в том, чтобы напоминать мне о возрасте. Понимает, что это мне неприятно, но все равно делает. Мужчинам не понять, что значит возраст для женщины. Мужчинам проще. Им возраст придает солидности. А я чуть с ума не сошла, когда мне стукнуло 60 лет. Было такое чувство, будто жизнь закончилась. 60! Когда-то и не верила, что доживу до такого возраста. Несколько дней хандрила. А потом посмотрела на себя в зеркало и рассмеялась. Какие тут 60? Мне же больше 40 не дать. Надо зеркалу верить, а не цифрам в паспорте. Вот так с тех пор и делаю. Верю зеркалу.

29 ноября 1972 года

Новый помощник Брежнева Блатов[151] – приятель Николая. Хотелось бы знать, насколько Николай откровенничает со своими приятелями. Хочется думать, что ему хватает такта для того, чтобы не рассказывать все. Стараюсь изо всех сил производить впечатление любящей и любимой жены. Притворяться умею плохо, но стараюсь. На самом деле мои старания пропадают впустую. Все знают, что дома у меня неладно. Шила в мешке не утаить, к тому же Николай не слишком-то заботится о конспирации. Вот когда у нас с ним все только начиналось, конспирация была на высоте. Потому что о ней заботилась я. Кажется, Николай даже гордится своей репутацией лихого покорителя сердец. Мужчинам это льстит. Некоторые даже нарочно распускают о себе «порочащие» слухи. Надеюсь на то, что люди хотя бы не знают, насколько у нас все плохо. Так плохо, что нужно какое-то волшебство, чтобы все исправить. Но волшебства не бывает. Я не ревную Николая. Я давно уже не ревную. Я страдаю. Мне плохо.

6 декабря 1972 года

Назначение Муромцева на должность директора Большого театра было моей ошибкой. Мне казалось, что он справится, а он не справился. Вишневская сказала: «Человеку, привыкшему руководить студентами, нельзя поручать руководство взрослыми людьми»[152]. Сказано это резко, в ее обычной манере. Но на этот раз она права. На этот раз, потому что обобщать не стоит. Студентами Муромцев руководил успешно, а в Большом театре очень скоро настроил против себя чуть ли не весь коллектив. Он всячески подчеркивал, что не хотел уходить с прежней должности и сделал это только лишь по моему настоянию. «Я пришел к вам с огромной неохотой, но не мог отказать Екатерине Алексеевне». Когда я спросила, почему он так поступает, Муромцев ответил: «Иначе они мне на шею сядут». Я тогда подумала, что ему виднее, но теперь понимаю, что ошиблась. Надо было попросить его изменить свое поведение. Большой – особый театр, и артисты там особенные. Каждый из них гордится своей принадлежностью к Большому театру. Им неприятно было слышать высказывания Муромцева. А жесткий стиль руководства увеличил эту неприязнь. Я долго надеялась, что Муромцев и коллектив Большого театра «притрутся» друг к другу. Одно время мне казалось, что конфликт исчерпал себя. Но это было затишье перед бурей. Очень скоро конфликт разгорелся пуще прежнего.

Я допустила ошибку и сама ее исправила. Разговор был тяжелым. Я чувствовала себя виноватой перед Муромцевым за то, что сорвала его с «насиженного» места ректора института. Ректором он был хорошим. А теперь обратно не вернешь. Институтом руководит другой человек. Предложила Муромцеву должность замначальника управления музучреждений в министерстве, но он отказался. Сказал, что давно собирался уйти на пенсию, устал. Чувствую, что он затаил на меня обиду. Вот, еще одного хорошего человека обидела Фурцева.

31 декабря 1972 года

Никогда не считала Новый год особенным праздником. Праздники для меня – 8 марта, Первомай, 7 ноября. Вижу что-то неестественное в бодром новогоднем веселье. Пусть все плохое останется в старом году! Хотелось бы, но так же никогда не бывает. И все это знают, но притворяются. Не люблю пустого притворного веселья. Но приходится принимать участие. 8 марта – совсем другое дело. Это женский праздник, предвестник весны. Люблю весну. Первомай для меня – память о молодости. Помню, как еще девчонкой ходила на демонстрации. Мысленно сравниваю те демонстрации с этими. Радуюсь переменам. Годовщина Октября – самый великий из праздников. С этой даты все и началось.

А Новый год – пустое. Неестественные улыбки, фальшивые слова, шампанское, навязшая в зубах песенка про пять минут[153]. Блеску и мишуры много, а радости нет. Не люблю. Не привыкла.

5 января 1973 года

Собиралась написать о маме, да все не поднималась рука. Первый Новый год встретили без нее. Я привыкла к тому, что мама всегда рядом. Даже когда она была далеко, я ощущала ее присутствие, мысленно с ней разговаривала. Поверить не могу, что мамы больше нет. Жалею о том, что из-за моей бешеной работы нам редко удавалось поговорить по душам. Мне часто говорили, что мы с мамой похожи. А мама, когда сердилась на меня, удивлялась – в кого ты только пошла такая? Ничего моего нет! Помню, как мама не хотела отпускать меня в Черноземье. «С ума сошла? Ты же ткачиха! Что ты понимаешь в сельском хозяйстве?» В сельском хозяйстве я тогда в самом деле ничего не понимала. Но верила, что справлюсь. Это у меня от мамы – верить в себя. «Сдюжим, мы живучие», – это любимая мамина присказка. Если веришь в себя по-настоящему, то сдюжишь.

Вижу маму во сне каждый день. Стоит в белой рубашке, с распущенными волосами, смотрит на меня и как будто хочет что-то сказать. Но ничего не говорит, только смотрит. Маришке она тоже снится. Бедная девочка скучает по своей прабабушке. Мне почему-то казалось, что дети легко примиряются со смертью близких. Это не так. Или просто внучка у меня такая чувствительная?

Без мамы чувствую себя очень одиноко. Завидую тем, кто верит в загробную жизнь. Так проще жить. Боль утраты меньше.

Мы с мамой хорошо понимали друг друга, но часто спорили. Находила коса на камень. Характеры одинаковые, одна другой не уступала. Сейчас жалею о том, что мы тратили драгоценное время на никчемные споры. Пообещала себе стараться не спорить со Светланой. Лучше поговорить о чем-то хорошем, чтобы она потом не жалела о том, о чем сейчас жалею я.

Мама ушла, и теперь у меня такое чувство, будто я следующая. Скоро придет и мой черед. Пока мама была жива, я думала – эка невидаль, шестьдесят лет. Маме восемьдесят, а она такая бодрая. А после маминой смерти я вдруг ощутила себя старой. Почему-то кажется, что смерть моя не за горами. Гоню от себя эту черную мысль, но она возвращается снова и снова. Заботливая Надя[154] привезла мне какое-то чудодейственное французское лекарство от нервов, но оно не помогает. Не могут французские пилюльки справиться с русской хандрой. Наша хандра лечится только нашими средствами.

Без даты

Когда-то я всерьез собиралась заняться наукой. Даже в аспирантуру поступила. Но не получилось. Секретарю парткома института на науку времени не остается. Партийную работу я бросить на могла. 42-й год, война. В парткоме я тогда была нужнее. Да и сделать для института могла гораздо больше. Опыт партийной работы у меня был солидный, а в науке я делала первые шаги. Потом вообще ушла в райком. Так было нужно. С наукой простилась окончательно.

Прозвище «ткачиха», которое мне прилепили для того, чтобы меня уязвить, совершенно меня не ранит. Да, я начала свою карьеру у станка. В пятнадцать лет к нему встала. До сих пор с огромным удовольствием посещаю ткацкие фабрики. Станки уже давно не те, любопытно следить, как развивается производство. Я выросла из ткачихи в министра культуры. Выросла! Много работала, накопила огромный опыт, закончила два института[155], а не просто пересела от станка в министерское кресло. Сама, сама, все сама. Никто меня за уши в министры не тянул. Я горжусь своим прошлым и звание ткачихи ношу с гордостью. Никита Сергеевич однажды рявкнул на меня: «Что ты понимаешь, ткачиха!» Мы поспорили по поводу Албании. Никита Сергеевич придерживался жесткой позиции в международных делах. «Что Ходжа[156] себе позволяет? Да его Албания меньше Московской области! В порошок сотру!» А я считала, что надо действовать осторожнее, дипломатичнее. Хоть и мала Албания, а все же лучше иметь ее в друзьях. Вот и возник спор. Я ответила: «Никита Сергеевич, ткачихи разбираются в дипломатии не хуже слесарей!»[157] Больше он меня «ткачихой» не называл.

Иногда жалею, что не пошла в науку. По-хорошему завидую ученым. Их работа налицо – открытия, изобретения, научные труды. А у меня – одна суета. Работы невпроворот, а оглянешься, и вроде бы и не делала ничего. Все восхищаются Большим театром. Водят туда иностранные делегации. А всякий раз деньги на нужды главного театра страны приходится выбивать. Не просить, а выбивать. Культура нравится всем, и всем она нужна, но денег на нее давать никто не хочет. Я, как бывший авиатор[158], интересуюсь авиационными делами. Знаю, что Дементьеву[159] всегда дают столько, сколько ему нужно. И дополнительно попросит – дадут. Нужды авиации – святое дело. Не собираюсь умалять значения авиационной промышленности. Но культура тоже имеет большое значение. Вспомнить хотя бы, сколько сделали для укрепления боевого духа во время войны фронтовые бригады и театры! Успехами наших артистов мы гордиться любим, а денег на это дело жалеем. Очень жаль времени, которое уходит на бестолковую суету, на уговоры и просьбы, без которых можно обойтись. За границей слышу: «Мы завидуем советским артистам, которые ни в чем не знают нужды». Так и хочется спросить – а знаете ли вы, благодаря кому они не знают нужды? Благодаря работе нашего министерства. Конечно же, не говорю так. Это было бы нескромно. Но так и подмывает сказать.

8 февраля 1973 года

Все восхищаются «принципиальностью» и «строгостью» Лапина[160]. Людвиковский[161] напился, поскандалил, попал в милицию, Лапину прислали протокол. Лапин не только уволил Людвиковского, но и разогнал его оркестр! Не вижу в этом никакой «принципиальности». Сказала бы, что это просто глупость, если бы не знала больше других. Лапин давно искал повод, и вот, наконец, повод подвернулся. Причина не в том, что Людвиковский поскандалил в пьяном виде. Причина в том, что он позволял себе говорить, будучи трезвым. Молчание – золото. Людвиковскому не стоило критиковать действия Лапина, которому Суслов лично поручил навести порядок на радио и телевидении.

Если бы у меня была бы такая возможность, то забрала бы Людвиковского вместе с его оркестром к себе. Формально могу это сделать, а на деле нет. Жаль терять такой хороший коллектив. Людвиковского тоже жаль. Он человек хороший, только язык за зубами держать не умеет.

10 февраля 1973 года

Написала бы, что Николай все дальше и дальше отдаляется от меня, но дальше уже некуда отдаляться. Мы совершенно чужие друг другу люди. Пусть и живем вместе. Пусть и притворяемся семьей. Очень больно это сознавать. Не могу понять, где я допустила ошибку? Когда? Обидно. После того как один раз обожглась, долго все обдумывала, сомневалась, присматривалась. И снова обожглась. Наступила во второй раз на те же грабли. Мне всегда казалось, что я умею разбираться в людях. А оказывается – не умею. Заместителей и начальников управлений выбираю правильно, а вот мужей – нет. Это любовь застилает мне глаза? Не знаю. В первый раз от любви потеряла голову, было такое дело. Но во второй держала свои чувства в узде. Не давала им взять верх над разумом. Не раз предлагала: «давай все прекратим». Николай всякий раз убеждал меня в том, что я совершаю ошибку. Говорил, что любит, что не может жить без меня. Говорил так горячо, что я верила. Не видела причин для того, чтобы ему меня обманывать. Да он и не обманывал. Просто его чувство было мельче моего. Я любила по-настоящему, а для него это было всего лишь очередное увлечение. Да, так оно и было. Вспыхнул, загорелся и быстро погас. Маме он никогда не нравился. Я сначала отмахивалась – так у всех. Какой теще нравится зять? Потом задумалась, но уже поздно было что-то менять.

Когда-то я винила во всем Молотова, который направил Николая в Чехословакию, и Никиту Сергеевича, который не согласился вернуть его в Москву, когда я об этом просила. Сказал: «Сама можешь остаться здесь, а он пусть там поработает». И на том спасибо, что не отправил следом за Николаем. Я не могла ехать в Чехословакию. Что бы я там делала? Заведовала бы посольской библиотекой? Но я очень старалась вернуть Николая в Москву. Никто, кроме меня, не знает, как я старалась. А теперь я слышу упреки – ты же не захотела за мной ехать. Не захотела? Не могла я, и Николай это прекрасно знает. Это означало перечеркнуть всю мою карьеру. Столько трудов пропало бы впустую. Почему я должна была этим жертвовать? Почему ради любви нужно непременно чем-то жертвовать? Кто это сказал? Почему сам Николай не отказался от дипломатической работы? Сразу, еще до того, как уехал. У него же был выбор. Он мог бы остаться зампредом Моссовета. Но он согласился, согласился сам, а мне сказал, что его согласия никто не спрашивал. Правду я узнала только в 57-м. Молотов рассказал, как было дело перед тем, как уехать в Монголию[162]. Да и после он в Москву не особенно-то и рвался, делал дипломатическую карьеру. Я его понимаю. Был трудный момент. По-настоящему трудный. Из секретаря горкома в зампреды горисполкома – это еще хуже, чем из секретаря ЦК в министры. Николаю представилась возможность проявить себя, он за нее ухватился. А то так бы и ушел на пенсию из исполкома. Я все понимаю. Но и меня надо понять. Не надо обвинять меня понапрасну. В этом и вся суть нашего брака. Я прощаю, мирюсь, глотаю обвинения. Николай же непогрешим. Он все делает правильно. А если что-то и неправильно, то в этом опять же моя вина. Я устала быть виноватой. Ох, если бы кто-то знал, как я устала.

Хочется что-то изменить, а нет ни желания, ни возможности. Сразу же представляю, через что мне придется пройти. Помимо личных переживаний развод скажется и на моей работе. Не собираюсь давать своим врагам такой козырь. И вообще не хочется ничего менять. Знаю, что ничего хорошего в жизни меня уже не ждет. Хочется только одного – спокойствия. Говорила об этом с Николаем. Он, как обычно, начал уверять меня в том, что я ошиблась. Ошиблась, навыдумывала и т. д. Это его обычный прием. Я не стала обострять отношения. Скандалы мне не нужны. Скандалить, то есть – спорить, имеет смысл только тогда, когда еще есть возможность что-то исправить. У меня, у нас такой возможности нет. Мы можем сохранить видимость семьи и постараться не трепать друг другу нервы. Я знаю пример, когда люди живут без любви, но сохраняют при этом прекрасные отношения. Важно договориться и соблюдать договоренность, не обманывая друг друга. Пусть и у нас будет так. Худой мир всегда лучше доброй ссоры. Николай делает вид, что не понимает меня. У него хватает наглости притворяться обиженным. Надеюсь, что, обдумав сложившуюся ситуацию, он начнет вести себя правильно. Мужчинам всегда нужно время на обдумывание. У них нет того чутья, которое есть у женщин. Они должны понять, что все кончено и возврата к старому не будет. Понять. Почувствовать это они не могут.

14 февраля 1973 года

Сильно тревожит ситуация, сложившаяся в Малом. Равенских[163] не в ладах с Царевым[164]. Конфликт между директором и худруком может погубить театр. Уговаривала обоих, но помирить так и не смогла. Равенских считает Царева «замшелым консерватором», а Царев его – «неграмотным выскочкой». Оба неправы. Оба ужасно упрямы. Театр раскололся надвое. Большая часть поддерживает Царева. Но дело не в том, сколько человек за кого, а в том, что раскол губителен. Вместо того чтобы ставить спектакли, люди тратят время на дрязги. Парторганизация театра не в силах что-то сделать. Раскол уже вышел за пределы театра. Несколько раз спорила по поводу Малого с Демичевым. Равенских – моя кандидатура. Я предложила ему перейти из Пушкинского в Малый. Малый театр «застоялся», застыл без развития. Мне казалось, что Равенских сможет его встряхнуть. Демичев поддерживает Царева. То ли считает, что он во всем прав, то ли действует в пику мне. «Не допустим поругания традиций!» – вот позиция Демичева. Пытаюсь его переубедить. Объясняю, что никакого поругания нет и в помине. Театр должен развиваться. Если думать только о сохранении традиций, то до сих пор вместо театров были бы ярмарочные балаганы. С них же началось театральное искусство. Убрать Равенских из Малого не могу. Он и сам не хочет. Это было бы наше общее поражение. Убедить Демичева не получается. Повлиять на него тоже не могу. Ситуация тупиковая. К Брежневу с таким вопросом не пойдешь. А если и пошла бы, то ничего бы не добилась. Царев – его любимый артист. Выход из тупика один – уговорить Царева смягчиться и не мешать Равенских работать. Буду стараться. С артистами очень сложно, но я буду стараться. Давить нельзя, только уговаривать. Помню, как уговаривала Стриженова[165] сниматься в «Войне и мире». Бондарчук не видел никого другого в роли Болконского. Такая роль! Вот уж не думала, что придется уговаривать. Но пришлось. Не смогла. Незадолго до этого Стриженова несправедливо обидели. Мы выдвинули его на Ленинскую премию и выдвинули заслуженно. Но затем по указанию Суслова его вычеркнули из списка кандидатов и напечатали критическую статью в «Советской культуре». Рано, мол, давать Стриженову Ленинскую премию, не заслужил. Разумеется, все непосвященные думали, что это моих рук дело. Сначала выдвинула, а потом передумала. После этого мне было очень трудно разговаривать со Стриженовым. Я не верила, что смогу его уговорить, но Бондарчук настаивал – если не вы, то кто же? Пришлось попытаться. Стриженов, наверное, думал, что и с Болконским может получиться так же, как с премией. Сначала дадут роль, потом отберут. Подбор актеров для «Войны и мира» был сложным и долгим. Кого-то приходилось заменять. Трудно сразу же сделать правильный выбор[166].

Попросила Марецкую поговорить с Царевым. Думала, что, может, ей по-свойски удастся повлиять на него. Ничего не вышло. «Чтобы положить конец распрям, надо сделать худруком Царева», – сказала Марецкая. Подобное решение проблемы меня не устраивает. Абсолютно. Не хочу убирать Равенских и Царева тоже не хочу убирать. Царева и не смогу – никто не даст. Я считаю, что оба они находятся на своем месте и сообща могут принести огромную пользу своему театру и всему советскому театральному искусству. Сообща. Вспоминаю Пушкина: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». А я надеюсь. Если подсчитать, сколько рабочего времени я потратила на конфликт в Малом театре, то наберется больше месяца. А сделать так ничего и не смогла. Завидую другим министрам. Им проще руководить кадрами. В крайнем случае можно действовать по инструкции. А какую инструкцию мне применить к Малому? Если в культуре решать по инструкции, то скоро завалишь все дело.

В Малом театре свои проблемы, в Большом театре – свои. Во МХАТе тоже непростая обстановка. Считаю, что театры – самый сложный участок работы. Самый конфликтный. В идеале творческие коллективы должны работать дружно и слаженно, как часы, но такого почти нигде нет. Везде есть какие-то противоречия. Завадский[167] однажды пошутил при мне, что мечтает руководить кукольным театром. Так, мол, устал от своих актеров. Теперь в шутку зову его Карабасом-Барабасом. В театре Моссовета хватает своих проблем, но там, по крайней мере, нет раскола среди руководства. Театру ничего не грозит. А Малый театр, если так пойдет дальше, может серьезно пострадать. У театров есть очень чуткий «термометр» – зрители. Как только очереди возле касс исчезают – это сигнал. Театр теряет зрителя, надо срочно принимать меры. В Малом театре пока что очереди в кассах. Надеюсь, что так будет всегда.

20 февраля 1973 года

Отдел культуры не хотел утверждать кандидатуру Биешу[168] для участия в международном конкурсе в Японии. Истинная причина такая – Биешу слишком много ездит по заграницам. Она у нас не одна, надо и другим дать возможность участвовать в конкурсах. Знаю, откуда дует ветер – из Большого театра. Там Биешу не любят. Одни боятся соперничества, другие завидуют, третьи не могут простить ей того, что в свое время она отказалась перейти в Большой. Прекрасно понимаю причины такого решения. Прежде всего они продиктованы обычной человеческой порядочностью. К сожалению, о порядочности нынче вспоминают редко. Биешу взяли в молдавский оперный театр[169] сразу же по окончании консерватории. Такое доверие надо было оправдать. Едва достигнув славы, уходить в другой театр из того, где ты начинала, недостойно. Во-вторых, в Большом театре Биешу была бы одной из прим. А в Кишеневе – она прима первой величины, национальная гордость. Там ей спокойнее и приятнее. Единственное, что мне не нравится в Большом театре, так это вечные интриги. Интриги есть повсюду, ни один коллектив без них не обходится. Но в Большом театре их больше всего. Большой разбит на группировки и фракции. Артисты постоянно переходят из одной в другую. Страсти бушуют и мешают работать. Долгое время я пыталась как-то оздоровить обстановку, но не сумела и махнула рукой. Во время отбора кандидатур на зарубежные гастроли приходится учитывать текущую обстановку в театре. Отбирать приходится с таким расчетом, чтобы гастрольная труппа не погрязла бы в ссорах. За границей наши артисты должны выступать дружным коллективом. Незачем выносить сор из избы.

Биешу мне удалось отстоять. Она поедет в Японию.

Без даты

Гурченко приходила благодарить меня. Ей дали хорошую роль на Ленфильме[170]. То, что и было нужно. Гурченко сильно изменилась. Похорошела, выпрямилась, глаза блестят. Будто на двадцать лет помолодела. Вот что делает с человеком радость. И я рада за нее. Очень важно поддержать человека в трудный момент. Безмерно благодарна тем, кто поддерживал меня. Им вернуть долг уже не могу, но зато помогаю другим. Попросила пригласить меня на премьеру.

9 марта 1973 года

У меня с Николаем всего два года разницы в возрасте. А мне порой кажется, что он старше меня лет на двадцать. Старше, только старше, но не мудрее. Он не понимает очевидных вещей. Пока была возможность что-то изменить, он не хотел ничего менять. Когда менять уже стало поздно, начал изводить меня разговорами о том, что я не права. Я не права, я сама себе враг и т. д. Он видит, что толку от этих разговоров нет, но продолжает их вести. Теперь я понимаю, что мама была права, когда сказала: «Он тебе твоей должности никогда не простит». Она сказала это тогда, когда я была секретарем ЦК. Я рассмеялась – ну что за глупости, мама. Если человек любит, то радуется, а не завидует. Удивительно. Мама – простая женщина. Можно сказать, что необразованная. Грамотная, но без образования. Я же с образованием и большим опытом руководящей работы. А мужа моего мама раскусила на двадцать лет раньше меня. Вот как так произошло? И почему я раньше к ней не прислушивалась?

8-е марта Николай использовал в своих целях. Подарки, цветистое поздравление, речи о том, как он ко мне относится и как я этим не дорожу. Не хотелось портить себе праздник, поэтому я помалкивала. Рано или поздно Николай поймет, что уже ничего нельзя вернуть. Или же ему просто надоест меня уговаривать. Жаль, конечно, что у нас все так плохо. Нет, уже не «у нас», а «у меня». Нашего больше нет, есть только мое.

18 апреля 1973 года

Похвалила в ЦК «Хануму»[171] и услышала в ответ: «Опять вы своего Товстоногова нахваливаете…» Разозлилась невероятно. Почему Товстоногов «мой»? Почему стоит кого-то похвалить за дело, и его сразу записывают в мои «любимчики». У меня этих «любимчиков» целая дивизия – Товстоногов, Рихтер, Ростропович, Марецкая, Раневская, Плисецкая, Зыкина, Магомаев… Все талантливые люди мои любимчики. А бездарей я не люблю. И если Товстоногов поставил образцовый спектакль, то буду его хвалить повсюду. Спектакль и впрямь образцовый. В нем все доведено до совершенства. От декораций до актерской игры. Смотрела его, затаив дыхание. Ни разу не взглянула на часы – редкость для меня. А мне – «нахваливаете своего». Если человек однажды подписал письмо, которое по уму подписывать не следовало, то за это нельзя его пинать всю жизнь[172]. А Товстоногова пинают. Не столько за то, что он подписал, сколько за то, с кем за компанию он это подписал. Но тень от одного незначительного проступка не должна ложиться на всю жизнь. Уважаю Товстоногова, с удовольствием смотрю его спектакли и заслуженно его хвалю. Жалею, что он отказался возглавить Малый театр. «Из Большого в Малый, Екатерина Алексеевна? Это будет понижение. Не могу». Шутник. Люблю остроумных людей. Творческий человек просто обязан быть остроумным. Но остроумие остроумию рознь. Одни шутят, другие язвят. «Язвенников» не люблю. Язвить легко, ты попробуй сделай. Про «Хануму» говорят – пустой, безыдейный водевильчик, бульварщина. Владимиров[173] сказал мне, что он такую пьесу даже в руки бы не взял. Упрекнул меня этими словами за «Мистерию»[174]. Я поняла намек. Товстоногову, дескать, разрешили ставить водевиль с его дополнениями, а нам запретили ставить «улучшенную» революционную пьесу. В том-то и дело, что Товстоногов улучшил старый водевиль, продумал все до мелочей, подошел к делу ответственно и получил прекрасный сатирический спектакль. А в Ленсовете сделали из Маяковского не поймешь что. Как можно сравнивать? Так Владимирову и сказала. Вспомнился к месту спектакль «Послушайте!» в Театре драмы и комедии[175]. В первоначальной версии это был ужасный спектакль. Создавалось впечатление, будто на Маяковского сознательно организовывались гонения, будто его травила Советская власть. Самоубийство Маяковского представлялось не слабостью, а единственным выходом из безвыходного положения. После первого просмотра у меня осталось гнетущее чувство. Но Любимов[176] учел критику и доработал спектакль так, что его стало возможным показать зрителям.

Никогда не забуду, как едко критиковал меня в 61-м на съезде Шолохов за плохие спектакли[177]. И не только за это. И не он один. В тот день я особенно остро почувствовала, что все изменилось. Пока я была секретарем ЦК, слышала только комплименты, а не нападки. На цыпочках передо мной ходили. А чуть только ветер подул в другую сторону – набросились. Решили, наверное, что мое положение шаткое. Пнуть посильнее – так и дальше скатится. А я не скатилась. Многих «пересидела», в том числе и самого Никиту Сергеевича. Стыжусь, что смалодушничала тогда, сорвалась. Держалась, держалась изо всех сил, но сорвалась. Хорошо, что обошлось, а то было бы моим врагам еще больше радости[178].

Без даты

От слова «фестиваль» у меня сразу же начинается мигрень. Раз фестиваль, значит, жди скандала. Отбор участников, выбор репертуара, раздача наград – все сопровождается склоками и обидами. Артистов не всегда устраивает рекомендованный репертуар, а нас не всегда устраивает то, что выбирают они. Приходится договариваться. Я не люблю ставить перед выбором – исполняй, что тебе сказали, или оставайся дома. Артистам для успешного выступления нужно вдохновение. Они должны выступать с душой, в охотку. Но и не должны забывать о том, что представляют Советский Союз. Радуюсь каждой победе наших артистов. Воспринимаю ее как свою личную победу. Горжусь. Горжусь и тем, что в свое время сумела пробить решение о проведении в Москве международного кинофестиваля. Пусть и от него тоже много головной боли, но все равно горжусь. Иногда думаю о том, что меня не станет, а фестиваль будет продолжаться как память обо мне. Как я убеждала Никиту Сергеевича! Нужен, говорю, нам этот фестиваль, очень нужен. Он сначала отмахивался – других дел много, но я все же настояла на своем. И сумела убедить в том, чтобы фестиваль был не социалистическим, а международным. В капиталистическом лагере есть много прогрессивных режиссеров. Они должны иметь возможность участвовать в конкурсах. И вообще международный фестиваль представительнее, интереснее и полезнее в смысле обмена опытом. «Шпионы к нам будут ездить на этот твой фестиваль», – пошутил Никита Сергеевич, но все же согласился со мной. А сколько народу пришлось убеждать в 63-м, чтобы первый приз дали Феллини. Чего я только не наслушалась! Буржуазная картина. Бестолковый сюжет. Гнилая западная мораль. «Раскройте глаза пошире! – сердилась я. – Это же гениальная картина настоящего мастера!» Феллини называл меня «мадриной», крестной матерью. Наша награда была первой большой наградой его картины[179].

