Андрей Воронов-Оренбургский

МЕЧ ВАКЕРО

Фатум - 03

России посвящается

Хвала вам, покорители мечты,

Творцы отваги и суровой сказки!

В честь вас скрипят могучие кресты

На берегах оскаленной Аляски.

С. Марков. «Предки»

Часть 1. Ущелье Духов или тот, кто идёт по следу

Глава 1

Ночь просквозила тягучим киселем страха, однако обошлось без происшествий. Ждали нападения, но Господь миловал. К утру дождь вымочил землю и ушел дальше.

Лишь только забрезжил рассвет, лошади бойким аллюром взяли на запад. Муньос опять молчал как могила.

«Хоть бы до гробовой доски!» — молила Тереза.

Когда окончательно прояснилось и размытые контуры приняли графические очертания, все первым делом обернулись назад, но, кроме чистого горизонта, ничего не узрели.

А земля вокруг лежала богатейшая, дивная, но неухоженная, требующая дождя, крестьянского пота и плуга. Златотравые равнины сменяли одна другую, с бесконечными тысячами жирных, как творог, акров доброй земли.

И всюду журчали ручьи, всюду звенели диковинные птицы и сияло солнце. Волшебная зеленоглазая страна пастбищ. Они растеклись до самых отвесных отрогов монументальной стеной, тянувшейся с севера на юг. Воистину это был земной рай. Здесь было всё, что нужно для жизни. Но при всем изобилии земля пугала своей первобытной дикостью, молчаливой враждебностью островерхих хребтов, лишь самую толику притупленных дождем и ветром. Одному Богу известно, какой требовался срок, чтобы обследовать, изучить немыслимое нагромождение каньонов и лощин, ползущих всё выше к непроходимым чащам и к черным, оранжевым, охристым пикам…

Это была Калифорния, далекая и призрачная, как мираж, полная тайн и загадок.

* * *

Стояло раннее, еще не разгоревшееся, росистое утро, когда возница по приказу дона натянул поводья и остановил экипаж. Запряженная четверкой лошадей карета смоляным силуэтом застыла на обочине горбатой дороги. Своим запущенным видом она, право, больше напоминала звериную тропу.

Да, старый королевский тракт остался за дымчатыми грядами Сьерра-Невады, он оборвался неожиданно, как крик сорвавшегося в бездну человека.

Хотя вокруг простирались безлюдные, посеребренные хрустальной влагой луга и глаз ничего не видел, кроме голубого ковра цветов и гор, в воздухе отчетливо чувствовалось соленое йодовое дыхание великого океана. Там, на западе, скрытый жемчужной дымкой, могуче и ровно шумел океанский прибой. Каждое утро он гнал на восток несметные легионы тумана, словно желая окутать холмистые дали берега своей перламутровой мглой.

Всего час назад они миновали пустынное ущелье, в которое так боялись въезжать, и вот теперь оно, похоже, не отпускало Диего.

— Тереза, — майор крепче сжал пальцы девушки. — Настало время. Скажи, ты сделаешь всё, как я просил? — он ласково посмотрел в ее потемневшие, как вечер, глаза. — Я обязан пойти на это.

— Да, — она неуверенно кивнула головой, глаза туманили слезы. — Что будет с тобой? — она припала губами к его руке.

— Не знаю, но надеюсь на лучшее. Счет покуда не в нашу пользу, и я должен исправить его. Кровь Гонсалесов стучит в моих жилах… Ну… — он поцеловал ее волосы,— мне пора, еще чертова уйма забот…

— Забот уйма, а я одна! — Тереза не отпускала его руку. — Я боюсь, боюсь… Возьми меня с собой! Я буду…

— Нет! — Де Уэльва вырвал руку. — Ты нужна здесь. И закончим. — Он пристегнул шпагу, поправил сбившееся на коленях девушки одеяло.

— Будьте осторожны. Сверхосторожны! — Тереза не знала, куда девать руки.

— Не бойся. Сейчас я ни чем не дорожу так, как своей жизнью… Она слишком нужна Мадриду и тебе.

— Господи, Диего, ты же с утра ничего не ел!.. Я сейчас, — она хотела было открыть корзину со снедью, но он остановил девушку жестом:

— Еcли кому-то из нас нынче сделают дыру в животе, дорогая, то лучше ее получить на голодный желудок.

Тереза перекрестила любимого и, размазывая слезы по щекам, прерывисто прошептала:

— Я присмотрю за отцом… Не волнуйся… Я люблю тебя! — Она в последний раз прильнула к нему, как гонимый ветром листок.

Он улыбнулся, поцеловал на прощание любимую в щеку и… хлопнула дверца экипажа. Позади кареты майора дожидался Мигель. Он неторопливо одергивал ремни и пряжки на иноходце господина, временами бросая взгляд на ухо-дящую к побережью тропу. Похоже, он не чувствовал пронзительного утреннего холода — ворот хубона[1] был широко распахнут, обнажая рельефную грудь, такую же темную, как и его кожаная куртка.

Без слов он помог дону вскочить в седло, подал оленебой.

Пока Диего плотнее запахивал двубортный каррик и проверял оружие, Мигель, поднырнув под шеей своего жеребца, точно невзначай подошел к империалу.

— Это ты, Мигель? — каретная дверца легко распахнулась.

На него удивленно смотрела Тереза. Драная юбка от порывистого движения поднялась вверх, и глазу Мигеля открылась гладкая и лоснящаяся кожа ног. Он кое-как отвел взгляд и неловко потер обросшую жесткой щетиной скулу.

Сеньорита понимающе улыбнулась и без тени смущения одернула юбку.

«Ну девка!» — юноша судорожно сглотнул, чувствуя, что, как обычно, не в силах оторваться от нее. Изумрудные глаза на овальном лице с высокими скулами вызывали у Мигеля дрожь в позвоночнике, а золотистая кожа, без пудры и помады, приводила просто в восторг. Вообще, женщины всегда разочаровывали Мигеля. Сколько помнил, они всегда предавали его. Даже последняя подружка, дочь рыбака Хавьерра чернобровая веселушка Мерида, после трех месяцев их любви оказалась такой же мерзавкой, как и все остальные. «А ведь как она слезно клялась в верности… Да и жили мы душа в душу… Но Тереза!..» — он поперхнулся волнением и сплюнул.

— Эй, — она еще раз улыбнулась ему, сверкнув жемчужной полосой зубов, и погрозила пальцем. — Нельзя так смотреть на женщин, Мигель, а то влюбишься…

— Но у влюбленных вырастают крылья, донна, — тушуясь, невпопад буркнул Мигель, расправляя плечи.

— А у женатых — только рога. — Она откинула волосы, затем выпрямилась, как бы между прочим приподняла груди, в которые немилосердно врезались тесные складки выгоревшей блузки, и подцепила вопросом: — Ты что-то хотел, Мигель?

Он продолжал молчать, пряча за широкой спиной свои загорелые сильные руки.

С какой превеликой радостью он поймал бы ее сейчас в объятья, но Тереза была возлюбленной его господина. И даже если б всё было иначе, он вдруг почувствовал, что относится к этой девушке куда как серьезнее, чем к случайной попутчице, с которой не грех наскоро поваляться в траве.

Тереза, в свою очередь, смотрела в дерзкое и по-своему красивое лицо молчаливого слуги и думала: «Да, он мне не пара. В нем нет размаха дона… такого обаяния и остроты». Сердце ее было отдано тому идальго с серебристыми висками, умевшему обходиться не только со шпагой и звонкой монетой, но и с высоким словом, недоступным как для нее самой, так и для слуг.

«Диего думает, для чего жить, а Мигель — для кого, а это уже мысли женщины», — подытожила она и, вопрошающе глядя на юношу, нахмурила брови.

— Вот, пришел попрощаться, донна… Кто знает, вернусь ли назад?.. А я вас… — он столь густо покраснел, что его смуглое от загара лицо стало темнее бронзы, — словом… вот, возьмите.

Мигель протянул спрятанную за спиной руку. На широкой, сухой ладони золотистой слезой покоился амулет: морской конек, плавающий в полированном янтаре волн. С их ребристой поверхности Терезе весело улыбались блики калифорнийского солнца, отчего конек казался живым. Он словно плыл по ладони в растопленной подгоревшей желтизне меда, переливаясь чешуйчатым телом.

Эту занятную безделушку Мигелю еще в детстве подарил отец, купив ее у непоседливых и горластых мавританских кустарей в Лиссабоне.

Украшение было очень дорого ему и как подарок погибшего в бою с карибскими пиратами отца, и как вещь для любования. Но главное, морской конек, по убеждению суеверного Мигеля, потакал удаче, и он постоянно таскал его на шее.

И вот теперь он передавал свою святыню мексиканке, которую крепко, но безответно полюбил. Еще с вечера, чутко прислушиваясь к голосам леса, юноша представлял, как осторожно достанет свой талисман и протянет красавице; как бережно примет она его в свои тонкие, легкие ладони; а он, так, чтоб не слышало ни одно ухо, научит ее тайным словам заклинания, известным только ему; благодаря которым морской конек будет верен лишь новой хозяйке… И от этих воображаемых картин грудь молодого испанца порывисто поднималась, уши горели рубином и неудержимо хотелось петь.

И он пел… тихо-тихо, для самого себя, потому как нельзя было выдать врагу их бивак, а более оттого, что слуга стыдился выдать себя пред суровым доном и колкой на язык дочкой папаши Муньоса.

Твердый подбородок Мигеля опустился на грудь. Он исподлобья, напряженно смотрел на Терезу.

Та — было видно, как вздрагивали плечи, — взволновалась. В глазах — изумление, радость, тревога. Зернистая краснота щек, шеи: «Что со мной? Только бы не заметил Диего!»

— Что это? — верхняя губка донны скакнула вверх, и она, легкомысленно рассмеявшись, резво спрыгнула на землю.

Смех ее нравился юноше, в его представлении таким чистым было журчание горного ручья, бегущего по окатанным галькам там, где всё бело и свежо от снега. Впервые за всё время их бесконечных мытарств она стояла так близко от него. Шелохни рукой — и она упрется в тугую, упругую грудь. Двинь ногой — и колено коснется бедра. Во рту пересохло. Мигель сглотнул засевший горьким лимоном ком. Внутри всё трепетало. Ему вновь до крика возжелалось схватить ее и прижать к груди крепко-крепко, но он вторично стреножил себя. Закусив втянутую мякоть щек, испанец уткнул взгляд в каретное колесо. Каждый мускул его молодого тела ощущал сводящую с ума близость.

Над ними кричали неведомые красноголовые птицы, бросая крылатые тени на лица, вязко гудели пчелы, а с другой стороны империала доносилось возбужденное бульканье Антонио и негромкий голос дона.

Однако Мигель ничего не слышал и лишь ощущал медленно растекавшийся по языку солоноватый вкус крови. «Иисус наш и Пресвятая Дева Мария! Как же не хочется тащиться в каньон!»

Тереза меж тем отодвинулась на шаг, разглядывая нежданный подарок, и вместе с ее отступлением пришло освобождение. Мигель незаметно, с облегчением вздохнул, ровно сбросил с себя многопудовый жернов.

— Что это? — еще раз переспросила она, изломив крылатые линии бровей.

— Тереза… Я… Это мой талисман. Он приносит счастье, клянусь Мадонной. Верь мне… И если уж ты отказываешься взять мое сердце, так прими хоть это.

— Чтобы я была счастлива?

— Чтобы вы… были счастливы: ты и наш дон.

Девушка осторожно, почти как и грезилось Мигелю, взяла с его ладони кулон. Любуясь, повертела в руках. Затем неожиданно наклонилась вперед, накрыла его кисть своей и слегка коснулась губами колючей щеки. От ее прикосновения у юноши застучало в висках. Он проклинал себя, но никак не мог унять свои бесстыжие андалузские глаза. Они так и щупали мексиканку, забираясь в тайные углы. Мигель ничего не мог с собой поделать —не замечать выпиравшие из-под тонкой материи груди было выше его сил.

— А ты… хороший, — тихо обронила она. Помолчала и добавила: — Вспыльчивый, но добрый. Прости, что я подсмеивалась над тобой…

— Тереза, — он горячо и влажно задышал у самого ее уха. — Я не знаю… будет ли у меня еще такая минута… — его сильные руки вдруг притянули девушку к себе.

— А ну, отпусти! — прошипела она, но он все же успел надкусить спелость ее малиновых губ.

В следующий миг голос майора обжег их, точно хлыст…

— Мигель! Где тебя носит, хвост дьявола?

Юноша медленно опустил руки, облизнув губы кончиком языка и, нервно рассмеявшись, громко откликнулся:

— Да где же мне быть, дон, — с вами, черт возьми!

* * *

Долгогривый иноходец плясал под Диего, насторожив уши вместе с папашей Антонио, слушая последние распоряжения их господина.

— Антонио, я надеюсь на тебя. Не подведи.

— Будьте покойны, хозяин, всё будет в полном ажуре. Только зря вы затеяли это… Вечно ищете на свою голову приключений. — По глазам старика майор понял, что про себя торгаш наверняка подумал, что видит их в последний раз.

— Голова-то моя, — андалузец усмехнулся и похлопал его по плечу. — Мы обязаны вернуться, иначе всё бессмысленно…

— Гром и молния! Но почему не послать одного Мигеля? — Початок сдвинул заскорузлым пальцем шляпу на затылок и отмахнулся от летящей перхоти мошкары.

— Это опасно.

— Э-э, я чую, вы боитесь, сеньор, что он так же канет, как братья Гонсалес…

— Да, боюсь, — сказал де Уэльва. — Нас осталось слишком мало. И я не хочу лишний раз рисковать.

Муньос растерянно заморгал: ответ оказался неожиданно прост. Империал жалобно заскрипел и качнулся на рессорах; мелькнула толстая, в пестрых заплатах задница, — папаша Муньос подался всей массой к майору.

— Что ж, возможно вы и правы, дон… Ему ведь только броситься в драку, а там хоть потоп… Чистый ад и сера! А ведь я его, признаться, люблю, дон, после лошадей больше всех на свете!

Толстяк вдруг перестал сосать кургузый окурок сигары и тихо сказал:

— Только, пожалуйста, возвращайтесь, сеньор. Что мы с дочкой будем делать без вас?.. Знайте, если вас убьют — сердце мое будет навек разбито!

— Я постараюсь поберечь твое сердце, старина. А тот, ради кого погибают, сам должен уметь смотреть в лицо смерти. И я докажу, что умею это делать. Ты же укрой карету, Антонио, и без глупостей. Глядеть в оба. И ни капли рому!

Золотой кастельяно качнулся под ухом толстяка: «Хорошенькое дельце «укрой»… места-то здесь, тьфу, — пропасть, как без штанов стоишь…»

Разворачивая жеребца, майор напоследок бросил:

— Не забудь приготовить что-нибудь на обед. Я так думаю: когда мы вернемся, наши желудки будут урчать почище волчьих. И вот еще: если увидишь, что из ущелья появился кто-нибудь, кроме нас, — убей!

Возница побледнел, но горячо заверил, что так и сделает. А хмурый Мигель не преминул добавить свою ложку дегтя в бочку меда:

— Береги свое брюхо, пузырь. Того и гляди, продырявят. Небось столько сала вытечет, что можно будет месяц каретные фонари заправлять.

Муньос собрался окрыситься, но дон уже кивнул головой и, увлекая за собой слугу, поскакал туда, где открывалась мрачная пасть каменистой теснины.

* * *

Клубящиеся в сыристом воздухе космы тумана к тому часу уже всецело объяли ущелье и, сдавленные отвесными скалами, лениво тянулись ввысь. И чудилось, будто мятежное сонмище фурий и демонов кружилось в нем в колдовском приплясе, поджидая заблудшую жертву.

Там, на одной из гранитных круч, сфинксом застыл всадник. Немой и неподвижный, он был нереален, подобен призраку, сотканному из тумана и мглы… Ветер завывал в длинных лохмотьях его одежд и спутанной гриве коня. Лик пришельца был обращен к долине, туда, где за жерлом ущелья земля резко, под наклоном, уходила к побережью; туда, куда часом ранее прогрохотала карета мадридского гонца. Шло время, а он продолжал всматриваться, точно пытался пробить взглядом курящуюся зыбь, а может, и просто пытал слух — в это время любой звук был отчетлив и далеко слышен. Но вот будто сошло заклятье — он ожил, приподнялся в седле, и в тот же миг желтое марево сомкнулось над ним. Налетевший мгновением позже порыв ветра развеял туман, но, странное дело, всадник исчез, пугающе стремительно и бесшумно.

Глава 2

Огонь разгорался, ярко пылали валежины, серо-голубой дым струился по воздуху. Тереза установила тяжелый котел с водой, перевела дух. Белесые, выгоревшие на солнце сучья сердито потрескивали и фырчали.

Девушка присела на корточки, вытянув сырые ладони к теплу. Родниковая вода до ломоты застудила их, пока она промывала песком котел. В ее задумчивых глазах вспыхивали и гасли рубиновые отблески пламени, а она всё смотрела, как вокруг поленьев скользили, извиваясь, что змеи, разворачивая свои красные кольца, языки пламени.

Через четверть часа забулькала, заклокотала вода. Тереза поднялась как во сне, блуждающим взглядом отыскала жестянку с солью среди сухих зерен бобов и фасоли.

Воду приходилось солить левой рукой, правая держала пистолет; ствол в отблесках огня горел алым, словно сторожевое око.

Нет, не нравились ей эти места. Хотя, как знать… она засмотрелась на игривый полет ласточек, на разноцветные луга цветов, на прозрачный воздух, где только-только начинали ткаться гирлянды нежных лучистых кружев золотого солнца. «…Возможно, я бы стала хозяйкой этого дикого края, если бы мой Диего стал в нем господином». Сказав «мой», она уцепилась мыслью и призадумалась…

«Мой» — а впрямь ли он мой? Похоже, кроме чести и долга у него ничего нет на уме». Она слушала внутренний голос и чувствовала себя всё более несчастной. Тереза вздохнула, глаза ее стали похожи на окна брошенного дома. Что-то подсказывало ей, что это действительно так… Она вдруг вспомнила вчерашний сон: он, напротив, был такой светлый…

Губы дрогнули, замельтешили цветные клочья грез: они плывут в большой белой лодке по тихому каналу. В лазоревом небе по-доброму теплое солнце. Где-то звенят гитары и песни, смеются люди, сверкают счастливые лица; а мимо нехотя тянется красно-коричневая охра вздыбленных берегов. Они сидят напротив друг друга. Она вся в прозрачном, длинном, сиреневом. Он в темном, с отливом впрозелень, как жук. Дон режет душистый, икристый, рдяной арбуз. Она протягивает руку, берет за полосатую зелень корочки алый ломоть. Арбуз очень сочный, сладкий, прозрачные, с пузырьками струйки текут по их подбородкам, и они смеются. Черные глянцевые семечки сыпятся на днище лодки; одно из них забавно прилипло к его усам и никак не хочет упасть. Она от души смеется… За кормой кружатся белые чайки, солнце щедро золотит зыбь воды; походя проплывают холмистые хребты берегов… им так хорошо…

— Терези! — резкость и напряжение голоса оборвали воспоминания и напугали.

Она забыла про котел с кипящей канжикой[2] и испуганно уставилась на отца. Муньос с вытаращенными глазами бежал через поляну; толстые пальцы до снега под ногтями сжимали ружье.

— Ты, ты… слышала? — прохрипел он, кивнув в сторону леса, где бежала дорога к ущелью. Она попыталась сказать «нет», но язык отказывался повиноваться.

— Это был ЕГО голос… Да сжалится над нами небо! — Антонио трижды перекрестился. Кровь бунтующе стучала в его висках, призывая к действию. От услышанного у Терезы всё опустилось внутри, — пережитый кошмар в ночной степи мгновенно расправил перепончатые крылья и взмыл пред очами…

Так они простояли минуту-другую в молчании, глядя друг другу в глаза, когда Терезе почудился странный свист, возможно, объяснимый трением струй воздуха о ветви и листья… В этом шуме она услыхала уже знакомые ей голоса преисподней. Теряя рассудок, она посмотрела на отца:

— Шабаш близок.

Старик молчал, шныряя глазами по сторонам, часто облизывая губы. Носок его разбитого башмака нервно подпинывал обгоревшие головешки в захиревший костер.

— Я… я… боюсь, па, — прошептала она. Плечи ее мелко трусило, глаза стали похожи на сине-черные провалы.

И тут они узрели что-то стремительно приближающееся к ним. От ужаса перед встречей с неведомым появилось желание уцепиться ногтями за корни дерев и зажмурить глаза. В последний момент они ухнулись наземь, а через миг оба оглохли и не слышали даже собственных криков.

Рот и глаза Терезы были забиты пылью, липкие от пота пальцы еще скребли землю, когда наступило затишье.

Муньос болезненно охнул; бросился к дочери, обнял ее, утопив в своей жаркой плоти.

— Надо бежать, бежать! — затараторил он в ухо Терезы, но звон в ушах мешал слушать. — Всё к черту! Вот ОНО, настало! Старый козел, допрыгался! — в голосе его слышались одни дрожащие ноты.

Он вдруг так крепко схватил ее за руку, рванул с земли и потащил к империалу, что она взвизгнула от боли; пальцы папаши чуть не сломали ей кость.

Ноги путались в травах, бешено барабанили сердца, глаза лихорадочно метались из стороны в сторону, колючие вьюны драли шипами одежду, пока они напролом бежали к укрытому в чаще экипажу.

А воздух всё плотнее набухал чем-то непостижимым, сильным и диким.

Испуганно всхрапели лошади, забрыкались, Муньос сорвал на них страх и отчаяние.

— Дьявол! Дверь заклинило! — он, обливаясь потом, тщетно пытался открыть империал.

— Болван! — в сердцах вырвалось у Терезы. — Ты же не в ту сторону толкаешь!

Отец пропустил оскорбление мимо ушей, но совету последовал.

Щелкнул замок — дверца отлетела в сторону.

— Скорее! — он с дергающимся, сырым лицом забросил кнут и ружье на седушку передка и стал громоздиться на козлы.

В стремительно потемневшем небе уж полыхали багряные зарницы и явственно слышалось, как с завыванием ветра переплетались знобящие потусторонние голоса. Временами они набирали мощь, харкали безумными гроздьями хохота, точно смеялись над миром, глумились над творением Господа и над самим его замыслом.

Внезапно перед Терезой всё поплыло в демонической пляске, крылатые химеры и гарпии завихрились столбами ожившего песка, заизгибались и чиркнули искрами серы в глаза.

Она отшатнулась в страхе, закрывая лицо ладонями, упала. Сквозь фыркающие угли проступило опаленное лицо Диего, и послышалось словно эхо далекого шепота: «Тереза… ты сделаешь все, как я просил тебя? Тереза?.. Тереза?.. Тереза?..» — огненный ветер прочь уносил слова.

— ТЕРЕЗА!!! — лицо Початка было бледным, как рыбье брюхо. Его крик раскаленной спицей входил в мозг.

В округлившихся от ужаса зрачках отца она увидела собственное крохотное отражение и закричала что было силы:

— Я никуда не поеду-у-у! Я буду ждать, я люблю его!!!

— Дура-а! Нашла время для храбрости! В карету, или я сам прибью тебя к чертовой матери!

Но Тереза не слышала: она вскрикнула, схватившись за шею. У нее было явственное ощущение удара, нанесенного чьей-то незримой рукой. Рот ее приоткрылся, в глазах застыло ошеломление… Точно какая-то неведомая струна лопнула под черепом: мир, расплываясь, стал таять воздушным дымом, теряя очертания.

Девушка пришла в себя оттого, что заскорузлые руки отца трясли ее плечи. Когда она приоткрыла веки, слезы облегчения хлынули по лицу Антонио.

— Слава Богу, ты жива, дочка! Всё, кажется, кончилось. — Он прижал ее к себе. Губы без устали шептали молитву. Антонио боялся посмотреть в глаза дочери, чтобы не выказать страха, коий все еще принуждал корчиться угол его рта, а она удивлялась его слезам и заботе, не припоминая, когда в последний раз он говорил с ней без подзатыльника.

Над ними быстро расходилось небо.

Глава 3

Антонио ощупал увесистый, жадно набитый реалами и пиастрами майора кожаный пояс, перекрестился и облегченно вздохнул. «Деньги чужих глаз не любят! До дому бы довезти!» Затем враждебно посмотрел на торчащую за лесом базальтовую твердь. Она была сморщена и равнодушна, точно лик древнего старца. Местами буйную зелень раздвигали клинья черного обсидиана — выбросы вулканической породы.

— Калифорния! — прошипел он и плюнул в сторону каменистой гряды, будто хотел утопить ее; шаркнул пятерней по курчавой опушке волос и гаркнул:

— Эй, дочка, ну-ка поди сюда, разговор есть.

— Все твои разговоры заканчиваются лаем. — Тереза, не поворачивая головы, продолжала укладывать вещи в империал. — Я устала играть в кошку с собакой.

Папаша хмыкнул в ответ и выудил из походной сумки тыкву. В ней что-то еще булькало, и он, хлопнув затычкой, приложился на совесть. Нервы его слегка отпустило; старик почувствовал себя лучше, увереннее, он крепко «потел», желая надраться в стельку.

Когда «засуха» в горле была снята, он прогремел носом в шейный платок и вновь поднасел на Терезу:

— Всего пару слов, дочь! Уважь, наконец, отца!

— Это уже больше двух слов, па! — С поклажей было покончено, и она теперь ловко боролась ореховым гребнем со своей гривой.

Муньос почесал лысину:

— А ты умеешь считать, девка, хотя и мозгов у тебя в мать — шиш. Слов-то у меня, может, и больше, да только два из них стоит не забывать…

— И какие же? — раскрасневшаяся Тереза сдула волнистую прядь со щеки.

Папаша тревожно огляделся и ляпнул:

— Капитан Луис. — И, не давая опомниться, навалившись на козлы колышущимся животом, захрипел: — Похоже, мы тут завязли, чайка, и по уши. Клянусь Святым Мартином, у нас на хвосте не только монахи, но и твой беркут со своей стаей, а это… — он сузил глаза и скрежетнул зубами, — считай, что у всех нас на спине по мишени. Послушай! — он подскочил к дочери и жарко задышал в лицо. — Я согласен, твой дон сыпет монеты как зерно курам, — Початок шваркнул ладонью по лоснящемуся поясу, — но, черт возьми, всех денег не соберешь!

Он замолчал, глубоко хватил пахнущего лимоном воздуха и причмокнул губами, будто смакуя душистое вино.

— Знаешь, Терези, лихорадка к пиастрам у меня поубавилась на пинту-другую… Зато появилось желание жить! Надо бежать! Ты со мной?

Она нервно рассмеялась, отпрянула от отца. В быстрых движениях сквозила природная грация, недоступная белым женщинам. Она уже была донельзя сыта выкрутасами папаши и, признаться, привыкла к ним, как привыкают в Мексике к угонам скота индейцами.

— Знаешь, — вспыхнула она, — охранять тебя и даже слушать у меня нет желания. Хочешь — беги! Я остаюсь, ты стал просто противен мне… Такая подлость! Тебя вообще нельзя знакомить с порядочными людьми!

— С такими, как твой андалузский жеребец?

— Замолчи и не трогай его!

— Тихо, ты, кобыла стоялая! — Муньос сплюнул черную от табака слюну на разбитое колесо кареты, и голос его зазвучал как трещотка гремучей змеи. — Гляди-ка, нельзя знакомить! А я скажу тебе, что нельзя всю жизнь отсиживаться в курятнике. Да если хочешь знать, отец твой — хоть куда! И что ты вынюхала во мне плохого? Вот раньше я был… — Антонио по обыкновению врал, себя не помня. — В те годы, когда тебя не было и в замыслах, я был лихим кабальеро! Творил зло и добро, как хлеб маслом мазал… Но ты не думай, — он пьяно осклабился и запрокинул тыкву, — не я был такой, а жизнь… Прирезать на дороге человека, лишить его славного имени — для меня было всё едино. Вот моя голова — тогда я не верил в Иисуса!

— И когда же поверил?

— Когда родилась ты и боднула сей чертов мир криком. Вот с тех пор, дочка.

Он вновь собирался оросить глотку, но дочь вырвала тыкву и выплеснула остатки:

— Но-но, без рук, па! Я выполнила всего-навсего просьбу матушки и дона Диего. И не смотри на меня так. Хватит пить!

— Ого, и только? А у меня такое чувство, дочка, что ты мне за что-то мстишь. Но смотри, если что… — он погрозил большущим волосатым кулаком, — ведь в моих жилах, если хочешь знать…

— Не хочу, и так знаю: одна мескалерская водка булькает. Бери ружье, и едем. Сердцем чувствую: в ущелье что-то неладно…

— Да ты совсем рехнулась! Стоило появиться этому чертову испанцу, и ты утопила в его объятиях все мои надежды. И зачем он тебе нужен такой? Каждый раз, когда он будет уходить на войну, ты будешь медленно умирать и просыпаться в ужасе, ясно? Ну, что ты на меня пялишься, будто я тебя воровать заставляю? Дырку протрешь. И не хмурь брови! Выбрось его из башки. Пусть вон лошадь думает, у нее голова больше.

Глаза девушки обожгло слезами. Такой тон был хуже всякой порки. Обида и злость оглушили ее, взвинтили нервы…

Она почти не слышала папашиной болтовни вперемежку с чавканьем. Тот между делом успел расправиться с отварным куском вчерашней холодной мулятины, что завалялся в суме. Тереза подавленно молчала. И правда, она позабыла о Луисе… «Хм, зато уж Луис наверняка не забыл о нас. Почему так долго нет Диего? Святая Дева, а вдруг там, в ущелье, они уже встретились: Диего и Луис?!»

— Это какой же надо быть дурой! — продолжал орать Антонио с набитым ртом. — Отдавать себя сумасшедшему, который готовится стать мертвецом! Ты мне ответишь, что происходит с тобой? Эй! Я спрашиваю! Да не молчи ты, сучье отродье! Язык-то у тебя есть?

— Есть, но не такой длинный, как твой. Между прочим, у тебя штаны расстегнуты, — с серьезным видом сказала Тереза, взглядом указав на ширинку: — Когда ты последний раз мылся?

— А что? — папаша насторожился, будто при беседе с королевским жандармом.

— Ты такой грязный и вонючий, отец, что рядом и лошадь задохнется.

— Цыц! Не умничай — мы в дороге. — Он долго стоял с бордовым от злости лицом, прежде чем нашелся: — Я всё же, Терези, надеюсь, что ты уважаешь меня и доверяешь больше, чем хочешь показать. Пойми, ты играешь с огнем, дочка! Надо крепко подумать.

— С ним я готова играть в любые игры, ты же сам говорил: когда любишь — не думаешь!

— А надо бы… — Початок упреждающе поднял указательный палец.

— Ну вот, индюк думал да в суп попал.

— Ух ты, какая шустрая!

— А ты — трусливый! Ну, закончил? Ты скоро мне плешь проешь. А теперь послушай, — девушка легко взобралась на козлы. — Может, я и дура, не спорю, но совесть моя не на дне бутылки. Короче, я еду за ними!

Кнут яростно щелкнул над лысиной Муньоса, карета накренилась и нехотя тронулась. Буйное одеяло листвы скрыло ее; империал скрипел уже где-то там, за дальней персиковой рощицей, а он продолжал стоять у погасшего костра и тупо таращился на примятую колесами траву. Ветер с песком был ничто в сравнении с бурей, бушевавшей в его сердце. Антонио пришел в себя от укусов жалистых паутов[3].

— «Ты понял?» — Початок желчно передразнил дочь. — Да, понял, что я последний бурро[4].

Глава 4

Небо развиднелось, когда перед доном и Мигелем открылся зев теснины. Корявое жерло — длиною не более чем в две четверти лиги и шириной в триста футов — было схвачено жесткой щетиной чапарраля; подножия каменистых зубцов утопали в непроходимых дебрях скальной розы и пышнорунных наростах испанского мха.

Диего поднял воротник, северный ветер измученными порывами глодал искрошенные углы глухого ущелья. Курящаяся мгла заполняла его как беспросветная зыбучая топь. И то, что шевелилось и жило в ее глубинах, имен не имело.

Де Уэльва придержал коня, а Мигель вдруг сказал тихим голосом, показавшимся неожиданно громким:

— Я ни на что не рассчитываю, дон. По мне… нам не выпутаться из этого переплета… Поэтому, — слуга тяжело сглотнул, — может, вам лучше вернуться? А я задержу его…

Майор нахмурился, будто не слыша, и наблюдал за беззвучной стаей черных траурных птиц, пересекавших небо; а сам ощутил липучее, дурное предчувствие, будто к щеке прирос лишай.

— Надежды, конечно, не густо, — ответил он краем рта, — но в огне брода нет, будем рассчитывать на удачу…

— Первый выстрел за мной, дон. Они у меня за всё заплатят…

— Может, заткнешься, наконец! — майор кольнул взглядом, на челюстях напряглись сухожилия. — Смотри, накаркаешь!

Ветер коснулся их лиц, и оба осеклись: будто чьи-то холодные пальцы ощупью пробежали по щекам.

Рука слуги, сжимавшая ружье, стала влажной от испарины. Он глянул на хозяина, но тот уже пришпорил коня.

Тихо звенели шпоры, полы расстегнутого каррика де Уэльвы развевались на ветру вместе с волнистыми прядями волос, а в голове шарманкой крутилась мысль: «Убьют — не убьют?».

Когда они проехали футов двести, рубахи от напряжения приклеились к телу как вторая кожа. Сердца глухо стучали и, как казалось Мигелю, заглушали цоканье копыт.

Майор оглянулся: входа в ущелье уже видно не было — желтая, точно живая, мгла отрезала их от остального мира. Мигель, о невозмутимом сердце коего Гонсалесы шутили, что оно у него как у мула, нынче шептал молитву. Суеверный страх пронизывал его с головы до пят. Он мысленно отчеканил известные ему три молитвы, когда голос дона прервал нить богоугодного дела.

— Взгляни на сей могильник. — Де Уэльва кивнул на скалы.

— Здесь кто-то похоронен? — Брови слуги поползли вверх.

— Нет, но умирает…

Слуга, привстав в широких испанских стременах, окинул взглядом древние стены, но кроме валунов, обросших зелеными бородами мхов, не увидел ничего.

— Мы находимся, Мигель, в одной из ран войны времен хаоса и огня. Всмотрись, и увидишь останки некогда могучих тел. Они окаменели под грузом тысячелетий, потрескались и развалились… И рубцы их покрылись серой плесенью веков.

Юноша бросил на господина укоризненный взгляд и буркнул стесненным шепотом:

— Если ваша милость и дальше будет задумываться об этом, мы сами, как пить дать, сгинем. Мне этот склеп не по душе, сеньор. Надеюсь, судьба уготовила нам иное.

— Какая разница между смертью и судьбой? Обе, в конце концов, вобьют нас в одну и ту же яму, вырытую в земле… — Дон, боле не говоря ни слова, указал притихшему слуге на проступившую в тумане расщелину и направил туда иноходца.

Спешившись, они перекинули ружья за спины; прихлестнули поводья к высоким голым ветвям иссохшего дерева так, чтоб лошади не сумели сорвать их, и начали карабкаться наверх.

Поднимались с частыми перерывами; подъем был небезопасен, и они не могли позволить себе враз подняться на самый верх, так как там их могли уже караулить…

После второй передышки Мигель беспокойно посмотрел вниз: белесые испарения напрочь скрыли лошадей; казалось, под ними бесшумно катил свои воды Стикс[5], и вот-вот из тумана должна показаться лодка Харона[6].

Пальцы горели даже в перчатках. Хвататься за острые выбоины и тянуть, волочить себя вверх было нелегким делом. Слуга обогнал своего господина чуть ли не на два корпуса: его мускулистое тело, словно сплетенное из одних рук и ног, с необычайной ловкостью карабкалось по осклизлым глыбам; наметанный глаз верно определял место, где можно было поставить квадратный носок сапога; крепкие пальцы всякий раз находили нужный выступ и прикипали к нему мертвой хваткой. Он уже почти достиг высоты и вдруг замер, точно его приколотили гвоздями.

Правая нога Мигеля судорожно шаркнула по камню стены.

Диего сморщил лицо. В глаза ему словно швырнули горсть песка.

— Какого дьявола! — сквозь зубы процедил майор. Он ни черта не видел, но Мигель молчал, как заговоренный.

Тишина заставила заледенеть кровь в жилах Диего, виски разворачивал бешеный пульс; он ощутил, как полукружия пота на сорочке под мышками удвоились в радиусе. «Баста», — проколотилось в мозгу, когда сверху донесся дроглый, полный неподдельного ужаса скорее выдох, чем шепот:

— Змея…

И вновь наступила тишина. Слышно было только, как ветер завывал в эбеновых трещинах стен, будто не в силах отыскать выход из заколдованного лабиринта.

Язык прирос к нёбу, лоб и щеки Мигеля блестели, как морская галька. Немигающие глаза гремучей змеи были устремлены на него в каких-нибудь пятнадцати—двадцати дюймах. Звук его голоса боевито приподнял голову пресмыкающегося; рядом с ухом юноши ровно кто встряхнул кису с сухими фасолинами.

Мигель не смел пошевелить и мизинцем. Он неотрывно таращился на свернувшуюся в пестрые кольца смерть. Ноги и руки начинала грызть судорога. Это был двойной капкан — спереди и сзади: змея и пропасть. Захлебываясь страхом, он не знал, что выбрать. А гремучая тварь вот-вот собиралась сделать бросок. И тут в трех футах от Мигеля раздался шорох. Змея отреагировала мгновенно, крутнув чешуйчатым треугольником головы и затрещав дюжиной погремушек. Ее раздвоенный глянцевитый, точно тело двухвостки, язык мелькал черной молнией.

Мышцы Мигеля гудели; вены вздулись на висках и пульсировали в такт загнанного сердца, холодные ручьи пота катились по всей спине, сбегая под ремень. Слуга уголком глаза увидел майора, поднявшегося на одну с ним высоту. Тот не дышал. Лицо его было усеяно бисером прозрачной росы, в правой руке поблескивала голубая сталь клинка.

Змея зашипела и в следующий миг узорчатой пружиной сорвалась в сторону де Уэльвы. Стилет отсек голову змеи, обдав кровавой слякотью лицо Мигеля. Оно мелко дрожало, напоминая кусок смятой кожи, по которому текли слезы облегчения.

Глава 5

Они устроились на крупном уступе, напоминавшем своими формами наконечник копья. Выше над ними под острым углом нависала коричневая, с бордовой прожилью плоская скала, подъем на которую был бессмыслицей и даже безумием. Камень, отвесно брошенный с ее вершины, звякнул бы на самую бровку утеса, где схоронились испанцы, и продолжил бы свой полет до покрытых сизым налетом валунов у тропы.

Мигель удовлетворенно отметил, что место, выбранное доном для засады, лучше не сыщешь. В семидесяти локтях под ними тянулось ложе ущелья; туман под теплыми лучами растаял, и ни одна живая тварь не способна была проскользнуть мимо незамеченной.

Уступ покрывал всё тот же пышный мох, что и стены; прошлогодняя веснушчатая хвоя, точно оспины на лице, пестрила его глубокую зелень.

Пережитое на время исчерпало силы Мигеля; он был пуст, что скорлупа выеденного ореха; подавленно молчал, стыдясь посмотреть в глаза хозяину. Побитый ветром, он супился с ружьем на коленях, — безликий, оторопелый, взлохмаченный. Его глаза с порозовевшими веками с каким-то чудным, рассеянным видом низали окрест.

Такое ощущение души было знакомо майору, и оттого он не напрягал юношу, давая оттаять.

Дон сам разложил оружие, прочесал через подзорную трубу каждый уступ и щель, осмотрел площадку — змей боле не было. Тем не менее, сердце покоя не знало. Всю дорогу от Саламанки, где на раскаленных равнинах произошла сеча королевских кирасир и повстанцев, его грызло худое предчувствие; до сих пор люди Монтуа шли самым простым путем. Нынче, когда он знал, кто есть кто, им следовало придумать что-то позаковыристее, а значит, и ему стоило быть осторожным вдвойне…

Солнце подтянулось выше, ветер выдохся, и зелень застыла серым свинцом на уступах, изредка почесываясь листьями. Еще час, и в горячих тенях ее прохлады не ищи.

Диего молчал. Мысль, заарканенная еще на подъезде к теснине, вновь запульсировала в голове: «Убьют — не убьют?!»

«Значит, Монтуа, сей выкормыш ада, всё-таки жив!.. Теперь ясно как день, иезуит жаждет заполучить мою голову… Оно и понятно… Если не он, то это сделаю я… Одна моя пуля уже сидит в этом хромоногом дьяволе… Что ж, ваше высокопреосвященство, если мне повезет… — майор вдруг насторожился. — А герцог Кальеха дель Рэй?.. Он что же… с ним заодно?! — черная догадка, словно чья-то рука, сдавила горло. — Вот отчего мне, мадридскому гонцу, не была дадена охрана, вот почему старик стал бледнее смерти при одном лишь упоминании о генерале Ордена и двуречил мне… Боже! — дон стал сер лицом. — Да это же нож в спину Империи… Такой чертов альянс заколет Испанию с двух сторон! Мне они уже вынесли приговор… Надо же, какая трогательная забота! Ну да посмотрим, чья возьмет!»

Последние клочья тумана уныло дрейфовали мимо уступа, тая в солнечной синеве, точно призраки под утренний крик петуха.

Мужчины еще пару раз потрудили глаза в дальнозоркую трубу — всё оставалось по-прежнему, как и гнетущее чувство беды, пустившее корни в их душах. Слух привык к тишине, и теперь они различали звуки, ранее ускользавшие…

С каждой четвертью часа испанцы раздражались все пуще. Они проскучали здесь достаточно долго для того чтобы испить бадью терпения. Их лошади уже могли быть значительно ближе к Монтерею — берлоге старого Эль Санто… Тут же ничего не было, кроме звенящей тишины и нервов…

А солнце всё сильнее начинало гвоздить по незащищенной голове, подбрасывая корды[7] древесины в небесный камин.

Дон расстегнул пуговицы камзола. Лучше не стало. Утер рукавом пот со лба. Озлобленный и издерганный, он прилег на плащ. Ни голубые небеса, ни солнце, ни беспечные трели птиц — ничто не радовало, ничто не занимало. Он чувствовал, что боится, и ненавидел себя за это. Он жаждал развязки: «…НО СКОЛЬКО, СКОЛЬКО ЕЩЕ ЖДАТЬ?!»

Память поднимала якорь воспоминаний, за спиной лежала соленая прорва океана и почти вся Новая Испания. Он прошел ее от Веракруса до затерянных у черта на рогах, в горах Сьерра-Невады, индейских хижин, где только редкий железный нож да чумазый котел шептали о цивилизации. «Дьявол! И зачем я полез в это пекло?! Похоже, у меня зверский талант навешивать хомуты трудностей и нырять в дерьмовые переделки. Дернул же бес тащиться в Калифорнию? По предписанию, я обязан был лишь добраться до Мехико и через послание уведомить вице-короля о решении Кадиса…

Быть может, во всем повинна кровь моих предков, от веку проводивших весь свой досуг в морских сшибках с португальскими и берберскими пиратами? Ползли столетия, но те, кто населял славный город Уэльва на реке Одиэль, жили, повернувшись спиной к суше, и судачили лишь о выгодах заморских странствий… Значит, кровь предков?..» — Диего усмехнулся своим мыслям.

Более месяца им понадобилось, чтобы от Мехико добраться до мутной, гремучей Колорадо. Рубили до пузырей на ладонях плот для переправы империала и лошадей; едва не отдали Господу душу, прежде чем на другом берегу шагнули в страну, которую испанские миссионеры окрестили «Calor de forni» — жаркая, как печь.

«От Веракруса до Монтерея — 380 испанских лиг, 1143 английских мили или 2117 российских верст! Однако… —Диего пожевал губами. — Впрочем, у нас сносная карета и добрая упряжка — четыре крепких лошади, не считая трех под седлом и двух вьючных».

Он прикинул, что если они каждый день будут продолжать оставлять за крупами коней восемнадцать лиг, то через двенадцать дней — «Если Господь не отвернется!» —они, в конце-то концов, увидят стены Монтерея.

Но в «кабинетную» арифметику, писанную чернилами по бумаге, дон верил мало. Его арифметика писалась кровью. «Нужны ли доказательства? Братьев Гонсалес уже нет в живых, да и мы сами идем по лезвию бритвы».

Первой «хвост» углядела Тереза, а затем и остальным представился случай.

Вот уже несколько дней подряд за ними пылил одинокий всадник. Прошло время, и он обнаглел до того, что в открытую топтал их след. И когда бы Диего ни оборачивался, взгляд всегда замечал упрямый силуэт, который дрожал и плавился в жарком сиянии калифорнийского солнца. Силуэт не приближался, но и не удалялся — он всегда находился в двух-трех полетах ружейной пули.

Сначала открытие их встревожило, потом забавляло своей безобидностью, а теперь пугало своей фатальностью. Таинственный всадник шел по их следу, как волк по следу обреченного оленя.

Их нервы были на пределе, когда, не доезжая Сан-Бонавентуро, они предприняли попытку узнать, кому понадобилось их выслеживать, кроме людей Монтуа и капитана Луиса…

Отогнав карету, они залегли в распадке среди белых камней, не зная, что потеряют на этой затее уйму драгоценного времени… Ну, а когда к вечеру их руки уже притомились давить муравьев и отмахиваться от докучливых мух, шляпа Мигеля первой показалась над валунами, но лишь затем, чтобы пуля незримого чужака укоротила на ней и без того короткий обрубок петушиного пера.

С того памятного дня, когда до ближайших кустов им пришлось добираться ползком, прошло немало времени, были пройдены новые мили пути, однако смутная тревога переросла теперь в откровенный страх.

И вот теперь, предпринимая вторую попытку, им хотелось верить, что разгадка близка. «На сей раз нам не разойтись!»

Глава 6

Снедаемый такими мыслями, андалузец вдруг ощутил острую боль в руке. Он отвел взор от тропы и мазнул взглядом ладонь — она судорожно сжимала затвор оленебоя, стальной рельеф которого впился в побелевшую плоть.

«Malditas perro![8] Куда он мог провалиться? Может, задержался или почуял неладное и объезжает теперь ущелье стороной?».

Последнее предположение ледяным браслетом сжало сердце.

«Да, мы порядочно отъехали от того проклятого места, прежде чем я подумал устроить засаду вторично… Но и этот мерзавец всегда тащился следом не ближе, чем за кастильскую лигу. Вот только…» — сосредоточенный взгляд Диего остановился на притихшем Мигеле, на его жилистых и сильных, как у зрелого мужчины, руках. Присутствие верного слуги вселяло уверенность, убеждало в том, что не он один испытывал беспокойство прошлых ночей из-за того, кто крался за ними во мраке…

Дон хрустнул пальцами: «Что, если враг приблизился более, остерегаясь потерять их в тумане?.. Если так… И он раскусил наше намерение, то… либо как в прошлый раз уже где-то укрылся в камнях, либо…»

Майор содрогнулся. Он взирал на пустынную тропу, будто та шептала ему именно тем голосом, которого он давно опасался. Воображение живо представило сиротливо покосившуюся на обочине карету, дроглые отблески костра на задумчивом лице притихшей Терезы, а рядом папашу Муньоса… Толстяк сжимает пистолеты и по обыкновению мнит себя не иначе как Роландом[9] в Ронсевальском ущелье… Но где-то поблизости, в крапчатой тьме уже блеснули рубином белки, пальцы сомкнулись на рукоятке стилета, и вот-вот…

Мигель с беспокойством кивнул вниз. Де Уэльва напрягся. Что-то древнее, похожее на страх, колыхнулось у него внутри. Их взгляды неотрывно скользили по дну ущелья — там лохматились, сгущались и набирали силу неясные тени. Руки увлажнились, мышцы одеревенели, но тропа оставалась пустой, как могила, ожидающая похорон.

Но вот темь очертилась в густой силуэт немоты и жуткой очевидности…

Майор замер. Слуга заметил, что в глазах дона мелькнула искра догадки — стремительная и холодная, как капля ртути. Де Уэльва до ломоты сжал челюсти. Он вдруг почувствовал, будто два шипа вонзились ему в затылок. Майор не мог заставить себя оглянуться, отвести взгляд от застывшего лица слуги, глаза которого сияли мертво, как монеты старой чеканки.

И всё-таки он нашел мужество обернуться. Футах в восьмидесяти над ними был он. Прозрачные клочья тумана таяли рядом, и сама фигура всадника вместе с конем казалась лишь призраком, готовым развеяться при первом дуновении ветра.

Ноги чужака были обуты в разбитые грубые башмаки, в дырах которых гулял ветер. Диего различил и длинную бахрому мексиканского седла, и черный плащ, складки которого напоминали морщинистую кожу сложенных крыльев демона; серая тень монашеского капюшона скрывала таинственный лик.

Всадник откинул клобук. Цвет лица удивительно напоминал продубленную кожу сапог; темных, тусклого цвета, кроенных из буйволиной кожи грубо, но прочно. Ржавый песок позабился в глубокие трещины и морщины сего лица, и оттого оно напоминало дно пересохшего озера.

— Morituri te salutant[10]. Мы знакомы, андалузец! Знакомы, ведь так?!

Майор не мог узнать преследователя, не мог и ответить; но он узнал эти глаза, приходившие в ночных кошмарах и сводившие с ума своей адовой топью; глаза, в которых не было грани меж зрачком и радужной оболочкой; как и в черном провале ружейного ствола, третьим глазом смотрящего в переносье де Уэльвы.

В памяти вспыхнул Малый кабинет вице-короля и портрет седовласого гранда в доспехах, отливающих синевой… Глаза эти принадлежали «портрету», но лишь теперь дон Диего узнал их истинного хозяина.

Где-то внизу заржали лошади; песок заручьился из-под ладоней, срываясь с уступов вниз, а испанцы не могли оторвать глаз от черного всадника.

— Так ты узнал меня, кадисский червь?! — голос был хриплый, будто кто-то слегка повредил монаху голосовые связки.

— Ты человек Монтуа… верно?

— Молись! — ствол ружья чуть приподнялся и смотрел теперь в лоб майора.

Внезапно конь под монахом насторожился, вскинул морду, и… Диего стремглав катнулся в сторону, и тут же раскаленная добела боль вырвала из него крик, а мигом позже он услышал грохот выстрела.

Вторая пуля с яростным визгом отколола кусок гранита в ладонь рядом с его затылком; каменная крошка засвистела во все стороны, выклевывая мох, чиркая скалы. Ухо слышало крик Мигеля, но было не до того: указательный палец майора уже дергал курок.

Оленебой плотно харкнул огнем и дымом…

Конь иезуита взвился на дыбы, точно прикрывая хозяина, но поздно: полчерепа вместе со взмокшим кровью капюшоном взлетели на воздух. Тело брата Лоренсо забилось, словно марионетка во власти бешеного кукловода; одновременно подковы коня выбили из камня искры. Ружье монаха, плавно описав дугу, полетело вниз, а вслед за ним, ровно подчиняясь руке сатаны, и дымчатый жеребец с распластанным по спине человеком.

Майор выронил ружье, подавляя крик: громада из мяса, копыт и металла летела на него.

Судорога мышц швырнула Диего на противоположную сторону уступа. Казалось, весь мир замер в неподвижности.

Удар гривастой массы тяжисто сотряс твердь. Рядом с майором с сыристым хлюпом лопнуло брюхо коня, вишневая квашня кишок хлюстнула багряным каскадом; уступ задрожал, кроясь в паутине трещин, послышался скрежет камней и глины: огромный пласт земли, уходящий ступенчатым клином к тропе, ожил, осел и вдруг стремительно, поднимая бурые облака пыли, сорвался вниз, увлекая монаха, коня и де Уэльву.

Андалузец уцепился за вновь образовавшийся край уступа, пальцы бороздили испревший мох, но влажная земля предательски продавливалась и крошилась, как гнилой сыр.

— Не-е-ет! Не-е-ет! — хрипел он. Взгляд лихорадочно метался: небо вдруг запрокинулось и ахнулось в бездну, а ввысь взлетела земля, косматая травами, грязная и немая, как отсеченная голова, поднятая за волосы палачом.

Глава 7

Диего слышал ритмичный грохот барабанов, тяжелую поступь пехоты и дрожь земли. Колыхались ряды штыков, река солдат бурно заполняла своими стальными волнами ущелье. «Сколько же их?! Сотни, тысячи, десятки тысяч! Боже, да это же инсургенты!» Он, точно ужаленный, дернул плечами, — боль псом укусила спину, ноги… Он застонал и разлепил глаза; вздох облегчения вырвался из груди — солдат не было; он перевел дух и с запозданием понял: в висках стучала и барабанила кровь. Он еще какое-то время пролежал на спине, глядя, как безоблачное небо затопляется золотом.

— Мигель… Мигель! — майор с трудом перевернулся, и… испуг ворвался в него, словно клинок.

Он лежал на крохотной ступени уступа длиной и шириной не более шести футов. Щуря глаза, Диего посмотрел туда, откуда сорвался — десять ярдов, не меньше. Глянул в них, в ущелье, и живот свела судорога. Майор отшатнулся к стене: голова кружилась, руки не слушались.

— Миге-е-ель! — он поперхнулся кашлем. Легкие горели, будто натертые перцем, на губах скрежетал песок. Левая штанина была тяжелой от крови и покрыта коркой земли.

Морщась от боли, дон оглядел рану: пустое, пуля монаха лишь чиркнула вскользь, содрав с груди лоскут кожи. Поразило другое: его спас от смерти подарок полковника Бертрана де Саеса де Ликожа. Если б не простреленная Библия, что придержала пулю…

И всё же кровотечение было довольно обильным. Скрипя зубами, Диего сбросил камзол, осторожно стянул рубаху, располосовал ее повдоль и, как смог, перевязал рану. На лице запеклась кровь вперемежку с глиной; в усах земля и в волосах тоже; драный бархатный камзол был в дырах, а лосины изгрызла каменная крошка.

«…Впору на бал в королевский дворец!» — костеря в хвост и в гриву судьбу, он стал карабкаться обратно наверх.

За всё это время Мигель так и не подал голоса. Де Уэльва чертыхнулся.

Взобравшись наконец на уступ, он увидел, что площадка пуста. На ней одиноко валялся его французский оленебой, а рядом, вверх дном, простреленный медный котелок. Разодранный пулей металл разверзся на обеих стенках колючими цветками. Дон оттолкнул бесполезную посудину. Путешествие для нее, как, похоже, и для Мигеля, кончилось весьма надолго. Бог знает, возможно и навсегда…

— Мигель! Ты жив?.. — никто не ответил.

— Мигель! — «Что за дьявольщина? Может, парень тоже сорвался?» — у Диего отхлынула кровь от лица. Тут за волной мха послышался шорох, и над губчатой зеленью показалось дрожащее от напряжения лицо юноши. Оно было землистого, трупного цвета, с глубоко запавшими полузакрытыми глазами.

— Уходите, дон… — кровь толчками пошла из его рта.—Мне уже не помочь… спасибо за всё… я любил вас… — подбородок сильнее окрасился алым. — Так и не вышло из меня… настоящего… солдата.

Глаза раненого закатились и стали видны белки, разбавленные розовой сетью полопавшихся сосудов.

— Мигель! — майор бросился к нему. — Мигель… как же так… мальчик мой! — Диего, склонившись над слугой, не скрывал слез. Из груди офицера вырывались сдавленные рыдания. — Потерпи, потерпи!.. Жить — это большее испытание, чем умереть. Ты еще наденешь уланский мундир моего полка, клянусь небом, это так. — Руки его умело делали перевязку. Пальцы скользили по загустевшей жиже.

Рана была — хуже нет — сквозная, в живот, под углом в сорок пять градусов. Толстый моток реаты, который Мигель прижимал к животу, разбух от крови и напоминал бесформенный шматок клюквенного желе.

Дон рычал от бешенства: не было теплой воды, бинтов, спирта, не было ни черта, чтобы хоть как-то облегчить страдания друга.

Сознание покинуло Мигеля, прежде чем майору удалось на реате, пропущенной под мышками раненого, спустить его вниз. Слава Всевышнему, что хватило длины веревки. Спустя час юноша лежал на мху у обочины тропы и рана была перевязана опытной рукой дона.

Но Диего сокрушенно качал головой, глядя на серое лицо умирающего. Бесова пуля перемотала все кишки. Бедняге вряд ли могли пособить даже в госпитале, а тут…

— Прощай, амиго, спи спокойно. Ты уже прибил свинцом свое имя на страницы истории. Amen! — Дон, тяжело вздохнув, прикрыл веки замолчавшего навсегда друга.

Глаза его засырели от слез. Перед ним встал выбор. Завалить Мигеля камнями либо перевезти труп в лагерь и там похоронить более достойно, а может, просто оставить тело как есть и убираться подобру-поздорову…

Он выбрал первое — на второе не было сил, последнее не допускала вера и любовь к слуге.

Когда дело было сделано, дон, опираясь на приклад длинноствольного оленебоя, как на костыль, прихрамывая, направился в глубь ущелья.

Лошади, истомившиеся на привязи и до одури застреканные оводами, навострили уши, а когда Диего, не обращая внимания на них, проковылял мимо, они раздергались, выворачивая лиловые яблоки глаз, оглашая жалобным ржаньем огромные стены ущелья.

* * *

В уланском полку считали, что у майора стальные нервы. И право, они были недалеки от истины, однако то, что открылось глазам андалузца, заставило его сжать губы.

Нелепый кусок мяса кроваво пузатился меж валунов. Диего ступил ближе и разглядел копыта коня, уродливо тянувшиеся к небу. В двух местах, где ноги жеребца были сломаны, кожа лопнула, и сквозь нее обломком копья торчала кость. Рядом лежал монах. Тело его было изломано как у большой карнавальной куклы.

У майора свело скулы: вдруг показалось, что мертвец улыбнулся ему оставшейся половиной лица, державшейся на белых, как картофельные ростки, сухожилиях.

Де Уэльва смахнул пот со лба, глянул на ставшую розовой ладонь и скривился от боли.

— Привидится же такое…

Глаза его вдруг сузились, напряглись. Он быстро обошел труп и присел возле него с правой стороны. Внимание привлекла рука монаха, большая и мозолистая, покрытая многочисленными ссадинами. На узловатом безымянном пальце майор обнаружил перстень. Кровавый, сверкающий, он словно прикипел к коже.

Диего раздвинул холодные пальцы, на массивной золотой оправе он прочитал зловещую монограмму Ордена Иисуса: «Цель оправдывает средства».

— Ты ошибаешься, Монтуа, не всегда… Ex ungue Leonem[11].

В следующий момент узкий язык шеффилдской стали взлетел в горячий свет солнца:

— Не всегда, Монтуа, не всегда!

Глава 8

Отец Игнасио проверил в церковном подполе свечи: не все ли их поела мышь — и, оставшись довольным, полез на колокольню чистить от помета птиц колокол.

Задрав голову, прищурил глаза: «Вон он, медноголовый, весь в птичьем дерьме». Этот колокол четверть века назад прибыл с ним в Калифорнию на корабле из Ла-Гуайра — скромного порта далекой Венесуэлы, где несет свои мощные воды Ориноко, где пики заснеженных гор, подобно каменному гамаку, поддерживают небеса, где стоят редукции[12] доминиканцев.

Монах драил сильными руками колокол, а сердце его сжимали персты печали. В сияющем отражении меди он зрел себя и былое…

«Боже! Как покойно и славно было в Венесуэле, какой обстоятельностью и надежностью дышали увитые зеленью мощные стены, триумфальные арки, широкая площадь, где под сенью зубчатой листвы пальм дремали прекрасные здания из камня и дерева. Тут и там вздымались часовни и мощные, в два обхвата, столбы со статуями святых наверху. Большие — то деревянные, то каменные — кресты достойно и значимо молчали на каждом перекрестке и в конце улиц. Площадь редукции, где он прослужил без малого шестнадцать лет, окружали обширные мануфактуры, множество торговых рядов, арсенал, цирюльня, аптека, лекарская палата, коллегия, духовная семинария, прядильная мастерская для престарелых и калек, острог с грунтовой водой вместо пола для тех, кто ослушался Бога».

Память переносила отца-доминиканца в прекрасные сады братства, переполненные овощами и фруктами, пышными коврами цветов, виноградной лозы, где даже кладбище с величественным мраморным кенотафом[13] основателю утопало в душистой зелени апельсиновых и лимонных рощ. И всюду дозоры, караулы и низкие поклоны благодарной паствы…

Ныне от всего этого остался небольшой колокол, который светло и прозрачно пел, созывая христиан на воскресную мессу, либо тихо скорбел, отзванивая погребальный ход.

Падре Игнасио подтянул ременной пояс и стал осторожно спускаться вниз… «О, как тяжела, как неблагодарна доля подвижника. Ты несправедлива, жестока и колка, как иглы испанских мечей[14]».

Такие мысли не раз посещали падре в минуты душевного протеста. Но когда крик издерганной души угасал в серой текучести будней, Игнасио смирялся с волей Фатума и повторял: «Помилуй меня, Господи! Слаб человек… Ниспошли мне сил и терпения. Пусть останется легкая грусть, но не злость. Так много дел, и так мало времени… Смилуйся, помоги мне, Отец Небесный! Прошу Тебя, не оставляй раба своего…»

И, право, печаль отца Игнасио была понятна. Что зрел он здесь, в стране скал и лесов, тысячелетиями не видевших и не слышавших голоса белого человека?

Здесь, в крохотной миссии Санта-Инез, что лепилась ласточкиным гнездом на берегу Великого Океана, глаз не ласкали пышущие дородством монастыри и церкви. У центральных ворот располагались приземистое жилище и канцелярия местного коррехидора — начальника, сержанта Винсенте Аракаи; а чуть далее, от кукольного по размерам атрио[15], теснились в четыре рядка квадратные, из глины и обожженного кирпича, покрытые корой и дерном жилища крещеных индейцев: грязь вперемежку с болезнью. В темных глиняных сотах жались многодетные семьи бок о бок с собаками, кошками, крысами и домашней скотиной. В нишах и углах кишели тысячи хрустящих под ногой мокриц, сверчков и тараканов. Зловония и смрада хватало, однако шло время — и падре свыкся…

«Человек предполагает, Господь располагает…» — успокаивал он себя и, всякий раз набираясь долгоречивой молитвой терпения и покорности, делал свое божье дело, пытаясь не замечать той зловещей и загадочной предопределенности, с какой сыпались беды на его схваченную сединой голову.

Войдя в церковь, он миновал деревянные ряды тесно спрессованных скамеек, опустился на колено и перекрестился на престол, где в прохладе полумрака мерцало бронзовое распятие. Затем поднялся и не спеша направился к себе.

Падре Игнасио жил при храме в маленьком пристрое, который, как и iglesia[16], был тщательно выбелен заботливыми руками паствы. Обитель священника состояла из единственной маленькой каморки. Места в ней было мало и для мышей, но падре не жаловался. Правый угол у окна занимал огромный, времен Конкисты, обитый латунными полосами сундук из воловьей кожи. Он верно служил падре одновременно и гардеробом, и ложем. Слева боченился обшарпанный от переездов комод, на нем одиноким штыком дырявил воздух шандал — простой и крепкий, как и его хозяин.

Над сундуком висело распятие, выше, над ним, — тростниковые полки, забитые ветхими трудами святых отцов, житиями христианских аскетов и мучеников, а также рукописями по схоластике и догматическому богословию.

Игнасио отодвинул хромоногий табурет, опустился на колени перед распятием, желая вдумчиво подвести итог прошедшему дню. Выражение темных глаз было болезненно сосредоточенным. Это был взгляд зрелости, полный печали и горькой мудрости. Общаясь с Господом, падре поведал Ему о хлопотах и заботах: о тяжкой замене мельничного жернова, который приводился в движение усилиями людей и мулов. Затея эта отняла полдня, так как каменный великан был незауряден весом. Однако с именем Господа люди сумели-таки его водрузить на место, подняв на пупе без малого тысячу четыреста фунтов[17] весу. Это весьма радовало отца Игнасио, принимавшего деятельное участие не только словом. Мельница вновь готова была поглощать зерно и давать приходу муку.

С другой стороны, он с нескрываемой тревогой сетовал на то, что отвоеванные у леса и камня поля, возделанные под пшеницу, табак и маис, нынче предаются забвению и вид имеют весьма плачевный, напоминая ему земельные участки в Венесуэле, предоставленные доминиканцами в личное пользование туземцам. Причина же здесь, в Калифорнии, крылась в ином… Нет, не в лени скуластой краснокожей братии, и не в языческом упрямстве — индейцы местных племен были на удивление мягкими и покладистыми детьми природы…

Причиной был страх, глубоко угнездившийся в их суеверных душах. Он жил в лицах детей и взрослых, горящий и острый, ярко читаемый с первого взгляда. Пугающий всполох этого чувства падре стал примечать давно в блестящих глазах тех, кто приходил перед воскресной мессой на исповедь.

Он был схож с ядовитым отблеском ртути, и отец Игнасио угадал в нем боязнь — ощущение, которое он сам испытывал за истекший год более, чем когда-либо.

В очередной раз поднимая руку для творения крестного знамения, он поймал себя на том, что пальцы крепко сжимали колени. Он почувствовал кожей, что повис в руке страха, беспомощный, как крыса в когтях коршуна.

Источником ужаса было частое и таинственное исчезновение людей… Нет, это не была череда случайностей… За последние год-полтора смерть стала образом жизни миссии Санта-Инез, а точнее, всей Верхней Калифорнии. Казалось, над ее обитателями тяготел суровый и злой рок. Будто прокляты неведомым проклятием, они влачили лихое бремя беды и горя.

Рот Игнасио приоткрылся. Он смотрел на печально-молчаливый лик Христа и пытался что-то сказать. Руки его тряслись, лицо было искажено усилием.

Упрек в адрес краснокожей паствы застрял в горле доминиканца. Индейцы упорно отказывались выходить на работы в поля. Ни ругань с кнутом коррехидора Винсенте Аракаи, ни страстные призывы и увещевания его самого не действовали, не вразумляли запуганных людей.

Там, на далеких бобовых и гороховых полях, скрывавших изумрудные заросли дремучих гилей[18], сгинуло уже два десятка людей. Четверых удалось отыскать, но лучше бы их не находили.

Падре сглотнул, утирая сырой лоб, тупо посмотрел на свои руки: они были мозолистыми, заскорузлыми в тех местах, где привыкли бывать черенки лопаты, мотыги и заступа.

— Sacre Dios! Fiat justitia, pereat mundus[19], — слетело с обветренных губ. Плечи, покрытые сутаной грубого сукна, дрожали, на выгоревших ресницах застряли горькие слезы.

Ему вспомнились те, четверо: трое мужчин индейцев-яма и женщина-мексиканка, а теперь и огромный, добродушный, похожий на мохнатого медведя в своем неизменном пончо кузнец Хуан де ла Торрес…

Все они были найдены в разных местах с содранной на лицах кожей…

У падре Игнасио снова тошнота судорогой свела желудок. Вспомнился смердящий запах гниения, который приносило дыхание бриза; в голове зашумело от несметного полчища мух, жужжавших черным покрывалом над трупами.

В памяти появилось и лицо сержанта Аракаи, нервное и белое, как простокваша. Коррехидор с ужасом вскрикнул, когда поскользнулся на разбросанных в траве кишках.

— Господи, защити и укрой меня и овец твоих! — продолжил молитву падре. — Спаси и сохрани нас, грешных… Дай силы Самсона[20] и укрепи дух наш! За что провинились мы, Господи? Вот, весь я пред Тобою… каюсь, Господи, каюсь… Очисти души наши от дурных желаний и помыслов. Помилуй нас, грешных, как помиловал покаявшихся ниневитян[21] после проповеди Ионовой…

Через какое-то время Игнасио встал с колен; большой и сильный, он ощущал себя немощным стариком. Глянул в оконце, на стекле которого пестрели винно-красные кресты, подвешенные пучки чеснока и камфары, вымоченные в святой воде.

Отец-настоятель не знал, в какой степени этот рецепт предосторожности, привезенный триста лет назад испанцами и португальцами в Новый Свет, мог обезопасить жилища от зла и нечисти. Однако в глазах его был одержимый блеск, когда после похорон кузнеца он настоял, чтобы каждый христианин на двери своей хижины начертил крест (точно в память о Ветхозаветной пасхе), вывесил чеснок с камфарой, окропил порог святой водой и три раза на дню повторял: «Христос — Ты воистину Сын Бога Живого».

Падре вздрогнул: его насторожило царапание песка о стекло, будто кто-то швырнул горсть. Затем его окружила странная, вязкая тишина. Он вышел из комнаты. Вечер приполз незаметно. Сегодня день был особенно тяжелым и тягучим, как смола. Но отца Игнасио изумило другое. На площади, вкруг которой, словно пчелы перед ульем, завсегда собирался народ, в этот час не было ни единой души.

Падре знал, что большинство индейцев, отстояв должное время за утренней мессой, на поля так и не вышли, они оставались при мастерских: занимались уборкой, вытаскивали по его настоянию на солнце циновки, чистили от паразитов жилища, — словом, занимались всем чем угодно, лишь бы не покидать стены миссии. Однако сейчас площадь и прилегающие к ней улочки были пусты, если не считать стайки долгогривых мальчишек, которые толкались у сторожевой вышки — дергали друг друга за вороные волосы и о чем-то спорили.