24 апреля 1973 года

Сложная ситуация складывается в Союзгосцирке. Цуканова[180] многие работники встретили в штыки. Им не нравится, что на должность руководителя цирка назначен не цирковой человек. Сразу же вспомнила, как говорили обо мне – поставили ткачиху руководить культурой. Сколько неприятных минут я пережила, чувствуя к себе неприязненное отношение со стороны некоторых деятелей культуры. Были и такие, кто позволял себе разговаривать со мной пренебрежительно, свысока. Кто, мол, ты такая? Много ли понимаешь в искусстве? Поэтому я приехала на партсобрание в Союзгосцирк, чтобы лично поддержать Цуканова и дать всем понять, что министерство не планирует заменять его в угоду критиканам. Я никогда не шла на поводу у критиканов и не собираюсь этого делать. Сказала, что хорошо знаю Цуканова по совместной работе в министерстве. Такого секретаря парткома еще надо было поискать – внимательный, отзывчивый, все успевающий. Если Цуканову не хватает каких-то знаний, то лучше объясните ему суть вопроса, а не пишите анонимки в министерство.

Цирковыми артистами руководить нелегко. Надо знать специфику, понимать, на какие рычаги нужно нажимать, а на какие не стоит. Но я уверена, что Цуканов справится. Терпения ему не занимать и усердия тоже.

Цирк у меня на особом счету. Цирк помогает налаживать культурные связи. Не в каждую страну можно отправить на гастроли Большой театр. Чтобы понимать оперу или балет, нужен соответствующий культурный уровень. А цирк понятен и интересен всем. Я отношусь к цирку с огромным вниманием, потому и поставила руководить им человека, которому полностью доверяю.

Без даты

Вообразить не могла, что буду радоваться тому, что хожу в театр без Николая. И на концерты тоже хожу одна. Очень редко – со Светланой. Всегда уговаривала Николая – пойдем, пойдем. Одной было скучно. Приятно же, когда есть с кем обсудить увиденное. Но с Николаем сложно. «Сложно» – вот то слово, которое подходит к нему больше других. Николай любит все усложнять. Он обидчив и долго все помнит. При всех своих изысканных манерах он удивительно бестактен. Может прямо во время действия громко высказывать замечания. Или же сделает такую гримасу, что сразу видно – не нравится спектакль. Я много раз просила его вести себя сдержаннее. Напоминала (как будто он мог это забыть!), что я министр и его замечания могут быть восприняты как мое мнение. Как руководящее мнение. Сама я, сидя в зале, никак не выражаю своего мнения о постановке. Знаю, что за мной наблюдает много глаз. Могу посмеяться там, где смешно. Но никогда не буду кривить губы или хмуриться. Все замечания высказываю после спектакля. Высказываю тем, кому они адресованы, без посторонних. На мои просьбы Николай отвечал, что на работе ему постоянно приходится притворяться, поэтому во время отдыха он предпочитает быть самим собой. Но быть самим собой не означает быть бестактным. Николай может своей критикой довести режиссера или актера до слез. Критиковать тоже надо умеючи и тактично. Выражения вроде «синеблузники»[181] и то играли лучше» или «что за белиберда» употреблять нельзя. Надо критиковать так, чтобы у человека не опускались руки. Критика – это совет, указание на ошибки, а не оскорбление. Помню, как обиделись на «синеблузников» в «Современнике». Мне потом пришлось извиняться за Николая. Такое случалось не каждый раз, но часто. Польза от Николая тоже была. Он очень эрудированный и наблюдательный. Было интересно слушать его комментарии по поводу постановок. Если записать то, что он говорил, то получилась бы толковая, обстоятельная рецензия. У меня такая широта кругозора появилась далеко не сразу. Я многому научилась у Николая и за многое ему благодарна. Иногда думаю – чего я видела от него больше, плохого или хорошего? Но тут не сосчитаешь. Хорошее осталось в прошлом, сейчас его практически нет, и оттого жизнь кажется серой, как дождливый день. Я очень чутко реагирую на погоду. В солнечные дни у меня настроение улучшается, а в ненастные – портится. Люблю солнце. Хотелось бы на покое переехать в Крым, где много солнца. Евпатория – мой любимый город. Удивляюсь тому, насколько разным может быть впечатление об одном и том же месте в зависимости от времени. Я жила в Крыму в начале 30-х, и Крым казался мне лучшим местом на свете. А вот Раневская жила там в годы Гражданской войны и разрухи. У нее от Крыма совершенно иное впечатление. Мрачное, гнетущее. Это выяснилось случайно, когда она отказалась от путевки в Ялту. Я удивилась – она объяснила и уехала в Кемери[182].

Только на спектаклях театра Моссовета я могла не волноваться по поводу Николая. Там он остерегается высказывать замечания после того, как получил отпор от Орловой[183] и Марецкой. Отпор был таким яростным, что примерно на полгода отбил у Николая охоту высказывать критику во всеуслышание. Потом он снова стал это делать, но только не в театре Моссовета. И то хлеб.

Теперь же я хожу в театры одна. Не скучаю – мне непременно составляют компанию режиссеры или актеры. Не перестаю удивляться тому, какие разные у нас театры. Радуюсь этому. Искусство нельзя стричь под одну гребенку. Горжусь тем, что отстояла оперетту, когда Суслов хотел ее закрыть. По его мнению, такие жанры, как оперетта или музыкальная комедия, советским людям не нужны. Он называет их «водевильщиной». Для решения вопроса потребовалось вмешательство Брежнева. Тот сказал, что сам любит оперетту, и похвалил Шмыгу[184] в «Моей прекрасной леди»[185]. Хорошо, что Брежневу нравится оперетта. Мне она тоже нравится, но я бы возражала против ее закрытия и в том случае, если бы не нравилась. Дело не во мне, а в том, чтобы советское искусство было бы представлено как можно ярче. Никогда не возражаю против открытия новых театров. На вопрос «зачем?» отвечаю – для разнообразия. Важно только, чтобы театр имел свое лицо, не копировал бы других. Много хлопот мне доставляет Театр драмы и комедии, но у него есть свое неповторимое лицо. За это можно на многое закрыть глаза. На многое, но не на все.

Про мои обстоятельства известно всем. Но те, кто хочет меня уколоть, интересуются, почему это вдруг со мной не пришел Николай Павлович. Как будто не знают. Улыбаюсь и отвечаю, что он занят. Николаю непременно говорю о том, куда я иду вечером. Не хватало, чтобы мы столкнулись в одном зале. Незачем давать лишний повод для сплетен. Да и приятного в этом мало. Ладынина[186] рассказывала мне о том, какой шок она испытала, столкнувшись на концерте с Пырьевым[187] и его пассией. Это было еще до их развода. У меня нет желания попадать в такую ситуацию.

5 июня 1973 года

Очень люблю Францию и французов. Дружелюбные, открытые люди. Есть, конечно, и такие, кто держит камень за пазухой. Но по кучке негодяев нельзя судить о нации. Родство наших культур чувствуется во многом. Из всех капстран Франция мне самая близкая. Креплю связи, как могу. Во Франции у меня много друзей, это сильно помогает в работе.

Все, что происходит во Франции, принимаю близко к сердцу. Потрясена падением нашего самолета на парижской выставке[188]. Какое горе! Погибло много людей, наши и французы, нанесен огромный удар по престижу страны. Позвонила в наше посольство. Сказала, что мы готовы помочь чем сможем. Уже началась клеветническая шумиха. На СССР льют потоки грязи, хают все – нашу технику, наших летчиков, нашу страну. Надо дать отпор и отвлечь внимание общественности. Показать, как много есть у нас хорошего. Дать понять, что наша дружба крепнет день ото дня. Кухарский предложил устроить обмен фестивалями. Пусть во Франции пройдет фестиваль советской песни, а в СССР – французской. Очень хорошая идея. Уверена, что в ЦК ее поддержат. Если действовать слаженно, можно успеть быстро. Надя сказала, что французы в шоке от случившегося, но нормальные люди понимают, что это случайность, и не винят СССР. Николай уверен, что это диверсия. Я не согласилась с ним сначала. Франция в хороших отношениях с СССР. Французское государство заинтересовано в том, чтобы авиационные выставки проходили гладко. О какой диверсии может быть речь? Но Николай считает, что диверсию могли устроить зарубежные производители самолетов. Испугались конкуренции со стороны нашего «сверхзвуковика» и подложили бомбу. Ради прибыли капиталисты пойдут на любое преступление. Не хочется даже верить, что такое возможно.

15 июня 1973 года

Очень теплые впечатления оставил юбилей композитора Хачатуряна[189]. Люблю такие праздники, в которых мало казенного и много человеческого. Хачатуряну к юбилею дали Героя[190]. Давно думаю о том, что в области культуры нужно свое, особое звание. Не «герой труда», а нечто вроде «выдающийся деятель искусства». Всегда стремлюсь подчеркнуть, что искусство – это особая сфера. В искусстве кроме труда и знаний важен еще и талант.

19 июня 1973 года

С директором Русского музея Пушкаревым[191] у меня полное взаимопонимание. В отличие от других директоров он никогда не начинает охать по поводу выездных выставок. В Архангельск, так в Архангельск. Можно и на Дальний Восток. Только прикажите. Пушкареву не надо объяснять, что не все советские люди имеют возможность посетить Ленинград и побывать в Русском музее. Приятно работать с такими сознательными людьми. Дважды предлагала ему перейти в министерство, но он оба раза отказывался. На Пушкарева могу положиться. Если надо, он поможет и прикроет. Смешно сказать, что директор музея может прикрыть министра культуры, но случается и такое. Пушкареву сходит с рук то, что не сошло бы мне. Когда Брежнев приказал подобрать для Хаммера[192] картину Малевича из собрания Русского музея, я была вынуждена дать распоряжение Пушкареву, но тот с моего согласия его просаботировал. Пушкарева хорошо знают за рубежом, у него там большие связи. Он в каком-то смысле незаменим и может позволить себе смелые поступки. Малевича для Хаммера нашли в Третьяковке, но без моего участия. Все организовал Демичев. Хотел показать, какой он хороший на моем фоне. Я бы на его месте не особенно бы старалась. На моей памяти было много примеров того, как спустя некоторое время белое становилось черным. Сегодня Демичев и Лебедев[193] молодцы – выполнили поручение Брежнева. А завтра их обвинят в разбазаривании народного достояния. Хаммер тот еще жук. Обменял настоящего Малевича на поддельного Гойю. О том, что Хаммер привез в Эрмитаж подделку, в ЦК говорят открыто. Но дело не в Гойе, а в том, что никто не хочет портить с ним отношения. Со стороны эта история смотрится хорошо, но вблизи плохо пахнет. К сожалению, я не могу высказывать своего мнения по таким поводам. Меня не спрашивают. Мне просто приказывают. Я всю жизнь стараюсь придерживаться другой политики. Всегда интересуюсь мнением подчиненных. Считаю, что надо дать человеку возможность высказаться. Подобный подход не раз спасал меня от неприятностей. В том числе и от довольно крупных. Какой бы я ни была, всего знать и учесть я не в состоянии. Советы от подчиненных оказывались весьма ценными. Если бы Брежнев в прошлом году спросил бы моего мнения по поводу истории с картинами, я бы посоветовала дать Хаммеру менее ценную картину. В Русском музее есть картины, предположительно написанные Малевичем. Ценность их ниже, и одну из них можно бы было отдать. Не пойми какой Малевич в обмен на поддельного Гойю – это справедливо.

Я человек хозяйственный. Не выношу, когда говорят: «От нас не убудет. У нас этого много». Речь же идет о бесценных произведениях искусства! О народном достоянии. Сколько всего было потеряно в революцию и войну. То, что осталось, надо хранить, а не разбазаривать. А то так скоро ничего не останется. Когда Каллас[194] спросила меня, нельзя ли ей увезти домой на память о нашей встрече старинный парадный сервиз, я объяснила, что экспонаты из музеев увозить за границу нельзя, и заказала для нее прекрасный сервиз в Ленинграде по старым образцам. Она осталась довольна.

Без даты

Когда-то меня сильно огорчало, что Николай со Светланой не могут найти общего языка. Мучилась, плакала тайком, пыталась их сплотить. Но ничего не получалось. Для того чтобы завоевать доверие ребенка, нужно хорошо постараться. Николай же считал, что все произойдет само собой. Светлана чувствовала, что он к ней равнодушен, и платила за это неприязнью. Перед тем как пожениться, мы с Николаем договорились о том, что не станем делать различий между нашими детьми. Дети есть дети, и они не должны страдать из-за ошибок родителей. Я никогда не забываю поздравить дочку и сына Николая с днем рождения. Из каждой командировки привожу им подарки, интересуюсь их делами. Отношусь к ним так, будто это мои племянники. Николай же поступает иначе. Свои дети ему ближе, и он то и дело дает это понять. Может, и не хочет давать, а дает. Такое не скроешь. Разок только пригласил Светлану в Прагу, когда там работал, – вот и все внимание. Сейчас отчуждение между мужем и дочерью зашло настолько далеко, что ничего уже не исправить. Поэтому я давно перестала печалиться. Что толку печалиться о том, что ты не в силах изменить? Но вину перед дочерью чувствую. Я ей многого не дала. Работала днями и ночами, а Светочка росла под присмотром бабушки. Виделись мы редко. Светочка сильно скучала по мне. А потом в какой-то момент стала замкнутой. И эта замкнутость сохраняется в ней до сих пор. Я сначала списывала это на обычные подростковые причуды, но скоро поняла, что это не так. Корни ушли глубоко. Светлана переживает по поводу моего развода с ее отцом. Чувствует себя глубоко несчастной. Однажды сказала, что такое чувство, будто у нее нет ни отца, ни матери, а только одна бабушка. После такого заявления я серьезно поговорила со всеми – с мамой, с Петром и со Светланой. По отдельности, с глазу на глаз. Маму попросила не обсуждать с внучкой отца и отчима. Петра попросила не настраивать дочь против меня и моего мужа. Услышала в ответ, что это я виновата в нашем разводе. Если бы я не уделяла столько времени работе, мы не стали бы друг другу чужими. Опять работа! Все попрекают меня работой! Возмутилась невероятно. Накричала на Петра, а руки так и чесались дать ему пощечину. Какая наглость! Бросил меня беременную и меня же в этом винит. Пришлось рассказать Светлане все подробности нашего развода. О том, как долго я надеялась вернуть Петра и что для этого делала, тоже рассказала. Пусть знает правду о своем отце. Ни одного плохого слова о Петре не сказала. Просто рассказала о его поступках. Пусть Светлана делает выводы сама.

Я надеялась, что после того как Светлана вышла замуж, стала матерью и развелась, она начнет понимать меня лучше. Ой, не знаю – так ли это? Для того чтобы узнать, надо поговорить начистоту. А я давно предпочитаю избегать острых тем в общении с домашними. Мама чуть что начинала плакать. Ей, бедной, казалось, будто я ее в чем-то обвиняю, а я всего лишь хотела внести ясность. Николай сразу же начинает упрекать меня. Он давным-давно во всем разобрался и считает, что во всех наших неладах виновата я одна. Я и моя работа, за которую я, как он говорит, «вышла замуж». Светлана предпочитает отмалчиваться. Ни с кем откровенного разговора по душам не получается. Кроме Маришки, моего солнышка. Подумаю о ней и забываю обо всем плохом. Нахожу у нее много общего со мной. А вот мама утверждает, что мы с Маришкой совершенно не похожи. Мама смотрит со своей точки зрения, а я – со своей. Очень хочется, чтобы Маришка не повторила ошибок матери и бабушки. Хочется, чтобы она была счастливой. Маришке всего десять лет. Для того чтобы помочь ей встать на ноги, мне придется работать еще лет двенадцать, не меньше. Вряд ли я столько продержусь. Но хочется, очень хочется дать ей путевку в жизнь. Хочется своими глазами убедиться в том, что у нее все будет хорошо. А потом можно и уходить. Недавно Маришка сказала, что когда у нее родится дочка, она назовет ее Катей. Я расплакалась от счастья. Эти детские слова – высшая награда в моей жизни. Стараюсь проводить с Маришкой как можно больше времени. Хочу дать ей то, чего недодала Светлане.

2 июля 1973 года

Капля камень точит. Мне пять раз отказывали насчет выставки Шагала[195]. Говорили – он же эмигрант! Я на это отвечала – Куприн тоже был эмигрантом, и Горький долго жил за границей. В шестой раз согласились не только на выставку, причем в Третьяковке, но и на приезд самого Шагала. А как иначе? Первая выставка в СССР и без автора? Шагал оказался на удивление приятным человеком. По поводу Третьяковки пошутил, что теперь ему осталось выставиться в Лувре и тогда уже можно будет умереть спокойно. Демичеву с Шауро эта шутка не понравилась. Они восприняли ее как оскорбление. Я же никакого оскорбления не вижу. Лувр стоит на первом месте во всем мире. Нам надо не оскорбляться, а пополнять коллекцию Эрмитажа и стараться, чтобы он превзошел Лувр. Уверена, что рано или поздно это произойдет. Товарищи не понимают, что в музейном деле все определяется фондами. Чей фонд богаче, тот и первый. Я это понимаю и радуюсь всякий раз, когда мне удается пополнить наши фонды. Слишком много мы потеряли в революцию и слишком много были вынуждены продать в 20-е, чтобы выжить. Ущерб огромный, надо его ликвидировать. Стараюсь как могу. От других прошу только одного – чтобы мне не мешали. Шагал передал нам много своих работ. Причем сам предложил, я даже не намекала. Чувствуется, что годы, проведенные за границей, не разорвали его связь с Родиной. Родина всегда остается Родиной. Москва Шагала поразила. Он не ожидал увидеть такое. Очень хотел увидеть родной Витебск, но не получилось. Переживаю, хотя поездка сорвалась не по моей вине. Надеюсь, что в следующий свой приезд Шагал сможет побывать в родном городе[196].

5 июля 1973 года

Вчера узнала, что я не понимаю мужчин, потому что росла без отца. Оказывается, моя мама «испортила» меня своим женским воспитанием. Проплакала всю ночь. Я в самом деле совершенно не понимаю мужчин. Как можно быть таким жестоким? Как можно отталкивать женщину, которая хочет ласки, утешения? Люди с годами меняются так сильно, что становятся непохожими сами на себя. Я полюбила одного Николая, а сейчас живу с другим. С чужим мне человеком. Очень трудно поверить в то, что он меня не любит. Понимаю все, я же не дура, но в глубине души осталась надежда. Как заноза. И больно, и тоскливо, а все равно надеюсь. Не хочу, а надеюсь – вдруг все образуется? Мне кажется, что я заслужила немного счастья. Или если не счастья, то хотя бы спокойной жизни. Спокойная жизнь и есть счастье, когда просыпаешься и радуешься новому дню.

Никогда не думала, что стану выпрашивать любовь. Всегда считала, что я слишком гордая для того, чтобы просить. Но не выдержала и поддалась минутной слабости. Теперь корю себя за это. Даже не корю, а проклинаю. Слабость и глупость до добра не доводят.

12 июля 1973 года

Урок того, как можно перевернуть все с ног на голову, я получила в марте 62-го, когда меня вызвали в ЦК на заседание Президиума для обсуждения моего поступка[197]. Моего проступка. Меня обсуждали люди, хорошо меня знавшие. Совсем недавно я сидела за одним столом с ними. Теперь мне достался стул у стены – скамья подсудимых. То был суд. Самый настоящий суд, приговор которого никакому обжалованию не подлежал. Я много думала. Я осуждала себя за свой поступок и как коммунист, и как мать и жена. Я была неправа. Кругом неправа. Но это был мой проступок и мое личное дело. Партии и ЦК он никак не касался. Необдуманный поступок женщины, обманутой теми, кому она доверяла. Плевки в душу переживаются очень трудно. Подчас кажется, что жизнь потеряла смысл. Тяжело. Очень тяжело. Я думала, что меня вызовет к себе Никита Сергеевич и отчитает. Я была готова к тому, что меня снимут с министров. Прозвучало же однажды: «Психопатка не может быть руководителем». Но я совершенно не была готова к тому, что мой проступок будет расцениваться как «протест против партии». Протест против партии! Ни больше ни меньше! Я не понимала – в чем выражался этот протест? Если бы я написала какое-нибудь письмо с выпадами в адрес партии или сделала бы какие-то высказывания, тогда был бы повод для таких серьезных выводов. Для таких ужасных выводов. Но я ничего подобного не делала. У меня и в мыслях не было ничего такого. Для меня, коммунистки, партия священна. Партии мы обязаны всем, что у нас есть. Как я могла нападать на партию, протестовать? Бред! Чушь! Пропустить вечернее, заключительное заседание съезда – это не «протест». Мало ли у кого какие причины. Тем более что заключительное заседание носит сугубо формальный характер. Вся работа уже завершилась. Но тем не менее меня обвинили в «протесте», и мне пришлось держать ответ.

Меня хотели убрать совсем. Чтобы и духу моего не было. Никита Сергеевич не любил оставлять рядом с собой недовольных. Или тех, кого он сам считал недовольными. Понимал, что рано или поздно старые обиды могут аукнуться. Мне грозила ссылка. Куда-нибудь подальше, руководить фабрикой. А если бы исключили из партии, то ничем бы больше руководить не смогла. Меня хотели уничтожить. Не в физическом, а в политическом смысле. Потому и ставили вопрос таким образом. Дело же не в том, что совершил человек, а в том, какое обвинение ему предъявили. Я в глазах Никиты Сергеевича была человеком крайне ненадежным еще и потому, что у меня были хорошие отношения с Молотовым, Булганиным и Жуковым. А после того как их сняли, я не говорила о них ничего плохого. Мне всегда казалось недостойным сплетничать за спиной. Тем более о тех, кого сняли. Но другие наперебой ругали снятых и этим доказывали свою «преданность» Никите Сергеевичу. После они так же ругали и его самого. Горбатого только могила исправит.

Спас меня Козлов. Мы с ним ладили и, кроме того, считались родственниками. Скорее считались, чем были. То, что наши дети были женаты, не очень-то сильно сблизило наши семьи. Дети сами по себе, а мы сами по себе. Но в глазах других членов Президиума мы были родней, близкими людьми. Любой удар, направленный в меня, был одновременно ударом по Козлову. А если бы меня сослали куда подальше, то Никите Сергеевичу сразу же стали бы нашептывать про Козлова. Вот мол, затаил на вас обиду из-за Фурцевой, камень за пазухой держит. Никита Сергеевич очень верил таким наветам. Сам же держал камень на Сталина и дожил до того, что смог свести с ним счеты. Хоть и с мертвым, а свел. Так что от моей опалы до козловской много времени бы не прошло. От силы – год. Козлов это понимал и не хотел рисковать своим положением. После того как сняли Кириченко, вторым номером в Президиуме стал Козлов. Разумеется, завистников и недоброжелателей у него было больше, чем у меня.

Я хотела покаяться, рассказать на заседании все, как было, и сказать, что осуждаю себя за свою слабость. Но Козлов запретил мне это делать. Он сказал, что от меня ждут формального признания для того, чтобы расправиться со мной. Мнения членов Президиума по моему вопросу разделились, и незачем давать моим противникам такой козырь, как мое признание. «Они не скажут, что Фурцева смалодушничала, они скажут, что Фурцева пыталась их шантажировать», – сказал мне Козлов. Он был прав. Шантаж, которого на самом деле не было, можно было представить как «протест против партии». Получалось так, как будто я намеренно не довела начатое до конца. Договорилась с мужем и домработницей, устроила спектакль. Смотрите, что я сделала! Если не вернете в Президиум – повторю! Примерно так представляли дело. «Надо написать, что все произошло случайно. Как-нибудь объяснить», – велел Козлов. Я, как могла, постаралась «объяснить». Уже во время заседания Президиума поняла, что он был прав. Видимо, Козлов успел склонить на мою сторону большинство в Президиуме, потому что критиковали меня не так уж и сильно. Вполовину от того, чего я ожидала. Никита Сергеевич почувствовал это. Он всегда хорошо чувствовал настрой на заседаниях. Если понимал, что большинство не на его стороне, менял свое мнение, чтобы оставаться с большинством. В своем выступлении он сказал, что понимает, какие мотивы мною руководили. А вот те, кто оценил случившееся как «протест против партии», меня на самом деле не поняли. Я осталась министром культуры. «Протест» мне больше никогда не припоминали. А ведь сложись все иначе, я бы была уничтожена окончательно. Козлов меня поддержал, и за это я ему благодарна. Иной раз и не думаешь, что вот на этого человека можно рассчитывать в трудную минуту, а он приходит на помощь. Тогда радуюсь невероятно. Но чаще приходится огорчаться. Чаще люди меня разочаровывают.

После того заседания Президиума отношение ко мне немного изменилось в лучшую сторону. Все, в том числе и я сама, ожидали, что меня снимут. Когда же этого не случилось, решили – наверное, Фурцева не в такой опале, как казалось, надо бы быть с нею поприветливее. Председатель Моссовета Дыгай[198] однажды назвал меня «непотопляемой». Я уточнила – не намекает ли он на то, что не тонет в проруби? Дыгай ужасно смутился, хотя я на самом деле пошутила. Я поняла, что он имеет в виду. Но «непотопляемой» себя не считаю. Потопить можно кого угодно, было бы желание. Никогда не стоит обольщаться в отношении людей, с которыми работаешь. Главный пример тому – Никита Сергеевич.

В 62-м мне начали аплодировать на выступлениях, совсем как в бытность мою секретарем ЦК. Я не актриса, и для меня эти аплодисменты имеют совершенно иное значение. В театре аплодисменты – выражение восхищения. А в правительстве аплодисменты подтверждают, что у меня все в порядке. Пока что мне аплодируют.

2 августа 1973 года

Кинофестиваль[199] в этом году сильно порадовал. В жюри, королевой которого была Лоллобриджида[200], не было разногласий. Картины, представленные на фестивале, были одна лучше другой. Японцы немного обиделись на то, что ничего не получили. Высказали обиду не прямо, а намеками. Японцы вообще ничего не говорят прямо. Национальный характер такой. Никогда бы не смогла жить в Японии. Будь моя воля, я бы всем участникам давала награды, чтобы все уезжали домой радостными. Но тогда фестиваль утратит смысл.

Десятый фестиваль, как юбилейный, надо сделать особенным. Возможно – провести не только в Москве, но и частично в Ленинграде. Сделаем «московский» фестиваль «советским». «Советский» звучит лучше. На мой взгляд, наши газеты с журналами уделяют фестивалю недостаточно внимания. Пишут о нем все газеты, но заметки сухие, похожие друг на друга. Мало интервью с актерами, мало по-настоящему интересных материалов и т. д. Начинать писать о фестивале надо не за день, а за месяц-другой до открытия. Постепенно готовить зрителей к тому, что им предстоит увидеть. Рассказывать подробно о режиссерах и их работах. Зритель должен приходить в зал подготовленным. Должен представлять, что он увидит. Такой подход выгоден всем – и зрителям, и кинематографистам. Серьезный подход идет на пользу любому делу.

21 августа 1973 года

Уважаю Завадского не только за талант, но и за настойчивость. На первый взгляд он производит впечатление человека мягкого, уступчивого. Но это только на первый взгляд. На самом деле уступать Завадский не привык. Отступит на время, но не уступит. Если задумал какую-то постановку, то будет проталкивать ее до тех пор, пока не протолкнет. Завадскому невозможно не уступить. Но, уступая, всякий раз предупреждаю – сама лично приду на показ и спуску не дам, готовьтесь. Очень люблю его спектакль «Дальше – тишина» с восхитительными Раневской и Пляттом. Завадский этим спектаклем не очень доволен. Наверное, потому что ставил его не сам[201]. Но я считаю, что это один из лучших спектаклей последних лет. Раневской так и сказала: «Вам за эту роль повторно “народную” нужно присвоить». Она рассмеялась: «Лучше государственную премию еще раз дайте, а то у меня их всего три»[202]. В 66-м Суслов вычеркнул Раневскую из списка на орден Ленина. Я хотела наградить ее к семидесятилетию. Сказал, что у нее нет достижений, за которые положена такая награда. Суслов не любит, как он выражается, «комедиантов», актеров, играющих комические роли. Он и сам-то никогда не смеется. Я тогда подумала – три Сталинские премии она заслужила, два ордена и звание «народной» заслужила, а орден Ленина не заслужила? Какой абсурд. Но промолчала. Знаю, с кем можно спорить, а с кем нельзя. На следующий год представила Раневскую к Знамени[203]. Знамя дали, и то хорошо. Давно заметила, что Суслов не просто чтит Ленина. Он фанатично относится ко всему, что связано с Лениным. Имя Ленина для него священно втройне. Надо было мне сразу представлять Раневскую к Знамени или Знаку Почета. Тогда бы она получила награду к юбилею. Дорога ложка к обеду.

28 августа 1973 года

МХАТ открыл свой 75-й юбилейный сезон в новом здании. Все как обычно – речи, аплодисменты. Но за кулисами я услышала много теплых слов в свой адрес. Первыми подошли Ефремов и Яншин, затем Массальский, за ним другие актеры. Все благодарили меня за свой новый дом так горячо, будто я его сама выстроила. Да, мне пришлось изрядно постараться для того, чтобы мой любимый театр смог бы справить новоселье. Но в этом не только моя заслуга. Гришин[204] помог, и другие тоже помогли.

Странная у меня натура. Новоселье, открытие сезона, а я посреди этого праздника вдруг захандрила. Без причины. Холодом внутри потянуло, и настроение сразу испортилось. Ефремов сразу это заметил, он очень приметливый. Пришлось соврать, что устала, хотя никакой усталости не было и в помине. Праздники меня никогда не утомляют.

Дома постепенно отпустило. Так и не поняла, что со мной произошло. Возраст, наверное. Нервы. А вот у мамы ничего подобного не было. Или она мне просто всего не рассказывала? Как я не рассказываю Светлане. Зачем волновать понапрасну.

4 сентября 1973 года

Комиссию по выездам превратили в отдел[205], но работать стало сложнее. Приехала к ним со списком «вечных отказников». Обидно за людей. Понимаю, когда есть повод для запрета. Но многим же запрещают выезд без повода. Как бы чего не вышло. В результате обижают заслуженных людей, лишают иностранных зрителей возможности встретиться с ними. А я за границей вынуждена отвечать на вопросы – почему не приехал тот или этот артист? Первым номером в моем списке стоит Раневская. Помню, как оскорбилась она, когда ее в 65-м не выпустили на гастроли во Францию. Ее там ждали. Французы видели «Подкидыша»[206] и «Пышку»[207]. «Пышку» запомнили особенно хорошо, потому что ее написал Мопассан. Кто-то пустил по Парижу слух, будто Раневскую арестовали. По Москве пошли другие слухи. О том, что Марецкая отобрала у Раневской роль, чтобы поехать за границу[208]. Выпустили бы Раневскую в Париж, и не было бы ни обид, ни сплетен. И то был не единственный отказ. В чем дело? В ответ слышу: «Как мы можем ее выпускать? У нее же родственники во Франции!» Отвечаю по пунктам – раз, два, три… Раневская могла уехать в 17-м, когда эмигрировала ее семья, но осталась. Разве это не довод в ее пользу? Гражданскую войну она провела в Крыму. При желании могла бы уехать с белыми. Но не уехала. С чего бы ей уезжать сейчас? Из страны, где она прожила всю жизнь, где ее все знают? Зачем ей уезжать? Родственники Раневской – семья ее брата – живут не во Франции, а в Румынии. Во Франции живут родственники мужа покойной сестры. Сама сестра Раневской незадолго до смерти вернулась из заграницы в Москву. Я сама помогала решить вопрос с ее возвращением. Родственники мужа покойной сестры – седьмая вода на киселе. Раневская с ними даже не знакома. Как можно на таком основании запрещать выезд на гастроли народной советской актрисе? Сказала, что ручаюсь за Раневскую и за всех остальных. Не помогло. Такое чувство, будто бьюсь в стену. «Мы обсудим этот вопрос». Буду биться еще, пока не добьюсь своего. Нельзя работать по принципу «лишь бы был повод для отказа». Самый глупый повод, который мне довелось слышать, это «у нее муж космонавт». До сих пор не могу понять, почему жену космонавта нельзя отпустить на заграничные гастроли.

9 сентября 1973 года

Моя биография – ни для кого не секрет. Ничего не скрываю. Нечего мне скрывать. И то, что я поступала в институт, не имея школьного аттестата, тоже не скрываю. Получила направление от комсомола и с ним была принята на первый курс. Но те, кто говорят за моей спиной: «Фурцева школу не смогла окончить, но в институт пролезть сумела», плохо изучали мою биографию. Взяли из нее только то, что им было нужно. А об остальном забыли. Забыли, что семилетку я в Вышнем Волочке окончила. Забыли о том, что я не «пролезала» в институт, а поступила по комсомольскому направлению. Забыли о том, что я закончила высшие курсы Аэрофлота, куда меня тоже направил комсомол. А что такое направление обкома или ЦК комсомола? Это же не контрамарка в театр, которую кто угодно может получить. Кадры тщательно отбирались, просеивались через сито. Образованности, знаниям уделялось огромное внимание. Кто бы направил темную дуру на курсы Аэрофлота или в институт? Да никто. Потому что за это сразу бы получили по шапке. Меня направили на курсы, потому что знали, как усердно я занимаюсь самообразованием. Я была подготовлена должным образом, потому и стала учиться. И в институт меня направили товарищи, потому что были уверены – Фурцева не подведет. А сплетники действуют по принципу – слышал звон, да не знаю, где он. Лишь бы сказать что-то неприятное. Первого мужа моего молва повысила до начальника авиатехникума. Только для того повысила, чтобы сказать – Фурцева смолоду была карьеристкой, захомутала своего начальника в Саратове. А Петр мой на самом деле был в техникуме инструктором. И если уж разбираться, то это я, как помощник начальника техникума по комсомолу, была по должности старше Петра. Бывало, что ответственной дежурной оставалась – главное начальство.

Иногда думаю, что надо было бы написать свою подробную биографию. Когда, где, что, как и т. д. Чтобы после того как меня не станет, обо мне не сочиняли бы небылиц. Пока жива, я ответить могу, а потом не ответишь. Но понимаю, что такая задача мне не под силу. На то, чтобы страничку в дневнике написать раз в неделю, меня хватает. А подробная биография – это же настоящая книга. Ее надо писать в тишине, с чувством, толком и расстановкой. Все подробно вспомнить и так же подробно записать. Месяца три уйдет, если не больше. А откуда мне взять эти три месяца покоя? Так что буду писать здесь. Урывками, о чем вспомнится. О самом главном напишу, а второстепенное не так уж и важно.

26 сентября 1973 года

Вартанян получил письмо из Краснодарского крайкома по поводу артиста Брянского[209]. Его выступления с воспоминаниями о Ленине и Дзержинском вызвали сильное недовольство. Это уже не первый сигнал такого рода. Стремясь «оживить» свои выступления, Брянский прибегает к излюбленному методу «разговорников» – побольше смешного! Но надо же понимать, о ком можно рассказывать анекдоты, а о ком нельзя. Кроме того, Брянский увлекается фантазированием. Может рассказать такое, чего на самом деле не было. Брянский, конечно, виноват. Но его случай – особый. Выступления в Сочи были первыми его выступлениями после гибели сына[210]. Никто и не думал, что после такого горя девяностолетний старик сможет выступать. Но он смог. Догадываюсь, что выступления помогают ему справиться с горем. Копия письма ушла в ЦК, поэтому нам надо отреагировать соответствующим образом. Так, чтобы в ЦК остались довольны и не вызывали бы Брянского для проработки. Это может его добить окончательно. Решили, что объявим Брянскому выговор и потребуем впредь не «забывать» согласовывать текст своих выступлений с Управлением музучреждений[211]. Попросила Вартаняна не вызывать Брянского в министерство, а навестить его дома. Незачем лишний раз волновать старика. Одно дело спокойный разговор дома и совсем другое – вызов в министерство. Да и разговаривать в домашней обстановке удобнее.

Завидую Брянскому – он видел Ленина, разговаривал с ним. Я в детстве так мечтала увидеть Ленина, но увидела его только в Мавзолее.

Без даты

Пишу здесь о многом. Надо бы написать о Петре и Светлане. Еще когда Светлана училась в школе, в восьмом классе, ей наболтали, что Петр – не настоящий ее отец. Мол, он ушел от меня потому, что я ждала ребенка от другого мужчины. Учительнице, которая распространяла в школе эту сплетню, пришлось положить партбилет на стол. Я поражалась – как может педагог сделать такое? Всегда была высокого мнения о педагогах и остаюсь при нем. Света долго переживала «новость» молча. Мама заметила, что с ней творится что-то не то. Сначала думала, что это обычные девичьи причуды, а потом выспросила, в чем дело. Мой разговор с дочерью был коротким. Для начала я предложила ей посмотреться в зеркало, чтобы понять, как она похожа на своего отца. А потом спросила – неужели отец стал бы поддерживать с тобой отношения, если бы не считал тебя своей родной дочерью? Ей бы самой задать себе этот вопрос и не мучиться. Но в 14 лет дети ранимы, впечатлительны и доверчивы. Верят всему, что им наболтают. Удивительно, что об этом болтают и сейчас. Но сейчас Светлане не 14, а 31. Она давно уже не придает значения сплетням. Все знают, что она поддерживает отношения со своим отцом. Знают, что и Маришка знакома с Петром, своим дедушкой. Все знают, но сплетничать продолжают. Кого только молва не записывала в мои любовники! Как-то раз начала считать (до меня же все доходит рано или поздно) и сбилась со счету. Если бы все было так, то мне некогда было бы работать. Все время занимали бы мои бесконечные романы. «Романами» объясняются все мои поступки. Если Фурцева назначает кого-то главным режиссером театра, то неспроста. У нее с ним роман. Если хлопочет за кого-то в ЦК, тоже неспроста. Неприятно, но я давно привыкла. Даже пытаюсь шутить насчет того, что среди моих воображаемых «любовников» одни знаменитости. Шутка получается горькой. Весело на эту тему не пошутишь.

8 октября 1973 года

То и дело слышу: «Фурцева повсюду насаждает своих любимчиков». Любимчиков у меня нет. Есть люди, которым я доверяю. Их и рекомендую. «Свояками» себя не окружаю. До сих пор не утихают толки по поводу назначения Ефремова во МХАТ. Старейшины МХАТа забыли, как они хором просили меня: «Дайте нам Ефремова! Нам нужен такой – молодой, энергичный, талантливый! Он нас спасет!» Я тоже считала кандидатуру Ефремова не просто лучшей, а единственной. Потому и назначила его. Я предвидела, что рано или поздно во МХАТе начнется конфликт между «отцами» и «детьми». Это неизбежно. Столкновение старого и нового всегда вызывает конфликты. Но как можно сейчас говорить о том, что «Фурцева навязала нам Ефремова»? Навязала? Во-первых, мне не надо никого «навязывать». Я не «навязываю», а назначаю. Как министр культуры. «Навязывать» и «назначать» – принципиально разные понятия. Мне не требуется никого уговаривать – примите, дорогие мои, нового руководителя. Во-вторых, те, кто сейчас громче всего кричит «навязала!», забыли, как сами просили Ефремова. У меня в кабинете просили и на собрании тоже. Сказала недовольным: «Если у вас такая короткая память, что вы не помните, как просили меня, то на сцене вам делать нечего. МХАТ “от суфлера” не работает. Здесь надо учить роли, а для этого нужна хорошая память!» Обиделись, но умолкли. Надолго ли?

17 октября 1973 года

Демичев завел разговор о сознательности. Поставил в пример Суслова, который после зарубежных поездок сдает неизрасходованную валюту в кассу. Сказал, что этому примеру должны последовать все, кто выезжает на гастроли за границу. Я спросила, как он себе это представляет. Люди получают скудные суточные и расходуют их полностью. Надо не отбирать последние крохи, а увеличить размер суточных. Тогда не будет этой постыдной торговли в гостиницах, когда наши предлагают официантам и горничным купить у них икру и фотоаппараты. Такая коммерция наносит огромный удар по престижу страны. Будь моя воля, я бы разрешила гастролерам тратить часть заработанной валюты за границей. Никому от этого хуже бы не стало. Люди получили бы возможность спокойно, без «коммерции», купить себе и родным то, что хочется. Привела в пример Венгрию, где существует подобная практика. Надо смотреть правде в глаза. Во многом мы опережаем Запад, но в отношении ширпотреба[212] есть отставание. Артисты едут на гастроли, зарабатывают валюту для государства, повышают наш престиж, крепят культурные связи. Неужели они не заслуживают каких-то несчастных копеек? В государственном масштабе это действительно копейки. Как будто Демичев не знает, что ради экономии суточных люди везут с собой макароны и супы в пакетиках, а потом варят их в раковинах. За границей на наших артистов смотрят, как на нищих. Разве это не удар по нашему престижу? Если сейчас начать давить на «сознательность», то ничего хорошего не получится. Артистов в принудительном порядке заставят сдавать часть суточных, а они будут пытаться компенсировать эту потерю. Зачем делать из честных людей контрабандистов. И не стоит ставить в пример секретарей ЦК. Это не равнозначный пример. У секретаря ЦК и артиста Большого театра разные возможности.

Демичев сказал, что я такая же несознательная, как и мои артисты, и посоветовал мне меньше ставить в пример Венгрию. Но разговор о сознательности на этом закончился, а это означает, что я его переубедила. Значит, инициатива исходила не от Суслова, а от Демичева. Чем заниматься чепухой, сделал бы что-то полезное. Никогда не забуду, как мне было стыдно, когда я увидела фотографии в австрийской газете – нашего артиста на таможне попросили открыть чемодан, а там оказались макароны и консервы. Я сторонница экономии, но считаю, что экономия должна в первую очередь быть разумной.

Без даты

Хорошему человеку могу простить многое. Если понимаю, что сказано или сделано не со зла, а по глупости или для куража. Творческие люди любят покуражиться и иногда их заносит. Ну и что с того? Главное – это мотив. Если человек сказал мне что-то плохое намеренно, желая меня обидеть, то это одно. А если сболтнул спьяну, так это другое. Один режиссер как-то раз назвал меня «шлагбаумом на пути советской культуры». А сам на ногах еле стоял в тот момент. Я взяла его под руку и сказала: «Вы ошиблись, хороший мой. Я не шлагбаум, а опора советской культуры». Несмотря на свое состояние, он мою шутку понял и оценил. На следующий день приходил извиняться уже на трезвую голову. Теперь, когда слышу от него комплименты, говорю – я все помню, и про шлагбаум тоже. Другой деятель искусств сгоряча обозвал меня «жандармом», когда я спорила с ним по поводу новой постановки. Ну ладно. Я ответила – спасибо вам за повышение, меня все обычно «ткачихой» зовут, а вы меня в «жандармы» произвели. Все рассмеялись, он смутился, попросил прощения. На том все и закончилось. Я всегда радуюсь, когда у меня получается остроумно ответить. Чаще остроумный ответ приходит на ум с опозданием. Давно заметила, что остроумной шуткой можно добиться большего, чем разносами. Завидую Николаю, который никогда не лезет за словом в карман и, кроме того, очень начитанный. Он помнит все, что прочел, и к любому случаю может привести цитату из классики. Без книги или блокнота, по памяти. Умом-то он меня в первую очередь и привлек. Ум в человеке я ценю больше всего. Смолоду намучилась с дураками.

25 ноября 1973 года

«Современник» порадовал новым спектаклем. «Погода на завтра»[213] – спектакль злободневный, интересный, яркий. Документальная драма – новое слово в театральном искусстве. Вчера состоялась премьера. Уверена, что у этого спектакля огромное будущее. Советскому театру не хватает подобных постановок. Режиссеры с актерами отнеслись к делу ответственно. Побывали на ВАЗе, ознакомились с производственным процессом, постояли у станков. Это верный подход. Единственно верный. Орлова перед съемками «Светлого пути»[214] много дней у ткацкого станка простояла. Можно сказать – овладела специальностью. Я, как бывшая ткачиха, не вижу в работе Тани Морозовой ничего неестественного. У Орловой получился убедительный, правдивый образ. Такие же образы создали актеры «Современника». Редкий случай, когда в спектакле все актеры на своих местах. Все играют замечательно, ни единого замечания сделать не могу. А я ведь страшная придира, это все знают. Если что замечу, то непременно скажу.

Сегодня звонил директор ЗИЛа Бородин. Он был на премьере, остался очень доволен. Недоволен только тем, что московский театр поставил пьесу про ВАЗ, а не про ЗИЛ. Ничего, говорю, и до вас доберемся, дайте срок.

7 декабря 1973 года

Никогда не любила дней рождения, а сейчас и подавно. Ругаю себя за то, что слежу за тем, кто прислал открытку или телеграмму, а кто нет. Ругаю и все равно слежу, ничего не могу с собой поделать. Мне интересно, помнят ли люди добро, которое я им сделала. Помнить добро – одно из главных качеств человека. Животные добро помнят, а людям и подавно положено. Но, к сожалению, помнят не все. Зато о тех, кто помнит, думаю с большой теплотой.

От Рихтера телеграмма приходит утром, одна из первых. Поздравление всегда длинное, и каждый раз новое, не канцелярское, а душевное. Читаю и вспоминаю, как просила Никиту Сергеевича за Рихтера. А он уперся и ни в какую. Ты что? Нельзя его выпускать за границу! У него же мать в Западной Германии! Он же там останется! Это же какой позор для Советского государства!

А я на это – Рихтер вернется, непременно вернется. И вот тогда позор будет нашим врагам. Я говорила с Рихтером, я вижу, что это наш, советский человек. Что же ему теперь с родной матерью повидаться нельзя? Насилу уговорила. Под свою личную ответственность. Рихтеру так и сказала – я за вас, Святослав Теофилович, поручилась партбилетом и должностью, помните это. Если бы Рихтер не вернулся бы, меня бы сняли. Факт. Уж больно сильно рассердился Никита Сергеевич. Я же очень редко позволяла себе ему перечить. Он этого не любил. Рихтера с тех пор прозвал моим «любимчиком». Когда я пришла по поводу рояля, который Рихтеру подарили в Америке, то как только услышал фамилию, то сразу – опять за своего «любимчика» хлопотать пришла. Да, говорю, Никита Сергеевич, пришла. Именно хлопотать, чтобы разрешить главному пианисту Советского Союза беспрепятственно провезти через таможню рояль, который ему подарили американцы. Тут уж Никита Сергеевич не спорил. Сказал, что может получиться некрасиво, лишний повод для клеветников, и разрешил. Это же инструмент, а не автомобиль.

Я ручалась за многих. Большинство меня не подводило. Но были и такие, как Ашкенази[215]. Я просила ЦК разрешить ему выезд в Англию вместе с женой и ребенком. Ашкенази так трогательно говорил о любви к жене, что разбередил во мне воспоминания о том, как я скучала по Николаю, когда он работал за границей. Ашкенази производил впечатление настоящего советского человека. Не раз выезжал за границу, в том числе и в капстраны – в Бельгию, в Америку. Женат, правда, на иностранке, но она приняла советское гражданство[216]. И вдруг после моего ручательства Ашкенази с семьей остается в Лондоне. Гром среди ясного неба! Я была готова к тому, что меня снимут. Но дело закончилось выговором. В ЦК тоже были потрясены поступком Ашкенази. Не меньше моего. Секретарь парткома консерватории Курпеков[217], который давал Ашкенази характеристику, тоже не пострадал. Вскоре его даже взяли на работу в ЦК. Мне пришлось приложить определенные усилия для того, чтобы не ожесточиться после случая с Ашкенази. Чтобы не подозревать потенциальных перебежчиков во всех, кто выезжает за рубеж. Нельзя, чтобы из-за поступка одного изменника страдало много честных людей. На собственном примере знаю, как больно ранит необоснованное недоверие.

9 декабря 1973 года

Вчера исполнилось двадцать лет со дня кончины Марии Федоровны Андреевой[218]. Весь день вспоминала ее. Я ее и без повода часто вспоминаю. Великая была женщина. Без преувеличения великая. Мы познакомились во время войны. Знакомство наше было случайным. Наш райком был прикреплен к столовой Дома ученых, где директором была Мария Федоровна. Я смотрела на нее с обожанием. Для меня она была не просто директором, а живой историей. Ох, как я завидовала ей, белой завистью! Какая интересная у нее была жизнь, с какими людьми ей довелось встречаться. Кем она только ни была, от актрисы до дипломата! И при всех ее заслугах и достоинствах Мария Федоровна была удивительно простой в общении. Я сначала робела, двух слов не могла связать в ее присутствии, но быстро освоилась. В Куйбышеве меня жизнь свела с одним эвакуированным артистом, фамилия которого не имеет значения. Достаточно того, что это был известный артист. Так вот он каждым своим словом, каждым жестом подчеркивал свое превосходство. Давал понять окружающим, что они ему не ровня. Откуда только набрался такого чванства? Ведь не белая кость, из крестьян. А Мария Федоровна, несмотря на все свое величие, держалась со мной по-дружески. Как старшая подруга. Если было время, могла пригласить к себе в кабинет на чай. Чай у нее был необыкновенно вкусным. Я удивлялась – откуда? А она говорила, что из довоенных запасов. Мария Федоровна была замечательной рассказчицей. Жалею сейчас об одном – что не записывала ее рассказов. Многое со временем забывается, а жаль. Очень часто и с большой теплотой Мария Федоровна вспоминала о Горьком. Я снова завидовала и мечтала, что когда-нибудь судьба сведет меня с таким же мужчиной. Я тогда была одна, первый муж ушел, со вторым еще не встретилась. Мария Федоровна меня утешала – девочка моя, какие твои годы? Какие-никакие, а четвертый десяток пошел. Тогда казалось, что 40 лет это старость. Теперь понимаю, что почти молодость. Последний раз мы виделись в 52-м, когда Мария Федоровна была уже на пенсии. Я навестила ее дома. Выйдя на пенсию, она сразу же начала сдавать, а пока работала, была очень бодрая. Глядя не нее в Доме ученых, невозможно было поверить, что ей почти 80 лет. Работа помогает человеку держать себя в форме и не поддаваться возрасту.

14 декабря 1973 года

МХАТ порадовал замечательным спектаклем «Соло для часов с боем»[219]. Премьера была вчера, а сегодня с утра я позвонила Лапину[220] и сказала, что ему придется внести изменения в план будущего года. Такой спектакль нужно непременно записать для телевидения. Причем откладывать это дело в долгий ящик не следует. Яншин[221], Грибов[222], Прудкин[223], Станицын[224] и Андровская[225] уже немолоды. Радуюсь тому, что есть возможность записывать выдающиеся спектакли.

25 декабря 1973 года

Не успел Щедрин стать председателем Союза композиторов[226], как сразу же посыпались анонимки. Повсюду. В министерство, в ЦК. Хренникову[227] тоже пишут. Я анонимок не люблю. Если вижу, что написана явная ложь, то рву и не регистрирую. Но многие пишут сразу мне и в ЦК. Тогда приходится тратить время на отчет. Было время, когда я полностью передала жалобы в ведение моих заместителей. Каждый из них хорошо знаком со своей сферой, вот пусть и работают. Но после того как был дан ход глупой кляузе в отношении Ойстраха, изменила свое решение. Есть список лиц, письмами о которых я занимаюсь лично. В него попадают не по дружбе, а по заслугам. Щедрин в этом списке. В прошлом году на него написали всего две анонимки. В этом счет идет на десятки. Если по каждой требовать у Щедрина объяснений, то ему некогда будет работать. Он и не стремился руководить СК, уговорили. Талантливых людей всегда приходится уговаривать заняться руководством. Им жаль отрывать на это время от творчества. Творчество для них главное в жизни. Но уговариваю и буду уговаривать, потому что во главе творческих союзов нельзя ставить посредственностей. Это мое убеждение. Посредственный человек имеет плохой вкус и завидует талантам. Он будет продвигать таких же, как он, а таланты станет зажимать. Убедилась на опыте, как это бывает. Радуюсь, когда мне удается привести к руководству таких, как Щедрин. Он достойный преемник Шостаковича и Свиридова. ЦК настойчиво продвигал кандидатуру Казенина[228], которому благоволит Демичев, но я настояла на своем.

Анонимки оригинальностью не отличаются. Щедрину приписывают антисоветские высказывания, обвиняют в моральном разложении и спекуляции товарами, которые он привозит с гастролей. Последний пункт можно отметать не глядя. Щедрин хорошо зарабатывает, и ему нет необходимости связываться с таким занятием, как спекуляция. Когда в спекуляции обвиняют гримера или электрика, это может оказаться правдой. Спекулирующие Ойстрах, Щедрин или Ростропович – это бред. Хорошо зная Щедрина, я не верю и в его моральное разложение. А вот по поводу «антисоветских высказываний» я его не раз предостерегала. Уж я-то знаю, как из ничего раздувается дело. Слова надо тщательно взвешивать. Любое неосторожное слово завистники могут обернуть против. Несколько раз говорила с Щедриным об этом. Просила его быть сдержаннее.

Иногда получается вычислить автора анонимки. В таком случае вызываю и требую объяснений. Даже если не признаются, в следующий раз подумают – стоит ли писать. Говорят, что председатель Госплана Байбаков коллекционирует анонимки, которые на него пишут. Если бы я этим занималась, то пришлось бы выделить под папки одну комнату целиком.

2 января 1974 года

Итоги прошедшего года неутешительные. Скверные, можно сказать, итоги. Меня продолжают травить, но это не главное. Главное то, что меня не выдвинули в Верховный Совет. Само по себе депутатство ничего не означает, но это показатель отношения ко мне. Фурцева недостойна быть депутатом Верховного Совета, вот так. Хотела пойти к Брежневу и попросить его высказать мне все претензии, но передумала. Ничего этим не добьюсь, только хуже сделаю. Не стоит лезть на рожон. Не такая сейчас обстановка. Опыт подсказывает мне, что я должна удвоить, нет – утроить осторожность и работать не покладая рук. Меня может спасти только одно – работа. Работа помогает отвлечься от грустных мыслей. Пока я справляюсь со своими обязанностями, я могу надеяться на то, что останусь на своем месте. Мне нужно сделать что-то грандиозное. Такое, чтобы все ахнули. Идей у меня много, но далеко не все мне дадут реализовать. А если и реализую, то все успехи припишут себе отдел культуры и лично Демичев. Мне достанутся только шишки. Не могу поверить в то, что это конец. Не хочу. Решительно отказываюсь верить! Я еще поборюсь. Если меня разозлить по-настоящему, то я способна сделать невозможное. А сейчас меня разозлили. Сразу же вспомнился 61-й год. Не люблю, когда все делается так вот, исподтишка. Знаю примеры, когда министры получали приказы о своем увольнении по спецсвязи. Собирается человек на работу, а ему – получите и распишитесь. Вы уже пенсионер. Хорошо, если персональный. Вот зачем так делать? Это же оскорбительно! Любое решение, даже самое тяжелое, надо преподнести достойно. Мелкая возня, какая-то невнятная критика, отсутствие веских причин, а потом – получите и распишитесь. Ужасно! Вспоминаю, как я растерялась на пленуме, когда меня не выдвинули в Президиум. Не верила в происходящее. Когда не выдвинули в депутаты, растерянности не было. Понимала, что к этому идет. Было только недоумение. Оно же остается и сейчас. Почему? Хочется кричать это слово или писать его огромными буквами. Почему со мной так поступают? Разве я, которая 44-й год в партии и более 30 лет на руководящей работе, не заслуживаю иного отношения? За границей приходится слышать – вам, наверное, легко работать, ведь вы единственная женщина в советском правительстве. Как бы не так! Я для всех как бельмо на глазу.

Удивляюсь, когда Демичев начинает рассуждать о необходимости укрепления Министерства культуры. Неужели он, с его-то опытом, не понимает, что укреплять министерство будут им? Если меня снимут, то министром назначат Демичева. Шауро не годится, не тот у него уровень. Кроме Демичева, другой кандидатуры на укрепление нет. Тем более что Суслов уже намекал на то, что Демичеву в ЦК делать нечего. Неужели Демичев хочет повторить мой путь – из секретарей в министры? Или он думает, что человек важнее должности? Я когда-то так думала, но очень быстро поняла, как я ошибалась. Для нескольких близких людей моя должность не имеет значения. А для подавляющего большинства имеет. И Демичев сам по себе, кроме жены и дочери, вряд ли кому нужен. Остальным важна его должность. За доказательствами далеко ходить не надо. Молотов, Каганович, Жуков, Булганин, Маленков, Никита Сергеевич… Как к ним относились, когда они были на своих постах, и как стали относиться после.

Относительно того, что можно сделать. Давно поняла, что нам нужен фестиваль молодых артистов оперы и балета. Всесоюзный, ежегодный. Чтобы давать молодым актерам путевку в жизнь.

10 января 1974 года

Всякий раз, когда берут за жабры кого-то из жуликов-администраторов, критикуют меня. Плохо поставлена у Фурцевой работа, в Н-ской филармонии посадили администратора! С Демичевым мне проще общаться, но иногда приходится выслушивать критику от Кириленко. Несправедливую критику. Во-первых, министр не может отвечать за каждого администратора. Во-вторых, если уж так хочется, то критикуйте республиканских министров. Филармонии находятся в их ведении. В советской культуре работают десятки тысяч. Я не могу отвечать за каждого. Усилить контроль? Приставить к каждому администратору милиционера? Это невозможно. Организация концертов у нас настолько несовершенна, что всегда можно найти лазейки. В последний раз Кириленко выговаривал мне по поводу Тамбовской филармонии. Администратор и киноактеры давали левые концерты, а на ковер вызвали меня. Вместо того, чтобы вызвать республиканского министра и председателя Госкино! Под конец Кириленко сказал, будто я не реагирую на критику. Нарушений становится не меньше, а больше. Я ждала, что прозвучат слова «не справляешься», но этого не случилось.