Игнасио хотел было расспросить их о родителях, но они, не заметив его, побежали вдоль частокола, подпрыгивая, как маленькие бойцовские петухи.

Вечер стремительно таял. В притихшем воздухе драным тряпьем чертили пируэты летучие мыши… С востока беспредельным фронтом катилась великая тьма.

Не на шутку встревоженный тишиной в миссии, настоятель Санта-Инез, отложив все дела, направился к молчаливым хижинам.

Глава 9

Петухи еще не пели. Диск солнца только-только собирался подниматься из багровой раны небес, когда в тяжелые, грубо выструганные ворота миссии Санта-Инез ударили. Звук напоминал удар камня, сорвавшегося с высоты. Падре Игнасио нахмурился, отложил гусиное перо: «Кого в сей час послал Господь?»

Удар повторился — неотвратимо, зло. Монах-доминиканец перекрестился, подхватил со стола тяжелый шандал, вскочил со стула. «Черт! Где носит этого беспутного сержанта Аракаю? Опять дрыхнет, как мерин!»

Игнасио щелкнул ключом, высунулся из-за церковных дверей. Серое небо с пурпурными венами угрюмо взирало на него. Вытоптанное атрио миссии было пустым и молчаливым. Казалось, повсюду распростерся глухой полог тайны.

Отец-настоятель с тревогой скользнул по нарисованным охрой крестам на окнах и дверях, на сухие головки чеснока, пучками подвешенные над порогом, затем перевел взгляд на высокие — в три ярда — ворота миссии и ощутил, как кожа на затылке схватилась льдистыми, колкими иголками.

Каменные удары повторились; волнуя кроны дерев, простонал ветер. Холодный и влажистый, он задул свечу в дрожащей руке Игнасио, напомнив воем стенания близких Хуана де ла Торрес — кузнеца миссии Санта-Инез, когда гроб с его обезображенным телом опускали в черную пасть мукреди — могилы.

«Это ОН… ОН… это ЕГО рук дело…» — шептали крестьяне… Люди наспех осеняли себя крестом, целовали распятие в руках бормотавшего молитву падре и уходили прочь…

— Откройте ворота! — взорвался голос. — Эй, Аракая! Ты спятил, что ли? Это я — капитан Луис! Узнал мой голос? Хочешь, я немного отъеду назад — теперь видишь, старый перец, что тебя не дурачат?!

— Теперь вижу, капитан, — раздался из-за глинобитной стены застуженный голос.

Падре Игнасио заслышал топот босых ног и приметил встревоженного сержанта. Его жабьи ляжки обтягивали перелатанные лосины с сильно вытянутыми коленями; голые волосатые плечи прикрывал камзол нараспашку, из которого в полном величии выкатывался живот. Вид у Аракаи был жалкий и беззащитный.

Окованные железом и медью ворота открывались с тягучим скрипом. Не дожидаясь, когда они распахнутся, всадники ринулись в образовавшийся проем.

* * *

Драгуны Луиса были злы и пьяны. Дорога — многие сотни испанских лиг по раскаленной альменде, по гористым тропам Сьерра-Мадре, — казалось, превратила их в демонов пустынь. С хохотом и скверной они кружились по площади стаей ястребов, подняв на ноги перепуганных крестьян и домашнюю птицу, тискали краснокожих девок и поднимали фляжки.

Капитан Луис нежно поглаживал пальцами четырехдюймовую сигару и с насмешливой улыбкой, оставаясь в седле, наблюдал. Ухмылка не сошла с его губ даже тогда, когда на пороге церкви показалась знакомая фигура падре Игнасио. Сын губернатора де Аргуэлло, сняв ошейник со своей своры, не торопился надеть его вновь. Драгунам нужен был отдых, они заслужили его — и он не мешал им вкушать прелести жизни.

Меж тем Рамон дель Оро, старинный приятель Луиса из королевских разведчиков-волонтеров, забросил как овцу к себе на седло смазливую мексиканку. Его роскошное белое сомбреро весело звенело монистой и было никак не меньше фургонного колеса.

Дель Оро, по прозвищу Сыч, был родом из индейцев тараумара, но лишь наполовину; отец его был белым, но где он и кто он, не знал даже Господь. Быть может, оттого в груди Рамона и жила с детства двойная ненависть: как к тем, так и к другим, взросшая на крови непримиримых врагов. С годами ненависть сделалась образом жизни. С нею Сыч пил вино, с нею проливал кровь. Внешность полукровки не вызывала приятных ощущений при встрече. Он был скуласт и смугл, что седло. Мореная рожа на кряжистом пне шеи; топорные черты лица с перебитым в двух местах носом; и дикие усы, которые всегда топорщились то страстью, то жестокостью и упирались в серьгастые уши.

Ко всему прочему дель Оро был упрям и несгибаем, что индейский лук. Решения принимал не задумываясь: был голоден — жрал, костенел в седле — заваливался спать, а поймав жертву — насиловал и убивал, торжествуя, если сия добыча была светла на волос и кожу.

— Сука, даже дышать не вздумай против! Ты сегодня… станешь моей! — глаза Рамона горели пугающей похотью и жаждой. Меж чресел запульсировал, загудел ярый бубен желания. Его грубые ласки сыпались на затравленную девушку, трепетавшую осиновым листом.

— Quitate! Quitate, carat![22] — прерывистый крик вырвался из легких девушки. — У меня есть жених!.. Слышишь, отпусти, умоляю тебя, отпусти!

Полукровка пьяно захохотал в ответ, затем оскалился, обнажив ряд привыкших к дракам зубов. Улыбка его расползалась шире, покуда не стала напоминать багровый рубец.

— А ведь я, подружка, умею это… лучше твоего прыщавого сопляка.

— Убирайся! — мексиканку колотила лихорадка страха, на виске билась жилка. Она боялась даже поднять глаза на волонтера.

—  А я не уверен в этом… Ну-ка, обними меня! Ух ты, какая гладкая… — он вновь загоготал жеребцом вместе с группой кавалеристов, которые задержались, увлеченные действом.

— Эй, дель Оро! — гаркнул ротмистр с обрубленным наполовину ухом. — Берегись! Эта оса может ужалить!

— Заткните рты! — проревел Сыч и, откровенно запуская пятерню под юбку, сплюнул: — У меня в штанах тоже есть жало! И клянусь, я им умею владеть не хуже, чем палашом.

Драгуны замерли в ожидании. Опаленные солнцем лица — ни дать ни взять рыжие волки пустыни: губы вздернуты, хищно обнажая белые зубы, спины напряжены, точно готовые к броску.

Волонтер спрыгнул на землю — дело пошло на лад. Пленница лишь раскрывала рот. Неожиданно медное лицо исказила гримаса отчаяния, и оно зашлось в крике. Мясистая ладонь сдавила горло — вопль оборвался. Стыдливо мелькнули ягодицы, юбка затрещала под алкающей рукой.

Вне себя от страха, девушка принялась царапаться, извиваться, бить кулаками по тяжелым плечам.

— Саб-ри-на! Саб-ри-на! — рвали ее слух истошные причитания отца и матери, сдерживаемых драгунами.

Сыч лишь сыпал бобами хохота. Тыльной стороной ладони он ударил мексиканку по лицу. Задохнувшись от боли, она обмякла, руки упали.

Прикосновение юной, полуобнаженной плоти разбередило Рамона. Девчонка теперь лежала тихо, раскинувшись, будто спала. Кофта и юбка были разодраны и сбиты в нелепый комок на поясе, из-под которого зазорно темнела сдвинутая бронза ног.

Сквозь туман слез Сабрина смутно осознала: с нее срывают остатки белья. Дель Оро свирепо, с животным натиском навалился сверху. Она вскрикнула: меж лопаток зло вгрызлась каменистая галька.

Насильник озверел, комкая несопротивляющееся тело, кусал и рычал, чувствуя пред собой какой-то манящий омут. Он не слышал ни хохота, ни криков, ни плача: всё двигалось и шумело где-то там, над ним, а здесь лежало тугое, податливое тело, которое он с жадностью мял, впиваясь ногтями, и жарко дышал в украшенное бисерной ниткой ухо:

— Ну-ну, отзовись же красавица! Ты не хочешь меня? Не нужно так бояться солдат… Мы же любим вас, крепкозадых кобылиц. Не строй из себя монашку, все уже видели твои сиськи!

Пальцы метиса судорожно расстегивали ремень штанов, глаза поедали плавные выпуклости смуглых грудей, когда свет заслонила фигура крепко сбитого человека.

— Кого я вижу! Падре!.. Уж не собрался ли ты помочь мне облагодетельствовать эту девку? — волонтер вызывающе скалился, оценивающим взглядом щупая доминиканца.

Тот молчал. Темно-серые глаза неподвижно смотрели в самый центр лба Рамона.

— Эй, ты что? Брось так таращиться на меня! — дель Оро воинственно откинул сомбреро на спину. — Иди, иди своей дорогой… отец, ты же умный! Не мешай танцевать влюбленным… Уж я то знаю, что она соскучилась о звере между ног…

Вместо ответа Игнасио протянул ему руку. Метис усмехнулся, выбросив свою. Чутье волонтера шепнуло: «ловушка!» — но поздно. Пальцы монаха впились в клешню Сыча, как стальные зубья капкана.

—  Кто же так делает, сынок? — доминиканец рванул насильника на себя. — Тебе еще учиться и учиться… Но я помогу тебе.

В следующее мгновение боль ослепила Рамона, едва не лишив чувств.

Удары кулаков были часты и беспощадны, как каменный дождь. Сыч был зол на весь мир, кровь тупо пульсировала в горле и черепе, короткие, с обгрызанными чуть не до корней ногтями пальцы тщетно пытались выхватить из ножен саблю.

Пару раз удары священника загоняли его в узкий проход корраля, где зычно ревела недоенная скотина. Он поднимался, падал и вновь вставал, умызганный слякотью навоза, облепленный сеном и пухом птицы.

Шарахаясь из стороны в сторону, он попытался отбежать, но метнувшийся следом кулак Игнасио настиг его, точно брошенный камень. Цокнули зубы, рот Рамона наполнился кровью. Утробно рыча, он схаркнул красной слизью вперемежку с белой эмалью и пал на колени.

«Господи, помилуй меня, грешного», — спазмы удушья рвали нутро настоятеля Санта-Инез. Запаленные дракой легкие вздымали широкую грудь подобно кузнечным мехам. Утираясь жестким рукавом рясы, монах мельком глянул на разбитые в кровь костяшки кулаков, что-то пробормотал и под пристальными взглядами присмиревших драгун поспешил к девушке.

Родители Сабрины целовали заступнику руки, расточали хвалу, не скрывая слез благодарности, но падре уже склонился в заботе над мексиканкой.

— Дитя, ты в порядке? — руки Игнасио прикрывали непристойную наготу.

От внимательного вопроса она лишь сильнее разрыдалась. Ощутив покровительство и защиту, Сабрина более уже не в силах была сдерживать чувства. Брови и нос заалели ярче, глаза закрылись, и сквозь слипшиеся, мокрые ресницы хлынули слезы.

— Воды! — повелел падре, но в это мгновение яростный крик за спиной заставил всех повернуться.

В тридцати футах от них, задрав в небо каблуки сапог из кожи ящерицы, корчился волонтер дель Оро. Его рука, сжимавшая саблю, была зажата в железных тисках капитанской краги.

— Помнишь, я говорил тебе: «Берегись, приятель, я доберусь до тебя!» Вот так и вышло. — Луис улыбался.

Сыч раззявил испуганно рот, показав искрошенные пеньки зубов.

— Улыбка в тридцать два зуба — хорошее настроение, «маэстро де кампо», не так ли? О, да что с тобой случилось, похоже, ты целовался с кобылой, а?

Сабля выпала из руки метиса, он подвывал от боли — пальцы Луиса едва не сломали кость.

— Уж больно ты лихо скачешь, Сыч. Смотри… как бы не сломать шею.

— Простите, дон, — Рамон преданно заглядывал в глаза капитану.

— Ай, дель Оро… ты прост, как мычание, — сын губернатора покачал головой, — в который раз я слышу эти слова… Ужели проповеди падре Игнасио не научили тебя ничему?.. А ведь я предупреждал тебя, красная обезьяна, падре — кремень… с ним шутки плохи…

— Хозяин, я не подумал… я…

— Радуйся, что у тебя тело как у быка. Головой ты себя явно не прокормил бы. Ладно… — капитан бросил пистолет в кобуру. — Ты и на этот раз выжал из меня жалость. Живи. И выжги себе на лбу: шучу здесь только я! А теперь сделай так, Сыч, чтоб тобой не воняло.

Глава 10

Проводив взглядом незадачливого волонтера, капитан де Аргуэлло развернулся на каблуках и медленным шагом направился к настоятелю, окруженному смирными овцами своей паствы. При каждом шаге облачко белой пыли окутывало носки его черных ботфорт, золоченые шпоры царапали землю, оставляя причудливый след.

— Добрый день, падре, я, кажется, немного запоздал, — он приветливо кивнул священнику, провожая глазами уводимую родственниками девушку.

— Это уж точно, Луис, так же, как и то, что ты запоздал поздороваться со старшим. А ведь я вас еще на коленях держал всех троих: тебя, Кончиту, Сальвареса… Вы были совсем детьми.

Эти слова в устах доминиканца прозвучали столь горько, что капитан поморщился и с досадой ударил висевшей на запястье плеткой по голенищу сапога.

— Теперь ты уже совсем взрослый, Луис, и можешь поступать как угодно. Но вот что я обязан был тебе внушить: мужчина всегда отвечает за свои поступки. Это еще очень давно говорил мне мой отец.

— Но вы мне не родной отец, падре.

— Верно, сынок, не родной. Но ты и остальные росли у меня на глазах. Тише-тише, Луис, повстанцы, краснокожие, всё я понимаю… но это мелочи по сравнению с тем, какое сердце бьется у тебя в груди: живое или такое, что им можно мостить дорогу…

Кофейные глаза капитана стали мрачно задумчивыми, у левого глаза забилась жилка. Такой разговор для него был хуже пытки.

Падре Игнасио со вздохом одернул подол рясы. Луис был ему дорог, настоятель знал, что он толковый молодой человек и, если не будет кривить душой, может стать не последним католиком. Но Луиса, да и Сальвареса, изуродовала вседозволенность, как отрава, просочившаяся в их жилы. Монах не ведал, что ожидает братьев впереди, но искренне переживал за них, так как слишком много судеб было загублено у него на глазах из-за глупой и страшной молодецкой дерзости.

— Да, иначе я представлял встречу со старшим сыном уважаемого Эль Санто… — еще раз покачал головой Игнасио, — и это в такое-то время… в наших краях…

Он молчаливым укором стоял перед драгуном: большой, крепко побитый сединой, с широким католическим крестом на груди. С тем самым, коий они, будучи детьми, так любили рассматривать, когда их родовой дом посещал настоятель из Санта-Инез.

Луис стряхнул воспоминания, как крошки со стола.

— Что-то вы не торопитесь, патер, принять дорогих гостей. Или вы уже позабыли обычаи предков? Взгляните на этих усталых, голодных бедняг. — Он чиркнул взглядом на двигающиеся по атрио гривастые каски, желтые мундиры с пунцовыми эполетами и заключил: — Вам их не жалко?

Глаза настоятеля превратились в сверкающие серые прорези, ответ был веским и твердым:

— Честные католики не врываются в чужой дом как мамелюкская[23] бандейра[24]. Люди твои вели себя почище волков в овчарне!

— Опомнись, старик! — слова монаха пырнули самолюбие молодого идальго.

— Это ты опомнись, сын мой! И не забывай заповеди, данные нам Христом.

Драгун чуть улыбнулся, в глазах его вспыхнул факел испанской крови.

— Сбавь тон, старик, за такие проникновенные речи любому другому я бы уже давно затянул на горле шнурок святого Франциска![25]

— Знаю, Луис… Как знаю и то, что сила в твоих руках, а жизнь моя в руках Господа.

Они долго молчали, покуда Луис не изрек:

— Ладно, падре, вы как обычно правы, мы оба покипятились, останемся друзьями. — Он выкинул руку и, гоняя под кожей желваки, добавил: — А право принимать решения оставим за Создателем.

— Верно, сын мой… — глаза Игнасио потеплели. Он крепко пожал руку и с оглядкой шепнул: — Завтра праздник Святого Хуана… Зайди ко мне до торжества… Есть разговор.

Глава 11

Кот Пепе лежал ночным калачом на хозяйском комоде и смотрел на Игнасио. В его сонных глазах, янтарных, как песчаное в солнечный день дно, покоилось что-то значительно большее лени. В их прозрачном стекле отражалась согбенная молитвой фигура хозяина.

Монах просил Бога даровать ему силы и вновь отбивал поклоны, и безмерно напрягался в поисках конечного решения. Гибли люди, гибли ужасной, непостижимой смертью; и он, отец Игнасио, был бессилен что-либо изменить. Голова трещала от вопросов. Падре напоминал оголенный нерв. Решать приходилось только ему — это было жизненно необходимо. Но решить эту задачу он не мог.

Кот вдруг зашипел, вскочив на лапы, выгнул спину черной подковой. Миг — нырнул с комода, прижался к ногам хозяина. Игнасио прислушался: за окном глухо стояло смоляное пятно ночи.

— Наконец-то все угомонились. — Он вспомнил, сколько ему и коррехидору Аракае пришлось попотеть, прежде чем с грехом пополам удалось разместить на постой драгун.

Очаг догорал, и мрак, поселившийся по углам обители, медленно ширился, змеился к центру, будто живой.

Священник взял пару шишковатых поленьев в углу у стены, где хранился запас дров, и положил на мерцающий рубин углей. Пламя жадно облизало их огнистым языком, защелкало под корой, затрещало. По стенам заскакали карминовые отблески, поползли неясные тени, а падре Игнасио стоял недвижимый, ощущая торопливо бегущее тепло, и смотрел, смотрел в огонь…

За окном клубился мрак, и бриз с океана сотрясал дряхлую оконную раму, шептал в частоколе, будто ведьма, ворожившая сквозь редкую гниль зубов.

Монах налился тревогой, на какой-то миг он услышал свой внутренний голос: «Беги, Игнасио. Беги прочь!» И тут же дыхание гор плеснуло в ноги далеким детским плачем, а эхо откликнулось песьим хохотом.

С неспокойным сердцем падре бросил невольный взгляд на тяжелую низкую дверь. Она была заперта на железный язык засова и мелко дрожала.

Монашеская готовность к смерти оставила отца Игнасио. Сейчас она, смерть, виделась ему, крепкому духом и плотью, чем-то чужим и крайне далеким, тем, что является уделом преклонных лет, людей, уставших от мирских забот и волнений. Но…

Шерсть на спине Пепе вздыбилась и колола воздух. Он задыхался в отрывистом шипе и плотно лип к хозяйским ногам: глаза кота немигающим стеклом таращились на дубовую дверь.

Глядя на реакцию животного, священник ощутил, как морщины испуга зазмеились по его лицу.

Похолодевшими руками доминиканец нащупал крест на стене и, запекая уста молитвой, перекрестил им дверь.

Бутовый пол у входа вздулся, что готовый прорваться волдырь. Игнасио на подгибающихся ногах попятился, отдавив заверещавшему коту лапу. Вбитые в землю камни ожили и заскрежетали боками, наползая друг на друга. Сундук дрогнул и скакнул к стене под тяжкий стон древесины. Из щелей потолка, по стенам заизвивалась каменная пыль.

— Прочь, прочь, исчадие ада! Иисус Христос покарает да испепелит тебя в прах!

Дверь охнула дрожисто, повела краями, и падре увидел, как по ней побежали щелистые трещины. Слух стегнул вой, и такой, что его просквозило чувство: он тронется умом раньше, чем прекратится звук.

— Dios nuestro salvador![26] Partes infidelium…[27] — прохрипел Игнасио, и потребовавшееся усилие выдавило пот из его пор. Внезапно все стихло, и за окном послышались скорые шаги: хруст мелкого камня, песка. По стеклу нетерпеливо брякнули пальцы.

— Падре, вы не спите?

— Луис, ты? — через долгую паузу разродился Игнасио, сжимая в руке поднятый над головой крест, он всё еще продолжал пылать огнем и одновременно трястись от озноба, будто стоял пред вратами ада, в то время как за спиной безумствовала метель.

— Да, я, святой отец. Откройте же!

Голос принадлежал, без сомнения, дону Луису де Аргуэлло: низкий и резкий; однако что-то заставило монаха, когда он подошел к двери, сказать:

— Прежде, чем я открою тебе, сын мой, прочти вслух «Pater Nostrus» — «Отче наш».

— Что за блажь? — взорвался раздраженный голос. — Вы же сами, черт возьми, звали меня!

За порогом нетерпеливо звякнула сабля, но глас отца Игнасио был категорично тверд:

— Я жду.

Дверь лязгнула засовом, как только прозвучали первые слова молитвы. Мрачно озирая крест на двери, пучки чеснока и камфары, драгун шагнул в мерцающий свет обители.

— Спасибо, что пришел, сын мой. Сапоги не снимай, садись на сундук, — доминиканец с нетерпением громыхнул запором.

Луис с походной непритязательностью расположился на углу прадедовского сундука и подивился, как можно настоятелю миссии ютиться в норе, от которой скривили бы нос даже презренные чиканос. Изумился и тому, что в очаге потрескивали дрова, хотя за дверьми стояла жара — не продохнуть. Однако, чуть погодя, Луис отметил для себя, что это было отнюдь не лишним: камень стен, точно вампир, сосал тепло.

Игнасио запалил шандал, опустился на табурет, сбросив с него кота, провел рукой по давно не бритым щекам.

— Вам плохо, патер? Что-то стряслось? — Луис был поражен фарфоровой бледностью собеседника. Тот тяжело дышал и был зажат, как картон… — У вас такой вид, будто вас крепко хватило громом.

Широкоплечий монах нахмурился, ощетинившись густыми седыми бровями.

— Плохи дела, Луис, черны как сажа. Ты ничего не слышал, когда шел через атрио?

— О чем вы? — глаза капитана стали жесткие, точно пули. — Индейцы?

Священник отрицательно качнул головой, засмотрелся на сирое пламя.

— Бог с ним… — глухо выдавил он наконец, — голоса мне эти знакомы. — Затем тряхнул головой, будто скидывая остатки дурного сна, и сказал: — Может, не погнушаешься, поклюешь монашеского корму?

Не дожидаясь ответа, он поставил на широкую лавку перед Луисом сплетенный из ивы кузовок. В нем лежало с десяток индейских ячменных лепешек — тортильей и запеченный в золе кусок дикой индейки. Вдовесок была по-ставлена подаренная русскими кружка с двуглавым орлом, полная козьего молока.

Когда кружка и плетенка опустели, капитан с позволения Игнасио раскурил сигару и выпустил под потолок голубое щупальце дыма.

— Ну, так чем я могу быть полезен? — губы Луиса сложились в улыбку.

Но когда настоятель промолчал, она отчасти побледнела на его красивых губах, удержавшись едва-едва. Игнасио облокотился на стол. Пламя свечи заложило на его суровом лике глубокие тени. Он долго выжидал, прежде чем решился:

— Ты давно ищешь ЕГО? — строгий взгляд настоятеля Санта-Инез будто приколотил капитана гвоздями к стене.

— Ну… — Луис прикусил язык. Прямой вопрос монаха жужжал в его мозгу, как шершень. Улыбка сошла подчистую. — Откуда ты знаешь, старик?!. Какая-то сволочь взболтнула из моих?.. Ну! Говори, не бойся…

— Успокойся, сынок. — Грубые пальцы Игнасио сгорстили оловянную кружку и сдавили с такой силой, что она сплющилась, вытянув шеи орлов. — Никто не сказал мне, Луис, ни «твои», ни «мои». Я прочитал сие по твоим глазам. Так ты видел ЕГО?

— Да, черт возьми! У отрогов Сьерра-Невады… и при переправе через Рио-Фуэрте. Но если вы думаете, падре, что вы своими чесночными фокусами, — он стегнул взглядом по развешанным над дверью пучкам, — сможете отпугнуть ЕГО, то знайте, что тычете пальцем в небо. Эти дурацкие штуки ничего не значат. Кто побоится вашей ереси?! Но скажу вам другое — эта тварь не призрак, она из мяса и костей. Я видел его, как вас…

— Я тоже… — с укором вставил Игнасио.

— Что вы этим хотите сказать? — в карих глазах Луиса запылали гневливые искры, они блестели, будто глубокий плес, внезапно растревоженный брошенным камнем.

— Ты думаешь, сын мой, твой бог — сила и злость?.. Ежели так, то плачь и молись: твой жребий — гореть в вечном огне. Не обижайся, смелость твою я одобряю — ее не купишь за песеты на рынке… Но пулей и саблей тут не обойтись… лучше не суй голову в пекло. Здесь требуется вмешательство Вседержителя. В твоем же поступке нужды нет.

Лицо капитана исказилось. Прежде дружелюбный, он смотрел предостерегающе и враждебно.

— Как это «нет»? Есть надобность! За голову этого двуногого койота, который бродит по Новой Испании и шутит шутки, его высокопреосвященство архиепископ Наварра обещал награду в тридцать тысяч реалов золотом! А я… —Луис сузил глаза в хищном прищуре, — не привык проходить мимо денег. Вот и думаю: дай, наклонюсь! Ну, что вы на это скажете, падре? Может, по вашему мнению, и ставленник Папы непроходимо туп, как пустая тыква?.. Si vis pacem, para bellum[28], — так, кажется, говорили древние?

Они помолчали. Слышно было, как на хребтах Санта-Инез шла перекличка волчьих стай.

— Что я могу сказать… — серые глаза падре устало, из-под набрякших век смотрели на алый червячок фитиля свечи. — За сотни лиг не слышен крик жертвы с гороховых полей… Послушай, Луис, — монах понизил голос, — я строго-настрого запретил своей пастве бывать там, иначе единственным сбором в корзины станут их головы! А действует ОН стремительно… Мне рассказала на исповеди прихожанка из племени тиуменов, она…

— Врет всё твоя баба, старик! — ноздри Луиса трепетали. — Уж я-то знаю краснокожих и негров: их духов, посланников тьмы и тотемы! От этих легенд можно свихнуться в каждой асьенде и миссии. Не теряй время, старик. Я солдат, а не охотник за призраками. Эта флейта не для моих ушей!

Сын губернатора сплюнул в очаг, хрустнул новой сигарой. «Черт знает что! — кипело в нем. — Духи! Пророчества! Да все цветные — просто толпа старух и баб, в головах коих нет и унции мозга. А бабы… Они вообще любят поболтать… особенно, когда их разложишь на траве. Всё это бред, конечно».

Капитан, веривший лишь в себя, не собирался ломать голову над сей чертовщиной.

— Будь сдержанней, сын мой, — падре мягко поднял руку, чтобы успокоить пыл и умерить поток возражений Луиса. — Я только хотел уточнить: знаешь ли ты историю… о vaquero…[29]

— Ха! Разве есть в Калифорнии хоть одно семейство, в котором бы не пугали им непослушных детей?

Игнасио удовлетворенно кивнул, поглаживая примостившегося на коленях настырного кота.

— Так ты мне сказал, что у той индианки из тиуменов не было мозгов? Что ж, я согласен с тобой, Луис: человечество охотней верит в то, во что поверить невозможно. Мозгов, может, ей и не хватало, зато у нее были острые, как у всех краснокожих, глаза, да и язык имелся…

— Почему «имелся»? — все чувства испанца свернулись в тугую пружину.

— Потому что у несчастной была целая жизнь, покуда она не встретилась с НИМ вторично…

Драгун нервно почесал шею, искусанную москитами.

Монах продолжал молчать, механически поглаживая притихшего Пепе; морщины вокруг глаз и губ настоятеля стали глубже, а в серых, как мглистое утро, глазах оставалась роса страха.

— М-м-да, — хрипло вымолвил он, чувствуя, как жжет его висок взгляд сына Эль Санто. — Цена спокойствия нашего края одна — смерть.

— Что ж, где тонко, там и рвется! Мой эскадрон пересек всю Мексику, падре, с запада на восток и обратно. И вот что я вам скажу: идет война. Сегодня все люди в большой беде и не знают покоя! А с этой тварью, — Луис брезгливо поморщился от настоявшегося в обители плебейского запаха чеснока, — мне всё ясно! Бьюсь об заклад, это выверты какого-то инсургента, тронувшегося умом. Ну да ладно, у меня есть на этот счет свои соображения, падре. Клянусь камаурой Папы, я доберусь до него… и тогда… — жесткая улыбка раскроила лицо капитана. — Я сдеру кожу не только с его лица!

— Не зарекайся, — с плохо скрытым раздражением в голосе оборвал его Игнасио: — ЕГО не берут пули. Солдаты сержанта Аракаи стреляли в него…

— Солдаты Аракаи! — лицо Луиса скривила гримаса презрения. — Да эти евнухи порох на полку не знают, как насыпать. Всё это дичь! Они просто послали пули в молоко…

— Не знаю, не знаю… Олени не уходят от их свинца.

— Так что же, падре, — де Аргуэлло терял последние крохи терпения, — по-вашему, он взаправду злой дух?

— Двадцать человек только в Санта-Инез уже приняли дикую смерть. Последним был кузнец Хуан де ла Торрес, помнишь, наверно? Он подковал еще твою лошадь в прошлом году.

— Духи, жрецы, пернатые змеи! Вы же белый человек, патер. Католик! — негодующе фыркнул драгун.

— Да, но я еще и португалец, Луис. И всё, что касается потустороннего мира, у моего народа не вызывает кривых усмешек. Ожидание смерти для нас — хуже ее самой.

— С меня довольно, падре! Увольте! Уберите свои догадки к остальным сокровищам, кои хранит ваш сундук. Пора поговорить о деле… — Луис поднялся, оживил пламенем свечи затухшую сигару, отошел к двери. — Меня интересует карета, знатный сеньор и девушка-мексиканка, которые были в ней. Его зовут Диего де Уэльва, ее — Тереза.

— Карета? — Игнасио поднял в удивлении брови. — Нет, сын мой… Такое, ты знаешь, в наших глухих местах было бы событием, о котором трещат потом целый месяц…

— Вы уверены, падре? — в глазах капитана замерцал зловещий огонь.

— Как Бог свят.

Монах уже думал о чем-то своем, уставший и постаревший за время беседы, как показалось собеседнику, лет этак на пять.

Луис де Аргуэлло кусал губы. Он не хотел верить, но не мог, не мог отрицать, что и сам уже долгое время чувствовал всеми фибрами присутствие зла. В тайниках души он признавался себе, что боится уверовать в сказанное настоятелем Санта-Инез, так как сразу бы понял, как безнадежны и тщетны его усилия.

— Ты давно не был в Монтерее? — падре отпил из кувшина молока, чтоб смочить севший голос.

— Полгода, а что?

— Держись совета, который я дам тебе, сын мой, и ты только выиграешь. Я не возьмусь объяснять, отчего и зачем делаю сие… Твоя гордыня все равно не снизойдет до понимания сути… А посему просто выслушай.

Луис насторожился и замер, впившись в седого монаха, взор которого стал тяжелым и темным, будто свинец.

— Завтра же после крестного хода поезжай к отцу в Монтерей, отдохни, и пусть молитва не сходит с ваших уст…

Игнасио стал доставать одеяло из сундука, а капитан стоял у порога с бледным лицом, словно вкопанный в землю столб.

— Падре, — тихо сказал он, — благословите меня и окропите саблю святой водой.

Священник задумчиво кивнул, вглядываясь в карие очи Луиса. Там тлели обида и горечь, посыпанные горячим пеплом страха.

— Верно, сынок, где же еще прикажешь искать источник силы, как не в вере Божьей… Suum cuique[30].

Святая вода хрустальной росой заискрилась на голубой стали, губы драгуна коснулись прохладной бронзы креста.

— …охрани нас, возлюбленный Отец наш, и пребудь с нами, и дай нам знак, как исполнить волю Твою. Ты наш свет и спасение! Так убоимся ли мы кого?!

Глава 12

За окном с утра стоял веселый гвалт: сетчатые гамаки-постели в хижинах были пусты. Люди, нацепив лучшую одежду, высыпали на бело-песочный берег реки: купались, поздравляли друг друга, пускали по течению разноцветную радугу цветов.

Настоятель миссии падре Игнасио не знал, куда деваться от забот, бушели[31] которых явно превышали все ожидания. Рослую фигуру доминиканца можно было увидеть в дюжине самых разных мест, и везде — с советом, приказом, помощью.

С десяток краснокожих уже с азартом пыхтели над разделкой двух бычьих туш длиннорогой голландской породы. Детвора муравьями таскала хворост — пиршество обещало быть буйным, готовилось настоящее ассадо кон куеро[32].

Отец Игнасио помог пожилой индианке забросить на спину корзину с маисом, а сам подумал: «Только бы всё обошлось до крестного хода!»

Тревога его была не напрасной. Драгуны дона Луиса браво подкручивали усы, озабоченно роились у дверей, так и норовя запрыгнуть в винные погреба. Благо, амбарные замки, посланные в дар господином Кусковым, служили надежно; стояли, как русские, — насмерть, — не собьешь!

* * *

К десяти часам прихожане стали стекаться к порталу церкви, что поражала искушенный глаз безвкусицей и деревенской аляповатостью. Однако дикарю, не знавшему в жизни ничего, кроме гор, рек и убогой лачуги, сия конструкция виделась грандиозным чудом.

Внутреннее пространство iglesia было поделено на две одинаковые части рядком колонн из цельных, расписанных в едкие цвета стволов аракуарии. Все те же бьющие краски были повсюду: на стенах и потолке, на узких рамах подслеповатых окон. Давшая крен входная дверь хвастала плотной резьбой картин, в которых на поверку нельзя было сыскать и зерна христианских сюжетов, если не брать во внимание надписи: «Войти в храм женщине с непокрытой головой — такой же грех, как и прелюбодеяние».

Ниже чьей-то ернической рукой было нацарапано: «Пробовали и то, и другое: что сравнивать свечку с…!» Надпись неоднократно замазывалась глиной, но народ крепко зарубил ее в памяти, и все усилия падре были напрасны.

По стенам, следуя католическим устоям, были закреплены вырезанные из дерева семнадцать стаций — крестный путь Христа на Голгофу. Что ж, можно вообразить, как крепло чувство веры индейцев под монолитом величия и помпезности христианского Бога. Блеск и мишура возымели действие куда сильнее, чем самая пылкая проповедь пилигрима с крестом.

С левой стороны от алтаря в едва намеченной ризнице стояли деревянные фигурки святых, облаченные в расшитые бисером матерчатые платья. И сейчас падре Игнасио раздавал их своим помощникам: иеродьяконам Раньере и Оливу, а также наиболее доверенным из прихожан. Особо бережно были переданы реликвии миссии: керамическая статуэтка Святой Инессы и дарохранительница, резанная из слоновой кости.

Вскоре на озаренной солнцем площади послышалось стройное пение гимна «gloria in excelsis Deo!»[33] В сине-золотом воздухе закачались ярковышитые баньеры[34] — начался крестный ход.

Из церкви появился настоятель Санта-Инез, за ним, вторя степенному мерному шагу, братья Раньера и Олива. Шестеро крепких индейцев, все в чистых белых хубонах, столь контрастирующих с бронзовым цветом кожи, несли бамбуковые носилки со статуей девы Марии и младенца Иисуса. Лоснящаяся кожа оголенных рук обтягивала глубокий рельеф мышц, глаза сияли священным восторгом, уста слаженно вытягивали гимн, открывая ряды белых зубов.

Следом выступали военные: впереди капитан Луис де Аргуэлло с непокрытой головой, с карим бархатом строгих глаз; ветер с океана играл в прятки в жестких кольцах его волос. Сразу за ним пылили Рамон дель Оро с начищенным медным крестом на груди на нитке голубого бисера и «одноухий» ротмистр, всегда невозмутимый и энергичный, с выгоревшим ёжиком волос на голове. Далее плотными тройками гремели каблуками усачи-драгуны, а между ними и начальством торчал поплавком сержант Винсенте Аракая. С длинной, как пика, саблей, оттопыренными ушами и пышно-драными бакенбардами. Нос его был так же сломан, как и у Сыча, не то индейской дубинкой, не то винной бутылью; впрочем, Винсенте и сам толком не помнил, когда это приключилось и по какому случаю…

Важно вышагивая по атрио, он яростно пучил глаза, если кто-нибудь из его гарнизона осмеливался забыться и нарушить субординацию.

Замыкала шествие расстроенными рядами толпа индейцев и мексиканцев: гирлянды цветов на груди, кресты в руках, украшенные бантами всё тех же кричащих расцветок. Паства готовилась к крестному ходу: и не беда, что на всех мужчинах были одинаковые рубахи из грубого полотна, свободно ниспадавшие поверх таких же штанов, прикрывавших лишь смуглые колени; а на женщинах —рубахи-платья, что близнецы, без рукавов, перетянутые вокруг талии пестрыми, с колокольчиками шнурками либо узкой лентой.

Зато всё, что только могло блестеть, — заколки, серьги и бляхи — жгуче горело, на совесть надраенное загодя. Сколько было нашито разнокалиберных пуговиц по боковым швам штанов, — никак не меньше, чем накопившегося за десять лет блестящего барахла в сорочьем гнезде. Тут и там мелькали красочные пончо с прорезью для головы, что одновременно служили и одеялами. На некоторых краснокожих красовались широченными лопухами полей соломенные шляпы, схваченные под подбородком сыромятными ремешками.

И всё это двигалось, пело и сверкало, шлепая босиком по розовой пыли атрио.

Шествие обошло церковь и, справившись с гимном, заголосило псалмы, направляясь за ворота миссии окропить святой водой многострадальные стены Санта-Инез.

Глава 13

День угасал. После полудня синеокие небеса затянула поволока мглы. От обеда до вечера чадные потемки над Санта-Инез сгустились плотнее, и дышать приходилось насилу. Высоко над миссией ползло на запад похожее на призрачный корабль огромное свекольное облако с кровавым пурпуром парусов. Корабль-призрак пожирал свет; казалось, его гнал ветер зла… А там, внизу, на грешной земле парило удушье, словно земля ожидала неистовой бури.

Уставший от шума и суеты, Луис медленно брел по горластой площади мимо длинных внутренних галерей с закругленными сводами. В темной узи проулков шныряли крысы, подбираясь к порожним котлам, ждали удобного случая… Глаза их поблескивали красными световыми точками.

Зубчатые листья пальм и магнолий тихо покачивались на горячем ветру, как ленивые опахала, и терпеливо ждали дождя. У их оснований на тростниковых циновках, а то и прямо на земле, сидели группы людей; глаза хмельно сверкали в отблесках костров, слышался хохот и жадное чавканье. Близ церкви звенели переборы гитар и живо играли скрипки.

Обходя земляные печи, Луис вспомнил, как готовили ассадо кон куеро, — целое театральное действо: выпотрошенных быков для начала отбили цепами; после чего напичкали доброй арробой[35] специй и трав; а уж только затем целиком на ремнях опустили в специальные ямы. Скрывище это мужчины заложили пластами земли в три ладони, а женщины запалили над ними огонь. Костры были разведены трескучие: огненные столбы в шесть ярдов высотой взлетали выше сторожевой вышки, отогнав народ жаром футов на сорок.

Теперь же ямины были пусты, но продолжали дышать печеным мясом и проперченным зноем. Повсюду валялись обглоданные мослы и ребра. Стаи собак, тупеющие от лихорадки нетерпения, хватали их на лету; крошили в сладкую пыль и, рыча и трясясь от жадности, набивали дохлые животы до барабанного звону. Всюду мелькали лоснящиеся от жира лица и локти краснокожих; сыпались подзатыльники и ругань мамаш на нетерпеливые руки и головы детворы, когда раздавалось мясо.

— Хороший праздник — день Святого Хуана!

«Сытый Живот» — окрестила его краснокожая паства. «Что ж, в десятку, — отметил Луис, — индейцы всегда называли дерево деревом, а жабу — жабой».

Капитан и сам испытывал приятную сытость в желудке, в голове изрядно шумели пары золотой текилы с хитрой добавкой тулапая — кукурузного самогона.

Жидкость решительно годилась для многого, и монахи, зная об этом, поощряли изготовление огненного снадобья. Тулапаем можно было заправлять светильники, отбеливать лен и вымачивать кожи, сводить ржавчину со старых ружей и гнать глистогонное для скота… Эта «беда» годилась на многое, вот только пить ее было нельзя: она прожигала кишки как свинец…

И всё-таки ее пили!

Меж тем багровый цвет неба налился гнетущим пурпуром. За стенами Санта-Инез замигали слабые огоньки хижин. Горы Сан-Рафел с востока виделись в этот час могучими челюстями, сложенными из толщи мрака и тьмы, и лишь западная плоскость базальтовых кряжей пылала спелым гранатом умирающего дня.

«ЕГО не берет свинец…» — против воли, словно под палкой, повторил капитан слова отца Игнасио, чувствуя, как в нем накаливается спираль напряжения. «Ужели это правда, что я слышал от нянек еще ребенком? Легенда о Безумном Vaсero… и его Черных Ангелах?.. Нет, нет! Всё — дурь… не верю, — крутилась в голове единственная мысль, ровно заклинание ото зла. — Правда лишь то, что реально».

Де Аргуэлло грязно выругался, ручеек пота сбежал из-под мышек по ребрам. У него было ощущение, ровно кто-то незримый с высоты созерцал лоскутный половик миссии, брошенный людьми у подножия гор. Луис слышал, как свистел ветер, летящий с вершин Сан-Рафел, и в этом холодном шелесте угадывал свое имя, словно этот кто-то звал его из-за опускающегося завеса ночи…

Думы и чувства стали невыносимы: «К черту! Сегодня же побываю на этих гороховых полях… Посмотрим, чья возьмет!» Решение созрело окончательно и бесповоротно. Он опустил перчатку на ажурную гарду сабли и ощутил, как гневливо-радостно вскипела кровь в жилах, как хрустально прозрачен стал его мозг.

Капитан резко повернулся к оставшемуся за спиной атрио и едва не поскользнулся: под ногами суетливо шурхнула с кучи отбросов крупная, как кошка, крыса.

— Дель Оро! — зычно гаркнул он.

Дважды повторять не пришлось. От собравшихся у костров, ярким светом полыхавших вдоль площади, быстро отделилась приземистая фигура. И вскоре в мерцающей темноте Луис разглядел подошедшего волонтера. Глаза его казались глубокими рытвинами, в густых усах запутались крошки лепешек и мяса. Капитан снял перчатку и протянул руку. Ее крепко сжимала шершавая ладонь Сыча.

Луис не случайно окликнул метиса: у этой бестии был особый нерв и зверистая хватка. И если б у него доставало мозгов хоть на толику больше, дель Оро мог бы подняться на ступеньку-другую повыше, чем мелкий толкач награбленного и проводник у королевских волонтеров.

— Колдовской час, дель Оро… Не так ли?

— Мой любимый, сеньор, — на губах Сыча играла улыбка койота. — А что? — Он вдруг разом напрягся, превратившись в кусок стального прута.

— Ты знал Муньоса, торгаша из Сан-Мартина?

— Этого идиота? Что с ним?

— Ничего. — Де Аргуэлло таинственно улыбнулся. — Возьмешь еще двоих и собирайся… Скажешь им: будут меньше чесать языки — каждому по галлону[36] мескаля[37] из погребов Санта-Инез…

— А куда едем? — голос Рамона треснул, как рвущееся по шву седло.

— Похоже, на тот свет, парень… На охоту за дьяволом… — капитан не спускал пристального взгляда с лица мексиканца.

— А вы веселый человек, сеньор де Аргуэлло, — наконец прохрипел тот. — Решили сыграть в кости с духами, для которых мы сами слепые щенки. Им видно всё, дон, и известно тоже… Клянусь Святым Симеоном, — он перешел на шепот, — они даже знают, что мы сейчас замышляем против них… — Сыч промокнул шерстяным серапе бисер жемчужной испарины, выступившей у него на лбу, и неуверенно бросил: — Так ведь темь на носу, хозяин?

— То-то и оно… Поедем в ночь, приятель, чтоб уж наверняка пощекотать нервы. — Он заглянул в узкие глаза Рамона. — Я что-то не пойму тебя, дель Оро… Ты что же, навалил в штаны? Или перестал любить золото? За шкуру сей твари нам причитается тридцать тысяч!

— Золото! А я вот слышал, что оно от дьявола, сеньор. И что деньги Сатаны пропадают при белом свете, не выдержав Господней благодати…

— Дур-р-ак, — не меняя тона, отбрил капитан. — Зачем дьяволу такое золото, что канет при свете? Ведь только на него он и покупает грешные души таких обезьян, как ты.

«А таких, как ты, белая тварь?.. — закусив злость, подумал Сыч, но перечить не взялся. — Черт с ним, пожалуй, Сам Господь Бог не властен над золотом… Уж если мне и ложиться в могилу, так богатым!» — заключил он и прохрипел:

— Ну, что ж… доброй охоты, как говорят у нас. Вдруг, да вам повезет: схватите этого пикаро за хвост или копыто…

— Не мне повезет, а нам, дель Оро! — пальцы Луиса впились в плечо волонтера.

— Ладно, хозяин… Покричим ЕГО на болотах или на этих чертовых полях. Может, ОН и взаправду вынырнет к нам со своей головой под мышкой, но тогда, — Сыч привычным движением взялся за короткий мушкет с револьверным восьмизарядным магазином и фитильным запалом, — кто бы он ни был, я буду говорить с ним вот этим потрошителем. И будь я проклят, сделаю приятное его душе на небесах.

— Ну, наконец-то, Рамон, узнаю старину дель Оро. Рад за твои мозги… Ты же знаешь, в этой жизни я больше всего уважаю два голоса: свой и смерти.

* * *

Четверть часа спустя кавалькада из четырех всадников промчалась через атрио за ворота миссии мимо разинувшего рот сержанта Винсенте Аракаи и его солдат. Одуревшие от возлияний кукурузного самогона и отборной картечи ругани сеньора де Аргуэлло, они, обутые в башмаки с длинными, по прадедовской моде, мысами, с аркебузами и гизбрмами в руках с тревогой пялились вослед пронесшимся всадникам.

Трудно припомнить случай, чтобы в доминиканской миссии Санта-Инез аккорды гитар и болтовня затихали постепенно. Веселье бурлило обычно всю ночь, а потом, точно по мановению дирижера, оркестр сумятицы и шума смолкал. На миссию падала тишина, как тяжелая крышка погреба, и слышались лишь шорохи ночи: всхрап лошадей, танцующих в коррале под тоскливую волчью флейту, поскрипывание незакрытой двери, плач ребенка, потерявшего материнскую грудь, да усталое бормотание во сне.

Но в эту ночь покоя не было. Не прошло и часу, как сладкие чары Морфея вспороли пронзительные ноты кавалерийской трубы. Кругом слышались взрывы ругани, грохот каблуков и ржание лошадей. По двору быстрым пружинистым шагом шел ротмистр Симон Бернардино. Обрубок его уха воинственно топорщился вверх, впалые щеки волнили сухожилия желваков.

— Сержант Аракая! — рявкнул он. — Где, черт возьми, этот жирный хомяк?.. — сухие пальцы теребили темляк сабли.

Откуда-то выбежал перепуганный коррехидор. Он был в надвинутой набекрень шляпе, под мышкой болтались голенища сапог и сабля, в зубах коптила техасская двадцатицентовая трубка.

— Ага! Сержант Аракая! Вовремя, как всегда! — ротмистр грозно распушил усы. — Я оставлен за командира. Слушайте приказ: выдать двойную норму фуража лошадям…

— Вы очень заботливы, команданте! — хрипуче пискнул сержант. — Неплохо было бы позаботиться и о тройной норме для драгун!.. — Глаза его преданно смотрели на сурового ротмистра, живот, казалось, перекатился бочонком в грудь и теперь рвал ее от натуги. Симон Бернардино лишь изумленно покачал головой. Признаться, он не ожидал такой верноподданической прыти.

— Приказы не обсуждаются, сержант! Исполняйте!

— Но команданте! — возмущенно хлопая себя по вставшему на место брюху, возразил коррехидор. — Клянусь Святой Магдалиной, это невозможно! Обед был слишком плотным…

— Молчать, сволочь! Исполнять!

Сержант что-то хрюкнул испуганно и загремел прочь.

— Тревога! Тревога! Что за черт? — полупьяные драгуны бестолково носились по двору; сталкивались, ругались и очумело оглядывались на врата, словно ожидая, что сейчас там появятся полчища воскресшего Монтесумы[38].

Посредине атрио у каменного креста, опершись на посох, стоял отец Игнасио и наблюдал за суматохой. Внимание его серых глаз привлек гонец, заботливо накидывающий хлопковую попону на спину запаленного жеребца.

Священник подошел к нему и окликнул вопросом:

— Что-нибудь случилось, сынок?

Солдат стянул с головы шляпу, вытер загорелое, сырое от пота лицо и хмуро кивнул:

— Там, — он устало махнул на север — видели кого-то… Они напали на русских, сожгли мельницу на Славянке[39] и ушли на восток.

— Кто же это?

Гонец лишь пожал плечами:

— Те, с кем они успели познакомиться поближе, болтать не любят. Они мертвы, падре.

— А ты… не знаешь, сын мой… — сдавленно произнес Игнасио, — кожа на их лицах…

Лоб угрюмого курьера треснул в морщинах:

— Она содрана, как перчатки с рук.

Настоятель понимающе кивнул головой и пошел прочь. Знакомый знобящий холод пробежал по его позвоночнику.

Глава 14

Сразу за стенами Санта-Инез футах в трехстах начинался обрыв, вдоль которого занудливо вверх, к скалистой расщелине, тянулась широкая тропа. Всадники оставили за спиной уровень, на котором росла опунция и крючковатая поросль мескитовых кустов, пересекли караванный путь, отмеченный следами фургонных колес на красном известняке.

Было совсем темно, когда Луис вместе с тремя спутниками миновал взгорье, за которым расстилалась долина.

Спускались в долину осторожно, коней не гнали: древняя тропа была всем незнакома, верно, краснокожие проложили ее во времена совсем уж незапамятные. Днем она превосходно открывала обзор то спереди, то сзади, но сейчас…

Дель Оро порол взглядом фиолетовый сумрак неведомого края, о коем изрядно понаслушался в бесконечной тряске через Новое королевство. Небес в этот час как не было: всматривайся не всматривайся в чернявую пелену —один черт, поверху увидишь лишь громоздящиеся горбы холмов, шеренги притихшего леса да хмурые луга, вспеленутые росистым туманом. Сыч втягивал в себя запахи прокаленной солнцем земли, вслушивался в рокот воды, в сухой шепот деревьев, в потрескивание оседающего под копытом коня камня, и чуял шкурой, чуял каждым хрящиком чье-то великое молчание, ожидающее своего часа.

Признаться, его давно манила Калифорния, особенно когда сокровища ее рек и земель всплывали за бортом россказней пилигримов о таинственной и богатой стране. Нынче его пригвоздило бремя настоящей Калифорнии, и больше всего на свете он хотел бы сейчас очутиться за глинобитными стенами Санта-Инез, возле теплого очага с кружкой доброго тулапая в компании крепких драгун.

Они миновали высоченную и одинокую, как перст, скалу, кою трапперы-гринго окрестили «Shit Foot»[40], и пересекли Рио-Мангас в верхнем рукаве реки — там, где вода едва достигала коням до бабок. По левому берегу, следуя вниз за течением, они проехали мимо картофельных и кукурузных посадок, оставили с восточной стороны могучий хребет Сан-Рафел и прямиком врезались в сыристую прохладу леса, что к западу от миссии.

Там, впереди, за притихшими стволами дремали гороховые поля. Всадники притомились: тяжелая еда, долгий путь до миссии, и вновь качка в седле, только теперь ночная, с нервами на пределе… Однако остановок они не делали. Капитан был суров и категоричен. Прошло два долгих, томительных часа тряски по тропе вверх и вниз, через взгорья и лощину, звенящую многими бродами.

Луис не разрешил запалить даже факел, когда пробирались лесом… В течение последнего часа все четверо чувствовали чье-то незримое присутствие. Никто из них за всё время от ворот миссии не приметил ни краснокожих, ни чиканос, ни даже конского следа, лишь выдутые ветрами камни и ощущение таящейся угрозы враз отрезвило всех. Нервы натянулись, как тетива лука.

Капитан понимал: нужно как-то разрядить обстановку, и поэтому, когда они въехали в чащу, решил прервать гнетущее молчание:

—  Как настроение, Сыч? — он сказал тихо, но так, чтоб его голос был услышан и следующими позади драгунами.

Метис что-то буркнул под нос, скосив настороженный взгляд на Луиса.

—  Я понял, — де Аргуэлло ловко поднырнул под очередной веткой, — настроение у тебя на все сто: волки в желудке не воют, впереди славная охота, да и погода —грех жаловаться… Луна — добрая помощница, а, дель Оро?

Сыч ухмыльнулся, думая о своем, и протянул в ответ:

—  А всё-таки круто мы въехали в Санта-Инез, дон? Дым и сера! Вы видели, как косились их бабы! А мужики выворачивали глаза, как загнанные жеребцы… Зря, черт возьми, вы не дали мне разделаться с этим доминиканцем…

«Ай, дель Оро… Наглый самец, с тем самым пузырем жестокости и зла за душой, чтобы выжить в диких краях, но маловатым для того, чтобы порвать с бродяжьей жизнью… И всё-таки ты, дурак, — подумал Луис, — псом жил, псом и помрешь. — И тут же удивился: как это Сыч дожил до тридцати лет? Но сам и ответил: — пожалуй, потому, что думать в этих краях надо только о себе. Что этот сукин сын и делает».

—  Ладно, что было — то было. Хватит ерошить перья, дель Оро!

Метис с неохотой заткнулся, сунув трубку в рот и, не разжимая челюстей, процедил:

—  Как будем действовать, дон?

—  Сообща, амиго. У каждого будет шанс первым схватить ЕГО за хвост. Скоро доберемся до гороховых полей и отдохнем.

—  Что? — белки волонтера блеснули во тьме. — Ты предлагаешь ЕГО ждать в открытом поле?

—  Дыши глубже, Сыч! Именно так, иначе как же я еще смогу высказать этой твари всё, что у меня накипело? ОН же нам задолжал, не так ли?

—  ОН всем нам задолжал, — послышались приглушенные голоса сзади.

—  Вот видишь, приятель? — Луис хлопнул его по плечу. — Больше жизни! Со мной все согласны? Я просто не узнаю тебя.

—  Вы всё шутите, капитан? Веселитесь, — волонтер мрачнел, по его лицу было видно, что он теперь мало полагался на рефлекс пальца, нажимающего на спусковой крючок пистолета.

—  Как лис в курятнике, а что?

—  Да как бы мы не стали теми петухами, сеньор…

Дон де Аргуэлло едва заметно повел плечом, когда эти слова протанцевали в его сознании, а дель Оро вдруг вскинул голову, прислушался. Его белое огромное сомбреро, плывущее в темноте, замерло и, казалось, теперь парило над землей.

Сквозь листву проскользил ветер, сбив полдюйма пепла с конца сигары капитана. И в этом порыве все четверо ощутили магический зов гороховых полей. Они не видели сего жуткого места, но знали, что глаза их точно приклеили к нему, через гибельную темь леса, коя, будто толстая паутина, скрывала далекие поля. Они лежали там, впереди, как языческий алтарь, ожидающий новую жертву.

И вот уже в который раз Луис за последнее время внезапно ощутил на своей спине колючую ладонь страха. Он скрипнул седлом, — конь прял ушами, — пальцы сжали рукоять окропленной святой водой сабли. Лица их вновь целовал ветер, и был в сих поцелуях могильный холод, стягивающий под мундирами кожу, вызывающий в пересохших глотках привкус меди. Свежий аромат леса заглушил прелый запах седел и лошадиного пота. Но этот настой, называющийся в Мексике «бродяжьим пойлом», в сию минуту не пьянил путников ликером дальних странствий. Он приносил хмель жути, сковавшей их плоть.

Фарфан, один из драгун, провел ладонью по лбу. Было душно, но пальцы, холодные и онемевшие, испугали его. Он не узнавал их, они не слушались, они были чужими. Кавалерист зябко поёжился, чувствуя пульсацию в висках, будто невидимый обруч сдавливал голову.

—  Капитан, — просипел он, — может…

—  Не может, Фарфан! — пресек его гневным шипением де Аргуэлло и без колебаний понукнул: — За мной!

Глава 15

Антонио беспокойно прищурил глаза — нет, не нравилось ему все это, хоть сдохни! Тереза! Дочка! Ее слова — горячие пощечины — готовы были испепелить его дотла.

—  Тварь — она и есть тварь! Сучка неблагодарная! Дура! — Муньос дохлебал остатки вина, грязно выругался и сунулся за табаком.

«Дьявол! Мне пятьдесят! А я, будь проклят… не сделал еще ни одного честного поступка! Если не считать, что народил дочь, да…» — тут он, правда, поперхнулся, призадумался и почесал плешь. «Господи, Боже ты мой!» — ее изумрудные глаза черта с два принадлежали черноглазой породе Муньоса и мамаши Сильвиллы. Початок крепко, как мерин хвостом, шибанул себя ладонью по щеке, оставив грязно-бурую полоску от раздавленного москита.

Мясистое, томатного цвета лицо Антонио, обросшее жесткой шерстью бороды, схватилось бороздами морщин и озабоченности. Ему вновь, как и тогда, в таверне, захотелось превратиться в жука, забиться в тихую щель и спокойно прожить старость. Захотелось отчаянно, до адской чесотки: чтоб не сгибало ярмо проблем, чтоб не тянули книзу ядра забот и долга. Он вспомнил детство, оно было сурово: деревянные игрушки, прибитые к полу, щедрые затрещины отца и ругань матери… Да, оно было суровое, но беззаботное и счастливое, как любое детство…

Но мать его была угнана после набега индейцами в горы, а отец убит местным коррехидором за невесть какую малость давным-давно, когда Антонио было двенадцать лет.

Муньос стоял, мучительно соображая, как ему поступить, а ветер меж тем продолжал усиливаться. Он лохматил пышную зелень, жалил щеки песком, обрывал листья и устилал ими поляны. Початок лихорадочно искал хоть какой-то опоры, чтобы втиснуть ее между собой и необходимостью принимать решение. Внезапно он ощутил себя гнусной, трусливой до пят крысой. «Иисус Мария!» Уж он-то знал истину: любил и гордился в душе дочерью, несмотря ни на что, до такой степени, что был не в силах предать ее ради спасения своей шкуры.

Лес поглотил Терезу, она исчезла, и Антонио знал, что если она даже и слышала его крики, то ни за что на свете не повернет карету. «Уж больно горда», — и в сравнении с ней он, Антонио Муньос, казался себе полным ничтожеством. Он представил Терезу на козлах гремящего по ухабам империала. «Нет! Я не оставлю тебя среди когтей и клыков диких скал».

Подтянув свисающую через пояс мозоль живота, он крякнул в сердцах:

—  Будь спокойна, дочка, твой папаша не до конца еще пропил совесть! Я не брошу ни тебя, ни твоего сумасбродного майора.

Он зыркнул на лошадей: взнузданные беспокойством, они глазели на человека, целиком полагаясь на него.

Под взглядом животных Початок вдруг почувствовал себя одиноким и слабым. «Да! — признавался он себе. — Как теперь недостает компании отважных братьев Гонсалес. Одно дело — куражиться в тесном кругу друзей и даже провожать их в бой, совсем иное — остаться с опасностью наедине». Проверяя замки пистолетов, он с тоской поду-мал о своей таверне и зримо представил разделяющее его расстояние. Оно было просто пугающим. «Три тысячи чертей, в такие дали я еще не забирался». Антонио засопел, вспоминая, как жена восприняла его отъезд: пожалуй так, как она воспринимала все его выверты в жизни, — не разжимая губ, с молчаливым гневом.

—  Я обещаю помнить о тебе! — заверял Муньос. Но она лишь покрутила пальцем у своего виска и пошла кормить птицу.

—  Дур-р-ра! — он втиснул оружие за пояс, а перед глазами всплыло кособокое крыльцо таверны, закопченная кухня, где пузатятся родные кувшины и миски на полках; выше молчат подвешенные на дюймовой доске латунные тазы и противни; из подвала тянет хмелем и уксусным запахом бочек; и где-то мирно гудит залетевшая в дом пчела.

На пороге память его вновь увидела донью Сильвиллу — большую и грозную, как мортира. Однако на сей раз она не стреляла шрапнелью гнева, по щеке ее катились градины слез. От представленного у Муньоса защипало в носу.

«То-то, бестолочь! Видишь, каково тебе без меня? —протрубило горном в его душе. — А вот если убьют меня, или сердце мое не выдержит жестоких испытаний?!» — Муньос смахнул накатившуюся слезу; большая и одинокая, она застряла сверкающей горошиной в черных дебрях усов. Он тут же представил свою могилу, политую слезами скорбящих родственников и облепленную притихшими соседями из округи Сан-Мартин; и сердце его покрыла щемящая горько-сладкая волна, а в голове мелькнула эпитафия, выбитая на могильном камне: «Ну что, песьи дети, очистки окраин, теперь поверили, что бедный Антонио Муньос действительно много страдал?!»

Но тут же толстяк подумал, что кто-то, да вздохнет облегченно и злорадно шепнет, стоя у гроба: «Что ж, Початок, я всегда думал, что в тебе много дерьма, но столько!..» Или еще ядовитее: «Жаль, амиго, что ты оборвал рост своих могучих рогов, но спи спокойно, приятель, мы постараемся, чтоб на том свете они превратились в цветущее дерево. Твоя Сильвилла — самая честная и безотказная из всех «давалок», живущих в Сан-Мартине. А ее задница, Тони, не беспокойся, будет расти как на дрожжах. Вот, кстати, наш молчаливый друг, что бывает с бабами, ежели «топтать» их почаще».

—  Ах, вы, ублюдки! Жеребцы с яйцами! Ну, погодите! Я укорочу ваши горящие пушки в штанах! Ослиное копыто вам в зад, а не смерть Муньоса! Сильвилла, смотри у меня, я скоро вернусь, моя любимая стерва! И тогда!.. — тут Антонио почувствовал, что если он немедля не справит малую нужду, то его холщовые штаны потемнеют цветом.

Едва он присоседился к ближайшему кусту и толстые пальцы принялись судорожно возиться с крючками гульфика, как сзади раздался голос:

—  Не расстегивай штаны, папаша, мы на службе!

—  У тебя своя служба, у меня — своя, — огрызнулся Муньос, и… сердце его обложило льдом. Тяжелая рука легла на его горячее от страха плечо.

* * *

Они долго стояли, поедая друг друга глазами, — Антонио Муньос и капитан Луис де Аргуэлло, в окружении тех, на кого старый возница боялся даже бросить взгляд. Рука Початка наконец пошевелилась, точно у нее были собственные мозги, и робко почесала нос.

Драгун чуть кивнул и улыбнулся одними глазами:

—  Ну вот и встретились, Антонио. Буэнос диас. Чертовски рад снова увидеть тебя. Как дела, пузан?

—  С каких пор?.. — карие сливы глаз Антонио ерзали по лицу Луиса, заглядывали в немигающие глаза — увы, в них не было и намека на пощаду.

—  С тех самых, как мы нежно расстались… Ну, что ты мнешься? Говори, что у тебя на уме, свинья!

—  Кружка вина и грудинка, сеньор… Дом и… — пытаясь свести на шутку, промямлил толстяк, но… кулак капитана срубил его. Муньос рухнул на землю как мертвая туша, а сын губернатора с оттяжкой пырнул его пару раз сапогом по ребрам так, что под носком что-то хрустнуло.

Вытирая расхлестанный рот и бороду, ставшую бурой, трактирщик насилу поднялся. Облизывая языком губы, он ощутил, как шатаются в гнездах десен зубы.

—  Запомни, что шучу здесь только я!

—  Кто эта тля, дон? Похоже, засранец собрался рожать? — из-за спины капитана выступил Сыч, глаза его сверкали от возбуждения, губы жевали окурок сигары.

—  В точку, дель Оро! Пиво расперло ему брюхо, как у беременной бабы. Я же сразу сказал тебе, это мой компаньон.

—  Да ну? И вправду он? Но как вы угадали, еще там… в засаде? — проводник снял палец с курка.

—  Да потому, что только такой осел, как он, мог оказаться на окраине гороховых полей с бутылкой.

Драгуны смеялись долго и громко, пока Луис не оборвал их вопросом:

—  Это ты так оставлял нам свои метки, гниль?

—  А это вы так прикрывали меня? — Муньос шел ва-банк, и его наглость без берегов возымела действие. Капитан слушал его. — Они издевались надо мной, сеньор… Пытали! Я не виноват, — шмыгал носом толстяк, сплевывая на траву черные сгустки крови. — Они били меня!

—  Мало, папаша, мало!

—  Они бы убили меня, дон, если б я не открылся…

—  Это было бы лучше для тебя, старик.

—  Дон, я ненавижу этого андалузца! Верьте мне! — отчаянно напирал Муньос. — Клянусь Матерью Божьей… Я…

—  Твоя отцовская ненависть, однако, не мешает твоей шлюхе спать с ним под одним одеялом.

—  Но, сеньор, почему бы вам…

—  Заткнись! Всё, что ты скажешь, Початок, будет очередным враньем, так что уж лучше не зли меня. Ты знаешь, я даю дышать и другим, но если мне наступают на ногу, в ответ я ломаю обе. — Капитан вдруг дернул Антонио за сережку-кастельяно. Толстяк испуганно поднял глаза. — Отчего не подвесишь такую же в другое ухо? — Луис дернул больнее.

Початок вскрикнул — из мочки потекла кровь. А капитан подмигнул:

—  Вся Новая Испания поняла бы, что ты козел совсем, а не наполовину.

Антонио сник, будто из него выпустили весь воздух:

—  Что же теперь будет с Терезой?

—  А, с этой-то… она сама себе сделала боль! — не задумываясь отрезал Луис и недвусмысленно кивнул стоявшим рядом драгунам.

«Вот так! — грохнуло в голове Антонио. — Не делай добра — не получишь зла. Боже! Девочка моя! Они истопчут тебя, разорвут… — он ощутил, как его засасывает холод черного безумия. — Они не верят… и жить мне осталось, как рыбе на берегу».

—  Эй, волнуешься, пивной чан? — большим пальцем Сыч вжикнул по острому лезвию своей «рафаэллы». — Что ж, не напрасно. Я отрежу твою башку, высушу по рецепту моих предков и поставлю на шкаф, чтоб сопляки не воровали сахар у моей бабы.

Сердце Початка заколотилось в горле, когда ветки хрустнули под сапогами волонтера.

—  В сторону, Сыч! — глаза капитана сверкали, как полированный агат. — Запомни, дель Оро, ты в сем деле шестой подползающий. Это мой чикано.

—  Похоже, в вас столько гнева, дон… — зловеще прохрипел волонтер, нехотя убирая в чехол нож, — что… что хватит спалить в пепел форт Росс… и тебя, приятель.

Сыч благоразумно прикусил язык. Луис, крутнувшись на каблуках, подошел вплотную к прислонившемуся к дереву трактирщику.

—  Кстати, старик, — голос капитана стал тверже, тон ниже, — не забывай и о нашем договоре… Если мы здесь не найдем ЕГО, — де Аргуэлло окинул взором молчаливые горы, — ты понял, о ком я говорю, папаша?.. — Старик испуганно кивнул головой. — То эти места станут твоей могилой.

—  Да здесь и так ни черта нет, дон! Только зря ночь проторчали на этих полях! — послышались раздраженные голоса драгун.

—  Плохо ищете! — вспыхнул Муньос, губы его плясали от страха.

—  Легче, легче, папаша, — Луис сдавил горло возницы и несколько мгновений смотрел ему прямо в глаза. — Ты чуешь шкурой? У моих людей возникают недовольства… Ну, а когда есть проблемы, сам понимаешь, хочется от них избавиться. Короче, так: ты сейчас возьмешь лошадь и поедешь в ущелье за этой парочкой…

—  Откуда вы знаете, что они… — просипел Антонио, обжигаясь от взгляда драгуна.

—  Знаю! — капитан улыбнулся одним краем губ. — И ты сделаешь это живым духом, туда и обратно… мы будем вас поджидать в Санта-Инез… И только пискни против — в твоем сале засядет столько свинца, что им можно будет затопить шлюпку. Ну, да что тебя учить? Ты сам догадываешься, как умеет щекотать ножом дель Оро…

—  Хорошо, ваша светлость, я поеду туда, но при одном условии… — Антонио нервно хохотнул; в смехе его звучал звон брошенных на пол монет.

В горло Муньоса уперся нож полукровки.

—  Куда ехать?.. — Початок слабо охнул, нервы его не выдержали, точно лопнули перетянутые струны. И он почувствовал, как в штанах стремительно потеплело и резко пахнуло мочой.

—  Сегодня же поедешь! — прорычал метис.

—  У меня один вопрос, — Антонио жалобно хлопнул глазами, — можно, я поеду сейчас… Только вот боюсь, дон, что мне не найти их. — Старик хватался за последнюю соломинку. — Я не знаю эти места…

—  Брось скулить. Вот и узнаешь. Учитель умирает в ученике. — Капитан шлепнул ладонью по потной щеке и подытожил: — А ты всегда был из способных, Антонио.

—  Только когда увидишь ядовитый плющ или кактус, — сквозь зловещий хохот вставил дель Оро, — не подотри ими задницу, пузан!