Было время, когда я верила, что смогу навести порядок в организации концертов. Долго ломала над этим голову. Советовалась с замначальника управления БХСС[229]. Так ничего и не придумала. Артисты жалуются, что ставки низкие, но сколько ставки ни повышай, все равно будет соблазн заработать еще больше. Жаловаться люди любят. В моем кабинете жалуются на огромную усталость, а сами в отпуске дают по шесть концертов в день. Это они так «отдыхают». Сложность в том, что все довольны. Зрители довольны, что увидели знаменитого актера. Им плевать, что с них взяли по рублю вместо тридцати копеек и дали фальшивый билет. Директор клуба рад, что «сделал кассу» – выполнил план и себя не забыл. Артисты с администраторами тоже довольны. А когда все довольны, нет сигналов. Трудно схватить жуликов за руку. Как-то раз я сказала писателю Адамову:[230] «Так увлекательно вы про жуликов пишете, написали бы и про “левые” концерты. Это же очень важная тема. Нам нужна помощь общественности. Люди должны понимать, что когда они несут свой рубль жулику, они потакают преступлению». Адамов пообещал подумать. Уже пять лет прошло, а он все думает. А писатель хороший. В БХСС его «Черную моль»[231] называют «художественным учебником».

Боюсь, что «левые» концерты исчезнут только при коммунизме, когда исчезнут деньги. Со своей стороны делаю все, что могу. Требую, чтобы руководить филармониями отбирали честных коммунистов, которые на деле доказали свою принципиальность. С артистами проводим разъяснительную работу. Все знают мое правило – если замарался в грязном деле, то три года ничего хорошего не жди. Ни премий, ни наград, ни заграничных гастролей. Я считаю, что за три года человек в состоянии пересмотреть свои поступки и сделать выводы. Но второго шанса никому не даю. И слежу за тем, кто как себя ведет в этот период.

2 февраля 1974 года

В ЦК недовольны тем, что в списке на «народную РСФСР» оказалась Нина Дорлиак[232]. Демичев высказал претензии мне, несмотря на то что Дорлиак представляло к награждению республиканское министерство. Понятно, почему он так поступил. Потому что Рихтер – один из моих т. н. «любимчиков». А муж и жена – одна сатана. Какие заслуги у Дорлиак? Что она сделала за последнее время? А вы в курсе ее происхождения? Только люди, совершенно далекие от культуры, способны задавать такие вопросы. Какие заслуги у человека, который более четверти века работает профессором в консерватории? Не говоря уже о прочем. Она рано перестала петь, но ее вклад в советскую культуру велик. «Заслуженную» Дорлиак дали в 46-м. Пора бы дать «народную». Если можно было бы дать звание «народного педагога», то я бы представила Дорлиак к нему. Когда же слышу о происхождении, то вспоминаю Алексея Толстого. Какой смысл вспоминать дворянское происхождение, если человек всю жизнь прожил при советской власти и ничем недостойным себя не запятнал?

В прошлом году так же, с боем, пробивала «народную» Зыкиной и Максимовой[233]. В позапрошлом – Кондрашину[234]. Каждый год за кого-то приходится воевать.

Без даты

Часто вспоминаю 55-й год, наш отдых в Карловых Варах. Я тогда еще не привыкла к загранице, и все казалось мне необычным. Чужая речь на улицах, другая архитектура, все не так, как у нас. Отдыхала только я. Николай был постоянно чем-то занят. То к нему приезжали сотрудники посольства, то чешские товарищи. Но я не огорчалась, что его у меня постоянно «крадут», а радовалась этому. Радовалась тому, что Николай при деле. Тому, что его уважают и с ним считаются. В то время в Чехословакии не было важнее персоны, чем советский посол. Николай буквально расцвел на этой работе. Обрел уверенность в себе, даже взгляд у него изменился. До того был каким-то затравленным, тусклым. Николаю крепко досталось. Причем совершенно незаслуженно. Было, конечно, к чему придраться. При желании всегда можно найти повод. Но пострадал он за компанию с Поповым. Был секретарем горкома по промышленности, то есть фактическим руководителем города, а стал слушателем курсов переподготовки[235]. Можно сказать, что оказался в подвешенном состоянии. Ошибки в прошлом, неясное будущее. Николай сильно переживал. Сам говорил мне, что был момент, когда он хотел бросить курсы и уехать подальше от Москвы. В Казань, в Иркутск или в Саратов. Куда-нибудь, где есть авиационный завод[236]. Так ему все обрыдло. Понимаю его. Было время, когда сама хотела уехать куда глаза глядят, лишь бы подальше. Глупая мысль, конечно. Из Москвы убежать можно, но от себя не убежишь. После курсов бывшего секретаря горкома сделали начальником технического управления исполкома. Тут-то Николай и хлебнул лиха полной ложкой. Приходилось общаться по работе с теми, кто знал его как секретаря горкома. Ему было очень тяжело. Те, кто раньше заискивал, теперь пытались всячески уязвить. И то, что его вскоре повысили до зампреда Моссовета, ничего не изменило. Зампред Моссовета не секретарь горкома. А вот на дипломатической службе Николай обрел былой авторитет. Посол – это крупная фигура. Особенно – советский посол в социалистической стране. Я радовалась тому, что Николай такой незаменимый, что ни наши, ни чехи ни дня не могут без него обойтись. С удовольствием интересовалась его делами. Он мне всего не рассказывал – служебная тайна, только в общих чертах. Но мне все равно было очень интересно. А когда нам удавалось провести вечер без помех, это была такая огромная радость! Я мечтала о том, что следующий отпуск мы проведем в какой-нибудь глуши, где не будет ни почты, не телефона. Чтобы никто нам не мешал.

Я переживала за Николая больше, чем за себя. Иначе и не могло быть. За любимого человека всегда переживаешь больше. А вот он, когда я оказалась в схожем положении, повел себя иначе. Утешал, но скупо. И вообще вел себя так, будто ничего не случилось. У меня было такое впечатление, будто он выжидает – что будет дальше? Потом уже он сказал, что вел себя сдержанно, потому что не хотел растравлять мне душу своими утешениями. Я подумала – вот дурачок, разве утешения могут душу растравить? Наоборот, они ее лечат. Но списала все на странности мужского характера. А по уму мне надо было еще тогда призадуматься и крепко. Но когда любишь, то идеализируешь. Стараешься не замечать плохого и т. д. Но сейчас уже понимаю, что я бы ни за что не натворила бы глупостей в 61-м году, если бы Николай проявил ко мне заботу и участие. Глупости совершаются от одиночества и непонимания. Он видел, что со мной происходит. Он должен был вести себя иначе. Должен был. Если бы любил меня так, как я любила его. Теперь я уверена, что в глубине души он радовался происходящему. Мое высокое положение было для него невыносимо. Жена – секретарь ЦК, член Президиума ЦК. А он всего лишь замминистра иностранных дел. Замминистра, который сознает, что министром ему никогда не стать. Для Николая очень важно быть самым-самым. Самым главным, самым умным и т. д. Иначе он начинает хандрить. Странно – рабочий человек, начинал в каменщиках, и вдруг такие замашки, как у избалованного барчука.

А в Карловых Варах было хорошо. Солнце, красивые места, красивый мужчина рядом. Тогда я чувствовала себя счастливой и была уверена, что это навсегда. Понимаю, насколько глубоко ошиблась. Но все равно вспоминаю то время с удовольствием. Вспоминаю мое недолгое счастье.

20 февраля 1974 года

Не могу понять, как мать может оставить своего ребенка. Заслуженная артистка, кавалер ордена «Знак Почета» ушла от мужа к другому и оставила десятилетнего сына мужу. О мотивах такого решения говорит, не стесняясь, – ребенок будет мешать строить новую жизнь, будет мешать ее счастью. Ребенок будет мешать! Свой, родной ребенок! Моему возмущению нет предела. Была бы моя воля, я бы выгнала эту дрянь из театра и вообще из искусства. По моему убеждению, любой артист, как и любой деятель культуры, обязан быть порядочным человеком. Ведь деятели культуры всегда на виду. Другие берут с них пример. Какой пример подает такая, с позволения сказать, «мать»? Я возмущена, но сделать ничего не могу. По трем причинам. Во-первых, я не считаю возможным вмешиваться в чужую жизнь. Не люблю, когда вмешиваются в мою, и сама стараюсь не вмешиваться. Во-вторых, формально ничего страшного не случилось. Ребенок после развода остался с отцом. Слова матери о том, что родной сын мешает ее счастью, к делу не пришить. Нет такой статьи в уголовном кодексе, а моральный кодекс у каждого свой. В-третьих, если вдуматься, то ребенку лучше остаться с отцом, чем с такой матерью. Одно название что мать. Мне искренне жаль человека, к которому она ушла. Неужели он не понимает, с кем он связался? Я многое в состоянии понять – любовь, разочарование, но только не отсутствие материнских чувств. Если бы Николай сказал бы мне, что я должна оставить Светлану ради того, чтобы быть с ним, он бы в тот же миг перестал бы для меня существовать. Навсегда! Мне очень нравилось, что Николай интересуется Светочкиными делами. Этим, наверное, он покорил меня в первую очередь. Лишь много позже я поняла, что этот интерес был не таким уж и искренним. Бывают люди с двойным дном, а бывают и такие, в ком никогда до конца не разберешься. Думаешь, что съела с человеком пуд соли, узнала его досконально, а он возьмет и удивит в очередной раз. Причем удивит неприятно. Чем сильнее разочаровываюсь в Николае, тем больше люблю Светлану и Маришку. Они – мои родные. Они никогда меня не предадут. И я их никогда не предам. В нашем роду предателей никогда не было и не будет.

Мне очень приятно, что Светлана дружит с дочерью Николая. Считаю это правильным, ведь они почти сестры.

1 марта 1974 года

За границей меня часто спрашивают об Ахматовой. Иностранные делегации хотят посетить ее музей. Они даже представить не могут, что нет такого музея. Написала в ЦК записку с предложением к десятилетию со дня смерти Ахматовой открыть в Ленинграде ее музей. Получила отказ в грубой форме – в Ленинграде и без того хватает музеев. В этом году проводятся мероприятия по поводу 50-летия присвоения городу имени Ленина и никому нет дела до Ахматовой. Мне приходится врать иностранным гостям. Говорю, что работа по созданию музея ведется, но она займет много времени. Стыжусь своего вранья, но вру, потому что не могу позволить, чтобы из-за отдельных личностей страдал бы престиж нашего государства. Если кто-то из наших деятелей культуры приобрел мировую известность, то мы должны этим гордиться и обращать это нам на пользу. Престиж государства складывается из множества маленьких кирпичиков. Ахматова – один из них. Удивительно, что люди, которые столько говорят о престиже Советского Союза, не понимают простых вещей.

9 марта 1974 года

Весна всегда меня радовала. Природа пробуждается, и у меня душевный подъем. А в этом году нет никакого подъема. Сама удивляюсь. Наверное, это от усталости. Устала невероятно. Чувствую не только усталость, но и какую-то внутреннюю опустошенность. Как будто сердца внутри нет. Смешно, но именно такое чувство.

17 марта 1974 года

Демичев выступает против постановки «Игрока» в Большом театре. Мог бы выступить раньше. Нынешний цэковский стиль руководства культурой заключается в том, чтобы дождаться самого разгара репетиций, который актеры называют «предпремьерной горячкой», и запретить постановку. Пусть пропадает труд большого коллектива, пусть рушатся чьи-то надежды – не жалко. Не могу понять смысла подобных действий. Вообще многого не могу понять. По мнению Демичева, «Игрок» – худшее из произведений Достоевского. Безыдейное, насквозь буржуазное, чуждое советскому искусству. Покровского[237] в ЦК уже называют «антисоветчиком». Пока вроде бы в шутку, но подобные шутки плохо заканчиваются. Видела много примеров. Очень долго убеждала Демичева насчет «Игрока». Говорила о том, что нельзя отказываться от нашего наследия, что «Игрок» не так уж и плох, как ему кажется, что Достоевский обличал пороки буржуазного общества. Но ведь на самом же деле обличал, а не восхвалял. Покровский обещал, что постановка получится хорошей. Я ему верю. Демичев слушал меня и качал головой – нет, мол, не согласен. Тогда я сказала, что, по моему мнению, нам должно быть стыдно. Просто стыдно. Прокофьев – выдающийся советский композитор. Русский композитор. Мы им заслуженно гордимся. А вот «Игрока» первыми поставили эстонцы. У Демичева к Прибалтике особое отношение, я знаю. Как эстонцы? Когда? Откуда сведения? Ответила, что недавно – в 70-м, в Тарту. На эстонском языке. Вот – даже перевести позаботились. Если бы не ценили, то не стали бы переводить. А после заново начала перечислять, сколько уже сделали в Большом театре для постановки. И последний козырь – за границей Достоевского чтут больше других наших классиков. Иностранцам будет приятно, что в репертуаре Большого театра есть «Игрок». Это же все работает на поднятие престижа нашей страны. Добила, можно сказать. Согласился. Столько времени потратила, столько нервов. А ведь можно было бы спокойно обойтись без этого. Взял бы да прочел либретто или повесть и подумал, что в «Игроке» вредного и антисоветского? Нельзя же сводить это произведение к пропаганде азартных игр. Помню, как в двадцатые все, что было написано до революции, считали буржуазными произведениями. Но это же неверный подход. И на дворе не 24-й, а 74-й год.

Демичев сказал, что я на него нападаю, а сама тоже ведь много чего запретила. И к месту вспомнил «Доходное место» в театре Сатиры. Я попросила не сравнивать принципиально разные вещи. «Доходное место» я распорядилась снять с репертуара, потому что постановка была слабой, откровенно плохой. Дело в качестве и ни в чем другом. Если «Игрока» в Большом театре поставят плохо, я первая поставлю вопрос о снятии. Тут уж ничего не поделаешь. Но я верю, что Покровский не подведет. Я всегда чувствую, на кого можно безоговорочно положиться, а на кого с оглядкой. Покровскому доверяю полностью.

23 марта 1974 года

Гилельс[238] подарил мне к празднику (с опозданием) чудесную фарфоровую статуэтку – даму, играющую на арфе. Невероятно красивая работа. Пальцы как живые. Когда смотрю на нее, то кажется, будто слышу музыку. Обожаю маленькие красивые вещи. Теперь думаю, чем стану отдаривать Гилельса. Время есть – день рождения у него в октябре. Очень трудно подобрать подарок человеку с таким тонким вкусом. Люблю получать подарки от друзей. Они наполняют мою жизнь теплом и любовью. Наполняют тем, чего мне так не хватает. Арфистку назвала Гретой. По виду она типичная немка. Очень жалею о том, что у меня нет никаких творческих талантов. Это же так прекрасно – творить красоту собственными руками. Я только вышивать умею, да и то не очень хорошо. Мои вышивки нельзя повесить рядом с теми шелковыми картинами, которые мне время от времени посылает моя китайская подруга Цзян Цин.

29 марта 1974 года

Мое предложение о фестивале молодых артистов оперы и балета не нашло поддержки в ЦК. У нас, мол, и без того много фестивалей. К каждому юбилею и т. п. Того, что это будет ежегодный смотр молодых талантов, никто не понял. Буду предлагать еще. Рано или поздно добьюсь своего.

2 апреля 1974 года

Ростропович и Вишневская обратились к Брежневу с просьбой о выезде. Об обращении тут же стало известно иностранным журналистам. Случилось то, о чем я давно предупреждала. Письмо Ростропович передал через Демичева. Прежде чем доложить Брежневу, Демичев позвонил мне. Надо что-то делать. А что тут можно сделать? Ясно, что просьба будет удовлетворена. К этому их и вынуждали. Речь идет о двух годах, но всем ясно, что они уезжают навсегда и будут зарабатывать деньги и славу Америке. Кое-кто расценивает их предстоящий отъезд как свою победу. Избавились, мол. А я вижу в этом только поражение. Нельзя ставить знак равенства между Ростроповичем и Солженицыным. Они не одного поля ягоды, несмотря на их дружбу. Отъезд Ростроповича – потеря для страны. И для меня лично тоже. И как для человека, который хорошо знал обоих, и как для министра культуры. Очень хотела бы поговорить с ними на прощанье, но это невозможно. Вспоминаю свой последний разговор с Брежневым по поводу Вишневской. Дело было прошлой осенью, когда ее не хотели отпускать на гастроли в Италию. Я была против этого. Точно так же, как против того, что не выпускали Ростроповича. Но от меня отмахивались – как же, выпустишь его, а он не вернется. С этим просто. Надо сделать так, чтобы человеку хотелось вернуться. Тогда он вернется.

Узнав, что она не едет в Милан, Вишневская устроила скандал Молчанову[239]. Заявила, что она сама отказывается от зарубежных гастролей до тех пор, пока не выпускают ее мужа. Непонятно, зачем надо было так вызывающе себя вести. Можно было прийти ко мне, и я решила бы этот вопрос положительно. Прямого запрета относительно Вишневской не было. Просто товарищи из выездного отдела в очередной раз решили перестраховаться. Им проще сто раз запретить, чем один раз разрешить. И при чем тут Молчанов? Зарубежные гастроли не в его компетенции. Он только подписывает характеристики и приказы. По моему мнению, восемьдесят процентов неприятностей Ростроповича обеспечивает Вишневская. Очень уж вспыльчивый у нее характер. Понимаю, что ей приходится нелегко, но всегда надо понимать обстановку. Если бы я вела себя так, как она, то не продвинулась бы дальше райкома комсомола. Надо же понимать, что каждое неосторожное слово может дорого обойтись.

Молчанов еще не освоился на директорском посту и по каждому поводу советуется со мной. После ухода Вишневской он приехал в министерство. Дело было вечером, поэтому выяснять детали пришлось на следующий день. Пока я их выясняла, позвонили итальянцы. Как так? Мы очень надеялись увидеть «Онегина» с Вишневской. Почему она не приедет? В ЦК сложилась неблагоприятная для Вишневской обстановка. Говорили о том, что таким не место в Большом театре. Мне пришлось идти к Брежневу. Он разговаривал со мной сухо, давая понять, что я отнимаю время. Но я все же сказала все, что думаю. Не надо раздувать скандал. Вишневская должна ехать. «Но она же сама отказалась», – возразил Брежнев. «Она – женщина, а у женщин бывают всплески эмоций», – ответила я. Брежнев махнул рукой – уходи. Я поняла, что добилась своего. Вишневской звонить не стала. Понимала, что разговора не получится. Попросила Молчанова передать ей, что дело улажено. В глубине души надеялась на то, что она поблагодарит меня, но этого не случилось. Я не обиделась. Я знаю, каким чудовищем выставляет меня молва. Все плохое валят на Фурцеву. Я позвонила Зимянину[240] и попросила его проследить за тем, чтобы в отчетах о гастролях Большого театра в Италии непременно упоминалась фамилия Вишневской. Некрасиво получится, если зарубежная пресса будет писать о ней, а наша не напишет.

Теперь мне будут колоть глаза. Носилась с Ростроповичем и Вишневской, как дурочка с крашеным яичком, а они все-таки уехали. Пускай колют. Переживу. Но если бы с ними действительно «носились», то никуда бы они не уехали бы. От добра добра не ищут. Что Ростропович уедет за границу, я поняла после прошлогодней истории с гастролями американского оркестра[241]. История получилась глупая и некрасивая. Решить вопрос положительно помогли не политические, а финансовые соображения. Никто не хотел брать на себя ответственность за неустойку, которую, согласно контракту, следовало выплатить американцам. Поскрипели зубами и разрешили. Во всем, что касается контрактов, капиталисты страшные буквоеды. Нисколечко не уступят и никогда навстречу не пойдут. Иногда это к лучшему.

10 апреля 1974 года

На правах старой знакомой приняла участие в истории, касающейся кино. Александров наконец-то закончил работу над своим «Скворцом»[242]. Сизов картину принял, но затем приехал в Госкино к Ермашу[243] посоветоваться и привез картину. Сизов в кино недавно и предпочитает не высказывать мнения, не посоветовавшись с опытными товарищами. Совпало так, что в этот момент у Ермаша была я.

Не принять картину было нельзя. Александров не пережил бы такого удара. Это его лебединая песня. Ясно, что больше он ничего не снимет. Орлова тоже вряд ли еще будет сниматься в кино[244]. Но по мнению Сизова, картина получилась слабой и выпускать ее в прокат нельзя. Сложная ситуация. Тупик. На первый взгляд, Сизов поступил неправильно – создал трудность на пустом месте. Мог бы не принять картину и на этом дело бы закончилось. Но то на первый взгляд. А на самом деле он поступил правильно. Александров и Орлова – корифеи советского кино. Пожалуй, ничей вклад в развитие киноискусства не может сравниться с их вкладом. За свои особые заслуги они заслуживают особого отношения. Вдобавок, когда дело идет к закату, все удары воспринимаются особенно болезненно. Знаю это по себе. В 60-м я переживала меньше, чем переживаю сейчас из-за какого-нибудь пустяка, потому что была моложе на 14 лет.

Мы посмотрели «Скворца» втроем. Не целиком, а основные сцены, которые отобрал Сизов. Ермаш и я согласились с Сизовым – картина слабая. Очень слабая. В прокат такую выпускать нельзя. Плохо все, начиная с сюжета и заканчивая игрой актеров. Орловой не стоило играть молодую девушку. Как ни старались режиссер, оператор и гример, все равно такую разницу в возрасте не скрыть. Сизов сказал, что Орлова в восторге от картины. Странно. Я бы на ее месте не восторгалась бы, а ужасалась.

Долго думали, как объяснить невыход в прокат. Нужно было такое объяснение, которое не вредило бы ничьей репутации. Решили сослаться на международную ситуацию. Отношения между СССР и ФРГ в последнее время улучшаются, и выпуск такой картины, как «Скворец», может повредить этому процессу. «Сошлемся в МИДе на Кузнецова[245], у него никто не рискнет наводить справок», – сказал Сизову Ермаш. Что поделать – иногда приходится идти на обман, если это во благо.

29 апреля 1974 года

Группы по памятникам[246] приходится постоянно держать на контроле. Иначе проекты начнут приниматься по принципу «ты мне, я тебе». В обсуждениях участвуют одни и те же люди, от этого наблюдается консерватизм. Мне хочется, чтобы каждый памятник был неповторимым. Постоянно тереблю Попова[247], который отвечает за памятники. Очень сложно утверждать проекты. Сложнее всего было с памятником Крупской. К женским памятникам я отношусь с особенным вниманием. Спрашиваю себя – а понравилось бы мне, если бы меня изобразили так. Место для памятника выбрали быстро, а хороший проект нашелся не сразу. Все скульпторы брали за основу фотографии 20-х и 30-х годов, а мне хотелось, чтобы на памятнике была молодая Крупская. Такая, как в момент знакомства с Ильичом. Хотелось, чтобы памятник был красивым. Любая женщина заслуживает красивого памятника. А уж Крупская и подавно. Отвергла проекты один за другим. Много споров было по поводу постамента. Я считала, что постамент не нужен. Высокий постамент хорош на больших пространствах. Иначе за постаментом не будет видно самого памятника. На меня пытались давить авторитетом. Я не поддавалась, хоть мне было трудно. Я же все-таки не скульптор. Часто консультируюсь с Топуридзе[248] и Шульцем[249].

Без даты

Анкеты пробегаю глазами. Не вчитываюсь в каждое слово и не ищу подвоха. Национальность, происхождение, партийность, пол и семейное положение не могут ничего рассказать о человеке. Только в делах видны люди. Меня считают сумасбродкой, потому что я назначаю людей не по анкете, а по способностям. Больше всего не выношу, когда слышу: «на эту должность больше бы подошел мужчина». О женском равноправии говорим на каждом шагу, но в кулуарах часто приходится слышать такие высказывания. Сражаю всех железным аргументом. Говорю, что если женщина полетела в космос, то уж как-нибудь сможет руководить театром. Крыть нечем, соглашаются со мной.

10 мая 1974 года

Привыкла, что врачи меня радуют. Каждое профилактическое обследование заканчивалось словами: «Вас хоть в космос отправляй, Екатерина Алексеевна!» Не надо, говорю, торопиться, я еще здесь пригожусь. Посмеемся и расстаемся на год, до следующего обследования. Ждала того же и в этот раз. В космос! Если бы могла, то улетела бы на самую далекую планету!

На этот раз врачи про космос даже не вспоминали. Собрали целый консилиум. Долго меня осматривали, еще дольше совещались и сказали, что мне надо следить за собой. Уж я-то не слежу! Оказалось, что слежу я неправильно. Физкультуру велено уменьшить, гимнастику разрешили только самую простую. Гулять, правда, можно сколько угодно. А главное – больше отдыхать. И показаться через месяц. Раньше никогда не приглашали. Пытались еще назначить уколы витаминов, но я от них отказалась. Очень уж они болезненные, а толку от них никакого. Да и не лечится усталость витаминами, а кроме нее, у меня ничего нет. Нигде не болит, руки-ноги слушаются, голова ясная. Практически здорова. Даже сомнения берут – уж не собрали ли они свой консилиум по указанию ЦК. Допускаю такую возможность. Фурцева начала сдавать, часто обращается к врачам и т. д. – пора бы ей на пенсию. Не пойду через месяц, ну их. И физкультурой буду заниматься, как и раньше. Я же спортсменка и умею контролировать нагрузку, пульс считаю. До изнеможения не занимаюсь. Прогулки – дело хорошее, но я еще и пробежать пару километров могу. Или проплыть. Наоборот, надо быть энергичной, чтобы все видели – Фурцевой года нипочем. Она еще всех за пояс заткнет. Да и какие мои года? Брежнев с Кириленко на 4 года старше меня, Косыгин – на 6, Суслов – на 8. Демичев младше, но он такой квелый, что выглядит старше меня.

Без даты

Видела во сне маму. Она стояла передо мной в белой рубашке, качала головой и повторяла: «Говорила же я тебе, проклятое это место, не к добру…» «Проклятое место» – это дача в Усове, которую я получила, когда стала секретарем ЦК. Сначала дача маме понравилась – большой удобный дом, простор. Не дача, а целое имение. Но когда она узнала, что эта дача раньше принадлежала сыну Сталина, то сразу же начала уговаривать меня съехать оттуда. «Попроси, чтобы тебе дали другую дачу, а не дадут, так квартира же есть, можно жить там. Здесь проклятое место, от него нам добра не будет». Я смеялась – ну что за глупости? Про Василия ходили разные слухи, но я была в курсе событий и знала, что ничего хуже пьянок у него на даче не происходило. Объясняла маме, но она упрямо твердила свое – откажись. Мама была суеверной. Верила в приметы и заговоры. Когда Светочка болела, что-то шептала над ней – заговаривала болезнь. Я не возражала, тем более что переубедить маму было невозможно. Упрямством я вся в нее. На даче мы, конечно, остались. Никто бы мне не дал другую. Да и выглядело бы все так, будто дача мне не нравится и я хочу получить что-то получше. А получше была только дача самого Никиты Сергеевича. Что бы он обо мне подумал? Но сколько мы там жили, мама все время ворчала – проклятое место, проклятое место. Я просила объяснить, что именно ей здесь не нравится, и слышала в ответ: «Все не нравится». Потом перестала обращать внимание на ее ворчание – спорить с мамой себе дороже. Когда у нас эту дачу отобрали, мама была недовольна только тем, как невежливо нас оттуда вышвырнули. А в остальном радовалась – наконец-то избавились от проклятого места. При маминой жизни мы к этой теме больше не возвращались. Незачем было. А теперь я понимаю, что имела в виду мама. Место для нее было проклятым, потому что по отношению к предыдущему владельцу была допущена огромная несправедливость. Его посадили в тюрьму только за то, что он был сыном Сталина и позволял себе критиковать Никиту Сергеевича. Если Василий был неугоден, можно было бы выпустить его в Китай. Он хотел туда уехать, и его были готовы принять. Никакого ущерба нашему государству это бы не нанесло. А вот арест и осуждение сына Сталина очень серьезно ударило по нашему престижу. Практически в любой капстране в те годы меня спрашивали, почему сын Сталина сидит в тюрьме. Очень трудно было отвечать на этот вопрос. Говорила фразы, которые заучила наизусть и старалась побыстрее увести разговор в сторону. Никита Сергеевич испытывал к Василию очень сильную неприязнь. Не просто как к сыну Сталина или как к человеку, позволяющему себе критиковать Первого секретаря. Нет, там было что-то еще. Какая-то веская причина. Предполагаю, что они могли крупно поссориться еще при жизни Сталина. Сейчас уже не узнать всего – оба умерли. Однажды Никита Сергеевич сказал: «Сталин схитрил – чувствуя, что дни его сочтены, снял Ваську[250]. Он думал, что если Васька будет не на виду, то о нем забудут. А мы не забыли». Сказано это было с такой ненавистью, что у меня мурашки по коже пробежали. Сейчас почему-то стали считать Никиту Сергеевича «добрым», но на самом деле это не так. Добрым можно было назвать Булганина. Тот всегда все смягчал, успокаивал остальных. Если бы не Булганин, то Василия могли бы расстрелять. В 60-м я предлагала изолировать Василия, отправить его куда-нибудь подальше от Москвы. Но Президиум решил, что Василий должен досидеть свой срок[251]. Это было несправедливо. Василий не представлял никакой опасности ни для государства, ни для Никиты Сергеевича. Василию не могли простить того, что он был сыном Сталина. Мне было очень тяжело участвовать в заседании Президиума ЦК, на котором решалась судьба Василия. Я не выношу несправедливости, а с Василием поступили и продолжали поступать несправедливо. Но переубедить Никиту Сергеевича было невозможно. Я давно работала с ним и понимала, когда есть шанс, а когда нет. Никита Сергеевич и сам прекрасно понимал, что допустил несправедливость по отношению к Василию. В какой-то момент совесть взяла верх и заставила его выпустить Василия на волю. Но этот порыв очень скоро прошел. Тем более что ему постоянно нашептывали на ухо гадости о Василии. То, что Василий посетил китайское посольство, по справедливости не могло считаться «антисоветским» поступком. Он же посетил посольство коммунистической державы. «Антисоветским» поступком можно назвать посещение американского или британского посольства. Но не китайского. Китай произвел на меня невероятно сильное впечатление. С удовольствием вспоминаю о своем пребывании там и о моих китайских друзьях. Мне очень жаль, что необдуманная политика Никиты Сергеевича испортила наши отношения с великим восточным соседом. Налаживать отношения тяжело. Это дело многих лет. Испортить же просто. Сначала испортили, а потом не захотели исправить ошибку. Это очень грустно. Коммунизм учит единству. В единстве вся наша сила. Я не раз пыталась пригласить к нам китайских артистов, но всякий раз моя инициатива не встречала одобрения в ЦК. Американский цирк у нас гастролирует, а китайский – нет. Разве это не странно? Пишу эти строки, а в ушах звучит песня «Москва-Пекин»[252]. Русский с китайцем братья навек.

В суеверия и прочую мистику я не верю. Но совпало так, что и со мной, следующей хозяйкой дачи в Усово, тоже поступили несправедливо. Иногда думаю – а существует ли вообще справедливость? О ней много говорят, но мало кто ею руководствуется. Рассказывая мне о политических скандалах во Франции, Надя всякий раз говорит, что мне этого не понять, потому что у нас все иначе. Нет, далеко не все. Если присмотреться, то люди везде одинаковы. И их поступки в первую очередь определяются их совестью. А не тем, в каком мире они живут. У нас, конечно, легче вырасти честным, достойным человеком, чем в мире капитала, но подлецов все равно хватает. Когда-то я верила, что доживу до коммунизма, а теперь гляжу вокруг и думаю – нет, товарищи, с вами коммунизма не построить. А ведь году в 50-м радовалась тому, как люди изменились к лучшему в сравнении с 20-ми годами. Не успела нарадоваться, как они стали меняться в обратную сторону. Или это возраст делает меня такой придирчивой? Не знаю.

26 мая 1974 года

На совещании в ЦК Шауро предложил передать решение вопроса о создании новых ансамблей по всему СССР моему министерству. Причина – многочисленные жалобы на низкий уровень выступлений ансамблей, прошедших регистрацию в союзных министерствах. Только этой обузы мне не хватало! Моим «музыкантам» не хватит времени на другие дела. Они целыми днями будут смотреть выступления. А каково артистам? Артисты станут съезжаться в Москву со всей страны. Вопрос решается не меньше двух недель. Все это время им придется жить в гостиницах. Московский горком пишет письма в Совет министров с просьбой ограничивать командировки в Москву, потому что в гостиницах не хватает мест даже по броне. А мы станем делать обратное. Зачем? А как быть с языками? В республиках же много коллективов, которые поют на национальных языках. Значит, мне нужно будет включать в комиссию по представителю от каждой республики? Раздувать штаты? Смешно! Настолько смешно, что хочется плакать. Куда проще потребовать у союзных министерств ответственнее относиться к созданию новых ансамблей. И к составлению гастрольного графика тоже надо относиться ответственно и с пониманием. Надо понимать, кого куда отправлять на гастроли. Тогда и жалоб будет меньше. Пока что удалось отговориться, но чувствую, что этот вопрос будут ставить еще. ЦК шатает из стороны в сторону. То сомневаются – нужно ли вообще союзное министерство культуры, то хотят дать больше полномочий.

2 июня 1974 года

В ЦК недовольны Домом моделей[253]. Набор грехов тот же, что и пять лет назад – следование буржуазным тенденциям, отсутствие художественного вкуса и т. п. Про «отсутствие вкуса» даже говорить не стала, потому что это полная чушь. А вот насчет «буржуазных тенденций» пришлось выступить обстоятельно. Объяснила товарищам, что у моды есть свои законы, согласно которым она развивается. Капиталисты, которые очень хорошо заботятся о своих прибылях, поспевают за модой раньше нас. У нас же ввод в производство новой модели может растянуться на годы. Вот и получается, будто мы следуем буржуазной моде. А на самом деле это мировая мода, за которой первыми поспевают капиталисты. Привела в пример ГДР. Там от показа новой модели до запуска ее в производство проходит два-три месяца! Молниеносно работают немецкие товарищи. Вот с кого надо брать пример. В ответ услышала: «мы немцев бить привыкли, а не примеры с них брать». Ну что за глупость! Не раз слышала жалобы от товарищей из ГДР на то, что к ним в СССР относятся неприязненно. Надо же различать, кто есть кто, и не стричь всех под одну гребенку. Когда Аникушин[254] предложил поставить в Москве памятник Тельману[255], Суслов сразу же одернул его – не нужен нам такой памятник. Странно. Я считаю, что нужен. Немецким товарищам было бы очень приятно видеть в Москве памятник своему соотечественнику.

Попросила критиков объяснить мне, что такое советский стиль в одежде. Как и ожидала, ничего вразумительного мне не сказали. Ограничивались общими рассуждениями – простота, удобство и т. д. Не думаю, что мода должна быть простой. Мода должна быть красивой, нарядной. Не вычурной, а нарядной. Во всей этой истории меня смешит то, что жены и дочери строгих критиков Дома моделей обшиваются там. Хотят ли они «простой» одежды? Думаю, что не хотят. Сама же я безмерно рада тому, что у нас есть такой дом моделей. Считаю модельеров такими же деятелями искусства, как и художники со скульпторами. Лучшие советские дома моделей – это московский, рижский и киевский. Хочу, чтобы все прочие подтянулись бы до их уровня. За границей всегда удивляюсь тому, что в глубинке люди одеваются так же, как и в больших городах. Если посмотреть на прохожих во Франции, то по их виду не скажешь, где ты – в Париже или в маленьком городке. А у нас, к сожалению, сразу видна разница. Надо прививать людям хороший вкус и предоставлять возможность хорошо одеться по всей стране. К одежде на государственном уровне относятся по принципу «есть что надеть – и хорошо». Но это неверный подход. Мы в своем развитии достигли того уровня, когда хочется не просто что-то надеть, а одеться нарядно.

19 июня 1974 года

Умер Жуков. Было ясно, что к этому идет[256], но все равно известие о его смерти застало меня врасплох. Он всегда был таким крепким, казалось, что все ему нипочем – и напасти, и болезни. Даже предательство не могло его подкосить. Он только удивлялся. Как? Почему? Не мог понять, что случилось. Жукова сняли так же, как и меня, как и многих – втихаря, за его спиной. Момент был выбран очень удачный. Отправили за границу[257], обстряпали все без него. До сих пор стыжусь того, что поверила тогда тем, кто клеветал на Жукова. Всему, конечно, не верила, знала, что плохое растет как снежный ком, но в основном поверила. И все верили. Кто мог предположить, что Хрущев без веских причин снимет человека, которому он был стольким обязан? Никто не мог. Мы верили тем «фактам», которые нам сообщили. Жуков помог Никите Сергеевичу одолеть Берию и Маленкова с Молотовым. Хрущев выдвинул против Жукова те же обвинения, которые выдвигали против него в 46-м Берия, Молотов и Маленков. Такой вот получился «анекдот». Поняв, что всех нас ввели в заблуждение, я попросила у Жукова прощения. «Не вам надо просить прощения», – ответил он. И даже нашел силы пошутить, что уж теперь-то наконец сможет как следует отдохнуть. Но по глазам было видно, как сильно он переживает случившееся. Удивительная судьба у Жукова. Как будто какое-то проклятье довлеет над ним. После Победы, ради которой Жуков сделал больше других военачальников, его сняли с должности главкома сухопутных войск и отправили в Одессу. После того как Жуков помог Никите Сергеевичу одолеть всех противников, его отправили в отставку. «Я вернул Жукова в Москву и сделал министром обороны, а он отплатил мне за это черной неблагодарностью», – сказал Никита Сергеевич во время заседания Президиума. Все мы знали, что на самом деле Жукова вернул в Москву из Свердловска[258] Берия, но промолчали. Знали, что Первый любит приписывать себе то, что сделали другие. Меня всегда удивляла эта его черта. Иногда и забавляла – смешно ведь, особенно когда окружающие в курсе, как было дело. Но я относилась к этому снисходительно. У каждого из нас есть свои недостатки. И часто бывает так, что те, кому недостает скромности, упрекают других в ее отсутствии.

В 54-м году, когда мы были в Пекине, Никита Сергеевич сказал мне: «Обратите внимание, как скромно одеваются китайские коммунистки». В его словах прозвучало неодобрение в мой адрес, и это меня задело. В двадцатые годы, когда жизнь была совсем другой, советские женщины одевались примерно так же. Красная косынка была единственным украшением. Для Китая пятидесятые были все равно, что двадцатые для Советского Союза. Молодая китайская республика только-только становилась на ноги. Тут не до красивой одежды, накормить бы всех. Но когда уже крепко стоишь на ногах, то почему бы не одеться нарядно и красиво? Коммунистки не монахини. Другое дело – нескромность, нездоровая тяга к вещам. Но такого за мной сроду не водилось, и упрекать меня было не в чем. Я была членом советской правительственной делегации и считала своим долгом выглядеть соответствующим образом.

Не видя смысла объяснять Никите Сергеевичу очевидное, я тем не менее не могла промолчать. Смолчишь – значит признаешь свою вину, а я никакой вины за собой не чувствовала. «Я уверена, что со временем китайские женщины начнут одеваться нарядно, – ответила я. – Когда женщина хорошо выглядит, она чувствует себя лучше и лучше работает». Ответ прозвучал дерзковато. Никита Сергеевич нахмурился и сказал: «А вот мне, например, все равно, какой на мне костюм. Моя работа от одежды не зависит». Ответ был неуместным, потому что я говорила о женщинах, а не о мужчинах. Это была далеко не единственная шпилька в мой адрес по поводу того, как я выгляжу. Со временем я научилась пропускать их мимо ушей.

Я долго не могла понять, почему Жуков был снят и почему он был снят таким образом. Отставка скорее напоминала расправу. Поняла, когда меня саму неожиданно сняли с должности секретаря ЦК. Без какой-либо вины и таким же способом, как и Жукова, – за моей спиной. «Времена меняются, а методы остаются прежними», – сказал мне Жуков осенью 60-го. Методы действительно остаются прежними. Никиту Сергеевича сняли точно так же, как он снял Жукова (и меня). Я человек незлопамятный, не склонный радоваться чужой беде. Но в октябре 64-го я подумала о том, что справедливость все же существует. Рано или поздно каждый получает то, что он заслужил.

Мне было очень приятно увидеть Жукова в Кремле на заседании, посвященном 20-летию Победы. Зал встретил его очень тепло – аплодисментами, улыбками. «Жуков! Жуков!», – говорили друг другу люди. Я была в курсе того, что его пригласили, но сомневалась – придет ли? Знаю по себе, как трудно после незаслуженного унижения появляться на людях. Но то получилось не простое появление на заседании, а настоящий триумф. Далеко не всем пришелся по душе этот триумф. Кое-кто сразу же вспомнил Сто дней Бонапарта. Враги Жукова любили обвинять его в «бонапартизме». Сам Жуков отвечал на это обвинение так: «Неверное сравнение, товарищи. Бонапарт, в отличие от меня, войну проиграл». Эта шутка дорого обошлась ему. Ее поспешили выставить как проявление нескромности. Не один, мол, Жуков выиграл войну, а весь советский народ. Злопыхатели цепляются за любое слово. Помню, как была переврана моя шутка относительно того, что хорошим актерам не следует давать отрицательные роли. Переврали, истолковали так, будто я дала указание, и попытались выставить меня дурой. Но не вышло. Умным людям было понятно, что я пошутила. Все роли, и положительные, и отрицательные, надо давать только хорошим актерам.

Очень тяжело воспринимаю смерть. Не могу свыкнуться с тем, что человека, которого я знала, больше нет. Долго привыкаю к этому. Порой соберусь поздравить с днем рождения, а потом вспоминаю, что именинник умер. В последнее время часто думаю о смерти, о том, что ждет нас после нее. Не могу поверить в то, что все закончится. Коммунистке и материалистке подобные мысли не к лицу, но все равно не могу поверить. Или не хочу? Не знаю.

Хотелось бы не думать о плохом, но не получается.

27 июня 1974 года

За чтение «Графа Монте-Кристо» я в юности получила выговор. Комсомолке не годится читать буржуазную литературу. Про графа написано? Издано до революции? Получи выговор! Помню, как я плакала от несправедливости происходящего на комсомольском собрании и пыталась рассказать сюжет, но меня то и дело перебивали. Запомнила то собрание на всю жизнь и сделала выводы. Если я уверена, что человек кругом виноват, то все равно даю ему возможность высказаться. Может, я чего-то не учла? Может, у товарища были свои соображения? Пусть объяснит, а мы послушаем. Обрываю только тогда, когда начинают врать или юлить.

Моряка, ставшего графом, мне было жаль. Как можно тратить столько лет и сил на месть своим обидчикам, удивлялась я. Неужели он не понимал, что жизнь проходит впустую? Вспоминаю «графа» всякий раз, когда разговариваю с Кириленко[259]. Мы познакомились с ним в начале 44-го, когда я работала в райкоме[260]. Ответственному работнику ГКО[261] не понравилась моя принципиальность. Я не пошла ему навстречу, когда он обратился ко мне с одной просьбой. Мы поспорили, крупно. Кириленко пожаловался на меня первому секретарю, тот меня поддержал, и на этом дело закончилось. Вроде бы закончилось. На самом деле не закончилось. Он мстит мне до сих пор. Пока не было крупного повода, использовал каждую мелочь, а когда повод нашелся, раздул из него второе «трофейное дело»[262]. Министр культуры построила себе дачу из материалов, предназначенных для ремонта Большого театра! Зачем ей своя дача, если есть государственная? Дело выворачивали так, чтобы обвинить меня в хищении материалов. «Засиделась ты в министрах», – сказал мне Кириленко. Смету, которую я ему показывала, он смотреть не стал, смахнул рукой со стола. А я расписала все по графам – откуда мы взяли деньги, где что покупалось, приложила все квитанции. Пришлось идти со сметой к Брежневу. Поверх сметы я положила заявление о том, что сознаю свою ошибку и в подтверждение этого передаю дачу государству. Брежнев, в отличие от Кириленко, со сметой ознакомился и дал распоряжение, чтобы мне вернули всю сумму, потраченную на строительство. Дал понять, что дело с дачей закончено и вопросов ко мне больше нет. Но я знаю, что в руках у моих врагов появился еще один козырь. Отныне эта проклятая дача будет вспоминаться при каждом удобном случае. Проклинаю тот день, когда решила ее строить! Но так хотелось, чтобы у Светы с Маришкой была своя дача. Своя, которую у них не отберут. Помню, как в 61-м меня выгоняли с «секретарской» дачи[263]. Именно выгоняли, чуть ли не взашей. Пивоваров[264], тогдашний управделами, звонить мне побрезговал. Прислал сотрудника с бумажкой – освободить в 24 часа. Я разозлилась, позвонила ему сама. Что вы творите, спрашиваю. Как вы смеете? В старое время так жандармы с революционерами обращались – выслать в 24 часа. Что за срочность? Почему так грубо? А он мне – дача нужна товарищу Ильичеву[265], извольте освободить. Как будто товарищу Ильичеву жить негде! Все было унизительно – и слова Пивоварова, и его тон, и наглый взгляд его сотрудника. Я чувствовала себя оплеванной. Удивлялась тому, что все происходит не по-человечески. Не по-человечески сняли, не по-человечески гонят с дачи. Когда Светлана заговорила о даче, я вспомнила ту старую историю и согласилась – давайте строить. Свою дачу не отберут. Но ошиблась – и свою отобрали, вынудили отдать. У других членов ЦК по три дачи. Одна на сына записана, другая на дочь, а третья на тещу. Формально не придраться. А я не люблю ловчить, потому и записала дачу на себя. Почему рабочему или артисту можно иметь собственную дачу, а министру нельзя? Мне много говорили о скромности, тыкали в глаза. Как будто я построила дворец, а не небольшой домик. Марецкая сказала верно: «Стоял бы там шалаш, шума меньше не было бы». Да, не было бы. И если бы я смолоду не была такой принципиальной, такого шума тоже не было бы. Вечно моя принципиальность выходит мне боком. У правды одна голова, а у лжи их сотня.

Два вывода сделала четырнадцать лет назад. Первый – доверять можно только самым близким людям. Второй – люди считаются со мной, только пока я что-то значу. Перестану быть министром – заклюют меня.

Без даты

Уходить надо молча. Не хлопать дверью. Иначе будет, как с Фадеевым. Опозорят посмертно на весь мир[266]. Только молча.

7 июля 1974 года

Из-за оставшегося в Канаде Барышникова[267] Кириленко устроил мне разнос. Обвинения сыпались одно за другим. Распустила всех, избаловала, халатно отношусь к делу, ослабила контроль, развалила работу и т. д. Я молча слушала и думала только обо одном – как бы не расплакаться. Слезы – это конец. Плакать в ответ на критику означает признать свою несостоятельность. Когда Кириленко закончил, я попросила высказать мне конкретные претензии. В чем моя халатность? Кого я «распустила»? Кого «избаловала»? Надо же соблюдать последовательность. В прошлый раз меня обвинили в тиранстве. Сейчас в том, что я всех балую. Как так? И по работе я готова отчитаться в любой момент. Никакого развала в моем министерстве нет. Все это прекрасно знают, и Кириленко в том числе. Разве один сбежавший артист может перечеркнуть все, что было мною сделано? Что же касается контроля, то он у меня на должном уровне. Барышников за все время своей работы в Кировском[268] проявлял себя только с хорошей стороны. О нем никто слова дурного сказать не мог. Был одним из ведущих солистов. В прошлом году получил «заслуженного». В 25 лет – заслуженный артист! Кто мог предположить, что он не вернется с гастролей? Другое дело, если бы Барышников был пьяницей и антисоветчиком. Тогда можно было бы упрекнуть – куда глядели? Зачем отправили за границу? Я сказала Кириленко, что не могу из Москвы контролировать то, что происходит в Канаде. С теми, кто недоглядел на месте, будем разбираться. Каждый получит по заслугам. Но надо же правильно понимать ситуацию и не делать из мухи слона. «За все отвечает министр!» – сказал мне Кириленко. Формально он прав, но я понимаю, откуда дует ветер. Меня критикуют по любому поводу. Успехов не замечают, только недостатки. И критика эта с каждым днем становится масштабнее. Когда в 70-м за границей осталась Макарова[269], мне никто разносов не устраивал. Макарова тоже была на хорошем счету и незадолго до бегства получила «заслуженную». Сбежала, оставив в Ленинграде мужа. Кто мог подумать? В душу человеку не заглянешь. Тогда Демичев пригласил меня к себе для обсуждения мер, которые следовало принять. Ни единого упрека по поводу Макаровой я от него не услышала. Было обычное рабочее совещание. Но то было четыре года назад. Сейчас же все выворачивается таким образом, будто это я одна во всем виновата. Чувствую, что следующее бегство положит конец моей карьере. И все станут говорить, что Фурцеву сняли за развал работы. А о том, что было хорошего, никто и не вспомнит. Нет, кто захочет – вспомнит. Я успела наставить себе «памятников». Новый цирк, новое здание МХАТа, новое здание хореографического училища… Все сразу и не перечислить. Такие вот «памятники» я считаю настоящими. Это памятники делам. Любой здравомыслящий человек посмотрит и поймет, что Фурцева не даром министерскую зарплату получала.

Собралась зачеркнуть то, что написала. Нескромно. Хвастаюсь сама себе. Зачем? Но передумала зачеркивать. Хоть самой себе да похвастаюсь. Больше некому. Раньше еще маме можно было похвалиться. Мама была скупа на похвалу. Она считала, что хвалить означает портить. Но ей были приятны мои успехи. «Можешь же, когда постараешься», – говорила она так, будто я когда-то плохо старалась или ленилась. Недостатков у меня хватает, но ленивой, лживой и неблагодарной я никогда не была.

Помню, как Федин[270] переживал по поводу поступка писателя Кузнецова[271], который остался в Лондоне. Но там был совершенно другой случай. Кузнецов втерся к Федину в доверие, чтобы тот организовал ему творческую командировку в Лондон собирать материалы для книги о Втором съезде партии. Писать о Втором съезде к ленинскому юбилею хотели несколько писателей, но Федин выбрал Кузнецова. А тот подложил своему благодетелю такую огромную свинью. Вдобавок у Кузнецова в биографии было не все гладко. Так что выговор за него Федин получил совершенно заслуженно. Недосмотрел, не проявил должной бдительности, сделал неправильный выбор. Но никто тогда не говорил о развале работы в Союзе писателей. Была совершена конкретная ошибка, которую и обсуждали.

Первый секретарь московского горкома Попов когда-то сказал фразу, которую я запомнила на всю жизнь. «Масштабы последствий не зависят от размера ошибки». Понимай так – маленькая ошибка может иметь огромные последствия. Все зависит от ситуации и от расстановки сил. Сейчас ситуация сложилась отвратительная. Я одна. Поддержки мне ждать не от кого. Многим я мешаю. Уже не раз слышу о том, что в министерстве нужна мужская рука, чтобы навести должный порядок. Если уж на то пошло, то мужская рука в культуре есть. Это Демичев. А если спросить мое мнение, то я скажу, что культурой больше пристало заниматься женщине. Культура – материя тонкая. Здесь нельзя рубить сплеча. «Если из Кировского еще хоть один человек сбежит, мы это антисоветское гнездо закроем», – пообещал Кириленко. Я не стала возражать, но про себя улыбнулась. Закрыть Кировский театр? Один из главных театров страны? Из-за нескольких перебежчиков? Сколько логики в таком решении? Может, закрыть все театры? От греха подальше. И никого не выпускать на гастроли? Чтобы наши враги снова начали говорить про «железный занавес»? Может, для начала лучше сменить секретаря парторганизации театра и поручить руководству более тщательно отбирать кандидатуры для гастролей? Я уже продумала меры, которые следовало принять, но разнос в ЦК выбил меня из колеи. От меня ждут, что я начну рубить головы и тасовать кадры, а я этого не хочу. Перетасовка кадров редко когда помогает. Тем более в искусстве, где руководящие кадры в дефиците. Это в народном хозяйстве можно перебрасывать руководителей из одной отрасли в другую. В искусстве такой подход невозможен. Писателя или художника не поставишь директором Кировского театра. Я вообще считаю, что театральное руководство нужно менять как можно реже. Театр – структура особенная. У нового руководителя уходит очень много времени на то, чтобы освоиться, найти индивидуальный подход к каждому артисту. Без этого нельзя хорошо, успешно работать. Даже такой деловитый и опытный режиссер, как Ефремов, освоился во МХАТе только на третий год. Да и освоился ли до конца? Так что кадры лучше не тасовать, а воспитывать. Люди учатся на ошибках. Ну а если кто не хочет учиться, то тут уж ничего не поделаешь. Приходится избавляться.

16 июля 1974 года

Голова идет кругом. Решила записать свои мысли, чтобы они перестали разбегаться в разные стороны. Не знаю, что мне делать. Разводиться? У этого решения один плюс и три минуса. Плюс в том, что я наконец-то вздохну свободно. Николай исчезнет из моей жизни. Пройдет время, и я о нем забуду. Нет, не забуду, это я зря написала. Как можно забыть 20 лет своей жизни? Пройдет время и я успокоюсь. Всегда боялась одиночества, старалась его избегать, а теперь вижу в нем спасение. К тому же я не одинока. У меня есть Светлана и Маришка. Когда больному нельзя помочь пилюлями, врачи делают операцию. Наш брак пилюлями на вылечить. В этом я убедилась точно. Пора наконец набраться мужества и взглянуть правде в глаза. Я всегда смотрела правде в глаза. Почему же в этом вопросе так долго занималась самообманом? На что я надеялась? Удивительно, насколько долго при желании можно не замечать очевидного. Наш союз распался, и никакие меры не смогут нам помочь. Мы – чужие. Развод – это точка, которую нужно поставить.

Теперь о минусах. Минус первый – Николай разводиться не хочет. Хотел бы, так давно бы развелся. Я его хорошо знаю. И не столько из-за боязни, что развод может быть плохо воспринят в министерстве[272], сколько из-за нежелания терять свое положение «мужа Фурцевой». Он не выносит, когда его называют «мужем Фурцевой», но быть мужем Фурцевой ему нравится. Это выгодно. Так он стоит на ступеньку выше. А то и на две, ведь он не первый заместитель министра. Я бы сказала – последний. С Николаем считаются меньше, чем со мной. Он прекрасно отдает себе в этом отчет. Потому и не разводится. Если на разводе стану настаивать я, Николай начнет рассказывать, какая я дрянь. Развод будет стоить мне нервов. Тихо мы не разойдемся, это очевидно. Наш развод будет скандальным. Из первого минуса следует второй – развод, тем более скандальный, будет тут же использован против меня. Это очень хороший повод для того, чтобы свести со мной счеты. Воспользуются. Непременно воспользуются. Представляю, как обрадуется Кириленко. За разводом последуют проводы на пенсию. Через месяц, от силы – через два. Я и сама могу себе навредить. Могу потерять голову от всей этой свистопляски. А свистопляска начнется, это факт. Мама бы сказала: «Не буди лихо, Катька». Третий минус – могут испортиться мои отношения с дочерью. Николай хороший дипломат. Перед тем, как расстаться, он может много чего наговорить Светлане. Не хочется верить в то, что он способен и на такую подлость. Но я должна учитывать все возможные последствия. Кроме того, мой уход на пенсию сильно осложнит жизнь Светланы, Маришки и Игоря. Они привыкли к тому, что я решаю все проблемы. Получится так, будто я их подвела. Не хочу подводить. Не умею.

Пока писала, немного успокоилась. Когда успокаиваюсь, начинаю склоняться в сторону развода. Говорю себе, что рано или поздно это все равно произойдет. И не стоит надеяться на то, что потом будет легче. Чем позже, тем больнее. Нечего себя обманывать. Хватит с меня, наобманывалась. В личных делах надо быть такой же последовательной и принципиальной, как и в работе. Надо во всем идти до конца.

Сейчас пишу правильные слова. Но знаю, что очень скоро начну сомневаться – стоит ли делать это сейчас? Столько прожито, столько передумано. Можно потерпеть еще. Рано или поздно я выйду на пенсию. Не смогу же я работать лет до восьмидесяти. Но до семидесяти или близко к тому смогу. Силы в себе чувствую и держу себя в руках, не даю расслабляться. Беру пример с Орловой. Она старше меня почти на двадцать лет[273], но до тех пор пока она не заболела, мы выглядели ровесницами. Старость можно отодвинуть физкультурой и диетой. Больше ничем. Рано или поздно я выйду на пенсию, желательно попозже. Тогда Николай сам уйдет от меня. На следующий день. Тихо уйдет, а я скандалить не стану. Все устроится само собой. Главное, чтобы хватило выдержки и терпения. Хватит ли?

Вспоминая 42-й год, понимаю, что сейчас я страдаю сильнее. Странно. Казалось бы, должно быть наоборот. Я стала старше, закаленнее. Сейчас нет войны. У меня на руках нет маленького ребенка. У меня совсем иное положение, а вот переживаю сильнее. Возраст сказывается? Или больнее от того, что на первую рану наложилась вторая? Я по натуре оптимистка. Всю жизнь считала себя такой. Но сейчас мой оптимизм куда-то исчез. Не знаю, что мне делать. Мне тяжело. Душно. И никакого просвета. Никакой отдушины. Устала быть сильной. Завидую тем женщинам, которые могут позволить себе быть слабыми. Тем, которые могут рассчитывать на поддержку любимого мужчины. Если бы Николай любил и поддерживал меня, я бы такие горы своротила! Заявляю об этом без хвастовства. Когда душа спокойна и есть на кого опереться, можно горы ворочать.