Под гогот драгун Антонио зашаркал к лошадям. Он шел, поникнув плечами, подавшись вперед, будто получил жестокий удар ниже пояса. Он чувствовал их глумливые взгляды на затылке и спине, но с каждым шагом повторял одно: «Будь спокойна, дочка, отец на твоей стороне!»

Часть 2. Меч Вакеро

Глава 1

Тереза что было силы натянула вожжи, осадив коней на полном скаку. Они встали, поводя боками, запаленно хватая воздух. Их горячечное дыхание вырывалось из ощеренных пастей молочными клубами, падало на взмокшие холки в морозном вечере. Близость высокогорья давала о себе знать.

Девушка разжала онемевшие пальцы, шмыгнула носом, огляделась. Слева, на востоке, параллельно тропе, по которой она приехала, горизонт был закован хребтами Сан-Рафел; на западе, сколько брал глаз, тянулась черно-зеленая щетина лесов, ныряющих в океан; а впереди чернела дымящаяся пасть ущелья.

На землю навалилась странная немота, как перед бурей: ни гомона птиц, ни шума листвы.

—  Диего-о-о-о! — крик Терезы вновь вырвался одинокой птицей из клетки: — Диего-о-о-о!

«О!.. о!.. о!.. о!.. о!..» — пугающе ухали горы, стонали и замолкали в потревоженной эхом вечности.

Она соскочила на траву, медленно обошла четверку лошадей, надеясь на отклик, на то, что углядит хоть какие-нибудь следы, но их не было и в помине. Буря с песком сделали свое дело: от скачки и напряжения легкие ее горели огнем, в голове у затылка заныла, запульсировала боль, но это даже где-то радовало девушку, так как боль помогала не опустить вконец руки и не потерять сознание от страха. В какой-то момент паника оглушила Терезу, сдавила хомутом шею, дав почувствовать, что у нее не хватит сил войти в каменный зев ущелья. Сердце стучало где-то у горла. Рубаха липла от пота, голова чесалась: песок позабился в волосы и плотной коркой осел у корней; но она заставила себя шаг за шагом идти вперед, не обращая внимания на сии неудобства, понимая: обратной дороги нет!

День медленно угасал: небо из светлой бирюзы превращалось в тусклый янтарь; и мексиканка торопилась, зная, что ночь вырвет из ее рук последний шанс.

Она прошла уже футов сто пятьдесят мимо мрачных, обглоданных ветром камней, мимо огромных, торчащих из песка ребер какого-то неведомого зверя, на которые ей было даже жутко смотреть, когда ее слух ранил слабый стон. Сердце заколотилось сильнее, но тут же она подумала с жаром отрезвления: «Не торопись!»

Черное крыло тени каньона нависло над Терезой, когда она увидела его.

Распростертое тело лежало рядом с холмом из придорожных камней, который своими очертаниями напоминал склеп. Чуть поодаль она успела разглядеть стреноженных лошадей, остальное… застлал туман слез. Они жгли глаза, катились по щекам обессилевшей девушки.

Сбросив мешавшие ей сандалии, она, босая, кинулась к любимому.

—  Ты жив?! — только и смогла вскрикнуть Тереза, чувствуя, как темнеет в глазах, как подкашиваются ноги… Она рыдала, прижавшись к его окровавленной груди, в бессознательной лихорадке гладя пальцами дорогое лицо, будто не веря; точно слепая, коя спешно жаждет убедиться в спасении возлюбленного… — Как ты?

Он не сказал ни слова, лишь дрогнули пересохшие губы. Рана оказалась куда опасней, чем ему представлялось.

Тереза бросилась к империалу, вытащила из-под откидной сидушки обшитую кожей круглую флягу на широком ремне; спотыкаясь, вернулась назад и, бережно приподняв голову майора, стала его поить.

Дон пил жадно, судорожно дергая кадыком, захлебываясь. Затем, откинув голову, проронил:

—  Ничего. Пока поживу. Счастлив, что дождался тебя и вижу… — затем отдышался и, скосив глаза на бугор, горько выдавил: — Мигеля убили… Он здесь… Я похоронил его.

Она вздрогнула, покосившись на холм, сердце сжалось. Ей вспомнилось открытое лицо влюбленного юноши, вспомнилось хмурое утро, букет полевых цветов, робко положенных на ее колени, подаренный талисман…

Боль и отчаяние не вмещались в Терезу. Осторожно она опустила голову раненого, стараясь оградить его от страданий, но Диего всё равно скривился, сцепив зубы; и она, утирая слезы, проклинала себя за неловкость. В ответ он сжал ее локоть слабой рукой и, прерывисто дыша, молвил:

—  Будет, Терези, на войне как на войне. Мы всё равно победим этих дьяволов… Мигель погиб настоящим солдатом, как должно мужчине. — Он через силу улыбнулся и серьезно сказал: — Любимая, наверное, я скоро…

—  Нет! — она едва не закричала на него. — Перестань нести чепуху! Ты что, всегда так шутишь? Вы слишком славно выглядите для умирающего, сеньор.

Она пыталась шутить, пыталась хоть как-то взбодрить его, но понимала, что получалось фальшиво. Понимал это и Диего, но был благодарен и топорщил усы в натянутой улыбке.

—  И всё же, Тереза, если что… — он оборвал ее,—королевский пакет, он здесь, на груди, — сожжешь… В моем сундуке, ты знаешь, — деньги… там хватит вашей семье, чтобы купить большой дом в Мехико и боле не думать о нищете…

—  А ты? — черная прядь прыгала в дергающихся плачущих губах.

—  Если станет совсем… застрелишь. Обратный путь не легче, а от живого трупа — одна обуза.

—  Замолчи, или я… — девушка сжала кулаки, в глазах блестели теперь слезы гнева.

—  Ну, вот видишь, — майор как мог подмигнул ей и пришпорил улыбку, — у тебя довольно характера, чтоб нажать на курок и облегчить мою участь. Да, похоже, затеяв эту игру, я… проиграл… Черт! Где мой пистолет? — он шеркнул рукой по земле. — Почему я никогда не могу найти то, что мне надо?

—  Потому, что за вами некому ухаживать, мой господин, — она подала ему лежащий в стороне трехствольник и положила руку на давно просившую бритвы щеку.—Ты не умрешь. — Это был приказ.

Диего согласно дрогнул веками:

—  Тем более, что я всегда загадывал умереть в родной Андалузии в объятиях такой сеньориты, как ты. Глянь-ка, кровь перестала течь?

Тереза осмотрела рану и удовлетворенно кивнула:

—  Считайте, что вы родились в рубашке, сеньор! Ну что, я подгоню экипаж?

Де Уэльва удержал ее за подол:

—  Посиди еще рядом, успеется.

Она не противилась, но и времени не теряла: не раздумывая, отхватила ножом длинный кусок от юбки, ставшей выше колен; осторожно перевязала раненому руку, а оставшийся лоскут намочила водой из фляги. Стараясь не дышать, она омыла ему лицо, выжимая материю так, чтобы капли влаги попадали на шею и грудь.

—  Странно…

—  Что странно? — переспросила Тереза.

—  Признаться, я никогда не видел прежде, чтобы женщина так обхаживала мужчину.

—  Значит, такие были у тебя женщины, — фыркнула Тереза. — А мне так нравится.

—  А я мечтал об этом.

—  Я тоже, — смущенно добавила она, промокнув его лоб.

Вокруг было тихо и безлюдно, как при сотворении мира. Де Уэльва, держа ее искусанные москитами руки, глядя на густые волосы, что проволочными кольцами ниспадали на уши и серую от пыли шею, задумчиво сказал:

—  С того времени, как Господь создал нас, мы дерзаем создать Его по образу и подобию своему. Пытаемся заглянуть в глаза Бога, не ведая, что это око Бездны.

—  К чему ты это? — голубая жилка явственно проступила на виске девушки. Чуть выше переносицы, между бровями восклицательным знаком сбежались тоненькие, словно трещинки на разбитом стекле, морщинки.

—  Подожди, — задумчиво ответил он. — Веришь, сегодня… когда я бросил последний камень на могилу Мигеля… мне показалось, я заглянул в это… око.

—  И что?..

—  Мне показалось, Творцу не до нас. Мы слишком далеко забрались, Тереза. Он потерял нас из виду. — Они помолчали, прислушиваясь к голосу тишины, прежде чем майор заметил: — Похоже, кошка решила поиграть с мышью. Есть тут у меня в ваших краях друг по имени Монтуа. Только не протянуть бы раньше времени ноги — гостинец хочу послать ему. — Де Уэльва загадочно улыбнулся и, предупреждая встречный вопрос, заключил: — Ну да Бог с ним, это мои счета.

Он вновь посмотрел на нее, на этого лохматого чертенка в ободранной юбке, и поймал себя на том, что губы его бессознательно расплылись в улыбке. Откуда-то снизу в сердце застенчивой незнакомкой тихо постучалось и вошло светлое понимание СЧАСТЬЯ; он ликовал и был благодарен жизни за то, что они с этой девчонкой с окраины Мехико так прекрасно понимают друг друга, и что им не надо даже слов, а достаточно взгляда. И благодарил случай, что Тереза, оказавшаяся в тот день и час в таверне «Золотой Початок», — ныне его любовь, именно его, дона Диего де Уэльвы. И что им вместе хорошо и весело!

Ему вдруг остро захотелось отдать свою жизнь за эту, с черными от земли пятками, танцовщицу, дочку Муньоса, которая раз и навсегда полюбилась его душе.

—  Послушай…

Она поняла быстрее, чем он сказал, и, отыскав в его подсумке коробку с сигарами, протянула ему.

—  Прикури, я не смогу…

—  Но я… — тушуясь, заикнулась было Тереза, но тут же вжикнула огнивом. Желтые брызги крохотными кометами разлетелись с шипением по сторонам. Смешно вытянув шею, подавшись грудью вперед, она осторожно поднесла затлевшую сигару к спело-красным губам.

—  Боишься?

—  Я? — она беспечно сделала вдох, и… сухой кашель когтями разодрал ее горло… Сигара упала на пряжку ремня испанца, а из глаз Терезы потекли слезы.

Диего, морщась от боли, растянул губы в улыбке. Поднял сигару, сунул себе в рот, продолжая давиться волной обидного смеха.

Терезе от жгучей неловкости хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не быть посмешищем. Но странно, вместо осуществления своих помыслов она, прокашлявшись, улыбнулась. А Диего, коего минуту назад Тереза хотела «задушить», был совсем и не гадкий, а напротив, всё тот же, именно тот белозубый идальго, вызвавший у нее своей прямой и широкой душой желание быть повсюду с ним рядом.

—  По-моему, тебе было одиноко, как и мне? — он с наслаждением затянулся сигарой и чертыхнулся: — Как всегда и всего не хватает!

—  Святая Дева, вам ли унывать? Разве что-нибудь есть в вашей жизни, чего вам не хватает, Диего?

—  Да… и очень много, — он решительно откинул сигару. — Например, тебя. Кстати, почему ты до сих пор не вышла замуж?

—  Жених еще не родился, — она ловко подложила под его голову свернутый валиком каррик.

—  А если правда? — он сжал ее пальцы.

—  Не за кого было. Луис думал: за кем сила и деньги, тот и всемогущ. Хм! Вот и получил хвост от крысы.

Он прижал к щеке ее теплую ладонь: мягкую и уютную, как сама Тереза.

—  Ты не понимаешь, чего ты стоишь…

—  А вы знаете, сколько я стою?

Он усмехнулся ее шпильке и поцеловал руку.

Лицо ее осторожно нависло над ним, скрыв небо пенным каскадом волос, и губы прошептали:

—  Спасибо…

Пальцы его погрузились в струи волос, охватив ее затылок, притянули к себе. Она, упираясь ладонями о траву, близко-близко склонилась, касаясь грудью его плеча.

Дон попытался разглядеть ее — пустое. Он весь ушел в прикосновения, туманящие сознание… Он ощущал, как ее губы сладко приоткрылись двумя свежими лепестками, и как проснулся и зарычал в нем зверь всепокрывающего желания. Но Тереза уже шептала на ухо:

—  Пора уезжать!

Майор не спорил: рана красноречиво напоминала о себе. Поднимаясь, они вспугнули вышедшую к ущелью олениху. Дернув лакированным носом, она стремглав унеслась прочь, немало удивив понуро стоящих лошадей.

Хромая на обе ноги, опираясь на плечи Терезы, майор кое-как доковылял до кареты. Боль кромсала на части. Звуки: хруст гальки, скрип рессор, звон упряжи, — всё так же несло с собой адову муку и застилало огненным мраком глаза. Когда он садился в экипаж, ему хотелось умереть, но из-за пропитанного болью мрака, схватившего его мозг стальной перчаткой, он даже не осознавал, что жаждал сего.

Вода из фляги отчасти облегчила его страдания; устроившись поудобней, так, чтобы не открылась рана, он ласково потрепал девушку по щеке:

—  Если мне… не будет суждено умереть здесь, — он с тоской бросил взгляд на сине-зеленое ожерелье гор, — Богом клянусь, мы обвенчаемся.

Тереза покачала головой, крепко сжала ладонью его холодные пальцы:

—  Это только мечты, дорогой.

—  Но это и реальность.

Она посмотрела в сторону, однако он заметил, как дрогнул ее подбородок, как обозначилась на нем горькая ямочка.

—  Я люблю тебя за твои мечты, но тебе ли… — она закусила губу, — предаваться им! Ладно, не терзайся. С меня довольно и того, что ты есть.

—  Перестань! — он вновь сморщился от боли. — Ты ошибаешься, если думаешь, что я из тех подлецов, которые салютами признаний в постели заметают следы. Лучше подумай о доме, о Мехико… ты не будешь скучать, когда я увезу тебя в Мадрид?

Она помолчала, накручивая прядь на указательный палец, и, скорее для себя, ответила:

—  Нет, я не буду скучать…

Глава 2

Могила Мигеля без креста, без имени, политая кровью Диего и слезами Терезы, давно осталась за поворотом горной тропы. Дон бредил: «Я не хочу умирать! Не хочу… не хочу…» Болтанка в карете вконец его доконала. Боль свила гнездо в правом боку и грызла, рвала, кусала на каждой выбоине, на каждом повороте.

Тереза не находила места: измочаленная четверка лошадей еле-еле тащила империал. Девушку охватило отчаяние: «Он умрет раньше, чем я доберусь до человеческого жилья!» Она чувствовала, как одеревенели руки. Вожжи стали чугунными — не удержишь. Глаза застеклили слезы: «Проклятый отец. Трус! Ненавижу! Всё! Больше он от меня ничего не дождется! Пусть сгниет со своими дублонами и превратится в червятник — плевать».

Срывая злость на животных, она без меры поднимала кнут, представляя, как хлещет отца, но тут же замаливала свой грех, пугаясь собственной жестокости. Всякий раз стон Диего отдавался болезненным эхом в ее любящем сердце.

Солнце гранатовым взрывом уходило на западе в океан, обуглив небо в багряный цвет, когда тропа, по которой гремела карета, раздвоилась, Тереза придержала лошадей, стер-ла слезы с распухших век и призадумалась в выборе. «Боже!..» — она не могла припомнить, чтобы дорога дельтой разбегалась по сторонам. «Что делать?» — при одной только мысли: «Заблудились!» — плечи просквозил холод.

Серый туман распускал свои щупальца над дальним лесом, откуда слышалось уханье сов и какие-то неведомые голоса.

Она накинула через голову толстое пончо: становилось свежо, ветер гулял в скалах, гудел в постромках упряжи и в разбитых фонарях, словно не в силах выпутаться. Мексиканка уже решила рискнуть побеспокоить вопросом майора, когда услышала позади глухой топот.

Тереза затаила дыхание. Внутри всё разом оборвалось. Превозмогая страх, обернулась.

Позади расплавленным серебром дрожала безлюдная долина, и дальние горы — такие бесплотные, призрачные —тающими силуэтами тянулись средь сизых звездных небес. Она скосила глаза влево, туда, где круче холмилась долина, и обмерла.

Что-то темное, значительно превышающее человека, припадая к траве, рывками бежало наперерез.

Более мексиканка не раздумывала, лошади — тоже. Карета неслась — не остановишь. Их била тьма, мелькали холмы, гривы, звезды. На повороте к лесу она не выдержала и обернулась вновь.

Последние отблески солнца уже канули в невидимый океан; во все стороны раскинулась мглистая альменда с непроглядной чернотою лесов, с ползучей травой, буграми и ямами, похожими на оспины на лице, в каждой из которых примостилась ночь.

На сей раз Тереза ничего не узрела. То жуткое, что ныряло меж трав, исчезло, отстало, а быть может, затаилось где-то… Жарким потоком ее заполнило облегчение.

Четверка сбавила прыть и теперь, поводя чуткими нервными ушами, раздувая курящиеся паром бока, трусила вдоль леса рысцой. Из кареты не доносилось ни звука. «Как там Диего?» — сердце снова знобило от мысли, если любимый… Но животный страх приковал ее к козлам, и она не смела даже пошевелиться. Бессознательно она уставилась на неровно обрезанный край бумазейной юбки. Мятая и грязная, та липла к ногам, точно вторая кожа, волглая и холодная. И нечто тревожное и пугающее было в трепыхании этого замызганного обрезка ткани, едва прикрывавшего беззащитные бедра.

Теперь дочку Муньоса поглотили те ощущения и мысли, что поедают человеческий мозг, когда он не спит, когда молчаливая, многоглазая тьма присасывается к каждому дюйму плоти. Девушка вздрогнула, когда поняла, что кони встали.

«Гони!» — бил в набат ее внутренний голос. «Гони!» — но тело отказывалось подчиняться, а воля была не в состоянии заставить его двигаться. Точно в горячечном сне: ни шороха, ни тени, и… панический ужас расплющил ее.

Он смотрел на Терезу красной луной с содранной кожей. Единственный уцелевший глаз прилип к переносью. Глазницы до краев затекли кровью. Из разверстого рта торчали зубы; толстые посиневшие пальцы, болтающиеся в воздухе, почти касались ее лба. Тело подвешенного за ноги головой вниз человека было покрыто живым копошащимся покрывалом из перепончатых крыльев летучих мышей. Скопище мерзких тварей, образующих кожистый кокон, громко пищало, кусалось за место, выгрызая кусочки мяса.

Терезу вывернуло: окровавленное месиво дышало. Там, где был рот, вспух вишневый пузырь и лопнул. Воздух, напоминающий затхлый подвальный сквозняк, насильно входил в ее легкие. И тут она узнала эти синие толстые пальцы! Эти мясистые ладони, тыльную сторону которых расцвечивала татуированная роза.

«Боже!» Нет сомнений, это они, эти руки держали ее, когда она еще не умела ходить, это они награждали ее лаской и болью затрещин, это они!..

—  От-е-е-е-е-е-е-ц!!! — завизжала дочь, взрывая могильную тишь гор и лесов, срывая с веток ночных птиц и летучих вампиров. Смерть отца казалась нереальной, так как открылась слишком внезапно и дико, чтобы постичь и осознать ее.

Обезумевшие кони рванули; лязгнули грызла под неистовый перебор копыт. И тут же в безумном вихре вскружилось, запенилось всё: скакал огонь и мрак, и отовсюду: из трещин и нор, корней и дупел — заскрежетали, закорчились и двинулись на Терезу безглазые призраки. Они надвигались фалангами, слепо врубались в дверцы кареты, колеса, взбирались на козлы и падали на Терезу; щупали когтистыми черными лапами, срывали одежду, присасывались к соскам и горлу, цеплялись в волоса и тащили невесть куда. А она задыхалась, захлебываясь в вопле, ногти впивались из последних сил в вожжи. Девушка упала с козел на передок: задыхаясь, рвала на себе шерстяное пончо, точно то было паутиной, а кони несли и несли, отданные себе и страху, без шор и кнута, в безмолвную дроглую даль.

Она держалась за бронзовые поручни, подбрасываемая на ухабах, исхлестанная ветром, медленно выходя из охватившего ее безумия. По небу плыла круглая голова луны, но Тереза боялась даже взглянуть на нее. Она тут же превращалась в освежеванное лицо отца, кое шептало, не разжимая губ: «Вот и всё, дочка…»

—  Люди!.. Люди!.. Иисус Мария, смилуйтесь надо мной! Святая Тереза, не оставляй меня!

Мексиканка уткнула лицо в горячие лепестки ладоней, свернулась дрожащим клубком, охрипший от крика голос скулил:

—  Помогите… Помогите…

И жутко и жалобно звучал сей одинокий призыв, и не было ему, теряющемуся в ночи, ответа. Могильной плитой накрывала его немота, омывая фиолетовым сумраком пустыни.

Колеса всё тише хрустели по каменистому крошеву, скрипел каретный фонарь, и всё глуше, дальше и жалобнее всплескивал сиротливый плач:

—  Помогите… Помогите…

Глава 3

Брезжил рассвет. В вуалевых, плавящихся струях жаркого марева ночная жизнь расползалась по норам.

Утренний багрянец натягивал шкуру рыжей лисицы. Унылая палитра сумерек бежала под штурмом нового дня, облаченного в доспехи цвета жженого янтаря. От испанских мечей — кактусов и мескито[41] — расползались чернильные тени, а гранитные и песчаные складки горбов Сан-Рафел расцветились ало-боевой охрой краснокожих.

Брат Олива, весьма преуспевший в кореньях и травах монах-доминиканец из Санта-Инез, то и дело погонял осла вишневым прутиком; он помнил строгий наказ настоятеля: «Поспеть к вечерней мессе!» Вот он и погонял во всю прыть уставшего от ишачьей судьбы длинноухого Хвостобоя.

—  Ну! Ну же! Бесова тварь! Тупой дармоед, ослиное ухо! — брат Олива не стеснялся в выражениях, за кои сам бы в ином месте, да его бы власть, не преминул наложить епитимию на чей-нибудь поганый язык.

—  Пшел! Пшел, лентяй! — бормотал он, успев перебрать всю пакость преисподней в сочетании с именем упрямого животного.

Вокруг вольготно и широко разворачивался в марше широколистный лес. Какой-то первозданной девственной тайной веяло от него, и, казалось, нет ему ни начала, ни конца. Но это только казалось; старожилу Оливе лучше чем кому-либо было известно, что за третьим поворотом Индюшиной тропы, откуда начинали обнажать свой скелет каменистые хребты Санта-Инез, брала свой разбег скудно-травная альменда, прозванная в народе Печь Дьявола.

Близился полдень, и брат Олива, памятуя о надвигающемся пекле, без устали продолжал подрезвлять Хвостобоя.

Одно радовало душу старого монаха, привыкшего значительную часть времени проводить в скитаниях по окрестным лесам и долам в поисках целебных трав, — сбор ныне был на славу.

Его знания и навыки в округе уважали все — от мала до велика. За опыт и умение ему случалось не раз быть званым влиятельными семьями в Монтерей, Санта-Барбару, город Ангелов и даже более удаленные от Санта-Инез пресидии.

В крохотной келье брата Оливы, уставленной всякой всячиной, дремала его гордость — фолианты, беременные знанием веков. В особую книгу, запеленатую в свиной переплет с навощенным золотым обрезом, он собственноручно, год за годом, вписывал изобретенные им самим, либо услышанные в индейских племенах рецепты снадобий от той или иной заразы; но прежде чем обмакнуть перо в глиняную чернильницу, доминиканец всякий раз опробовал приготовленное зелье.

Крапчатый осел медленно, со знанием дела, стригнул ушами и зацокал к последнему повороту. Воздух покуда оставался мягким, но колкая потливость зноя уже начинала вкрадчиво пощипывать морщинистую шею монаха.

Продубленная кожа на его лице висела сухими складками, волосы вкривь и вкось изрядно побила седина, но при этом степенные лета не лишили подвижника кипучей энергии. Старик был живым и юрким, как аризонский песчаный варан.

«Да-а… — думал он, — места те же, а люди?.. Нет, не тот нынче пошел бандейрант — ленивый, мелкий душой. Раньше — другое дело. Так преспокойно я бы черта лысого проехал от Лос-Оливоса до Санта-Инез: либо содрали бы скальп, либо обобрали до нитки!»

Последние годы он был вооружен лишь словом Божьим, а тогда… на дикарей больший эффект производило огненное слово оружия. Порох и свинец были на вес золота, и если человек шел на охоту, то обязан был принести добычу на каждый взятый в подсумок заряд.

Монах смочил губы мелким глотком: путь еще долгий, а воды в тыкве на донце. Перед его мысленным взором проплыли впервые увиденные тридцать лет назад сверкающие фонтаны брызг величавых водопадов Калифорнии. «Это было незабываемое зрелище! Может быть, даже не для смертных». Повсюду сыпались пенные ленты, низвергающиеся с отвесных базальтовых круч. Голубым хрусталем они дробились внизу и, разлетевшись на мириады невидимой влаги, вздымались с бездонного дна, чтобы на краткий восторженный миг вспыхнуть в лучах солнца, и вновь, нырнув в круговерть бахромистых струй, ринуться в бездну. «Боже, как свеж и сырист был воздух! — старик на миг мечтательно прикрыл глаза. — Как дрожали на листьях, брызгая всеми цветами радуги, горсти алмазных капель! А повсюду взгляд ласкали гигантские ложа из пышных перин мха и серебристых трав!»

Да, многие сотни лиг остались за спиной брата Оливы.

Многие жизни унесли они…

Внезапно старик резко придержал осла. Жилистые ноги в стременах напряглись. Впереди, к юго-западу, лежала темная, прямая, как лезвие, черта — это была граница степи и леса, пугающая, как стартовая полоса риска. К востоку, насколько хватало глаз, не было ни одной живой души, зато там, где бурая шкура альменды собиралась в морщины, кружили стервятники.

«Два, пять, семь, девять… — прищурившись, подсчитал монах, — много для дохлого броненосца или змеи, но достаточно…»

Он тихо направил Хвостобоя в рябую тень молодой дубравы. Теперь он проклинал себя, что перестал брать оружие. Сухая, как лапа ястреба, рука монаха вытянула из подсумка кнут. Это было серьезное оружие в умелых руках и, признаться, мало кто улыбался в Санта-Инез, когда видел этот предмет в пальцах брата Оливы. Кто-кто, а паства зарубила в памяти крепко: монах управлялся с ним не хуже, чем с обеденной ложкой, и без особого труда мог этой штуковиной выхлестнуть глаз змее.

«Странно всё это», — старик, не отрываясь, следил за поведением грифов и канюков. Хищники не торопились пикировать вниз.

—  А жаль… — кусая пересохшие губы, отметил странник. — Как пить дать, либо засада, либо… Уж лучше б эти бестии сложили крылья, я пожелал бы им приятного аппетита.

Выждав четверть часа, монах в объезд сквозь заросли, так, чтоб опасное место осталось слева, покинул укрывище.

Когда копыта Хвостобоя ступили на выжженную траву равнины, Олива почувствовал, как на него солнечным затмением накатила слабость. То, над чем кружила теперь уже чертова дюжина лысоголовых птиц, всё еще оставалось невидимым.

Ползком взбираясь к вершине холма, он зацепился рукавом за ершистый корень юкки, — по лицу покатились маслянистые бисеринки пота. Переведя дух, старик вновь зашуршал травой. Сделав последнее усилие, он замер, пораженный увиденным. Впереди, у подножия пологого склона, завалившись набок, стоял безлошадный империал. Порванная упряжь валялась в пыли, дверцы сорваны, морилка и лак с корпуса были содраны песком до светлой древесины. Монах прищурился: ни людей, ни животных углядеть не удалось.

Он посмотрел вверх: стервятники упрямо резали воздух крыльями. Олива лишь качнул головой: «Гриф — птица терпеливая, хитрая… Ее не проведешь… Значит…»

Вдруг кожа на лице натянулась как на барабане. Его тень опустилась на крупного темно-коричневого скорпиона, обнимавшего лапами камень. Членистый хвост крутнулся в воинственном изгибе, черное жало защищало свой угол. Злобы в нем было, как на свинье грязи.

Старик тихо ругнулся сквозь зубы и черенком кнута откинул опасного соседа.

Вскоре показалась карета. Ее видавшие виды колеса крепко не досчитывали спиц и были на четверть занесены песчаными дюнами.

«Боже милостивый! — доминиканец прищурил глаза.—Бедняги, похоже, угодили в самую пасть пыльной бури».

Он выждал еще какое-то время: слух резал лишь редкий крик пестрой четы ястребов. Сцепив зубы, монах медленно двинулся дальше; птицы с недовольством затрещали крыльями, поднявшись на пару воздушных этажей. Теперь Олива не замечал их, взгляд его прикипел к невесть откуда взявшемуся империалу. Под ногами захрустел песок. Белая ряса липла к телу, будто намазанная клеем.

Он сделал еще несколько шагов сквозь жесткую поросль чапарраля, когда обо что-то споткнулся, едва не отведав камней и пыли. «Sit tibi terra levis!»[42] — его башмак зацепился за разбросанные ноги девушки, что без признаков жизни лежала в двух футах от задних колес империала.

Монах болезненно сморщил лоб, сердце его бешено стучало о ребра. В какой-то момент он почувствовал головокружение. Ища поддержки, Олива судорожно вцепился одной рукой в разбитый обод каретного колеса, а другой — за оставшуюся дверцу. Она с легкостью распахнулась, и брат Олива проглотил вместе с трухой свой собственный крик.

В рот ему смотрел массивный трехствольник, а из салона донеслось хриплое:

—  Кто ты?

—  Я… я… иеродьякон Олива из Санта-Инез… — насилу справляясь с одеревеневшим языком, пролепетал старик и не узнал свой голос. Тот стал тягучим и низким, как басы церковного органа.

Рука офицера опустила пистолет, голова откинулась на сиденье, глаза закрылись.

И тут монаха, будто пуля меж глаз, настигла мысль: сие тот самый испанец и сеньорита, о коих он был наслышан от пьяных драгун и капитана Луиса.

Глава 4

—  Слушай команду! Мушкет к боку! Фитиль с курка! Фитиль на место! Мушкет ко рту! С полки — сдувай! На бой бери! Мушкет вниз! Порох на полку сыпь! Утряси! Полку закрой! Стряхни! Сдуй! Мушкет на левый бок! Порох и пулю в мушкет! Пыж — на полку! Забойник возьми! Пулю и пыж — добей! Забойник на место всунь! Правой рукой мушкет подыми! Левой посошок — готовь! Мушкет на вилки! Готовьсь!

Эти стародавние, как житие Колумба, команды сержанта Аракаи терзали слух Диего два раза в день: утром и вечером уже третьи сутки! Он просыпался под них и засыпал. Он знал их наизусть, не хуже «Pater Nostrem» и ненавидел как черт ладан.

«Вот счастье-то! — думал Диего. — Ну и горластый петух в сапогах за окном… Такой порадовал бы своим голосищем на параде и самого короля. Но клянусь Святым Себастьяном[43], сейчас бы я лично забил в его глотку кляп».

—  Пулю и пыж — добей! Забойник на место —всунь! — остервенело лаяли команды.

Майору казалось, что Санта-Инез насчитывает гарнизон в две, если не в три сотни защитников; и, уж сто против одного, все они лучшие стрелки в округе.

Диего шевельнулся в кровати, стараясь подняться. Напряжение ясно читалось в его запавших глазах. Он чертыхнулся; было обидно ощущать себя слабым. Когда первый укус отчаяния миновал, де Уэльва вновь попытался подняться. Ладони стали скользкими от пота. Он попробовал повернуться и сбросить на пол ноги, но отбитое тело прошила боль. Затея не удалась. После нескольких тщетных попыток майор оставил свое намерение и сосредоточился на экономии сил:

«Будь проклята эта жизнь! Я слаб как ребенок! Сколько еще лежать?» Диего прищурил глаза, чтоб в них не затекал пот. В его комнате, молодой от солнца, звенели тишина и мухи. Успокаивало одно: секретный пакет был на месте. Тереза жива, и он, слава Господу, тоже.

Падре Игнасио, сосредоточенный и скупой на слова служитель церкви, дважды заходивший справляться о состоянии идальго, на вопросы майора степенно ответствовал:

—  Сеньорита в порядке, сын мой. Сейчас ей нужны заботливые руки и внимательный взгляд сиделки. Будьте уверены, и тем и другим она не обделена. День, два, — и юница сможет увидеть вас.

Дон Диего горел и множеством других вопросов, однако отец Игнасио всякий раз уклонялся от ответов, ссылаясь на слабость сеньора и, осеняя крестом больного, покидал келью.

Это настораживало, раздражало и бесило майора. Временами бессознательная паника снова томила его душу и тогда, из-за нервного потрясения, по обессиленному телу от поясницы к плечам полз озноб.

«Почему настоятель избегает разговоров? Действительно ли жива Тереза? Куда запропастился Муньос? Как мы оказались в Санта-Инез?» — десятки «как?» и «почему?» давили грудь.

Но не только эти вопросы занимали испанца. Чем более он приближался к цели — к владениям Эль Санто, тем сильнее грыз его душу червь сомнения. И то верно: Диего де Уэльва оставил Испанию за кормой галиона, когда строптивый герцог Веллингтон[44] уже теснил ожесточенного, огрызающегося Сульта[45] к Тулузе. Победа была близка, она уже была видна без подзорной трубы, но вот беда: близость ее не приносила радости и торжества.

В Кадисе Мигель Лардиссабаль, управляющий по делам в Новом Свете, вооружая майора последними инструкциями, был озабочен и хмур. Он не стеснялся в выражениях и был категоричен:

«Сейчас, мой друг, мы просто необходимы этим окостенелым грандам и авантажному монарху как воздух, как кровь вампирам! Наша Конституция — гвоздь в их сапоге! Покуда они лишь шипят, но помяни мое слово, стоит ступить сапогу Фердинанда в Мадрид, и вся сия свора вцепится в глотку Кадисского регентства! И тогда… — перед памятью де Уэльвы проявился породистый профиль Лардиссабаля: высокий лоб, крупный нос над решительной складкой пунцовых губ и подбородок, в котором, казалось, сосредоточилась вся воля и решимость незаурядного политика.

Майор помнил, как Мигель ворошил щипцами пышущие золотым жаром угли в камине, и как они расцвечивали его фигуру беспокойными всполохами.

Лардиссабаль был старинным другом Диего, человеком редкой чести и благородных помыслов. И если б нашелся такой ядовитый язык, что желал бы обвинить Мигеля в государственных кознях, то сему «наушнику» безнадежно долго пришлось бы убеждать в сем андалузца.

Однако, по совести разливая правду в бокалы истины, грех было бы замолчать и о том, что сам де Уэльва далеко не во всё мог проникнуть умом, о чем говорил ему управляющий делами. Будучи истовым роялистом, Диего не мог уловить опасений друга, связанных с возвращением на престол короля. Признаться более: это даже смущало и беспокоило майора и, право, заставляло переживать не лучшие часы.

—  Тебе не говорили, что ты странный, амиго? — как-то при встрече уколол вопросом Мигель.

—  В лицо — никогда, — кажется, так он ответил тогда. — А что, похож на «темную лошадку»?

—  Ты — нет… — Мигель помолчал и добавил с горечью: — Чего не могу сказать о твоем окружении.

—  Тогда почему ты не гнушаешься моим обществом? —Диего пристально посмотрел на друга.

—  Хороший вопрос. — Лардиссабаль положил ему на плечо длинную и узкую, как у женщины, ладонь. — Потому что я доверяю только собственным глазам. Доверься мне, Диего. Покуда «штандарты» и штыки Франции совершали победный марш по Европе, наш король пресмыкался перед Буонапарте в Валенсе.

—  Мигель!..

—  Нет, выслушай! — лицо друга превратилось в выбеленную гневом маску, он вцепился в спинку кресла так, что пальцы его потеряли живой цвет. — Теперь о проклятье. Его величество, без сомнения, покажет себя! И вот мое сердце, Диего, боюсь, наши головы ждут далеко не лавровые венки.

—  А как же кровь Испании… пролитая во имя короля и свободы?

Лардиссабаль рассмеялся в ответ. То был колючий смех человека, хлебнувшего нелегкой жизни дворцовых интриг, который гордился былыми взлетами и падениями и который знал, как никто другой, что победа и проигрыш — две стороны одной медали.

Он устало махнул рукой, пересек кабинет, достал из филигранной серебряной шкатулки тонкую черную сигару.

—  Вот увидишь, — Мигель проложил в воздухе сизую дорожку дыма. — Здесь, в Мадриде, Фердинанд будет на коне, но сомневаюсь, что его королевский меч дотянется до Новой Испании.

—  Боюсь, амиго, что не за горами грянет гром и случится непоправимое! Испания может потерять колонии в Новом Свете, как ящерица хвост. Да! Да! Потерять большую часть того, что веками собиралось под сень державы. Хотим мы этого или нет, мой друг, мир изменился. Но наш король слеп — и это прискорбно. Он жаждет всё оставить по-прежнему, но время за хвост не поймаешь!

Мигель Лардиссабаль подошел к мерцающей пасти камина и с досадной усмешкой повесил щипцы на массивный крюк. Затем извлек из манжета платок и закрыл им лицо, будто маской.

—  Запомни, ты должен торопиться! Будь бдителен, не доверяй никому. Помни: у Испании много врагов. Подчас мы не зрим их, не слышим. — Он долго смотрел на де Уэльву. В тишине кабинета майор почувствовал, как жжет его лицо взгляд друга. — Но мы должны чувствовать это дьявольское семя! Они из легиона Люцифера! И ты должен сделать всё, чтобы удар их смертельного клинка не застал тебя врасплох! Торопись, амиго! Союз с Россией в Новом Свете, возможно, есть последнее, что мы успеем с тобой сделать для Империи!

* * *

Железом по железу лязгнул замок на дверях воспоминаний. Сомкнул намертво свой молчаливый рот, отгородив на тысячи лиг милую Испанию.

Дон медленно вынырнул из омута невеселых дум, перевернул дышащую жаром подушку, посмотрел на узкую бойницу кельи, за которой стояло небо. Оно было желтовато-коричневым, что гнилой лимон, в вышине которого лежал пористый шлейф длинного облака.

Команды коррехидора Аракаи стихли, и слух Диего тревожило теперь лишь редкое ржание лошадей да сонное ворчанье собак миссии.

Он закурил; на душе было пусто, как в испитом кувшине, по сухому дну которого перекатывались и бренчали осколки былого. Залетевший в келью порыв ветра пригладил его сбившиеся волосы теплой ладонью, и Диего по-детски позавидовал ему: шалому и свободному. Он один мог позволить себе вырваться на простор, набрав бег, взвиться под небеса, отряхиваясь от земной грязи и пыли.

Едучий дым от сигары попал в глаз Диего, капризно клянча свою порцию слез. Майор затушил черный от слюны окурок и, засыпая, подумал:

«Как там… русский курьер?»

Попытался по обыкновению представить лицо и по обыкновению не смог.

Глава 5

…У Терезы были свои дорогие сердцу места. В детстве, в те времена, не омраченные ярмом забот по хозяйству, она любила навещать Королевский карьер.

В летние дни в городе становилось невмоготу. Набирающий мощь полдень не красил округу Сан-Мартин, он лишь высвечивал сокрытые тенью рубцы и шрамы измученных работой фермеров и крестьян, дела которых были немногим светлее сажи. Зной шелушил краску с их лачуг, к обеду превращая хижины в пыточные печи.

По узким ущельям улиц гуляла пылища из-под колес повозок; крики возниц оставляли за собой шлейфы собачьего лая; а одуревший от пекла люд становился еще более злым и угрюмым. Липкая и вонючая беднота окраин ощущала себя не иначе как бобами на раскаленной жаровне и находила забвение лишь вечером в обществе кружки. Ром и кукурузная водка были единственными колдунами, которые снимали накипевшее на душе отчаяние и безысходность. Жителям окраин бутылка требовалась, как свинье желуди.

* * *

…Маленькая Тереза перестала ковыряться в носу, почувствовав голой спиной горячие лучи солнца. Застывшая на дворе жара так и высасывала воздух из легких. Девчушка из-под ладони глянула на стальной противень раскаленного неба и нахмурила бровки — это означало одну беду! Мулы начнут артачиться, брыкаться — лишь бы не работать; быки откажутся от еды, собаки свихнутся и будут скалиться на собственную тень… а это значит… что матушка Сильвилла опять превратится в грозовую тучу.

Тереза по-мальчишески выцедила сквозь зубы короткую нитку слюны и передернула плечами. Слушать брань родителей ей всегда было в муку. Всякий раз, оказываясь в такой «мясорубке», она чувствовала, как внутри что-то обрывалось, делалось холодным, созревшим для слез, и подчас оно распускало такого беса, что домашним с ним было тягаться впустую. Она представила глаза хмельного папаши, вспомнила матушкину скалку, яростно скачущую по спине отца, и ощутила легкую слабость в коленях. Что-то горячее, расширяющее снизу грудь отрывисто и часто задышало внутри в предчувствии надвигающейся «бури».

Ее маленькое тело напряглось, глаза забегали по двери крыльца. В какой-то момент ей явственно послышалось, как хрустнула половица под тяжелой ногой; вот-вот взвизгнут ошпаренными котами дверные петли и скрежещущий, как ржавая пила, голос Сильвиллы вжикнет:

—  Ну, а ты чо шныряешь тут, деревянная башка, две косы? Утки не кормлены! Двор с утра без метлы! Ну! Чего в рот воды набрала? Опять в молчанку играешь?

На сей раз «буря» чувствовалась в воздухе слишком явно, и Тереза, решив не искушать судьбу, выскочила за ограду. Теперь она торопилась туда, куда изредка наведывалась с суеверным трепетом одинокой души. За городским каналом золотился могучим частоколом лес. Увенчанный лохматыми зонтами темно-зеленой хвои, он тянулся на несколько лиг к северу и востоку. Этот бор с буйными зарослями кустарника был легкими Мехико.

«Привет!» — бросила она великанам-аракуариям, ступая на узкую лесную пикаду. Пройдя еще четверть часа, она уверенно углубилась в чащобу, которую индейцы издревле населили злобными духами и демонами. Сверстники Терезы боялись ходить на Королевский карьер, там начинались владения Хозяина леса, там ворожило в листве сонмище невидимых духов. Повелитель и заступник мертвых, владыка болот и ручьев, дух растений, да Бог мой! — всех перечислить не хватит пальцев на руках и ногах, и чу! — все они способны напугать путника, затянуть в гиблую топь или свести с ума.

Маленькая Тереза тоже боялась, сердечко ее всякий раз замирало при шорохе. Но охота пуще неволи — уж больно любила она волшебную синь Королевского карьера!

В сумеречной прохладе лесного полога слышались одинокие крики птиц.

«Это лемуры, — подумала девочка, — они прибыли с далеких гор на Западе, куда слетаются души людей, закончивших свою земную тропу».

Загадочен был в своей бесконечности лес, влажны его темные альковы, но свеж и прозрачен воздух, и она пыталась не думать об опасностях, кои таила в своем чреве чаща.

Вдыхая дурманящие ароматы, дитя торопилось к своему любимцу, который сверкал слюдяной гладью там, впереди, за дальними стволами. Бойко протоптанная тропа петляла меж толстых стволов, сплошь увитых ползучими растениями, что ткали волшебный узор. Гирлянды глициний, шипастых роз и невесть еще каких растений свисали над головой. Перевитые узлами корни неведомыми письменами змеились наружу, вспучивали землю волдырями пахучего перегноя. Местами тропа выбегала на залитые солнцем поляны, совершенно белые от цветов, похожих чем-то на тихих монашек-урсулинок…[46]

Тереза невольно замедляла шаг, любуясь открывающимися взору картинами…

Обманчивая при ходьбе тишина наполнялась разноголосой жизнью. Басами гудели, похожие на цирковых силачей в полосатых трико, шмели. В лесных сплетнях баюкали ухо цикады и кузнечики. Они шныряли в травах, прыгали с цветка на цветок, расправляя на лету свои крылышки-фалды, напоминая беззаботных повес, ряженных в разноцветные фраки.

Уголки губ Терезы дрогнули в едва приметной улыбке.

«Счастливые, — подумала она — живут как хотят, а я?»

Ей вдруг захотелось стать бабочкой, стрекозой, чтобы так же без оглядки порхать и кружить в пестром хороводе «счастливых». Упиваться благовонием нектара или лететь, лететь, лететь в небеса, куда глядят глаза, куда угодно душе, не думая о том, что ты постоянно кому-то обязан отчитываться, делать что-то через затрещины и крик, и вообще заниматься прочей ерундой…

«И пусть!.. Пусть век мой будет недолог, столь же краток, как и у них, рожденных для того, чтобы, единожды насладившись теплом солнца, умереть с первым холодом. Но зато как прожить, и какой век!»

Где-то совсем рядом, задавая ритм лесной мелодии, уверенно застучал дятел; из-за такта вступили высокие сопрано, пурпурные камышницы, и откуда-то издалека, исполненный неизъяснимой грусти, донесся мелодичным подголоском альт мексиканской кукушки.

Тереза ощутила, как погрузилась в блаженное состояние глубокого покоя. Всё в ее душе теперь пело, переливалось, звенело непонятной, но умиротворяющей негой, распирая восторженным чувством. Она даже не заметила, как на её плечо села ширококрылая кокетка. Дрогнула бархатной сиренью фигурных крылышек и замерла… отдаваясь солнечному теплу.

Вскоре ощутилась близость воды. Тереза прибавила шагу, и вот уже засверкало, заискрилось перед ней голубое зеркало Королевского карьера. Скалистые берега его покрывали какие-то растения с причудливыми листьями на мясистых стеблях. Поникшие махровыми веерами ветви дерев едва не касались его глади. Всюду, как часовые, замерли исполинские папоротники. Ни всплеска, ни птичьего крика. Карьер был словно заколдован.

Девочка обошла в беспорядке валявшиеся тут и там гранитные глыбы, давным-давно брошенные рабами Кор-теса… Местами каменные исполины поросли густой щеткой серебристого мха. И теперь напоминали ей чужеземных купцов, одетых в изъеденные молью бархатные камзолы.

У голой, мышиного цвета сосны она остановилась и по обыкновению запрокинула голову. Через пересохшую с большими прорехами сеть ветвей Тереза любила наслаждаться рассматриванием облаков. Золотой диск омывал светом плоские кроны сосен. В пронзительной синеве небес ныряли в воздушной игре белогрудые ласточки. Вязко пахло прогретой землей. И от всей лесной красоты и прохлады в душе вновь начинало разливаться теплое ликование.

Прозрачная вода облизывала у ее ног камни, будто собака своих щенков, покачивала черную, с белесыми прожилками корягу, прибитую к берегу, точно качала колыбель. Сразу за спиной дыбилась высокая, почти отвесная стена карьера.

По уступам-ступенькам, которыми был богат гранит, она ящеркой спускалась вниз. Здесь, в уютной тиши, Тереза всласть могла помечтать… и насладиться покоем одиночества. Не того дикого одиночества, что сводит с ума, а того сладкого, кое открывает тонкой душе в робком шелесте камыша, в крике чайки — музыку.

Тереза любила заглядывать в бутылочную зелень воды. Наблюдать за капризными движениями длиннохвостых тритонов, за скользящими золотисто-черными тенями хитрых рыб или просто, откинувшись на спину, закрыть глаза и подставить лицо ласкам влажного от мельчайших брызг ветерка.

И сейчас она с любопытством разглядывала плавно колеблющийся в глубине густой пучок водорослей, так похожий на женскую голову со струящимся шелком бледно-зеленых волос. «Может быть, это нимфа?» — затаив дыхание, гадала путешественница, и в глазах ее блестели суеверные огоньки. О, как ей хотелось верить в это!

Приди сюда ночью, пересилив страх, когда всё, казалось бы, спит; когда небо похоже на черный бархат, усыпанный жемчугом звезд, — то в их прохладном мерцании она узрела бы этих зеленоволосых принцесс. Да, да! Непременно! На синем паркете воды они очаруют каждого совершенством своих голосов, изяществом линий и таким неистовым весельем в летящих танцах, что зритель сам, как блаженный, забудет где он, кто он, зачем он, и кинется вперед… Кинется, не думая ни о чем, кинется, забыв о скрытых опасностях, о затаившихся в чащобе вампирах и духах, ограх и призраках! Кинется лишь для того, чтобы, взявшись за руки с одной из этих красавиц, в вихре звездного танца, под серебряные звуки прозрачных струн, свитых эльфами из лунного света, кружиться, кружиться, кружиться…

Тереза вскрикнула и проснулась: в отражении воды вместо широкоскулого лика луны она увидела отца. Черная, как смола, вода заливала ему рот. Он бешено молотил руками, разрывая рот в крике, но легкие его уже были полны воды и ровно кто-то, невидимый и сильный, всё глубже и глубже тянул его на дно…

* * *

Тереза сидела на кровати, подтянув смуглые колени к заострившемуся подбородку… Перед глазами ее кружились опавшими листьями клочья тяжелого сна, но их быстро выдувал надвигающийся страх. Она чувствовала, как дрожат губы, душа ощущала явное присутствие смерти. И каждый раз, когда она делала новый вздох, чувство это усиливалось. Девушка чуть не до глаз натянула одеяло. За окном дежурила ночь. Хрупкая свеча в изголовье дышала на ладан.

—  Господи, — прошептала она. — У отца не было в этом мире врагов. Это за ним, за Диего… шла охота. И то, что случилось, предназначалось ему!..

Сердце заходилось. Ей вдруг открылось: вокруг пробуждалась какая-то темная сила, чья злая воля перевесила чашу добра и света. Вспомнился ужас ночной скачки: ветер, рвущий волосы; терзающие ухо стоны деревянных швов империала, будто выворачиваемые из суставов кости; летящие по черному небу седые космы туч, а за ними, как гаучо[47] за обезумевшим стадом, в неистовых корчах катящийся с севера смерч. О, теперь она видела ЕГО вновь, только ныне он был не пылающим всадником, а гигантским — от земли до неба — черным столбом песка и смерти, и его танцующее корневище двигалось в абсолютной тиши под молчаливые удары литавров Фатума. Больной казалось, что сами горы с грохотом сорвались с места и покатились дробить мир. Потрясенная и немая, она взирала на движущуюся к ней смерть. А затем услышала жуткий звук…

Канула вечность, прежде чем она поняла: это ошкуривались под наждаком смерча равнины и леса. Тереза зажмурила глаза и забилась комком рыдающей плоти в карету. Она не знала: жив ли ее Диего, не знала, что станется с ней, но была убеждена, что земля после торнадо будет мертвой и голой, как обглоданный до кости труп.

Мексиканка откинула одеяло, прижалась к холодной стене; плотная шерсть душила жаром. Губы шептали молитву. Ее не отпускало ожидание того, что вот-вот захрустит на зубах песок, взвиваясь дьявольскими спиралями к потолку; и как в ту ночь карета, а ныне — келья, содрогнется и развалится карточным домиком под ударами урагана.

—  Эй, кто-нибудь! — отчаяние вырвало крик, костяшки пальцев побелели от напряжения. Руки судорожно сжимали спинку кровати.

—  Успокойся, дочь моя. Иисус помнит и не оставит тебя.

Девушка обернулась на ровный и спокойный голос.

В дверях, она угадала по силуэту, стояла рослая фигура отца Игнасио. Священник подошел к сеньорите, переставил свечу, сел на край стула, но не успел и открыть рта, как юница ухватила его за запястья:

—  Падре, — голос дрожал, — я боюсь, падре… Помогите!

Слеза сорвалась и упала на ладонь настоятеля, жесткую и заскорузлую, как буйволовая шкура.

—  Падре, я… я — грешница, каюсь… но… — она долго смотрела на Игнасио запавшими от мук и страданий глазами. — Я никому не делала зла. Я не хочу умирать, слышите? Не хочу! Помогите, умоляю. И скажите, когда я смогу выйти отсюда и увидеть его?

Игнасио почувствовал, сколь холодны от испарины руки больной девушки. Шквал мыслей и вопросов рвался через его сознание, набирая скорость. Но он упрямо молчал, памятуя, что лишь выдержка и спокойствие могут уберечь истерзанную душу от срыва.

—  Ты увидишь его завтра, — он ободряюще потрепал ее узкую руку. — Уже поздно, дочь моя. Прочти молитву и попробуй уснуть. Крепкий сон — твой союзник. И помни: Христос — всемогущ. Так убоимся ли мы кого?

Глава 6

Лишь на пятый день своего пребывания в гостеприимной миссии дон Диего почувствовал, что рана его боле серьезно не беспокоит и он в силах продолжать путь. Долгожданная цель была близка как никогда, и никакие уговоры доброжелательных монахов не могли убедить горячего андалузца повременить с отъездом.

«Это решение вряд ли возможно наречь разумным, — рассуждал сам с собою отец Игнасио, — ибо какой рассудительный человек, подвергшийся немалым напастям судьбы и чудом вырвавшийся из когтей смерти… отправится, едва встав на ноги, снова в путь без эскорта надежной охраны? Странный сеньор… одержимый…»

Между тем, благодаря ревностным стараниям паствы под руководством вездесущего сержанта Аракаи, карете была дана вторая жизнь. Правда, своим перезалатанным видом эта штуковина напоминала теперь скорее цирковой фургон, если не сарай на колесах. Зато багажник был щедро набит самой разнообразной снедью: дынями, персиками, арбузами, абрикосами, калифорнийским виноградом, замечательными яблоками в два кулака, лепешками-тортилли и несколькими фунтами отборной копченой телятины. Ко всему перечисленному настоятель распорядился залить дорожные фляги родниковой водой; а две из них, каждая в два английских галлона, наполнить драгоценным напитком веселья — золотистым агурдиенте.

Все время сборов сержант Винсенте Аракая, в окружении черноглазой камарильи, покряхтывал; поднимал пыль вокруг экипажа; стучал кулаком по переборкам; тыкал со знанием дела пальцем туда-сюда; плевал на колеса и хмурил брови. За всем этим магическим действом наблюдала толпа краснокожих; они сидели чуть поодаль, совершенно неподвижные, на корточках, и в их блестящих глазах читался священный трепет.

Отъезд наметили на утро следующего дня, сразу после мессы — так советовал падре Игнасио, так мыслил и сам де Уэльва. Но воистину главным известием, которое взбудоражило миссию Санта-Инез, было решение сержанта Аракаи сопровождать уважаемых путников до Монтерея, быть возницей-проводником.

—  Господин майор! — рявкнул Винсенте. Швабра усов его верноподданнически застыла в карауле навытяжку, каждым волоском. — Эти места я знаю, как они меня. И если ваша милость не воспротивится… почту за честь сопровождать вас к его сиятельству губернатору Калифорнии дону Хуану де Аргуэлло.

Лучшего Диего и желать не мог. Перчатка была снята, и крепкое рукопожатие явилось красноречивым доказательством согласия.

* * *

Утро выдохлось, когда взбудораженное до кишок необычайной развязкой население миссии разошлось по работам. От земли вверх потянулся едкий запах жары, — солнце набрало силу; но здесь, в Санта-Инез, оно лишь сильнее подогрело и разлило ароматный коктейль запахов, которые источали лимонные деревья, жасмин, магнолии и розы.

Дон стоял в тени iglesia, опершись одной рукой на посох брата Оливы, другой — об узловатый ствол орехового дерева. Рядом из медного желоба бесшумно струилась хрустальная бахрома воды. Жаркий ветер лохматил завитки виноградных лоз, густо опутавших стены церквушки, нырял в глубь могучих крон, будоража затейливые кружева из света и тени, брошенные на землю буйной листвой.

Шумное атрио опустело, выставив напоказ одиноко стоящий империал. Майор улыбнулся скучающему экипажу как старому товарищу и с любопытством принялся рассматривать миссию.

Три цвета царили здесь: густая синева небес, белизна стен из адобы[48] и глубокая зелень дерев. Собственно, сама миссия ничем особым не удивила испанца, уже давно привыкшего к спланированному однообразию всех католических поселений. Вот и Санта-Инез представляла собой наглухо замкнутый четырехугольник с примыкающим к нему храмом; довольно большим, чтобы вместить почти все население миссии.

Даже неискушенному путнику во всех строениях сразу бросались в глаза элементы крепостной архитектуры. Так, все внешние стены, служившие одновременно жилищами для индейцев и складами, были напрочь лишены окон; единственные въездные ворота всегда запирались на ночь и охранялись поочередно местным ополчением; как, впрочем, и всюду по Калифорнии.

Самовольный выход за пределы поселения был запрещен под страхом телесных наказаний.

В течение пяти дней, проведенных в Санта-Инез, Диего слышал, как с наступлением ночи венесуэльский колокол Игнасио привычно извещал начало «комендантского» часа, после чего краснокожим запрещалось переступать порог своей хижины. И надо отдать должное коррехидору Аракае: каждые три часа сменявшийся патруль самым тщательным образом обшаривал все закоулки пресидии. И случись, ему попадался припозднившийся индеец, его без проволочек тащили в канцелярию Аракаи, где ярый поборник порядка устраивал разнос «в хвост и в гриву»…

Без кнута и шор туземец мог только лить пот на полях, молиться Христу-Спасителю и пузатить жену. Сие приветствовалось и поощрялось! О сем глаголило Писание, а значит, дело это было угодно Господу.

Диего улыбался: при обработке так называемой «собственности Божьей» выказывалась вся хитроумная ловкость благочестивых отцов: каторжную работу гримировали в праздник.

Население еще по потемкам грудилось на главном атрио в ожидании выноса статуи какого-либо святого, кою водружали на носилки; после чего вся процессия с пением псалмов покорно стирала ноги к полям Господним. На месте работы статую ставили на алтарь из ветвей или камня, и всё мотыжение производилось под ее зорким оком. Когда же солнце зажигало запад, святыню вновь устанавливали на импровизированный паланкин и под песнопение тащили обратно.

Такие поселения, как уверял брат Олива, возводились миссионерами различных католических орденов по всей стране каждые три года. А начиналось строительство, как правило, с одной-единственной дощатой или тростниковой хижины, двадцати-тридцати мексиканцев и краснокожих, пары фургонов и уймы лопат. Так, кстати, при закладке храмов удачливое кайло какого-нибудь бродяги не раз находило руду, серебро или золото. Имя его, как и могила, конечно, забывались, зато глухие миссии превращались в цветущие города. И, право, не зря в те времена гуляло по Новой Испании присловье: «Не торопись покидать сего места, амиго… Сегодня здесь бурьян, а завтра — райские кущи».

Первые гвозди в Санта-Инез были забиты еще в прошлом веке. Сказывают, что первым коррехидором здесь был назначен отчаянный сорвиголова из племени яна. Через неделю его застрелили у ручья, который позже окрестили в его честь. Последующий список правопорядчиков Санта-Инез был густ, как непрополотая грядка. Бандиты, индейцы продолжали калечить и убивать ненавистных законников… Тем не менее, миссия с каждым годом всё глубже пускала корни и набирала цвет.

Майор перевел взгляд на глинобитные стены, воздвигнутые от набегов враждебных племен и корсаров. Время и прибрежные туманы наложили свой отпечаток: они потрескались, глина облупилась, как скорлупа на пасхальном яйце, обнажив угрюмые черепа камней; местами они густо, точно щеки пропойцы, обросли щетиной ползучих кактусов и полыни. Бедность и запустение скрывала, пожалуй, лишь цветущая и благоухающая природа. Побеги плюща, разномастного хмеля, мескито и дикого винограда давно покорили стены, а в примыкающем к атрио саду среди сливовых и оливковых деревьев звенели стайки мелких осколков бриллиантов: колибри величиной с наперсток.

—  Как самочувствие, сын мой?

—  О, добрый день, падре, — дон широко улыбнулся, коснулся губами протянутой руки. — Сеньорита Тереза…

—  Она одевается, сын мой… Еще немного терпения, — отец Игнасио кивнул и перекрестил головы склонившихся под благословение индианок. Женщины продолжили свой путь, а падре посетовал на то, что краснокожие в последнее время стали ленивы и работают не иначе как из-под палки. К тому же частенько стал пропадать скот, и это, на его взгляд, несомненно, дело их рук. Брат Олива, да и люди Аракаи нередко отыскивают в кострищах неведомо как попавшие туда обглоданные кости коров и мулов. И никакие внушения и розги не помогают, хотя в iglesia индейцы ходят исправно и даже, как уверял настоятель, с видимым удовольствием.

—  А на исповеди, дон Диего! — монах всплеснул руками. — Боже мой… Эти несчастные несут такую ересь, что голова кругом! — он вздохнул с досады и сокрушенно покачал головой.

Майор слушал доминиканца, а сам не мог отделаться от беса подозрения, что священник, смотревший на раскаленный песок атрио, что-то не договаривает, скрывает.

—  И как велика ваша паства, падре? — дон не решался задать мучающий его вопрос в лоб.

Игнасио посмотрел на оранжево-сияющие витражи церкви, в коих отражался огненный лик солнца, и глухо изрек:

—  За этот год опустела не одна хижина, обеспечив скорпионов и змей гнездом… — он кольнул серыми глазами собеседника. — Некому будет работать. И хвори подчас нет, а они мрут и мрут. С тоски, что ли?

Майор напрягся. Прямо над ним бил колокол. Падре Игнасио горько качнул головой:

—  Проклятье… опутало наш край… Слышишь, сын мой? Это в iglesia внесли еще одного покойника. Простите, меня ждут.

Лицо монаха, слепленное из жестких углов и морщин, извиняюще дернуло бровями.

Дон смотрел ему вслед: доминиканец шел твердым широким шагом, будто хотел перемахнуть злосчастные границы Санта-Инез.

* * *

—  Диего!

Он хотел что-то ответить, но горло перекрыл комок волнения. Они молча, как две статуи, стояли и смотрели друг на друга.

Он глядел в изумрудные, со льдинкой испуга глаза и видел, как эти колючие кусочки тают, превращаясь в слезы. Они заставили порозоветь ее веки, накатывались на ресницы, срывались и прозрачными полосками бежали по раскрасневшимся щекам. И тут, как молния раскалывает беспросветность туч, мысль о предназначении мужской снисходительности и женской слабости осенила Диего. Он окончательно осознал, что пред ним стоит искренне любящий, без показного крика друг, все время ждавший его и надеющийся.

Взволнованный, он чувствовал, как путались от глубокого счастья мысли, как через слезы радости, заполнившие глаза, менялись объемы окружающего, как грудь его разрывало нечто большое, как губы облизал горячий язык. В искристой влаге ее глаз он видел себя не особенно бравым, помятым, с монашеским посохом, но, черт возьми, желанным и любимым.

И слезы Терезы, и ее дрожащие губы молчаливо вбирали скопившуюся усталость его терзаний и тягостных дум.

В горячих объятиях Диего она улыбалась, сама не ведая, как пленительна, как дурманяще прекрасна ее улыбка. Майор, словно ослепленный, закрыл глаза. В груди — барабанный перестук: любовь, угрызения совести, радость… Но вновь взглянув на Терезу, в глазах ее он прочел боль.

—  Что-то не так? — взволнованно прозвучал его голос.

—  Отец! Его… его убили из-за тебя!..

Глава 7

Наступило особенно чудесное в Калифорнии сине-алое время. Лик солнца уже почти полностью скрылся за горизонтом, но лучи его, отражаясь от ланит облаков, еще озаряли землю каким-то необыкновенным рассеянным светом. Зелень превратилась в бронзу тончайшего литья. Всё замерло, смолкло. И казалось, сам воздух стал вязким, словно каучук, топящим всякие звуки. В такие минуты душа ощущает беспричинную светлую грусть и нежность, будто легкие персты ангела перебирают в груди сокровенные струны.

Однако на душе испанца скребли кошки. Тереза точно воды в рот набрала, занимаясь последними сборами, она обращала на него внимания не более, чем на дорожный сундук. Задумчиво наблюдая за ее ловкими движениями, за упавшей прядью на упрямый лоб, он ощущал, как в душе его разгоралась обида. Нет слов, он сочувствовал ее горю: потерять отца, и столь дико! Но обида перерастала в гнев: «При чем тут я?!»

—  Тереза, — Диего взял ее за плечо. — Ей-Богу, довольно… Лучше давай используем наш шанс для сведения счетов чикано с гринго.

Он крепче сжал ее локоть, но на прекрасном лице не было ни тени эмоций. Вырвав руку, она направилась через всю комнату к стулу, на котором были сложены ее вещи.

—  Тереза! — он не шутил. Кровь идальго подхлестнула его.

Она повернулась. Хлопковая рубаха потемнела под мышками и спереди, где ничем не стесненная грудь натягивала ткань. Впервые зеленые глаза казались серыми и смотрели как будто мимо него.

—  Прошу, не трогай меня сейчас. — В глазах ее проступили слезы. — Уходи, я хочу побыть наедине с отцом.

—  Как?.. — глаза дона округлились. — Разве…

—  Прошу, не надо об этом, — голос ее дрожал. — Люди отца Игнасио… они нашли его и похоронили здесь… в Санта-Инез. — Она закрыла лицо руками и зарыдала. Сейчас ей одно хотелось сказать: «Прости, па, я вела себя с тобой как последняя дрянь».

—  Терези, — майор кусал губы. — «Эх, Антонио, смешной человек, великий враль, трус, скотина и скряга… Вот и твоя смерть на мне… Печально: я почему-то думал, что ты умрешь от вина или скупости…» — Дорогая, — майор подошел к ней, обнял дрожащие плечи. — Ну, перестань… Слышишь, нельзя так, нельзя… Ему теперь уже никто не нужен… Всё в прошлом…

—  Зато он нужен мне! — она зло вырвалась из его рук, отбежала к окну и тихо, но жестко сказала:

—  Лучше не подходи. Ты меня знаешь…

Между ними студеной водой разлилось молчание. Диего сжал губы: «Ужели мы на разных берегах?»

Пауза далась ему нелегко.

Последний оранжевый луч солнца сломался о гребень гор, перестав стучаться в мутное стекло окна, когда он открыл дверь и сказал:

—  Прости, видно, я привык думать лишь о себе. Suum cuique[49].

* * *

Брат Олива проводил дона Диего в трапезную, что вековала по соседству с канцелярией коррехидора Аракаи. Это была не жадная до места, но с низким, крепко закопченным потолком зала, разделенная надвое толстыми продольными балками. На стенах красовались картины грубой работы, выполненные в подражание знаменитому Мурильо[50]. Стены играли цветами библейских сюжетов, кои сменяли один другой: младенец Иисус с хлебами для благонравного вида паломников; ангелы, спускающиеся с небес; пастор в черной широкополой шляпе, раздающий убогим похлебку…

Посреди залы за дюжим дубовым столом восседали монахи во главе с настоятелем, слева от них ковырялся в зубах сержант. Карминовые отблески камина наполняли причудливым дроглым светом пространство, делая его нереальным, похожим на театральную декорацию, а собравшихся — на средневековых панцирников.

Майор любезно поклонился, не ущемляя своего дворянского достоинства, и присоединился к столу. Немало оробевшие в присутствии столь высокого гостя хозяева натянуто улыбались, смиренно храня молчание.

Опрятная пожилая индианка, лоб которой венчала аккуратно зачесанная назад копна смоляных блестящих волос, подала первое блюдо из рубленого мяса.

Воздав хвалу Господу: «Benito sea tal pan…», мужчины приступили к трапезе; и, найдя, что она весьма недурна, воздели высокие пенные кружки за тех, кто в пути; за сим последовало сочное чавканье: запеченные в хрустящем тесте перепела, жареная баранина с тушеным луком; а позже, через сытую отрыжку, прозвучал тост за всех великомучеников. Диего вздохнул: на столе залоснились томленные в бараньем сале бобы; все выпили за Святую Инессу; после чего, вдогонку бобам, появился поджаренный молодой сыр на перченых с чесноком хлебцах…

Брякнулись нестройно кружки, и Винсенте, хлопнув себя по животу, квакнул: «Ваш-ше здоровье!»

Лед скованности треснул и растаял под натиском винных паров. Словоохотливый белозубый андалузец вскоре завоевал всеобщую симпатию и расположение, пооткровенничав о своем путешествии через континент… При этом майор весьма изящно направлял застольную беседу в нужное ему русло, касающееся отношений с северным соседом.

—  Полный прошлый год русские промышленники плавали вдоль всего побережья, — раскрывался отец Игнасио, помешивая ложкой чай из лимонных листьев.

—  Это уж точно: до самой Санта-Барбары докатились! Ну? И на что же это похоже? — рявкнул с угла сержант.

Настоятель вполоборота повернул сухое лицо. Оно было непроницаемо:

—  А что же здесь плохого, сеньор Аракая? Право, только теперь, через торговлю с русскими мы и имеем возможность поправить наши захиревшие запасы инструментов, платья, пороха, наконец.

—  И добавьте, — в речи старого жителя пограничья брата Оливы звучали горячие нотки, — выгодно сбыть наши злаки, шкуры и овощи. Христос щедрой десницей рассыпал по сим местам свои благодати. Но что толку?