Вся моя беда в том, что я слабая женщина, которая изо всех сил старается казаться сильной. Вот уже который год играю роль Железной Фурцевой. Да так успешно, что впору «народную» давать. Никто же не догадывается, какая я на самом деле. Даже мама говорила, что я – кремень. А брату Сереже говорила: «Это Катька у нас мужик, а ты – баба». Мне было неловко – зачем она обижает Сережу? Но втайне я гордилась – вот я какая крепкая, все мне нипочем! Пока не испытаешь настоящих ударов, легко гордиться.

Не знаю, как быть. И посоветоваться не с кем. Только с самой собой. А сама себе я плохой советчик.

Без даты

К комплиментам я отношусь не слишком серьезно, поскольку большая часть их говорится только из вежливости. Но иногда похвала западает в память. Когда датская королева[274] сказала мне, что она мечтает сделать для своей страны столько, сколько я сделала для своей, у меня было такое чувство, будто меня орденом наградили. Надеюсь, что ее мечта сбудется. Позавидовала ей – наверное, очень просто управлять маленькой Данией. Для меня всегда было очень важно иметь возможность контролировать все лично. На уровне райкома это получалось без труда. На уровне горкома уже было трудно, но я старалась, а когда речь идет обо всем Союзе, то волей-неволей приходится полагаться на других. А они часто подводят.

23 августа 1974 года

Умерла Алиса Коонен[275], женщина сложной судьбы. Мои подруги актрисы называли ее «мученицей». Она такой и была. Я познакомилась с ней в 57-м, когда работала первым секретарем горкома. Она приходила ко мне на прием. После закрытия Камерного театра[276] приказом по комитету по делам искусств ей была установлена пенсия. Когда же было принято «Положение о пенсиях»[277], пенсию Коонен попытались пересмотреть в сторону уменьшения. Вопрос был пустяковым. Потребовался всего один звонок, чтобы все решить. Когда Коонен ушла, я подумала – вот ведь несчастная женщина. В молодости у нее было все. Родилась в обеспеченной семье. Училась у Станиславского. Рано прославилась. Много лет была примой Камерного. Рядом с ней был любимый человек – Таиров. Мне не довелось бывать в Камерном, но я много слышала о нем. Игрой Коонен все восторгались. Нечасто так бывает, чтобы актер нравился всем подряд. В первую половину жизни Коонен была счастлива. Она сама мне об этом сказала. «Раньше я жила, а сейчас доживаю», – вот ее слова. Я подумала о том, как больно ей чувствовать себя одинокой и почти забытой. Очень ей сочувствовала. Когда узнала в 70-м, что наши театральные деятели сомневаются – «стоит ли праздновать 80-летие Коонен?», то возмутилась и сказала, что тут и сомневаться нечего. Такие, как она, заслуживают большего, чем чествование в юбилей. Но к ней вообще было прохладное отношение. Она считалась «несоветской», хотя ни в чем антисоветском не была замечена. Негативное отношение к Камерному театру и Таирову легло своей тенью на Коонен. Когда в 65-м я включила Коонен в представление на народную артистку СССР, в ЦК ее сразу же вычеркнули. А мне сделали выговор за политическую близорукость и волюнтаризм. «Волюнтаризм» был тогда модным словом[278]. «За что Коонен давать народную? За выступления в клубах?» Так и не дали. А Рижской киностудии не разрешили снять документальный фильм с Коонен. Речь шла об истории немого кино. Коонен успела сняться в нескольких фильмах еще до революции. Она была прекрасной рассказчицей и замечательным декламатором. Недаром ее выступления в клубах проходили при битком набитых залах.

Сейчас чувствую несчастье Коонен гораздо острее, чем раньше. Сама нахожусь в схожей ситуации, когда все хорошее осталось в прошлом. Когда испытаешь что-то на своей шкуре, лучше понимаешь и сильнее сочувствуешь. Коонен повезло хоть в том, что у нее осталось несколько верных подруг. Знаю об этом от Раневской, которая дружила с Коонен и ее племянницей. Хорошо, когда в трудную минуту рядом оказываются друзья. Есть кому выговориться. Есть с кем разделить горе. Человеческая поддержка очень важна. Невозможно все время держать свои мысли при себе. Иногда надо выговориться, получить одобрение или сочувствие. Часто думаю о том, кто из моих знакомых останется со мной, если я перестану быть министром. Перебираю мысленно имена. То кажется, что останутся все. То, что никого. «В науке есть один царь и бог – опыт. Того, что не доказано опытным путем, в расчет брать нельзя», – говорил нам профессор Догадкин[279]. Так и есть. Только опытным путем можно узнать истину. Варпаховский[280] рассказывал мне «анекдот» из собственной биографии. В бытность главным режиссером театра Ермоловой он уехал отдыхать в Ялту. Спустя неделю дал в театр телеграмму – как идут дела? Варпаховский – человек ответственный, любящий свою работу. Он даже в отпуске должен быть в курсе всего, что происходит в театре. Хорошо его понимаю. Сама такая же. Ворчу – ну хоть бы на этот раз не дергали. А на следующий день уже звоню Тане с Любой, чтобы узнать, как дела. На почте произошла ошибка. Курортный сезон, много телеграмм, путаница. В телеграмме, полученной театром, было написано, что Варпаховский скончался. Скоропостижно. Был переполох. Из театра позвонили домой к Варпаховскому, напугали его жену Иду[281]. Правда выяснилась только на следующий день, потому что в санаторий невозможно было дозвониться – авария на телефонной станции. «Ошибка принесла мне пользу. Теперь я точно знаю, кому можно доверять», – сказал Варпаховский. Узнав о кончине главрежа, некоторые сотрудники сразу же начали высказывать то, что они о нем думали.

Жалею, что не могу пойти на похороны к Коонен. Мое появление там будет всеми неверно истолковано. И в ЦК тоже истолкуют. Становлюсь такой осторожной, что скоро начну шарахаться от собственной тени. Нервы. Все от нервов. А когда-то у меня были железные нервы. Когда в Симферополе в обкоме комсомола начался пожар, все бросились вон, а я схватила двух попавшихся под руку ребят и с ними спасла картотеку. Мужчины-обкомовцы потом долго не могли смотреть мне в глаза. Им было стыдно за то, что они поддались панике. Пожар был пустяковый, но дыму от него было много. А шуму еще больше. Только пять человек не поддались панике – наша троица, которая вынесла картотеку, и два парня из трудотдела[282], которые потушили пожар. И когда в эвакуацию ехала, а нас бомбили, паники у меня не было. Наоборот – других успокаивала. У меня уже был опыт – в Москве на крышах дежурила при бомбежках. А сейчас стала какая-то дерганная. Таня у себя уронит что-нибудь, а я в кабинете вздрагиваю. Сплю очень плохо. Вот уж не думала раньше, что у меня когда-нибудь может быть бессонница. Говорят, что у японцев есть отличные успокаивающие лекарства. Надо будет поинтересоваться.

10 октября 1974 года

Году в 24-м я, сопливая девчонка, мечтала о том, какая замечательная жизнь будет в Советской стране через пятьдесят лет. Рисовала в воображении невероятные картины и думала – эх, дожить бы, взглянуть хоть одним глазком. Дожила. Жизнь и впрямь стала замечательной, не сравнить с тем, что было раньше. Наверное, мне нужно гордиться тем, что во всем этом есть и моя заслуга, и чувствовать себя счастливой. Но почему-то не чувствую. Чего-то мне недостает для счастья, а чего, и сама не знаю. Часто думаю о том, что если бы могла начать жизнь заново, то прожила бы ее иначе. А такие мысли счастливым людям в голову не приходят. Рассказать кому – так не поверят, скажут: «с жиру бесится баба, все у нее есть, а она кручинится». Все у меня есть – муж, дочь, внучка, ответственная работа, почет и уважение, а вот счастья нет. Надо смотреть правде в глаза. Хотя бы наедине с собой. Жизнь прожила достойно, упрекнуть себя не в чем, добилась большего, чем могла пожелать, все ладно, а счастья нет. Может из-за того, что я все обиды принимаю чересчур близко к сердцу? Другие плюнут и забудут, а меня все гложет изнутри да гложет. Новая обида прошлые за собой тянет. Пока тянулась скверная история с дачей, я все плохое, что было в моей жизни, заново пережила. Эх, думаю, люди – что же вы творите? Все наизнанку выворачиваете, черное за белое выдаете. Сначала сами предлагаете помочь с материалами. Ах, Екатерина Алексеевна, вы нам столько помогали, как же мы можем вам не помочь! У нас излишки все равно под списание попадут, а вам пригодятся! А чуть ветер в другую сторону подул, так начинают говорить, что это я их заставила отдавать мне дефицитные материалы. Заставила! Принудила! Как бы не так! Что же вы сразу в КПК[283] не сообщили? Ждали, когда команду «ату» услышите?

17 октября 1974 года

Возвращения в Москву жду с тревогой. Привыкла уже, что в мое отсутствие непременно происходит что-то нехорошее. Когда меня нет на месте, у моих недоброжелателей развязаны руки. Впрочем, они и меня-то не особенно стесняются. Перед отъездом узнала, что мое предложение по строительству нового здания для Института истории искусств было отклонено. Пускай институт не получит нового здания, лишь бы досадить Фурцевой. В последнее время отклоняется все, что бы я ни предлагала. От строек до присвоения званий. Боюсь представлять людей к наградам. Боюсь кого-то похвалить. Как бы ярлык «любимчика Фурцевой» не повредил бы человеку. По многим признакам чувствую, что отношение ко мне неотвратимо меняется в худшую сторону. В ЦК мне теперь даже секретарши не улыбаются. А секретарши – это барометр. Они в курсе всех дел и во всем подражают своим начальникам. Меня теперь в ЦК встречают холодно. К Демичеву пускают только после доклада. А было время, когда мне навстречу выбегали, улыбались и двери передо мной распахивали без доклада. Мне это показное расположение ни к чему. Просто по его наличию или отсутствию можно делать выводы. В последнее время эти выводы не в мою пользу. А самый главный «барометр», товарищ Цуканов[284], давно уже говорит со мной сквозь зубы. Сначала я думала, что у него характер изменился после гибели сына[285]. Такое огромное горе накладывает свой отпечаток. Не может не наложить. Но когда услышала, как Цуканов общается с другими, поняла, что его сухость предназначается лично мне. Даже по имени-отчеству теперь меня не называет. Только «товарищ Фурцева». И тон такой, будто я в чем-то перед ним провинилась. Делай выводы, товарищ Фурцева. Будь готова к новым неприятностям.

Я готова. Меня невозможно застать врасплох. Не на ту напали.

Без даты

Когда-то я осуждала Никиту Сергеевича за то, что его воспоминания были опубликованы за границей. Как так можно? Первый секретарь, пусть и бывший, и публикует свои мемуары у идеологического врага! Ясно же, как там будут извращать каждую фразу, толковать ее в ущерб престижу нашего государства. А как иначе? Это же враги. Война не закончилась в 45-м, она просто приняла другую форму. Я расценивала поступок Никиты Сергеевича как предательство. У меня не было сомнений в том, что его воспоминания очутились за границей с его ведома. А как иначе? Воспоминания – это документ. Будь они на бумаге или на магнитофонной пленке, все равно документ. А правильному обращению с документами любой руководитель учится в самом начале своей карьеры. Не могу допустить, что Никита Сергеевич мог хранить свои воспоминания так, чтобы они без его ведома попали в чужие руки. Для этого я слишком хорошо его знала. Помню, какой шум поднялся осенью 70-го, когда Добрынин[286] сообщил в Москву о том, что в американском издательстве будут опубликованы воспоминания Никиты Сергеевича. Больше всех возмущался Кириленко. Никита Сергеевич стоял на том, что вся история с его воспоминаниями есть не что иное, как фальсификация и провокация. Сама я не читала этих воспоминаний, хотя как министр имела доступ к переводу американского издания, сделанному для советского руководства. Мне не интересно читать о том, чему я сама была свидетельницей. Да и просто по-человечески не хотелось читать, потому что знала, что стану нервничать. Но те, кто читал, в один голос утверждали, что это не фальсификация. Слишком уж много было там совпадений. Так не сфальсифицируешь.

Раньше я возмущалась, а теперь перестала. Когда перечитала свои сумбурные записки и поняла, что они останутся после меня как частица меня. Меня не будет, а мой дневник (я не рискну назвать его выспренно «мемуарами») останется. И мне бы хотелось, чтобы его прочло как можно больше людей. Пусть я в чем-то пристрастна, а в чем-то необъективна, но это мои мысли и чувства. Это моя жизнь. При жизни я и допустить не могу того, чтобы показать кому-то написанное, но после того как меня не станет, запреты снимаются. Пусть люди имеют возможность прочесть то, что я написала сама о себе. Я вдруг осознала, что именно побуждает людей писать воспоминания – стремление оставить что-то после себя. Оставить след. Это не страх забвения, нет. Это другое. Стремление рассказать правду о себе. Чистую искреннюю правду. В прежние времена говорили: «как на исповеди». Дневник – моя исповедь. Пусть и сумбурная, но искренняя. Я бы хотела, чтобы после моей смерти мой дневник был опубликован. Теперь уже жалею о том, что начала вести его на закате жизни.

Опубликован? Где? У нас его не опубликуют. Теперь я хорошо понимаю Никиту Сергеевича. Как бы я к нему ни относилась, я его понимаю. Он знал, что его воспоминания никогда не будут опубликованы в Советском Союзе, и потому отправил их в Америку. Нельзя осуждать его за это, как нельзя осуждать меня за то, что я намерена сделать с моим дневником.

В Америку я его отправлять не собираюсь. В отличие от Никиты Сергеевича у меня есть возможность отправить их в Китай к моей давней подруге Цзян Цин. Несмотря на разногласия между нашими странами, мы с ней сохранили нашу дружбу, которая началась в то время, когда я была вторым секретарем Московского горкома. У нас много общего, и мы хорошо понимаем друг друга. Весной 69-го[287] моя китайская подруга написала мне: «Какой ужас творится. Я уверена, что если бы все зависело от нас с тобой, мы бы смогли договориться по-хорошему».

Я уверена, что Цзян Цин мне не откажет. Написанное мною будет опубликовано. Мой труд не пропадет напрасно. Мой голос будет звучать и после моей смерти. Не исключаю, что когда-нибудь мои записки будут опубликованы и у нас. Мне бы этого очень хотелось.

Приняв решение, я перечитала написанное, стараясь представить, как мои слова будут восприниматься посторонними людьми. Вырвала и уничтожила несколько страниц, которые показались мне пристрастными. Не хочу, чтобы кто-то думал, будто я пишу для того, чтобы сводить счеты. Никаких счетов ни с кем я сводить не собираюсь, да еще и таким образом. Это не в моем характере. Мне просто хотелось выговориться. Было бы с кем поговорить по душам, так, может, и ничего писать бы не стала. А раз уж написала, то надо сохранить. Я не привыкла работать впустую и бросать начатое на полпути. Не тот у меня характер.

Приложение 1. Основные даты жизни Екатерины Алексеевны Фурцевой

1910, 7 декабря (24 ноября по ст. стилю) – родилась в городе Вышний Волочек Тверской губернии в семье рабочего Алексея Гавриловича Фурцева (погиб на фронте в 1914 году) и его жены Матрены Николаевны.

1925–1928 – училась в фабрично-заводском училище в Вышнем Волочке, с 1925 года член ВЛКСМ.

1928–1929 – работала ткачихой на вышневолоцкой фабрике «Большевичка».

1929–1930 – работала ответственным секретарем районного совета физкультуры в Вышнем Волочке; в 1930 году в двадцатилетнем возрасте вступила в ВКП (б).

1930–1931 – по направлению ЦК ВЛКСМ в числе пятисот активистов из промышленных районов РСФСР уехала в Центрально-Черноземную область для т. н. «укрепления комсомольских организаций на селе» и работала секретарем Кореневского райкома ВЛКСМ в Курской области.

1931–1932 – переведена в Крым, работала ответственным секретарем Феодосийского горкома ВЛКСМ Крымской АССР.

1932–1933 – заведовала организационным отделом Крымского обкома ВЛКСМ.

1933–1935 – училась на Высших академических курсах Аэрофлота в Царском Селе под Ленинградом; специальность – политработник гражданской авиации.

1935–1936 – работала помощницей начальника политотдела Саратовского авиационного техникума по комсомолу.

1936–1937 – работала в Москве инструктором отдела студенческой молодежи Центрального Комитета ВЛКСМ.

1937–1941 – училась в Московском институте тонкой химической технологии имени М. В. Ломоносова (ныне – Московский технологический университет).

1941 – избрана секретарем партийного комитета института.

1941–1942 – после начала войны была эвакуирована в Куйбышев (ныне Самара), работала инструктором Молотовского райкома ВКП (б).

1942, 10 мая – в Куйбышеве родилась дочь Светлана.

1942, август – вернулась в Москву, поступила в аспирантуру Московского института тонкой химической технологии имени М. В. Ломоносова, была вновь избрана секретарем партийного комитета института.

1942–1945 – работала секретарем Фрунзенского райкома ВКП (б) по кадрам.

1945–1948 – работала вторым секретарем Фрунзенского райкома ВКП (б); заочно училась в партийной школе при ЦК ВКП (б).

1948–1950 – работала первым секретарем Фрунзенского райкома ВКП (б).

1950–1954 – работала вторым секретарем Московского горкома ВКП (б) (КПСС).

1952, октябрь – на XIX съезде КПСС избрана кандидатом в члены ЦК КПСС.

1954–1958 – работала первым секретарем Московского горкома КПСС.

1956, февраль – на XX съезде КПСС избрана членом ЦК КПСС; на пленуме ЦК КПСС избрана секретарем ЦК КПСС и кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС.

1957, июнь – избрана членом Президиума ЦК КПСС.

1960, май – освобождена от должности секретаря ЦК КПСС и назначена министром культуры СССР.

1974, 24 октября – скончалась в Москве; похоронена на Новодевичьем кладбище.

Приложение 2. Из докладной записки председателя КГБ СССР А. Н. Шелепина на имя Первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева от 2 ноября 1961 года

[288]

«Вчера, 1 ноября с. г. врачи лечебного сектора МК КПСС тт. Соколов и Антонова доложили мне о том, что во второй половине дня Фурцева Е. А., находясь на даче в спальне, вскрыла себе бритвой вены на обеих руках в локтевых сгибах и у кистей рук. Первой заметила это ее дочь, которая быстро наложила жгуты и вызвала врачей. Врачи обнаружили ее в плохом, полубессознательном состоянии и оказали своевременную медицинскую помощь. Когда стало об этом известно КГБ, к Фурцевой были срочно направлены врачи 4 Управления Минздрава СССР – терапевт Борисова (её лечащий врач) и хирург Молодчик. Однако муж Фурцевой – Фирюбин к ней их не пустил, заявив: «Если вы не хотите ее травмировать, нанести ей вред и вызвать нервное потрясение, то уезжайте». После такого заявления врачи вынуждены были уехать. Позднее на дачу к Фурцевой выезжал начальник 4 Управления Минздрава СССР профессор Марков, который настоял на осмотре Фурцевой. В результате осмотра он полностью подтвердил факт вскрытия ею вен. Общее состояние ее здоровья удовлетворительное; опасности для жизни нет. По заявлению врача т. Антоновой – Фирюбин и дочь Фурцевой умоляли ее сделать все, чтобы никто не узнал о случившемся. Считаю необходимым также доложить Вам о том, что Фирюбин в разговоре со мной вел себя неискренне, нахально лицемерил, категорически отрицал факт вскрытия Фурцевой вен с тем, чтобы скрыть этот возмутительный, малодушный, недостойный звания члена партии поступок от ЦК КПСС».

Приложение 3. Из объяснительной записки Екатерины Фурцевой, представленной в Президиум ЦК КПСС 15 ноября 1961 года

[289]

«За последнее время я страдала головными болями, бессонницей и болью в области сердца. Буквально за несколько дней до съезда во время работы у меня был тяжелейший приступ – спазмы сосудов головного мозга, в течение которого около 4 часов находилась без сознания (это зафиксировано в истории болезни больницы МГК присутствующими при этом врачами Антоновой К. В., Будагосской Г. А. и медсестрой Яновской В. А.). Во время съезда я также чувствовала себя плохо, очень волновалась по работе, за выступление на съезде. Поэтому я обратилась с просьбой к т. т. Козлову Ф. Р. и Суслову М. А. дать возможность мне выступить скорее. 31 октября, в день окончания съезда, после Пленума я почувствовала себя очень плохо: беспокоили боли сердца и головная боль. Я решила поехать на дачу, побыть немного на свежем воздухе. Но состояние ухудшилось настолько, что я вынуждена была лечь в постель и вызвать врача, который констатировал гипертонический криз, повлекший за собой потерю сознания в течение нескольких часов ночью 31 октября и 1 ноября. В этом состоянии и были повреждены руки»[290].

Примечания

1

«Ввысь в горы, вниз в села!» – один из лозунгов т. н. «культурной революции» в КНР, выдвинутый в 1969 году. Китайская молодежь, а также идейно незрелые элементы в принудительном порядке отправлялись из городов в захолустье якобы для того, чтобы «учиться у простого народа». Екатерина Фурцева никогда не призывала к подобному. Возможно, Цзян Цин имела в виду слова Фурцевой, сказанные на XXII съезде партии в 1961 г., задолго до начала культурной революции: «Чем объяснить, что у нас появляется еще много посредственных и просто слабых произведений?.. Главная причина – это все еще слабая связь некоторых художников с жизнью народа и их попытки, как говорится, «познавать» жизнь издалека, со стороны… Так, из 5200 писателей около 4000 живут в столицах союзных республик. В РСФСР, например, из 2700 писателей 1700 живут в Москве и Ленинграде… Примерно такое же положение с художниками и композиторами. Разумеется, возникает вопрос: что же, нам начинать кампанию за переселение из промышленных центров писателей, художников на места? Конечно, это дело очень сложное и трудное. Но, нам кажется, было бы неплохо обратиться к молодым нашим художникам, призвать их последовать примеру той молодежи, которая направилась из промышленных центров страны на стройки коммунизма, на освоение целинных земель – туда, где бьет ключом жизнь!» (Здесь и далее примечания редактора.)

2

С 1927 по 1944 г. в СССР не требовалась обязательная официальная регистрация брака. Кодекс РСФСР о браке, семье и опеке, вступивший в действие 1 января 1927 г., приравнивал совместную жизнь супругов без регистрации в государственных органах к браку, официально зарегистрированному государством. Обязательная регистрация брака была введена Указом Президиума Верховного Совета СССР от 8 июля 1944 г.

3

То есть в райком партии и райком комсомола.

4

Фирюбин Николай Павлович (1908–1983) – второй муж Екатерины Фурцевой. На руководящей работе находился с 1938 г. Был секретарем Московского обкома ВКП (б) (1940–1943), секретарем Московского горкома ВКП (б) (1943–1949), заместителем председателя Московского горисполкома (1950–1953), послом СССР в Чехословакии (1954–1955) и Югославии (1955–1957), заместителем Министра иностранных дел СССР (1957–1983). Брак с Фурцевой был у Фирюбина вторым. После ее смерти он женился на Клеопатре Гоголевой, вдове А. В. Гоголева, секретаря Московского обкома КПСС.

5

Первым мужем дочери Екатерины Фурцевой Светланы был Олег Козлов, сын секретаря ЦК КПСС Фрола Козлова, считавшегося в 1960–1964 гг. вторым человеком в советском руководстве после Никиты Хрущева. Брак продлился с 1960 по 1968 г. В 1964 г. Светлана родила дочь Марину. Вторым мужем Светланы был переводчик Игорь Васильевич Кочнов.

6

XXIV съезд Коммунистической партии Советского Союза проходил в Москве с 30 марта по 9 апреля 1971 г.

7

Дипломатические отношения между СССР и Социалистической Федеративной Республикой Югославией были разорваны в 1949 году по причине крупных разногласий между И. В. Сталиным и югославским лидером Иосипом Броз Тито, не желавшим признавать авторитет Сталина. Разрыв отношений с СССР, а фактически – со всеми странами социалистического лагеря, привел к сближению Югославии с США и их союзниками. Так, в июне 1950 года было заключено американо-югославское соглашение о поставках в Югославию американских военных грузов. По инициативе Н. С. Хрущева и В. М. Молотова, стремившихся вернуть Югославию в социалистический лагерь, в 1953 г. двусторонние отношения были восстановлены, но продолжали оставаться весьма прохладными. Югославия считалась социалистическим государством и участвовала в работе Совета Экономической Взаимопомощи, но не стала членом этой организации. Также Югославия не вступила в Организацию Варшавского Договора (военный союз социалистических стран) и не поддерживала советскую внешнюю политику (например – осуждала вмешательство СССР в дела других социалистических стран). В своем дневнике Екатерина Фурцева допустила ошибку (скорее всего случайно). Ее муж Николай Фирюбин был не первым, а вторым послом СССР в Югославии после восстановления дипломатических отношений. Первым послом СССР был Василий Алексеевич Вальков (1904–1972), проработавший в этой должности с 1953 по 1955 г.

8

Пахомов Алексей Фёдорович (1900–1973) – известный советский живописец, народный художник СССР (1971).

9

«Год как жизнь» – двухсерийный художественный фильм режиссёров Азербайджана Мамбетова и Григория Рошаля, снятый на киностудии «Мосфильм» по мотивам романа советской писательницы Галины Серебряковой «Похищение огня» и рассказывающий об одном годе жизни основоположников научного коммунизма Карла Маркса и Фридриха Энгельса.

10

«Ватерлоо» – советско-итальянский художественный фильм, снятый в 1970 г. кинорежиссером Сергеем Бондарчуком.

11

Всесоюзное объединение по экспорту и импорту кинофильмов «Совэкспортфильм», подразделение Комитета по кинематографии при Совете Министров СССР, занималось экспортом и импортом фильмов.

12

«Совэкспортфильм» (ныне – ОАО «РОСКИНО») размещается в доме № 14 в Калашном переулке.

13

Отдел, занимавшийся хранением копий картин, в т. ч. и тех, которые не были допущены в прокат.

14

Гончаров Андрей Александрович (1918–2001) – советский и российский театральный режиссер, педагог, публицист. Народный артист СССР (1977).

15

1970 г., в котором в Театре имени Маяковского Андрей Гончаров поставил пьесу «Трамвай “Желание”», был годом столетнего юбилея Владимира Ульянова-Ленина.

16

Марецкая Вера Петровна (1906–1978) – выдающаяся советская актриса театра и кино. Народная артистка СССР (1949).

17

В 1943–1949 гг. Николай Фирюбин работал секретарем Московского горкома ВКП (б). Сама Фурцева в тот период работала секретарем (первым секретарем) Фрунзенского районного комитета ВКП (б) г. Москвы.

18

Попов Георгий Михайлович (1906–1968) – советский партийный и государственный деятель, в 1945–1949 гг. работал первым секретарем Московского городского комитета ВКП (б) и секретарем ЦК ВКП (б). Был снят с обеих должностей за недостатки в работе.

19

Большой Московский государственный цирк на проспекте Вернадского.

20

Демичев Пётр Нилович (1918–2010) – советский государственный и партийный деятель. Секретарь ЦК КПСС в 1961–1974 гг., министр культуры СССР в 1974–1986 гг. (был преемником Фурцевой на этом посту).

21

Имеется в виду Александр Исаевич Солженицын.

22

Речь идет о попытке суицида, предпринятой Ростроповичем в 1964 г. после крупной ссоры с Вишневской. Фурцева в тот момент проявила заботу о Ростроповиче, навещала его в больнице, помогала достать дефицитные лекарства.

23

Косыгин Алексей Николаевич (1904–1980) – советский партийный и государственный деятель, Председатель Совета министров СССР в 1964–1980 гг.

24

Де Голль Шарль Андре Жозеф Мари (1890–1970) – французский военный и государственный деятель, генерал. Президент Франции в 1959–1969 гг.

25

Зорин Валериан Александрович (1902–1986) – советский дипломат, в 1965–1971 гг. был послом СССР во Франции.

26

Ныне – г. Екатеринбург.

27

Президиум ЦК КПСС (Политическое бюро ЦК КПСС) – руководящий орган Центрального Комитета КПСС, в который входили наиболее влиятельные члены ЦК. Фактически Президиум ЦК руководил СССР.

28

Молотов Вячеслав Михайлович (настоящая фамилия Скрябин, 1890–1986) – советский политический и государственный деятель. Председатель Совета народных комиссаров СССР в 1930–1941 гг., народный комиссар (министр) иностранных дел СССР в 1939–1949 и 1953–1956 гг. Участник (фактически – лидер) т. н. антипартийной группы «Молотова – Маленкова – Кагановича», поставившей своей целью смещение Н. С. Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС.

29

Маленков Георгий Максимилианович (1902–1988) – советский государственный и партийный деятель, соратник И. В. Сталина, Председатель Совета министров СССР (1953–1955). Участник т. н. антипартийной группы «Молотова – Маленкова – Кагановича». На Пленуме ЦК КПСС в июне 1957 г. был выведен из состава ЦК КПСС и переведен на должность директора электростанции в г. Усть-Каменогорске, а затем на должность директора теплоэлектростанции в г. Экибастузе. В ноябре 1961 г. исключен из рядов КПСС и отправлен на пенсию.