Известно ли вам, уважаемый сеньор де Уэльва, что здесь, в Калифорнии, ежегодно сгнивает на корню свыше ста тысяч кинталов чистого, как золото, зерна? А домашний скот, расплодившийся без счету, дичает, скитаясь в лесах, не ведая хозяйской руки. И всё это в то время, как армия короля нуждается в провианте, а на Аляске христиане пухнут с голоду! Русским приходится везти туда хлеб сухим путем через всю великую Сибирь, а это без малого тысяча лиг, да еще океан!.. Стыдно сказать, ведь мы до сих пор вручную перетираем зерно! — Седой монах горько покачал головой и, тяжело опершись на засаленный край стола, воскликнул:

—  Но русские-то!.. Построили мельницу на Славянке! Ближайшие миссии беды не ведали! Муки, что песка на отмели было… Так нашлись дьяволы — анафема на их головы! — сожгли мельницу. Э-эх… нам бы плуги сюда, Мать Мария, ведь корягами пашем…

Все это время коррехидор, с трудом сдерживая свое нетерпение, накручивал на свою медвежью ладонь витки длиннющего куатро. Последние слова брата Оливы вконец лишили его душевного покоя, он грозно поднялся и, выкатив глаза, ехидно изрек:

—  Что это вы, брат Олива, мне все кукурузой в рыло-то тычете? Да еще и при госте из Мадрида? Я, лопни моя селезенка, католик! Солдат короля! И лучше я буду с голым задом бегать, как последний индеец, чем пущу чужаков на священную землю Испании! Не слушайте его, ваша светлость. Всё это бредни — не более, чем звон на ветру! Моя кавалерия и моя гвардия — лучшее лекарство в этих местах!

Коррехидор, набычившись, замолчал, напустив на себя вид оскорбленного достоинства.

—  Подозрительно всё это, святые отцы, — протянул он минутой позже. — То-то я стал примечать, что в последнее времечко у вас объявилась престранная любовь к русским бородачам.

Монахи лишь пожевали губами, оставив вызов, брошенный хмельным сержантом, без всякого внимания.

—  Всё не так просто, сеньор де Уэльва, — задумчиво начал падре Игнасио. — Господин Кусков — главный у русских, — занял дикие земли, купив их у краснокожих, это знает любой… Так что святость и честь короны Мадрида не пострадали.

—  Ну-ну! — сержант хватил глиняным днищем кружки по доскам стола. — Волки прячутся в овечьих шкурах! Волки, сеньор! Вы уж поверьте тертому солдату. И скоро они, вот увидите, покажут нам свои зубы! Эти бородачи, — продолжал кипятиться Аракая, — что псы, коим надо давать пинка, — пусть знают, кто здесь хозяин. Им дай волю, так они начнут наших женщин раскладывать прямо на площадях! Клянусь Святой Инессой, чем скорее мы вышвырнем их из Калифорнии, тем лучше будет для Калифорнии! Вот вы вспомните, падре, и вы, братья, — сержант смахнул пот с кирпичного лица. — Когда наш старый губернатор дон Аррилага помер, земля ему пухом, вместо него пришел дон Хуан де Аргуэлло Эль Санто. И что же он первое сделал? Ну?! — Винсенте Аракая торжествовал. — Что, память отбило молитвами? Ну, так я напомню. Первое, что сделал Эль Санто, он посоветовал бородачам убираться отсюда к чертовой матери! И будь я проклят, губернатор был тысячу раз прав. Эти бестии спят и видят, как бы прибрать к рукам Сан-Франциско, да обратить нас в свою православную ересь!

—  И откуда такие сведения? — Де Уэльва нахмурил черные брови, сурово взглянув на раздухарившегося сержанта.

Тот — смущенья ни в одном глазу — даже отхлебнув красного вина, ухмыльнулся. Его рука сделала неопределенный финт и с глухим стуком бухнулась на стол.

—  А вот… известно! Почему бы нет?

Майор — монахи и глазом не успели моргнуть — сгреб Винсенте за шиворот и так угостил наглеца кулаком в брюхо, что тот выронил кружку и едва не выпростал кладовую желудка на стол.

Когда же испанец вновь рывком притянул его к краю стола, в глазах Аракаи стоял крик боли, но ему не хватило время докатиться до глотки. Диего сдавил его горло и бросил в лицо:

—  Да потому, что я не позволю здесь попусту чесать язык и распускать лживые слухи. Отвечайте, сержант, что вам известно.

—  Ни за что! — прохрипел побагровевший Винсенте.—Это военная тайна, а когда сержант Аракая узнаёт тайну, он хранит ее до могилы. Долг прежде всего!

—  Ну, разумеется, ты прав. Только вспомни, кому ты здесь служишь, навозный жук, кого охраняешь и кто тебя кормит и поит вином, кое ты хлещешь не хуже любого эскадронного мерина!

С этими словами дон Диего гневливо встряхнул еще раз зарвавшегося сержанта, и в голосе его прозвучал приказ:

—  А теперь продери глаза и уразумей, мерзавец! Перед тобой майор лейб-гвардии уланского полка, а не трактирная вошь, которой ты можешь завязать парик на семь узлов!

Пульсирующий страх нарастал и убыстрялся в такт чеканным словам майора где-то за глазными яблоками Аракаи.

—  Слушаюсь, команданте! — просипел потный сержант и всхрапнул носом, при этом на заросший подбородок его вылетели лягушками сопли. Он виновато утерся дырявым платком и затараторил:

—  Из Охотска вышло судно, сеньор, с десантом на борту. Как только оно бросит якорь у форта Росс, русские дерзнут захватить либо предать огню Фриско, Монтерей, и бес знает… — он перешел на шепот. — Может, заглянут и сюда! — Взъерошенный коррехидор перекрестился и бойко подытожил: — Это всё… ваша светлость, что мне ведомо.

—  Дьявол! Но откуда такие вести?

—  Лейтенант Сальварес. Младший сын дона Хуана… Это он шепнул мне.

—  Сальварес? — брови падре Игнасио приподнялись на полдюйма.

—  Да, он, святой отец, — сержант одернул залатанный на сто рядов сюртук. — А уж кому как не ему, ястребу, знать? Он высоко парит, а будет еще выше! Нет, он даже не Луис…

—  А что Луис? — испанец насторожился.

—  Смел и отчаян, капитан, но больно уж нежен он к этим русским… Порода не та, а вот дон Сальварес, тот в отца: и говорит, и вершит, что мечом рубит.

—  Что верно, то верно: младший де Аргуэлло характером крут, но уж больно умом зелен, сын мой, — падре Игнасио посмотрел на Диего. — Оттого и риск — кончит плохо.

Все замолчали: то ли обдумывая сказанное, то ли прислушиваясь к волчьему ветру в каминной трубе.

Меж тем брат Олива взбодрил кружки вином, а настоятель, опершись на локоть, потряс пальцем в сторону молчаливо взиравшего на всех распятого Христа и сказал:

—  Он всё видит воистину, как есть.

—  И что же? — Винсенте с суеверным трепетом перекрестился, нервно брякнув артиллерийским тесаком. Ноздри его зачесались от любопытства.

—  Вы удивляете меня, сеньор Аракая. — Настоятель пригубил вино. — Разве вам не ведомо, что младший сын губернатора в последнее время якшается со всяким сомнительным сбродом, что шныряет по лесам, грабит на дорогах, не брезгует подниматься на борт к пиратам? Ну, скажем, к убийце Геллю. Надеюсь, слышали о таком? Прекрасно. Так вот, этому висельнику из Бостона уж точно есть за что точить клыки на северян. Особенно после того, как люди господина Баранова вышвырнули его из Ситки. Вместе с Барбером Генри. Эти стервятники сбывали там краснокожим оружие и ром… Вот что настораживает!

—  О, Бог мой, святой отец! — сержант в два ужасающих булька осушил кружку и кисло сморщился.

—  Настораживает — не настораживает. Верите или нет! Времена пошли такие, что надо нос держать по ветру, а палец — на курке! Не ровен час инсургенты прорвутся, да и свои уже появились гниды. По мне, так одна надежда на таких людей, как лейтенант Сальварес. Такие творят суд без проволочек! В смутные времена нужна железная рука.

Жесткие волосы коррехидора вновь воинственно топорщились, как щетина вепря. Из узких прорезей в мешочках жира по монашескому воинству пальнул горячечный взгляд.

—  Тоньше, тоньше, сеньор Аракая. Лично я не вижу никакой разницы между дикими ордами мятежников и волонтерами лейтенанта, — категорично заявил отец Игнасио. — И те и другие — отпетые душегубы.

—  Ну, вы уж хватили, падре! У дона Сальвареса в отряде славные люди, баб нет — одни степные волки.

—  Вот именно: волчья стая!

—  Пусть так, — сержант яростно чихнул, — но, клянусь Святым Августином, от этой «стаи» не скроется и блоха!

—  Даже Vaquero?

Суровый лик настоятеля передернула судорога. Винсенте вздрогнул. При одном этом слове страх свел его мышцы. Они извивались под кожей как черви.

Глава 8

За столом воцарилась тишина, как на суде. Только в камине продолжал кривляться огонь да у окон злобно звенели мухи.

«Vaquero» — отозвалось в голове майора. И хотя он не зрел того, о ком говорилось, не слыхал его голоса, Диего уверился пуще прежнего, что имя это несло в своей черной утробе гибель и страх.

Он ковырнул носком сапога пол и почувствовал кожей, будто какой-то жуткий, могильный дух просочился в харчевню, умостился на столе между сидящими, чтобы прикипеть к их душам как Lepra[51], несущая язвы и тлен. Вспомнились странное замешательство настоятеля, кошмары Терезы, неясные предчувствия… и холодный сквозняк тайны убористо закусил поясницу.

Падре Игнасио воровато глянул на дверь, в памяти были свежи недавние страхи; затем встал и направился к очагу, поворошить приунывшие поленья. Брат Олива по-стариковски жмурил глаза, вяло пощипывая янтарь винограда. Сердце у него, как и у других монахов, подкатило к горлу и застряло там, будто лимон.

Сержант тоже чувствовал себя не ахти: ерзал задницей по скамье, свесив живот между ног и по всегдашней привычке хрустел усом, накручивая его на пистолетный шомпол. Глаза его шныряли туда-сюда, безостановочно щупая лица сидящих, точно искали поддержку.

Минутный столбняк де Уэльвы прошел. На него пахнула злость. Однако, призвав на помощь все свое добродушие, он лучезарно улыбнулся и с невинностью простака уточнил:

— Вы, кажется, падре, изволили сказать «Vaquero»? Иисус Мария, это прозвище частенько было у меня на слуху… Особенно с тех пор, как я въехал в ваши края. Не просветите ли подробней, ваше священство?

Винсенте опять с беспокойством зыркнул на аршинную спину настоятеля, тут же на сморщенную, словно ссохшийся абрикос, физиономию брата Оливы, Ривьера, Себастьяна и…

Дон приметил странную жесткость во взглядах притихших и какую-то потайную искру, мелькнувшую в глубине глаз Аракаи.

— С кем вы повстречались в ущелье, дон Диего? — вопросом на вопрос ответствовал Игнасио. Голос доминиканца прозвучал столь буднично, будто он справлялся о погоде, но губы при сем были бледны как никогда.

— Они шли за нами от самого Керетаро. Мои слуги пытались осадить их… — майор отхлебнул вина и замолчал.

— Их убили? — брат Ривьера нервно скребнул ногтями по столу.

Андалузец мрачно кивнул головой.

Кнут Аракаи замер. Крупная голова накренилась, взор задержался на черных окнах.

— Убили… я так и думал.

Стекла вдруг задрожали от твердого, словно камень, ветра, скакнуло пламя свечей, и где-то как будто охнула половица.

Монахи перекрестились, взяв равнение на распятие, а сержант шепнул с оглядкой:

— Я вот что думаю… Не дано человеку тягаться с дьяволом…

Винсенте Аракая, прищурившись, заглянул в глаза офицеру:

— Уж не с Консепсьоном ли свела вас тропа нос к носу?

— Уверен, что нет. А кто такой Консепсьон?

— Консепсьон… — зловещим эхом разнеслось по залу.

— Эй, послушайте! — де Уэльва вскочил на ноги.—Объясните вы наконец! Vaquero… Теперь еще Консепсьон! Мне осточертели ваши кошачьи шажки вокруг да около. Падре! — он тряхнул кудрями. — Сходите хоть раз по-крупному!

— ОН — никто. ОН — видение из кошмара! — настоятель был как обычно терпелив и серьезен. — Vaquero Concepcion — это полное его прозвище… Вы слышали что-нибудь о Черных Ангелах?

Испанец отрицательно качнул головой:

— А эти чем знамениты?

— ОН вместе с ними наводит ужас! — Винсенте зло боднул взглядом майора.

Дрова в камине взорвались огнистым треском и пали; трапезная нырнула в потемки. Синеватые отсветы легли на бледные пятна лиц, превратив их в жуткие маски. Слева от дона Диего что-то прошамкал Олива. В медных складках его кожи светились два зеленоватых холодных зрачка. Голова коррехидора совсем пропала в тени плеч, и только горбатый нос красным клювом торчал оттуда. Настоятель, напротив, как будто вырос, а твердые черты его лица приобрели каменный рельеф.

Огонь в очаге мало-помалу взялся за новое полено, но повсюду растекшийся полог тайны не стал меньше.

— Сеньор де Уэльва, — крякнул сержант, — я не прочь рассказать вам легенду о Vaquero, но только для начала, чтоб я сдох, давайте промочим глотки.

Сграбастав волосатыми пальцами бутыль, коррехидор поспешно расплескал все содержимое до капли в кружки и отшвырнул прочь.

— Да хранит нас Господь! — стукнувшиеся глиняные бока со скрежетом сомкнулись и разлетелись по сторонам.

— Вы уж извините меня, ваше преподобие, я знаю: эта история вам не по ноздре, но если наш уважаемый высокий гость жаждет ее узнать, отчего бы и не удовлетворить его охоту? — Винсенте смачно, с прихлебом, чавкнул алым краем арбуза и так фыркнул, что черный глянец семян веером разлетелся по столу.

— Сказывают, дескать, жил когда-то в сих местах вакеро Консепсьон — так все его называли. Лихой был человек: сталь и кремень. Только один грех был у него: упрямый уж больно… оттого добром и не кончил. Вы вот тоже, брат Олива, хоть и голова во всяких там травах, но упрямы, прошу прощения, что ваш осел. Ну, да это я так, к слову, махните рукой на Аракаю… Что ж, я продолжу с вашего позволения, — взгляд Винсенте обострился. Пламя резко обозначивало границы света и тени на его скуластом лице. — В те времена, когда Консепсьон был таким же смертным как все, объявился в наших краях мустанг. Что я сказал? Мустанг? Ха, друзья, дурья моя башка! Да это был сам дьявол в образе жеребца. Сей стервец втоптал в землю боль-ше славных наездников, чем пальцев на наших руках. Словом, никто не мог укротить его. Вот тогда-то и смекнули люди: тут дело нечистое. Да только Консепсьону и черт был не брат! Нет, он все равно не умер бы своей смертью…

Ну так вот: узнал Консепсьон про этого беса о четырех ногах и поклялся принародно, что кровью изойдет, а приведет его в поводу, как послушную корову. Многие посмеялись тогда, но это лишь подхлестнуло горячую голову.

«Не родился еще тот конь, который ушел бы от меня. Будь он сам дьявол, но если он встал на четыре копыта — быть его шее в петле моей реаты!» — так вот и сказал он, да еще и добавил: «И пусть я буду проклят во веки веков, если это не так! Amen!»

Коррехидор перекрестился, хрустнул арбузом и забубнил далее:

— Долго стомлял он своего коня, прежде чем однажды повстречал мустанга. А уж как столкнулся с ним, то пустился в погоню. Не знаю, врут или нет, но сказывают, будто пропылил он без остановки от Сан-Луи-Обиспо до самой Йерба-Буэны. И совсем уж было настиг жеребца, когда тот вдруг обернулся в свое истинное обличье. Дьявол обманул вакеро… Да иначе и быть не могло, ибо нет на земле твари, способной спорить с хвостатым! Дьявол исчез, а проклятие, кое наложил на себя вакеро, осталось.

Вот с тех пор и рыщет Консепсьон по всей Новой Испании на своем призрачном коне с Черными Ангелами, и не будет им покоя, покуда не набросят они свои реаты на Дьявола…

— А кто ж эти Черные Ангелы? — майор ощутил укол самолюбия из-за того, что не удержался от поспешного вопроса.

— Черные Ангелы? — сержант пыхнул трубкой, прищурив глаза. — Это души тех, кто пытался поднять руку на НЕГО.

Винсенте закончил рассказ, взялся прочищать мундштук.

— Забавная история, — заметил наконец Диего и недоверчиво хмыкнул.

— Забавная, говорите? Забавнее всего, что ОН по-прежнему скачет где-то неподалеку.

Де Уэльва перевел взгляд на падре Игнасио, как на третейского судью, но тот, к его изумлению, утвердительно кивнул головой.

Майору, несмотря на жарко пылающий камин, вдруг сделалось зябко. Он поплотнее запахнул сюртук и поднял кружку.

— И всё-таки, сын мой, — в голосе настоятеля дрожала струна нетерпения, — тот всадник в ущелье…

— О нет! — угадав мысли падре, махнул рукой Диего. — Мой знакомый столь же мало похож на Vaquero, как бык на свинью.

Монахи недоверчиво переглянулись и вновь воззрились на мадридского гонца.

Де Уэльва, чувствуя, что его слова подвергают сомнению, горячо воскликнул:

—  Святые отцы! Я готов поклясться на Библии, что конь и всадник были из костей и мяса. Более того, я знаю, кто они…

Пять пар глаз впились в лицо андалузца.

— Иезуиты.

— О Мадонна! — Эффект был такой, как если б пальнули из пушки на кладбище, да еще в страстную пятницу.

— Худые вести, братья! — его священство наложил на себя крест. — Более тридцати лет, как Орден Иисуса по Указу папы Климента Четвертого убрался с этой земли. Новая Испания была поделена между нами и францисканцами, и вот опять запахло псиной.

Губы доминиканцев зашептали молитвы.

Майор выпил еще вина. Вдумчиво глядя на мрачливые, постные, как облатка, лица монахов, ему почему-то вдруг стало весело. Сверкнув коньячными очами, он затянул:

В Пасху это было,

В первый день недели:

На поля Оливы

Мавры налетели.

Ай, поля Оливы!

Ай, просторы Грани!

Положили мавры

Христиан немало.

Монашеская братия весьма удивилась столь резкой перемене настроения гостя, но еще крепче была озадачена его заявлением:

— Друзья, право, я рад вашим россказням. Мистериозо! Очень загадочно! Ей-Богу, путешествовать в краю, где не живут призраки, феи и колдуны, было бы скучно!

Он решительно поднялся и церемонно раскланялся. Затем извлек из кавалерийского подсумка торчащий сверток. Туго схваченный сыромятным ремнем, он был вытянутым, как держак кувалды, но не столь длинный, хотя и увесистый.

— Я слышал, вы, брат Олива, собираетесь завтра отправиться в Мехико?

Мешки под глазами старика настороженно дрогнули; выдержав паузу, он, наконец, кивнул головой.

— Прекрасно! — Диего положил сверток на край стола. — Не в службу, а в дружбу; передайте это настоятелю кафедрального собора архиепископу Доменико Наварре.

— А что там? — монах взглядом указал на сверток, проводя краем кружки по своему изъеденному морщинами лбу.

— Э-э-э, амиго! — испанец шутливо пригрозил пальцем. — Как у вас с головой, брат Олива?

— Да не жалуюсь… — буркнул тот. В тоне старика звучало недовольство. — Всегда считал, что в порядке…

— Ну, в таком разе не считайте и меня глупцом. Это государственной важности вещь, и берегите ее пуще глаза!

Доминиканец налился уважением и с благоговейным трепетом переложил сверток в свою суму, на индейский манер украшенную бахромой.

Прощально щелкнули каблуки, шпоры дона зазвенели к выходу.

* * *

На лысом внутреннем дворике — патио — колобродили беспризорные козы; их частое глупое «м-ме-е-е» драконило сторожевых псов, отрывистый лай которых тонул в сумеречной мгле. Де Уэльва потянулся, разминая кости, и вздохнул полной грудью.

— Нравится? — за спиной Диего стоял вышедший следом отец Игнасио. Вопрос прозвучал врастяжку сладким, как горячая патока, голосом.

— Да, здесь прекрасно.

— Пожалуй, — откликнулся настоятель и перешел на шепот, — если бы еще не эти ужасные смерти в ночи… —Вы действительно не боитесь? Errare humanum est…[52]

— Довольно, падре, — испанец натянуто улыбнулся, сверкнув зубами. — Я не птенец…

Священник изучающе смотрел на него большими и темными, как грецкие орехи, глазами. В них отражались строгая луна и звезды, — колючие и холодные, как гвозди.

— Нет, падре, не боюсь. Точнее, я разучился бояться… А что до призраков, — андалузец еще раз улыбнулся,—мне как-то на них не везет. Все большей частью приходится скрещивать оружие с живыми. Более того, я полагаю, что плоды тайны имеют земные корни.

Поджав губы, отец Игнасио собрался уже было уйти, как вдруг притянул к себе майора и прошептал ему на ухо:

— Вы это серьезно? —

Уголь бровей Диего сошелся на переносье в молнию:

— Серьезней некуда.

— А почему я должен вам доверять?

— Не должен, сын мой, но ваша жизнь на волоске и вы могли бы помочь себе и вашей спутнице.

— Я не уверен, что правильно понимаю вас, падре. Это были иезуиты?

— Нет. Entre chien et loup…[53] Но здесь были драгуны капитана Луиса де Аргуэлло. Можете верить мне: они искали вашу карету… и, думаю, не для того, чтобы поднять с вами кубки.

— Что ж, вот за это… — испанец припал губами к руке настоятеля. — Я надеялся встретить в Санта-Инез благородного человека, и не ошибся! Падре! — Де Уэльва порывисто поднялся с колена, выдернул из-за пояса кошелек. — Сколько я должен?..

— Глупец! Нисколько, если хочешь получить мое благословение.

— Нет, падре! Нет! — горячо возразил майор. — Тогда примите эти золотые как наше с Терезой пожертвование на храм.

Он насильно всучил деньги в широкую ладонь и заключил:

— Я обещаю последовать вашему совету, отец Игнасио.

— Да оградит вас Господь от укусов судьбы и эль куэбра де каскабель[54].

Глава 9

Ночь черной кошкой стояла за окном. Один глаз ее был хищно зажмурен, другой круглой желтой луной смотрел на затерявшуюся среди гор миссию. Тьма таращилась на древние горы, похожие на уснувших вповалку медведей, заглядывала в хижины, точно хотела выкрасть из колыбели дитя.

В лучшей комнате, что сыскалась в Санта-Инез, на сундуке, рядом с широкой кроватью в медном тазу пузатились фрукты. Ждал своего часа кувшин с рубиновым вином и стопка хрустящих лепешек, увенчанная тушеным фазаном и зеленью.

Тереза и Диего молчали. Цыганский шелк ее локонов ласкал его лицо, разрешая все вопросы.

Он лежал и не верил самому себе, что настал час, и они опять вместе. Сейчас де Уэльве верилось, что он был, право, влюблен в Терезу еще до того, как Фатум направил его в Новый Свет. Он вспоминал и улыбался: как делал ей шутливые признания тогда, давным-давно, в таверне, под стук пивных кружек и разухабистое пение хмельных посетителей. Под маской уставшего Диониса он оказывал ей знаки внимания, а сам боялся услышать ее смех и горделивый отказ.

«Иисус Мария! Ведь ни одну, решительно ни одну женщину по обе стороны Атлантики я не желал столь сильно; ни с одной не был столь долго, не проявил столько нежности!»

Тысячу раз он давал себе шпоры, боясь привязанности и хомута постоянства, тысячу раз заклевывал себя вопросом: любит ли он, задыхаясь от многократного сомнения, но нет… Любовь настигла и поглотила… Любовь, которую он избегал и боялся; любовь, за которую он дрался; любовь, кою отныне не хотел терять.

Наконец-то сердце его познало покой, но странно… Стоило ему посмотреть на любимую, заговорить, как что-то начинало першить в горле… Он не мог уверовать в возможность дальнейшего счастья. Оно виделось ему зыбким песчаным замком…

Губы Терезы качнула улыбка. Она отчего-то припомнила неоконченный разговор на тропе у подножия Сан-Мартина:

—  Помнишь, — она приподнялась на локте. — Я спросила, а ты не ответил?

Он улыбнулся, обвел пальцем округлость смуглой груди и, взяв за журавлиную шею кувшин, налил вино в бокалы:

—  И что же я «не ответил»?

—  Ты не сказал, где девушки лучше: в Мадриде или Мехико?

Майор умел с честью выходить из разного рода переделок, отделываясь шутками; точено, как умели немногие, задрапировав их комплиментами, но тут… Он хмыкнул, делая вид, что беспечно потягивается.

—  Эй, я знаю эти фокусы! — ее брови нарочито обиженно сбежались.

—  Ну… это с какой стороны посмотреть, — лукаво протянул де Уэльва, — и да, и нет. Пожалуй, всё зависит, когда и кого последний раз видел…

—  Ах, вот как! — Тереза грозно поднялась над ним, сев на колени. — Интересно! И кого вы последний раз видели?

Но ответа на свой повторный вопрос она так и не услышала. Диего опрокинул ее на спину, и они вдруг ощутили себя во власти той сладкой волны, что толкала их плоть раствориться друг в друге.

—  Съешь меня, — горячо прошептала она. — Не щади… Крепче, крепче… я хочу тебя… Ну же!

* * *

Минула полночь. Отблески очагов — желтые, оранжевые, карминовые, столь согревающие душу, точно дружелюбные фонари, приветствующие блудного сына, — угасли. Шум голосов смолк. Сон и тишина сковали Санта-Инез. Лишь из дома коррехидора доносились залихватские трели сержанта Аракаи. Испытания и тревоги вконец измучили неугомонного Винсенте.

«Забавный старик», — подумал дон, прислушиваясь к голосу ночи. Внимая богатырскому храпу, он представил его обладателя дрыхнущим на солдатском рундуке, наверняка в сапожищах и шляпе, привалившись тяжелой головой к косяку.

Сон, хоть убей, не шел. Терези давно спала. Майор осторожно поправил сбившееся с ее плеча одеяло. От нее приятно пахло родным, теплым… И Диего захотелось крепче прижаться к сему теплу, уткнуться в него с головой и замереть, слушая колыбельную песню цикад… Но он не сделал этого: уж больно сладко, приоткрыв малиновый рот, спала его милая, и было жаль спугнуть ее покой.

В неверном свете, падавшем от окна, он различал очертания предметов, стоявших в комнате: колченогие табуреты в углу, скелет кресла без подушки и гобелена; большое распятие на стене и что-то еще у двери, напоминающее свернутые в рулон шкуры или циновки.

«Странно… — днем он совсем не обратил на этот хлам внимания. — До того ли было?..»

Диего повернулся на другой бок, спиной к Терезе, глубоко вздохнул. По пыльному стеклу окна мягко шуршали ветви оливы. Неожиданно для себя он уснул, но, погружаясь в мир сновидений, отметил, что всё-таки доволен судьбой: в его кубке жизни доброе вино, и пьет он его сполна.

Глава 10

Была глубокая ночь, когда черный силуэт, на миг приникший к шершавому камню крепостной стены, хищно сорвался вниз. Некоторое время пришелец напряженно стоял, хватая запахи и звуки, после чего, качнувшись, ходко растворился во тьме. За воротами миссии с подвывом тявкнул койот, из леса ему аукнулась ночная птица хриплым и горьким плачем.

Диего проснулся внезапно, так же, как и уснул. Он был почти не в состоянии понять, где он и что случилось. Казалось, что голова его превратилась в наковальню, по которой с лязгом хаживал молот. Он до хруста сцепил зубы: где-то там, в глубинах мозга, токал угасающий внутренний голос, минутой ранее грянувший кавалерийской трубой: «Берегись!» Все чувства напряглись и свернулись в тугую пружину; нервы звенели, ощущая присутствие чего-то, что за последнее время ему приходилось ощущать не единожды. Это был запах зла, только ныне он жег ноздри как никогда.

Запах стал физически ощутимым, будто превратился в незримую обволакивающую рубаху. Майор осторожно откинул одеяло и только теперь сообразил, отчего кожу его щипал холод: миссию затопила немота. Густая и плотная, как вата, — немота могилы.

«Madre Dios! Какая тишь!» — мысль, как почудилось майору, гремящим эхом прокатилась по всему дому.

Пальцы на ощупь скользнули по гарде и сомкнулись на рифленой рукояти шпаги. Слух ранил крадущийся скрип шатких ступеней, ведущих к их комнате. Скрип был до потрясения явным. Однако Диего медлил. Дом снова молчал, по-прежнему царило безмолвие, но теперь в нем, похоже, таилась неведомая сила.

Андалузец покосился на Терезу: та всё еще спала, как ребенок, разбросав руки, высунув из-под одеяла ножку.

Он тихо поднялся и наспех натянул платье. Стараясь ступать на носок сапога, едва успел пересечь комнату, как незапертая дверь со стоном отворилась на несколько дюймов, точно снаружи кто-то толкнул ее. Испанец замер, примкнув спиной к стене. С широко раскрытыми глазами, с клинком наготове, он ждал…

Дверь нехотя распахнулась шире. Де Уэльва краем глаза посмотрел на лестничный пролет, ведущий вниз. Коридор был пуст. Почувствовав, как громко застучало сердце, мерцающим острием шпаги он полностью распахнул дверь и выскользнул из комнаты.

Лунный свет тускло, как фонарь de veilleur de nuit[55], освещал предметы. Диего шаг за шагом осматривал дом.

—  Эй, кто тут? — не выдержав, крикнул он. Голос гулко прошелся по всем стенам и лестнице, так и не вызвав ответа. Мельком глянул в засиженное мухами зеркало; его бледное лицо искрилось бисером пота.

На верхнем этаже было столь же тихо, как и в комнате, где спала Тереза…

—  Что за черт… — услышал он собственный голос, показавшийся ему пустым, будто доносился со дна винной бочки.

«Дьявол! Я же слышал шаги, как сейчас свой голос!» — шаркнув о рукав взопревшей ладонью, майор направился к лестнице.

Перед ним был пустой зал, наполненный дымным полумраком, заваленный наполовину дырявыми корзинами из-под овощей, глиняными кувшинами в паутинах трещин и такими же старыми, как и сама миссия, окислившимися медными тазами.

—  Кто здесь?! — Диего вторично рассек сумеречную зыбь безмолвия. Он сатанел от напряжения. Безъязыкие стены хранили молчание. Слышалось лишь его жаркое дыхание да тихое похрустывание половиц под сапогами.

Испанец перешел зал. «Только не дайся врасплох!» —пульсировало в голове. Память выплюнула зловещую улыбку вице-короля; его отекшее лицо, исхлестанное алыми полосами огня из камина; глаза — блестящие, напряженные, и прощальное: «Это вам теперь понадобится вся удача, майор, какая у вас только есть…»

Диего сделал еще два шага к входной двери, когда кислый вкус страха во рту стал невыносимым.

Над его головой что-то шурхнуло. Он инстинктивно отпрянул к лестнице, впился в потолок, и взор его остекленел.

Три существа: черные и большие, похожие на летучих мышей со сложенными крыльями, висели над ним, вцепившись в деревянные балки.

Де Уэльва остолбенел, сердце застряло в ребрах. Сквозь пестрый кошмар он увидел, как черные твари стали падать. Диего не мог разглядеть их лиц; темные, без носа и рта в лунном свете, они казались комьями земли с горящим углем глаз. Двое сжимали кривые сабли. В руках третьего мерцал бритвенной гранью боевой топор.

Тяжелая капля пота сорвалась с подбородка испанца.

«Вот ОНА — СМЕРТЬ!» Безумие вгрызалось клыками в мозг, и на мгновение он почувствовал себя замурованным в склепе криком.

Они ринулись стаей, молча, что волки, толково, без лишней возни. Майор отскочил в сторону, стремглав выбросив руку.

Шпага с хрустом вошла в древесину стены, проткнув горло вырвавшегося вперед. С сыристым всплеском андалузец выдернул клинок. Язык вывалился изо рта на почерневшие губы, из пульсирующей глотки послышалось хриплое клокотанье. Звук этот пилой прошелся по натянутым до грани нервам Диего, но сердце схватил жар ярости.

—  Ну, давайте, псы! Покажите свои зубы!

Он нервно хохотнул от догадки, что те, кто стояли против него, — люди, ряженные в пугающее тряпье.

—  Вы всегда в таком виде приходите в гости?

Они молчали, медленно наступая.

Тут пронзительный, полный животного ужаса женский визг парализовал испанца.

«Тереза!!!» — застонал он, борясь с дурнотой, и так кинулся к лестнице.

Ветхие ступени заплясали под ним, как лопатки дикого жеребца. Де Уэльва почти уже одолел половину подъема, когда затылком ощутил опасность. Крутнувшись на каблуках, он вовремя успел пригнуться: тяжелый топор со свистом врубился в дерево.

Раздался чудовищный треск. Майор услышал, как, ржаво скрипя, выскочили из пазов гвозди. Колун проломил лестницу, взвихрив рассохшиеся ступени тысячей кусачих шершней. Щепки исцарапали лицо, но глаза Диего успел укрыть свободной рукой, одновременно сделав выпад.

Шпага продырявила плащ, запутавшись в складках, и в следующий миг, прогнувшись дугой, лопнула под ногой убийцы по самую гарду.

Черное, будто обугленное, лицо треснуло в улыбке, и тут же исказилось: чиканос зарычал, пытаясь выдернуть застрявший топор.

Диего скосил глаза: второй обезьяной карабкался по пляшущим перилам, обходя его с тыла. Крики Терезы придали решимости. Андалузец что было силы всадил кулак, закованный в чашку эфеса, в челюсть незваного гостя. Тот поперхнулся собственными зубами и кубарем загремел вниз, оставляя кровистый след. Майор отбросил бесполезный эфес и ухватился обеими руками за топорище.

Но не успел он выдрать топор, как третий дьявол, тот, что карабкался по перилам, со свирепым рыком обрушился на него сверху. Де Уэльва, не выпуская оружие из рук, ахнулся вниз вместе с обхватившим его за лодыжки противником. Падая, оба пытались за что-то уцепиться, но лишь издолбили ладони, занозив их щепьём.

Рухнув спиной на шершавые доски пола, Диего неистово брыкнулся, пытаясь освободить ноги.

Сквозь грохот и треск до него донесся рыдающий вопль любимой, просящий пощады:

—  Диего-о!!! Диего-о-о-о!!!

—  Не-е-ет! — заорал он, сжигаемый отчаяньем изнутри.

Исходя потом и кровью, испанец насилу выдрал правую ногу и пырнул убийцу сапогом. Под каблуком что-то чавкнуло и захрипело. В следующий миг он вскочил, схватился за топор и, уворачиваясь от бешеных сабельных ударов, зазвеневших китайским гонгом, отпрянул за стол.

Диего дернул кадыком, со страхом чувствуя, насколько ослабел. Руки омертвели, будто от них отхлынула кровь. Ноги стали неподъемными, как мельничные жернова.

Убийца медленно обходил стол, шаркая каблуками и звенькая шпорами. Грудь майора превратилась в горячую мишень. Он нервно стряхнул с лица пот, не спуская напряженного взгляда с надвигающейся смерти. В узких щелях ее глаз влажно блестели белки, безгубый рот кривила ухмылка. Шарк — звеньк… шарк — звеньк…

Плечи Диего окаменели, он с присвистом втягивал воздух: «Сейчас, или никогда! Или я, или он!» — и… содрогнулся: щеку и нос чиркнул холодок; сабля вспорола воздух в дюйме от его лица.

И тут же топор де Уэльвы с маху вхрустнулся в ключицу противника.

Голова, шея и макушка правого плеча мелькнули в кровавой вьюге; безглавое тело качнулось и глухо рухнуло, разом кропя доски вишневым ливнем.

Майора колотило. Резко повернувшись к злосчастной лестнице, он увидел на балюстраде ЕГО — высокого, черного: плоть без плоти.

Одной рукой ОН держал на весу двуручный испанский меч, с длинного лезвия которого срывалось зеленое пламя; другой — волосы Терезы.

Диего показалось, что тьма, подобно омуту, засасывает его рассудок. Язык ощутил вкус крови; он прикусил мякоть щек, чтобы не закричать.

Руки несчастной безжизненно свисали вдоль надломившегося тела. Она уже не принадлежала себе: сырые от испарины кудри, блестящие нити пота на лбу и щеках…

—  Тереза, — в горле Диего застрял ком. Он чувствовал запах собственной крови, чувствовал, как она, горячая и быстрая, змеится по его коже, сползая за воротник, сплетаясь и обвивая шею.

Череп вместо лица стоял против него. Темные ямы глазниц, на дне коих угадывался живой блеск, — парализовали. Тайна веков таилась в сих немигающих провалах, что двумя колодцами времени взирали сквозь испанца.

—  Отпусти ее, — едва справляясь с окостеневшим языком, выдавил де Уэльва.

—  Прах к праху, пыль к пыли, — ответил ОН. — Ты умрешь, андалузец… и она тоже.

Глава 11

Дон Луис де Аргуэлло поднял руку: эскадрон, натягивая поводья, придержал лошадей. Над альмендой нависало звездное брюхо неба. На востоке по-волчьи скалились горы, переходящие к подножию в разломы угрюмых каньонов. Близился рассвет…

—  Ротмистр, — не поворачивая головы, окликнул капитан. — Пять минут, чтоб вытряхнуть из себя дерьмо, размять ноги и выкурить трубку.

—  Слушаюсь, команданте!

Симон Бернардино развернул пританцовывающую кобылу и пришпорил ее вдоль растянувшихся двойками драгун.

Капитан откусил и выплюнул кончик сигары. Спрыгнул с коня и, завернувшись в плащ, присел на камень. Вокруг звякали стремена и шпоры, хрустели травой кони, мелькали в лунном свете лоснящиеся от пота усталые лица, ядрено пахнул табак.

Он хмуро курил, смотрел под ноги на еще не испарившийся, в мелких пузырьках плевок и спорил с собой, вспоминая слова старика-отца: «Закон, живущий в нас, сын, прозван совестью. Совесть есть собственно применение наших дерзновений к сему закону».

И вот теперь его истязали, изводили на «нет» угрызения. Незнакомое чувство раздражало, жалило неуемностью, давило грудь. Неуверенность и стыд, назревшие в его душе из-за разрыва с Терезой, ввергли старшего сына Эль Санто в смятение. Буравила мысль: «Прав ли я?»

Он силился прикрыться щитом дворянской чести: «Уважение к самому себе остается лишь до тех пор, покуда идальго верен своим принципам. Оступившись раз, он выбивает себя из седла». Но эти рассуждения нынче казались пресными и пустыми, как хлеб без вина.

Штыками на него напирало иное: «Любить — значит жертвовать». И это ему было сейчас решительно ближе. Потеря Терезы — его «чайки» с окраины Сан-Мартин, без коей он не мог жить, была слишком очевидна.

Он прислушался к звону цикад — теплый, знакомый с детства напев… и поймал себя на том, что плачет. Но плакал Луис без слез, они остались где-то там, за влажным бархатом глаз, глубоко внутри, и жидким свинцом капали, текли, прожигая его сверху вниз.

«Да… — горько подумал он. — Совесть — главный судия, оного не подкупишь и не задушишь петлей».

Он тяжело вздохнул, всматриваясь в уходящую во все стороны плоскую, как сковорода, альменду.

Ее скучное однообразие нарушали лишь колючие щупальца кактусов, заросли чапарраля да пышные кисти иголок юкки.

«Только бы поспеть! Увидеть ее! Паду в ноги… покаюсь! Простит!» — крутилось колесом в голове. Но брошенные ему сквозь зубы слова: «чудовище», «убирайся… я ненавижу тебя» расстреливали этот порыв.

—  Чертов мадридский гонец! — плечи напряглись, глаза стали черными, лицо превратилось в кремень, но внутри капитана корежило. Ревность втыкала пики.

—  Тереза — рай земной… — он застонал. — Радуйся, ведьма, покуда своим выкрутасам… Ты всё равно моя до кончиков волос… И Богом клянусь! Придет время, ты будешь на мир смотреть моими глазами.

Уголек сигары обжег пальцы, вырвал из тягостных дум.

Рядом остановился Симон Бернардино, отбрасывая длинную косую тень. Худосочный, но жилистый, он казался недружелюбным, как иззубренный ржавый палаш. В его зрачках купалась луна, обрубок уха драчливо колол воздух. Хрустнув камнями, он присел на корточках рядом. От него несло луком, перцем чили и горелой тортильей. Не торопясь выбив искуренную трубку, старый вояка спросил:

—  Что решил, команданте, будем отсылать гонца в Монтерей? Русские этого так не оставят. Спишут убийство своих казаков на нас… А там, бес знает… могут заговорить ружья.

Капитан сурово молчал. От слов одноухого ротмистра тянулся запах пороха, крови и мяса.

—  Так что, команданте? — с костистого лица смотрели глубоко втиснутые жесткие глаза, окруженные сетью морщин и царапин.

—  Думаешь, может начаться война?

Симон отер тыльной стороной руки потрескавшиеся от солнца и ветра губы и утвердительно кивнул.

Перед мысленным взором капитана один за одним проплыли десять трупов русских: головы, похожие на красные горшки, без кожи и глаз…

В пальцах хрустнула новая сигара. На лбу вздулась жила. За крепко сжатыми губами прятались стиснутые зубы.

—  Отсылай гонца, — мимо лица ротмистра проплыла сизая паутина табачного дыма. — Решать всё равно не мне, а отцу: быть войне с русскими или нет…

Ротмистр понимающе кивнул головой, потирая испещренный шрамами кулак.

—  Si, команданте, будет сделано, — он пошел в сторону притихших драгун, но голос капитана притормозил его.

Сигара перекочевала в угол рта Луиса, пепел вспыхнул рубином.

—  Так кто это мог сделать, Симон?

Ротмистр стянул с головы драгунскую каску с пестрой лентой из змеиной шкуры; жесткие пальцы гребнем пробороздили седой бобрик, взгляд утратил мягкость и колко сверкнул:

—  Vaquero.

Луис глубоко втянул воздух, словно получил удар ниже пояса.

—  Ты веришь в НЕГО?

—  Si, команданте, — в глазах бесстрашного Бернардино мелькнул суеверный страх.

За спиной всхрапнул конь. Луис повернул голову. По крупу его гнедого любимца рассыпалась мелкая дрожь. Капитан обнял тугую дугу шеи коня и уткнулся горячим лбом в трепещущий бархат ноздрей.

—  Дьявол! У меня предчувствие, Симон: пока мы сбивали задницы на Славянке, в Санта-Инез что-то случилось…

—  Ну вот, когда узнаете, команданте, тогда и примете решение. А сейчас не жгите душу. Оно того не стоит. И знаете, дон, — глаза ротмистра сузились. — Нет, она… не потерялась… Посмотрите правде в глаза… Она просто не захотела, чтобы ее нашли.

Луиса передернуло, лицо напряглось, точно мышцы вот-вот собирались прорваться сквозь кожу.

—  Не верю! — прохрипел он.

—  А вы смиритесь с этой мыслью, дон! — ротмистр положил свою ладонь на плечо команданте.

—  Никогда! Слышишь, никогда! И убери свою руку, черт одноухий, или я сломаю ее тебе! — Луис застонал, раскачиваясь телом, а потом, прижигая волей свое отчаяние, процедил сквозь зубы: — Поднимайте людей, ротмистр! Час расплаты не за горами. Быть готовыми к сшибке!

—  Эскадро-о-о-он! По коням!

Ржание лошадей и лязг оружия потонули в дробном топоте. Еще двести футов, и молотьба копыт превратилась в шепот. Еще пятьдесят — во вздох. Еще двадцать — в воспоминание.

Глава 12

Желудок Терезы подкатил к горлу. Легкие с трудом отцеживали воздух. Задушенная страхом, в потемневшей от пота ночной сорочке, она сумела лишь краем глаза увидеть внизу любимого.

Лицо Диего испугало девушку: его корчила ярь, которая, казалось, разворачивала под кожей свои тугие кольца.

—  О, Sancta Sanctorium![56] — прохрипел майор. Глаза мстительно сузились. Мысли рвались от него дикими скакунами. — Кто бы ты ни был! Перестань валять дурака! За мной закон!

—  Закон здесь один — сила! И этот закон — Я! — ОН дико захохотал, рывком притянув к себе вконец затравленную пленницу.

Дыхание майора засбоило. Деланное хладнокровие лопнуло, как волдырь, и под ним заплескался ужас.

—  А я уж думал — тебя убили, де Уэльва! Опередили меня! — меч глухо уткнулся заточенным острием в доску.

—  Не стоит так переживать, — огрызнулся испанец и обмер. — Откуда ты знаешь мое имя?

—  Я знаю всё, андалузец, но на моих устах печать.

Диего осенило: «Черные Ангелы! Vaquero!»

—  Ты угадал, майор! Я — Vaquero! — при этом откровении существо смазанным движением руки швырнуло девушку. Тереза кувыркнулась как сломанная кукла, оторвалась от половиц и, проломив резные перильца балюстрады, сорвалась вниз, обрушив на испанца обломки.

Тело хлюписто шмякнулось. Кожа на лице разорвалась от брови до угла рта, из груди вырвался жалобный стон, отозвавшийся в ее голове кинжальной болью.

—  Тереза! — лицо майора обвисло на скулах, его потащило на грань безумия. Переставая отдавать отчет происходящему, он бросился было к любимой, но… даже сквозь подметки ботфорт ощутил, как содрогнулся пол. Монстр прыгнул с балюстрады и отгородил черным плащом, как саваном, его любовь.

—  Прочь!!! С дороги-и!!! — де Уэльва с ревом отчаяния обрушил топор и вскрикнул от внезапной боли.

Разрубленное мечом топорище обожгло ладони, отбив мясо от кости. Лезвие топора гулко бухнулось справа, отлетев футов на тридцать. Майор ошарашенно отскочил на негнущихся ногах.

Мертвая кость черепа оставалась бесстрастной. Лишь рот безобразила щель улыбки.

—  Всё мимо, андалузец. Приза не будет, — послышался свист втянутого сквозь частокол зубов воздуха. — Ты проиграл.

Послышался хруст раздираемой плоти. Диего не шелохнулся. Он стоял неподвижно, не веря своим глазам и ушам. Руки Vaquero судорожными толчками значительно вытянулись, плечи разбухли и стали шире.

—  Боже! — услышал испанец свой севший голос.

Костяное лицо мгновенно повернулось к нему.

—  Я долго ждал сего часа, майор…

—  Не сомневаюсь, — прохрипел де Уэльва, попятился, и тут же на счастье углядел на полу возле перевернутых корзин саблю убитого чиканос. Лихорадочно подхватив ее, он почувствовал себя отчасти уверенней.

Тварь резко пошла на него. Двуручный рыцарский меч вылетел вперед, оставляя серп зеленого пламени, и врезался в вертикали горшков. Составленные до потолка, они обрушились на дона неистовым шквалом черепков из песка и глины. Залязгала, заскрежетала сталь. Взвихрились снопы искр.

Диего дрался не на живот, а на смерть. Зеленый смерч с неутомимостью гильотины загонял его в угол. Очередной удар сшиб андалузца с ног и швырнул лопатками оземь. Сверху оказались корзины, клочья какого-то тряпья и паутины. В ушах зазвенел похоронный колокол. Майор не мог ни шевельнуть пальцем, ни думать, ни звать на помощь. Он просто лежал скорчившись и ждал… ждал, что вот сейчас хряснет меч, и голова его застучит кочаном, но тут услышал властное:

—  Вставай!

Посылая проклятия, дон кое-как поднялся на мозжащих ногах, хватая ртом воздух. По грязным щекам ползли слезы боли. Сабля, что гиря, отрывала руку. Сломанные ребра казались осколками бритвы; ему просто хотелось закрыть глаза…

Зловещий меч припал к земле, точно принюхиваясь, прикидывая, с чего начать.

Испанец стиснул зубы: вокруг стоячились стены, впереди дышала смерть, силе которой он не мог противостоять. Как назло, глаза начал жечь огонь: чертов пот делал свое дело. Диего зашептал молитву, чувствуя себя беззащитным, словно броненосец, с коего содрали панцирь. Он боялся, что если переломит сковавший его члены страх и бросится прочь, меч развалит его на части ранее, чем он поспеет к выходу. В горле запершило, стальной язык, с которого он не спускал глаз, начал троиться, расцветать безумным цветком, слезы застеклили глаза:

«Господи! Что же, это грань моя? Как же так… а пакет?.. а Тереза? А моя жизнь?!»

В жерле каменной трубы тяжисто охнул ветер и затих в гнетущей тишине.

—  Ну вот и всё, майор…

—  Беги! — вопль мексиканки заставил их повернуться.

По ее лицу от макушки до бровей тянулась алая сеть. Кровь стекала по лбу, собираясь на кончике носа, часто капая на сорочку, но руки крепко сжимали поднятый с пола пистолет.

Диего, судьбу не испытывая, бросился прочь, но не к дверям, а к любимой, по-прежнему ожидая, что в следующий миг последует удар, но оглянуться не смел. Ощущение клейкого, скользкого страха пропитало его и он готов был скоблить свою кожу ножом, хоть до крови, хоть до костей.

Грохот выстрела призрачным эхом отгудел в стенах и вместе с пороховым облаком прилип к потолку. Сзади захрустели корзины, затрещал перевернутый стол. Как пловец, ныряющий за жемчугом, дон перелетел через шеренгу бочек, крутнулся кубарем и вскочил на ноги, загораживая девушку.

Где-то у ворот миссии люто зашлись собаки; но они слышали лишь бой собственной крови в висках, будто стук молотка по крышке гроба. Темноту вспороло жало меча —ужас окутал их плечи ледяным покрывалом.

Пуля вырвала твари левую скулу, раздробив в крошево кость. Из дыры что-то сочилось: черное и блестящее.

Тереза, задыхаясь, вцепилась в Диего.

—  А-а-а-а-а-а!!! — истерически завизжала она, кусая пальцы, зажимая себе рот.

Vaquero механическим рывком крутнул голову и оставшимся тлеющим глазом нашарил укрывшихся. И дону показалось, ровно он заглянул в ямину со змеями. Там ползало такое… чего он не желал знать.

—  Беги! Я задержу его! — прохрипел дон. — Какого дьявола ждешь? Ну?!

Она лишь крепче сжала его плечо.

Он сплюнул с досады и грязно выругался.

«Черт знает что!.. А впрочем, — он крепче сжал оружие и куснул ус, — чего же я хотел? Ведь наперед знал, что не в силах буду изменить ее мексиканскую породу, как и она мою. Но будь я проклят, я всегда любил непредсказуемых женщин!»

Их разделяло семь футов — он бросил последний взгляд на любимый профиль, и соль отчаяния обожгла веки. Не было прежней красы Терезы: не стало изумрудных глаз, эбеново-черной волны волос… на ее лицо было жутко смотреть: точно под кровисто-белой коркой снега стояла непроглядная топь. В глазах майора вспыхнул булат. Он ударился и отскочил от глубоко сокрытого льда ЕГО глаза.

По телу запрыгали в зверской пляске огненные языки бешенства. Испанец напрягся перед прыжком. Пальцы побелели — не разожмешь: морские узлы.

—  Ты заплатишь мне за нее, урод!

—  Твоей жизнью, — усмехнулась безносая кость. — Из-за тебя, майор, мне пришлось проделать неблизкий путь…

—  Из-за меня тебе, мразь, придется сорвать маску и ответить перед законом! — пригрозил де Уэльва, но не услышал в своем голосе и унции уверенности.

В следующий момент он, очертя голову, бросился вперед и подавился, закашлялся болью, ощутив себя куском мяса, насаженным на раскаленный вертел.

—  Не-е-е-е-е-ет! — зарывая лицо в ладони, завизжала Тереза.

Сорок дюймов дымящейся стали дико торчали красным плавником из спины Диего. Брякнулась сабля, описав эфесом траурный полукруг.

Под каблуком Vaquero хрустнули пальцы; жадно вдыхая пахучий запах, он вырвал меч и воздел над своей головой.

—  Диего! — глаза Терезы превратились в полные ужаса круги. Запинаясь о намокшую от крови рубаху, она, рыдая, припала к нему, зажимавшему дрожащими руками разверстую рану.

—  Я люблю тебя, слышишь, — дрогнули его губы.—Прости…

Луна посеребрила меч, падающий с высоты.

Глава 13

Сотня капитана брошенным копьем влетела в ворота Санта-Инез, которые захлопнулись у них за спиной, как капкан.

Смерть облизывалась на остриях пылающих сабель; осатаневшие кони харкали пеной, но…

Луис стоял средь притихших монахов с красным, точно сангрия[57], лицом, и не знал: разрыдаться ему или пустить себе кровь. В груди его клокотало, о стиснутые зубы колотился крик.

Изрубленные тела, вынесенные на циновках в центр атрио, принадлежали им, но разум Луиса отказывался сие понимать. Он застонал, будто задохнувшись от сокрушительного удара.

—  Кто-о?!! — заорал он. Пугающий крик взлетел и тяжело упал как камень.

Запуганные индейцы и мексиканцы круче втянули головы. Завернувшись в пестрые одеяла, они сидели на корточках, проглотив языки, словно большие нахохлившиеся птицы на жердях корраля.

«Куда подевалась Терези? Ее голос? Ее зеленый миндаль глаз?!»

Он перевел взгляд, и его впалая, чисто выбритая щека задрожала.

Их исколотая оголенная плоть, омытая от крови монахами, была что мрамор, под бледностью коего ветвились полоски сплющенных вен. Луиса едва не вывернуло: голова майора лежала у его сапог: серая, молчаливая, жуткая. В срубленном взлобье стояла заклекшая бурая каша.

Капитан тужился держаться стойко, но глаза его казались выжженными дырами. Он хрипло кашлянул и раздавил сигару о покрытую шрамами ожогов кирасу. Отойдя в сторону, хватил полную грудь ломкого утреннего воздуха; на миг ему показалось, что его мозг проперчили порохом; малейшая искра — и он взорвется к чертовой матери. Пальцы дернули хлястик подсумка, пошарили початую бутылку; локоть согнулся, губы всосали горлышко и вкус жизни обжег гортань.

У Сыча отвалилась челюсть, он то таращился на трупы, то переводил диковатый взгляд на капитана.

«Что будет? Что будет?»

На Санта-Инез навалилась тишина.

Ветер обдавал собравшихся, как дыхание горна. Лица и руки людей то и дело ощущали уколы песчинок, стегаемых ветром. Индейцы воровато корябали головы, полные песка, что немилосердно чесались.

Огонь текилы опалил желудок, но де Аргуэлло трясло. Заскрежетав зубами, он попытался остудить пламень гнева; однако тот черта с два проходил.

—  Убью! — взвинченно прохрипел он. — Из ада достану, но убью! Аракая, ко мне!

* * *

Сержант еще сипел. Он корчился жирным червем у ног капитана, держась за нос, из которого будто из родника хлестала кровь. Нижняя губа была не краше, она словно побывала в мясорубке.

—  Как допустил, скотина? — пуще наливаясь лютостью, повторил Луис.

—  Помилуй… те… Не могу знать, сеньор де Аргуэлло, — сквозь кашель затравленно хрюкнул коррехидор, еще жутко напуганный, чтобы пошевелиться. — Люди подтвердят… там никого не было, на таких уж мы напоролись… Я хотел…

Сержант заткнулся, свернувшись клубком под умызганным кровавой слякотью сапогом капитана.

—  «Не могу знать», — зашипел сквозь стиснутые зубы Луис, но в ответ услыхал едва слышное: «Убей».

—  Ладно, вставай, падаль, — фыркнул он. — Не то станешь приманкой грифов.

Винсенте напрягся последовать совету, но боль рассыпала свою шрапнель по ребрам. С полным ртом крови он на карачках отполз в сторону.

Чиркнула из ножен сабля. Сын губернатора круто повернулся к толпе и распорол ее взглядом всю разом, заряжая каждого недугом слепоглухонемоты.

Его безумный взор заставил закоченеть кровь в жилах краснокожих, у Симона Бернардино нервно дернулся обрубок уха и запульсировали виски, а по спинам монахов разлетелась льдистая сыпь.

—  Клянусь своим родом, я окорочу эту тварь! — сжатая в кулак капитанская крага пропахала воздух. — Жди, и я устрою тебе фиесту, мальдито!

Последние слова прозвучали веще — приглушенно и особенно зло. Холодная, беспощадная маска, столь свойственная сыновьям губернатора, заняла свое место. Тем не менее голос дрогнул, когда он, отыскав настоятеля взглядом, распорядился:

—  Похороните… и чтоб в лучшем виде… достойно!

Затем, пряча слезы, призывно махнул клинком, повернулся и твердым шагом мстителя направился к коню.

—  Остановись, Луис! Остановись! Довольно жертв! Ради всего святого, остановись, безумец! — возопил Игнасио, но захлебнулся в лающем кашле. Никто даже не взглянул на него. Драгуны загикали и заорали. Хвостатые каски сверкали уже над седлами.

Игнасио понял, что теперь ситуация напрочь вышла из-под контроля, и до утренней мессы прольется немало крови. Боевой клич трубы медным эхом прокатился по глинобитным стенам.

Отец Игнасио при поддержке братьев Оливы и Фарфана продолжал громко взывать к разуму, но ротмистр Бернардино уже нетерпеливо кричал Винсенто Аракае:

—  Открывай ворота!

«О, Святая Дева! — осеняя крестом солдат, подумал настоятель. — Заставить их прислушаться всё равно, что набросить реату на луну!»

Он хрустнул перстами — бесила слепая отвага Луиса, бесила собственная беспомощность; бесило то, что и сам-то он был пропитан страхом, как тряпка водой. Ему вдруг почудилось, ровно стены миссии закорежились под фатальным порывом зла, взялись трещинами и стали обваливаться на него. Сердце сжалось в кулак, по шее за ворот нырнула холодная стежка пота.

—  Ну что, святоша, не охрип еще? — дель Оро буравил монаха глубоко вбитыми раскосыми глазами, глядевшими со скуластой небритой рожи, которая если и способна была вытянуть теплые чувства, так лишь у матери.

Как только падре узрел зловещую ухмылку метиса, он понял: мир для него забалансировал на грани… В такой суматохе да грохоте и выстрела не услыхать!

На беду Аракая никак не мог справиться с запором ворот: уж больно тряслись его руки.

Луна скрылась за аспидным плащом облаков, а лошади подняли такую пыль, что хоть глаз выколи.

—  Прочь с дороги! — голос Игнасио был накален гневом.

В ответ Рамон рыгнул хохотом, будто пальнула крепостная пушка. А затем глянул на падре таким взглядом, словно тот — ничтожнейшее насекомое. При этом в руке волонтера мигнул вороненым боком шестиствольник, а на губах вновь зависла ядовитая ухмылка.

—  Я не люблю ходить в должниках, рясоносник! —шикнул дель Оро. — Молись, я помогу тебе поскорее встретиться с Богом!

Гребень возмущения ширился, разбухал, стучал в горле настоятеля, а за сим надорвал путы и хлынул.

—  Ах ты, бастардо! — монах бесстрашно ринулся на метиса.

Но в это мгновение брызнула медью труба. Кони заржали, и земля загудела от рьяного топота.

Мерин под Сычом одурел от стадного порыва, встал на дыбы — и девятьсот футов костей и мяса обрушились на отца Игнасио.

Твердь ахнулась в небо; исходивший кровью монах попытался подняться, но его захлестнул жгучий багрянец и он прибился к земле, чувствуя, как по спирали погружается все глубже на дно загадочного небытия.

Когда пыль улеглась, слезный крик Сабрины обжег слух паствы. Люди обернулись.

Мексиканка стояла над распростертым телом, прибитая горем, трепетная и дрожащая, как перепуганный жеребенок.

Падре был мертв, но каждая линия на его лице, как и при жизни, дышала силой и крепостью: от жестких, цвета чистого серебра волос до покрытого морщинами загорелого лица.

Тут же лепился кот. Пепе дергал черным как сажа носом, клеил к загривку уши и слизывал с подбородка хозяина кровь.

Глава 14

Капитан был угрюм и тверд, как придорожный камень, над которым зависла стервятником неподвижная тень горя.

Перед ним дышала немотой обложенная дерном свежевыкопанная могила. Их отпели и похоронили вместе на маленьком кладбище Санта-Инез, где могилы жались друг к другу, точно горох в стручке.

Луис поднялся с колен тяжело, как на редут в атаку шел. Виновато пряча глаза, положил цветы и бросил в набухшую скорбью глушь:

—  Прощай.

Не проронив более ни слова, он повернулся. В глазах — ночь, в горле — полынь. Пошатнулся. Прерывисто дыша, приложил ладонь к груди, затем коснулся лица,—бессознательный жест…

«Что к чему?.. Мир стал черно-бел». Хрустнув сигарой, Луис, будто во хмелю, зашаркал к дому. Мутило. Его глаза с потемневшими веками чудным рассеянным удивлением низали бурлящую вокруг суету.

Атрио — снующие люди: шлепанье ног; сыпь голосов, пытающихся перекричать друг друга; спертый запах мочи и пота. Горы, млеющие под поцелуями солнца, стояли рябые от броского цвета, словно на их бурый панцирь высыпали не один фургон конфетти.

Капитан прошел мимо индейских лачуг. С угла пахнуло тухлятиной. Забытые корзины для отбросов с настежь распахнутыми крышками-пастями, звенящими мухами, кучкой нищих-попрошаек терлись у старых ворот корраля.

Нагретая на солнцепеке голова нещадно трещала. Луис рванул ворот. Пустое. Утер косынкой пот. Закурил…

Добрая кружка вина сказалась благоприятно. Мысли стали более причесанными, стесненная грудь вздохнула вольготней. Взбив подушку, он упал на кровать и попытался уснуть, но случившееся гнало сон… Духота, запертая в стенах дома, буквально высасывала из легких воздух. Он решил было открыть окно, но передумал: «На кой черт мне тут окаянное солнце?»

Луису было немногим за двадцать, но гибель Терезы состарила его, по крайней мере, лет на десять. Под кофейно-карими глазами залегли красные пятна, а по обе стороны его носа наметились трещины морщин. Достав очередную сигару, он прикурил и, держа ее между желтых от никотина пальцев, засмотрелся на горячий кончик.

«Господи, Тереза…» — сердце в который раз болезненно ёкнуло, как от удара.

Луис затянулся еще и поперхнулся. Глаза повлажнели, но слезы пахли не табаком, а болью. Плечи капитана сотрясала дрожь, его душили рыдания. Отчаяние налило кровью лицо; мозг воспалился от пылающих мыслей. Он лихорадочно искал хоть какую-нибудь малость, коей было возможно прикрыться, отгородиться, втиснуть между собой и смертью любимой.

—  Это я!.. Я!!! Дрянь!!! Я надругался над ее душой. Я не сумел уберечь! Это я подтолкнул ее связаться с андалузцем! — Капитан со свистом втянул воздух, точно в приступе удушья, а затем прохрипел:

—  Я их убийца.

И хотя по щекам катились слезы, Луис смеялся. Смех становился все жестче, грубее, покуда не стал похож на цепной лай.

—  Идиот! Пропил, прострелял свое счастье, кретин.

Он жадно припал к голубому стеклу бутылки, а когда оторвался, то вложил в интонацию всё презрение, воображая перед собой младшего брата:

—  Ну что, амиго, — срывай эполеты и жри свою саблю! Мы проиграли оба, Сальварес, по-братски — дружно и глупо… Угу… — капитан с подчеркнутой учтивостью прикоснулся пальцами к виску, точно отдавал честь.

Смех оборвался, на пороге стоял Фарфан. Его пальцы ласкали четки падре Игнасио.

—  Ну? — Луис с еще не просохшими очами пару раз громыхнул кашлем.

—  Умирая, падре Игнасио просил передать вам вот это, сеньор, — брат Фарфан уважительно извлек из просторного рукава рясы потрепанный пакет.

—  Что это? — взгляд капитана стал острым, как шило.

—  Сие было обнаружено у майора в подкладе камзола.

—  Ах, так этот пошляк из Кадиса еще писал и амурные записки?! — саркастически протянул Луис, сдабривая свою колкость блеском белых зубов. — Уж, надеюсь, не мне, брат Фарфан, да?

—  Не вам, сеньор, — монах держался бесстрастно и очень прямо, напоминая своим спокойствием сфинкса.

—  Прошу вас, — он протянул пакет и тихо добавил: — Настоятель сказал, вы знаете, что с ним делать.

Доминиканец ушел, но Луису было не до того.

Внимание приковал выцветший пакет, который был крепко смят и пестрел разводами пятен не то крови, не то вина.

Он собирался уже вскрыть его, когда кривая ухмылка на губах сломалась.

На красном сургуче рельефно поблескивал оттиск королевской печати.

—  Madre de Dios! — Капитан почувствовал, как воротник сорочки приклеился к шее. Гербовый пакет с грифом «секретно» был адресован его отцу.

—  Бог мой! — слова капитана прозвучали столь же глухо, как первые горсти земли, брошенные на могилу. Так вот куда и зачем стремился упрямый майор!

Он тяжело сглотнул: «Ай, Луис!» Ему стало стыдно, но лишь на миг. В следующий момент глаза его превратились в сверкающие яростью бойницы.

«Герцог Кальеха Мария дель Рэй! Старинный друг моего отца! Вице-король Новой Испании!»

Луис зарычал от бешенства, осознавая всю чудовищность обмана. Дьявол! Его подставили, предали… Он был лишь карающим мечом в руках злобного старика. Ведь он, дон Луис де Аргуэлло, ничего, ровным счетом ничего не знал о миссии мадридского гонца!

—  Ну что ж!… — он нервно хрустнул пальцами. Улыбка вновь обрела свою силу. — Это, один черт, лучше, чем в неведении за убийство королевского курьера пойти на гарроту.

* * *

Ветер вендетты раздувал ноздри Луиса; кутал в кокон скорости летучий эскадрон, стонал в предрассветных су-мерках. Капитан резко стригнул ногами, не раз, не два… пронзающее жало испанской звезды злее вспороло гнедую шкуру. Конь высоко заржал и ягуаром перелетел вместе со всадником через трухлявую колоду. Луис спорым движением узды направил галоп жеребца на середину тропы и улыбнулся:

«Что ж, дерьмо, тебе удалось нащупать эту парочку раньше… Значит, нынче настало мое время взять тебя за кадык. Учти, я никому не позволю делать то, что смогу сам. Теперь ты играешь со мной, Vaquero! Ставки те же —жизнь!»

Хэй! Хэй! Четыре сотни копыт с громовым грохотом уносились на юг, разрушая вставшую впереди стену тишины, оставляя позади воздушный шлейф пыли и трепещущих обитателей округи.

За поворотом остались гороховые поля — след Черных Ангелов стрелой уходил на юг; он был свеж, как сорванный с ветки плод.

Рассвет раскрасил покровы земли топленым золотом и червонными ручьями лучей, когда впереди показалась могучая спина равнины. У ее порога они вытряхнулись из седел, разминая одеревеневшие ноги, давая перевести дух лошадям.

Слева от них пьяным бродягой шеперился одинокий кактус, колючая грудь которого, будто оспой, была изгрызана дырами пуль. Измочаленные края отметин успели схватиться ржавчиной солнца.

Дель Оро первым спорхнул с седла и теперь по-звериному принюхивался к рыхлым выбоинам уходящего следа: кусая губы и осторожно пощелкивая ногтем по вмятой земле. Что-что, а сию «Библию» он выучил назубок. Читал следы, как по-писаному: «нитка» лисы, «четверки» койотов и волков, «пушистое блюдце» пумы иль хитрый зигзаг краснокожих, — для него было все едино. Всё пахло: то жарким, то монетой, то скальпом.

—  Их след?! — пунцовая крага легла на плечо полукровки. Тот, щуря по-рысьи глаза, кивнул головой.

—  Их семнадцать, дон…

—  А ты не крутишь мне голову? — вопрос капитана в горячем воздухе был что кусок льда. — Ты же сам уверял меня, что их двадцать! У тебя с памятью всё в порядке?

Губы дель Оро обнажили руины зубов:

—  Память — это лучшее, что у меня есть, дон. Я никогда не забываю обиды…

—  Ну, ладно, хватит. Почему семнадцать?

—  Потому, что три лошади без седоков.

—  Как думаешь, Сыч, нагоним?

—  След неостывший, да и воняет за лигу… Если не будем раскладывать яйца на седлах — нагоним!

Луис повернулся к Симону Бернардино, но одноухий ротмистр уже поднимал драгун.

—  Ийя-хо! Хэй! Хэй!

Кони забарабанили по рассохшейся шкуре земли. И ко-гда шляпа пыли опустилась на колючую плешь кактуса, от эскадрона Луиса остались на земле лишь измолоченные в пену кусты чапарраля.

* * *

Липкий, беспросветно жаркий день открылся как дверь печи перед сеньором де Аргуэлло, когда его эскадрон оставлял Санта-Инез. Весь день и пришедшую на смену ночь они хлестали коней в слепой надежде нагнать убийцу, останавливаясь лишь для того, чтобы спешно покормить скакунов да выкурить трубки.

Вторые сумасшедшие сутки молотком простучали в висках, когда первые пять лошадей из отряда рухнули одна за одной, не выдержав дикого темпа. К обеду третьего дня пали еще шесть, а к вечеру… по заросшему щетиной лицу капитана скатилась горошиной отчаяния слеза. След оставался все таким же маняще-пахучим и свежим, но черт возьми!.. Все как один понимали, что еще два-три часа скачки, и обратно они пойдут пешком.

Глава 15

—  Я же говорил вам, герцог: черная межа да не проляжет на пути Божьего промысла. — На бледном лице Монтуа прочертилась узкая улыбка. — Мы победили! Мятежники раздавлены стальным каблуком верной гвардии. Что? Большие потери? Не берите в голову — на всё воля Божья. Хорошее время с небес не падает. Его куем на земле мы, сильные мира сего. Я предлагаю выпить за бесценность нашего успеха и навсегда расстаться с Его Величеством Случаем. — Монтуа поднял массивный кубок. Однако унизанные перстнями пальцы вице-короля остались на месте.

—  Вы ошибаетесь, ваше высокопреосвященство. У этого успеха есть цена — одна человеческая жизнь. И вы не хуже меня знаете, чья.

Генерал Ордена устало прикрыл веки:

—  Вы всё о мадридском камне в вашей туфле?..

—  В «нашей», — скулы Кальехи напряглись.

—  Пусть так, — Монтуа невнятно кивнул. — Н-да… он оказался твердым… — Священник поднялся и, постукивая янтарным зерном четок, встал за высокой резной спинкой своего кресла. — Даже если де Уэльве все же удалось обскакать людей Лоренсо и братьев де Аргуэлло… во что верю я мало… то в Монтерее скачек не будет. Вы же сами, монсеньор, твердили не раз, что дон Хуан — ваш старый друг по легиону, и, несмотря на возраст, меньше всего похож на «беременную корову». Это же ваши слова?

—  Да, боевые мечи не тупятся.

Кальеха проехал гребешком по серебру эспаньолки и подумал: «Старик де Аргуэлло редко берет орех не по зубам, что же до душевных начал, то сия стая железным губернатором загнана в железную клетку. Нет, Эль Санто не будет церемониться с андалузцем».

Герцог хрустнул пальцами: «Пожалуй, майор действительно заплыл в одиночку туда, где ему с головой».

—  Знаете, я ценю в людях осмотрительность, ваше высокопревосходительство, но… ветра бояться — паруса не поднимать. Слава Всевышнему: вести, наводящие хаос в умах из-за войны в Европе, закончились: Корсиканский лев загнан на остров, а Фердинанд Желанный, как окрестила его Испания, уже объявился в столице. Кстати, вы знаете, как приветствовал его народ? — Монтуа с достоинством пригубил вино. — «Да здравствует святая инквизиция! Да здравствуют цепи!» Что ж, я всегда был уверен: рано или поздно люди устанут от смуты и беспорядков.

Кальеха тяжело вздохнул в кресле. Он вытянул ноги, перевел взгляд с собеседника на кончики своих сапог.

—  Вы изволите говорить мне известные вещи, падре… Зачем?

—  Зачем? — неловко переспросил архиепископ, захваченный врасплох горячностью вице-короля. — Затем, что я предполагаю отмену со дня на день Конституции Кадисского регентства королевским указом, роспуск Кортесов и признание недействительными всех их распоряжений. Поэтому вся миссия мадридского гонца будет горчицей, поданной на десерт. От фактов истории никуда не деться, сын мой, это Фатум.

—  Вы полагаете или располагаете, святой отец? —герцог стал похож на человека, коий выстрелил из ружья и теперь ловил далекое эхо.

Очередное зерно звонко стукнуло в тишине Малого кабинета.

—  Располагаю, монсеньор. Сейчас май, но бьюсь об заклад, не позднее июня вы получите из Мадрида подтверждение моим словам… — иезуит вновь пригубил вино.

—  И слуга дьявола будет сожжен на костре… так хочет народ, так хочет и церковь. Vox populi — vox Dei…[58]

—  Вы говорите порой, Монтуа, даже не как священнослужитель, а как политик.

—  Вы правы. Сегодня трудно провести грань между тем, что творится. Я думаю об Империи, о ее былом величии, но главное, о грядущем. Вспомните, ваша светлость, кто последнее время стоял во главе Испании? То-то и оно: слякоть! Объединить людей в стальной кулак сможет лишь крепкая Вера!

—  Не хотите ли вы сказать, генерал…

—  Да, сын мой, близится время великих ристалищ… Пора чистить доспехи от паутины и ржавчины безвременья… Вы же никогда не знали поражений, герцог, — иезуит медленно потер тонкие бесцветные руки.

—  Хм, пожалуй. — Кальеха дель Рэй пожал толстыми плечами. — Право, я иногда чувствую потребность в схватке. Как по вашему, падре, мне еще не поздно поднять меч?

Запавшие глаза Монтуа блеснули чуть сильнее обычного. У Кальехи было такое ощущение, будто этот человек разбирает его на части…

—  В бою, герцог, ценятся опыт и дух, а не мускулы.

Стук в дверь заставил их замолчать.

—  Его Преосвященству архиепископу Доменико Наварре из Калифорнии, срочно! — шпоры начальника караула звякнули и почтительно смолкли. В белой перчатке покоился запеленатый в черную монашескую рясу сверток.

Грудь вице-короля раздулась гневом, взгляд вспыхнул агатовым пламенем, но Монтуа предупреждающе поднял руку:

—  Это была моя просьба, герцог. — Кивком головы он отпустил кирасира. — Ступайте с Богом. Благодарю.

—  Вот и дождались! — архиепископ торжествовал. — Вести издалека… Теперь, надеюсь, вы согласитесь, ваша светлость, что наш корабль не пошел ко дну только благодаря мне.

Вице-король с плохо скрытым отвращением посмотрел на иезуита:

—  Пожалуй, вы правы… Чтобы выжить в сих джунглях, надо быть зверем, как вы.

—  Или как вы, — криво усмехнулся Монтуа и, чуть припадая на левую ногу, похожий на чародея, готового вершить колдовство, бросился к свертку.

—  Нож, — сухо и тихо, скорее самому себе сказал священник.

Кальеха с готовностью подал толедский кинжал, расторопно снятый им со стены, где топорщилось сталью оружие.

Захрустела ткань, перерезанные ремни вяло сползли по сторонам, открывая…

—  Силы Небесные! — вице-король схватился за горло, ощутив подкатившую дурноту.

На столе в бурых лохмотьях дышал смрадом и шевелил пальцами из-за кишащих червей обрубок человеческой руки.

—  Боже правый! — подбородок Монтуа дрожал, мелкие жесткие уши сильнее прижались к лысой голове, скрюченные персты теребили янтарную нить.

Кусок гнили был некогда правой рукой брата Лоренсо. Но он никогда бы не узнал эту безобразно распухшую кисть, покрытую местами коричневыми наростами запекшейся крови, если бы не его золотой перстень, овал которого оплетала зловещая монограмма Ордена:

«Цель оправдывает средства».

Часть 3. Лабиринт Сатаны

Глава 1

Эй-хой! Чуете запах добычи? — Райфл весело хлопнул себя по засаленным кожаным штанам с медными пуговицами и, вырвав подзорную трубу у чернобрового канонира, с наслаждением приклеился к ней глазом. Вдоволь насмотревшись на русский фрегат, он оторвался от «подзорки» и глянул в раздутые паруса «Горгоны».

—  Это ветер удачи, Логан, будь уверен! — обратился он к одному из своих дружков, лежавшему у лафета пушки.—Как говорит наш старик, — он шаркнул взглядом по баку, где находилась капитанская каюта, — скоро и наш карман будет оттягивать не только свинец.

Боцман замолчал, почесывая волосатую грудь, и с наслаждением принюхался к свежему ветру.

Вокруг сгрудились и другие не занятые вахтой матросы. Они оттирали друг друга локтями, желая услышать «пророчества» своего боцмана. Напряженные взгляды их были приколочены к далеким парусам русских.

—  Боевой фрегат — это тебе не торгашеская бригантина[59], Кожаный. Как бы нам самим не попасть под ядра,—хрипло заметил Логан, похлопал ладонью тускло горевший бронзой ствол пушки и покачал головой.

—  Закрой пасть, — невозмутимо бросил боцман, — пока я не заткнул ее своим каблуком. Гелль знает, как варить фасоль… Верно, ребята?

Райфл резко обернулся к собравшимся, ожидая узреть обычную возбужденную толкотню и азарт, но лица были мрачны и задумчивы.

* * *

Мулат Ипсилон, пятнадцать лет кочующий под парусом с Коллинзом, был, пожалуй, единственным человеком на «Горгоне», понимающим толк в стряпне. Именно поэтому, несмотря на темный цвет его кожи, Гелль многое спускал мулату, терпел его болтовню, помня о том, что в противном случае ему, да и всей его своре, придется жевать сырую солонину с каменными сухарями.

—  О-ля-ля! — срываясь на фальцет, протянул кок. — У вас, похоже, совсем стерлись клыки, капитан. Вы так и не ковырнули вилкой любимого тунца.

Гелль пропустил мимо ушей трескотню мулата и прикрыл зевок кружевным манжетом. Он думал о предстоящей схватке с русскими за таинственный, не дающий ему покоя пакет, что сулил добрый куш, куда более заманчивый, чем обычный грабеж английского «купца» или испанского галеона. Однако открытый бой с шестидесятипушечным фрегатом пугал. И капитан, истребляя рок-айлендский табак, все более сходился на мысли, что нет нужды разорять улей, когда есть горсть других способов добраться до меда. Рисковать же собственной шеей под старость лет, даже за всё золото мира, Геллю Коллинзу не хотелось.

Сухопарый Ипсилон, подавившись своей воркотней, утих; собрал посуду и молча покинул каюту, оставив хозяина с кубком мадеры да вечно дымящейся бэртинследской трубкой.

Когда дверь за ним проскрипела, Гелль вытянул свои жилистые ноги, вытащил из-за пояса пистолет, врезавшийся рукояткой в ребра, и придавил им Библию, лежавшую на столе. Льдистые глаза устало обвели знакомую «бухту»: цветные стекла витража, украшавшие вход на балкончик, выступавший над рулем; наборный потолок, расшитый багетом, тяжелый бархат портьер, прожженный местами сигарами, и роскошная кровать, снятая с португальского «приза»[60], увитая плотной резьбой с купидонами[61] и океанидами[62].

Коллинз тряхнул сальным хвостом косицы, пустой кубок опустился на дубовый стол.

Они уже четвертый день не теряли из виду русский корабль, с тех самых пор, как в тумане у островов Королевы Шарлотты с фок-мачты донесся крик марсового Рэя:

—  Эй, на палубе, эй-хой! Гюйс на волне! Похоже, то, что мы ищем, сэр!

Рэй не ошибся. Этот сакс в кожаной куртке, вечно пропитанной ромом, как губка водой, глаз имел соколиный.

Русские, по всему, в тумане не заметили черный силуэт «Горгоны», а Гелль ударил тростью по лееру, сухо отдав команду:

—  Готовься с обоих бортов… калить ядра!

Сам же, потребовав «стекло», принялся бойко карабкаться вверх по вантам к смотровому «гнезду», покуда не стал казаться с палубы не крупнее каминного подсвечника. Там, наверху, он долго слезил глаз в подзорную трубу, угадывая настроение и курс фрегата.

Щелкнули латунные кольца складываемой подзорки, и Гелль, сжав губы от только что принятого рискованного решения, заскользил вниз легко и на ощупь, привычно отыскивая опору среди рей и канатов. Он с рождения жил под пологом хлопающих парусов и, пожалуй, мало кто мог поспорить с ним в ремесле лазать по вантам со времен самого великого Дрейка[63].

Когда старик с растрепанными волосами спустился на квартердек и его старомодные, с квадратными носками и пряжками башмаки застучали на капитанском мостике, на палубе уже кипела работа; подготовка корабля шла полным ходом. Линейный фрегат российского флота был не горошиной в кружке, он в один миг мог превратиться в стального ежа, фыркающего огнем и ощетинившегося двумя сотнями клинков.

—  Какой причал, сэр? — Райфл с дюжиной ветеранов, которые по возрасту и личным качествам составляли нечто вроде военного совета при капитане, окружили Гелля. Продубленные ветрами и солью лица мало что выражали, под масками безразличия эти убийцы привыкли скрывать истинные чувства и мысли.

—  Значит, деремся с «линейкой»? — не удержался Самуэль Хэндс, глава канониров, царапая обгрызанными ногтями щетинистую щеку.

—  Да, сынок. Готовь своих «монахов». Мне надоело таскаться хвостом у русских.

—  Но на их скорлупе, разрази нас гром… — взорвались голоса.

—  Плевать! Мы тоже не бананы везем. Раскалить брандкугели в печках!

Коллинз, дергая щекой, зачастил по ступенькам на мостик, а за его спиной еще минутой ранее безмятежно катавшие «кости» в стаканцах на баке и на твиндеке теперь привычно ладились к бою. Койки, тростниковые гамаки, матросские мешки, рогожа и матрацы — всё стаскивалось и затрамбовывалось в алеутские сетки из сыромятины, окружавшие орудия для защиты если не от самого ядра, то по крайней мере от щепья и обломков, свистящих во все стороны при обстреле. Даже больные и не успевшие зализать свои раны корсары без пререканий поднялись с лежаков и помогали таскать мешки из тюленьей кожи, набитые синим порохом. Сгибаясь под тяжестью ящиков с ядрами и обрывками якорных цепей, они носили их из крюйт-камеры в плетеных сумах, переброшенных хомутом на две стороны, подтаскивая к орудиям из печей на нижней палубе раскаленные добела шипящие брандскугели; разбойничье братство шутило и ругалось, подзадоривало друг друга, точно впереди их ждала веселая пирушка.

Признанным стрелкам по приказу капитана были розданы лучшие ружья и пистолеты, и к каждому из них прикипел подручный с пулями, пыжами и запасными кремнями, на время подчиняясь своему приятелю, превращаясь в его оруженосца и заряжающего.

Гелль без конца терзал «подзорку», о чем-то советовался с ветеранами по поводу русского судна. Судя по марселям[64], оно шло напрямик к берегу, что устраивало старика: корабль, стоящий на рейде, лучше подлежит нападению, чем под парусами. Однако по бледности лица вожака все понимали — опасения его велики. «Горгона» всегда пребывала в состоянии близком к боевой готовности, но, право, не в таком отменном, чтобы драться грудью с фрегатом Российского царского флота.

Тут надо было крепко напрячь мозги, и, чтобы выгадать время, Гелль приказал лечь в фордевинд[65].

* * *

Все важные тросы, растяжки и крепления были продублированы, палубные надстройки-времянки разобраны, чтобы уменьшить опасность быть калеченными обломками досок; нижние реи матросы укрепили цепями, а между орудиями расставили лохани с водой, в которых мокли одеяла и отрезы парусины для тушения возгораний иль местных взрывов. Корыта помельче были полны разведенным уксусом для охлаждения стволов корабельных орудий, и повсюду в проходах меж палубами, на реях, среди хлюпающих под ветродуем парусов загорелые пушкари развесили кадушки с раствором квасцов. Из баталерки плотников и столяров были вынесены свинцовые и медные пластины, войлок и буковые чурки, чтобы те были под рукой на случай заделки пробоин.

Райфл радостно наблюдал за взявшимся повсюду оживлением. Канониры воевали с дополнительными штуртросами[66] на корме, закрепляя снасти, очищая фордек, и собирались натягивать вдоль бортов полотнища парусины, чтобы укрыть команду от прямого прицельного огня; вдруг на воду пал густой туман, сокрывший не только маячивший вдалеке фрегат, но и саму «Горгону», да так, что стоявший на юте матрос не мог разглядеть бушприт собственного судна.

* * *

Весь остаток дня и ночь прошли как на иголках. Гелль пугал своей мрачливой замкнутостью. Никто не осмеливался воткнуть вопрос или еще чем его побеспокоить.

Не снимая туфель, капитан лежал на своей роскошной кровати, уткнувшись лицом в подушку, и думал, не в силах простить себе случившегося. Второй месяц его «Горгона» кроила волны в поисках «Северного Орла», второй месяц ему приходилось выслушивать ропот команды, подстрекаемой боцманом. Пиратам нужна была добыча, крупная, удачная, с сундуками, набитыми добром.

Старик сжал кулаки: чертов туман, казалось, не собирался рассеиваться. Он перевернулся на правый бок и дол-го отрешенно смотрел, как играет огонь в хрустале графина и на кабошонах испанского кубка, на переливы шелка, которым были затянуты стены, с завитками золотых цветов, птицами и травами. Пару раз в каюту заглядывал Ипсилон, справиться, что да как, но Коллинз даже не повернул головы и не оторвал глаз от стола. Потом он еще долго лежал, удивляясь своей апатии и бездонному равнодушию, окольцевавшими его как пойманного, выбившегося из сил зверя.

Предстоял крупный бой, а быть может, и гибель. «Один черт, сойдемся бортами, когда канет туман…» — Гелль сунул в рот трубку.

Нет, он не боялся смерти. Эта мысль не особо тревожила его. Страх смерти — как он уже давно для себя решил — всегда хуже самой смерти. Хотя кто знает, с годами жизнь становится дороже и краше вдвойне. Однако сейчас, запершись от всех, он мучился другим: бездействием и одиночеством. Память прошлого точно сидела рядом за столом. Старику вспомнилось забытое времечко; он покачал седой головой, будто выпил стакан печали.

Как-то пьяным баталером Нэдом он был избит и заколочен в трюм; тогда ему, Геллю, было не более четырнадцати лет от роду, их разбойничий приватир[67] шнырял по-старинке у берегов Ямайки, поджидая испанские галеоны, плывущие к родным берегам из Панамы.

В сырой темноте интрюма[68] он отсидел четыре мучительных дня без крошки хлеба и глотка воды. А наверху лязгало и улюлюкало: делилось награбленное, и о мальчишке забыли, как о блохе, до которой нет дела. За те четверо суток, что слились в одну ночь, он вдоволь нахлебался страха. Юнга был один, отчаявшийся быть вызволенным, его всё пугало, всё злорадно смеялось над ним темным и глухим смехом… Страшила даже привычная возня крыс. Хвостатые твари настырно скреблись в корзинах и за обшивкой и не желали смолкать, пусть в них летела кружка иль тяжелый башмак. Тревожила звякнувшая цепь в железном кольце запертого люка, и приближающиеся шаги, и чья-то рука, взявшаяся за скобу. Взявшаяся, но не отворяющая дверь…

Пугал весь пропахший подмоченным табаком и тухлятиной трюм, точно вместе с жизнью среди пьяных и стонущих от ран людей в нем проросла способность шептать таинственные угрозы. Из смрадного чрева трюма из-за его гигантских ребер что-то зловеще глазело, а когда он подносил желтушный фонарь, это «что-то» безгласно скакало назад и пугало своей долговязой тенью, которая подрагивала и смеялась, столь жуткая, прильнувшая к балкам трюма. Над головой по палубе кто-то скрипел морскими башмаками; шагов будто и нет, но доски стонали, гнулись, а в пазы сочилась мука пыли. Она не могла сыпаться, если там нет никого наверху, но… она струилась, извивалась… И паутина, густая и ветхая, как старая негритянская сеть, дрожала, точно в ней запуталась и забилась чья-то жизнь.

Старик откашлялся, харкнул табачной мокротой прямо на ковер и бросил на стол откоптившую трубку. Растерев шею, он тяжело сел на кровати. Ко всему прочему душу терзало гадкое предчувствие.

Он давно боялся бунта и боялся его больше, чем вражеских ядер. Когда-то он радовался Кожаному и любил почесать язык с этим ушлым бесом. Но теперь в хриплом голосе Райфла он слышал слишком много железного звона. И люди, трущиеся вокруг него, тоже начинали щелкать клювом и ерошить перья не к месту. Они каркали, как будто их капитан глухой, и в этом грае терялись уважение и страх перед ним. Когда на шканцах их стая слеталась до кучи и по рукам скакала пенная кружка, то они принимались недовольно шептаться, гудеть и скалить зубы, и сия песня страшила крепче открытой драки.

Гелль замечал, что эти скоты теперь слишком долго и пристально смотрели на него, провожали недобрым взглядом, будто сказывали: «Ты ждешь, и мы ждем…» У всех были знакомые рожи, не раз чищенные капитанским кулаком или тростью, но глаза у этой своры теперь были чужие и странные, живущие отдельно от лиц и приятельских улыбок.

Тогда, в студеном Охотске, Коллинз сумел обуздать боцмана, сумел заставить поверить в себя, но теперь, спустя время…

«Что ж, — Гелль кольнул взглядом решетчатое окно, за которым темными космами полз туман, — значит, я убью его, как некогда убил тупоголового Нэда. Тот, пес, тоже не мог понять, на кого он поднял руку».

Глава 2

Русский корабль был ограблен и под победный треск канонады пущен на дно. Однако гарпии Гелля были потрясены стойкостью русских. Те при слабом запасе оружия показали образец искусства и твердости, которые могли служить примером и были достойны подражания. «Горгона» потеряла четверть своих отчаянных сорвиголов, была ядрено драна и теперь заякорилась у мрачных скалистых берегов Ванкувера.

Тем не менее, гвоздем в этом отгремевшем действе было иное. Еще в сыристой утренней дымке, когда кораблям суждено было вот-вот почесаться бортами, Гелль, да и вся его братия едва не забыли о тлеющих фитилях, — из тумана прорисовались мачты русского, но совершенно другого судна. Это был компанейский бриг «Святой Сергий», по всему следовавший в барановскую Ситку.

Гадать на брошенных костях и пускать фальшфейер[69] было поздно. Гелль, не разжимая сухих губ, в бешенстве махнул абордажной саблей, — и пушки «Горгоны» харкнули огнем и смертью.

* * *

На разбойничьем форт-посту, что как убийца или вор притаился среди заплеванных птичьим пометом скал, царило оживление. Прибрежная галька влажно хрустела под огромными, выше колен, морскими роббер-бутсами пиратов; гулко стучали молотки, визжали пилы, заглушая стоны раненых и умирающих.

Первых ждал котел расплавленного вара, Спрюсова эссенция[70], парусиновая игла и просмоленный шпагат судового костоправа — это, пожалуй, всё, на что могли рассчитывать люди Коллинза при латании ран… Последних ждал саван из парусины и ядро, привязанное к ногам. То ли земля отказывалась принимать этих морских убийц, то ли сами они не желали нарушать веками сложившихся традиций.

Логово Гелля некогда было срублено в форме креста пленными русскими поморами и было столь основательно и крепко, что оставалось загадкой, как через валуны и обломки скал поднимались эти тяжелые, точно чугунные, лист-венничные и кедровые бревна, брусья и балки. В то же время фортеция смотрелась до того компактной и легкой, что, казалось, пожелай человек поднять ее на ладони — потом бы не умылся. Огороженная в кольцо плотным частоколом из заточенных кольев с двумя башнями для короткоствольных пушек, эта цитадель являлась грозной рогаткой как для орд коварных дикарей, так и для других незваных гостей, приходящих с океана под парусом.

Сам хозяин размещался на втором этаже, куда допускались лишь ветераны, важные гости и люди, которым Гелль доверял. В «общей», на первом этаже, вытягивала ноги остальная братия; в лучшие времена там до утра трещали дубовые бока пенных кружек, сыпался смех, гремели песни, звенела награбленная монета, слышались стоны и плач насилуемых пленниц, а подчас и лязг сабель не поделивших что-то между собой пиратов. По стенам на кованых крючках висели до времени торгов медвежьи, лисьи, бобровые и собольи шкуры, пластины китового уса, моржовые бивни и прочее ценное добро, захваченное у зверовщиков, зверобоев и китобоев, попавших под пули и ножи людей Коллинза.

Нынче в «чистой» половине было покойно, как в гробу, только в «капитанской» с тесовыми перегородками слышалась приглушенная возня кока да размеренный постук об пол ореховой трости «самого».

Гелль сплюнул табачную жвачку, переложил из руки в руку свою грозную палку и зыркнул в бойницу. Над потемневшим от времени частоколом стоячились верхушки двух мачт его старухи «Горгоны»: бриг так близко был подогнан к берегу, что тонкий и острый, как шпага, бушприт словно колол скудную поросль острова. Но бриг не двигался, точно закостенел, и жизни ему придавала лишь колотьба плотников, ругань такелажников да несмолкаемый гомон по-тревоженной береговой птицы, беспокойные крылья которой заштриховали хмурое небо.

Старик мрачно отвернулся от бойницы, сел на опрокинутую вверх дном бочку и притулился к бревенчатой стене. «Неплохо бы выспаться, — подумал он. — Во сне душу не так скребут кошки».

Однако он продолжал сидеть, не смыкая воспаленных глаз, неподвижный, угрюмый, ко всему безучастный. Морщинистое лицо было серым, под глазами темнели круги.

Притихший у очага Ипсилон печенкой чуял, что в капитане после сцепки с русскими клокотало перченое варево. И всё же мулат не удержался. Покончив возиться с тюленьей вырезкой, он дрогло выдохнул:

—  Не желаете ли рому, сэр? Обед скоро будет готов.

Не меняя позы, старик рассмеялся жестким неприятным смехом. Затем как-то странно переспросил: «Рому?» и вновь напряг слугу хриплым железистым смехом.

—  Вам бы вновь на охоту, сэр, — тихо, совсем сбитый с толку, промямлил Ипсилон. — Удачу… в море за хвост подержать… Там славные сквозняки, сэр… Снова подышите во всю грудь…

Пират не ответил, прикрыв глаза. А проныра кок, виновато скалясь и прислушиваясь к шкворчанию сковороды, уж совсем тихо обронил:

—  Так я за ромом, сэр… — поджарая волчья фигура его метнулась к двери и исчезла.

Гелль снова прижался к стене. Над головой уютно убаюкивающе тикали русские часы, прихваченные со «Святого Сергия». Серебряная кукушка, показывая отбитый клюв, озабоченно прокуковала два раза. Старика начало охватывать сладкое забытьё, как вдруг послышались частые шаги и дверь заскрипела.

* * *

Каждый из вошедших имел за плечами добрый пакетбот[71] подвигов; шрамы и сабельные рубцы говорили о них красноречивей любого языка. У подшкипера Рэя и канонира Логана синеватых следов от многочисленных ран было в таком достатке, что их загорелая кожа напоминала эдинбургский мрамор или рифейскую яшму. Шесть пар глаз напряженно поедали сухую фигуру капитана, продолжавшего невозмутимо сидеть на бочке. И ощущалось, что хозяин здесь один человек, в черной, видавшей виды треуголке, в синем камзоле с золочеными пуговицами и с тростью в руках, стяжавшей среди команды мрачную славу.

Старик небрежным кивком головы приветствовал рассевшихся вокруг ветеранов, царапая лицо каждого взглядом, точно желая заглянуть в душу и узнать: почем нынче капитанская смерть. Уж кто-кто, а он знал, что живущему в стеклянном доме не след швыряться камнями. Капитан на корабле от веку слывет Законом с большой буквы, но именно совет ветеранов при желании всегда мог поправить любую строчку в этом неписаном своде. И посему, пряча под скупой улыбкой настороженность, Гелль приветливо сплюнул:

—  Рад видеть вас в добром здоровье! С чем подгребли? Говорите сразу, — при этом он вновь улыбнулся с ласковой ненавистью и повертел тяжелую трость.

—  Мы что-то не поймем тебя, старина, почему ты стал сторониться нас? Четверть твоих людей отдала жизнь, а ты прячешься в норе, не желая показать нос!

Коллинз вместо ответа выпил залпом кружку рома как холодный чай, выплеснул остатки через плечо в бойницу и протянул сонным и равнодушным тоном:

—  Хороший вопрос, Логан.

—  Но плохой ответ, капитан!

Все напряглись, увидев побелевшие ногти главаря. Пальцы впились в серебряный набалдашник трости, словно пытаясь раздавить его как гусиное яйцо.

—  А может, я боюсь быть зарезанным вами как глупая овца, — насмешливо хохотнул Гелль. — Чем докажете? Ты! Ты! Или ты, Рэй! — трость зло тыкнула в грудь подшкипера «Горгоны». — Что, после того, как я подниму вас всех на ноги и вытру вам сопли, вы не убьете меня?

—  А ты хочешь, чтобы мы это сделали до того?

Вместо ответа Коллинз, не сходя с места, наотмашь огрел тростью старого друга по голове. Из-под кожаной косынки по лбу потекла кровь. Рэй, огромный детина, тяжело охнув, слетел с лавки и упал, раскинув руки.

—  Дальше двигайте пешками, если среди вас есть хоть один честный плут! Ну, кто следующий?!

Грохнул пистолетный выстрел, и тяжелая испанская пуля, клацнув о каменный пол, прожужжала у ног сидящих. Щеки пиратов залоснились от пота. Нервы натянулись так, что ломило в висках. Старик был стремителен и ловок, как и пятьдесят лет назад! Теперь их мучило одно страстное желание: поскорее убраться из капитанской норы и не досаждать ее хозяину назревшими глупостями.

Однако Гелль, отирая ладонью липкие от рому губы, опередил их рвение.

—  Погодите показывать корму! Я что-то не вижу среди вас вашего хваленого Райфла. Или он уже вообразил себя капитаном, что посылает таких ослов вроде вас?!

Бузотеры замялись, не смея оторвать глаз от черных очей трехствольника.

—  Молчите?! Так запомните: держитесь подальше от этой бешеной барракуды…[72] Или вместе с Кожаным собираетесь поднять бунт? Кто он такой? Дерьмо! Кто будет говорить с этим псом?.. Он еще не нагулял загривок, чтобы иметь голос на общем сходе Берегового братства.

—  Нет, сэр, мы не намерены бунтовать, — наконец-то разродился Логан и набожно сплюнул через плечо, чтобы очистить рот от скверны. — Кожаный был ранен, сэр. Он сейчас вместе с другими… лежит на квартердеке… и желает вам здравия, сэр.

Это путанное, полулживое объяснение канонира тем не менее легло на душу пирата точно горсть тепла после долгой зимы.

—  Передайте и ему привет от меня. Я рад, если его мозги с наперсток наконец-то уяснили, что стоящий на нижней лестнице не может рыться в верхних ящиках. Эй, и заберите это. Он опозорил меня, — трость коснулась красной от крови щеки Рэя, затем брезгливо отдернулась прочь и застучала на выход.

Через два дня «Горгона» как волчица отряхнулась от засевшего в ее шкуре свинца, пополнилась людьми и, помахав черным гюйсом тающим в дымке островам Королевы Шарлотты, стремительно двинулась на юг. А еще через день, не доходя до пролива Хуана де Фука, напала на след «Северного Орла».

Глава 3

—  Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

—  Настойчив, гостенек! Чем не татарин под Рязанью?

Взволнованные офицеры пристально вглядывались в силуэт преследующего их уже четвертые сутки зловещего корабля. На палубе взялась тишина ярче дуэльной. За бортом волны продолжали лениво, но мощно бить своей грудью о медь обшивки, и брызги всякий раз взлетали веселым фонтаном, сыпались на палубу шумливо, словно весенний дождь.

Андрей Сергеевич опустил старинную, в медной оправе подзорную трубу. И без того на душе было тесно и гадко, точно необходимо было разорвать какое-то кольцо, сковавшее душу, а теперь… Он распахнул ворот и крепко потер ладонью грудь. Клочья мыслей, обрывки непонятных фраз, лица людей, виденных когда-то, тени и серпантин ситуаций горячечно сплетались в гордиев узел[73], вертелись и не выходили из головы. «Дьявольский бриг! — он, конечно, узнал его, но не хотел верить. — Висельник Гелль! Господи, убереги!» И вновь перед глазами закувыркалась кармановская корчма и дом, объятый огнем, и жуткий ночной визитер, хрустящий золой на чердаке. Нужно было принимать решение, но на душе — пустота и хаос. Всё опрокинуто, выжжено под корень, будто чрез душу прошел смерч. «А я-то, глупец, полагал, фрегат — мое надежное укрытие, на коем способно укрыться от окружающего безумия…» — в мозгу застряла стальным обрезком мысль о невозможности изменения рока. Думы продолжали свой ход, и рано было говорить о прозрении, но постепенно зрела идея, наливаясь все явственнее, сплетаясь кольцо за кольцом, точно кольчуга.

—  Андрей Сергеевич… — тихо-тихо прозвучало рядом.

Преображенский внутренне вздрогнул. Голос Гергалова долетел до него как незримое острое жало. И тотчас сердце засаднило, как саднит порез осокой.

—  Каюсь, брат, прости, — мучительно, но проникновенно прошептал Александр. Ветер трепал светло-русые волосы, а сам он, не поднимая глаз, стоял и молчал, будто ждал приговора судьбы. По бледной щеке его катилась слеза.

* * *

Вызволенный из заточения по такому случаю Тараканов горячо заверил, глядя на далекий парусник:

—  Он, вражина, ваше благородие! Тут сумлеваться нет возможностев.

Капитан отдал приказ быть готовыми к бою, а офицерам, включая и низшие чины, срочно собраться в кают-компании.

* * *

Матросы были мрачны в своей деловитой суете; дам отдали под дозор Григория Мостового, взволнованного стремительно развивающимися действиями, зато сердце Даньки ликовало.

Могучий океан, находящийся в бурливой кипени и вечной борьбе с берегами, уже порядком поднадоел беспокойной душе сорванца. Его натура жаждала приключений… И вот Господь посылал их. Теперь лицо юнги пылало до корней упрямых вихров, покраснели даже шея и плечи. Он весь дрожал от возбуждения и, плотнее запахивая армячок, крутил шеей, глядя то на далекий пиратский корабль, то на уверенную работу команды.

«Счастье, что мне не пришлось по прихоти капитана прислуживать дамам и нести всякую чепуху: «Не споткнитесь о трап, барыня! Осторожно, ваше платье… Пригнитесь, здесь трос». О, я бы сдох от тоски на месте констапеля[74], выполняя прихоти этих куриц в юбках!»

И тем не менее Даньку душили слезы обиды: офицеры о нем забыли, а Кучменев, злой и мстительный, как оса, наотрез отказал ему в желании вместе с другими таскать порох из крюйт-камеры. Юнга знал, чем вызван отказ боцмана. Тот мстил за подброшенную к нему в тарелку с похлебкой дохлую крысу. «Что ж, пусть так, — рассуждал Данька. — Может, Куча и прав… Да только и я с крысой не ради дури старался… а за выбитый Кирюшкин зуб».

Мимо четверо матросов тащили дюжий ящик с ядрами, и Данька, сидевший на джутовых мешках, в которых лежали скатанные подвесные койки, демонстративно отвернулся от знакомых лиц, достал из кармана самодельный гребень, подаренный ему Соболевым, и принялся раздирать влажные волосы, стараясь, чтобы никто из матросов не приметил слез, сверкавших в его глазах.

Когда матросы, кряхтя и задорно ругаясь, замолотили деревянными каблуками по трапу, Данька вдруг вспомнил о Шилове, что хлопотал сейчас в своей маленькой сырой клетушке; вспомнил его лежак в две гробовые доски, старую изгрызанную трубку, дым от которой, словно лесной туман, слоился прядями в полумраке душного камбуза, и на душе посветлело. На корабле это был, пожалуй, единственный человек, который всегда для него, Даньки Дьякова, находил и улыбку, и теплые слова, и время. Когда он заболел и мучился жаром, снесенный в отсек, где командовал фельдшер, верный Шилов ухитрялся таскать ему еду, запеленав две тарелки в рушник, чтобы сохранить тепло. Суровые глаза Тихона смотрели в эти минуты на мальчонку с немым состраданием и какой-то отцовской любовью. Приходили проведать его и другие, захаживал и сам капитан, вручив от себя на память складной перочинный нож. Но как бы там ни было, а теплоту шершавых, вечно пахнущих луком и рыбой ладоней Тихона юнга выделял особо. И сейчас, по себе зная, что его появление, как пить дать, вызовет радость и смягчит резкие морщины на суровом лице кока, он решил навестить любимого Шилова.

Гребешок нырнул в карман пропитанных солью штанов, Данька спорхнул с мешков и мог бы поклясться, что в сей момент ничего не доносилось до его слуха, кроме вечного скрипежа рангоута и погромыхивания штурвальной цепи, как что-то заставило его оглянуться. От неожиданности у юнги перехватило дух, глаза радостно заискрились: знакомая рука призывно манила него к себе черным от въевшейся смолы пальцем.

Глава 4

Минул второй час, как Гришенька уверенным аллюром развлекал встревоженных дам анекдотами и забавными случаями, происшедшими с известными ему особами. На просьбы отвечал решительно одним: «Натурально, обещаю. Разве возможно-с отказать вам». Словом, четко исполнял возложенную на него миссию: не давать скучать дамам и при сем ни слова, ни полслова о разбойничьем корабле и возможных последствиях. Беседу он вел с робкой галантностью, однако не стеснялся в силу молодости приправлять ее вольным юмором, весьма пикантными остротами, похоже, не отдавая себе отчета, считается он с чувствами присутствующих или нет.

Это обстоятельство заставило мисс Стоун быть с мичманом не то чтобы настороже, но, во всяком случае, принимать его с вежливой снисходительностью.

Впрочем, это мало занимало Мостового, он всё больше упивался своим монологом, немилосердно бряцал по полу длинной шпагой в посеребренных ножнах, сыпал восторгами и смеялся всякий раз до слез, после чего уголком свернутого платка утирал их, будто вытаскивая из глаз.

На втором часу Линда откровенно зевала, плохо понимая французскую речь, и всё больше налегала на красное вино.

Госпожа тоже скучала, но крепче делала вид, что слушает; мичман же теребил ее, не давая покоя.

—  А какие морские мундиры, мисс, вам боле по сердцу: русские, английские, французские? Что? Много серебра и синего? Чересчур легкомысленный плюмаж? Боже, неужели… вам в самом деле это никак?

Аманда успокаивала Гришеньку:

—  Пожалуй, русский, mon cher, много сдержанности и вкуса, а главное — на ком надет сей мундир…

—  Браво! В яблочко! Лучше, чем на русских, и не бывает. Хотите вина?

—  Мерси, но я ничего не хочу, — откидываясь на атласные подушки, усталым голосом протянула англичанка. — Хотя… пожалуй, выпила бы стакан теплого кипяченого молока… это благоприятно для горла… смягчает…

—  Увы… — мичман с трогательной расстроенностью развел руками. — Ей-Богу… до берега никак невозможно.

Лицо Аманды растянулось в улыбку и, развеселившаяся наивной искренностью мичмана, она вдруг не без кокетства провела язычком по губам, искусно тронутым ароматным кармином. Сверкнули белые влажные зубы.

—  Мой друг, — игриво, но прохладно начала она. — Вам самому-то не надоело разыгрывать этакого милого, присыпанного пудрой буффона? Мы с вами не на Капри при свете луны и факелов… Вы не сатир, а я не вакханка с венком на голове… И, право, не застенчивая мимоза.

Она резко оторвалась от подушек и пристально посмотрела в юное лицо Мостового. В глазах что-то вспыхнуло и погасло:

—  Нас ожидает бой?

—  Как?.. Позвольте… да… да… серьезная неприятность, мисс, — не сразу ответил вспугнутый поразительной переменой Гришенька. Шпага его виновато брякнула о ножку кровати, он быстро поднялся, одергивая мундир, нежные шелковистые усики дрогнули: — Но вас данное обстоятельство, мисс…

Джессика строго посмотрела на констапеля, и тот невольно осекся и съёжился под сим властным и приказывающим взглядом.

—  Не будьте живым воплощением легкомыслия, мой друг. Это даже не смешно. Вы прожужжали мне все уши, а о важном забыли… — ее холеный пальчик погрозил моряку.

—  Каюсь, мадемуазель. Был увлечен делами романтического свойства…

—  Так вы откроетесь?

—  У вас нет чувства меры, мисс. Во-первых, мне было не велено, а во-вторых…

—  Я не желаю знать никаких ваших «во-вторых»! — она топнула ножкой так звонко, что ничего не понимающая служанка с испугу захлопала глазами.

—  Простите, я думаю, мисс…

—  Не думайте! Эту роскошь, как я уже поняла, вы одолжили своему капитану. Ваше дело — повиноваться. Ну что ж, тогда и я вам дам поручение. Оставьте нас одних, так будет честнее.

Она столь резко повернулась к нему спиной, что юбка закрутилась шатром.

Дверь захлопнулась за поспешившим ретироваться мичманом, а Джессика, не обращая внимания на склонившуюся над нею служанку, взорвалась:

—  Какого черта меня всякий раз запирают в чулан, как какую-то куклу! То приставят сумасбродного старика, то зеленого юнца! Боже, почему во мне не видят человека, женщину!..

Она упала в объятия медноволосой Линды, чувствуя, как остатки сил покидают ее тело.

Глава 5

Прошло более часа, прежде чем Данька осмелился подойти к двери каюты пассажирок. Юнгу крепко смутило то обстоятельство, что бравый мичман, спешно покинувший американку, был настолько взволнован, что даже не заметил его, спускающегося по трапу.

Перекрестившись для верности еще раз, мальчишка наконец поскребся в дверь. Никто не ответил. Данька опустил принесенный с собой небольшой сверток и стоял не шевелясь, заметно оробевший, глядя, как зачарованный, на молчаливую дверь.

Внезапно она открылась. На пороге со свечой в руке стояла хорошо знакомая ему рыжая служанка госпожи, а чуть поодаль и она сама. Обе они были какие-то напряженные, встревоженные, что еще больше смутило раскрасневшегося посланца.

Покуда он сбрасывал с ног козловые сапожки, Линда светила ему, подняв огарок выше, при этом глаза ее, как показалось юнге, как-то необыкновенно блестели и были влажными. За всё время пути ему не случалось бывать в каюте пассажирок, нужды не было, да и охоты. Но сейчас, пользуясь случаем, его острючие глаза враз углядели и принесенный в каюту неуставной туалетный столик, о коем любил разоряться Палыч, и голубой овал зеркала в бронзовой оправе, хрустальные флаконы с духами, разбросанные по стульям платья и даже приготовленный на ночь воздушный, прозрачный капот, от которого Данька, скорее интуитивно, стыдливо отвернулся. Он почесал вихры,—всё здесь сказывало о мире ином, красивом, утонченном, несуетливом. А он, выходец из другого — грязного и тяжелого, — стоял неуклюжий и смущенный, ровно связанный по рукам и ногам. Он страшился двинуть локтем, опасаясь сломать, разбить иль испачкать что-нибудь в сем ослепившем его мире.

Когда с обувью было покончено, служанка отошла к дальней кровати, оставив взъерошенного юнгу один на один со своей барыней.

—  Тебя, кажется, зовут Дан-ка? — ласково сказала Аманда и улыбнулась. — Ну, ну, не бойся! — она придвинула стул и, легко коснувшись ладонями его плеч, усадила.

—  Вот, нате, — вместо ответа остолбеневший юнга протянул сверток размером с кулак и опустил ресницы. Красота иностранки восхищала и пугала его одновременно.

—  Что это? От кого? — Аманда в изумлении протянула руку.

Данька, продолжая сидеть с опущенным взором, качнул острыми плечами и буркнул:

—  Что в ём — не ведаю, барыня. А хто просил вручить вам… не пытайте, не скажу. Не велено!

—  Разве так тебя учила матушка отвечать взрослым? —попыталась разговорить его хозяйка.

—  У меня нет ее… Раньше была…

—  А теперь?

Он вдруг спрыгнул со стула и, замкнувшись в себе, принялся быстро натягивать сапоги.

Мисс Стоун в удивлении пуще изломила темные брови. Нетерпение развязать кожаные шнурки свертка томило ее. Но непонятное поведение подростка, его странные ответы заронили в сердце недоброе чувство, и задремавший было страх вновь шевельнулся.

За прикрытой дверью послышались тяжелые шаги. Кто-то медленно поднялся по трапу на верхнюю палубу.

—  Эй, погоди! — встрепенулась Аманда, но пострел уж бухнул дверью и был таков.

Госпожа в смятении встретилась взглядом с Линдой. Та глупо сидела с полуоткрытым ртом на кровати, и свет свечи падал ей на лицо.

—  Ложись спать! — сама не зная почему, резко напустилась на служанку Аманда. Затем заперла дверь, решительно задернула занавеску, которая служила вместо ширмы, и с женским нетерпением начала теребить узел шнурка.

* * *

«Какая прелесть!» — Аманда, скрестив на груди руки, в немом восхищении смотрела на дорогой золотой браслет, расцвеченный изумрудами, и на такие же прекрасные старинные серьги великолепной выделки, что стоили немалых денег. Она прикусила губку — это было более чем неожиданно! Золотисто-зеленые, с искристым блеском драгоценности играли и переливались при свече магическим сиянием.

За дверью вновь послышался стонущий скрип половиц. Но в этих обычных для уха звуках ее смущала настойчивость. Аманда инстинктивно накрыла ладонью подарок, сердце отчаянно забилось. Сквозь белые пальцы был виден лоснящийся золотом браслет. Всё замирало от усилий что-то понять и вспомнить. Но вспоминать было нечего: сии украшения Аманда видела впервые. Шаги затихли, за стеклом спустился холодный черный вечер; где-то высоко на палубе время от времени били склянки, а она продолжала лежать во мраке ночи, прислушиваясь к шорохам, и сердце ее томилось.

Глава 6

Немного опьяневшая и возбужденная от роившихся мыслей, Аманда, чтобы как-то отвлечься, открыла Библию. Увы, глаза не могли ухватить вечных строк, мысли уносились прочь, легкомысленно переворачивая страницы Писания, точно ветер опавшие листья. «Кто мог сделать этот презент? Капитан? Его безумный помощник? А может, кто-то еще?..»

В тайниках души она желала видеть этого странно противоречивого капитана: насмешливого, задумчивого, нервного. Она вдруг подумала: «В любой истории наступает момент, когда события «срываются в галоп», и это, как правило, самый волнующий, щекотящий нервы и душу миг. Право, давно было бы пора ускориться событиям в моей жизни». Нравясь самой себе, она тихо улыбнулась. И действительно: всё, начиная с выхода из Охотска, текло медленно, как кисель. Нет, леди Филлмор не хотела жизнь гнать кнутом, просто природа влюбленной женщины всегда просит ясности, пускай и подсознательно. Ей было трудно сознаться себе в том, что постепенно, но в ней зародилась та чарующая тяга к капитану, остановить которую она не могла. Лежа в кровати, прислушиваясь к плеску волн, она задавала себе и отвечала на тысячи вопросов, которые вставали по мере того, как образ любимого князя Осоргина всё более затягивало инеем времени. В какой-то момент ей вдруг так отчетливо захотелось, чтобы капитан обнял ее и прижал к себе, как тогда, на молу, что она отрывисто задышала, испугавшись собственных желаний. Потом привстала на локте, отбросила назад тяжелые пряди и посмотрела в иллюминатор. Четкие лунные тени раздувшихся парусов падали на серебристые волны. Яркий месяц на ущербе золотистым серпом горел в клубящемся сумраке чужих небес. Сыпавшаяся алмазной пылью волна загоралась в сверкающей дорожке месяца перламутровой игрою, и, как вздохи из каменной груди надувшего щеки тритона, слышались чередующиеся всплески падающих пенных струй…

«Какая волшебная красота… и какая земная печаль… — Аманда смахнула застрявшую в ресницах слезу,—для одних эта ночь — гармония упоительного счастья, для других, — она отвернулась к глухой переборке, — ночь мучительной, невыплаканной боли».

Мысли о капитане омрачились действительностью. И если поначалу в своих мечтах англичанка еще призывала на помощь какие-то жалкие остатки воли, то теперь, уткнувшись сырым лицом в подушку, умолкла, не находя в себе сил что-либо противопоставить. Она сознавала, что тот жуткий рок, столь нераздельно покоривший ее, упорно толкал на что-то позорное, черное, гадкое. Вспомнился властный гипнотизирующий взгляд лорда Уолпола, глаза-иголки из-под толстых очков графа Нессельроде, воля и фанатизм барона Пэрисона, и Аманда застонала… «Нет, мне никогда не бежать из их цепких лап, разве лишь…» Мысль перешагнуть через томившегося в темнице отца, единственной надеждой на спасение которого была она, лишиться родового поместья, стать вечным изгоем в родной Англии и навеки проститься с блеском света!.. О, нет! Это слишком большая жертва, пойти на которую леди Филлмор не была способна.

Но и это было не всё в том драматичном узле, который затягивался на ее шее. Аманда была заложницей своей бунтующей женской чувственности. Она ненавидела эту вечную жажду поцелуев, туманящих рассудок прикосновений, да, ненавидела, но, увы, сие было наследием бурной жизни, в которую толкнул ее Фатум. И замаливая грехи, пытаясь разумом оздоровить свою неугомонную плотскую хворь, она с ужасом ловила себя на мысли, что тем самым еще сильнее будит свою чувственность и страсть. Нет, ее не занимал плебейский разврат, грубое ублажение щекотящей похоти, — это удел узкого ума и мелкого духа. В ней текла благородная кровь леди, и это обстоятельство тонко фильтровало круг увлечений. Хотя о таких романтичных натурах и сказывают: «У них всё на широкую ногу — и хорошее, и дурное. Уж такова, видно, их судьба».

Глава 7

Весь канувший день и ночь прошли в неусыпном дозоре. Настроение было драчливое, готовились к бою, но теплое спокойное утро принесло весть: «Враг дал взад-пятки!» Пережитая опасность располагала души к бодрому, радостному настроению.

Матросам было дозволено петь на баке, а офицеры шутили:

—  Ох, отец-то, наш командир! Не бросил своих проказ. Учинил «боевку» с путом, не хуже Черкеса.

—  А зачем бросать, господа, ежели на душе озорно да весело? В могилу ляжем, там смеяться тесно будет. На этом свете досыта порадоваться след.

Помимо шуток говорилось: дескать, важнее важного удачливость капитана.

Под утро Аманда заснула, да так крепко, что ее разбудил громкий стук в дверь. Линда принесла горячей воды, а потому как дверь не отворялась из-за сорвавшегося внутреннего крючка, принялась барабанить.

—  Что случилось, мисс? — защебетала она, когда, выскочив из постели, Аманда сбила запор.

—  Как видишь, ничего, — госпожа потянулась всем телом и подошла к тазу с горячей водой.

Но служанка продолжала выжидательно смотреть на нее, не скрывая своего удивления. Однако Аманда не собиралась потворствовать ее любопытству и резко сказала:

—  Где полотенце, щетка? Шевелись же!

Но тут же осеклась, узрев свое отображение в воде. Тяжелые серьги, которые она примерила ночью, плавно покачивались в ушах и непривычно больно оттягивали мочки. Теперь на лице леди застыло замкнутое выражение. Тем не менее она спокойно подошла к стулу, взглянула на часы, приколотые к корсажу голубого платья, и заметила:

—  У тебя осталось ровно полчаса, дорогая, чтобы закончить мой утренний туалет.

* * *

Утро снимает ночную хмурь. И Аманда, понимая, что жизнь на пережитом не оканчивается, с готовностью подставила свои золотистые пряди под частый гребень хлопотавшей рядом прислуги.

Когда с заботами было покончено и последние штрихи были наведены, она на минуту задержалась у зеркала и, оставшись довольной собой, тепло кивнула своему отражению. Золотой браслет на руке и серьги в ушах сверкали глубокой зеленью изумрудов, споря в своем блеске со звездами и глазами леди Филлмор.

И правда, сегодня она чувствовала себя совершенно счастливой. Всё последнее время Аманда была удручена думами о превратностях судьбы, сегодня же ей хотелось мечтать, смеяться и радоваться жизни. На душе будто солнце выглянуло после долгих пасмурных дней. Ей казалось, что счастье где-то очень-очень близко от нее и вот-вот согреет своим теплом. «Благодарю тебя, Создатель мой!» — мысленно обратилась она к небу, а вслух произнесла:

—  Милая, мне кажется, тебе стоит обновить гардероб. Ведь ты хочешь нравиться ему, признайся?

—  Я не знаю… кого вы имеете в виду, — неловко откликнулась Линда и суетливо переставила с места на место спиртовку.

—  Нет, знаешь! — весело настояла леди. — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду судового фельдшера. Как его?.. Ах да, Кукушкин… Так?

Линда неуверенно тряхнула кудряшками. Лицо пылало от смущения. Чувство неловкости еще пуще усиливала уверенность, что втайне сия композиция лишь забавляла леди; боялась она еще и того, что та каким-то образом прознала о ее мыслях надеть на свидание платье из господского гардероба.

—  Ты долго еще будешь теребить пальцами юбку, Линда, — это ужасно дурные манеры. Смотри в глаза, когда говоришь с кем-либо, и прошу, не лги!

—  Извините меня, — лицо служанки превратилось в единую пылающую веснушку, но голос прозвучал язвительно, дерзко. Точно таким тоном она пыталась сказать: «Простите, леди, но и вы далеко не святая».

Аманда лишь покачала головой и, подходя к двери, уже более мягко повторила:

—  Можешь взять мое голубое платье. Только смотри, голову не теряй.

* * *

Прежде чем подняться на шканцы, где обычно проводились различные церемонии или экзекуции, Аманда столкнулась с Захаровым.

Он приветливо улыбнулся ей, кратко коснувшись губами протянутой руки.

—  Простите, мисс Стоун, но у меня к вам два слова.

Они неторопливо прошли по палубе на ют[75], остановившись у гакаборта[76]. Дмитрий Данилович озабоченно поморщил лоб и, щурясь на солнце, начал:

—  Я вам бесконечно признателен, мисс. Ежли б не ваша решительность в момент дуэли…

—  Оставьте, это так естественно, — Аманда понимающе кивнула головой. Однако румянец теплой волной разлился по ее лицу, и она поблагодарила старшего офицера взглядом.

—  Нет-нет, — он поспешил продолжить. — Мне нечего лукавить. Я дожил до счастья говорить только правду. И посему, — Захаров понизил голос и проникновенно за-глянул в голубые глаза. — В других обстоятельствах мое желание, мисс…

—  А в этих?

Аманда смотрела на опытного офицера-моряка с открытым, почти болезненным интересом, смотрела удивленно и неспокойно на его серьезное сосредоточенное лицо: на строгие, чисто выбритые щеки, упрямо выдвинутый подбородок, смотрела в уставшие глаза с затаившейся в самой глубине острой болью, вспоминала отца и думала, что не может быть светло и спокойно на душе человека с таким измученным взором.

—  Простите, но вы безумно хороши… И это… — он на миг замялся, а потом резко закончил: — И это беда.

—  Беда? — непонимающе пробормотала Аманда.

—  Ох ты, Господи, не знаю как и начать… Женщина на корабле, да еще такая, как вы… — Он плотно сжал губы, глядя на эту цветущую красоту, ослепительную, волнующую и желанную; вновь сокрушенно покачал головой и продолжил: — У известного вам, мисс, господина Гергалова репутация… м-м… как бы это лучше выразиться… весьма влюбчивого молодого человека.

—  Разве инцидент не исчерпан?! — Аманда раздраженно подняла брови.

—  Голубушка, простите, что я так фамильярно называю вас, но то… от сердечной теплоты. — Дмитрий Данилович нервно пробежался пальцами по пуговицам мундира.—Мисс Стоун, считайте… это своего рода предостережением. Конечно, дело улажено, и слава Богу! Господа примирились, но знаете… океан… — он аккуратно поправил задранную ветром пелерину дорожного плаща Джессики с отороченным мехом капюшоном и повторил: — Считайте предостережением.

—  Но, господин Захаров! Я не думаю, что нуждаюсь в подобного рода предостережениях.

—  Он очень красив и порывист, мисс. Ведь так? У него есть обаяние и волшебный голос. Только уж больно собой занят. Посему, голубушка, не истолкуйте мои слова превратно. И еще одно: я люблю его как сына, но поверьте моей седине, не принимайте всерьез все то, что способен вам наговорить Александр.

—  Перестаньте меня пугать. Он не сделает этого… Он же не сумасшедший…

—  Да, не сумасшедший, но он одержим вами, а сие еще хуже.

Аманде стало не по себе, каким высоким и чужим голосом она ответила Захарову:

—  Весьма любезно с вашей стороны проявлять такую заботу о моем благополучии, но…

—  Безусловно, меня и капитана заботит ваше благополучие, — напряженно перебил Дмитрий Данилович. — Вы взяты на борт русского корабля, и поэтому ваше благополучие представляется нам чрезвычайно важным. Знаете, давайте начистоту, если мы уважаем друг друга, — голос его стал еще тише. — На корабле последнее время про-исходят странные вещи — вы не заметили?

Англичанка молчала и как будто ждала чего-то с натянутой нерешительностью. Игра изумрудов отражалась колкими искорками в зрачках помрачневшего Захарова. Ей вдруг отчетливо припомнился случай с Линдой, когда в ее трясущихся руках она увидела свой пистолет; подозрительный скрип шагов у дверей ее каюты, черные паруса пиратского брига и многое другое, что стиралось наступающим днем…

—  Да, — тихо согласилась она. — Не скажу, что полна страхов, но на ум мне приходят порой странные вещи, в которых я не смею признаться даже себе.

—  То-то и оно, мисс. Будем благоразумны. Храни нас Боже хотя бы ради тех, кто нам дорог.

Учтивым поклоном головы он дал понять, что разговор окончен, но прежде чем раскланяться, добавил:

—  Еще раз простите. Я человек прямолинейный, морской, мне не хватает утонченности манер, которая, по всему, хорошо знакома вам. Но верьте: я лишь хотел дать вам дружеский совет.

Глава 8

После разговора с Захаровым Аманда еще долго стояла неподвижно. Предостережения старшего офицера будто приоткрыли какую-то завесу, и она увидела и услышала такое, что заставило содрогнуться. Значит, права, тысячу раз права была Линда, говоря о своих ощущениях, о своих предчувствиях… Значит, прав был вестовой капитана и русский священник, осеняя медным крестом ее и другие каюты… И странное чувство овладело ею, до сих пор незнакомое, а быть может, просто дремавшее где-то в глубине. Ей показалось, что теперь она готова была верить во всё и во вся. Кутаясь в серебристый бархат накидки, леди Филлмор попыталась выбросить из головы худые мысли, уверяя себя в том, что преувеличивает опасность в охватившем ее порыве. Но странное дело! Она не могла откреститься от запавшей в душу тревоги. Точно уже сейчас темные силы пытались надсмеяться над ней, по-вампирьи высосать кровь… Сама не зная почему, она вдруг украдкой посмотрела на браслет и вздрогнула. Ей почудилось, что темные изумруды на миг вспыхнули волчьим огнем, заглянув в очи.

Аманда поёжилась, ощутив всю глубину своего одиночества, боль и муку за отца, до которого нет никому дела… «Пожалуй, мне просто жаль себя…» — подумала она, пытаясь освободиться от запутанных чувств.

В это ясное утро океан заштилил. Он был мягок и ласков, бирюзово-голубой в своей мирной серебристой зыби. Волны столь нежно лизали бока фрегата, что, казалось, океан проникся уважением к измученным «аргонавтам» и пытался загладить свой норов. Небо радовало глаз прозрачностью и безоблачностью. От него веяло чистотой и простором, которые невольно притягивали к себе.

Леди вздохнула полной грудью и улыбнулась теплому солнцу. «Всё будет хорошо! Все устроится», — ободряюще заключила она и подумала, глядя на торжество простора и света, что, пожалуй, только одно место в мире могло бы сравниться с таким величием. Конечно, это Рим — город вечной красоты, где нельзя скучать, где нельзя не восторгаться. Где каждый камень поет гимн небесам; где высится гранитный массив башни Святого Ангела, призрачный купол Святого Петра, окутанный нежно-золотистой дымкой; где душу успокаивает умиротворяющий вид желтой ленты древнего Тибра, расцвеченной по берегам лодками рыбаков и яркими юбками прачек.

Меж тем на шканцах весело залились «соловьи». Это вахтенный, после пробы капитаном и старшим офицером матросских харчей, отдал приказ свистать к водке.

Пара матросов во главе с баталером[77] вынесли ендову с ромом. Пахучий и долгожданный, он призывно щекотал ноздри оживившихся, что пчелы, матросов. Быстро расстилалась по такому случаю парусина, сыпались шутки, потирались руки. У грота[78] шествие застопорилось, и медную, горящую огнем на солнце ендову бережно, что дитя, опустили на разостланную парусину. Фрегат притих, а два боцмана и все унтер-офицеры выстроились в круг и по «маяку» старшего боцмана Кучменева свистнули в дудки.

Пестрые голландки и бастроги пришли в движение. Народ скучился вкруг, и зачалась волнительная раздача рому.

Баталер, наливая бритый затылок жаром, выкрикивал фамилии и серьезно отмечал пером в списке пьющих и нет. Трезвенников было — кот наплакал. Им взамен в ладонь бросалась копейка, равная стоимости душевного «горлодера», и копейка сия среди остальных с уважением кликалась «заслугой».

Матросы, обнажив головы, крестились и, останавливаясь перед ендовой, напускали на лица такой строгости, какую, пожалуй, узришь лишь у людей, подходящих к причастию. Жадно опрокинув чарку, человек поспешно отходил, хрустя принесенным сухарем, уступая место товарищу.

* * *

—  Занятное зрелище, мисс Стоун. Не так ли? Хотя, как есть, грубая матросня. Безо всякого обращения, так сказать…

На разрумянившемся лице Аманды отобразилось вежливое недоумение, когда обернувшись, она увидела улыбающегося Гергалова. Александрит был по обыкновению элегантен, крепко пах духами, застегнут на все пуговицы и крючки. Маленькие треугольнички воротничка торчали из-за байроновского шелкового платка черного цвета, небрежно обмотанного поверх другого — белого как снег.

—  Как настроение? Как дела? — блеснул он глазами и, не слыша ответа: — Не напрягайтесь, милая. Я с извинениями. Вы как будто не в радости, мисс? Я помешал?

Аманда промолчала. Владея собой, она все же испытала в душе знакомое чувство тревоги и озабоченности.

—  Так я помешал? Мне уйти?! — Гергалов нетерпеливо натянул перчатки. — Значит, уйти… я понял…

Он решительно повернулся, как услышал за спиной:

—  Не обижайтесь, Sasha. Думаю, так лучше для вас и меня. Что вы хотели сказать? Я могу уделить вам минуту, не более.

—  Вот как, спасибо. Но я уверен, что воспользуюсь большим промежутком вашего драгоценного времени, — со сдержанным лукавством молвил Александр, слегка улыбнувшись одними глазами.—Ну-с, и что же мы будем делать дальше? — карие глаза сверлили ее фигуру так смело и настойчиво, что леди на какой-то миг почувствовала себя неуверенно.

—  Что делать? Странный вопрос. Да что угодно! Только обещайте, что глупостей больше не будет.

—  Хм! В наших разговорах вы всегда берете верх, Джессика.

—  Может быть… на чуть-чуть… — она задумчиво улыбнулась. И серьезно добавила: — Я очень боялась…

—  И зря. Мой ангел меня бережет.

—  Нет, вы неисправимы.

Гергалов пожал плечами. Достал платок, промокнул шею и лицо. Солнце всё сильнее давало о себе знать.

—  Вам не жарко в накидке? — неожиданно и очень живо поинтересовался он. — Так припекает. Совсем лето. Черт, я взопрел в своем мундире, а вы?

—  Sasha?! Лошадь может взопреть, — леди изломила бровь, — мужчина — вспотеть, а дама — никогда!

Александрит, откинув голову, громко захохотал.

—  Вот за это я и люблю вас, мисс. Теперь мне всё ясно.

Ей показалось, что он заметил в выражении ее лица нечто такое, что задело его за живое. Некоторое время помощник капитана молчал, а затем заговорил с еще большим жаром:

—  Джессика, у вас чистое сердце, я знаю. И верьте, я черта с два говорил бы сейчас здесь, ежли б хоть на миг сомневался в сем. А потому прошу вас, не откажите! Откройтесь, живет ли кто в вашем сердце? Вы кого-нибудь любите? И если такой счастливец есть, то вот вам слово офицера — я боле никогда, слышите, никогда не затрону этого вопроса и останусь, если вы не откажете, искренним вашим другом.

—  Успокойтесь, — она приложила к губам тоненький пальчик. — Да, очень может быть…

Он вздохнул, бросая на американку горячий, полный сожаления взгляд:

—  Благодарю, мисс. Ей-Богу, краше опоздать, сделав предложение вам, чем вовремя выиграть сердце всякой другой прелестницы. Ваша правда сделала меня вашим другом. И заметьте, — он приподнял указательный палец.—Это обстоятельство встречается реже, чем возлюбленный.

—  Пожалуй, — кивнула Аманда. — Во всяком случае, друг менее эгоистичен. Спасибо вам.

Он нежно поцеловал ее руку, а потом, ни разу не оглянувшись, без колебаний пошел прочь.

Глава 9

Так уж сталось, что крохотная каютка, выделенная отцу Аристарху, тянула к себе людей, будто медом помазанная. Шел к нему и набожный матрос со своим сокровенным, захаживали исповедоваться и господа… И для каждого у него находилась услада, теплое словцо и нужный совет.

Силой природной батюшка был обделен, зато наделен был силой духовной. А такие люди способны месяцами скитаться по лесам, горам, пустыням, спать у костра, тонуть на порогах, вялиться на ветру, неся свет веры Христовой в дикие племена.

Была у него мечта, о которой делился не с каждым: манило его житие инока Германа[79], что еще в 1793 году по зову Господнему отважился проповедовать Евангелие язычникам суровой Аляски. Сказывали, хаживает тот в ветхом рубище, спит на скамье с каменьями в изголовье, а вместо одеяла укрывается доской, при этом постится строжайше и терзает плоть веригами. На вопрос: «Как можно жить одному в чащобе?» смиренно ответствует: «А я не один, — там Бог, а он — везде! Там ангелы святые. Разве можно скучать с ними?» Звери его не боятся, около кельи живут пугливые горностаи и лоси, а огромные медведи едят с его ладоней как ручные щенки.

Жило в отце Аристархе и другое, что заставляло стучаться в его каюту: не скрывал отче своего отчаяния и скорби за чужую боль. Пламенно молился за своих чад, исступленно вымаливая у Спасителя счастье и спокойствие своим соплеменникам. Из клетушки его ежедневно доносился то молитвенный шепот, то страстный молящийся вскрик, то тяжелое буханье лба о смоленую доску.

Вот и сейчас его допекали вопросами, а батюшка поражал терпением и радушно давал советы, находил нужные слова и потчевал гостей.

—  На зависть воспаряшь в горняя, святой отец! Лют ты у нас до молитвы, — восхищенно протянул Палыч.—Видать, оттого и Богу люб.

Батюшка опустил низко голову, заливаясь смущением, а затем ласково тронул плечо денщика:

—  Будет, сыне, хвалу лить. Господь и так все зрит. Кушайте лучше, что Бог послал. Вот хоть сальца копченого, аль грибков солененьких.

Шульц и Палыч одобрительно закивали и запустили костяные вилки в тарелку.

Шкипер хрустел охотскими рыжиками да груздями в угрюмом молчании, заедая размолоченным в чае ржаным сухарем, бережно подбирая падавшие на стол крошки. Во всем его виде так и читалось: «За хлебом, за солью пустяков не ври!»

Палыч, более пропитанный ученостью «кушать по-господски», мелко трунил над соседом, нарочито нехотя ковырялся вилкой, точно подчеркивал, что не привык восторгаться какой-нибудь солониной иль щами. Шульц, чувствуя нутром «шпильки» капитанского денщика, лохматил брови, и наконец, не удержавшись, вставил:

—  А ты никак баба, коль не ешь как мужик! Что колупаешься в еде? Не дерьмо, чай, под нос тебе суют!

—  Ишь ты, какой строжий! — огрызнулся развеселившийся Палыч и пододвинул свою банку[80] ближе к столу.—Гляди, не поперхнись с голодухи, мякинное брюхо, ты вроде не на береговом пайке сидишь, брат, а все набить торбу свою не в силах.

—  Ну ты и зуда! — шкипер мрачно засопел, отложил ложку. — Только и умеешь трепать дурь.

—  А ты ворчать да отталкивать людей хмурью.

—  Буде, буде вам языки точить, праведные. Что разгалделись, яко вороны? — замахал руками Аристарх.—Грех на душу берете… кушайте лучше, кушайте…

—  Да как бы не помереть на зорьке с вашей гадости, отче! — взорвался вконец разобидевшийся немец. — Кушайте-кушайте! Да опосля таких вот… — он метнул взгляд на лукавого Палыча, — и кусок в горле стрянет.

Батюшку не обидела резкость, он лишь наложил крест на того и другого, а затем итожил:

—  Перчено! Перчено! Жалите вы друг друга… А всё со скуки, дети мои, от безделья, да с устали. По землице пройтись время… Соскучились вы по ей, родимой…

—  И то верно, — отозвался денщик. — Это все окаяшка смущает нас, он, злыдень.

Шкипер при этом сидел подозрительно неподвижно, катая желваки под загорелой кожей. Похоже, он прислушивался к малейшим шорохам и звукам: к поскрипыванию трапа, ведущего на палубу, тиканью часов на стене и прочим потрескиваниям, шепотам и шуршаниям.

—  А откуда ты правду черпаешь, святой отец? — Палыч поскреб затылок.

—  Как? — поднимаясь из-за стола, хозяйственно переспросил поп и набряк важностью. — Уж ты вроде из недорослей вырос, человече. А всё живешь как малец у соска матери. Вестимо, из Библии! Там яснехонько сказано: хорошие дерева дают чинные плоды, а худые — стоит лишь глянуть, — и на тебе — истина. — Аристарх зевнул, перекрестил рот и стал собирать пустую посуду. — Мне бы ваши забавы, пустословы. Вот до земли, дай Бог, доплывем… А там лишь бы сдюжить. — Он проворно крутнулся на пятках, хлопнул крышкой своего походного сундука и выудил холстяной мешочек.

—  Таких у меня немерено… а в каждом, — отче распоясал тесемку и запустил руку. — Вот гляньте, сыне!

На столе жарко заблестели медные нательные крестики.