30

Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991) – советский государственный и партийный деятель, близкий сподвижник Сталина. Занимал ряд высоких постов, был секретарем ЦК ВКП (б), членом Политбюро (Президиума) ЦК, Первым секретарем ЦК КП (б) Украины, Народным комиссаром путей сообщения СССР. Участник т. н. антипартийной группы «Молотова – Маленкова – Кагановича».

31

Намек на то, что Н. С. Хрущев был освобожден от должности первого секретаря ЦК КПСС (с официальной формулировкой «по состоянию здоровья») в октябре 1964 г.

32

Комитет по Ленинским и Государственным премиям СССР в области литературы, искусства и архитектуры при Совете Министров СССР.

33

Спектакль Театра драмы и комедии «А зори здесь тихие», поставленный Юрием Любимовым в 1971 году по одноименной повести Бориса Васильева, был в том же году выдвинут на Государственную премию, но не получил ее.

34

Тихонов Николай Семенович (1896–1979) – советский поэт, прозаик и публицист. С 1956 по 1979 г. был председателем Комитета по Ленинским и Государственным премиям СССР в области литературы, искусства и архитектуры.

35

9 августа 1971 г. был подписан Договор о мире, дружбе и сотрудничестве между Индией и Советским Союзом, в котором было зафиксировано, что партнеры не будут участвовать в каких-либо военных союзах, направленных против другой стороны. Для СССР это был первый договор такого рода, заключенный с несоциалистической страной.

36

Государственный академический ансамбль народного танца под управлением Игоря Моисеева (ныне – имени Игоря Моисеева).

37

Эфрос Анатолий Васильевич (настоящее имя – Натан Исаевич Эфрос; 1925–1987) – советский режиссер театра и кино, театральный педагог. Был очередным режиссером Московского драматического театра на Малой Бронной с 1967 по 1984 г.

38

В пьесе советского драматурга Александра Евдокимовича Корнейчука «Правда» рассказывается о событиях 1917 года.

39

Дунаев Александр Леонидович (1920–1985) – советский театральный режиссер. Был главным режиссером Московского драматического театра на Малой Бронной с 1967 по 1984 г.

40

Намек на то, что два спектакля, поставленных Эфросом в самом начале работы в театре на Малой Бронной (чеховские «Три сестры» и «Обольститель Колобашкин» по пьесе Э. Радзинского), были раскритикованы и запрещены к показу.

41

Штраух Максим Максимович (1900–1974) – советский актер театра и кино, театральный режиссер. Главным творческим успехом Штрауха стало воплощение образа В. И. Ленина во многих спектаклях и кинокартинах.

42

Речь идет о столетии со дня рождения В. И. Ленина, которое отмечалось в 1970 г.

43

Комиссия по выездам за границу при ЦК КПСС. Также комиссии по выездам за границу были при обкомах, крайкомах и ЦК компартий союзных республик. Для выезда за границу в служебную командировку или туристическую поездку требовалась характеристика с места работы, которую подписывал т. н. «треугольник» – директор, секретарь партийного комитета и председатель профсоюзного комитета. Командированные также представляли письмо-рекомендацию министерства или др. ведомства. Дела лиц, выезжающих за рубеж на постоянное место жительства, рассматривались в другом порядке.

44

Бардиан Феодосий Георгиевич (1909–1993) – директор Союзгосцирка в 1957–1972 гг.

45

Мухитдинов Нуритдин Акрамович (1917–2008) – советский партийный и государственный деятель, член Президиума ЦК КПСС, Секретарь ЦК КПСС в 1957–1961 гг.

46

Суслов Михаил Андреевич (1902–1982) – советский партийный и государственный деятель, секретарь ЦК КПСС в 1947–1982 гг., главный партийный идеолог.

47

Лебедев Владимир Семёнович (1915–1966) – советский партийный деятель, журналист. В 1954–1964 гг. работал помощником Н. С. Хрущева. После отставки Хрущева по инициативе Суслова Лебедев был назначен редактором Издательства политической литературы ЦК КПСС, что означало очень большое понижение.

48

Аристов Аверкий Борисович (1903–1973) – советский партийный и государственный деятель, дипломат, секретарь ЦК КПСС в 1952–1953 и в 1955–1960 гг.

49

Кириченко Алексей Илларионович (1908–1975) – советский партийный и государственный деятель, секретарь ЦК КПСС в 1957–1960 гг. В 1958–1959 гг. считался вторым человеком в советском правительстве после Хрущева. В 1960 г. попал в опалу. Сначала был переведен на должность первого секретаря Ростовского обкома КПСС, которую занимал всего несколько месяцев, затем работал директором Пензенского дизельного завода и директором ВНИИ «Типприбор», а в июне 1962 г. ушел на пенсию в возрасте 54 лет.

50

Рид Дин Сирил (1938–1986) – американский певец, киноактер, кинорежиссер и общественный деятель, пользовавшийся большой популярностью в СССР, странах Латинской Америки и Восточной Европы в первую очередь из-за своих левых взглядов. Впервые приехал в СССР в 1965 г. С 1973 г. жил в Германской Демократической Республике. В 1986 г. был обнаружен мертвым в озере недалеко от своего дома в Восточном Берлине. Официальная версия гласила, что Рид утонул во время купания, но близкие к нему люди считали, что он покончил жизнь самоубийством, разуверившись в социалистических идеалах.

51

Речь идет о событиях 1960 г., когда советский режиссер Сергей Федорович Бондарчук (1920–1994) был в Акапулько (Мексика) на Международном смотре фестивальных фильмов.

52

Кузнецов Николай Александрович (1922–1988) – советский партийный и государственный деятель. Министр культуры РСФСР с 1965 по 1974 г.

53

Комитет по делам искусств СССР вместе с Министерством высшего образования, Министерством кинематографии, Министерство трудовых резервов, Комитетом радиоинформации, Главполиграфиздатом и Совинформбюро вошли в состав Министерства культуры СССР, созданного в 1953 г. Столь крупное образование не могло функционировать должным образом, поэтому уже с 1954 г. Министерство культуры начали разукрупнять, отпочковывая от него комитеты и министерства. Разукрупнение длилось десять лет, и в результате в 1963 г. в ведении Министерства культуры СССР остались только те сферы деятельности, которыми до создания министерства занимался Комитет по делам искусств: театральные и музыкальные учреждения, учреждения изобразительных искусств, культурно-просветительские учреждения, библиотеки, учебные заведения культурной сферы, внешние сношения по культурной линии.

54

Малиновский Родион Яковлевич (1898–1967) – советский военачальник и государственный деятель. Маршал Советского Союза (1944). Министр обороны СССР в 1957–1967 гг.

55

17 мая 1963 г. на базе Управления по производству фильмов, кинофикации и кинопроката Министерства культуры СССР был создан Госкомитет по делам кинематографии при Совете министров СССР (Госкино).

56

Речь идет о председателе Госкино Алексее Владимировиче Романове.

57

Прокофьев Михаил Алексеевич (1910–1999) – советский государственный деятель, ученый. Министр просвещения СССР в 1966–1984 гг.

58

Петр Иванович Битков.

59

Шауро Василий Филимонович (1912–2007) – заведующий Отделом культуры ЦК КПСС в 1965–1986 гг.

60

Поликарпов Дмитрий Алексеевич (1905–1965) – заведующий отделом культуры ЦК КПСС в 1955–1965 гг.

61

Туманова Зоя Петровна (1922–2000) – заместитель заведующего Отделом культуры ЦК КПСС в 1966–1986 гг.

62

Трояновский Олег Александрович (1919–2003) – советский дипломат, посол СССР в Японии в 1967–1976 гг.

63

Комиссия по контролю за текущим репертуаром Московского городского комитета КПСС.

64

Шапошникова Алла Петровна была секретарем Московского городского комитета КПСС, занималась вопросами идеологии и культуры.

65

Министерство высшего и среднего специального образования СССР.

66

Елютин Вячеслав Петрович (1907–1993) был министром высшего и среднего специального образования СССР с 1959 по 1985 г.

67

Газета «Вечерняя Москва».

68

Спектакль «Инженер», поставленный в 1970 г. в Малом театре по пьесе советской писательницы и драматурга Е. С. Каплинской, был записан для телевидения в 1973 г.

69

Спектакль «Драматическая песня» создан режиссером Борисом Равенских и писателем Михаилом Анчаровым по роману Николая Островского «Как закалялась сталь».

70

Ромм Михаил Ильич (1901–1971) – советский кинорежиссер, сценарист, педагог, профессор ВГИКа. Лауреат пяти Сталинских премий, народный артист СССР (1950).

71

Эйзенштейн Сергей Михайлович (1898–1948) – советский режиссер театра и кино, сценарист, теоретик искусства, педагог, автор фундаментальных работ по теории кинематографа.

72

«Девять дней одного года» – художественный фильм, снятый Михаилом Роммом в 1962 г. на киностудии «Мосфильм», один из наиболее известных советских фильмов 60-х гг. прошлого века.

73

Ленинская премия – одна из высших форм поощрения граждан за наиболее крупные достижения в области науки, техники, литературы, искусства и архитектуры в СССР. Премия была учреждена в 1925 г. постановлением Центрального Комитета ВКП (б) и Совета Народных Комиссаров СССР. С 1935 по 1957 г. не присуждалась. В 1941–1952 гг. вручались Сталинские премии трех степеней. В 1956 г. Центральный Комитет КПСС и Совет Министров СССР приняли постановление о восстановлении ленинских премий, которые присуждались до 1991 г.

74

Государственная премия РСФСР имени братьев Васильевых – ежегодная государственная премия, учрежденная Советом Министров РСФСР в 1965 г. и вручавшаяся до 1990 г. Присуждалась за произведения кинематографии во всех видах (художественной, документальной, научно-популярной и мультипликационной), за работы сценаристов, режиссеров, актеров, операторов, художников, звукооператоров и консультантов. В 1966 г. премию получили создатели фильма «Девять дней одного года»: соавтор сценария Даниил Яковлевич Храбровицкий, соавтор сценария и режиссер Михаил Ильич Ромм, оператор Герман Николаевич Лавров, художник Георгий Николаевич Колганов и исполнитель главной роли ученого Гусева Алексей Владимирович Баталов.

75

Эллингтон Эдвард («Дюк») Кеннеди 1899–1974) – американский пианист и композитор, руководитель оркестра, выдающийся представитель джазового искусства.

76

В 1971 г. оркестр Эллингтона посетил с выступлениями пять городов СССР: Ленинград, Минск, Киев, Ростов-на-Дону и Москву.

77

Бабийчук Ростислав Владимирович (1911–2013) – министр культуры Украинской ССР с 1956 по 1971 г.

78

Саватеева Татьяна Николаевна – секретарь Екатерины Фурцевой на протяжении многих лет.

79

Монтан Ив (настоящее имя Иво Ливи; 1921–1991) – французский певец-шансонье и актер. Выходец из рабочей среды. В молодости придерживался левых взглядов, приезжал с гастролями в СССР, где пользовался огромной популярностью. В 1970 г. снялся в главной роли в картине режиссера Константина Гавраса «Признание», критикующей порядки в социалистической Чехословакии и весь социализм в целом. В картине также снялась жена Монтана итальянская актриса Симона Синьоре.

80

В декабре 1966 г. дочь И. В. Сталина Светлана Аллилуева приехала в Индию, сопровождая прах своего гражданского мужа Браджеша Сингха. Возвращаться в СССР она не торопилась. В марте 1967 года Светлана попросила советского посла в Индии И. А. Бенедиктова позволить ей остаться жить в Индии, но Бенедиктов настаивал на том, чтобы она вернулась в Москву. Тогда Светлана обратилась в посольство США в Индии с просьбой политического убежища. Разрешение на выезд из СССР в Индию Светлане дал председатель Совета министров СССР А. Н. Косыгин. В своих мемуарах Светлана написала: «В Индии я набиралась сил с каждым днем. С меня свалились тяжкие цепи, вечно давившие мое сердце и сознание в СССР. В Москве мне никогда не пришло бы в голову пойти в посольство США. Там я всегда была пассивной и как бы парализованной; мне казалось, что осталось только «доживать жизнь», нянчить внуков – а жить будут молодые. Здесь же, в Индии, я вдруг почувствовала, что у меня есть силы, чтобы начать какую-то новую, собственную жизнь. Но мне нужно было время, чтобы на что-нибудь решиться. Поэтому я тянула, мне нужна была отсрочка. Я еще не готова была сделать такой шаг завтра же… Кроме любви к детям и привязанности к друзьям, меня не звало назад ничего. Вся моя жизнь была лишь отмиранием корней – непрочных, нереальных. Я не была привязана ни к родичам по крови, ни к Москве, где родилась и прожила всю жизнь, ни ко всему тому, что меня окружало там с детства… Индия раскрепостила и освободила что-то внутри меня. Здесь я перестала чувствовать себя частицей «государственной собственности», которой я была в СССР всю жизнь».

81

Булганин Николай Александрович (1895–1975) – советский государственный и военный деятель. В марте 1953 года после смерти Сталина возглавил Министерство обороны СССР и одновременно занимал пост первого заместителя председателя Совета Министров СССР. С 1955 по 1958 г. был председателем Совета министров СССР. В 1958 г. за участие в т. н. «антипартийной группе Молотова – Кагановича – Маленкова», выступившей против политики Н. С. Хрущева и предпринявшей попытку сместить его с должности Первого секретаря ЦК КПСС, был переведен на работу в Ставрополь на должность председателя совнархоза. Это выглядело не как большое понижение, а как ссылка.

82

Туманова Зоя Петровна (1922–2000) была заместителем заведующего отделом культуры ЦК КПСС с 1966 по 1986 г.

83

Воронков Константин Васильевич (1911–1984) был заместителем министра культуры СССР в 1970–1978 гг.

84

П. Н. Демичев был кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС с 1964 по 1988 г., но в состав Политбюро так и не вошел.

85

Пельтцер Татьяна Ивановна (1904–1992) – известная советская актриса.

86

В Театре Сатиры.

87

Иванов Георгий Александрович (1919–1994) работал начальником Управления театров Министерства культуры СССР в 1970–1976 гг.

88

Можно предположить, что речь идет о известной советской актрисе театра и кино, театральном режиссере и теоретике искусств Серафиме Германовне Бирман (1890–1976). Получив звание Народной артистки РСФСР в 1946 году, Бирман до конца своей жизни так и не получила звания Народной артистки СССР.

89

Павлов Сергей Павлович (1929–1993) – с 1968 по 1983 г. был председателем Государственного комитета СССР по физической культуре и спорту (Спорткомитета СССР).

90

Речь идет о т. н. «суперсериях» – сериях товарищеских матчей хоккейных сборных СССР и Национальной хоккейной лиги, а также между советскими клубами и клубами Национальной хоккейной лиги и Всемирной хоккейной ассоциации. Проводились с 1972 по 1991 г.

91

Можно предположить, что речь идет о праздновании дня рождения Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева 19 декабря.

92

Меркулова Любовь Пантелеймоновна – секретарь Екатерины Фурцевой на протяжении многих лет.

93

Сурин Владимир Николаевич (1906–1984) – генеральный директор киностудии «Мосфильм» с 1959 по 1970 г.

94

Речь идет о Николае Александровиче Михайлове (1906–1982), который был министром культуры СССР с 1955 по 1960 г.

95

Речь идет о совместном советско-итальянском художественном фильме «Красная палатка», снятом в 1969 г. на киностудии «Мосфильм» режиссером Михаилом Калатозовым.

96

В 1954–1957 гг. Владимир Сурин был генеральным директором австрийской киностудии «Венфильм», которая в качестве военного трофея принадлежала Главному управлению советского заграничного имущества при Министерстве Внешней Торговли СССР.

97

Сизов Николай Трофимович (1916–1996) был генеральным директором киностудии «Мосфильм» в 1971–1986 гг. Начал карьеру в комсомоле, откуда был направлен на т. н. «укрепление» милиции. В 1962–1965 гг. работал начальником Управления внутренних дел Мосгорисполкома. В 1965–1970 гг. был заместителем председателя Мосгорисполкома.

98

План межреспубликанского гастрольно-концертного обмена по СССР.

99

Тактакишвили Отар Васильевич (1924–1989) – грузинский композитор, дирижер, педагог, общественный деятель. Автор музыки Государственного гимна Грузинской ССР. Был министром культуры Грузинской ССР в 1965–1984 гг.

100

Тарасов Николай Никифорович (1911–2010) – министр легкой промышленности СССР в 1965–1985 гг.

101

Звание Героя Социалистического Труда было высшей степенью отличия за труд в СССР с 1938 по 1991 г. Присваивалось указом Президиума Верховного Совета СССР.

102

Московского городского комитета КПСС.

103

Вартанян Завен Гевондович (1907–1975) – в 1958–1975 гг. был начальником Управления (отдела) музыкальных учреждений Министерства культуры СССР.

104

Известный советский музыковед Василий Феодосьевич Кухарский был заместителем Фурцевой и курировал музыку и балет.

105

Муромцев Юрий Владимирович (1908–1975) – советский пианист, оперный дирижер. Был директором Большого театра в 1970–1972 гг.

106

Главное управление по делам литературы и издательств – орган, осуществлявший в СССР цензуру печатных произведений и защиту государственных секретов в средствах массовой информации.

107

Олег Николаевич Ефремов был художественным руководителем театра «Современник» с 1956 по 1970 г.

108

В мае 1963 г. был создан Государственный комитет Совета министров СССР по кинематографии, который подчинялся не Министерству культуры СССР, а непосредственно Совету министров.

109

Пушкина в этой постановке играл известный советский актер Ролан Антонович Быков.

110

Олег Николаевич Ефремов был художественным руководителем МХАТа с 1970 по 1987 г.

111

В 1969 г. Фурцева запретила спектакль «Живой», поставленный в Театре на Таганке по повести Бориса Можаева. Она расценила повесть и спектакль как клевету на советский образ жизни.

112

Тышлер Александр Григорьевич (1898–1980) – советский живописец-авангардист, график, театральный художник и скульптор.

113

Иогансон Борис Владимирович (1893–1973) – советский художник и педагог, один из ведущих представителей социалистического реализма в живописи. Президент Академии художеств СССР с 1958 по 1962 г.

114

Романов Алексей Владимирович (1908–1998) – председатель Комитета по кинематографии при Совмине СССР (Госкино) в 1965–1972 гг.

115

«Адъютант его превосходительства» – пятисерийный телевизионный художественный фильм, снятый режиссером Евгением Ташковым в 1969 г. на киностудии «Мосфильм», в котором рассказывается о работе разведчика-чекиста в белом тылу в годы Гражданской войны.

116

Речь идет об актере Юрии Мефодьевиче Соломине, сыгравшем в «Адъютанте его превосходительства» главную роль чекиста Павла Козлова.

117

«Любовь Яровая» – художественный фильм, снятый режиссером Владимиром Фетиным по одноименной пьесе драматурга Константина Тренева на киностудии Ленфильм в 1970 г.

118

Явный намек на запрещенный Фурцевой к показу спектакль Театра драмы и комедии «Живой», в ходе которого на сцене ангел сыпал на главного героя манную крупу, призванную изображать манну небесную.

119

«О женщине» – спектакль МХАТ, поставленный режиссером Борисом Львовым-Анохиным по пьесе Эдварда Радзинского в 1970 г.

120

Гельцер Екатерина Васильевна (1876–1962) – русская советская балерина, звезда советского балета двадцатых-тридцатых годов прошлого века. Покинула сцену в шестидесятипятилетнем возрасте (в последние годы выступала редко).

121

Головкина Софья Николаевна (1915–2004) – известная советская балерина, балетмейстер, балетный педагог. С 1960 по 2001 г. была директором Московского хореографического училища (ныне – Московская государственная академия хореографии), в котором некоторое время училась внучка Екатерины Фурцевой Марина Олеговна Козлова.

122

VI Всемирный фестиваль молодежи и студентов проходил в Москве с 28 июля по 11 августа 1957 г.

123

Речь идет о авиационной катастрофе, произошедшей 18 мая 1972 г., когда самолет Ан-10А авиакомпании «Аэрофлот», выполнявший рейс по маршруту Москва – Харьков, разбился в 24 километрах от аэропорта Харькова. Все, находившиеся борту, погибли.

124

Чистяков Виктор Иванович (1943–1972) – советский актер, пародист.

125

Юровский Юрий Львович (1914–1989) – советский музыкальный организатор. Директор Омской филармонии с 1949 по 1971 г. Директор Росконцерта с 1971 по 1985 г.

126

Ушкарев Анатолий Федорович (1928–2008) – советский композитор, был заместителем директора Росконцерта с 1973 по 1985 г.

127

Намек на слова Хрущева, сказанные им в 1959 г. вице-президенту США Ричарду Никсону на американской национальной выставке, проходившей в Москве: «В нашем распоряжении имеются средства, которые будут иметь для вас тяжёлые последствия. Мы вам покажем кузькину мать!» Выражение «кузькина мать» Хрущев также употребил во время своего выступления на 15-й Ассамблее ООН в октябре 1960 г.

128

«Золотой Орфей» – фестиваль вокальных исполнителей, который проводился с 1965 по 1999 г. в различных концертных залах, расположенных на Солнечном берегу в Болгарии. Состоял из Международного конкурса и Конкурса болгарской песни.

129

Всероссийское театральное общество (ныне – Союз театральных деятелей Российской Федерации) – общественная организация, объединяющая представителей театральных профессий.

130

Речь идет о письмах читателей, опубликованных в номере газеты «Советская культура» от 5 февраля 1969 г. В этих письмах говорилось о инциденте, произошедшем во время обсуждения на заседании секции зрителей ВТО спектакля Театра Сатиры «Бидерман и поджигатели». Суть произошедшего отражена в цитате из одного из опубликованных писем: «Среди тех, кто был на обсуждении, находилась тов. Румянцева – автор рецензии на спектакль в газете «Советская культура». Во время обсуждения выступил главный режиссер Московского театра сатиры тов. Плучек, который в недопустимо резком тоне, граничащем с грязной, разнузданной грубостью, обрушился на рецензента тов. Румянцеву… Особое недоумение вызывает поведение присутствовавших на обсуждении актеров Московского театра сатиры тт. Менглета, Кузнецова и др., которые не остановили разошедшегося служителя музы».

131

Енгибаров Леонид Георгиевич (1935–1972) – известный советский актер, клоун-мим, выступавший в амплуа «грустного клоуна».

132

В 1964 г. на Международном конкурсе клоунов в Праге Леонид Енгибаров занял первое место.

133

В 1971 г. Леонид Енгибаров ушел из «Союзгосцирка», что означало прекращение выступлений во всех советских цирках, в знак протеста против того, что его учителя и партнера Юрия Белова не выпустили на гастроли за границу. Вместе с Беловым, выступавшим в качестве режиссера, Енгибаров поставил моноспектакли «Звездный дождь» и «Причуды клоуна», с которыми много гастролировал по СССР.

134

«Литературная газета».

135

Попов Иннокентий Евгеньевич (1923–1990) – видный советский музыковед и музыкальный критик. Был заместителем главного редактора газеты «Советская культура» в 1961–1972 гг.

136

«Свадьба» – комедийная картина, снятая режиссером Исидором Анненским по произведениям А. П. Чехова в 1944 г.

137

Всесоюзный дом творчества писателей Литфонда СССР имени Райниса в Дубулты – пансионат для членов Союза писателей.

138

Комитета государственной безопасности СССР.

139

Михаил Львович Бауман был директором дома творчества с момента его открытия в 1948 г. и до закрытия в 1994 г.

140

«Посев» – общественно-политический журнал, орган Народно-трудового союза российских солидаристов (НТС), выходящий с ноября 1945 г. В СССР относился к числу запрещенных изданий. Издавался в Федеративной республике Германии, сначала в Лимбурге-на-Лане, а с 1952 г. во Франкфурте-на-Майне. С 1992 г. журнал издается в Москве.

141

Летом 1972 года более десятка областей в центральной части СССР на площади в 1,8 млн. гектаров были охвачены лесными и торфяными пожарами. Для того лета были характерны высокая температура воздуха, критически низкая влажность и очень малое количество осадков. Москву и другие населенные пункты, расположенные в зоне пожаров, заволокло смогом. 20 июля 1972 г. решением исполкома Московского областного Совета депутатов трудящихся был создан областной штаб по борьбе с пожарами, который возглавил первый секретарь областного комитета КПСС В. И. Конотоп. В для борьбы с пожарами было привлечено около 360 тысяч человек, в том числе более 100 тысяч военнослужащих. К 1 сентября 1972 г. развитие пожаров было приостановлено, к 10 сентября они были ликвидированы.

142

Завьялова Александра Семеновна (1936–2016) – советская и российская актриса театра и кино.

143

В 1961 г. фотография Александры Завьяловой, сделанная фотографом Филиппом Халсманом, попала не на обложку, а на страницы американского журнала «Лайф».

144

Речь идет о телевизионном сериале «Тени исчезают в полдень», снятом режиссерами Валерием Усковым и Владимиром Краснопольским по одноименному роману Анатолия Иванова на киностудии «Мосфильм» в 1971 г. Александра Завьялова сыграла в нем одну из главных ролей – Пистимею Морозову. В начале картины ее героине было около 20 лет, а в конце – около 70.

145

Речь идет о трагических событиях, произошедших в Москве 3 июня 1943 г., когда на лестнице Большого Каменного моста шестнадцатилетний сын наркома авиационной промышленности СССР Алексея Шахурина Владимир застрелил дочь посла СССР в Мексике Константина Уманского Нину, а после застрелился сам. Поводом к убийству послужила ревность. Владимир был влюблен в Нину и был против того, чтобы она уехала с семьей в Мексику по месту работы отца.

146

Государственный комитет по культурным связям с зарубежными странами при Совете Министров СССР был образован в 1957 г. и ликвидирован в 1967 г. Его функции были переданы Управлению внешних сношений Министерства культуры СССР.

147

Романовский Сергей Калистратович (1923–2003) был председателем Государственного комитета по культурным связям с зарубежными странами при Совете Министров СССР в 1962–1967 гг.

148

Шелепин Александр Николаевич (1918–1994) – советский партийный и государственный деятель. Секретарь ЦК КПСС с 1961 по 1967 г. Был активным участником процесса смещения Н. С. Хрущева с поста Первого секретаря ЦК КПСС. В начале пребывания Л. И. Брежнева на посту Генерального (Первого) секретаря ЦК КПСС пользовался его расположением. Однако впоследствии Брежнев изменил свое отношение к Шелепину, т. к. подозревал (и не без оснований) в нем конкурента. В 1967 году Шелепин был переведен с должности секретаря ЦК КПСС на сугубо номинальную должность Председателя Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов, на которой не имел никакой реальной власти. Одновременно все близкие Шелепину руководящие работники были или отправлены на пенсию, или переведены на малозначительные посты.

149

Косарев Александр Васильевич (1903–1939) – советский комсомольский и государственный деятель. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ в 1929–1938 гг. В 1938 г. был снят с должности первого секретаря ЦК ВЛКСМ, затем арестован по обвинению в антисоветской деятельности и расстрелян в феврале 1939 г. по приговору Военной коллегии Верховного Суда.

150

Управление культурно-просветительских учреждений Министерства культуры СССР.

151

Блатов Анатолий Иванович (1914–1988) был помощником Л. И. Брежнева в 1972–1982 гг.

152

До прихода в Большой театр Ю. В. Муромцев был ректором Музыкально-педагогического института имени Гнесиных (ныне – Российская академия музыки имени Гнесиных). Он занимал этот пост с 1953 по 1970 г.

153

«Песенка про пять минут» (музыка А. Лепина, слова В. Коростылева) из кинофильма «Карнавальная ночь», который до появления «Иронии судьбы, или С легким паром» был в СССР новогодней картиной номер один.

154

Скорее всего речь идет о подруге Фурцевой Надежде Петровне Ходасевич-Леже (1904–1982), вдове известного французского художника Фернана Леже. Надежда Леже устраивала выставки советских художников во Франции, часто бывала в Советском Союзе, дружила с видными советскими политиками и деятелями искусства. В 1972 г. она была награждена орденом Трудового Красного Знамени за большой вклад в развитие советско-французского сотрудничества.

155

Московский институт тонкой химической технологии имени М. В. Ломоносова и Высшую партийную школу при ЦК ВКП (б).

156

Энвер Хали Ходжа (1908–1985) – албанский политический деятель, руководивший социалистической Албанией в 1944–1985 гг. После XX съезда КПСС, будучи недовольным критикой в адрес Сталина и действиями Н. С. Хрущева в целом, Энвер Ходжа свернул сотрудничество с СССР и начал развивать сотрудничество с КНР. Вместе с Мао Цзэдуном обвинял окружение Сталина в заговоре против своего вождя. В 1978 г. разорвал отношения с КНР, ввиду чего Албания оказалась в полной международной изоляции.