—  И каждый свою некрещеную душу ждет…

—  Да уж, — отрываясь от своих дум, покачал головой шкипер. — Тебе впору, святой отец, реестр свой заводить.

—  А то! И заведу! — с готовностью воскликнул тот.—Кто сданным мехам учет ведет, а кто новокрещенным душам. А сколь заботы предстоит с обучением язычника дикого! Ведь ни огорода, ни ремесла какого его темный ум не знат! Спит, аки зверь, завернувшись в шкурье, без избы, без бани, да и гадит где ни попадя. Что такое нужник, понятия не имеет.

—  Твоими бы устами мед пить, отче… — вновь подал голос Шульц. — А ведомо ли тебе, что индианы свои устои берегут пуще глаза? И ежли на мозоль им наступать станешь, гляди, как бы вживе остаться. А то раз — и волоса с башки с мясом сдерут. Это у них первостатейное дело. И ты, отче, руками-то не маши! Тут дело тонкое. Во всем огляд и мера нужна. Хотя и понятно, промысел ваш — всё Бога для.

—  Ну что же, чему быть — того не миновать. Все под Ним ходим. А их нехристь дикую я тоже судить не возьмусь. Ибо нищие духом оне, светом Христовым не просветленные. Лучше воссочувствуем им, возлюбим, да с Божьим именем наставим их на путь истинный.

Все трое перекрестились на образок, перед которым трепетало пламя лампадки с чистым тюленьим жиром, и прочитали молитву. В тишине отдохнули недолго. Палыч, дрогнув от нетерпения седым усом, разбавил сгустившуюся немоту:

—  Вот вы всё скорбите душой, святой отец, за всякую нечисть узкоглазую, на путь истинный собираетесь их толкать, а своих кровных детушек во Христе не зрите. А ведь гибнет человек, на глазах тает.

—  Кто таков?! — Аристарх испуганно округлил глаза, хватаясь рукой за наперсный крест.

—  Да как кто! — искренне возмутился Палыч. — Фельдшер наш, Петра Карлович, он, бедовый. Ведь совсем сна лишился, голубь, все только о басурманке и бредит! А действия баб — они все едины, скачут как блохи, с той же настырностью и глупостью. Это я к тому, что ей, суке, все трын-трава, вскружить голову нашему лекарю, аль еще чо, лишь бы нескучно было!

—  Тако-тако… а ты часом не ревнуешь ли, сыне? Знаешь приговор такой: «Плохо не то, что у тебя корова сдохла… А то, что у соседа жива»?

Палыч несколько времени молчал, катая по столу хлебный мякиш, наконец нерешительно ответил:

—  Так вы осуждаете меня, чо ли, из-за этой цацы? Да Кукушкин, может, все это под давлением минуты для себя выдумал… Сморозил, так сказать… А теперича мается…

—  А тебе-то что за печаль? — буркнул Шульц. — Как бегал на камбуз[81] за чаем, так и будешь каблуки для барина стирать.

—  Да уж не для тебя, черта пучеглазого! — отмахнулся Палыч и горячо продолжил. — Эх, кабы я был на месте Петра Карловича…

—  Не будешь! — съязвил немец и, пожалуй, впервые за всю дорогу расхохотался.

—  Ну, будет вам, петухи! — батюшка грозно воззрился на спорящих. — Не судите — и не судимы будете!

—  Да ясно, что мышиной возней маемся! Я-то за иное пришел потолковать к вам…

Шкипер набросил на себя фунт-другой строгости и, оглянувшись, тихо повел речь. Глаза его сверкали от возбуждения.

—  Мне кажется, что все мы под топором ходим. — Он судорожно перекрестился на икону и затих.

—  Ты о разбойничьем бриге толкуешь? — Палыч скрипнул стулом, вынул изо рта трубку и хотел шкиперу в стакан плеснуть водки, но тот крепко сжал его запястье. Губы чухонца шевелились, не произнося ни звука. Казак вытаращился, недоуменно моргая: — Да что с тобой, родной?

—  Не в пирате тут дело… — Шульц диковато поглядывал то на одного, то на другого. — Ходит кто-то по ночам по фрегату… вот крест, не из наших…

—  Да ну?.. — дрогнувший голос денщика был больше похож на кваканье.

—  А вы разве не приметили? Матросы какие-то угрюмые стали, ровно напуганы чем, а говорить не желают. Я сколь ни допытывался и у молодых, и бывалых — добиться ничего не смог… Вот только Соболев с Шиловым шепнули: дескать, нечисто в нашем «доме»… при этом крестились зело и поминали Николу…

—  Эй, брат, ты мне руку сломаешь! — болезненно вскрикнул Палыч.

—  Извиняй, друже…

У говорившего был измученный и ошеломленный вид. Выражение его стеклянно поблескивающих глаз так встревожило батюшку, что он на миг ощутил дрожь, волной прошедшую по спине.

—  Здоров ли ты, сыне? — с тревогой вопросил он.

Немец некое время безмолвствовал, и лишь чуть позже, как спохватился:

—  Да, святой отец. Да.

—  А что кок? — просипел казак, растирая запястье.

—  Говорит, последние дни… пламя в печи будто голубым свечением шает, хлеб чернеет и подыматься не хочет.

—  О Господи, свят, свят… — Аристарх трижды перекрестился.

—  Болтовня-болтовней, а я сам вот что приметил, — лицо шкипера побагровело крепче, а широко поставленные глаза еще более выкатились. — Я тут третьего дня держал вахту, небось помните, шибкая непогода разгулялась, небо на дождь, на грозу не скупилось…

—  Ну и?.. — прошипел денщик, вытягивая гусем шею.

—  Ну и увидел я его… — насилу выдохнул Шульц. — Я тогда на время укрылся за рубку, чтоб самую, значит, воду переждать… Молнии блистали. И тут при вспышке… глядь… черный такой, большущий, что барановский приказчик Тараканов… Токмо совсем не он вышел на палубу, прошел по ней, а потом будто сгинул… Я было сунулся за ним следом, но когда дошел до самой кормы, то ни черта не сыскал.

—  И ничего не слыхал?

—  Нет, только вроде как будто ворот кабестана[82] кто-то крутнул… цепь звенела… а так…

Немец пожал плечами и, укрываясь крестом, закончил:

—  И тут меня така жуть взяла, будто я самого черта зрел… Верите, — он крепче сжал кулаки. — Будто я силы утратил телесные, будто вся кровушка вон…

—  Да может, сей черт и был Тимофей? — неуверенно ковырнул вопросом приятель. — А тебе по потемкам да с устали и пригрезилось… Знаешь, бывает так…

Шульц категорично покачал головой и глухо отрезал:

—  Чужак это был… не наш.

Все трое замкнулись, а предвечерний свет, струившийся в каюту, был какой-то странный — красноватый и мутный, точно солнце застряло на пороге горизонта.

—  Надо бы капитану о сем доложить, — священник беспокойно глянул на Палыча.

Но тот, встрепенувшись, отрицательно мотнул головой.

—  Только не сегодня, голуби. Именины нынче у Андрея Сергеича.

Глава 10

Преображенский, плотно отобедав, вышел из кают-компании, когда ром матросам был роздан. Раздатчики теперь суетились с большущими ведрами дымящихся щей и рубленой солонины в сетках. Это мясное крошево ссыпалось в ведра, купно приправлялось разведенным уксусом, а уж затем персонилось по тарелкам.

Андрей неторопливо усладил трубку табаком, поглядывая на матросов, которые небольшими спаянными артелями, человек по десять, умостились у бака. Слышно было, как рьяно стучали ложки, как сочно чавкали рты в том сосредоточенном благоговейном молчании, с каким обыкновенно простолюдин садится за пищу. Люди ели истово, обветренные лица блестели от пота, но при этом не было голощапной торопливости и жадности.

Глядя на аппетит команды, капитан радовался, как пастух здоровому стаду. Слава Господу, болезнь, гулявшая средь людей, отступила, и все дышали свободней, хотя усталость пути на матросе сказывалась с каждым днем всё острее. Лица осунулись, у многих под глазами появились тени. Но помимо усталости на них проклюнулась и какая-то скрытая тревога, чувство ожидания, точно они к чему-то прислушивались и брали ухом то, чего не мог услышать он сам. Наблюдения эти неприятно царапнули душу. Внутренний дух команды отнюдь не действовал на Андрея ободряюще. И снова, как не раз и не два за это время, беспокойство сомкнулось над капитаном и сдавило грудь, что застарелая неизлечимая хворь. Все надежды он теперь строил на скорую встречу с землей. Только она одна могла вдохнуть силы и согреть сердце моряка, разучившегося надеяться и верить.

Преображенский докурил трубку: «Дурные мысли, черные. Ладно, живы будем — не помрем».

* * *

Аманда внутренне вспыхнула, когда заметила его, идущего по палубе, деловито осматривающего фрегат. Рядом настороже, как охотничий пес, ловя каждый взгляд его высокоблагородия, шуршал старший боцман. Однако, несмотря на естественное капитанское желание к чему-нибудь придраться, это оказалось положительно невозможным. «Северный Орел», бороздивший океанскую соль уже третий год, содержался в отменном виде и сверкал сверху донизу как надраенная рында[83].

—  Вы? — Андрей остановился, издав какое-то сдавленное восклицание. До сих пор он видел мисс Стоун лишь в скромных туалетах, не будоражащих воображение, но теперь…

Белое платье облегало фигуру, золотистые кружева пенно искрились, углом спускаясь от плеч к талии. Такие же золотистые воланы окаймляли воздушный подол и обшлага длинных элегантных манжет. На нежных плечах при свете уходящего солнца, переливаясь черным бриллиантом, играло серебристое боа из черно-бурой лисы.

Аманда ликовала. Ее развеселила реакция капитана. Наконец-то она сумела вывести его из душевного равновесия и устроить встряску! «Что ж, смотри, смотри!»

И он глядел на высокую грудь, изящную талию, округлые бедра и рисовавшиеся под платьем от дуновения ветра длинные, стройные ноги. Позабыв о приличиях, он как гардемарин[84] бегал взглядом по туго обтянутой шелком фигуре, потом с усилием вскинул глаза к ее лицу, и еще раз, но уже хриплым от волнения голосом повторил:

—  Вы?!

Аманда слегка кивнула головой. Внутри у нее гремела торжественная музыка.

—  Мисс Стоун… — капитан перевел дух. — Вы как всегда столь неожиданны… я вас не видел со дня нашей дурацкой дуэли… Простите… А по какому случаю торжество?

—  Надеюсь, вы не находите мой туалет неуместным на вашем корабле? — отомстила она, с наслаждением припоминая его резкие слова.

Преображенский покачал головой.

—  Вряд ли у кого повернется язык придраться к такому великолепию, — кротко ответил он и отбрил взглядом стоящего рядом с открытым ртом боцмана.

—  Слушаюсь, вашескобродь! — испуганно пролаял Кучменев, молниеносно бросив растопыренную пятерню к виску.

Когда Аманда спустилась с последней ступени трапа, Андрей Сергеевич церемонно предложил ей руку.

—  Простите, вы должны быть, наверное, сейчас…

—  Но с вами приятнее, мисс, — он широко улыбнулся.

—  Вы забываете…

—  Что вы пассажирка? С удовольствием бы забыл, мадемуазель, ежли б вы соблаговолили…

—  Но мне кажется, — она напряглась, почувствовав, что ходит по краю пропасти, ощутив его горячее пожатие, — не существует причин, из-за которых вам бы следовало забывать…

—  Я уверен, мисс, если б мы все могли о сем забыть… вы и я стали б счастливее…

—  Господин Преображенский, — Филлмор задержала шаг. — Мне думается, ваша шутка несколько затянулась.

—  Это не шутка, мисс!

Аманда вновь напряглась: остановись она сейчас, уйди в каюту, и всё… всё вернется на свое место, и опять она станет простой пассажиркой, а продолжая беседу под руку с ним, она чувствовала себя счастливой. «Господи, да неужели он слепой и не видит браслета? Сережек в моих ушах? А может, это не его подарок?.. Какие обычные глупые и смешные женские мысли…» Но сейчас, черт возьми, ей не хотелось серьезности.

—  Вы истомились дорогой?

—  Немного, — она согласно кивнула головой, поправляя сползающее с плеч боа.

—  Вам не холодно? К вечеру свежеет…

—  Нет. А у вас, оказывается, дар, сэр, вызывать людей на откровенность, — с озорной усмешкой заметила мисс Стоун.

Он растерянно пожал плечами, первым обходя тамбур сходного люка, и предложил помощь даме при подъеме на полуют[85].

—  Люди, как водится, любят говорить о себе. А вы нет. Отчего это, Джессика? Простите, можно я буду вас так называть?

—  Извольте, меня так и зовут, — согласно откликнулась англичанка, пытаясь сладить с подолом, который трепал теплый бриз. Она ждала этого вопроса и почувствовала, как ёкнуло сердце. Однако расправила плечи, высоко подняла голову и посмотрела в его зеленые глаза.

—  Я не видела нужды, сэр, распространяться о своей особе.

Андрей засмеялся:

—  О, мы такие скромные! Джессика, а вообще откуда вы? Кто ваши родители? Что увлекает вас в этой жизни? —в упор спросил он. — Только, прошу, не надо легенд.

Аманда подняла на него голубые глаза, в них сверкнул ледок.

—  Что занимает меня, право, не имеет никакого отношения к нашей беседе. Не так ли?

—  Возможно. Но… я всё равно хотел бы знать.

Его спутница опустила ресницы, чтобы капитан не углядел, какое смятение охватило ее, и наигранно тяжело вздохнула.

—  Мисс Стоун, вы не ответили мне, — он подошел к ней вплотную. — Почему?

—  Да, не ответила. Я не люблю свое прошлое…

—  Оно такое…

—  Успокойтесь, сэр. Оно не такое, чтобы вам сторониться меня или краснеть.

—  Так всё же, — он взял ее узкую ладонь в свою.

Леди кольнула его ироничным взглядом.

—  А вам не кажется, что вы излишне любопытны? Вам так хочется знать правду, капитан?

—  А почему бы нет? — он искренне улыбнулся.

—  Нет, вы решительно любите всегда и во всем брать верх. Вы желаете знать о моем прошлом, чтобы при случае использовать это знание против меня же. Вы запасаетесь порохом. Вы просто хотите всегда быть на коне.

Минуту Андрей изумленно молчал, потом, взяв ее за плечи, расхохотался.

—  А вы-то сами, Джессика, разве не из этой породы? Вы тоже, бьюсь об заклад, любите стяжать викторию! Ей-Богу, мы стоим друг друга.

Они от души рассмеялись как старые друзья, забыв на время о любопытных глазах команды, о времени и месте. Аманда вдруг ощутила: по сравнению с ним все мужчины, которые у нее были ранее, менее притягательны и желанны… Разве что Осоргин… Но сейчас она не хотела об этом думать. Перед нею был Преображенский, возможно, не столь красивый и лощеный, как князь, но с каким-то своим подкупающим бесом, который медленно, но неотвратимо укладывал на лопатки леди Филлмор. «В конце концов, мужчинам от женщин нужны формы, а женщинам от мужчин —содержание». И всё же она боялась, что, глядя на него, теперь всегда будет выдавать свои чувства… И это открытие радовало и волновало одновременно.

Внезапно профиль Андрея напугал Аманду. Он вдруг стал жестким, почти грубым. И не успела она ничего понять, как он схватил ее за руку и, отбросив пышное кружево манжета, срывающимся голосом спросил:

—  Откуда… откуда это у вас?!

Глава 11

Сердце Аманды сжалось. Ошеломленная, она сделала шаг назад, но вскрикнула от боли. Пальцы Андрея крепко держали ее руку. Она смотрела на него, открыв рот, в глубине ее глаз замерцал страх.

—  Вы с ума сошли! Мне больно! — золотое кружево затрещало, иностранка негодующе вырвала руку. — Что вам нужно от меня? Я… я…

—  Это фамильные вещи моей матушки! — почти прокричал Андрей. Глаза его сверкали зеленым жаром. — Значит, она могла попасть в беду! — «Господи, она и так в беде», — с ужасом подумал он при этом. — Да не молчите вы, черт возьми! Откуда это у вас?

Перепуганная, с кружащейся головой, Аманда дрожала, пытаясь сдержать слезы.

—  Послушайте, я пришла сюда не ругаться… я думала…

—  А мне плевать, что вы думали, мисс. Я просто хочу убедиться, что с моей матерью всё в порядке!

Аманда оцепенела. И не только от внезапности услышанного. Она с ужасом поняла, что угодила в гиблую топь, кем-то умело подстроенную для нее.

«Боже, а если сейчас всё всплывет… и об этом узнает Andre! Уже ничего, ничего нельзя будет скрыть. А может, он и сейчас всё знает?.. Возможно, кто-то сказал ему, кто я. И невозможно будет отгородиться, укрыться от позора. Сейчас сорвут завесу тайны, которой я окутывала всю свою жизнь!!!»

Она ощутила дрожь, точно сквозь душу ее пронесся порыв северного ветра. Пальцы судорожно сжались в кулак и ногти впились в ладонь. «О Святой Яков, как исправить положение?» Но в эту дьявольски щекотливую минуту в своей судьбе на Аманду будто нашло затмение: ничего спасительного не приходило на ум.

—  Вы что-то скрываете от меня? Почему? — каждое слово падало на голову леди как камень. «Надо во что бы то ни стало успокоить его! Но как? Как перевести разговор?»

—  Немедленно заберите! — она, царапая уши, сорвала серьги, стащила с запястья браслет и торопливо сунула их в руки капитана. — Господи, в каком ужасном мире мы живем! — пассажирка вскинула руки, блеснув кольцами, закрывая лицо.

—  Да поймите вы! И Бог свидетель! — дыхание офицера участилось. — Это фамильные наши вещи… И я их вижу здесь, в океане, на вас… значит… — это были уже не камни, а гвозди, которые он заколачивал, не оставляя ей ни малейшей лазейки.

—  Я ничего не знаю, не знаю, Andre! — вскрикнула она почти со злобой. И резко пошла прочь так, что он услышал холодный шелест ее шелка.

—  Стойте! — Преображенский нагнал ее и преградил дорогу. — Почему вы уходите? Это какая-то тайна?

—  Да, тайна. Мне доверили ее, и я не могу…

—  Не можете доверить мне, капитану корабля?!

Ему стало не по себе. «Какого беса у сей выдержанной дамы руки нынче всё время в движении! То она прячет их за спиной, то нервно теребит бока, то комкает рюши подола?»

—  Послушайте, мисс Стоун, я знаю, что вы достойная леди, но, клянусь честью, не отпущу вас, покуда не докопаюсь до правды!

Ей вдруг захотелось упасть в его объятья, разрыдаться, снять камень с души, но многолетняя выдержка заставила оправиться от первоначального удара. Интуитивно Аманда почувствовала, что истины о ней он не знает, да и не может знать. «Откуда?» Никто на корабле кроме Линды не ведает правды, только она. Леди почувствовала, как теплым потоком заполняет ее облегчение. Пусть, если угодно, строят себе предположения, пусть думают что хотят — это ее жизнь; и как она распорядилась —никого не касается. Сердце англичанки заходилось, каждый нерв напрягся до звона, но, собрав всю волю в горсть, она повернулась к нему лицом:

—  Эти вещи мне передали вчера. Честно говоря, я, как наивная воспитанница пансионата, размечталась, что это был шаг с вашей стороны…

—  Ради Бога, кто их вам передал? — резко оборвал он.

—  Ваш юнга, сэр.

—  Данька? Сын Дьякова?.. — Преображенский недоверчиво посмотрел на нее… — Что за чертовщина! Как серьезно вы говорите?

—  Мне не нужны ваши грубые эмоции, капитан.

—  А мне ваши указки. Что вам при этом сказал мальчишка?

—  Я буду последней дурой, если соглашусь пойти у вас на поводу.

—  А я и не хочу быть близок с «дурой», мисс! И запомните, воровство имеет то неприятное свойство, что не знаешь, что украл. Так я повторяю, о чем вам сказал юнга?

—  Слушая вас, господин капитан, можно подумать, что вы мните себя по меньшей мере папой римским… если не самим Господом…

—  Хватит болтовни! Вы ответите?

—  А это!.. — Аманда гневно сверкнула глазами.—Спросите у него сами. Я и так была с вами достаточно любезна.

Глава 12

После резонов капитанского денщика Петр Карлович более не насиловал свою голову напудренным париком, ибо хоть еще и выпадали прохладные вечера, но лекарь стеснялся теперь носить вышедший из моды причиндал. Да и собственные, пусть не ахти какие, волосы еще имелись.

Как и в первый раз, он тщательно собирался на свидание, подолгу отбирая каждую мелочь своего туалета. Ощупывал ткань, подносил вещи к свету, нюхал их на предмет свежести, рассматривал на башмаках подошвы и гвозди. Будучи «во всеоружии», он по обыкновению подошел к зеркалу и оглядел себя. Было жарко, но из-за какой-то внутренней скромности он не позволил себе расстегнуть ни единой пуговицы камзола. Нынче он хоть и не особенно уверенно, но больше нравился себе и не сравнивал себя с дохлой крысой.

«А все же обсиделся я в том Охотске… Обхождение с барышнями, известные анекдоты, истории — всё позабыл! Вот так, соберись в столицу, приедь, а она тебе темным лесом покажется… — с досадой подумал Кукушкин и вдруг покраснел. — А всё-таки грех сладок, а человек падок. Ведь подлое дело иду предложить ей… А кто говорит, что хорошее? Только ведь через него тебе, Петя, либо покой телу, либо едучий омут для души… Может, выпить для храбрости, а?— он ущипнул себя за щуплую ляжку, подгоняя с ответом. — Пьяный иль трезвый — всё едино. Во хмельке, Петруша, еще и лучше — мысли вольготней себя ведут. А вдруг, как обидится? Неправильно поймет?.. А мне тогда как прикажете-с ей соответствовать?.. Э-э, брат, тут не оступись, вылетит птица из рук — не словишь. Лучше не рисковать. Тьфу, пропасть! Вот бывают же люди, ловкие да настырные: раз-два, и в «дамки»… Такие себе праздники, такие наряды устраивают! А у меня всё через пень колоду, как у трактирного зайца… Эх, тут думай не думай, брат, ума не прибудет, как и в кармане… — Петр Карлович тяжело вздохнул, серчая на свою нищую долю. — Без барыша да копейки глупо небо коптить… Ну, будет, будет! — строго сказал он себе, муслявя пальцы и приглаживая бесцветные брови. — Тебя послушать, так до обеда не доживешь. То до небес себя поднимешь, то снова в овраг. Не дело это, голубчик! Ну-с, беден, да… Так и она не на золоте ест, другим брать надо. Мерь глубины ее чувств своим обхождением да разумом. Ты хоть и засиделся в женихах, — он еще раз потоптался у зеркала, то мстительно, то по-роковому щуря глаза, входя в образ, — а всё ж не из последних… Да, человек ты неизглагольно обуреваемый страстями, и в большинстве греховными, но ведь и руками не поднять, сколько ты можешь тепла подарить. Будет тебе святым-то жить, совсем себя не бережешь. Верно батюшка Аристарх говорил: «тот, кто совсем без греха прожить жаждет… — тот от лукавого». Не бывает так, а ежели и случится вдруг, так то гордость и только… А то ишь, — Петр Карлович деловито одернул сюртук. — Заботы одни, да терзания. Давно ли так умен стал? Ах, тело мое алчное, непотребное. Ну-с, Петенька, будем! Тебя красавица ждет, а за такое дело любой двумя руками перекреститься готов. Ну, пошли, голубчик, пошли».

Чтобы не спугнуть удачу, как в прошлый раз, он осторожно отошел от зеркала и, стараясь не шуметь, покинул каюту. После случая с Таракановым сердце Петра Карловича треснуло пополам, — он был уверен, что с его любовью покончено навсегда… Но когда на следующий день они столкнулись у камбуза и Линда сочувственно улыбнулась ему, в душе его вновь заколосились робкие ростки надежды. Еще со студенчества он страдал от того, как на него реагировали барышни. Судя по их интересу ему, увы, предстояло навсегда остаться девственником.

И поэтому, поднимаясь на палубу, фельдшер ломал пальцы, гадая: склеится ли дальше их роман, и если нет — то не выйдет ли Линда за него «замуж», хотя бы на одну-единственную ночь. Тщетно пытаясь сдержать приливную волну своих чувств, он поднялся на палубу, и обмер.

Освещенная золотом солнца, она стояла спиной к нему в голубом платье и держалась руками за фальшборт[86] всего в каких-нибудь пятнадцати саженях. Вокруг шла утренняя «убирка», скоблилась и натиралась медь, летели покрики боцманов: «Не ленись, братцы! Чище валяй!.. Не жалей суконок…» Однако Кукушкин ничего не замечал кроме нее: «Господи, как хороша! Просто конец света!»

—  Честь имею кланяться, — Кукушкин обидно лишнего прогнул спину. — Осмелюсь думать, не долго ждете? Я как будто не опоздал?

—  Вы такой странный сегодня без него, — Линда озадаченно сверкнула глазами, изобразив рукой парик. — Даже не узнать. А вы его носите…

—  Носил-с, — аккуратно поправил Кукушкин и вежливо добавил: — Но только не для того, чтобы скрыть, с вашего позволения, свои рога… Я, знаете ли, не женат.

—  Правда? — иностранка вспыхнула и опустила глаза. — Простите…

—  Нет, это вы меня простите, — ответно встрепенулся Петр Карлович. — Я вот без подарка… Но тут… — он обреченно махнул рукой, — ни лавки, ни бакалеи.

Фельдшер глядел на нее расстроенными глазами, и Линда, несмотря на голубое платье госпожи, почувствовала себя неуверенной и непривлекательной. «Он интересуется мной только потому, что здесь нет больше других женщин». И тут же припомнила слова леди: «Люди видят в тебе то, что ты сама в себе видишь».

—  Еще раз простите меня, голубушка, что я при пустых руках… — напомнил о себе Петр Карлович, глядя на кончики своих туфель.

—  Госпожа говорила: «Подарки делают либо женам, либо… — она залилась краской ярче, — любовницам», но я… Впрочем, я очень чувствую вашу заботу…

—  О, что вы, что вы, матушка, Бог с вами… — всплеснул руками напуганный лекарь, а сам подумал: «Умело хвостом крутит! А я-то, дятел! Ну конечно, ей всё про всё… Хоть пустяк, а надо б было в ручку сунуть… Даром-то у них кто согласная? Я, право, ей с радостью готов был бы сослужить гостинец рублей на пять, даже семь. Так ведь в кармане и пряника нет… одни слезы». — Вы уж пардоньте, голубушка, что я нынче вас атакую вопросами. Вы, может, не расположены иль хрупко чувствуете себя сегодня… Здоровьем не припадаете? Я как-никак врач.

—  Да нет, — виновато потупилась служанка, но тут на память снова пришли слова Филлмор: «Ты крайне редко разговариваешь с мужчинами, Линда. Ты их просто отпугиваешь».

И она, изо всех сил стараясь быть милой и любезной, тепло улыбнулась.

«Ага, клюнула! Заострила глаза!» — душа Кукушкина запела и он более уверенно нажал:

—  Я давеча перебил вас вопросиком, извольте…

—  Сколько вам? — неожиданно вырвалось у Линды.—Если это, конечно, не секрет…

Фельдшер напрягся, теряясь с ответом:

—  Вас интересуют мои года… гм, мои года невелики… сорок, а вот родитель мой покойный, скажу я вам, за девяносто годков печалился… Сие история… — многозначительно сказал он и замкнулся, сам не зная, зачем сболтнул о своем батюшке. — А вы, позвольте спросить, к чему интерес боле питаете? Книги любите?

Линда пожала плечами.

—  Если только Святое Писание по субботам… А вы?

—  Читаю-с, и с превеликим удовольствием.

—  И что? — пролепетала она.

—  Англицкую революцию, знаете ли, штудирую. По случаю достал… Любопытно весьма, а вы, — он выдержал паузу, устремляя на нее влюбленные глаза, — случайно, Кромвелем не увлечены?

—  Простите, чем? — Линда, тушуясь, посмотрела в его напряженное лицо.

—  Кромвелем… — уже не так боевито повторил Петр Карлович, осознавая, что семена его не в тот огород.

Линда заколебалась, подозрительно глядя на фельдшера. Она не понимала, чего от нее добивался Кукушкин, но зато была уверена в том, что допрос ей этот не нравился. Однако девушку всё равно тянуло к нему. «Конечно,—подумала она, — человек он немолодой и странный, но зато не женат и добрый». И его заразительная теплота передалась ей.

—  А вы молодец, — не удержалась она. — Тогда, в каюте, с этим великаном… я и подумать не могла, что вы… Знаете, — Линда оживилась, ломая барьер смущения.—Когда очень влюблены, то, говорят, непременно стреляются…

—  Это вы о чем?— наливаясь тревогой, прищурил глаза фельдшер. — Кто влюблен… Этот лохматый злодыга в вас?— пальцы его яростно сжались в кулаки.

Линда испугалась реакции Петра Карловича. Внутри его, похоже, заклокотал котел с серой.

—  Да я его!.. — лекарь в сердцах топнул ногой и взорвался: — И зачем только таких спасают! У него же, пардоньте, голубушка, на роже написано — разбойник и вор! Эх, занесли моровую язву… А ему еще одежду бесплатно справили и на довольствие поставили, что в копейку бьет! Шубу ему еще дайте… да ему, шишиге болотной, не шубу, а сибирку с бубновым тузом на спине выдать время. Хоть сейчас на каторгу!

Раскрасневшийся фельдшер так расходился и вздул вены на шее, что бедняжка почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок.

—  Успокойтесь, — она схватила его за руку, но Кукушкин вырвался и, утираясь платком, возмущенно воскликнул:

—  И этот стервец хотел вас… понимаете, вас захомутать в жены! Да знаете ли вы, картина вы моя, какой бы вы были у него по счету? — он выбросил перед ней пальцы обеих рук. — Не знаете? Так я вам открою. Восьмой или двенадцатой. У таких… вашей сестры было всех мастей и цветов, и вы бы, милая… — Петр Карлович осекся, смахивая слезу. — Были бы тьфу, а не жена. Почему?! Да потому, что для таких проходимцев жена — это просто еще одна девка для утехи беса!

Не зная, как прервать водопад красноречия, Линда выстрелила вопросом:

—  Вам не было страшно? Когда он целился в вас?

—  Ничуть, — ловко соврал Петр Карлович, но тут же смутился и поправился. — Так, разве самую малость.

—  А я бы со страху умерла, — призналась она.

—  Ну вы скажете, душечка! Полноте, за другого всегда страшней, чем за себя, — лекарь, как давеча один на один с зеркалом мстительно сузил глаза. — Ну, попадись он мне! Это он смелый был, покуда водка по жилам текла… Знаем мы эти злобливые морды… Это что ж такое деется?

—  А вы, простите, разве не пили?

Петр Карлович опять подавился, засуетился, полез за платком, потом за чем-то еще и, не найдя выхода, с отчаянья ошарашил вопросом:

—  Вы к чему более склонны: к смерти или любви?

Девушка минуту молчала, отведя глаза, не зная, прилично ли ей отвечать на такой вопрос. «Госпожа, пожалуй, узрела бы в нем какой-нибудь недобрый умысел, и кто знает, может быть, не сильно и ошиблась. Но, в конце концов я — это я, и кроме нас здесь никого нет».

—  Мне кажется… вам пора просто жениться.

—  Думаете? — фельдшер испугал серьезностью Линду.—Я такие речи первый раз слышу… Это что? Предложение с вашей стороны?

—  Нет, — быстро ответила она. — Просто я так подумала.

—  Эх, у вас всё просто: и «думать», и «жениться»,—оскорбленно всхлипнул Петр Карлович. — А я, может быть, после каждого вашего слова… — Он зажмурил глаза, точно на него летел топор палача. — Сердце кровью обливается! Ах, зачем вы будили во мне соловья?

—  Что вы хотели сказать?.. Я плохо понимаю.

«Да не сказать, а поцеловать тебя в сахарные уста, глупую, — подумал фельдшер и пришпорил себя мыслью.—Будешь продолжать церемониться — век в монахах проходишь».

—  Вы уж простите, голубушка, мой лирический угар. Но только я непременно хочу вам открыться, что именно с этой минуты я могу считать себя счастливым! Молчите… я… я! — он судорожно ухватил ее за мизинец и пробормотал: — Позвольте поцеловать вас… ну-с хоть в манжетик.

—  Нет-нет! Я таким делам не научена. — Линда испуганно шарахнулась в сторону, заливаясь румянцем: — Я вам еще не жена, сэр, чтобы вот так…

—  Да, да… понимаю, — согласился Кукушкин и, точно в тумане ляпнул. — С вашим характером, голубушка… жена получится не приведи Бог…

—  А это что? — Линда прижала руки к груди.—Ваше мне пре… предложение?

Наступила тишина.

—  Дивные погоды стоят… — проклиная себя, выдавил наконец Петр Карлович и, уж совсем смутившись своим дурацким положением, глупо махнул рукой вдаль: — Скоро земля… А вон смотрите-ка, чайка летит… Я, кстати, вот чай с прибавлением водочным люблю. Оно всё вкуснее и для здоровья хорошо.

«Он, наверное, больной», — чуть не плача подумала она и тихо, как мышка, пискнула:

—  Значит, вы не даете мне никакой надежды?

—  Я даю порошки и пилюли, — теряя голос, пролепетал сникший лекарь и вновь уставился на свои башмаки.

Сгорая от стыда и нахлынувших слез, Линда бросилась прочь. А Петр Карлович, словно вырвавшись из оков колдовства, закричал:

—  Я люблю вас! Слышите, люблю!

Глава 13

Спускаясь к себе в каюту, Андрей ощутил: нервы были на пределе. Он как-то пытался навести порядок в своих растрепанных чувствах. Но ничего не выходило. Голову жалили совершенно несуразные мысли, как он ни гнал их, как ни выстраивал. Вопросы сыпались один за другим:

«Откуда у сорванца взялись браслет и серьги? Кто мог передать ему их? А у того откуда они? Черт! Из Петербурга от маменьки их мог вывезти только Алешка. Ведь я сколько просил mаman в письмах не отказать мне в деньгах… Ах ты, Господи! Значит, она сама на мели, а чтоб выручить чадо свое, последнее решилась заложить… “Эти украшения, — он вспомнил слова отца, — я подарил твоей матушке в день, когда она подарила мне тебя.” Но князь убит! Зарезан на тракте…» — внутри Преображенского всё болезненно сжалось, кончики пальцев онемели: «Значит, убийца на корабле!» Эта мысль вцепилась в него, что собака в кость, которая не успокоится, покуда не обглодает ее дочиста.

—  Боцман! — закричал Андрей, и звук собственного голоса болезненно запульсировал в барабанных перепонках.

—  Звали, вашескобродь?! — Кучменев вынырнул из-за грота и подбежал рысцой, пораженный бледностью капитана.

—  Юнгу ко мне в каюту! Срочно!

—  Слушаюсь!

И тотчас, выпучив глаза, раздул колючие щеки и яростно свистнул в дудку.

До слуха уходящего капитана донеслась трескучая команда, летевшая из луженой глотки.

* * *

Следуя по трюмному проходу, Андрей подивился тишине и странному отсутствию людей. Он дважды задержал шаг, прислушиваясь к скрипам, и даже обернулся, точно за спиной кто-то мерил его след. В проходе было сумеречно, но в покачивающемся свете фонарей капитан видел знакомые очертания предметов. Просмоленные половицы пискляво заныли под каблуками, когда Преображенский, подойдя к двери своей каюты, полез в карман за ключом. Он привычно на ощупь нашел скважину, и только здесь сообразил, отчего по коже у него вдруг зазмеились мурашки — дверь была отперта, и свет, исходивший явно от запаленной свечи, тончайшими нитями сочился сквозь щели.

Андрей вынул пистолет, осторожно, как на току, взвел курок и потянул ручку. Дверь отворилась на несколько дюймов. Ствол пистолета обшарил пространство.

Ящики стола были выдвинуты: на полу валялось лоскутье деловых бумаг, разлохмаченный судовой журнал вперемешку с бельем и посудой. Преображенский почувствовал, как застучало сердце.

На ковре лежали с распоротыми голенищами его сапоги. Постель была опрокинута, перина и подушка резаны ножом, под ногами бесшумно взрывался снежными облаками и плавно оседал гусиный пух.

«Господи, убереги пакет!»

Андрей бросился к шкапу: его тусклые граненые стекла были на удивление целы. Судорожно левой рукой он отыскал ключик, тыкнулся им в латунный замок и дважды повернул… Шкатулка оказалась на месте. Бросая косые взгляды на дверь, капитан спрятал румянцевский пакет на груди, как тогда послание Осоргина, переданное умирающим казаком. Поставив шкатулку на место и заперев шкап, он сделал шаг к середине ковра, пристально осматривая следы погрома.

Всё выдавало признаки недавнего присутствия человека, которого, по всему, вот-вот спугнули. Прихватив со стола горевшую в шандале свечу, офицер оглядел входную дверь. Дюжая и крепкая, она оказалась сломанной; дерево расщепилось вокруг замков.

Он дотронулся пальцами до колючего щепья, кое топорщилось, будто щетина вепря. «Святый Боже… силища-то какая…» — услыхал Андрей собственный голос, который показался ему пустым, ровно глаголил он со дна колодца. Успокаивая себя тем, что свершивший это далее корабля не канет, капитан продолжил осмотр.

Все чувства были напряжены и скручены в нерасцепный узел. Душа не выдерживала, ощущая постоянство чего-то, что прежде уже приходилось ощущать: и на Змеином Гнезде, и у себя в доме, и в корчме… Он чуял присутствие этого «нечто» в разбросанных письмах, в опрокинутых стульях, в разбитом зеркале, пыльные осколки которого хрустели под каблуком… Это было Зло, но теперь оно дышало ему в лицо так вязко, как никогда ранее.

Сердце сжалось, когда, обернувшись, Преображенский вдруг заметил изуродованный портрет отца Черкасова. Тяжелый интрепель[87] кроил лоб драгунского майора, вырубая правую бровь вместе с глазом.

В это время петли заскрипели за спиной, и дверь с глухим стуком захлопнулась. «Что за дьявол?!» — он обернулся и застыл, обостренно вслушиваясь. Ему показалось, как из трюмного прохода донеслось затихающее буханье тяжелых шагов.

—  Стой! — заорал Андрей и, подскочив к двери, что было мочи поддал ее ногой. Та отлетела, шибанув ручкой по ясеневой переборке. Гул прокатился по всему проходу, вспугнув притихших у плинтуса двух жирных крыс. Преображенский был потрясен, но ему вдруг захотелось истерично расхохотаться. «Опять почудилось? Опять!» Он глянул на свое отражение в зубастый оскал зеркала, чудом удержавшийся в раме. Сквозь паутину трещин на него смотрело бледное незнакомое лицо. Он крикнул Палыча — раз, другой, но ответа конечно же не услышал. Да он и не ожидал его услыхать. Просто безумно хотелось внять родной голос, коий нарушил бы эту глушь.

С часто бьющимся сердцем Андрей Сергеевич бросился вон из каюты.

Было удушливо жарко, воздух точно висел плотными горячими слоями. Он бежал по узкому проходу ничего не видя, натыкаясь плечом на углы переборок, но знал, что от своего страха и отчаяния ему никуда не деться. Грудь жгло и палило, ровно образовалась в ней рваная рана. Перед открытым люком, в четком квадрате которого читалось ночное небо, он поднял глаза к ярким алмазам звезд, но они дрожали и плыли в его жгучих слезах. Уже на палубе, задыхаясь от бега и сдерживаемых внутренних мук, капитан напугал своим видом и пистолетом шарахнувшихся от него матросов.

—  Всем строиться! — срываясь на крик, обрушился он. — Запалить фонари! Строиться! Я сказал!

Глава 14

Кают-компания, куда ворвался Преображенский, встретила его залпом оваций и тугими хлопками шампанского.

—  С рождением вас… Андрей Сергеевич! — теряя с каждым словом мажор взятого тона, поздравил капитана Захаров.

Андрей никак не отреагировал. Руки его мелко трусило, и он не знал, как скрыть это от моряков. Господа в смятении опустили фужеры. Всем было ясно: случилось нечто из ряда вон. Таким своего капитана офицеры не видели еще ни разу.

—  Святая Троица! Что приключилось, ваше высокоблагородие? — загремели выдвинутые стулья.

—  Эй, быстрее, коньяку капитану! Ну-ка, голубчик, давайте!

Андрей, глядя в пространство, провел рукой по сырому лбу. Жадно выпил коньяк и чуть порозовел лицом. Вокруг стояли друзья, люди, с которыми его связал под одним парусом Фатум. Друзья, которые помнили о его именинах, а он вот забыл… Люди, которые пересекали с ним безумную соляную прорву к берегам призрачной Калифорнии.

—  Чем помочь, капитан? Приказывай!

Андрей тепло посмотрел в серые глаза шагнувшего вперед Матвея Зубарева.

—  Помоги боцману отыскать юнгу. Надеюсь на тебя, Матвей.

Помощник штурмана понимающе кивнул и, пригибая голову, быстро покинул кают-компанию.

Оставшись с офицерами наедине, Андрей Сергеевич выложил на стол серьги с браслетом и без утайки сказал:

—  Господа, помогите мне, чтобы помочь… всем.

* * *

Суд между господами после слов капитана разгорелся жарким пламенем. Захаров и Каширин крепко сердились и выражали опасения, что предложенный Гергаловым обыск от носа до кормы — безумие. И что потакать таким сумасшедшим идеям — значит вконец привести в уныние и без того запуганного матроса. Однако большинством голосов решено было учинить основательный поиск, и свистопляска началась.

«Северный Орел» горел огнями фонарей и факелов, матросы вместе с унтер-офицерами не пропускали ни единого уголка. Встревоженные боцманы шныряли щуками между матросами и задабривающими голосами резонили:

—  Братцы, повинись, кто сотворил сию «окрошку»? Повинись, и шабаш! Избави Бог доводить господ до безумия… Ведь из-за одного стервеца всех шлифовать до костей будут. Поберегите лучше шкуры. Не барабанные же они у вас!

Команда боязливо кивала головами и роптала, что боцманы по совести талдычут насчет «мрака» для них. Только малость «подмасливают», словно «отполируют, и всё». За такое, что учинилось в капитанской каюте, кожу заживо на ремни спустят. Но никто не винился. Никто не приметил, чтобы кто-то из своих решился на такое злодейство.

Тогда ретивые боцманы застращали всерьез. Они грозились, что сукиного сына, из-за которого капитан на всех «в обиду впадет», они, один бес, отыщут, и уж тогда вгонят его в чахотку, залупцевав кошками. Но «страхи» боцманов и совесть бывалых «правильных» матросов во главе с марсовым Соболевым — «окститься» и не идти супротив товарищей — действия не возымели. Однако и тех и других страшила не предстоящая экзекуция, а тот суеверный ужас, о котором боятся даже думать, который держит людей в страхе и заставляет тупо и терпеливо работать.

Двухчасовой поиск ровным счетом ничего не дал, но, несмотря на это, люди после обыска вздохнули вольготнее и более мирно принялись за дело.

* * *

Когда Андрей Сергеевич, сопровождаемый помощником и мичманом, спустился к себе в каюту, где Палыч и Чугин уже навели образцовый порядок, в дверь постучался Кучменев.

—  Позвольте доложить, вашескобродие! — мрачно начал старший боцман.

—  Изволь, — капитан нетерпеливо посмотрел ему в глаза. — Ну, где мальчишка? Нашли?

—  Никак нет, вашескобродь… — роняя слова, ответствовал Кучменев.

Господа тревожно переглянулись. А Гергалов, опаляя карим взором притихшего боцмана, процедил:

—  Ты как отвечаешь, скотина?! Что значит «никак нет»? Он что — иголка?! Иль пуговица?

—  Весь фрегат обшарили, ваше благородие! Пропал… По второму разу велел каждую щель осмотреть!

—  Юнга пропал… да как же это? — растерянно, по-детски вырвалось у Мостового.

Кучменев не без иронии к зелености мичмана пояснил:

—  Надо понимать, что за бортом малец. Сорвался, поди ж ты, вот и вся недолга.

—  Сорвался, сволочь! Да как допустили? Позор! Чья вахта была? — скулы Александра налились багрянцем.

—  Немца энтова, значит, Шульца, вашбродь.

Кучменев, выкатив грудь вперед, руки по швам, стоял ни жив ни мертв, преданно глядя в глаза помощнику капитана. Он знал: Александр Васильевич уважал, чтоб матрос на корабле в струне хаживал, с остережением, и не умничал.

—  Значит, «сорвался», глаголишь? — грозно повторил тот, передергивая плечами, и, подойдя вплотную, крепко саданул боцмана в зубы так, что цокнуло что-то. В глазах завьюжила красная пыль, однако Кучменев удержался на ногах и, не посмев шевельнуть пальцем, ждал бою еще.

—  Александр Васильевич, — Преображенский вышел из-за стола. — Довольно тяжелеть на руку, остепенитесь. — Ощущая какую-то неуловимую слабость к опытному боцману, капитан проговорил, смягчаясь: — Шульца ко мне, Михалыч! А юнгу хоть со дна моря достань, и смотри, не выводи меня из терпения… Постиг?

—  Так точно, вашескобродие! — гаркнул Кучменев, тут же на радостях сплюнув выкрошенный зуб.

Глава 15

—  Поторапливайтесь, черти! В трюмах лучше осмотр держать! — повсюду слышались оглашенные выкрики унтеров. — Может, уснул где, сопляк. До сроку не входи в тоску, братцы!.. Вдруг да отыщем.

—  Данька-а-а! Откликнись, сучий ты сын!

На всю эту беготню и «мотыженье» угрюмо взирал барановский приказчик.

Усевшись на якорной лапе, он пыхал трубкой, глядя то на блестящие от пота лица моряков, то на царапины своих сапог, и криво чему-то усмехался. Вокруг его кудлатой головы курились струйки сизого табачного дыма, а в красных от пьянства глазах жило острое мерцающее презрение ко всему уставному.

—  Все маешься бездельем, Тимофей? Негоже кочкой сидеть… Помог бы людям, ишь изсухотились как.

Приказчик медленно повернул голову и уставился на подошедшего отца Аристарха.

Блуждающая улыбка на его лице покоробила отче своей пугающей двусмысленностью.

—  А зачем волку с собаками кость делить?— Тараканов кивнул головой, будто подмигнул священнику, и пристально посмотрел в темное, зыбкое пространство ночных теней на воде.

Аристарх перекрестился, чувствуя, как сбивно колотнулось сердце. Барановец продолжал сидеть на якорной лапе и ухмыляться.

—  Неладные мысли у тебя, сыне, подо лбом, неладные…

—  А ты никак их знашь? — зверобой сузил глаза.

—  Сие тайна души, — раздумчиво, подбирая слова, молвил батюшка. — Но и она мне ведома. Библия тебе нужна заместо ружья да бутылки. По горло все сыты твоей гульбой и пьянством.

—  У богатого — телята, у бедного — ребята, — отмахнулся Тимофей. — Опять ты за свое, поп. Да, грешен. Что врать… загубил я немало людей. Но знаешь, мне нравилось… Эти сучьи дети стоили того. Короче, с Псалтырем ты опоздал, долгогривый. Шел бы своей дорогой.

—  Мы признаем лишь одну дорогу — Божью…

—  А я еще и свою, — хрипло обрубил Тараканов. — Ну, да прощаю тебя, борода. Знаю, что не своим умом ты жись прожил. За них, — он презрительно кивнул на бегающих матросов, — баре да господа думали, а за тебя — Бог. Так, нет?

Пристальный взгляд заставил запульсировать виски Аристарха.

—  Нелюдь ты, Тимофей, коль в час беды смеешь языком такое молоть. Дите пропало, а ты?.. — Пресвитер наложил крест на угрюмого приказчика, стараясь не глядеть на его широкие, как медвежьи лапы, руки и на прощание пригрозил: — Запомни одно, Тимофей, карающий меч Господний ножен не имеет.

Глава 16

—  Андрей Сергеевич, не откажи! Стынет всё. Ужель Шилов зазря душу с утра выкладывал?

Нарядный по случаю торжества Захаров просительно сложил руки на груди.

—  Давай, сделай милость. Этак нельзя, голубчик. Именины всё же… Без вас ничего не будет.

Преображенский втянул в легкие дым, откладывая трубку, потом выпустил его в потолок и подумал: «Время неумолимо… каждый день кому-то не везет в последний раз…»

—  Может, ты и прав, Дмитрий Данилович…

* * *

В кают-компании хоть и не было прежней приподнятости духа, однако удвоенность запаленных свечей, праздничные одежды, белым снегом постеленная скатерть, сервированный стол и парад бутылок невольно согревали сердце. Офицеры тоже, несмотря на случившееся, держали фасон, излишне лицом не мрачнели.

Капитан поблагодарил друзей, тепло обнялся с каждым и выпил вина. «Умеют, чертяки, в душу влезть и лестью обкатать!»

Зазвенело серебро приборов, послышались нестройные речи, забытые анекдоты и вкрадчивое вестовых: «Не изволите ли еще чего, вашбродь?»

Андрей Сергеевич доедал крыло индейки, думая о чем-то своем, когда с удивлением обнаружил, что смотрит поверх голов собравшихся. Он вдруг ощутил, как когда-то у себя, на Купеческой, страстное желание сбросить непосильное ярмо обязательств и унестись к далеким звездам. Лицо его тронул порыв сквозняка, вызывая в теле неприятный озноб, но вместе с этим дуновением до капитана как будто донеслось и его собственное имя. Ровно кликали его из далекого далека.

—  А вот и сюрприз, капитан! — почти у самого уха по-слышался голос Барыни-пушки. Гергалов ударил по струнам, господа захлопали в ладоши, а Шилов при помощи двух вестовых внес огромное блюдо, крытое серебряным колпаком.

—  Вот это да! Всем тортам голова! — Александрит отбросил на диван надоевшую гитару. — А ну, давай его сюда, Тихон! Заноси красавца! Преображенский, брат, больше жизни, улыбнись!

Все оживились, в хрустале волнующе зашипело шампанское, и кают-компания до потолка наполнилась поздравлениями.

—  Однако, господа, что же это мы время теряем? К делу! — Каширин щелкнул пальцами улыбающемуся коку и осекся, будто налетел на рею.

Серебряный колпак взлетел и грохнулся из рук Шилова на стол, опрокидывая бокалы, ножи и вилки. Мичмана и вестового Захарова тут же вывернуло. Григорий, перегнувшись через спинку стула, утробно хрипел, плечи его била судорога. Вместо торта на золоченом блюде в студне запекшейся крови торчала отрубленная голова Даньки. Не лицо — а пепельная маска с дырой вместо рта. Некогда веселые васильковые глаза налились мертвой кровью, тусклой и темной, как гниль.

Гергалова обуял ужас, перешедший в бешенство. Он кричал не своим голосом и взрывался неистовыми угрозами. И только схватился за оружие, как офицеры не на шутку всполошились, скрутили помощника капитана и отобрали шпагу.

Когда вестовые по приказу притащили бадью с водой, чтоб охладить Александра, тот уже смог овладеть собой и лишь тихо молился.

Андрей был потрясен до дна. «Каким же нехристем надо быть, чтобы обезглавить невинного ребенка? Без всяких на то оснований…» Звериная беспощадность и полное пренебрежение ко всем христианским ценностям выдавали человека, коий не чтит законов, кроме собственной воли, иных богов, кроме себя самого. И обладает при сем такой дерзостью и коварством, что никакая сила ему не указ. «Нет, невозможно! Где же ты, Господи?! Люди не имеют права так поступать! В мире что-то нарушилось, ежели они так поступают. Это безумие…»

Преображенский внутренне содрогнулся. Он был просто оглушен содеянным. Здесь, в океане, за тысячу верст от России, рука Фатума нанесла смертельный удар столь близко от него…

Спустя четверть часа в кают-компанию вломился с докладом Зубарев. Андрей посмотрел на него и увидел, что помощник штурмана под загаром побледнел.

—  Что еще?! — лицо капитана затвердело. Он боролся с собой, чтоб окончательно не сорваться.

Матвей помедлил лишнюю секунду, и Преображенский схватил его за грудки:

—  Да говори же, черт возьми! Язык проглотил?

—  Немец… исчез, капитан. И с ним — одна из шлюпок.

Андрей Сергеевич лишился дара речи. Но по лицу моряка было видно: он говорит правду.

Глава 17

Карканье боцманов не оказалось пустым. На рассвете Кучменев зловеще шикнул на нижней жилой палубе: «Ну, держись, братцы! Будет вам нынче форменная лупцовка. Отшлифуют до бесчувствия!»

Матросы выслушали старшего боцмана в угрюмом молчании с видом покорной подавленности. Куча напоследок подлил масла:

—  А я ведь предупреждал вас… домолчались, караси! Ну, теперь-то господа чешую с вас сымут до костей. Плепорция в сотню кошек! Держись!

—  Ладно ты, не куражься, Михалыч! — грозно проворчал Соболев. — Нашел час. Душа у тебя у самого, похоже, дырявая, что сито… Ходишь тут среди нас вроде как обгаженный заяц. Ребятушек готов продать, лишь бы ж… свою спасти…

Соболев поправил свои драгоценные, на завязках, «очи» и обратился к притихшим мужичкам:

—  А на господ плевать, братцы, ежли они о нас так подло полагают! Мы ли не рвали жилушки? Не до смерти же полировать станут. Нужны мы им… Без нас они никак… небось примем их «уваженье», а шкура нарастет… и так она у нас, как черепаший панцирь.

—  Верно, Ляксандрыч, сдюжим!

—  Не впервой, — послышались одобрительные голоса.

—  Обидно токмо, что ни за понюх табаку… Мы-то, небось, Бога помним!

—  А ты беги к своим барам ноги лизать, Михалыч. Не зли народ, — глухо сказал Соболев и швырнул сработанные им сапоги боцману.

—  Да вы что?.. Ребятушки… — изменился в голосе Кучменев и горячо затараторил. — Я ж с вами, братцы, помилуйте… сам того подлюгу задушу, из-за кого срам… Пусть с меня шкуру спустят, аль из боцманов взашей… братцы…

—  Ладно, не слезись, — оборвал его причитание Соболев. — Твоей вины мы в сем деле не зрим… То господская воля… Но гляди, Михалыч, — голос марсового звучал с расстановкой и внутренней силой, — зазря не порть людей… Не обижай… Не то сам знашь, как бывает…

—  А что ж я, по-вашему… — прижимая к груди сапоги, окрысился Куча. — Кляузы разводить должен? За всякую мелочь ябеду в корзине господам нести?.. Да ни в жисть на то не пойду… Ты знаешь, Ляксандрыч, да и все вы тут… Я матрос коренной… И чтоб на своего брата с кляузой! А насчет мордобою еще деды завещали: ежли драться с рассудком, вреды никакой нет…

—  То-то и оно, Михалыч, что кусака ты! Часто руку без рассудка распускашь. Но заруби: мы тебя предупредили.

Боцман, кивнув головой, зааршинил наверх по трапу под мрачное молчание, а Чугин, протиснувшись ближе к Ляксандрычу, с дрожью прошептал:

—  Ужель вправду пороть станут?

—  А ты, глупеня, думал, тебе за тако квасу нальют?

За спиной Кирюшки послышался насмешливый кашель, но он не обратил внимания, взволнованно теребнув рукав Соболева.

—  Неужто без разбору?

—  Ну как без разбору, — Ляксандрыч посмотрел на него поверх окуляров. — Только вчерашнюю вахту, то бишь нашу, брат-кобылка. Чтоб никому не в обиду, значит. Да ты сопли-то подотри, Кирюшка. Матрос ведь ты, не баба.

* * *

—  Всех марсовых на бак! Унтер-офицерам меняться после каждого боя.

—  Слушаюсь, ваше благородие! — Кучменев собрался уже отойти, как поправился:— По сколь кошек в бой прикажете вкладывать, вашбродь?

—  По пятьдесят, — Каширин с неприязнью посмотрел на хмурые шеренги матросов и цикнул сквозь зубы: — Хотя заслужили, раззявы, и больше.

—  Фор-марсовые, на бак! Грот-марсовым приготовиться! — заорал Кучменев и резво побежал навстречу вышедшим с кошками унтер-офицерам.

* * *

Круче других был предан наказанию судовой кок. Спину его превратили в голимый фарш так, что Тихон в беспамятстве был снесен в лазарет и к вечеру, не придя в сознание, умер. При этом от матроса кроме стонов так и не сумели вытянуть ни единого слова…

Чугина унтеры пощадили, потому как Соболев шибко просил за молодого матроса: «Не загубите, братцы, малохольный он, не оброс еще мозолью». Зато все остальные были выдраны, как обычно, на совесть. Многих потом отливали водой. На палубе работали отливные помпы со шлангами из парусины, и потоки холодной забортной воды постепенно приводили в чувство забитых в беспамятство людей.

Тут же над ними кудахтал лекарь. Подобно многим людям его типа, он был аккуратен, словно пчела. Петр Карлович быстро определял: кого стоило уложить на носилки, кому требовалась нитка с иглой, а кто, слава Богу, мог обойтись примочкой, бинтом и йодом.

—  Теперича долго, Кирюшка, живот мозолить будем,—морщась от боли, но с задором, точно подбадривая и всех и себя, матюкался Соболев. — Спину нонче как бабу холить будешь… А ты боялся, вот и вся-то беда.

—  Так ведь то с перепуги, Ляксандрыч, — кое-как устраиваясь на лежаке, простонал Кирюшка. — Меня ведь в первый раз кошками секли…

—  Екало, небось, сердечко? — тихо, с сочувствием тронул вопросом Ляксандрыч.

—  Еще как… до стыда, дядя, — шепотом признался Чугин.

—  Эт ничаво… Попривыкнешь, братец. Оно по первости завсегда так. Шилова вот жаль — добрый был мужик, да и варщик чинный. Царство ему небесное.

—  А теперича кто харч справлять будет? — Чугин приподнял брови.

—  Небось найдут на таку оказию человека, — с сознанием дела ответил Ляксандрыч. — Свято место пусто не бывает…

В это время наверху засвистела дудка, а минутой позже в люке жилой палубы показалась голова Кучменева.

—  Первая вахта, все здесь? Ляксандрыч?

Из ближнего кубрика[88] послышался утвердительный голос, после чего по трапу застучали каблуки.

* * *

Кучменев, окруженный унтер-офицерами и младшими боцманами, присел у лежака Соболева. Их лица были серьезными, озабоченными, с густой тенью вины пред товарищами…

—  Братцы, явите милость, простите, — прохрипел Куча. — Сами знаете, не по своей воле шкуру сдирали с вас. Обсказывал я их благородиям, что матросы непричинны! А они одно: «Врешь, потатчик!» И в зубы, зубы! У меня во рту каша… Вона! — он задрал пальцами верхнюю губу, демонстрируя выбитый помощником капитана зуб. — Подневольные мы… Таки же, как вы… Да и глаз на нас офицерский лежал. — Боцман замолчал, ища поддержки, но вокруг слышался лишь тяжелый стон.

—  Дело прошлое… Брось виниться, Михалыч, главное, что с «понятием» вы пришли.

Соболев, не смея от боли повернуть шею, усмехнулся:

—  А что офицерье? Сложили крылья, упившись кровушки?

—  Куда там!— хмуро откликнулись унтеры.

—  Форменный допрос теперича творят в кают-компании. Собрание сделали во главе с капитаном и пытают каждого, «хто что видал, да знает…»

—  От вас не добились, за нас взялись… Сейчас писарей, баталера, подшкипера Ясько, словом, всех «чинуш» к себе вызвали… Сказывали, жилы тянуть будут, покуда правды не дознаются…

—  Эт… пужают они, — сморщив нос, протянул Соболев. — Не боись. Чаво до сроку портки марать…

—  Да как «не боись»! — Куча боднул локтями пришедших с ним унтеров. — Да они ж, бедовые, ни хрена тут не знают!

И, выпучив глаза, поминутно крестясь и вспоминая Христа, Михалыч поведал матросам о случившемся душегубстве юнги, пропаже Шульца и шлюпки.

Чугин слушал боцмана и мертвел лицом. Временами он вздрагивал всем телом и вытирал сыревшие ладони о тюфяк. Побелевшие, трясущиеся губы беззвучно шептали одни и те же слова: «Господи Свят! Господи Свят!»

В мыслях его внезапно скользнули воспоминания о далекой милой деревне, где ему было так вольготно и где его не секла ничья рука, да и дома редко били. Ведь, право, он был завсегда старательный и работящий, хоть в сенокос, хоть в заготовку дров. И здесь на службе усердствует, из кожи лезет вон. Ан, нет! Все не подобру, все не поздорову… Ко всему, еще эта жуть с юнгой!.. Он ощутил, как в животе у него запекло, а шея взялась гусиной кожей. И такая тоска, щемящая и мрачливая, овладела его замирающим от страха сердцем, что губы вновь зашептали одно: «Господи Свят! Господи Свят!»

Глава 18

Петр Карлович, обхватив голову руками, лежал на своей койке и терзался душой. «Боже мой! Куда я попал! Зачем? Бежал от жути и беспросветности Охотска, а чего добился?» Весь день как в бреду он провел в лазарете, облегчая страдания умирающему Шилову и другим… И сейчас, добравшись наконец до каюты, он, прежде чем упасть на постель, совсем как мужик схватил полуштоф с водкой и добрым глотком попытался восстановить душевное равновесие. Увы, равновесие не приходило. Долгие часы, проведенные среди стонов в одуряющей атмосфере госпитального отсека, сказывались на фельдшере плачевно. Там, в лазарете, он, конечно, виду не подавал, да и некогда было. Петр Карлович как мог управлялся с искалеченными матросами и, надо признаться, весьма искусно; накладывал повязки и оперировал набитой рукой знатока. Однако тлетворный запах ран и мазей вызвал у него отвращение и мстительные позывы в желудке, которые временами подкатывались к горлу.

Он оглядел свои худые руки: выше локтей они пестрели размытыми пятнами синяков от судорожных пожатий матросов, окликавших его на пороге смерти. Несчастные называли его «отцом родным», «ангелом-хранителем», «матерью» иль еще каким-то другим именем, кое им было когда-то дорого.

Фельдшер припомнил Тихона, его горькую муку в глазах и блестящее от пота лицо. Необычно притихший в свои последние минуты кок, казалось, был сбит с толку произошедшим с ним и пугающе одиноким. Он напряженно тужился припомнить забытые молитвы и жалобно мычал, дергая за рясу отца Аристарха, словно просил священника продлить ему жизнь…

Петр Карлович вдруг остро ощутил запах своего разгоряченного тела, жар которого проникал сквозь пропотевшую за день рубаху, и ему стало тошно. Он вновь, как и тогда на проклятом покоище, ощутил себя сирым и жалким. Вспомнил, как фельдшерил в Охотске, клянчил прибавки жалованья у командира порта, но по-прежнему получал нищенскую плату, на кою не проживет даже огородное пугало. К довершению его бегства от такого жития послужил случай на кладбище… Но что теперь окружало его?

Кукушкин поднялся с постели, натянул шерстяные носки из собачьей шерсти и принялся взволнованно мерить шагами каюту, то и дело поднося к носу очередную понюшку табака. Так и не выходив для себя ничего успокаивающего, он с горя опять приложился к водке.

«Денег как не было, так и нет… работы только прибавилось до седьмого поту. Да и довольствие оставляет желать лучшего. Конечно, оно не такое, как у матроса, но всё же… Взять, к примеру, купца, ну, хоть того же Карманова — рожу бесстыжую, — размышлял, покачивая в руках полуштоф, Кукушкин. — Так сего борова с нутра сгадит, ежли узрит он в своей тарелке мясного червя… А здесь — сие дело обыденное. Да, счастье наше — как вода в бредне: тянешь — полно, вытянул — пшик».

Он отхлебнул еще, чувствуя, как по жилам разбегается благодатное тепло. Одной отрадой в его жизни была отныне «она». Петр Карлович развалился, блаженно жмуря глаза, припоминая милые детали их последней встречи, как вопль батюшки сорвал его с койки.

—  Ой, мати, беда-то какая! — половицы взвизгнули под шагом святого отца. — Спишь? Да как смеешь?!

—  А что?— Кукушкин потер теплую, примятую подушкой щеку.

—  Молчать, когда я глагол держу! Отрока Даниила злодейски убили!

—  Да что вы?! — вскрикнул Петр Карлович и соскочил с кровати. Его ячменные подслеповатые глаза за стеклами пенсне в металлической оправе стали огромными.

—  А ну, собирайся, сыне, и к капитану быстрей.

—  Зачем? — голос фельдшера болезненно дрогнул.

—  А затем, что поведаешь ему ту историю на погосте, что мне глаголил на исповеди.

—  Но, может быть, не сейчас… я бы хотел подумать, батюшка… Боязно, знаете ли, мне.

—  Боязно всем! А думать тебе не идет, сыне. Нынче каждая весть на вес золота, а ты знашь — и замком рот держишь. Негоже, идем!

Глава 19

Когда Петр Карлович, подталкиваемый отцом Аристархом, перешагнул порог кают-компании, на душе его заскребли кошки. На диване и стульях сидели все офицеры фрегата, кроме вахтенного. Серьезные, уставшие, мрачные лица.

—  Наконец-то, — Гергалов раздраженно посмотрел на бледного фельдшера, который поторопился по-штатски протянуть ему руку. Другие офицеры руки Петру Карловичу не подали. Он смущенно заморгал и опустил свою.

—  Садитесь! — помощник капитана указал на пустой стул, стоявший у дверей.

—  Благодарю, — Кукушкин, скрытно подтягивая панталоны, осторожно присел на краешек. Рубашка на спине взмокла от пота, под мышками выступили круги.

Каширин деловито достал из кожаной папки новый лист, положил перед собой, клюнул пером в чернильницу и вместе с другими воззрился на фельдшера. Справа от него лежала пухлая пачка исписанных страниц. И Петр Карлович, ёрзнув пальцами по коленям, понял, что господа занимаются допросом долго и вплотную.

—  Я готов, — неуверенно сообщил он.

Господа офицеры никак не отреагировали, продолжая разглядывать его и молчать.

Захаров подошел к двери и прикрыл ее, поблагодарив святого отца за усердие.

—  Нам нужна ваша помощь, господин Кукушкин, — сурово начал Гергалов, но, видя состояние лысоватого фельдшера, у которого зуб на зуб не попадал, смягчился: — Мы, моряки, иногда перебарщиваем.

—  Да-да, ясное дело, понимаю-с, — честно говоря, Кукушкин понимал мало. Голова его шла кругом. Скособочившись на стуле, он то и дело поглядывал на капитана, который доселе не проронил ни слова и оттого казался лекарю особенно грозным.

—  Несколько часов назад на фрегате совершено жестокое убийство, господин Кукушкин. Вы, надеюсь, о сем были уведомлены святым отцом? — продолжал Александр Васильевич.

—  Да, — сипло откликнулся фельдшер. — Не могу поверить, дитя больше нет…

—  Мы потрясены тоже. Ну так вот, положение на сегодняшний час сложилось такое, что ни одного из нас мы не можем оставить вне подозрения.

—  Вы что же?.. Полагаете — это я? — Кукушкин снова неуютно ерзнул на стуле. — Изволите разыгрывать, господа?

Капитан задержал на нем твердый спокойный взгляд.

—  Мы никого не разыгрываем, — сухо ответил он. — А вот вас, господин фельдшер… за «доброе молчание» впору бы в карцер забить.

—  У вас были на фрегате враги? — Гергалов колко посмотрел фельдшеру прямо в глаза.

—  У меня? Да нет…

—  Мысль оригинальная, любезный, но не убедительная. Может быть, хватит ваньку валять?— Александр холодно усмехнулся.

—  Но я не мог этого сделать!

—  Могли.

—  Нет, я не в подозрении! Я… я…

—  А разве не вы говорили, что ненавидите шкипера Шульца? У вас же были основания ненавидеть его грубость, оскорбления?

—  Да, но не убивать же. Я мог бы, в конце концов, пожаловаться вам или Андрею Сергеевичу, как сие было с Таракановым.

—  Нет, уважаемый. — Гергалов категорично покачал головой. — Денщик капитана утверждал, что вы крепко страдали после того и говорили: «Любой донос начальству — это фискальство, а фискальство есть банкротство духа и совести». Было такое?

—  Не знаю, что я мог, что говорил, но я этого не делал… Неужели вы думаете, у меня могла подняться рука на ребенка?

—  Юнга мог быть ненужным свидетелем. Не правда ли, господин Кукушкин?— Захаров вопросительно стукнул пальцем по подлокотнику кресла. — Вам знакомы эти вещи?

Перед глазами лекаря, как в тумане, засверкали зеленым огнем серьги и браслет.

—  Что вы! Впервые вижу…

—  Вы уверены? — Гергалов ближе подошел к Петру Карловичу.

—  Прочь! Прочь! Я не хочу слушать весь этот обвинительный вздор!

—  Вполне возможно, что весь этот «вздор» вам придется еще раз услышать, но уже из уст прокурора на суде, когда мы вернемся в Россию. Мне, кстати, весьма была подозрительна ваша настойчивость, господин Кукушкин, попасть на корабль. — Преображенский пристальным, долгим взглядом изучал бледное, как саван, лицо фельдшера, а затем добавил: — И зря вы отмахиваетесь… Мои глаза всё замечают, Петр Карлович. Ну, так что будем делать? Говорить или заказывать траур?

—  Господи, — ахнул Кукушкин и чуть не задохнулся.—Я… я всё расскажу… Но я не виноват, господа… Знали бы вы… Боже, я на корабле-то оттого, что… но частный пристав… урядник Щукин, они всё равно бы только на смех меня подняли… Умоляю, верьте мне, господа… Да ежли хотите, Андрей Сергеевич, я мог бы распахнуть душу и показать вам такие глубины состояния души, кои я испытал там… Батюшка мой, милостивец, не погубите!

—  Увольте! — обрубил Преображенский. — Я предпочту мелководье, но по существу. Итак, приметы и лета помните? Кого вы видели на городском кладбище?

—  Темно было… — жалобно простонал фельдшер.—Денщик-то ваш сказывал, что и у вас с ними тоже-с…

—  Что со мною было — разберемся. О себе выкладывайте, а я вам в глаза смотреть буду.

Лекарь согласно затряс головой и, собравшись с духом, до самых подробностей поведал приключившуюся с ним историю.

—  Голоса у них, господа, особенно у того, что с акцентом… такие, что и у мертвого жилки бы затряслись… — уже шепотом доложил Петр Карлович и перекрестился. — Нелюди то были, ваше высокоблагородие.

Каширин доскрипел пером и, отложив в сторону, посмотрел на капитана.

—  Вы нам больше ни о чем не хотите сказать? Это всё?

—  Все, — сердечно сказал Кукушкин и тихо заплакал. — Я не виноват, не виноват, господа…

—  Ну-ну, успокойтесь, Петр Карлович. — Андрей сжал плечо лекаря. — Ваши показания — иску лишь приближение. Благодарю. Жаль, что с опозданием только… И вот, возьмите, — капитан вложил несколько бумажек в руку Кукушкина. — Другую часть вы получите, если вас не подведет память и вы всё же вспомните его лицо. Берите-берите, здесь ваше месячное жалованье.

* * *

После ухода Кукушкина капитан налил себе из графина воды и подумал: «Фельдшер трясется и переживает за свое честное имя — это хорошо, это должно… Так пусть попотеет и напряжет память».

—  Ну что же, будем итожить, господа? Если не ошибаюсь, лекарь, кроме женщин, был последним?

—  Так точно, — Сергей Иванович аккуратно приложил исписанный лист к общей стопке. — Только вот непонятно, Андрей Сергеевич, вы-то почему обо всем молчали?

Капитан выпил воду и посмотрел на Каширина.

—  Знать бы, где упадешь — соломы настелил. Не хотел загружать ваши головы, господа, ан нет — клеймо судьбы.

—  Судьбы? — Захаров иронично улыбнулся. — А я как-то всегда это считал стечением обстоятельств. Вы случаем не фаталист, Андрей Сергеевич?

Преображенский нахмурился:

—  Какое это сейчас имеет значение, Дмитрий Данилович? Давайте лучше помозгуем над пропавшим шкипером.

—  Это был ваш человек, капитан, — не без яду вставил Гришенька. — От этого… черта можно было всего ожидать… Я так вообще склонен, что это его рук дело.

—  А какой мотив? — Захаров пристально посмотрел на мичмана. — Вашу неприязнь к немцу мы знаем, а вот его к юнге, к капитану, к портрету… Нет, здесь что-то не то…

—  Не знаю, господа, не знаю, — Андрей пожал плечами. — Да, человек он мой… Худо говорить о нем жажды нет, но бес знает… Откровенно скажу: последнее время не нравился он мне… Странный, подозрительный… Слова лишнего не скажет, будто проговориться боялся.

—  Да уж… — Гергалов надул щеки. — Вот так: живем, господа, бок о бок… Казалось бы, кто из нас про кого не знает? И захочешь утаить, — ан дудки… А тут… Нет, верно говорят: «чужая душа — потемки». Скажу прямо: мне он тоже не нравился. Но я не вижу связи между ним и браслетом. Ведь кто-то их передал Даньке.

—  Тот, кто затем обезглавил его, — Захаров грыз в раздумье гусиное перо.

—  А потом канул, прихватив шлюпку… Забавно, не так ли? Опять все стрелки сходятся на Шульце. — Александр нервно поднялся с дивана, подошел к капитану. — Мне кажется, господа, в одного из нас вселился дьявол. Побег Шульца — это лишь хитроумный шаг сего дьявола, чтобы пустить нас по ложному следу. Я почему-то уверен, что сей трюк с браслетом и серьгами был хорошо продуман.

—  А где тогда шкипер?

—  Да где угодно, мичман! Не будьте наивным! — помощник капитана сцепил пальцы. — Возможно, кормит рыб. Или валяется в шлюпке с перерезанным горлом. Я убежден: убийца среди нас. Простите, я никого не хотел оскорбить… Но списать всё на Шульца было бы верхом нашей неосмотрительности.

—  Что предлагаешь, брат? — Дмитрий Данилович расстроенно отбросил перо. Паника постепенно всё сильнее вгрызалась ему в кишки. — Надеюсь, те — кто здесь… — старший офицер напряженно окинул взором собравшихся. — Вне подозрений?

Гергалов ответил тяжелой паузой:

—  Хотелось бы верить… Но буду откровенен до конца. Вы позволите, Андрей Сергеевич?

Задумчивый капитан кивнул головой.

—  Я бы не стал исключать в сем списке и наших достопочтенных пассажирок.

—  Господин Гергалов! — Андрей повысил голос.

—  Но это же глупо, Andre. Кто из нас их хорошо знает? Разве только вы? Кстати, женщины на корабле — это тоже ваша подача, капитан…

—  Вот я и разберусь, — Андрей хлестнул взглядом своего помощника. «Черт, не хватало еще, чтобы мы все перессорились!»

—  Господа! — Преображенский поднялся со стула. — Я хочу одного: чтобы благоразумие не покидало нас. Я верю: провидение Божье укажет нам путь к яви. А сейчас единственное, что мы можем… Так это принять меры предосторожности. Тот, кто предостережен — тот вооружен. Помните, доставка Государева пакета превыше всего. Дмитрий Данилович, прошу вас, продолжайте, я скоро буду.

Глава 20

«Господи, пошли нам покров и защиту!» — капитан, скрывая от всех свое душевное напряжение, стоял на краю мостика, жадно вдыхая свежесть океана.

«Северный Орел», его фрегат, гордо покачивался на легкой волне, хлопал белизною парусов и гюйсов, упрямо прокладывая путь на юго-восток. Несмотря на то, что за время плавания «Орел» изрядно потрепало, всё на нем имело необычайно образцовый вид, сияя чистотой, какая живет только на военных кораблях.

Палуба сверкала, что зеркало. Дверные ручки, крючки и задвижки, медные шляпки гвоздей блестели под закатными лучами солнца. И даже цепи, которые держали открытыми люки пушечных портов, были надраены и горели до боли в глазах.

Но сейчас Андрей Сергеевич не любовался этим. Поправив узел галстука, давивший горло, он стал спускаться.

Время было выяснить всё, что знала мисс Стоун.

* * *

Свечи горели мягко и нежно, и они сидели за столом друг против друга, точно у высвеченного островка.

—  Простите, Джессика. Утром я говорил в запале… но у необходимости свои законы. И они заставляют меня так поступать. Расскажите мне всё: по порядку, не упуская мелочей.

—  Так что же, — Аманда раздраженно сложила веер и отвернулась. — У меня нет даже выбора?

—  Отчего? Есть: либо поступить как я сказал, либо… —он натянуто улыбнулся, — поступить как я сказал. Ситуация критическая, мисс. Вы прекрасно знаете, что случилось… И не забывайте: я пренебрег законом и бытующим мнением моряков, взяв вас на корабль.

—  Вы так говорите, точно вас ненавидят из-за меня…

—  Во всяком случае все были бы рады, если бы я ссадил вас в первом же порту… Кстати, сегодня в нашей беседе я не капитан, а просто Андрей.

—  Andre… — она вдруг накрыла своей нежной ладонью его руку, точно воспользовавшись полученным предложением, и пристально посмотрела в глаза. — Разве вас надо учить? Каждая дама имеет право на тайну…

—  Да, но не в такой ситуации, мисс.

—  Не знаю.

—  Я тоже. Но одно знаю как «Отче наш»: свет прольется на это дело вместе со слезами того, кто виновен.

—  Зачем вы пугаете меня? Я подозреваема?

—  Пока нет.

—  Но вы не верите мне, Andre! Это ужасно!

—  Джессика! — он задержал ее руку. — Слепое доверие — залежалый товар. И многие поплатились, забывая эту простую истину. В жизни нет ничего дороже времени, и красть чужие минуты, — капитан крепче сжал ее ладонь и с осуждением заглянул в глаза, — тяжкий грех. Смотрите сами: я обнаруживаю у вас вещи моей матери, следом проливается кровь невинного ребенка… пропадает шкипер и шлюпка!.. — Преображенский разжал кулак, желваки сыграли под кожей, и, забывая обычный почтительный тон, он гневно бросил: — И вообще, мисс, уясните: фрегат — это мой дом. Я здесь хозяин. И не хватало еще, чтобы я вынужден был клянчить и умолять кого-то!

Аманда похолодела. Нет, она не смеет открыться. Нет никаких гарантий, как он воспримет истину. «Это будет крах! Ему совершенно незачем знать, кто я и с какой целью…»

Их глаза встретились. Молчание не только не разрядило обстановку, напротив, усугубило напряжение до предела, казалось: еще миг — и грянет взрыв. Аманда прочла в его глазах одно желание — ведать истину. По опыту леди Филлмор знала: люди, подобные капитану, так уж устроены: им хочется, просто необходимо, чтобы всё вокруг подчинялось их воле. Но его взгляд вызвал в ней ответное, и не менее жгучее стремление — не сдаваться, ни за что не уступить.

Она продолжала сидеть за столом не шевелясь. Как и в прошлый раз, ей следовало выкрутиться. В голове звучал сигнал опасности. Если она допустит оплошность — ей не подняться…

—  Andre, иногда правда ломает жизнь, — парировала она голосом, в котором звучало: «Боже, как мне надоели ваши дотошные вопросы!»

—  А я не хочу сего знать! Между нами ложь. И не спрашивайте, как я это узнал. Я просто чувствую это кожей! Джессика, — он на полтона снизил голос, — я устал, безумно устал от догадок. Вы недоговариваете мне. Вы что-то знаете. Откуда? Вы обязаны мне сказать!

—  Вот я и говорю: серьги и браслет мне принес юнга.

—  Во сколько?

—  Так же под вечер… Не помню. Я была со служанкой… Можно спросить у нее.

—  Не беспокойтесь, ее допросят. Юнга что-то сказал вам?

—  Да, — она утвердительно кивнула. — Он передал мне сверток, в котором лежали эти украшения… Сказал, что это подарок… и что ему не велено говорить, от кого. — Аманда наморщила лоб, делая вид, что пытается вспомнить что-то еще: — Нет, к сожалению боле ничего. Ах да, потом он оделся и быстро ушел.

Андрей молчал, не сводя с нее глаз: «Даже если девяносто из ста сказанного ею правда, остается еще десять, кои она скрывает…»

—  Позвольте узнать, почему вы так бесцеремонно смотрите на меня? — с достоинством сказала пассажирка, а сама сжалась, ожидая нового выпада. Она сидела, выпрямив спину и сдвинув колени. Лицо было бесстрастным, но всё в ней восставало против унизительного допроса.

—  А как вы прикажете смотреть? Я вас знаю не первый день. — Капитан минуту молчал. — Вас действительно, мисс, зовут Джессика Стоун?

—  А вас это смущает? — она нервно моргнула, чувствуя, как закипает от гнева и страха одновременно.

Капитан, не меняясь в лице, усмехнулся:

—  Откуда мне знать, мисс Стоун, а может быть, вы вообще разменная карта в чьей-то игре. Ну, скажем, Гелля Коллинза… — Вновь выдержал многозначительную паузу. — Справедливость — это не чудовище, коему всё равно, чью кровь пить. Наказан должен быть тот, кто виноват. Значит, вам надо попасть в Вермонт к больной матушке, так?

Леди посмотрела на него ледяным взглядом, мысленно уговаривая себя держаться в руках.

—  Во-первых, такими вещами не шутят. А во-вторых, я уже вам все сказала, сэр.

—  А я думаю, нет, — он провел ладонью по уставшему лицу.

—  Возможно, но достаточно, чтобы испортить наши отношения раз и навсегда. Вы как-то говорили, капитан, что вы не жандарм, а вопросы задаете.

—  Вот именно, мисс, здесь вопросы задаю я. Сколько вам лет?

—  Простите, но это неприлично…

—  В вашей ситуации приличнее было бы ответить и помнить наставление апостола: «…то, что знает жена, должен знать и муж…»

—  Вы что, уже записали в свой послужной реестр меня как вашу жену?

—  Конечно нет, но…

—  Но это переходит всякие границы дозволенного, сэр!

—  Быть может, но не границы безопасности. Так сколько вам?

—  Двадцать семь, сэр. Вам показать свидетельства? —пролепетала она, надеясь, что рыться в баулах не придется. Ведь если он сейчас настоит — это будет конец.

—  Успеется, — сказал Андрей, сдвигая черные брови. Некое время он испытующе взирал на нее из-под них, будто собираясь с духом. — Вот что я вам должен сказать, — наконец произнес он. — Я очень хочу вам верить, мисс Стоун. И не буду покуда вытягивать из вас, как вы оказались в Охотске, или, скажем, в корчме, почему именно в тот день, и многие другие «почему»… Драгоценности, кои вы отдали мне, мог везти только мой друг… князь Осоргин… Вы, случайно, не знали такого? — Он метнул взгляд на леди и иронично улыбнулся. Бедняжка сидела бледная, как полотно. Бежевые от природы веки казались еще темнее. — Впрочем, я обещал вас оставить в покое. Я действительно хочу верить вашим словам, Джессика.

У Аманды ровно камень свалился с души, хотя она еще не могла поверить, что вышла из переделки.

—  Благодарю вас, капитан, — ответила она с подчеркнутой невозмутимостью. — Хотя, признаюсь, мне было трудно сдержаться… Да, я, возможно, сделала много глупостей в жизни, но вы должны мне верить, Andre… Я сказала вам всё… Больше я ничего не знаю. И еще: я хочу попросить вас об одном одолжении…

—  Извольте, — лицо его стало мягче.

—  Прошу вас, не пытайтесь впредь сделать из меня то, что всё равно не получится. Я очень сожалею, что доставила много хлопот и оказалась нежеланным попутчиком на вашем корабле, — она подняла глаза на Преображенского, не сознавая, что смотрит на него умоляющим взглядом.

—  А откуда вам знать, что из вас может еще получиться? Не хотите мне предложить вина? — теплая улыбка согрела его лицо.

Аманда не могла заставить себя взглянуть на капитана. В его голосе звучало сочувствие, но она отказывалась в это поверить. «Он просто затаился и ждет, что я на чем-нибудь проболтаюсь».

—  Я не против, — сказала она и вместо одного поставила два фужера на стол.

—  Что же? За тех, кто в море, — Андрей Сергеевич задумчиво посмотрел в иллюминатор. — Стало быть — и за нас с вами.

Они подняли фужеры.

—  Боже, как я устала…

—  Сочувствую, — он стиснул хрусталь бокала и грустно улыбнулся.

—  Иногда мне кажется, что я сойду с ума, Andre, и не выдержу эту бесконечность пути.

—  Полноте. Дама, коя сумела остановить дуэль, сможет все. Да и земля уж не за горизонтом… Потерпите чуток.

Они еще выпили по глотку. Щеки Аманды порозовели. «Неизвестно, что подействовало на него — может, мой тон или испуганный вид… Впрочем, неважно, главное он ослабил хватку. И сделал это, к своей чести, по-джентльменски».

—  Вы, пожалуй, чувствуете себя в этой каюте одинокой?

—  Иногда случается. Линда у меня молчунья… Хотя ваши подчиненные скучать не дают…

—  А теперь и я тоже, — он подкупающе усмехнулся. — Может быть, все же соблаговолите как-нибудь заглянуть ко мне? Места больше будет, да и приятно в своей каюте услышать чей-нибудь голос кроме собственного.

—  Спасибо. Это интересно. Наверное, она должна мне понравиться…

—  А капитан? — в глазах Андрея затлел боевой огонек.

—  Каюта без капитана — не каюта, — подыграла пассажирка, все еще ощущая беспокойные удары сердца.

—  Я что-то могу сделать для вас? — голос его звучал проникновенно, без фальши, отчего Аманда наконец-то ощутила спокойствие, но в ответ лишь отрицательно покачала головой. «Ах, если бы в его силах было повернуть стрелки времени вспять!»

Глава 21

В эту ночь Преображенский так и не смог уснуть: вопросы и поиск ответов на них, выстраивание логической цепи разношерстных фактов измочалили душу вконец. От ужина он отказался, испытывая полное отсутствие аппетита. Всё раздражало, злило и пугало.

По желанию Андрея Палыч ныне швартовался в его каюте. Тихое посапывание казака отчасти успокаивало перетянутые нервы и придавало уверенности.

«Да хранит Господь мой рассудок. Я в сем вельми нуждаюсь! — вывел он в судовом журнале. Обмакнул перо и продолжил: — Безопасность и вера в безопасность — ныне дело вчерашнее! Покуда не будет найден убийца, покуда не совершится возмездие, покою нам не видать. Молю Создателя об одном: как бы не сойти с ума и поспеть с пакетом графа Румянцева. Великий Боже, сохрани наше хладнокровие, так как иначе безумство на корабле неизбежно! Зловещая цепь событий всё туже затягивает петлю на моей шее; предостережение князя “бойся Ноздрю” волнует меня до грани… И когда я о сем печалюсь, то еще более страшусь, потому как чувствую, что в будущем буду пребывать под страхом его могущества надо мною…»

Андрей откинулся на спинку стула, запрокинув голову, предаваясь молитве. Наборный потолок, расшитый багетом, был погружен в прохладную темноту, коя дышала в этот час молчанием и скрытой угрозой. Преображенский наложил на себя крест, его вдруг пронзила вызывающая дрожь мысль: «Ноздря здесь».

Он сидел неподвижно, глядя на два заряженных пистолета, лежащих перед ним, и ждал, пока угомонится сердце. Палыч по-прежнему выводил на сундуке мирные трели, временами дергая рукой иль шевеля ногами.

«Нет, нет… Похоже, я совсем теряю реальность… Его здесь нет. Он где-то на корабле… и… вершит свое любимое дело». Капитан почувствовал отвращение при мысли, что может подарить ему новое утро. «Глупости… до берега он теперь вряд ли посмеет поднять голову. На всех деках и даже в галереях для осмотра обшивки выставлены вооруженные караулы… Нет, не посмеет, если только он не дьявол…»

Преображенский продолжал смотреть на пистолеты, слушая скрипы и вздохи корабля. По переборке каюты пробежал тусклый отсвет морского фонаря и погас — это совершал обход караул. Ему вдруг вспомнились дорогой Васильевский, их с маменькой комнаты, где так спокойно лился мягкий свет в решетчатые окна. Вспомнилась в гранитных берегах Нева, ажур решеток, мостиков и мостов, серо-зеленая гладь застывшей воды, отражающая, как в зеркале, опрокинутые громады особняков, тающих в прозрачной тоскующей дымке… «Как же там мама? Навещают ли близкие? Как здоровье?..»

Внезапно светлая нить мыслей оборвалась. В памяти образовался провал. Андрей вернулся к тому, что отравляло жизнь, — Ноздря. Он где-то притаился, растворившись в двух сотнях душ команды. Но как его опознать? Что теперь у него на уме? Ждет, тянет время?.. Вынашивает новый ход?

«Покуда я использую всякую, хоть самую малую возможность напасть на след, проверяю любую версию, слух, догадки, оброненное слово, то… Нужно любой ценой найти эту гадину. Похоже, он бесноватый, коли такое творит… Человек, обратившийся в зверя, — маньяк. Но опытный и оглядчивый». Преображенскому представились страх и недоверие на лицах команды друг к другу. Сама стезя, избранная этим нелюдем, не укладывалась в голове. Никто ничего не знал толком и оттого всем мерещились самые кошмарные ужасы. Теперь, пожалуй, никто не верил в удачный исход путешествия. И в чудовищном преступлении все угадывали сигнал к чему-то большему, жутковатому, о котором лучше не думать…

«Тварь! Высшей степени тварь!» — подумал он, глядя в сумеречье каюты, в сотый раз пытаясь нарисовать в уме портрет убийцы. Как же он должен выглядеть? Судя по его сломанной двери и прочему, у него должна быть огромная силища. Он вздрогнул, вспомнив отрезанную голову юнги. Сердце сжалось от боли: «Бедный Данька… он ведь был в том возрасте, когда смерть представляется нелепой случайностью, она может статься с кем угодно, но только не с тобой. Что же я скажу его отцу, когда доберемся до форта Росс?»

Пред мысленным взором всплыло заросшее бородой и усами лицо Тараканова. Его массивные, тяжелые руки. Дерзкие, с бесом глаза и угроза, брошенная напоследок: «Еще сочтемся на берегу, капитан… Долг платежом красен!»

Андрей стиснул зубы, припоминая, как стал свидетелем недюжинной силы приказчика, когда тот нагнулся и одной рукой небрежно поднял артельный котел, полный каши, как если бы он был не тяжелее цветочного горшка. От этого мрачного мужика вечно попахивало ромом, а взгляд его царапал сердце своей звериной настороженностью. Не он ли Ноздря? Ведь с появлением его на фрегате всё и началось… Но такой же силой обладает Зубарев, да и росту они одного, что амбарные двери… «Да, брат, в общем, у тебя тут полная банка червей». Андрей Сергеевич обхватил голову руками: «Тошно-то как!» От беспомощности и сомнений сердце принималось биться нервно и часто, как пойманная рыбешка, зажатая в кулак. И с отчужденностью молчали темные переборки, и в их духоте таилась странная и печальная насмешка. Ему вдруг подумалось, что всё зря: и порка матросов, которая не принесла ничего, кроме смерти Шилова и мучительных стонов забитых кошками, и допросы, кои внесли лишь большую сумятицу в жизнь. Он забыл уж, когда ночевал крепким, здоровым сном. Все они были полны кошмаров и беспорядочности… И сейчас, уронив голову на руки, он думал о своей доле. Он свято верил в Христа, жаждал счастливой жизни и не хотел вспоминать о смерти. Всё, что жило в нем, все было брошено и тратилось, как верилось, с пользой и для Державы, и для себя… Но теперь… После случая на Змеином Гнезде жизнь его ровно сглазили, отчаянье пришло в обнимку с болью. Жизнь казалась горькой как соль, в которой быстро гасли летучие огоньки надежды, любви; и только холодная зола да пепел посыпали душу.

Андрею неожиданно остро захотелось уйти из этого мира и всё позабыть… Но тягучая ночь была сурова и холодна, и капитан то смеялся в душе над людской и своей глупостью, немощью, то до корчи лица стискивал скулы, подавляя рыдающий стон. Боже, как он завидовал тем богатым беспечным счастливцам, которые в это же время спешили сейчас на бал, раскатывали в шикарных ландо[89] и просто жили в свое удовольствие. С каким-то болезненным недоверием к тому, что кто-нибудь может любить жизнь, с легкостью относиться к горю, он поворачивал голову к двери, где на сундуке притулился под овчиной денщик. Долго и пристально он разглядывал темный, неясный в своих очертаниях силуэт и черное пятно дорогого лица, и злорадно итожил: «Счастливый, дурак!»

Внезапно Андрей Сергеевич обратил внимание на новый шорох, взявшийся в каюте, который заставил его напрячься, отбросить все мысли и быть наготове. «Как всё же легки и обманчивы ночные звуки, — подумал он. — В них всё время таится загадка: скрипит ли клямс, или бимсовая кница, хрипит ли больной; или сама уже смерть бродит вдоль молчаливых стен».

Шорох повторился. Это было тихое, призрачное поскрипывание, словно кто-то хаживал в мягких турецких тапках, наступая на рассохшиеся половицы у него за спиной. На сундуке что-то сонно и жалобно промычал Палыч.

Андрей обернулся и обомлел: портрет отца Черкасова ярко проступал и поблескивал красками, несмотря на темноту. Сердце капитана засбоило, и на какой-то миг он ощутил себя как замурованный в камень крик. Обезображенный ударом интрепеля, портрет был живой. И как тогда, в бреду, когда Преображенский мучился жаром, покойный Черкасов силился что-то сказать ему. Капитан видел, как вздрагивали от усилий усы, дергалась разрубленная щека и губы.

«Святый Боже», — прошептал Андрей, едва справившись с подлипшим к нёбу языком. На его плечах сомкнулись чьи-то пальцы. Он резко крутнулся, чувствуя, как меж лопаток катится пот. Палыч смотрел на него мутными, еще не проснувшимися глазами.

—  Чаво беспокоиться изволили, батюшка? Никак еще глаз не смыкали?— сонно сказал он, зевнул и уже бодрее поинтересовался:— Прикажу чайку сообразить?

—  Нет, — овладевая собой, успокоил старика капитан и, потрепав его по плечу, сказал:— Рано еще, спи.

Почти в ту же минуту дыхание его стало более ровным и тихим. Казак, что-то бормоча, прошлепал босыми ногами и забрался под овчину, а капитан опять глянул на картину, чувствуя, как стекают по подбородку капли пота. Портрет более не пугал живостью. Правда, на какое-то краткое мгновение Андрею погрезилось, что губы еще дрожат, но, подойдя со свечой поближе, он понял, что это обман. Над головой вновь послышались шаги и приглушенный говор караула.

Преображенский еще долго сидел неподвижно, потом, не раздеваясь, лег на кровать. Мысли бешено вертелись как опавшие листья на ветру. «Брось, брат, это всё твои чертовы нервы. Поиски убийцы. Завтра вновь допросы, тысячи «почему»! Дьявол, но я же видел, что портрет говорил… Спи. Скоро утренние склянки… Нужно дать себе роздых… Но я же видел… Да закрой же глаза!»

Глава 22

Петр Карлович, вернувшись из кают-компании, отчаянно запил. Всё в его душе обрушилось; все надежды и мысли на лучшее будущее обратились в повальное бегство. Он был уверен, нет, убежден, что выбор в подозрении пал именно на него, и потому от него все отшатнулись. За весь вечер к нему ни разу не постучались, — а это был зловещий признак…

В обществе так прямолинейно отворачиваются лишь от тех, чья отходная уже пропета. От тех, кто упал, чтобы никогда не подняться. «Другой бы на твоем месте, Петя, — разговаривал сам с собою лекарь, — уж голову бы потерял. Но ты держись, братец. Ты ведь с характером. И ежели уж вся эта шушера заживо тебя хоронит, плюй! Ты-то ведь еще никак жив и не сказал им, подлецам, своего последнего слова. Только не дай своим чувствам всё испортить…»

Фельдшер опрокинул рюмку, сморщился, как сушеный чернослив, и горько заплакал. «Не виноват, не виноват я…» — рефреном вырывалось из его чахоточной груди, а душа так и молила хоть чьего-нибудь участия, хоть скользящего рукопожатия, хоть брошенного как милостыню кивка… Он уже несколько часов кряду выдерживал свой характер, убеждая себя, что у него обязательно кто-нибудь да объявится, успокоит, заронит надежду… Ведь он стольким облегчал участь в своем лазарете и всегда говорил: «Всё будет славно, братец… ты токмо потерпи самую малость… И всё поправится…»

Увы, гора не шла к Магомету.

«Господи, какой же я слизняк, ничтожество, вошь в скорлупе! — заклевывал он себя самоедством. — А туда же, в женихи к королеве заморской! Ах, Лидочка моя, прощайте, простите, прощайте… не поминайте лихом Кукушкина!»

Он без закуски залил за воротник еще рюмку, и еще, и, посмотрев сквозь слезы на иконку, возвысил голос:

—  Где же ты, Господи? Где, коли дозволяешь губить безвинного раба твоего?

Но икона молчала, как молчало и всё, что окружало замеревшего Петра Карловича, точно боялась обидеть, оскорбить человека, который скоро умрет. И в тишине сей Кукушкин вдруг с такою непреложной и страшной ясностью осознал свой предстоящий безвременный уход, будто Костлявая уже стояла здесь, между ним и иконой.

Он глянул на свои руки, потом на ноги, потом опять на руки, сжал кулаки — от них веяло, как показалось ему, невидимым страшным холодом и тьмою. Он нервно потер распаренный лоб, бросился туда, сюда, затем к столу, где стояла недопитая бутыль, но вдруг упал на кровать и закашлялся рыданиями, давясь от страха. Он отчетливо представил, как, зажатый с двух сторон матросами с обнаженными саблями на плече, будет выведен на шканцы[90], где зачитается приговор…

Задрожав всем телом, он с усилием перевернулся на спину. Доски кровати тихо скрипнули, словно жаловались на свою скверную долю. Тюфяк, набитый соломой, был тощий, сплющившийся за время пути, весь в шишках и рытвинах, но фельдшер на этот раз не обратил внимания на сие неудобство.

Раньше он не задумывался, как живет и зачем? Просто не замечал жизнь, а она текла, мелкая и тусклая, как болотный ручей. Но теперь он точно проснулся от зимней спячки, и жизнь вдруг стала такой дорогой и милой. Он снова не без слез вспомнил свой поэтический роман, весьма смешной для всех окружающих, но для него первый и оттого прекрасный. Кукушкин где-то понимал, что Линда — его Лидочка — очень скромна во внешности, местами глупа, но такая добрая и такая желанная…

«Ах, Лидочка моя, прощайте, простите!» — вновь сорвалось с губ Кукушкина.

В какой-то момент на его восковом лице мелькнула тень решимости. С сосредоточенным, странно далеким взглядом он поднялся с кровати и подошел к сундуку.

* * *

Брезжил рассвет, когда с опер-дека[91] и нижней палубы рявкнули пушки.

—  Земля! Земля-я-а!— Палыч, хмельной от радости, вломился в притихшую каюту лекаря.

—  Петр Карлович, мил сердечушко… проснись! Радость пришла! — Крик застрял в горле старого казака, ударившись о зубы. — Ты ча? Ты ча?.. сделал-то, блажной… Господи… Люди!

Лицо Палыча жалко сморщилось, будто кто-то дернул за нитку, приводящую в движение морщины, и все они перекосились.

Фельдшер с вытянутой как у гуся шеей плавно покачивался в петле, словно большая тряпичная кукла. Под его аккуратно начищенными старомодными туфлями валялся опрокинутый стул и пустая бутылка…

—  Родненький ты мой, Господи, не сдюжил…

Палыч бросился снимать труп, а выросшее от боли и жалости сердце распирало грудь, становилось поперек горла и кричало в жути своим кроваво-полным голосом.

—  Господи Иисусе Христе! Да как же так, голубь! Нельзя же быть такой кислятиной и размазней! Зубастым нады быть в сей жизни, зубастым… Господи Боже, отмучился, Петенька… Ростепель ты наша… Как же мы без тебя?..

Когда денщик трепетно уложил тело несчастного на лежак, то, обернувшись, узрел на столе три мятых бумажки. Он подошел ближе. Три червонца лоскутились на белом листе, на котором чернели бегущие строчки.

Утренний свет падал на бумагу и красные, изработанные руки денщика. И то и другое мелко трусило; дрожал и голос беспомощно глядевшего на бумагу казака. Губы его тряслись, по щекам катились слезы. А там, наверху, шумели голоса, слышались радостные крики и веселье, палили пушки… Там продолжалась жизнь. Над океаном восходило солнце, рождался новый день.

Глава 23

Долгожданная спасительная земля вызывала пиршество духа. Хотелось плакать, кричать, целоваться. Но Преображенский, скрывая чувства, по обыкновению сдержанно стоял на мостике и оглядывал палубу.

Торопливо вышедшие к подъему флага офицеры и выступившие в шеренги матросы с изумленным нетерпением взглядывали на капитана. По такому случаю полагалась законная чарка водки и известная слабина матросу со стороны господ.

—  На флаг! Флаг поднять!— раздались команды.

Сухо и строго затрещал судовой барабан. Все обнажили головы. На гафеле гордо взвился российский флаг, и по команде Каширина «Северный Орел» трижды салютовал берегу с правого борта. Потом пошла ежедневная «очередка». Первым докладывал о положении на фрегате старший офицер Захаров, и его пальцы, затянутые в белую перчатку, приложенные к виску, слегка подрагивали от щемящего внутреннего волнения.

Когда отзвучали рапорты, решено было встать на якорь и отправить на берег пару шлюпок для взятия на борт свежей воды. Последней на «Северном Орле» оставалось в обрез. Да и та, хоть и была освящена и пропитана серебром, сделалась затхлой и требовала тщательного кипячения.

Взморья неведомых берегов ни капитан, ни кто другой толком не знали.

Длинные цепи мелких островов тянулись вдоль него редутом, образуя чуть ли не вторую береговую линию. Островки и коралловые рифы, если не считать птиц и обильного морского зверя, коими кипел прибой, были необитаемыми и представляли немалую опасность для мореплавания, потому как во время прилива многие отмели покрывались водой.

Осознавая это, Преображенский приказал убрать паруса и бросить якоря, предусмотрительно держась подалее от сего гибельного лабиринта.

На баке засвистала боцманская дудка:

—  Вторая вахта, на берег! Взять оружие! Живо!

О «живости» сказывать не приходилось. Измотанные водой и качкой, обрадованные матросы, что вырвутся на берег и хоть несколько часов потопчут твердую землю, чуть не в драку бросились получать оружие.

Через четверть часа две шлюпки, полные бочками и вооруженными людьми, отвалили от борта. На первом шлюпе был Александр Васильевич, посланный на берег для наблюдения за работой и сбора людей к назначенному сроку. В помощь Гергалову было дадено четыре унтер-офицера, которые имели среди матросов изрядный вес и «понятие».

* * *

Шлюпки, приплясывая на волнах, с каждым нажимом гребцов уходили всё дальше. Лоцман умело маркировал яркими буями и вешками фарватер[92], чтоб было сподручней возвращаться назад. А с палубы корабля, держась руками за планширь фальшборта, за ними следили десятки взволнованных глаз оставшихся моряков.

Красное от натуги солнце величественно выползало из-за серого громадья гор.

Преображенский приложился к подзорной трубе.

Могучие скалистые хребты-исполины, укутанные в длинное рванье тумана, потрясали воображение. Над каменными взлобьями нависали огромные деревья, обнажая узловатые, старчески цепкие корни; выше по склонам вольготно густел сосняк вперемежку с каким-то кустарником.

Горы дыбились во всю длину побережья с севера на юг, насколько хватало глаз. Они угрюмо надвигались на берег, вздымаясь на тысячу с лишним футов, редко сходя на нет в черные пасти ущелий.

И нигде, нигде Андрей Сергеевич не углядел ни согревающего душу дымка, ни живой души. Он поднял подзорку выше и за каменными бастионами увидел высокие мглистые склоны и, наконец, снеговые выси, поблескивающие в облаках.

И какое-то дремотное величие тысячелетий было в сем сонном, еще не разбуженном солнцем пейзаже. Дикая необузданность линий, камня и сверкающего снега, и прибрежное зерцало воды, в котором отражались, точно застывшие, небеса.

—  Какая дикость и какое восторженное величие! —благоговейно, почти шепотом сказал мичман. — Знаете, Андрей Сергеевич, там, в России, я вот так вот и представлял рай.

—  Вы и здесь, мичман, в России. Это территория Великой Империи его величества.

Григорий смахнул набежавшую слезу: чувство гордости за Отечество, за царя душило его, лишая слов.

Андрей тоже сглотнул ком, стоявший в горле. Грудь распирало волнующее чувство своей значимости, гордости за возложенное на него государственное дело.

Его вдруг окрылило и вознесло острое ощущение причастности к великому русскому племени, кое упорством и мужеством открыло эти просторы, сумело закрепиться, стократно расширив и без того необъятные рубежи России.

* * *

Поглазеть на берег вылезли из трюмов и поротые третьего дня матросы.

Расположившись на баке[93], они осеняли себя широким крестом, глядя на долгожданную землю, и слезы радости закипали в сердцах и поднимались к глазам.

—  Полетать бы над всей энтой красотищей! — Чугин мечтательно прищурил глаза и цокнул языком.

—  Эко загнул ты, Киря. Вона, кур с петухами отучили летать, а они, глупые, один черт крыльями машут. Так и ты у нас, Чугин, — подцепил молодого матроса подшкипер Ясько. — Ногами бы потопать — и то ладно. А что красота, то да-а-а… И зверья тут видимо-невидимо! Зато народ здесь, я слышал, никудышный, хуже китайца. Всякую падаль жрет, что ни дай. И крысу, и змею, и насекомую, что пожирней, в рот тащит… Ни пшеницы, ни ржи отродясь не знают, вот и рады всякой нечисти… И заворуи хуже цыган, даром что длиннокосые. Вот Тимофей-то, наш «утопленник», что рассказал. Стоял, говорит, в Ситке на рейде сторожевик, типу нашего «Орлика», вдруг — бац! — по ночи к нему ихние шлюпки, да много! И что бы вы думали, братцы? Обшивку медную вздумали, сволочи, отдирать… Ну, наши, понятное дело, прижучили краснокожих! — хохотнул Ясько и, почесав кадык, бросил сидевшему поодаль Тараканову:— Верно я говорю, Тимофей?

—  Дикие здесь повсюду, — целуя святой образок на груди, мрачно откликнулся барановский приказчик и вновь стал изучать берег, широко раздувая ноздри, будто принюхиваясь.

—  Ну так что с того? Тоже Божьи… У Господа всякой твари по паре… Небось не звери, не сожрут… Иль чо же, бояться нам их?

Матросы озабоченно примолкли, напряженно уставившись на зверобоя. Никто из них не видал прежде живого индейца.

—  Бойтесь, ежли вас это успокоит. — Тимофей зло сплюнул под ноги. — Зря капитан не отпустил меня с вашим братом на берег… Зря и тульчанку мою не отдал… Ладно, погодим, — приказчик ухмыльнулся по-волчьи. — Я бросил семя в ваши мозги, посмотрю, какие всходы оно даст.

—  Эй-эй, это ты о чем, мужик? — шея подшкипера напряглась.

—  Да ни о чем… — вновь усмехнулся Тараканов и вдруг так посмотрел на всех, что матросам стало не по себе. — Все вы тут пчелы без жала, — харкнул он им в лицо и, вытерев пятерней лоб, блестевший от пота из-под грязной енотовой шапки, встал и замахал прочь.

* * *

—  Вашескобродие!— Палыч долго стоял у фока[94], не решаясь подойти к капитану. — Горе-то како! Иисусе Христе…

Преображенский оторвался от разговора с мичманом, повернулся и сурово поглядел на старика.

—  Батюшка, — начал Палыч нетвердым плаксивым голосом, — вы токмо послухайте, сокол…

Этот взволнованный тон, это возбужденное лицо, дрожащие на глазах слезы в первую минуту озадачили Преображенского.

—  Ну, что тебе?— удивленно спросил он.

—  Кончился наш фельдшер, Петра Карлович… удавился…

—  Как? — Андрей, казалось, не верил своим ушам.

—  Хоть и хлипок он был, сердешный, а тоже вот мечтал гнездышко свое свить… значить, чтобы пищу туда таскать… — размазывал слезы по щекам казак.

—  Какое гнездо? — капитан не услышал своего голоса.

—  Известно какое… птенцы-детки малые… мечтал человек… да вот не свил.

—  Так это что же? Вроде как из-за меня, получается? А зачем он молчал? Знал — и молчал?

—  Не вам он врал, барин, а положению вашему. От него, горемычный, зяб. От него ведь завсегда беды ожидашь. От того и помре…

—  Врешь, болтун! — лицо Андрея исказилось. — Беда-то впереди меня скачет, а я уж вослед!

Он ухватился рукой за просмоленный вулинг. Скулы его ходили. Жгучий трепет охватил душу: «Господи, похоже, перегнул палку и теперь уж не разогнуть — опоздал».

—  Возьмите, вашескобродие! — денщик виновато сунул капитану бумагу, деньги и, втянув голову в плечи, неслышно отошел к матросам.

«…Господа, как перед Богом, я не виновен. Деньги возвращаю, так как не имел желания что-то скрывать иль таить от вас, а вспомнить мне нечего. Обиды ни на кого не держу.

Да хранит вас Господь!

Р.S. Поставьте свечу за меня, и пусть батюшка отслужит панихиду.

За сим прощайте.

Вечно и неизменно ваш Кукушкин».

Теплый ветер берега трепал волосы Андрея Сергеевича, вокруг мелькали радостные лица, сыпался смех, кто-то думал о непорочности мундира, кто о лихой судьбе, кто о родной сторонушке.

А он продолжал стоять у мачты, точно закаменел. Лицо стало белей воротника сорочки, зеленые глаза блестели от слез.

Желанный берег более не казался ему желанным.

Часть 4. Монтерей

Глава 1

В тишине стрекотали цикады, убаюкивая своим мирным звоном уставший Монтерей[95]. Душная калифорнийская ночь только начиналась. Но ее бархатный сумрак уже мучил тревогой человека, ходившего по кабинету. Резец времени вывел глубокие морщины на его благородном породистом лице. Дон Хуан де Аргуэлло, несмотря на преклонные лета, оставался красив той тяжелой и властной красотой идальго, перед которой плебеи с почтительностью снимали шляпы. Высокий лоб, широкий безгубый рот, крупный, но тонкий орлиный нос и волевой подбородок, увенчанный эспаньолкой.

Губернатор Верхней Калифорнии посмотрел на часы: время было выпить лекарства и прочитать молитву. Но острый взгляд его кофейных глаз был занят чем-то другим, похоже, куда более важным, чем порошки и молитвы.

Он подошел к окну. За арочным проемом клубилась ночь, а в кабинете горели многорожковые канделябры. Их яркий шафрановый свет мягко гасил сочившуюся из-за портьер густую ночь. Эль Санто откинул шелковый край и заглянул в щель. На базальтовых плитах двора стояли парные часовые. Легкий бриз с океана колыхал султаны на киверах драгун. Они стояли по всей пресидии, по всем комнатам и залам, переходам и лестницам. И всё же на душе старого дона было беспокойно.

После начавшейся смуты инсургентов[96], которая, как пожар в альменде, охватила всю Новую Испанию, губернатор покинул насиженную светлую асьенду и перебрался в пресидию под защиту пушек и штыков. Похожая на тюрьму, с низкими сводчатыми потолками и узкими окнами, выходящими на внутреннее атрио[97], она угнетала. В этой казарме ему приходилось делить кров со своими подчиненными и их горластыми домочадцами. Внутри всего здания шла единственная галерея, коя упиралась одним концом в небольшую церковь, а другим — в крепостные ворота. Здесь квартировались все офицеры и солдаты, комендант дон Ксавье де Хурадо со своим многочисленным семейством, прислуга из рабов и прочая челядь. Тут же, в нижнем аркадном ярусе, теснились и арсенал, и магазины, и мелочные лавки. Пахло фруктовой гнилью, лошадьми и табаком, который гарнизон, похоже, истреблял в больших количествах, чем питьевую воду.

Укрепление форта состояло из мощной земляной насыпи. Между рядами невысоких, но прочных свай из пальмы-сабаль[98] были оставлены амбразуры, из которых торчали стволы крупнокалиберных карронад[99] на подвижных лафетах.

Некогда безрассудный в своей решимости, дон де Аргуэлло с годами стал осмотрительным, недоверчивым и мелочным, как сама старость. Он не верил никому, даже своим сыновьям и советникам. Старик редко теперь решал важные дела за зеленым сукном совета. Он подозревал, что офицеры хотят склонить его к какому-то неверному, гиблому решению, подтолкнуть к западне. Первостатейные дела он вершил наедине, в глуши своего ночного кабинета, в часы тревожной бессонницы.

Дон Хуан покосился на письменный стол. С краю его лежала белая кожаная папка с оттиснутым золотом гербом и короной Испании. Ниже бежала кудрявая надпись: «К докладу его сиятельства губернатора Калифорнии».

Эль Санто знал: в папке лежали соображения о намерении Испании уступить свои северные территории на Западном побережье России. Документы были подписаны многими старыми друзьями и русским ставленником форта Росс, и теперь требовали его ратификации. Конечно, после этого следовало бы гнать лошадей в Мехико… Его губернаторский вензель в этом оркестре, увы, не первая скрипка… Важно, что скажет вице-король.

Губернатор дернул бровью, вспоминая черты Кальехи дель Рэя. Горечь ушедших лет щипнула сердце. «А ведь когда-то мы были друзьями, — подумал он, — вместе сошли с корабля на эту землю. Свидимся ли еще?..» Эль Санто тряхнул головой и, давая выход настроению, тяжело вздохнул. Теперь они оба старики, и жизнь их разбросала за тысячи лиг друг от друга. «Н-да, странный пасьянс —жизнь, — заключил он и сел за стол. — Так что же делать?—он обхватил лоб руками. — Подписывать или нет?» Это затянувшееся дело, один бес, следовало решать!

Комендант де Хурадо уже не раз докладывал, что правитель русской крепости, коммерции советник господин Кусков торопит ратификацию. Русские бородачи давно тянут руки ко всей Калифорнии. «Что же теперь, после их победы над Буонапарте в Европе… сил у них будет поболее, а значит!..» — Губернатор нервно царапнул ногтями папку и откинулся на спинку кресла. — «Спустить испанский флаг в Калифорнии? Но это же докажет всему миру бессилие Мадрида, торгующего своей империей. И теснят-то нас кто? — глаза старика злобно блеснули. — Какая-то рвань, беглые каторжники, дезертиры, торгаши, охотники, словом, сброд! Ладно бы армия… Они уже давно захватили Аляску, причем не в штыки, а так… Просто как варвары заселили американские берега, построили город, пресидии, церкви, торговые фактории и вот живут! Мои купцы жалуются: русские пребывают на Аляске в снегах лучше, чем мы в райских кущах. Носят платья тонкого сукна, в шелковые рубахи рядятся… А теперь и сюда добрались! Мало им Нового Альбиона!»[100]

Седой старик мстительно сузил глаза, глядя на ровное пламя свечей.

Пресидия точно вымерла. Только в тускло освещенной галерее, куда выходили приоткрытые резные двери его кабинета, слышался иногда тихий говор часовых, да изредка громкий железный стук каблуков сменяющего их караула. И каждый шаг отчетливо выделялся и замирал в суровой и строгой постепенности.

—  Вот и полночь, — губернатор в раздумье посмотрел на мягко напомнившие о себе часы.

К этому времени замирали последние отголоски канувшего дня, и звонкая, будто хрустальная, тишина, чутко сторожившая каждый звук, передавала из дальних конюшен влажистый храп лошадей, людской кашель и крики ночных птиц.

Дон де Аргуэлло придвинул к себе папку, открыл ее и зашелестел страницами.

Если придется сдать рубежи, что он отдаст русским? Баснословные райские земли: берега здесь богаты нескончаемым морским зверем; огородная зелень, овощи, фрукты на всякий вкус родятся в невероятных количествах; леса полны дичи и птицы, тоже водящейся в непонятном множестве. А строевой лес, а медная руда, найденная в горах! И этим всем попуститься?! Да сие намерение вызывает изумление каждого мудрого государственного мужа! Это воистину равносильно продаже курицы, несущей для Испании золотые яйца.

Эль Санто гневно захлопнул папку. «Нет, не сегодня! Успеется». Мужественное лицо его сделалось кислым. «Если бы вернуть года молодости!»

Пройдясь по кабинету, он вновь подошел вплотную к окну, отдернул тяжелый шелк и поднял глаза к глубокому небу. Просторное, вечное, безмятежно прекрасное в алмазном сиянии звезд, оно само казалось ораторией божественного органа. И к этим величавым звукам тихо, но истово присоединялся горячий человеческий голос, полный страстной мольбы и надежды: «Санта Мария, дай сил и сохрани мою любимую Испанию! Тело мое немощно от многих грехов, болит и слабеет душа… к Тебе прибегаю за помощью…»

Глава 2

После молитвы дон нехотя принял порошки, прописанные ему падре Мендосой, смягчил горло охлажденным грушевым соком, прилег на диван и вновь предался раздумьям. Все равно не заснуть!

Душила обида: «Как? Отчего всё так получилось?» Закинув руки за голову, он пристально глядел на лепной потолок, а в памяти ползли строки докладов, отписанных им для Мадрида: «…Верхняя Калифорния, ваше величество, имеет целых четыре порта, безопасные для судов во всякое время года и, что главное, находятся в удобном расстоянии один от другого по всему пространству ее берегов. Это и Монтерей, и Санта-Барбара, и порт Святого Франциска, и также Святого Диего. Залив Святого Франциска, заверяю Вас, есть один из превосходных портов в свете: вход в него абсолютно безопасен. Имея в ширину менее двух кастильских лиг и будучи подвержен сильному стремлению прилива и отлива[101], он позволяет малыми средствами укрепить его так, что неприятельские и пиратские суда нелегко смогут пройти им; а если не пожалеть известного иждивения, с щедрой руки вашего величества, то можно сделать и неприступным. Пространства порта и берега покрыты во многих местах строевым лесом, что дает обширные способы к кораблестроению.

Возможно основать в разных местах отменные верфи и строить любые суда, потребные как для края, так и для всей Вашей Империи».

Перебирая былое, старый губернатор крепко разволновался. Он несколько раз поворачивал голову по направлению к узкой арке окна, надеясь дождаться рассвета, но за складками портьер плотной стеной стояла ночь, и он начинал беспокойно ворочаться на диване, вздыхать и проклинать тот день, когда подписался служить на краю света.

Да, всё это не раз с надеждой и криком выводило перо де Аргуэлло, и отправлялись гонцы, и загонялись лошади, но проку от этих рыданий не было ни на сенс[102]. Ныне у испанской короны вместо сего была лишь дыра в кармане, да и управление, как ни старался Эль Санто, находилось в загоне. Трудно было сравнивать день вчерашний с днем сегодняшним. То, что сумели сделать деды и прадеды двести и даже триста лет назад, нынче дай Бог было сберечь.

Эль Санто с горькой завистью вспомнил градостроительство первых рубежей: Мехико, Веракрус, Поса-Рика де Идальго, Тампико и Кордова — то были каменные колоссы: храмы и укрепления, не уступающие европейским. А там, где доживал он свой век, даже асьенды чиновников походили скорее на хижины скотоводов и пастухов.

Дон Хуан подкусил губу от душевной боли, розовые от бессонницы веки обожгли пришедшие из глубины слезы. Ему стало горько за себя и за свои ушедшие, точно вода в песок, годы. Старик вдруг явственно ощутил всю нелепость самообмана, которым он как щитом прикрывался от правды уже многие годы. Невзирая на свое бессилие как-то исправить положение, он точно ребенок уверял и себя, и солдат, и офицеров, и заезжих иностранцев, и всех прихожан, что его цитадель в любой момент готова дать должный отпор, если бы кто дерзнул покуситься на владения Великой Империи. Для этого он вместе с комендантом Ксавье употреблял различные хитрости. Один из этих маневров заключался в том, что когда сигнальный пост замечал идущее судно, тут же оповещал о сем губернатора, коменданта и весь гарнизон, разве что кроме больных да собак. Солдаты, число которых не превышало и двух сотен, хватали оружие и, бряцая им, сбегались в пресидию, яро занимая позиции у пушек и бойниц, тем самым демонстрируя свою готовность и мощь. Грустно и смешно в этой игре было то, что от пресидии до крепости дорога лежала подле самого берега, против которого становились суда. И коль скоро идущее судно приближалось к якорному рейду, то и вся рать Эль Санто пускалась во всю конскую прыть к фортеции, да причем не вместе, а порознь, как было им строго наказано, делая вид, будто это последние, бывшие на других постах, мчатся соединиться с главным корпусом. Меж тем на пришедшем корабле с марсов[103] было легко не только пересчитать всех, точно зайцев, но посредством зрительной трубы изучить одежду каждого и усмотреть, какое оружие при нем.

Дон весь загорелся, стиснув зубы. Глаза заблистали гневом и вызовом. Руки, одинаково хорошо владевшие саблей, мечом и шпагой, сжимались в кулаки, и железные челюсти, казалось, готовы были перекусить горло любому врагу, попадись он только сейчас.

—  Я — идальго! Испанский идальго, и сыновья мои идальго! И мы исполним свой долг перед короной и верой! Потому что мы все как один! Все, от короля до последнего солдата! — фанатично прохрипел он. — Кто не знает мою мечту? И герцог Кальеха, и дети… Боль Кончиты стучит в моем сердце, и я молю Иисуса дать мне возможность дожить до войны с Россией. О, где бы я ни был, я загнал бы хоть сотню коней, чтобы принять участие! Будь прокляты эти псы! — злобно и с горечью вырвалось у него. — Я с ненавистью дрался против американцев, с еще большей яростью против инсургентов, но в схватке с русскими!.. —старик затряс головой. — О, я припомнил бы им и слезы моей девочки, и монастырь, и земли Нового Альбиона… Все бы припомнил…

Наморщив лоб, Эль Санто что-то мучительно соображал. И в наступившей тишине короткое и прерывистое дыхание его напоминало гневное сопение загнанного зверя, готовящегося к отчаянному прыжку.

Бесило губернатора и то, что богатый промысел морского зверя, шкуры которого ценились в Китае и Европе на вес золота, у его берегов шел ни к черту. Зато у русских соседей, как в пику, на славу! И хотя в рапортах он раз за разом будоражил умы возможными цифрами доходного дела, уверяя Мехико и Мадрид, что один лишь Монтерей способен ежегодно сбирать по двадцать, а то и тридцать тысяч бобровых кож, на поверку всё выходило иначе.

Для промысла морского зверя мало того, чтоб он водился во множестве у твоих берегов, — его надо было еще уметь добывать. А для сего потребны отчаянность на воде, великое проворство, сноровка и природная охота к этому опасному делу. Именно те качества, каких его люди — ни испанцы, ни местные индейцы — отродясь не имели. А вот русские, если бы только заимели зацепку промышлять у здешних берегов, могли бы в два счета добывать и двадцать, и тридцать тысяч бобров оттого, что их пушная компания обладала алеутами — таким народом, коему ничто на свете белом не может принести большего бальзама, как гоняться за морской тварью. При виде этого животного на воде алеут глаз оторвать от него не может и весь дрожит, что охотничий пес при виде дичи. С самого детства они прикипают к этому трудному, а для невежд гиблому промыслу.

«Так кто же они, эти русские?» Взгляд больших карих глаз дона Хуана стал жарче. Крупные, резкие черты заострились.

Славяне и алеуты, все эти вандалы, пришедшие с севера, всегда казались дону чем-то серым, грязным и тусклым. Правитель форта Росс не раз приглашал его навестить с дружеским визитом крепость, но Эль Санто отказывался самым решительным образом. «Вот еще — удовольствие! Голову обнажать перед слякотью. Время терять в их дыре и нюхать чесночную вонь немытых людей».

Русские, немцы, чиканос и даже французы и англичане были в его представлении каким-то человеческим «винегретом», грязным и недостойным испанца, с тем лишь различием, что одни — пьяницы и воры, другие — играют на волынках в бабьих юбках, третьи едят свиней с пивом, водят ученых обезьян, а четвертые тянут руки к чужому добру и временами режут своих, чтоб чужие боялись.

Да, так думал Эль Санто с высоты увядшего величия его родной Испании. Мир вокруг быстро менялся, но старик по-прежнему не хотел в это верить.

За окном небо робко начинало румянить рассвет, смолк-ли цикады, заговорили первые птицы, а дон все смотрел на причудливую лепку потолка остановившимся взглядом. И было что-то трагическое и болезненно-жалкое в этом немигающем взоре. — «Господи, как глуп Мадрид, и как смешон я… прямо до святости», — едва слышно сказал он таким голосом, каким говорят страдающие дети, и закрыл глаза, чтобы скрыть слезы. Томительная тишина вздрагивала и пугала, разнося по кабинету тихие стоны губернатора. Где-то в галерее звякнула о каменную ступень шпора часового, и звук получился чистый и прозрачный, как от хрустального колокольца, и долго еще плавал в предутренней тишине. Лицо его смялось, скрывая сырые глаза в густой сети морщин. Он вдруг воздел руки к распятию и, воскликнув: «Мы вновь возвеличим свою Империю!», ударил ими себя в грудь и с хриплым рыданием уткнулся лицом в мавританские подушки. И так рыдал он о своей жизни, об ушедшей без времени жене и о дочери, и своей немощи, и о дорогом Монтерее, и о солнце, которого уж скоро, по всему, не увидят его глаза.

Эль Санто уснул, когда солнце уже позолотило город. Широкая грудь, затянутая в старинный кастильский камзол из алого бархата, поднималась теперь ровнее. Уставшие напряженные ноги слегка разошлись и обмякли, рука, унизанная перстнями, безвольно скатилась с груди и зависла над полом.

Дон Ксавье де Хурадо, поднявшийся справиться о решении губернатора по поводу ратификации, минуту топтался в дверях, так и не посмев нарушить покой грозного старика.

Глава 3

Свора гончих мчалась во весь опор, роняя пену с оскаленных пастей. Где-то за склоном эпически трубил рог охотника, слышались крики загонщиков, гулкий топот копыт.

Ветлорогий красавец олень, сверкая на солнце палевой шкурой, стрелою уходил на юг. И дон де Аргуэлло, чувствуя на щеках бодрящий утренний ветер с океана, пригибаясь к гриве, летел как на крыльях. Глаза его сверкали молодым задором, испанский жеребец был отлично вышколен, и они мчались галопом по весеннему разнотравью, легко перескакивая через все препятствия. Оставив позади заросли чапарраля и сливовую рощу, они вынеслись на прямую и вольную альменду[104]. Впереди пестро мелькали загривки гончих в зеленой траве, а расшитые серебряными галунами куртки охотников яркими пятнами выделялись на фоне синего неба.

Захваченный погоней, Эль Санто обо всем позабыл. Сердце обуял дикий восторг, который рос и ширился с каждым препятствием, взятым его скакуном. Гонимый зверь круто взял влево, туда, где на востоке в золотистой дымке проступали отроги Берегового хребта[105], где несла свои шумные воды река Салинас[106].

Вскоре многие остались позади. Оглядываясь, Эль Санто видел, как быстро они отстают. И немудрено. Где ж было угнаться строевым драгунским лошадям за чистокровным арагонцем! Да и всё снаряжение губернатора было легче. Ни тяжелой походной седловки, ни громоздкого карабина с пикой на случай негаданной встречи…

Впрочем, сейчас он и не думал об этом, всё более и более отрываясь от своих. Не было ощущения опасности и тревоги. Напротив, было необычайно свежо и бодро в мыслях. Старик с удовольствием ловил себя на мысли, что после долгого отсутствия тренировки он еще куда как славно сидит в седле и может спорить с молодыми.

Всё внимание и весь смысл его теперь были сконцентрированы на олене, который без устали перелетал, точно сам Пегас[107], через кусты, канавы и рытвины, становившиеся все выше и опаснее.

Дон ловко выдернул из кожаного чехла штуцер, взвел курок. Его полевой галоп давно перешел в бешеный карьер. Собаки тоже отстали, лишь самые скорые и выносливые продолжали бег.

Де Аргуэлло вскинул ружье, но зверь, точно почувствовав смерть, рванулся в сторону, затем в другую, и дону вновь пришлось ухватиться за узду. Он неистово шпорил своего арагонца, холодея совсем как юнец при одной мысли, что лакомая добыча уйдет!

Теперь они неслись стремглав по скошенному краю долины с отлогим спуском…

И вот, сблизившись на крайне возможное расстояние, дон Хуан, цепко прицелившись, спустил курок. И в этот же момент, забрасывая на спину могучие, как ветви дуба, рога, олень взвился над землей, мелькнул грациозным силуэтом и точно канул. Сердце губернатора вспыхнуло восторгом. Но тут же…

—  Сто-о-о-о-й! — страшным голосом закричал он, натягивая узду.

Поздно. Осатаневший от скачки жеребец сыграл тугими мышцами и взвился в небо. Земля завертелась перед глазами Эль Санто, штуцер полетел прочь, а он вместе с конем рухнул в какую-то бездну…

* * *

Когда он смог разлепить глаза, то увидел, как далеко внизу по каменистой, горчичного цвета равнине, развевая гривой, мчался его арагонец… Кое-как он заставил себя подняться. Но когда сие удалось, в голову шибануло чем-то горячим и шумным, точно в мозгу загрохотали мельничные жернова, дыхание засбоило и пронзительно синяя чаша неба стремительно полетела вниз. Насилу удержавшись на ногах от приступа головокружения и тошноты, ощущая бой сердца так ясно, ровно изнутри груди кто-то лупил молотком, дон перевел дух и попытался подняться по крутому склону обрыва, с которого они сорвались. Но боль в спине и коленях переломила его. Порывисто и тяжело дыша, он обреченно опустился на жесткие комья спекшейся под солнцем глины. По впалым щекам мужественного лица ползли слезы боли. Руки дрожали, на ладонях остались кровавые желобки от узды, которую он пытался всеми силами удержать. Во рту тоже стоял устойчивый привкус крови. Справа он нащупал языком зуб, свисающий на ниточке десны, сунул пальцы в рот и выдернул обломок эмали.

Где-то совсем рядом залаяли псы и послышались взволнованные крики. Эль Санто с трудом повернул голову, она точно была полна битым стеклом. На краю обрыва показалась вереница всадников, четверо тут же спешились и бросились на выручку. Кто-то, сорвав с луки седла волосяную реату[108], пришпорил коня за скакуном губернатора.

Дон де Аргуэлло горько усмехнулся: «Вот и зверь от меня ушел… Это старость. Где мои сыновья? У них бы получилось лучше».

Высоко в небе послышался клекот орла. Старик медленно задрал голову. Над ним уныло завис одинокий стервятник. Длинные, дрожащие, подобно пальцам старого пропойцы, перья ловили направление ветра, несущего к добыче.

Глава 4

Весь обратный путь в пресидию дон думал о детях, и мысли его были мрачны.

Нынче он нуждался в них, крепкой опоре своей старости. «Господи, как я люблю их! А они меня?.. — отец испугался своего вопроса. — Что видели они от меня за всю жизнь? Молчаливую спину за столом кабинета? Холод и твердость глаз?»

Сердце старого дона защемило, ему всегда было некогда до своих птенцов. Строительство укреплений и пирсов, муштра солдат и дозор границ сжирали всё его время. Безраздельно властный и убежденный в принципах, он был суров, и не только к себе. За малейшую оплошность люди наказывались нещадно. Офицеры гарнизона откровенно боялись его, а солдаты положительно трепетали, когда он, бывало, стоя на открытой веранде своей асьенды или закаменев в седле, хватко следил за тактическими приемами своих рейтаров[109].

Почти после каждой такой выучки на внутреннем атрио зверски пороли солдат, не сумевших справиться к сроку и слаженно с возложенным на них делом. Преступник обнажался до пояса, ложился животом на «сеньориту» (так старые драгуны любовно называли огромный спил дынного дерева — папайи), покоящуюся на плацу, и двое сержантов начинали жечь его бичами.

Многие потом чахли, чернели, гнили, и отдавали душу. Но мало кто мучился об этом, и уж меньше всего сам губернатор. Он поступал согласно нормам королевской службы, и совесть его была спокойна. Гарнизонная жизнь требовала крепкой муштры, настоящих солдат и верноподданичества, а жестокость была в моде, и не только в Калифорнии.

Правда, и заботился он о своих драгунах настойчиво: об их пище, обмундировании, отдыхе и досуге. Говядина им выдавалась даром, ибо всякую субботу по его указу комендант посылал отряд из десяти — пятнадцати человек отстреливать расплодившийся и одичавший рогатый скот, бродивший по округе в изобилии. Добровольцев для сего дела вызывалось немало — слава Богу, зубы у драгун от еды не тупились. Свозимое на фурах мясо делилось по взводам и на всю неделю.

Изыскивал дон средства и на жалованье своих питомцев. Но поскольку деньги Мадрид годами задерживал, то приходилось свирепствовать в пошлинах, что и делали таможенники Монтерея, сдирая три шкуры с каждого прибывшего иноземного судна. Та же суровость царила и в доме, особенно после смерти жены…

Дорога сделалась лучше: подъезжали к Монтерею. Но всё равно при каждом толчке и подрагивании фуры Эль Санто морщил лицо и стонал. На левой руке свисали лохмотья камзола и его собственной кожи. От плеча до локтя шла сплошная ссадина. Кожу на коленях песок тоже ободрал до сырого мяса. Однако на это старик обращал внимания мало. И решительно из-за другого вокруг его сомкнутого рта лежала тень суровой печали. Как будто две души было в нем, и, когда дон оставался наедине с собой, просыпалась другая, всезнающая и скорбная.

Ему припомнилось, как однажды после возвращения из Сан-Франциско, на подъезде к дому в груди его вдруг проснулось и застучало отцовское чувство. Спрыгнув с боевого коня, весь в пыли, он подхватил сильными жилистыми руками выведенных бонной навстречу своих мальчиков. И больно целуя того и другого, горячо шептал:

—  Вы моя надежда! Вы!

Луису и Сальваресу было трудно дышать от рук отца, сжимавших их как железные обручи. Они сучили ногами, хныкали, упирались кулачками в широкую грудь и не могли понять: радостно им или страшно. И не знали, послышалось им, или грозный отец действительно прошептал:

—  Я люблю вас.

За тростниковой покрышкой фургона раздались команды коменданта и крики прозелитов[110], торопившихся открывать окованные железом ворота пресидии.

Тяжело поднимаясь по ступеням к себе, хмуро отказавшись от помощи рабов, дон обратил внимание, что служба в iglesia уже кончилась. Молодые министранты[111] в белых кружевных комжах[112] гасили свечи.

—  Iter, messa est[113], — провозгласил падре Мендоса.—Fiat Lux! Dixi[114].

Последние индейцы и чиканос покидали церковь. Завидев одиноко стоящего на террасе губернатора, они испуганно срывали с голов драные шляпы, кланялись в пояс и торопились убраться.

На обшарканных скамьях осталось лишь несколько никуда не спешивших и ожидавших исповеди старух. Точно перебирая их ушедшие годы и дни, ветер трепал их седые волосы. Некоторые продолжали шептать беззубыми ртами слова молитв, другие сидели молча или тихо переговаривались. Видно было, что им не хотелось возвращаться в грязные, опостылевшие лачуги.

Отец Мендоса отпускал грехи становившимся на колени перед узким решетчатым оконцем исповедальни, совершенно не вникая в суть слез и покаяний. Его занятое своими мыслями лицо больно задело сердце губернатора. «Ни капли сочувствия, ни капли милосердия! Ему и до меня нет так же дела, только вид делает, пес! Потому что боится! Господи, неужели меня никто никогда не поймет?»

Каменные скулы Хуана дрогнули — вся жизнь показалась ему надуманной, хаотичной, варварски грубой и бессмысленной. И люди, которых он заставлял ежедневно работать, миссионеры и окрещенные дикари, кои по три раза в день молились о здравии и благоденствии его величества, увиделись ему сейчас лицемерными лжецами, грубой, тупой скотиной, которая уважает лишь хлыст. Нет, они были даже хуже варваров: те хоть смелы, а эти…

Дон посмотрел в бездонный голубой океан небес, где плавилось золото солнца, и испугался: между ним и всеми людьми, которых он знал в Монтерее, вырос ужасный призрак тупого насилия и бессмысленной жестокости. И лишь надежда, что он еще сумеет всё поменять, и всё будет когда-то иначе, и сами люди станут другими — удержала старика не сорваться и не завыть. С бескровным лицом и лихорадочно блестящим взором он вновь воззрился на небо:

—  Дети… Где мои сыновья? — он закрыл глаза, мысленно обращаясь за силой к Иисусу. — Простите меня… Я люблю вас, вернитесь…

Глава 5

Странное чувство… Сложное: пустое и щемящее, горькое, как соль.

Давно ли эта земля дышала покоем под твердой дланью Испании? Но теперь дикая гражданская война смела всё: перемешала и перепачкала кровью то привычное и понятное, что с детства казалось таким дорогим и вечным.

Вернувшись ни с чем из погони, весь забитый пылью, он вновь стоял у могилы любимой. Сырая земля успела схватиться под солнечным жаром, превратившись в сухую коросту с паутиной трещин. Ему хотелось рыдать, но слез не было, точно они высохли на самом дне его глаз. И всё же слезы проступили, скупые, и оттого особенно жгучие. Бессильный хоть на мгновение слиться в чувстве любви и противопоставить его случившемуся, он плакал несогревающими душу слезами одиночества.

К вечеру капитан ушел. И чем дальше отходил он от кладбища, тем сильнее сжимались его челюсти и каменело лицо. Взял коня и — никому ни слова — выехал за ворота. Предоставленный сам себе жеребец вывез его на широкий луг с весенней молодой зеленью. У плоского холма он спешился, упал в траву и, разбросав руки и ноги, долго смотрел в меняющее оттенки вечернее небо. И только тут вдруг окончательно понял: Терезы больше нет.

Луис вскочил, бросился к шарахнувшемуся в испуге скакуну, но вдруг голова его пошла кругом, и он упал. Молодая трава была так нежна и свежа, так душиста, совсем как волосы Терезы. И Луис гладил ее дрожащими пальцами и что-то долго и тихо шептал. Мундир его промок на коленях и локтях от вечерней росы, но он не замечал. Ему отчего-то думалось, что вокруг шумят не деревья и ветер, а радостные голоса свадьбы. Его свадьбы, и он целует невесту. Видит дорогие лица отца, брата, сестры, друзей… Видит ее изумрудные глаза и плачет от счастья. И уж больно невмоготу становилось сердцу от радости и веселья, от золотистого вина и угощений, от мажорного звона гитар и танцев афошэ[115], а его все поздравляли, подносили вино и душили объятьями.