157

В 1912–1917 гг. Н. С. Хрущев работал слесарем на шахте.

158

В 1933–1935 гг. Фурцева была слушателем Высших академических курсов Аэрофлота и получила специальность политработника гражданской авиации.

159

Генерал-полковник Дементьев Пётр Васильевич (1907–1977) был министром авиационной промышленности СССР в 1965–1977 гг.

160

Лапин Сергей Георгиевич (1912–1990) – председатель Государственного комитета по радио и телевещанию при Совете Министров СССР (Гостелерадио СССР) с 1970 по 1985 г.

161

Людвиковский Вадим Николаевич (1925–1995) – джазовый дирижер, композитор, аранжировщик. В 1966–1972 гг. был художественным руководителем и дирижером Концертного эстрадного оркестра Гостелерадио СССР.

162

В 1957 г. после попытки смещения Никиты Хрущева, предпринятой вместе с Лазарем Кагановичем и Георгием Маленковым, Молотов был назначен послом в Монголию.

163

Равенских Борис Иванович (1912–1980) – советский российский театральный режиссер, педагог. В 1970–1978 гг. возглавлял Малый театр.

164

Царев Михаил Иванович (1903–1987) – известный советский актер, театральный режиссер. Был директором Малого театра с 1950 по 1963 г. и с 1970 по 1985 г.

165

Речь идет об актере Олеге Александровиче Стриженове.

166

Сам Олег Стриженов в своих мемуарах объясняет отказ от съемок в «Войне и мире» так: «Мне не хотелось вдаваться в причины моего отказа, сообщать, что ухожу во МХАТ, а эпопея «Война и мир» отнимет несколько лет и я, театральный актер, так и буду продолжать жить в кино, не выходя на театральные подмостки, зависеть от репертуара нашего советского кинематографа да еще от желания какого-нибудь режиссерчика, размышляющего: занять или не занять меня в том или ином фильме. Тем более что слово МХАТу я уже дал, теперь надо в нем утвердиться и доказать, что я ведущий репертуарный артист, что меня не зря взяли на персональную ставку и обещали «улучшить жилищное положение». Здесь не до роли Болконского, которая, по существу, ничего нового в творческом плане мне не давала…» (Стриженов О. А. Исповедь. М.: «Алгоритм», 1999).

167

Завадский Юрий Александрович (1894–1977) – известный советский актер и режиссер, театральный педагог. С 1940 по 1977 г. был главным режиссером Театра имени Моссовета.

168

Биешу Мария Лукьяновна (1935–2012) – советская молдавская оперная певица (сопрано), педагог. Народная артистка СССР (1970).

169

Молдавский государственный театр оперы и балета (ныне – Национальный театр оперы и балета Республики Молдова).

170

Речь идет о мелодраматической картине «Старые стены», снятой в 1973 г. режиссером Виктором Трегубовичем по сценарию Анатолия Гребнева на киностудии Ленфильм.

171

«Ханума» – музыкальный спектакль Ленинградского Большого драматического театра, поставленный режиссером Георгием Товстоноговым в 1972 г. (премьера состоялась 30 декабря) на основе одноименного водевиля классика грузинской драматургии Авксентия Цагарели. Существует телевизионная запись спектакля, сделанная в 1978 г.

172

Речь идет об открытом письме 25 деятелей советской науки, литературы и искусства Генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу против реабилитации И. В. Сталина, написанном 14 февраля 1966 г. В числе подписавших был академик АН СССР Андрей Сахаров, который впоследствии стал одной из самых видных фигур диссидентского движения в СССР.

173

Владимиров Игорь Петрович (1919–1999) – советский актер и режиссер театра и кино, педагог. Руководил Ленинградским театром им. Ленсовета (Санкт-Петербургским академическим театром им. Ленсовета) с 1960 по 1999 г.

174

Речь идет о спектакле режиссеров Петра Фоменко и Марка Розовского «Новая Мистерия-Буфф», который в 1967 г. не допустили до премьеры. Спектакль, подготовленный к пятидесятилетию Октябрьской Революции, сочли политически незрелым. Кроме того, Фоменко и Розовского критиковали за то, что они дополнили текст Маяковского «отсебятиной».

175

Театр на Таганке.

176

Любимов Юрий Петрович (1917–2014) – советский и российский театральный режиссер, актер и педагог. Один из реформаторов отечественного театра. Много лет руководил Московским театром драмы и комедии на Таганке, который под его руководством приобрел репутацию самого авангардного театра СССР. В 1984 г. во время своего пребывания за границей был лишен гражданства СССР.

177

Из речи М. А. Шолохова на XXII съезде КПСС: «Когда наш министр говорила о количестве киноустановок в стране, о количестве новых самодеятельных коллективов, все у нее шло без сучка и задоринки, а как только заговорила о драматургии, тут-то и проявились ее недюжинные дипломатические дарования. Смотрите, какой великолепный ход конем она сделала, прибегнув к способу дипломатического умолчания. Я не министр и начисто лишен дипломатических способностей, а потому мне и хочется запросто, без умолчаний поговорить с Екатериной Алексеевной. Ну, хорошо, Вы сказали, что из 1114 советских пьес, поставленных в театрах страны, 780 посвящены современной теме. Вы и проценты подсчитали – мол, 70 процентов. Вот мне и хочется спросить: а сколько процентов из этих семидесяти процентов останется на театральных подмостках? Оставим, пожалуй, проценты в покое и перейдем к абсолютным цифрам. Дай бог, чтобы из 780 осталось десятка два-три, а то и меньше. И второй вопрос: а сколько из этих двух-трех десятков пьес запомнится зрителям? Я уже не говорю выспренних слов о том, что, дескать, оставят на душе неизгладимый след, а просто, сколько запомнится и понудит зрителя задуматься? И того меньше! За творческое бессилие драматургов приходится расплачиваться бедным зрителям. Вот в чем беда! Лукавая вещь цифры и проценты, тов. Фурцева, того и гляди подведут. Лучше уж им, этим цифрам, жить где-нибудь в ЦСУ, там им будет уютнее, нежели в искусстве».

178

Речь идет о неудавшейся попытке суицида, предпринятой Фурцевой в 1961 г. после того, как на пленуме Центрального комитета КПСС, состоявшемся сразу же после закрытия XXII съезда КПСС, ее не переизбрали в состав Президиума ЦК КПСС, руководящего органа партии (и государства).

179

Речь идет о картине Федерико Феллини «8 1/2».

180

Цуканов Михаил Петрович был управляющим Всесоюзным объединением государственных цирков СССР (Союзгосцирк) с 1972 по 1977 г.

181

«Синяя блуза» – советский революционный театр малых форм, вид агитационной эстрады, существовавший с 1923 до 1933 г. Название произошло от одежды артистов – свободной синей блузы, в которой в то время было принято изображать на плакатах рабочих. Коллективы «Синей блузы» были практически везде. В среде профессиональных актеров сравнение с «синеблузниками» воспринималось как оскорбление.

182

Кемери – город в Латвии, климатический и бальнеогрязевой курорт. В наше время входит в состав города Юрмала.

183

Орлова Любовь Петровна (1902–1975) – известная советская актриса театра и кино.

184

Шмыга Татьяна Ивановна (1928–2011) – советская и российская певица (лирическое сопрано), актриса оперетты, театра и кино.

185

«Моя прекрасная леди» – мюзикл Алана Джея Лернера и Фредерика Лоу, основанный на пьесе Джорджа Бернарда Шоу «Пигмалион». В 1965 г. был поставлен в Московском театре оперетты с Татьяной Шмыгой в главной роли Элизы Дулитл.

186

Ладынина Марина Алексеевна (1908–2003) – известная советская актриса театра и кино.

187

Пырьев Иван Александрович (1901–1968) – выдающийся советский кинорежиссер, предпочитавший работать в комедийном жанре. Основатель и первый председатель Союза кинематографистов СССР. Был женат на Марине Ладыниной (второй брак).

188

Речь идет об авиационной катастрофе, произошедшей 3 июня 1973 г. на 30-м Международном авиасалоне Ле-Бурже во Франции, около Парижа. Советский авиалайнер Ту-144С ОКБ Туполева во время выполнения показательного полета внезапно перешел в пике и спустя несколько секунд рассыпался в воздухе. Обломки самолета упали на жилые районы города Гуссенвиль, вызвав разрушения и гибель людей. Всего жертвами катастрофы стало 14 человек (6 находились на борту Ту-144 и 8 на земле). В официальном заключении о причинах катастрофы говорилось: «Французские и советские специалисты единодушно пришли к заключению о том, что не было выявлено никакой ненормальности ни в конструкции, ни в общем функционировании самолета и его систем. Вмешательство человеческого фактора представляет собой, таким образом, наибольшую вероятность…» Согласно официальной версии причиной катастрофы могло стать внезапное появление около Ту-144С самолета-разведчика французских ВВС «Мираж-3», которое отвлекло внимание командира советского корабля полковника М. В. Козлова и вынудило его совершить резкий маневр.

189

Хачатурян Арам Ильич (1903–1978) – советский композитор, дирижёр, музыкально-общественный деятель, педагог. Секретарь Правления Союза композиторов СССР (1957–1978).

190

То есть присвоили звание Героя Социалистического Труда.

191

Пушкарев Василий Алексеевич (1915–2002) – советский и российский искусствовед, собиратель произведений искусства. В 1951–1977 гг. был директором Русского музея.

192

Хаммер Арманд (1898–1990) – американский предприниматель, коллекционер произведений искусства. Сотрудничал с СССР с 1921 г., был знаком со всеми советскими руководителями, начиная с Ленина. В 1972 г. подарил Эрмитажу полотно Гойи, подлинность картины вызвала у экспертов большие сомнения, а взамен попросил Л. И. Брежнева дать ему одну из картин Малевича.

193

Лебедев Поликарп Иванович (1904–1981) – директор Третьяковской галереи в 1954–1979 гг.

194

Каллас Мария (1923–1977) – греческая и американская певица, одна из величайших оперных певиц XX в. В 1970 г. по приглашению Фурцевой приехала на несколько дней в Москву для участия в жюри IV Международного конкурса имени П. И. Чайковского. Жила на даче Фурцевой.

195

Шагал Марк Захарович (Моисей Хацкелевич) (1887–1985) – один из самых знаменитых представителей художественного авангарда XX в. Родился в Витебске, эмигрировал из СССР в 1922 г.

196

В СССР Витебск был городом, закрытым для посещения иностранцами. Причиной тому было нахождение здесь ряда крупнейших предприятий машиностроительной и металлообрабатывающей отраслей, имеющих оборонное значение.

197

Речь идет о суицидальной попытке, предпринятой Фурцевой в 1961 г.

198

Дыгай Николай Александрович (1908–1963) в 1961–1963 гг. председатель Исполкома Моссовета.

199

VIII Московский международный кинофестиваль.

200

Лоллобриджида, Джина (1927) – известная итальянская актриса.

201

Спектакль «Дальше – тишина» в Театре имени Моссовета поставил режиссер Анатолий Васильевич Эфрос.

202

Речь идет о Государственной премии СССР, ежегодной государственной премии, учреждённой ЦК КПСС и Советом Министров СССР в 1966 г. Премия за выдающиеся творческие достижения в области науки и техники, литературы и искусства. Ранее, в 1940–1954 гг., вручалась Сталинская премия. Также существовала Ленинская премия, которая считалась государственной премией высшего уровня.

203

Орден Трудового Красного Знамени.

204

Гришин Виктор Васильевич (1914–1992) – советский партийный и государственный деятель, первый секретарь Московского горкома КПСС с 1967 по 1985 г.

205

Отдел ЦК КПСС по работе с заграничными кадрами и выездам за границу был образован в марте 1973 г. при объединении Отдела заграничных кадров ЦК КПСС и Комиссии по выездам за границу при ЦК КПСС.

206

«Подкидыш» – комедийный фильм, снятый режиссером Татьяной Лукашевич на киностудии «Мосфильм» в 1939 г. Входит в число лучших советских комедий.

207

«Пышка» – немой художественный фильм, снятый в 1934 г. режиссером Михаилом Роммом. Фильм был озвучен музыкой и закадровым текстом в 1955 г.

208

Речь идет о роли миссис Сэвидж в спектакле театра имени Моссовета «Странная миссис Сэвидж», поставленном в 1966 г. режиссером Леонидом Варпаховским. Первой исполнительницей роли была Фаина Раневская, также миссис Сэвидж играли Любовь Орлова и Вера Марецкая.

209

Речь идет об Александре Давыдовиче Брянском (литературный псевдоним – Саша Красный; 1882–1995) – советском поэте и артисте, служившем в личной охране Ленина.

210

Сын Александра Брянского Борис, известный советский поэт-песенник, трагически погиб в 1972 г. в возрасте 44 лет при оставшихся невыясненными обстоятельствах. Официальная версия гласила, что он покончил с собой, бросившись под поезд, но ходили слухи о том, что это было не самоубийство, а убийство.

211

Поскольку артисты разговорного жанра состояли в штатах филармоний, ими занималось Управление музыкальных учреждений Министерства культуры СССР.

212

Товаров широкого потребления.

213

В пьесе советского драматурга Михаила Шатрова «Погода на завтра» рассказывается о буднях Волжского автомобильного завода.

214

«Светлый путь» – советская музыкальная комедия, снятая в 1940 г. режиссером Григорием Александровым на киностудии «Мосфильм». В главной роли Тани Морозовой, советской девушки, прошедшей путь от домработницы до передовой ткачихи-стахановки, снялась Любовь Орлова.

215

Ашкенази Владимир Давидович (1937) – советский пианист и дирижер, в 1963 г. попросивший политического убежища в Великобритании.

216

Владимир Ашкенази женился на исландской пианистке Торун Софии Йоханнесдоттир, учившейся в Московской консерватории.

217

Курпеков Юрий Константинович (1932–2000) с должности секретаря парткома Московской консерватории был взят в Отдел культуры ЦК КПСС инструктором, а впоследствии стал заведующим сектором музыки.

218

Андреева Мария Федоровна (урожденная Юрковская; 1868–1953) – русская советская актриса, общественная и политическая деятельница. Была гражданской женой Максима Горького (с 1904 по 1921 г.).

219

«Соло для часов с боем» – спектакль МХАТ, поставленный Олегом Ефремовым и Анатолием Васильевым по пьесе словацкого драматурга Освальда Заградника.

220

Лапин Сергей Георгиевич (1912–1990) – председатель Государственного комитета Совета Министров СССР по телевидению и радиовещанию (Гостелерадио СССР) в 1970–1985 гг.

221

Яншин Михаил Михайлович (1902–1976) – выдающийся советский актер театра и кино, театральный режиссер. Народный артист СССР (1955).

222

Грибов Алексей Николаевич (1902–1977) – выдающийся советский актер театра и кино, театральный педагог. Народный артист СССР (1948).

223

Прудкин Марк Исаакович (1898–1994) – выдающийся советский актер театра и кино. Народный артист СССР (1961).

224

Станицын (Гёзе) Виктор Яковлевич (1897–1976) – выдающийся советский актер театра и кино, театральный режиссер и педагог. Народный артист СССР (1948).

225

Андровская (Шульц) Ольга Николаевна (1898–1975) – выдающаяся советская актриса театра и кино, театральный педагог. Народная артистка СССР (1948).

226

В 1973 г. композитор Родион Щедрин был избран на должность председателя правления Союза композиторов РСФСР.

227

Хренников Тихон Николаевич (1913–2007) – известный советский композитор, музыкальный деятель, педагог. Был первым секретарем Союза композиторов СССР в 1948–1991 гг.

228

Казенин Владислав Игоревич (1937–2014) – советский и российский композитор, музыкальный деятель и музыкант. В 1973 г. на Третьем съезде Союза композиторов РСФСР был избран секретарём правления Союза.

229

Управление по борьбе с хищениями социалистической собственности МВД СССР.

230

Адамов Аркадий Григорьевич (1920–1991) – советский писатель, работавший в детективном жанре.

231

«Черная моль» – вторая повесть Аркадия Адамова из цикла произведений об оперативнике МУРа Сергее Коршунове. В ней рассказывается о разоблачении банды расхитителей на меховой фабрике.

232

Дорлиак Нина Львовна (1908–1998) – советская оперная и камерная певица (сопрано), педагог. Жена Святослава Рихтера. Дочь известного российского финансиста Льва Фабиановича Дорлиака, в течение длительного времени бывшего личным секретарем министра финансов Российской империи В. Н. Коковцова, и придворной фрейлины Ксении Николаевны Фелейзен.

233

Максимова Екатерина Сергеевна (1939–2009) – артистка балета и педагог, прима-балерина Большого театра в 1958–1988 гг.

234

Кондрашин Кирилл Петрович (1914–1981) – советский дирижер, педагог. В декабре 1978 г. во время гастролей в Нидерландах попросил политического убежища.

235

В 1949 г., после снятия с поста секретаря Московского городского комитета ВКП (б), Николай Фирюбин был направлен на курсы переподготовки руководящих партийных и советских работников при Высшей партийной школе.

236

Николай Фирюбин окончил Московский авиационный институт и несколько лет проработал в качестве инженера на авиационных заводах.

237

Покровский Борис Александрович (1912–2009) – советский и российский оперный режиссер, педагог, профессор. В 1952, 1955–1963 и 1970–1982 гг. был главным режиссером Большого театра.

238

Гилельс Эмиль (Самуил) Григорьевич (1916–1985) – советский пианист и музыкальный педагог, считавшийся одним из величайших пианистов XX в.

239

Молчанов Кирилл Владимирович (1922–1982) – советский композитор, директор Большого театра в 1973–1975 гг.

240

Зимянин Михаил Васильевич (1914–1995) – советский партийный деятель. С 1965 по 1976 г. занимал пост главного редактора газеты «Правда», также с 1966 по 1976 г. был председателем правления Союза журналистов СССР.

241

В 1973 г. в СССР приехал на гастроли симфонический оркестр Сан-Франциско. В концертах должен был принять участие Ростропович, которого не выпускали на столичные сцены. Под давлением американской стороны Ростроповичу разрешили играть концерт Дворжака в Большом зале консерватории.

242

«Скворец и Лира» – художественный фильм, снятый режиссером Григорием Александровым на киностудии «Мосфильм» в 1974 г. Главную женскую роль в фильме сыграла Любовь Орлова.

243

Ермаш Филипп Тимофеевич (1923–2002) – советский партийный и государственный деятель, председатель Государственного комитета Совета Министров СССР (Государственного комитета СССР) по кинематографии с 1972 по 1986 г. До этого, с 1962 по 1972 г., работал заместителем заведующего Отделом культуры ЦК КПСС.

244

В 1974 г. у Любови Орловой диагностировали онкологическое заболевание, ставшее причиной смерти актрисы в январе 1975 г.

245

Кузнецов Василий Васильевич (1901–1990) – советский политический и государственный деятель, в 1955–1977 гг. – первый заместитель министра иностранных дел СССР.

246

Творческие группы для обсуждения проектов памятников.

247

Попов Владимир Иванович (1925–1989) – работал заместителем министра культуры СССР с 1966 по 1979 г. При Фурцевой был первым заместителем.

248

Топуридзе Константин Тихонович (1905–1977) – советский архитектор и художник, муж актрисы Рины Зеленой.

249

Шульц Гавриил Александрович (1903–1984) – советский скульптор, педагог, искусствовед.

250

Василий Сталин был снят с должности командующего ВВС Московского военного округа и выведен в распоряжение Главкома ВВС СССР в июле 1952 г.

251

9 января 1960 г. Василий Сталин был досрочно освобожден из заключения. После того как состоялась его встреча с Н. С. Хрущевым, Василию вернули воинское звание генерал-лейтенанта, выделили денежное пособие, назначили пенсию, дали трехкомнатную квартиру в Москве. Однако уже 16 апреля 1960 г. Василий Сталин был вновь арестован «за продолжение антисоветской деятельности». На самом деле причиной ареста стало посещение им посольства КНР, где он попросил вывезти его в Китай. Василий отбывал оставшуюся часть наказания в Лефортовской тюрьме КГБ СССР. 28 апреля 1961 г. Василий был освобожден в связи с отбытием срока наказания. Ему определили местом жительства город Казань, закрытый для иностранцев.

252

Широко известная песня времен советско-китайской дружбы, написанная композитором Вано Мурадели и поэтом Михаилом Вершининым. Начиналась со слов: «Русский с китайцем братья навек, крепнет единство народов и рас…»

253

Речь идет об Общесоюзном доме моделей одежды (ОДМО), расположенном на Кузнецком мосту. Там проводились открытые показы модной одежды, создавались новые коллекции для всех швейных фабрик СССР и шилась одежда для советской элиты.

254

Тельман Эрнст (1886–1944) – лидер немецких коммунистов, один из главных политических оппонентов Адольфа Гитлера. Погиб в концентрационном лагере Бухенвальд.

255

Аникушин Михаил Константинович (1917–1997) – видный советский скульптор, академик Академии художеств СССР.

256

Последние недели своей жизни Георгий Константинович Жуков провел в коме, развившейся после инфаркта миокарда.

257

Непосредственно перед снятием с должности министра обороны Г. К. Жуков находился с официальным визитом в Югославии и Албании.

258

В феврале 1948 г. Жуков Г. К. был переведен с должности командующего Одесским военным округом на должность командующего Уральским военным округом, штаб которого располагался в Свердловске (ныне – гор. Екатеринбург).

259

Кириленко Андрей Павлович (1906–1990) – советский партийный деятель, секретарь ЦК КПСС в 1966–1982 гг. В 70-е годы считался вторым лицом в государстве после Генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева.

260

Фрунзенский районный комитет ВКП (б) г. Москвы.

261

Государственный комитет обороны СССР.

262

«Трофейное» или «генеральское» дело – проходившая в 1946–1948 гг. кампания органов госбезопасности СССР, направленная на выявление злоупотреблений среди генералитета. Была начата по указанию И. В. Сталина.

263

То есть с государственной дачи, которой Фурцева пользовалась как секретарь ЦК КПСС.

264

Пивоваров Валентин Васильевич занимал пост управляющего делами ЦК КПСС с 1959 по 1962 г.

265

Ильичев Леонид Федорович (1906–1990) – советский философ и партийный деятель. В 1961–1965 гг. был секретарем ЦК КПСС и председателем Идеологической комиссии ЦК КПСС. Являлся идеологом и одним из организаторов т. н. «хрущевской антирелигиозной кампании», в ходе которой религиозные организации в СССР подвергались массовым гонениям.

266

Секретарь правления Союза писателей СССР Александр Александрович Фадеев, покончивший жизнь самоубийством в 1956 г., оставил письмо, адресованное Центральному комитету КПСС. В нем, в частности, говорилось: «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественньм руководством партии, и теперь уже не может быть поправлено. Лучшие кадры литературы – в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, физически истреблены или погибли благодаря преступному попустительству власть имущих; лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте; все остальное, мало-мальски ценное, способное создавать истинные ценности, умерло, не достигнув 40–50 лет. Литература – это святая святых – отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа… Нас [писателей] после смерти Ленина низвели до положения мальчишек, уничтожали, идеологически пугали и называли это «партийностью»… Созданный для большого творчества во имя коммунизма, с шестнадцати лет связанный с партией, с рабочими с крестьянами, наделенный богом талантом незаурядным, я был полон самых высоких мыслей и чувств, какие только может породить жизнь народа, соединенная с прекрасными идеалами коммунизма. Но меня превратили в лошадь ломового извоза, всю жизнь я плелся под кладью бездарных, неоправданных, могущих быть выполненными любым человеком, неисчислимых бюрократических дел… Литература – этот высший плод нового строя – унижена, затравлена, загублена. Самодовольство нуворишей от великого ленинского учения даже тогда, когда они клянутся им, этим учением, привело к полному недоверию к ним с моей стороны, ибо от них можно ждать еще худшего, чем от сатрапа Сталина. Тот был хоть образован, а эти – невежды. Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из жизни. Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение уже 3-х лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять…». Глубоко задетый столь резким письмом Хрущев приказал написать в официальном некрологе Фадеева о его алкоголизме, что и было сделано. Самоубийство Фадеева от широкой общественности скрывать не стали, но представили его как следствие депрессии, вызванной алкоголизмом. «В последние годы А. А. Фадеев страдал тяжелым прогрессирующим недугом – алкоголизмом, который привел к ослаблению его творческой деятельности. Принимаемые в течение нескольких лет различные врачебные меры не дали положительных результатов. В состоянии тяжелой душевной депрессии, вызванной очередным приступом болезни, А. А. Фадеев покончил жизнь самоубийством», – говорилось в некрологе.

267

Барышников Михаил Николаевич (1948) – артист балета, балетмейстер, оставшийся в Канаде во время гастролей в июне 1974 г.

268

Ленинградский государственный академический театр оперы и балета имени С. М. Кирова, ныне Мариинский театр.

269

Макарова Наталия Романовна (1940) – артистка балета, оставшаяся в Лондоне в сентябре 1970 г. Как и Барышников, служила в театре имени Кирова.

270

Федин Константин Александрович (1892–1977) – советский писатель. Первый секретарь (1959–1971) и председатель правления (1971–1977) Союза писателей СССР.

271

Кузнецов Анатолий Васильевич (1929–1979) – советский писатель, попросивший политического убежища в Великобритании в 1969 г.

272

Речь идет о Министерстве иностранных дел СССР, в котором работал Н. П. Фирюбин.

273

Официальным годом рождения актрисы Любови Орловой считался 1902 год, т. е. разница в возрасте с Екатериной Фурцевой составляла восемь лет. Но ходили слухи, что при паспортизации в СССР, когда год рождения записывался со слов, Орлова убавила себе несколько лет.

274

Маргрете II (1940) – королева Дании с 1972 г.

275

Коонен Алиса Георгиевна (1889–1974) – русская советская актриса, жена режиссера и основателя московского Камерного театра Александра Яковлевича Таирова (Корнблита).

276

Камерный театр был закрыт в 1950 г. Большая часть его труппы вошла в созданный в том же году Театр имени Пушкина, который расположился в здании Камерного театра на Тверском бульваре. Таиров, тяжело переживавший закрытие Камерного театра, умер в сентябре 1950 г.

277

«Положение о персональных пенсиях», утвержденное Постановлением Совета Министров СССР № 1475 от 14 ноября 1956 г.

278

В волюнтаризме обвиняли Никиту Хрущева, отправленного на пенсию в 1964 г.

279

Догадкин Борис Аристархович (1898–1977) – советский ученый-химик, профессор. Заведовал кафедрой физической и коллоидной химии в Московском институте тонкой химической технологии (где училась Фурцева) с 1933 по 1974 г.

280

Варпаховский Леонид Викторович (1908–1976) – режиссер театра и кино, сценарист, искусствовед. Был главным режиссером Театра им. Ермоловой с 1957 по 1962 г.

281

Варпаховская (Гекдишман) Ида Самуиловна (1911–1976) – советская певица.

282

Отдел труда и образования молодежи.

283

Комитет партийного контроля при ЦК КПСС – высший контрольный орган Коммунистической партии Советского Союза.

284

Цуканов Георгий Эммануилович (1919–2001) – советский политический деятель, помощник Л. И. Брежнева в 1958–1982 гг.

285

Сын Георгия Цуканова Михаил, бывший сотрудником посольства СССР в Австралии, погиб в автомобильной катастрофе.

286

Добрынин Анатолий Фёдорович (1919–2010) – советский дипломат, посол СССР в США в 1962–1986 гг.

287

В марте 1969 г. в районе острова Даманский на реке Уссури в 230 километрах южнее Хабаровска имел место советско-китайский пограничный конфликт. Китайцы считали остров, исторически принадлежавший России, а затем СССР, своим на том основании, что тот находился ближе к китайскому берегу. За пять лет до конфликта состоялись переговоры между СССР и КНР по поводу спорных территорий, которые закончились безрезультатно из-за амбиций Мао Цзэдуна и Никиты Хрущева, возглавлявших делегации. В ходе столкновений погибло и умерло от ран 58 советских военнослужащих, 94 получили ранения. В конце 1969 г. остров Даманский был уступлен КНР, но юридически эта передача была оформлена лишь в 1991 г.

288

Российский государственный архив новейшей истории (РГАНИ), ф. 3, оп. 62, д. 188, л. 10.

289

РГАНИ, ф. 3, оп. 62, д. 188, л. 24–25.

290

Там же.

Content

Екатерина Фурцева
«Я плачу только в подушку». Откровения «первой леди СССР»

От редакции

Предисловие к китайскому изданию

Екатерина Фурцева. Дневник министра культуры

Приложение 1. Основные даты жизни Екатерины Алексеевны Фурцевой

Приложение 2. Из докладной записки председателя КГБ СССР А. Н. Шелепина на имя Первого секретаря ЦК КПСС Н. С. Хрущева от 2 ноября 1961 года

Приложение 3. Из объяснительной записки Екатерины Фурцевой, представленной в Президиум ЦК КПСС 15 ноября 1961 года

Примечания