* * *

Звезды ярко горели над головой, расцветив ночное глубокое небо. Согревающе потрескивал костер, отражаясь пляшущими язычками в черном кофе глаз капитана. «Отец?.. Брат?.. Ссора?.. Моя жизнь?..» — он уткнулся подбородком в колени. Всё это было нелепым рядом с настоящим горем. «Madre Dios[116], какой я был дурак…»

Рядом со смертью Терезы, мадридского гонца с пакетом, который он сейчас держал в руках, его проблемы становились чем-то мелким, пустым, и слова трещали как скорлупа орехов под каблуком. И, страдая душой от того вечного непонимания, что частоколом всю жизнь стояло между ним и близкими и сейчас вновь начинало заклевывать его, Луис обрубил:

—  Кончено.

Капитан поднялся, спрятал на груди пакет, затушил прогоревший костер и решительно вскочил в седло.

* * *

Брезжил рассвет. Длинные щуплые тени дрожали перед всадником. Тающая ночь вползла в густые перешептывающиеся заросли чапарраля и мескито.

Дон Луис де Аргуэлло ехал медленно, ночь забрала последние силы. Знакомая тропа, обогнув гигантский каменный перст, нырнула в тихий, еще не звенящий птичьим хором лесной сумрак.

Вдыхая крепкую свежесть влажной дубравы, сын губернатора мучился предстоящей встречей с отцом. Он любил его странной любовью, как любят не родных, но великих людей. Отец, его воля и мужество всегда были для старшего Луиса недостижимой мечтой. Последний раз они виделись год назад. Война с инсургентами была в разгаре. Армия требовала новых сил. Тогда он и покинул Монтерей, отправившись со своим летучим эскадроном в Мехико на воссоединение с главными силами. Отец, зная о его любви к босоногой дикарке с окраины Мехико, перед отъездом вызвал сына к себе в кабинет. Обычно уверенно-грозный, несуетливый, он удивил Луиса. Эль Санто расхаживал вдоль окон, пощипывал эспаньолку и как-то непривычно болезненно морщил лоб. Перед тем, как начать речь, он набрал полную грудь воздуха и выдохнул, совсем как они с Сальваресом, когда мальчишками ныряли за речными крабами.

Перед жестким взором Эль Санто до сих пор смиренно опускали глаза все домашние, ощущая небольшой озноб. И покойная жена, и дети, начиная с него, первенца Луиса, уже дослужившегося до капитанских эполет. Но в тот день, он, пожалуй, впервые за тридцать лет не опустил своих черных глаз.

Разговор был быстрый и резкий, как беглый ружейный огонь.

—  Щенок! Тварь! — взрывом закончил отец и сломал в яри чувств свою любимую губернаторскую трость. — Если свяжешься с этой девкой — ты мне не сын! Так и знай! Можешь не возвращаться и не ждать прощения!

—  Отец, за что вы так ненавидите меня?

В груди сына всё клокотало, ноздри дрожали, белый воротничок потемнел от пота.

—  Ненавижу? — захохотал старик, больно ткнув пальцем в грудь Луиса. — Да мне не за что ненавидеть такую скотину, как ты. Ты не стоишь того, чтоб тебя ненавидеть, друг мой, ты слишком ничтожен и глуп, чтобы я испытывал к тебе, подлецу, что-нибудь более, чем неприязнь.

«Слишком ничтожен и глуп!» Эти слова отца как жгучие куски свинца застряли в сердце Луиса. Он так хотел сочувствия, поддержки, но даже любимый брат презрел его любовь и наотрез отказался от всяких намерений хоть как-то вступиться за него. Теперь Сальварес даже и не пытался спорить с отцом. Вместо этого, когда он охотился или гонялся со своими рейтарами за беглыми рабами, он предавался пьянству, достигая того блаженного состояния, при коем можно предать полному забвению желчь отца, семейные дрязги, провинциальную скуку — всё то, что портит кровь и настроение.

—  Сальварес, умерь себя! Зачем так пить? — как-то по случаю оказавшись вместе в таверне Сан-Лукас, предостерег старший. Вместо этого младший достал из кармана листья маконьи[117], сунул их себе в рот и принялся сосредоточенно жевать. Когда дьявольское зелье подействовало, он посмотрел на брата и пугающе чужим голосом произнес:

—  А что еще остается в жизни, когда тоска? И слава Господу, что у нашего отца хватило мозгов в свое время заложить славный винный погреб, а краснокожие придумали это, — и он сплюнул под ноги кашистообразную мякоть изжеванных листьев.

—  Это убьет тебя, брат!

—  Брось, — Сальварес хищно скривился, всё человеческое сгинуло с его лика. — Мне полезно найти общий язык с Христом и с людьми… А после этой травы, — он мрачно заглянул в глаза брату, — я и с самим Дьяволом подружусь.

Да, так говорил Сальварес… А тогда, в кабинете Эль Санто, Луис бросил в лицо отцу:

—  Я всё равно буду с ней, и если вы не позволите…

Взбешенный отец сорвал со стола скатерть так, что всё полетело и посыпалось. С секунду он пожирал своими глазами старшего, а потом, схватив тяжелый бронзовый шандал, с искаженным от гнева лицом пошел на сына.

Но Луис не отступил, хотя и чувствовал, как сам он ужасен в своей выстраданной, отчаянной твердости:

—  Убей! Убей, если ты зверь! Но калечить жизнь мою я тебе не позволю!

Их взгляды скрестились, как две каленые молнии. И должно быть, в глазах Луиса было что-то такое загнанно-дикое и решительное, что губернатор вдруг опустил руку и подавленно прохрипел:

—  Убирайся… Знать тебя не желаю…

Именно в тот день, уже поднимая свою сотню в седло, Луису вдруг стало отчаянно жаль своего отца. Он более не виделся ему каменным, а наоборот, очень живым, уставшим от жизни человеком. И даже волнительная дрожь ощущения одержанной моральной победы не смогла перекрыть жалости к оставшемуся в опустевшем доме старику.

Впереди послышался бурливый поток, сбегавший с высокого перевала. Капитан достал из подсумка сигару. За шумливым бродом начинались возделанные поля миссии Санта-Инез. Он огляделся: могучие дубы справа и слева, затканные плющом, диким шиповником и розами, дышали покоем. Сквозь их тенистые ветви струился и замирал сиреневый дрожащий сумрак; местами слышался мирный по-стук дятла и беспокойное цоканье белок.

«Так что же я скажу при встрече?» — копыта коня зачакали по звонким голышам речушки. Луис терялся: как обсказать всю историю с мадридским гонцом? То, что сам он был жестоко обманут герцогом, в этом сомнений не было. Гонец к его отцу был подан Кальехой дель Рэем как опытный, опасный государственный враг, гибель которого вице-королю нужна была, что воздух.

Но даже сам заговор против Мадрида, который назревал в Мехико, во всей его чудовищности, в поражающем мозг безумии не так обезоруживал капитана, как мысль: сумеет ли отец пережить предательство старого друга, измену Королю и Державе!

Так, шаг за шагом, слово за словом, с напряжением всех своих сил обдумывал этот ритуал Луис.

«Главное, не отягчить, не выбить отца вестью, а наоборот, суметь поддержать в роковую минуту…» — твердо решил капитан, взвешивая каждую возможную реплику грядущей встречи.

Однако, когда люди коррехидора[118] Винсенте Аракаи торопились отворять ворота, у Луиса в голове созрел новый план.

Глава 6

—  Вы с ума сошли! Где вы были, команданте?! — Винсенте, растопырив короткие пальцы, поймал узду жеребца дона. — Как здравствуете? Как прошла ночь?

—  Слава Богу, убирайся, не зли меня!

Капитан соскочил на землю и, не обращая внимания на перепуганного коррехидора, крикнул вышедшим навстречу драгунам:

—  Эй, кто-нибудь! Найдите мне Бернардино. — Нанося тычки направо и налево, прокладывая себе дорогу сквозь толпу собравшихся зевак, де Аргуэлло направился через атрио к церкви.

* * *

Завтрак, сработанный под надзором Винсенте, был неплох. Горячий маис с мясом, канжика[119] с корицей и тростниковым сахаром, сочные ломти жареной оленины с острой тортильей[120] и кувшин виноградного вина.

Капитан ел шумно и со вкусом, помогая себе руками и охотничьим ножом, так как вилок в миссии не водилось. От вина его оторвали бряцанье шпор и хриплый голос Бернардино:

—  Вы у себя, команданте?

Дверь отворилась, и на немой вопрос глаз ротмистра Луис махнул рукой, приглашая сесть рядом за стол и разделить трапезу.

—  Что-то случилось, дон? — Бернардино, почесывая обрубок уха, уселся напротив.

—  Выпей сначала вина, — капитан поставил перед ним кружку.

Симон кивнул и подцепил ее, сжимая пальцы в кулак, который пестрел царапинами и шрамами.

—  За ваше дело, команданте. Я верю, вы всё равно окоротите эту тварь! — острый кадык ротмистра задергался в такт глоткам.

—  Симон, — глядя в заблестевшие от выпитого глаза ротмистра, глухо начал де Аргуэлло. — Мне нужна твоя помощь.

—  К вашим услугам, дон, — он придвинулся ближе.

—  Ты сегодня должен покинуть Санта-Инез вот с этим, — капитан положил перед драгуном истрепанный пакет.

—  Вы не сказали куда, команданте…

—  Молчи. Возьмешь лучшего коня, порох, свинец, словом, всё, что надо… Здесь секретные бумаги… — капитан накрыл ладонью пакет и еще раз напряженно посмотрел в глаза опытного вояки. — Их надо срочно доставить в Монтерей. Передашь лично в руки моему отцу. Сам понимаешь, после случая на Славянке шутить с русскими нельзя. К войне всё идет, амиго.

—  Что еще? — Бернардино спрятал пакет на груди.

—  Может, возьмешь с собой еще кого-нибудь?

Наступило молчание. Косясь на озадаченного Симона, капитан отрезал ножом кончик сигары.

—  Если только еще одного, — сдержанно заметил ротмистр. — Так, на всякий случай.

—  Кого думаешь?

—  Сыча.

—  Дель Оро?! — капитан с сомнением вскинув брови. — Почему он? Ты вроде не жаловал этого пса.

—  Вы тоже, дон, — оставаясь невозмутимым, заметил драгун. — Но он толковый… а остальное неважно, мы не женщины.

Сын губернатора повертел в пальцах сигару:

—  Как знать… Может, ты и прав, Симон. Но будь осторожен. Надежда на тебя великая. Отвечаешь за пакет головой!

Капитан вновь наклонил глиняный нос кувшина, наполняя кружки.

—  С этим чикано держи ухо востро, лишнего не болтай. Слишком много индейской крови в его жилах.

—  Оно у меня и так острое, — сурово усмехнулся Симон, вновь почесав обрубок. — Знаю я этих бродяг с пустым брюхом. В конце концов, это для меня дело чести. Справлюсь.

—  За удачу! — они наполнили кружки.

* * *

Когда Луис вместе с другими вышел проводить уезжающих, земля уже накалилась под лучами жаркого солнца. Горячий и тяжелый, словно из печи, воздух дрожал над атрио, заставляя то и дело лезть за платком.

У крепостных ворот, сдерживая приплясывающих лошадей, в седлах сидели Симон Бернардино и метис.

Ружья, ножи, пороховницы на поясах, свернутые одеяла, притороченные сзади к седлам, круглые фляжки, подсумки и кольца реат — крепкая седловка.

—  Эй, будьте осторожны! Не попадитесь инсургентам! —крикнул на прощанье капитан. — Симо-он! Я рассчитываю на тебя!

Иссеченное ветрами лицо ротмистра треснуло в обнадеживающей улыбке. Он поднял руку и сжал твердо кулак.

Ворота распахнулись. Лошади тронулись. И вся толпа выпылила следом за стены Санта-Инез и долго стояла, пока силуэты всадников не истаяли в плавящемся мареве необозримых просторов.

Глава 7

Луна цвета спелой тыквы взошла над горами, и зной сменился долгожданной прохладой. Поздний вечер был напоен ароматом цветущей весны, какой не встретишь нигде, кроме Калифорнии. Над притихшими лачугами краснокожих чертили пируэты крылья летучих мышей. Где-то проухал филин. Ему отозвался другой обитатель леса. Разноголосо заграяли какие-то невиданные птицы. Потом всё смолкло, пугая бездонной тишью, пока с гор не послышался тягучий жалобный вой; ему ответил другой, уже ближе к стенам миссии, затем третий, четвертый, покуда эти звуки не слились в леденящий душу хорал, исходивший, казалось, с каждого холма.

При первых же звуках лошади в коррале[121] начали храпеть и беситься, вставать на дыбы, пока часовые кнутами и лаской не успокоили их. И вновь наступила тишина, так, что было слышно, как шелестит листва и уныло скрипит на ветру флюгер.

Луис листал перед сном Библию и слышал, как у сторожевых вышек коррехидор распекал кого-то, как затем прошел через площадь и хлопнул дверями конюшни, где, выругавшись несколько раз вместо молитвы, тяжело повалился на постель. Минуту скрипели доски — Аракая тревожно искал удобную позу, а еще через секунду заслышался могучий храп.

Обычно все звуки ночи действовали на капитана умиротворяюще, он давно уже привык к неудобствам походной жизни. Но нынче даже биение собственного сердца, казалось, мешало сомкнуть глаза. Он ощущал себя больным и разбитым, и время от времени прислушивался к своему короткому дыханию. И хотя всё было сделано и проверено к завтрашнему отъезду, покоя ночь не сулила.

Луис протянул руку, взял со стола часы, щелкнул серебряной крышкой, поднося циферблат к свече. Стрелки шагнули за полночь.

«Время, — подумалось ему. — Пора обойти караулы…»

Охрана Аракаи, сопровождавшая дона де Аргуэлло, ничем не вызывала у него подозрений. Это были крепкие люди из мексиканцев и крещеных индейцев средних лет и, что важнее, обремененные большими семьями. На них можно было положиться. Тем не менее, весь путь на территории миссии рука Луиса лежала на рукояти пистолета.

Через каждые пятьдесят шагов слышались привычные крики: «Стой! Кто идет?» — и снова наступала тишина.

«Кажется, и крыса не пробежит незамеченной», — думал капитан, завершая обход, подходя к главным воротам Санта-Инез. За крепостной стеной вновь раздался протяжный вой, еще более тоскливый и стылый, который повлиял одинаково как на людей, так и на лошадей, опять заметавшихся по корралю. Капитан остановился, напрягая слух, посмотрел на караул: люди угрюмо молчали, но в глазах их мерцал суеверный ужас. Луис глянул на церковь: высокие узкие окна были темны, а обломанные зубчатые стены при свете луны вытянулись в корявую линию.

«Места здесь гиблые, — капитан чиркнул спичкой, раскуривая сигару. — Даже краснокожему тоскливо».

—  Сеньор де Аргуэлло, — не выдержал один из часовых. — Может, сходить за падре Фарфаном… После гибели отца Игнасио, он у нас первый…

—  Это еще зачем? — Луис раздраженно скривил губы.

—  Так ведь там… — мексиканец едва ворочал языком, боясь даже посмотреть в сторону гор. — Там…

—  Заткнись, пока я не подрезал тебе язык. И вам, трусливые псы!

Луис с презрением посмотрел на стоявших рядом.

—  Вы что, никогда не слышали воя?

—  Но…

—  Молчать! Мне осточертело слушать эту магическую ересь!

—  Как, вы не верите, команданте?

—  Нет, черт возьми! Нет!

—  Но ведь Иисусу вы молитесь?

Луис на миг растерялся, но тут же взвинченно сказал:

—  Иисусу — да. Но это совсем другое.

—  О Пресвятая Дева! А за кем же вы собираетесь охотиться, дон?

Вместо ответа капитан ударил кулаком в лицо мексиканца, расквасив нос. Обливаясь кровью, Хуан попытался ретироваться, но от Луиса де Аргуэлло, чьи железные кулаки гуляли по его лицу как пара копыт, деваться было некуда.

—  Твари! Трусливые твари! — отряхиваясь и ругаясь, плевался дон. — И вот с такими овцами мы должны сохранить Испанию! — Он пнул упавший факел и, расстроенный, побрел к себе.

Глава 8

Заперевшись в своей комнате, Луис заткнул пальцами уши — вой с гор продолжался, хотя и переместился, стал глуше, и доносился теперь со стороны далеких гороховых полей, где гулял черноплясный час духов и демонов. И чем больше он думал, чем больше гвоздил себя вопросами — тем суровее становилось его лицо, словно каменело оно под градом больно бьющих безумных сомнений и домыслов. Ему припомнился случай на дворе папаши Муньоса, когда так же катился протяжный вой с молчаливых уступов Сан-Мартина, как толкнула в спину и овладела ими чья-то безмерно дикая сила…

Луис перекрестился, взывая к небесам. Раньше ему казалось, что он мог перевернуть землю, на которой, пусть не так широко, но крепко стояли его ноги. Но теперь всё было не так: он терялся пред тайной, слабея душой, а замутившийся разум его блуждал как пьяный, не находящий тропы, способной вывести на свет.

Капитан насторожился, когда в дверь постучали.

—  А-а, это вы, падре. Зачем? Неужели они посмели…

—  Нет, сын мой, успокойся. Никто не посмел… Просто вижу, что ты не спишь, — вот и заглянул.

Падре Фарфан с толстой голубой свечой в руке подошел к кровати. У него была хромающая походка, и он крепко сутулился, ровно поддерживал плечами тяжелую ношу. Монах поставил подсвечник на стол и сел на сундук по соседству с де Аргуэлло.

—  А ты по-прежнему любишь унижать людей… — глубоко запавшие в морщинистое лицо глаза смотрели на сына губернатора.

—  Бросьте свои поучения, падре. Надоело. Я не тот человек…

—  Да, знаю, знаю, что ты за человек… — вздохнул старик и добавил с надеждой: — Но, может быть, тебе всё же стоило хоть немного умерить свою гордыню?

—  Мне это не по карману. И вообще, кто вы такой, чтобы учить меня?

—  Я — падре Фарфан, сын мой. Временно замещаю в iglesia место покойного отца Игнасио, — смиренно ответствовал монах. — Наслышан о тебе…

—  Ах вот что, — зло огрызнулся Луис. — Сочли за долг прийти и сразу начать наставлять меня на путь истинный, как тупого индейца. Так?

—  Не совсем, — падре прижал свой перст к губам Луиса. — Прошу, — мягко сказал он, — давай говорить по-человечески, хорошо? — Луис чмокнул его протянутую руку, но взгляд оставался напряженным и недоверчивым. — Я пришел сюда, потому что хочу взглянуть на человека, который взвалил на себя непосильную ношу.

—  Что? — Луис резко открыл глаза, напряженно вглядываясь в монаха.

Доминиканец вновь приложил палец к его губам:

—  Видишь ли, сын мой, в воздухе нынче разлито Зло. И смерть людей. И вой, несущийся по ночам с гор, — это только послание нам. — Старик осенил распятьем пространство вокруг себя и скорбно покачал седой головой. Глаза его вдруг загорелись гневом. — Я никогда еще не ощущал такой силы Зла, как теперь… Именно эта сила убила и гонца, и его…

—  Прекрати! — Луис до боли в костях сжал витую рукоять своей сабли.

Лицо падре замкнулось. Какое-то время он смотрел на капитана своими запавшими скорбными глазами, потом тяжело поднялся.

—  Я не хотел тебя расстроить, сын мой…

—  Я и не расстроился.

—  …но я хотел, чтобы ты знал правду!

—  Ради Иисуса, перестаньте же, падре!

Монах отвернулся, огорченно вздохнул и направился на выход. Полы его ветхой ризы обвивали худые ноги.

—  Стойте! — де Аргуэлло нагнал старика. — Что вы еще хотели сказать, отец?

—  Прости, сын мой. Всё, что я хотел, — я уже получил. Ты действительно человек без узды. Да хранит тебя наш Спаситель.

Монах попытался обойти капитана, но тот, по-сыновьи взяв его за плечи, почтительно усадил на стул и тихо сказал:

—  Умоляю. Вы тоже уверены, что я проиграю? Молчите? Значит, да? Неужели ОН всемогущ… Да кто же ОН?

Руки Луиса сорвались с плеч монаха и повисли как плети.

—  ОН умен и тщеславен, чтобы быть на вторых ролях, — задумчиво молвил падре Фарфан. — Поэтому, однажды подумав, что сгниет в безызвестности, ОН продал душу Сатане… и расправил крылья. Nil admirari[122] в этой жизни. Nil novi sub sole…[123]

—  Вы что-то знаете? Откуда? — взволнованно прошептал капитан. Холод тайны забирался под его камзол.

—  Я сказал тебе всё, — после глубокой паузы кашлянул Фарфан. — Всё, что было дано мне в откровении Божьем.

—  Так где мне взять силу? Где?!

—  В молитве и в Боге. Его проси. Он — наш небесный щит.

Луис поднялся с колен. Окна взирали на него чернотой своих глаз. И, часто дыша громким дыханием страха, он тихо спросил:

—  Но за что… за что тогда убили отца Игнасио? Он столько сделал для Бога, для миссии…

—  Когда ты на виду, то враги найдутся… У тебя они тоже есть. Берегись. Но помни, кто-то должен драться со Злом. Иначе… — монах надолго замолчал, губы его неслышно читали молитву, — иначе всё в этом мире бессмысленно. Понимаешь?

Луис подавленно качнул головой, а старик прижал его к своей впалой груди и прошептал:

—  Я верую, сын мой, ты победишь. Gutta cavat lapidem[124].

Глава 9

Симон Бернардино был доволен своим выбором. Рамон оправдывал надежды. По волчьей повадке краснокожих дель Оро был осмотрителен, точен и быстр. Там, где на десятки лиг в округе не было и капли воды, метис находил ее; там, где молчали лишь громады песка и камня и до ближайшей травы было не меньше двух или трех конных переездов, Сыч за полчаса отыскивал, чем накормить уставших лошадей. И главное, что особенно нравилось драгуну, в полукровке жила молчаливая готовность к бою, которую уважали даже индейцы. Раскосые глаза на широком лице то и дело обшаривали склоны ущелий, а свободная рука была готова в любое время взяться за оружие. А поскольку путь до Монтерея был неблизкий и не сулил благодати, то лучшего проводника, чем этот, желать не приходилось. Путники спешились и взяли под уздцы коней. Тропа круто уходила вниз. И они, обдирая ноги, с трудом удерживая артачившихся животных, около четверти часа спускались всё ниже и ниже. Ближе ко дну каньона уже совсем свечерело. Красный диск солнца, как раскаленный пиастр, упал в черный зев гор, и сумеречная фиолетовая мгла окутала далекие водопады.

Бернардино замедлил шаг, переводя дух. Весь день им виделся далеко внизу пенный каскад, шумевший с высокого перевала. И вот он был перед ними: могучий, стозвучный, дышащий свежестью. Прежде чем вывести лошадей из глубокого сумрака стен ущелья, дель Оро отправился тщательно изучить берег и, оставшись удовлетворенным, издал вой койота, оборвавшийся на пронзительно-тоскливой ноте.

Симон усмехнулся, потянув лошадей за повод. Он знал, как искусно краснокожие подражают голосам животных. И всё же с трудом верилось, что эти звуки рождались из человеческой глотки.

Внезапно из темноты, точно нож из чехла, вынырнул Сыч. Медное лицо его было напряжено, глаза блестели.

—  Что там еще? — Симон взялся за оружие.

—  На том берегу мерцают огни…

—  Далеко?

—  Si. Они не увидят нас, амиго. Можно идти и напоить лошадей. — Метис ловко перехватил брошенный повод своего жеребца…

—  Стой, — ротмистр полез в подсумок и достал моток тонко, как бахрома, нарезанных ремешков. Затем развернул одно из одеял и быстро разрезал его на восемь равных частей.

—  Это излишне, команданте, — дель Оро чиркнул слюной и усмехнулся.

—  Делай, что тебе говорят! — Бернардино сурово кольнул взглядом проводника и принялся подвязывать копыта своему коню.

—  Как думаешь, кто они? — когда работа была закончена, спросил Симон.

—  Да уж не друзья, — Сыч посмотрел в сумрачную синь противоположного берега. — Похоже, белые — индейцы так не разводят костры.

—  Скоро взойдет луна. Пошли. Надо успеть до нее.

—  А вы осмотрительный, команданте, — Рамон дернул узду, на крепкой руке взбугрились мышцы.

—  Это лучше, чем потерять скальп, — хмуро ответил ротмистр, и они осторожно тронулись вперед.

* * *

Укрывшись в лощине, они развели костер. Крохотный, едва заметный, он трепетал рыжими языками на дне неглубокой ямки, которую Сыч расковырял ножом в земле. Пока метис собирал хворост, Симон достал из подсумков вяленую оленину и занялся готовкой. Скоро в котелке аппетитно забулькал кофе, запахло диким чесноком, который, собирая хворост, как-то умудрился собрать Сыч.

Мясо было, конечно, не чета свежему, однако уставшие и голодные, они жадно рвали его зубами, сосредоточенно жевали и запивали горьким, без сахара, кофе. Временами дель Оро замирал прямо с набитым ртом и подолгу прислушивался, потом опять начинал прихлебывать кипяток и задумчиво смотреть на огонь.

Когда с ужином было покончено, взошла полноликая луна. Она всплыла над острыми пиками гор и посеребрила округу. Теперь им был виден каждый куст в мелкой ложбине, где сверкала и шумела срывающаяся вода. Зорко осмотревшись, они не обнаружили ни одного живого существа. Кругом царило спокойствие, простиравшееся над спящими холмами и, казалось, охватившее весь небосвод с его полчищами звезд и серебряной пряжкой луны. Ветер улегся, и только время от времени под его дыханием чуть слышно шелестела высокая трава.

После ужина хотелось спать, и драгун, чувствовавший себя бодрее, вызвался дежурить первую половину ночи. Сыч, ободрительно хмыкнув, завернулся в толстое навахское[125] одеяло и, свернувшись гусеницей, уснул.

Бернардино тоже завернулся на индейский манер в одеяло, оставив свободной руку, которая сжимала ружье. Упершись спиной в огромный валун, он смотрел на расстилавшуюся перед ним ленту реки и спрашивал себя, с какой стороны им лучше обойти неприятельский лагерь: с востока, где берег окаймляла оранжевая гряда холмов, или с запада, где простиралась плоская равнина, поросшая редкими деревьями. Там, где грудились холмы, река была шире, но явно мельчала, давая надежду на брод, и потому более притягивала внимание опытного драгуна.

Долгие часы провел он один на один со своими думами, слушая, как изредка ворочался Рамон и как стреноженные кони хрумали траву возле ручья. Наконец, на востоке забрезжил слабый свет. Он медленно разливался по пышным, точно пена, облакам, окрашивая их в жемчужные тона.

—  Пора, — Симон толкнул прикладом в плечо не желавшего просыпаться метиса.

Продрав глаза, дель Оро увидел, что проспал всё на свете.

—  Почему не разбудил меня раньше, амиго, чтобы я…

—  Давай-давай, — отмахнулся Симон, забрасывая седло на спину своего коня. — Сейчас самое время проскочить мимо них…

Напрягая глаза и стараясь держаться холмов, они пришпорили лошадей.

Глава 10

Над землей дул слабый ветерок, чуть морщивший воду, но в высокой синеве мощный поток воздуха быстро гнал стада облаков, разрывая их на клочья и рассеивая. Оставаясь в низине, они осторожно подъезжали к реке. Неровная поверхность местности то скрывала от них горизонт, то расширяла до необъятных пределов. У последнего подъема, где трава была особенно высока, всадники придержали коней и, привстав в стременах, оглядели извилистую линию берега. Многочисленные следы на земле свидетельствовали, что это место часто посещается стадами антилоп, оленей и крупными хищниками.

Внезапно дель Оро насторожился, вскинув руку, и кивком головы указал ротмистру на причину волнения. В тридцати футах от них, там, где из земли торчали обломки каменных пальцев, лежали трупы людей. Их было пять или шесть, исколотых штыками и порубанных саблями. Лица путников омрачились. Странное оцепенение сковывало все мысли и чувства; в сознании бодрствовал только страх перед возможной опасностью.

—  Инсургенты, — тихо вырвалось из груди Бернардино. — Это их рук дело.

Полукровка согласно кивнул головой, точно говоря: «Раз скальпы на месте — ты прав, белый».

Они сняли обмотки с копыт лошадей. Теперь тряпье только мешало.

Тени деревьев укорачивались. Солнце поднималось из-за седых гор, зажигая гигантский пожар в облаках. «Через час-другой в лагере начнется движение — тогда не проскочить», — беспокойно подумал Бернардино и порадовался, что всё пока складывалось в их пользу. Еще ничто не предвещало беды. Над рекой раздавался только многочисленный щебет птиц да всплески игравшей рыбы.

Неожиданно из-за холмов, слева от них, показалась одинокая антилопа. Чуткая к малейшей опасности, она спокойно подошла к воде.

—  Добрый знак, команданте, — Рамон с глухим восклицанием вскочил в седло.

—  С Богом!

* * *

Галька защелкала, загремела под копытами, когда кони вошли в воду. Часто оступаясь и проваливаясь в ямины, держа над собой оружие, они вымокли до нитки. Всё шло неплохо, если не считать досаждавших оводов и слепней, круживших над ними широкими кругами и нещадно жаливших шеи и лица. До берега осталось рукой подать, когда оба насторожились, почувствовав приближение опасности раньше, чем увидели ее. Сомнения быстро сменились уверенностью, когда грянули выстрелы. И лес со стороны лагеря огласился криками.

—  Иисус Мария! Черт в костер! — Симон огрызнулся руганью.

—  Похоже, это посланцы из ада! — вонзая шпоры в бока, крикнул Сыч и взвел курок. Секунды казались часами пыток. Животные, дико храпя, загребали ногами в слепом ужасе. С губ их срывалась пена. Нервы натянулись, что струны. Стоило сейчас слететь с седла, — и смерть!

Прекрасно понимая это, беглецы не посмели даже уклониться от прямой, чтобы выбраться на берег в более удачном месте: на песчаной косе, отлого спускавшейся к реке.

Новый залп заставил их прильнуть к сырым гривам, но лошади, вымогаясь из последних сил, уже хватили копытами берег.

—  Дьявол! Да они же хотят продырявить нас! — вздергивая губы, обнажая обломки зубов, в ярости заорал Сыч. Из левого плеча его хлестала кровь.

—  А ты только заметил! — Симон круто повернул коня, поднимая каскады брызг. — Давай к тем горам! — он махнул ружьем, указывая на восток, и оглянулся.

Из леса показались враги. Их было не меньше двух десятков. Громкими криками инсургенты подбадривали друг друга. Ротмистр разглядел их возбужденные лица и горящие ненавистью глаза. Слава Богу, все они были пешие. Оставалась надежда…

Внезапный треск веток над ними, где поднималось высокое взлобье берега, заставил их задрать головы. И то, что они увидели, застудило кровь в жилах. Из кустов с оружием наперевес выскочило трое солдат. Раскрасневшиеся лица дышали силой и уверенностью в близкой победе. Один из них на ходу вскинул ружье и прицелился в Рамона. Однако пуля Бернардино опрокинула его раньше. Схватившись за лицо, он с хриплым стоном упал. Выроненное ружье, бренча по камням, сорвалось и бултыхнулось в воду. На какой-то миг двое других замешкались, отступив за деревья. Но этого было довольно. Фитиль к пороху не поспел. Судорожно втыкая шпоры и колотя прикладами несчастных животных, они понеслись вдоль реки, поднимая клубы красной пыли. Пули часто жужжали над ними, взрывая впереди фонтанчики песка, но ответно стрелять беглецы даже не пытались. Странно, но сейчас ненависти к врагам они не испытывали, все поглотил страх. Тем не менее и тот и другой понимали, что им удалось уйти. Низко пригнувшись к шеям коней, чтобы не служить мишенью, они всё дальше и дальше уносились прочь. Выстрелы за спиной продолжали греметь, и одна пуля даже пробила фляжку дель Оро, из которой тугим усом била вода, но полукровка только дико улюлюкал и хохотал от радости, что сумел спасти свою шкуру. Симон тоже что-то кричал, на его суровом лице блестели слезы, сбиваемые ветром, а грудь разрывало молотом бьющееся сердце.

Глава 11

—  А ты здорово управляешь конем! — переходя с курц-галопа на легкую грунцу, не давая задохнуться скакунам, широко улыбнулся драгун. Лицо и мундир его были ухлюстаны песком и грязью, летевшей ошметками из-под копыт жеребца полукровки.

—  Ай, — весело ухмыльнулся Рамон. — Вы лихо стреляете, команданте. Теперь я должник — вы спасли мне жизнь. Где так научились стрелять, амиго? — дель Оро нахлобучил слетевшее при скачке сомбреро.

—  Долго рассказывать, — напряженно оглядываясь, отшутился ротмистр. — Да уж, выкупались мы — будь здоров! Ты сегодня можешь не мыть шею, а я ноги… Ладно, это всё мелочи. Лучше скажи, что мы бросим в желудок. У нас ни черта нет… Подсумок остался в реке…

—  Тогда остается трава, — гоготнул метис, осматривая свою рану. — Стрелять опасно… услышат.

—  К черту! Эти твари и так нагремели — в ушах звенит. Я голоден и, похоже, сожрал бы сейчас лошадь. Что там у тебя с плечом?

—  Так, ерунда, — слизывая языком кровь из глубокой борозды, оставленной пулей, прохрипел полукровка, — девки сильнее кусают, амиго, когда любят.

—  А тебя любили? — Симон утерся кавалерийской косынкой и вновь осмотрелся.

—  Меня-то? — осклабился Сыч и, не дрогнув ни одним мускулом, затушил жирный окурок сигары о сочащуюся рану так, что в воздухе потянуло паленым мясом. — Меня-то любили… Еще как! — он восхищенно цокнул языком и сплюнул: — Все бабы от Чиуауа до Эль-Пасо были мои. Выпивку я найду где угодно, и они слетаются ко мне, как мухи на освежеванную тушу. И знаешь, что самое главное? Все они были девственницами. Ха-ха, ты мне веришь, служивый? Вот и правильно, не верь на слово. Дураком прослывешь. А ты когда-нибудь спал с карлицей, амиго? Нет? А я вот спал однажды. Свадьбы не получилось, но в этой суке, клянусь громом, сидел дьявол. Горячая штучка, хоть и дышала мне в пуп.

—  Ладно, трогай. — Симон хмуро дернул узду.

Лес, тянувшийся вдоль реки, имел ширину около двух лиг, и запах, стоявший в нем, очень напоминал запах лимона, хотя им еще ни разу не попадалось дерево с этими плодами. Между стволами буков и кленов густо разрослись кусты и лианы, сквозь которые лошади не могли пройти. Поэтому всадники выбирали тропы, пробитые диким зверьем; эти путеводные артерии пересекали лес по всем направлениям, создавая впечатление, что здесь водятся тысячи животных. Там, где земля была влажной, ясно читались следы оленя, лося, медведя…

Под кронами зелени было сыро и сумрачно. Бернардино думал о краснокожих, которые, быть может, уже выслеживали их; об инсургентах, от коих им посчастливилось уйти, и невольно шептал молитву. Больше всего драгуна тяготил вверенный ему капитаном секретный пакет. «Святая Магдалина! У меня на груди пакет из самого Мадрида! Подписанный, возможно, рукой его величества!»

Симон на секунду прикрыл глаза, желая представить столицу Испании за призрачным океаном, но не смог; он чувствовал лишь, как сильно билось его сердце, и с трудом переводил дыхание.

Так размышляя, он на какое-то время приотпустил вожжи, покачиваясь в такт шагу коня. И когда жеребец дель Оро внезапно остановился, он налетел на него, едва не нажав на курок: в голове промелькнула мысль, что проводник увидел врага, и худшие его опасения подтверждаются.

—  Тс-ш-ш-ш!.. — глаза полукровки на миг вспыхнули гневом. Он притянул к себе за узду коня ротмистра и тыкнул длинным стволом своей кремневки вперед.

Лес поредел. На юг он уходил такой же сплошной вековой чащей, без единого просвета, но на севере лежала могучая альменда с редкими тенистыми островками акаций и дубов. Стада оленей и антилоп медленно двигались по ней, поедая молодые побеги и сочную траву. Всадники оставались на опушке леса, шагах в семидесяти от них неподвижно стоял лось. Сознавая свою силу, он держался спокойно и уверенно, внимательно глядя прямо на них.

«Непуганый край!» — Бернардино вскинул к плечу тяжелый кавалерийский штуцер и прицелился в спину зверя ниже лопатки.

Выстрел сорвал с деревьев несметную тучу птиц. Когда рассеялось густое облако дыма, они узрели несущихся по равнине антилоп и лося. Покачиваясь, он кружился на одном месте, вспарывая огромными лопатами рогов землю; из ноздрей его фыркала кровь. И не успел дель Оро поднять свой оленебой, как могучее животное, утробно захрипев, тяжисто рухнуло на землю, поднимая облако желтой пыли. Когда лошади остановились у поверженного гиганта, Сыч спрыгнул на землю и ловко оседлал зверя. Мясники, ей-Богу, не справились бы с этой работой, не имей они при себе доброго топора, но полукровка лихо и четко рассекал тушу обыкновенным охотничьим тесаком.

Перво-наперво он подогнул передние, в «белых чулках», ноги лося и вытянул задние. Затем ухватил животное за тяжелые рога и медленно стал поворачивать огромную голову, слегка приподнимая в то же время всю тушу. Вскоре лось уже лежал на брюхе. Если бы им была нужна шкура, метис перевернул бы животное на спину, ногами вверх. Сделав точный надрез вдоль хребта — от головы до хвоста — он содрал с обоих боков шкуру и, вклинив нож снизу, подрезал ее на брюхе. Теперь лось лежал освежеванный, спиной вверх на чистой растянутой шкуре.

Вскоре огромная туша была разделана на восемь частей и готова к погрузке.

—  Где разведем огонь, команданте? — утираясь пучком травы, спросил Сыч. Руки и одежда его лоснились от крови.

—  А чем тебе не нравится это? — ротмистр пристально посмотрел на Рамона.

Метис не ответил, принявшись складывать мясо.

Глава 12

Вечер приполз незаметно, удлинив тени.

Наступил час заката. Багряный свет разливался по лесам, рассвечивая алыми отблесками половину неба. Равнина притихла. Слышны были только крики ночных птиц да стрекот цикад.

Объевшись мясом, драгун лег прикорнуть у костра, подложив под голову седло. Но сон не шел. В мозгу Бернардино, возбужденном событиями дня, роились образы, нестройные, смутные мысли о жизни и смерти.

—  Не спится? — Рамон, сидевший в дозоре, подбросил валежник, щуря глаза от едкого дыма.

Симон не ответил, глядя на звезды, прислушиваясь к шелестящей тьме. Пугливые тени скользили вокруг костра. Слышался писк землероек, ворчанье куниц и ласок, таких легких и быстрых, похожих на змей.

—  Мне кажется, мы оторвались от них, — вновь завел разговор дель Оро. — Если они и пошли по нашему следу, то наверняка потеряли его на камнях…

—  Вот ты это им и скажи, — хмуро обрубил ротмистр. — Лучше смотри в оба, кто знает… Сегодня на небе зловещая луна.

Проводник задрал голову, глядя на волчье солнце: две карликовые летучие мыши бесшумно кружились над ними, а большой крылан, по размаху крыльев не уступающий коршуну, парил в лунной полосе света, хлопал перепончатыми крыльями, поднимаясь все выше к холодным звездам. Привлеченные огнем мириады бабочек летели прямо в костер и сыпались дождем на горящие угли.

—  Зачем мы едем в Монтерей, команданте? — темные губы дель Оро сложились в жесткую линию.

—  Чего тебе не хватает, Сыч, так это терпения, — продолжая глядеть на звезды, глухо сказал Симон.

—  Но я хочу знать, за что я хоть сдохну, когда меня продырявит пуля или стрела.

—  Тебе что — мало платит капитан?

—  Мало! — полукровка резво придвинулся к драгуну; в узких черных глазах его скакали отблески языков пламени.

Ротмистр приподнялся на локте, намеренно затягивая ответ, чтобы лучше понять, чего добивается метис. «Будь осторожен… Лишнего не болтай… Слишком много индейской крови в его жилах», — вспомнилось предостережение Луиса де Аргуэлло.

—  А если я скажу «нет»? — растягивая слова сказал Бернардино.

—  А ты не говори «нет», амиго. Здесь дело такое… доверительное… — Сыч растянул губы в усмешке и отхлебнул из фляжки вина.

—  Ну ты и прорва, приятель.

—  А что это такое, сеньор? — метис качнул длинными волосами, выпрямляя крепкую спину, и посмотрел на белого. С таким интересом стервятник следит за крысой.

—  Это прорва пространства меж твоих ушей, Сыч!

Мониста на сомбреро дель Оро грозно зазвенела, как трещотка гремучей змеи, пальцы сжали ружье.

—  Почему ты так говоришь со мной?

—  Есть причина, кабокло[126].

Ротмистр быстро выбросил из-под одеяла руку и схватил ружье дель Оро. Дернул на себя, притягивая вместе с ним следопыта.

—  Давай начистоту. Слишком много вопросов. Ты мне не нравишься, Сыч… и я тебе тоже. Поэтому выжги себе на лбу: зачем мы едем в Монтерей — не твое дело. Но уясни, пока мы не доберемся до пресидии Эль Санто, ты будешь слушать меня. Поручись за это?

—  Поручусь, но не скажу, что надолго, — мрачно прохрипел полукровка и выдернул свой оленебой из пальцев ротмистра. — Я знаю твои мысли, команданте…

—  Ты знаешь их, покуда пьешь мое вино. Лучше поделись своим.

—  Ну, положим, я соглашусь, что есть пятна и на моей шкуре… Ну и? — выпуклая, рельефная грудь проводника напряглась. Лицо превратилось в гранит.

—  Слушай, имей совесть… — желваки заходили на лице Бернардино.

—  Совесть? Да кому она нужна в этих краях? Вернее, что это такое? Ты лучше послушай мою правду, амиго.

—  Тебя послушаешь, так сядешь в тюрьму или сдохнешь на рудниках…

—  И такое может быть, — Рамон не спеша облизал растресканные губы, глаза его хитро блеснули. — А бумага, которую ты везешь, команданте, наверное, дорого стоит? В Монтерее за нее отсыпали бы немало…

Слова полукровки поразили Симона, точно клинок. Глаза потемнели от тревоги.

—  Откуда ты про нее знаешь?

—  У меня есть чутье и уши, — дель Оро взвел курок.

Симон почувствовал, как кожа на его спине стянулась от холода. Так они долго сидели, глядя друг другу в глаза, слушая, как, шелестя опаленными крыльями, гибла в огне ночная мошкара. Все это время Симон Бернардино чувствовал себя точно солдат, ожидающий сигнала к атаке, когда надежда на победу сменяется в душе страхом перед поражением.

—  Что же ты не пристрелил меня в спину раньше? У тебя была куча возможностей, — сипло выдавил наконец он. — И какого черта не стреляешь сейчас? Неужели трусишь?

—  Не думаю, амиго. Ты меня знаешь, хотя… есть немного. Но ведь и ты тоже… не на небе от счастья.

—  Почему не стреляешь? — зло повторил ротмистр.

—  А почему ты решил, что я хочу тебя убить?

—  Но ведь ты…

—  Я только хотел узнать, зачем мы стираем подковы в Монтерей, и выгодное ли это дельце.

—  Не очень складно врешь, Сыч.

—  Может быть, амиго, может быть… Но сейчас лучше стисни зубы, когда услышишь мое предложение, — ствол ружья уперся в грудь драгуна.

—  Допустим, — прохрипел Бернардино, чувствуя, что рубаха его вся стала мокрой.

—  Но я не сделаю этого, если ты согласишься на мои условия. Но для начала брось мне свои игрушки.

Ротмистр после минутного колебания кинул оба пистолета и штуцер к ногам жагунсо[127].

—  Вот так-то лучше, команданте, и саблю тоже.

Симон отстегнул с портупеи клинок. Металлические ножны брякнули о камень рядом с дель Оро. Метис сгреб все оружие и только тогда отвел ствол ружья.

—  А теперь слушай. И не вздумай сказать «нет»! У тебя без того вид, будто ты прошел по месту своей будущей могилы. Ты продашь эту бумагу губернатору… А если захочешь играть со мной, то знай — я буду рядом и ускорю твою встречу с Богом. Мне терять нечего.

—  Знаешь, в чем твоя беда, дерьмо? — ротмистр постарался взять себя в руки.

Полукровка насторожился. Взгляд прикипел к лицу драгуна.

—  Ты не ведаешь, Сыч, когда кончится твоя удача и тебя вздернут на суку. Я прав?

—  Заткнись, или я… — метис вскинул ружье.

—  Брось пугать, Рамон! От мертвого какая польза? А лично тебя с этим пакетом, — Симон похлопал себя по груди, — в Монтерее ждет виселица. Это я тебе обещаю.

—  Так ты со мной?! — дель Оро мстительно сузил глаза. — Отвечай! Ты сам говорил — у меня не хватает терпения. Сосчитаю до двух, может, до трех и, клянусь Ошалой[128], пристрелю.

Ротмистр сглотнул ком. Он знал: полукровка так и сделает.

—  Что же, согласен. У меня нет другого выхода.

Глава 13

На рассвете, когда прозрачный воздух ожил птичьими голосами, Луиса потревожил еще один визитер. Едва задремавший капитан был вынужден вновь разлепить глаза. Кто-то тихо скрипел ступенями за дверью. «Проклятье!» — он резко поднялся и с пистолетом в руке распахнул дверь.

—  Сержант Винсенте? Какого черта тебе нужно здесь в этот час?

—  Я, я… Мои поздравления, команданте!

—  Не мычи! Что ты тут делаешь со свечой, будто собрался на гафиэйру?[129]

—  Ничего, ваша светлость! — коррехидор пожал плечами, суетно отдавая честь.

—  Как ничего? Врешь!

—  Никак нет, сеньор. Клопа жгу…

—  Клопа?

—  Ну да… по стене полз… из постели видно.

—  Да ты издеваться надо мной вздумал? Здесь нет никаких клопов!

Голос Винсенте Аракаи внезапно осип. Ему недоставало решительности, и в этой дурацкой ситуации он не знал: то ли ему идти вперед в разговоре, то ли повернуть назад.

—  Команданте, — слова вязли на зубах, как плохо пропеченное тесто. — Я, собственно, по личному вопросу…

—  Я тебе слова не давал, а ты его у меня не просил! —теряя остатки терпения, рявкнул Луис. — Пшел вон! Я хочу спать!

—  Сеньор де Аргуэлло! — Винсенте вдруг прорвало, и отчаянье сделало его речь крепкой. — Голос у вас, конечно, серебряный. Но сколько вы ни орите, я не оглохну — у меня тоже… уши из меди.

—  Что? — капитан изумленно посмотрел на замеревшего перед ним, как тейя[130], сержанта. Глаза Аракаи подозрительно сияли почтительной восторженностью, точно он, дон Луис де Аргуэлло, был для него чем-то недосягаемым, олицетворением всех совершенств, необходимых, по мнению сержанта, настоящему командиру. Собственно, так оно и было. Коррехидор буквально боготворил сына губернатора. От его драгун у него по спине катились мурашки восторга. Все они держались сурово и прямо, что несгибаемые стальные прутья, и выглядели так, словно никогда не теряли бдительность. Сержант обиженно шворкнул носом. Ему нетерпимо хотелось быть среди них… А его воинство — тьфу! «Им всем более пристала ложка, чем оружие!»

Собачья преданность в глазах седеющего сержанта тронула сердце Луиса, он опустил пистолет, черты лица стали мягче.

—  У тебя слишком хитрая рожа, Винсенте…

—  Это единственный недостаток, с которым я буду бороться, капитан! — с готовностью прохрипел Аракая.

Впалая щека де Аргуэлло дернулась, с губ едко слетело:

—  Не знаю, к чему ты клонишь, старый плут, но, похоже, ты надеешься, что после этого я протяну тебе руку?

—  Так точно, ваша светлость. Дайте мне минуту… Я всё обскажу! — И, не дожидаясь ответа, сержант преодолел последние ступени. — Я не священник и не судья, дон… Я никто… Вернее, я солдат… Я этого момента жду уже двадцать лет, и вам меня не остановить! Меня никто не остановит.

—  И смерть? — Луис всё с большим удивлением смотрел на возбужденного коррехидора.

—  Ну… разве что она, — серьезно сказал тот и пожал толстыми плечами. — Знаете, ваша светлость. Отец однажды сказал мне: «Ты можешь прожить скучно, однообразно, Винсенте, и лечь в могилу в безызвестности. А можно поймать за хвост случай и взлететь так высоко, что черта с два хватит сил взглянуть вниз…»

—  И ты думаешь, — я твой случай?

—  Так точно, команданте, вы!

—  Об этом стоило позаботиться раньше, сержант, — капитан с сомнением посмотрел на живот сержанта, нависающий над солдатским ремнем.

—  Я думаю — никогда не поздно, сеньор. Берите меня, и вы не ошибетесь. Вы видели: удар саблей у меня как у хорошего дровосека, а главное… — он быстро достал из кармана старый платок, бережно развязал узел и сказал: —Это мои зубы, дон. Я собрал их в тот вечер… и берегу… Потому, что их выбила ваша рука.

—  Ну ладно, ладно… — поморщился капитан и внимательно посмотрел в глаза странному коррехидору. Он чем-то неуловимо напоминал отца Терезы, шумного Антонио, и это обстоятельство, быть может, и тронуло сердце капитана, окончательно склонив его к мысли пойти Винсенте навстречу. — А знаешь ли ты, сержант, куда лежит дорога моих солдат?

—  Да уж конечно не в рай, команданте, — коррехидор утерся латаным платком и, суровея лицом, поинтересовался: — Кстати, куда вы теперь направляете лошадей?

—  Не знаю, — снисходительно улыбнулся капитан. — Впереди неизвестность.

—  Что ж, мне нравится название этой дороги. Я с вами, сеньор!

Луис чертыхнулся в душе, поражаясь напористости сертанежо[131], и хлопнул его по плечу:

—  Ладно, собирайся. Передавай все свои дела. Сбор по трубе.

Часть 5. Форт Росс

Глава 1

Мстислав Дьяков поднялся с постели, когда холодный рассвет только-только засочился сквозь тяжелые темные тучи на востоке.

Ветер с океана рябил ржавую поверхность застоявшихся луж, жирных и вязких, как смола. Время было спускать на воду сработанные промысловые ладьи и бригантину[132], нареченную в честь графа Румянцева, а дождь не знал терпежу, все сыпал и сыпал.

Когда казачий сотник натягивал яловые сапоги, за окном послышалась тарабарщина алеутов, уже спешивших на пристань.

На крепостном колодце калено гремели ведра и перекликались теплые после недавнего сна женские голоса. Над серыми крышами поднимались пушистые дымы и таяли в свинцовой хмури неба.

«Жалко, так и не дождались священника, — сокрушенно вздохнул Мстислав. — Хорошо бы освятить струги, а так…»

Он плотнее запахнул карий кафтан, надел бобровую шапку с медной бляхой, пристегнул саблю и перекрестился на икону.

Сотник хотел уже было задуть перед уходом свечи, когда в сенцах раздался частый скрип половиц и незапертая дверь распахнулась.

—  Эх, зараза, так и не распогодилось небушко… Здравствуй, дорогой Мстислав Алексеевич! Как спалось?

Барановский[133] ставленник Кусков[134] — начальник форта Росс — тепло приобнял Дьякова.

—  Слава Богу, Иван Александрович, без снов. Ну что, на берег двинемся?

—  Да погоди, успеется. Пусть хоть маленько уймется, проклятый, — Кусков стряхнул с белого картуза дождевую сыпь и, отдернув занавеску, глянул на небо. — Кипятком не богат, Ляксеевич? А я табачком поделюсь.

—  Отчего же, ты проходи, Иван Александрович, к столу. Да не сымай сапоги, всё равно Прохору сегодня мыть…

—  Ладно, добро, как скажешь, брат, — следы от сапог запестрели на струганном полу. Хромачи командира крепости выше щиколотки были в буром твороге слякоти.

—  Просто напасть какая-то с этим дождем. Как бы на полях наших не сгнило всё на корню. Тогда в Ново-Архангельске[135] мужики зубы на полку положут… Ох, беда… Сейчас до тебя вот шел из управы… А глянь-ка, — он указал тяжелой утруженной рукой на следы, оставленные им на полу. — Всё расквасило, не дорога, а топь. Эка, полы-то, я смотрю, у тебя, Мстислав, белые. Денщик, поди, после ножа их еще с дресвой[136] шеркает?

—  А ты будто не знаешь? — Дьяков поставил пышущий жаром, весь в медалях, как генерал, самовар на стол, брякнул глиняными кружками и щипцами для «кэски» сахара.

—  Может, ты есть хочешь, Иван Александрович? Не стесняйся.

—  Нет, братец, уволь. Давай, банкуй.

Кусков подставил под капризно изогнутый нос самовара кружку.

* * *

За чаем слов не роняли, сосредоточенно дули на кипяток, делая осторожные глотки. Дьяков знал Ивана Александровича вот уже без малого десять лет, еще по Охотску и Ситке, где Кусков был правой рукой Александра Андреевича — главного правителя Русской Америки.

Это был крепкого русского духа и ума человек. В сердце его жила неугомонная страсть к победам во славу Державы. Страсть эту он превратил в свое коренное дело. Им только и жил. Да и люди, окружавшие его, подбирались не с кондачка, многие не приживались: Кусков был крут в своем рвении; те, кто был мягок, как воск — сгорали, другие просто уходили, затаив злобу; но зато те, кто оставались, не хаяли свою полынную судьбу, были крепче гвоздей и прикипали к своему хозяину намертво.

Характер свой и коммерческую хватку Иван Александрович выковал еще в России, а закалил у Баранова. Цепкая память Кускова держала суровое, но вдохновенное время первых рубежей, когда на Кекур-Камне закладывался новый русский город, нареченный Ситкой. Там лились кровь, пот и слезы, но поднимались в небо и пенные кубки первых поселенцев. Оттуда, с высоты, зрели они безграничный океан и сводящие с ума просторы Русской Америки, выпестованной ими непосильными трудами и великими страданиями.

Свежо помнилось и то, как на плац-парад — небольшую, выбитую на Кекур-Камне площадь, — промысловики выносили кресло, покрытое роскошной медвежьей шкурой, и в него усаживался сам Александр Андреевич, одетый по сему случаю в раззолоченный, алого бархата кафтан. А вокруг, прямо у ног его, усаживались друзья и сподвижники, зверовщики и зверобои, моряки компанейских бригов[137] и шхун[138], строители города, лесорубы, кузнецы и пушкари кекурских батарей. И зачинался пир, длившийся от утренней зари до вечерней. На плац выносился котел с ромом, в котором в обычное время варили харч на триста душ. И пей, сколько влезет, душа — мера! «Странен всё ж… русский человек, — раскидывал умом Мстислав, — просьб у него к Богу мало… а душа при том пробы высокой. Ты ее хоть на зуб пробуй, хоть в воду бросай, а ржа ее вовек не возьмет! Вот и Кусков наш этой породы… Судьба ему тоже не улыбалась белой сахарной костью». А когда ямайский ром иль царская водка ударяли в голову и в пылкие сердца, над берегом широко летела барановская любимая:

Честию, славой сюда завлечены,

Дружбою братской здесь соединены,

Станем создавати, дальше занимати —

Русским полезен Америки край…

А на следующий день тех, кто с рассветом ни рукой, ни ногой, купали в сем же котле, но уже не в роме, а в ледяной морской воде, весело поучая: «Делу время — потехе час!»

Глава 2

Иван Александрович, допив кружку, не удержался от второй, зело уважая крепкий, на травах чай. В доме было уютно, жарко натопленная русская печь гнала сырость, располагая слушать сверчка за спиной, несуетно смотреть на зарю, ведя задушевную беседу.

Мстислав молчал, опершись щекой на ладонь, и задумчиво смотрел на заплаканное окно, думая о чем-то далеком и сокровенном. В наступившей тишине Кусков грыз сахар, запивая чаем, и пристально рассматривал сотника.

К удовольствию командира форта, Мстислав был всё тот же: темно-русые, коротко стриженные, чуть вьющиеся волосы и дружелюбный взгляд светло-карих глаз. Радушие и этот мягкий взгляд, совершенно не вяжущийся с его грозной саблей, всё так же вызывали дружескую улыбку Кускова. Может, Мстислав и изменился малость за те годы, что их разделяли, но был по-прежнему строен, жилист, широк в плечах. И в свои тридцать семь он оставался тем спокойным, добрым на язык и поступок другом, каким был и в двадцать. Черты, по которым отличают образованных выходцев из средней полосы России, за прошедшее время крепко высушились и выветрились в этом диком краю, но Иван Александрович тем не менее видел сословную межу, отделявшую его от своего сотника.

Сам он имел широкое лицо простолюдина, какое в достатке встретишь среди мастеровых верфей и литейных заводов, матросов и шахтеров угольных копей, с той лишь разницей, что на нем не было клейма забитости, приниженности и покорности. Напротив, оно было наполнено умом и волей. В его серых глазах наряду с непреклонностью жило и добродушие русака с оттенком тонкого лукавства, и гордая трудовая честь людей, знающих себе цену.

Кусков не имел ни церковного, ни мирского образования, не знал иного языка, кроме родного, и то, что наперекор всему сумел-таки выбиться в коммерческие советники и с благословения Баранова заложить крепость в Новом Альбионе, поднимало его как в своих, так и глазах прочих. Теперь иностранные гости снимали перед ним шляпы и, кланяясь, с уважением говорили: либо «сэр», либо «сеньор».

—  Ты что такой постный, Ляксеич? Хоть просвирки из тебя лепи. — Тронул за плечо Дьякова Кусков. — Вьюга тебе, чо ли, в лицо заглянула?

—  Эх, не береди душу, — сотник сдвинул кружки. Взгляд его вспыхнул на миг, но тут же погас, как искра, на которую наступили ногою. И тут же, сквозь краску щек, почти без перехода в бледность проступила землистая синева. — Вот уж и «Румянцева» собрались спускать, а корабля из Охотска всё нет…

—  Ну, будет из-за этого голову кручинить. Гляди, уж и так стал тоньше оглобли. Придет, брат, корабль. Куда он денется…

—  Дак ведь сына я жду на нем. Данилку своего, — сотник с болью в глазах посмотрел на Ивана Александровича. — Дружок мой, купец Карманов, обещался первым же судном сюда его направить.

—  Сын? Вот тебе на! А что молчал до сих пор? Ох, и темный же ты человек, Дьяков. Всё в себе держишь, оттого и боль твоя душевная. Смотри, истаешь, аки свеча.

Вместо ответа Мстислав расстегнул кафтан, достал старенькую бумажку, развернул и положил перед Кусковым. На пожелтевшем листке неумелыми, рвущимися линиями был очерчен контур растопыренной детской ладошки.

—  Его, чо ли? — вскинув брови, живо поинтересовался командир.

Мстислав прижал листок к губам, поцеловал дрожащие линии и кивнул.

—  Его, брат, его. Перед отъездом сюда сделал… Да только вот во снах зрю… худые вести…

—  Брось ты! У тебя вдвойне радость, глупый! Казак у тебя растет, понимаешь ли ты! Защитник земли нашей! —Кусков взволнованно теребил недавно отпущенные усы, к которым еще не привык, и широко, по-крестьянски улыбался.

—  «Защитник»… — наморщив лоб, задумчиво повторил сотник и оперся на эфес сабли. — А вот ты скажи по совести, Иван Александрович, кто? Кто знает о наших бедах и трудах с тобой там, в России? Разве что Баранов, дак и тот на американском берегу мыкается…

—  Врешь! — глаза Кускова вспыхнули гневом. — «Кто знает?» «Кто вспомнит?» Гляди-ка, забила его лихоманка! А я тебе скажу, кто! Дети наши, Господь Бог и потомки… право, недурная компания, а? Родина — она, Ляксеич, никого не забывает. А все наши старания и помыслы… для нее, любимой. Ты думаешь, чту я здесь горблюсь? Да и ты? Нет, друже, не свой карман набить. Мы здесь с тобой не временщики и не воры! Знамо дело, богатыми не станем. Заработаем сто — проиграем тыщу… Так ведь не в этом счастье наше, Мстислав. Иль не прав я?

Командир громыхнул стулом, обошел стол, обнял поднявшегося сотника:

—  Не горюй, Ляксеич, приедет твой сынок… и заживет при отце, как у Христа за пазухой… Ну, что там у нас, развиднелось, похоже? — Кусков натянул картуз.

Глава 3

На берегу, где располагалась верфь, было тесно от алеутов и крещеных индейцев. Здесь странным образом перемешались камлейки[139], плащи из оленьих шкур и байковых одеял с фабричными клеймами и тотемными зверями, кумачовые рубахи индейцев, подражавших в одежде касякам[140], и широкополые испанские шляпы, особо любимые краснокожими. Жены их, щебетавшие тут же, щеголяли коленкоровыми платками с длиннющими кистями, совсем как московские иль рязанские бабы, с той лишь разницей, что за спинами их в кожаных люльках дремали дети, а на поясах покачивались в расшитых чехлах ножи. Тут же мелькали папахи казаков и лохматые, из лесного зверья шапки зверобоев.

Заприметив идущее навстречу начальство, люди попритихли, закланялись, торопливо снимая шапки. Мастеровые взялись за топоры со специальными длинными топорищами, которыми было сподручней выбивать подпоры.

Кусков бросил в приветствии руку народу и остановился у бригантины, на темном борту которой было крупно выведено белой краской: «Румянцев»[141]. Двухмачтовое судно, еще без оснастки, как и другие, более мелкие промысловые шлюпы, стояло на городках из бревен у самой воды на пологом, ладном для спуска берегу.

Иван Александрович похлопал рукой огромное просмоленное днище и весело бросил Дьякову:

—  Вот и дождались, Мстислав Алексеевич! Свой флот мастерим, как царь Петр, — голос его дрожал от близких слез, пальцы сжимали широкий зеленый кушак. — Эх, ребятушки, мы ли не в стане воинов рождены и крещены русским именем?!— он обвел отцовским взглядом испеченные солнцем, изветренные лица поморов — морского дела старателей и зверовщиков. — То ли еще будет! — Затем перевел вдохновенный взгляд на крепость, где за толстыми бревнами палисада, на высоком флагштоке, точно живой, развевался российский флаг.

—  Спаси и сохрани нас, Господи! — Кусков трижды наложил на себя крест, потом на бригантину и крикнул: — Давай, ребята! Давай!

В воздухе сладко потянуло ладаном. Старый служник Егор Корытов кропил суда священной водой, позвякивал кадилом и тянул нараспев молитву. Мужики, поплевав на ладони, взялись за топоры. Восемь мастеровых, встав попарно с двух сторон днища, по команде Дьякова дружно подняли топоры и в лад хватили по бревнам, подпирающим корму бригантины. Судно сердито качнулось на огромных, щедро смазанных ворванью дубовых полозьях, подползло кормою к воде.

Собравшиеся, затаив дыхание, без шапок и шляп, следили, добро ли спускается корабль.

«Ладно спущено, — думал каждый. — Жить морякам без горя. А случись что при спуске — жди беды!»

Топоры вновь взлетели в воздух и бухнули по колодинам. Вздох облегчения вырвался из груди толпы. «Румянцев», водоизмещением сто шестьдесят тонн, слаженный из прочного калифорнийского дуба, поднимая волну, пену, с шумом вошел в воду и тяжело, с самодовольной купеческой основательностью закачался на голубой воде.

Люди обнимались, плакали, поздравляли друг друга, палили в воздух из ружей. Угрюмо глядели на это лишь группы индейцев, стоявшие вокруг своих тойонов[142]. Они таили загадочное спокойствие, пристально наблюдая за действом.

* * *

—  Вот и сталось, Катенька! Боярыня моя веселая! —Иван Александрович обнял любимую жену, до боли прижал к своей груди, крепко поцеловал в губы. В преданных глазах Екатерины Прохоровны искрились слезы.

За бригантиной в воду были спущены и другие гребные шлюпы. И плотники споро принялись устанавливать на них мачты, крепить такелаж. Над заливом вперебор зазвенели топоры, многое еще требовалось доделать в подгонке на плаву.

—  Недельку-другую роздых дам мужичкам, а там… новый бриг закладывать будем, — со значением сказал командир, глядя на подошедшего Дьякова.

—  Как наречешь, Иван Александрович? — сотник улыбнулся жене Кускова.

—  «Булдаков» — в честь первенствующего директора Компании нашей. Высокой души человек он, скажу я тебе… Нашей закалки. Вот, отгрохали эту задумку. То-то прибыток будет коммерции! Не мы, а нам с завистью в рот испанцы глядеть будут. Веришь ли, Ляксеич?

—  Тебе не поверь, Ваня! — вставила жена Кускова и прижалась к его плечу, снизу вверх глядя на мужа.

—  Вот-вот, он у нас такой, — весело поддержал Мстислав, сбивая бобровую шапку на затылок. — Только скажи ему поперек… Не угляди, не справься — за каждый медный гвоздь душу вытрясет. Так?

—  Пожалуй, — Кусков вытер испачканную смолою ладонь о ветошь и посмотрел на жену: — Ну, чего молчишь, мать? — он шаловливо хлопнул жену по заду, потом ущипнул. — Будем к столу званы, аль нет? Случай, вроде, не из простых. — Кусков засмеялся, одергивая кафтан, добрые морщинки собрались пучками возле его глаз.

Она насмешливо щелкнула языком и, кутая плечи в цветастый платок, усмехнулась:

—  Хлеб за брюхом не ходит. Пожалуйте, гости дорогие! Вино, грибки в сметане, — всё есть…

Глава 4

Дом Ивана Александровича прижился в самом центре фортеции, стены которой поднимались на высоком кряжистом берегу уютного залива. От берега к крепости вела крепко утрамбованная бахилами и сапогами зверовщиков лестница. И сейчас, поднимаясь по ней, привычно отсчитывая сто шестьдесят ступеней, Дьяков думал, как всё же много успели они сделать с Кусковым за эти два года. А дел было — глаза боялись… Перво-наперво следовало отыскать должное место, затем вернуться на Аляску и обсудить до мелочей всё с Барановым.

Ну, а когда вопросы и сомнения были решены, в восемнадцати милях к северу от залива Румянцева завизжали пилы и зачакали топоры русских поморов. «Горячее было времечко! Жили, точно в кипящем котле, — придерживая саблю, подумал Дьяков. — Спали по три-четыре часа, но весело было! Это тебе не с чертом миловаться, брат, тридцать месяцев звенели наши души от стука топоров!»

Постройка и вправду шла галопом, но не на страх, а на совесть. Бревно к бревну, так, чтобы комар носу не подточил. Строились из местного дерева, сорта красной сосны, что в близком родстве с лиственницей и зовущимся тут «чага»[143].

К концу августа 1812 года русское поселение уже отгородилось от диких гор и лесов мощными стенами. По вытянутому жребию, положенному под икону Спасителя, оно было названо Россом[144]. Открытие форта сопровождалось пушечной стрельбой и лихим пьянством.

Крепко был наслышан Мстислав о трагедии, грянувшей на Аляске, но еще лучше помнил и знал страшную судьбу селения Святого Михаила на Ситке сам Кусков. Колоши[145] вырезали и сожгли его, будучи вместе с людьми Барбера, закадычного друга Гелля. Именно поэтому прежде, чем поднимать дома, блокгауз да арсенал, были возведены массивные крепостные стены. Дьяков сам руководил этим делом и гордился вышедшим результатом. На двух углах форта сладили две двухэтажные башни с амбразурами. Высотой стены были до трех сажень из мощных плах, по восьми дюймов каждая. Тес с пиленой доской и битым камнем возили с берега. Люди, зачастую некормленные, искусанные москитом, зло рычали на обессиленных лошадей, вытягивали горемычных кнутами, и раз за разом, день за днем скрипели осями разбитых телег. Боле всего хлебнули маяты, когда по дороге, идущей в гору, тянули крепостные орудия. Пушки без лафетов и колес были уложены штабелем на подводу о шести осях и схвачены меж собой пеньковой веревкой. И надо такому случиться! Уж были у цели, когда в изрытой земле по самые ступицы увязла многопудовая подвода… Мужики рвали жилы, подлаживали колеса буковыми слегами, бросали валежник и доску, забивали до смерти кляч, сами впрягались как бурлаки, покуда не сдюжили дело.

И все же от месяца к месяцу крепость росла и зримо ширилась. Охотники и морского дела старатели, ругаясь и шутя, били сваи из кондовой сосны, закладывая пристань и верфь, тесали лесины для командирского дома, кузницы и будущих кораблей. Уж такой был Кусков. Где бы ни появлялся он, где бы ни оседал — сам без крыши, а верфь закладывал, — знал он боль русских колоний: без паруса да без весел жизни нет. Об одном сокрушались они с Дьяковым: пушек в крепости было негусто, всего двадцать стволов, но пока Бог миловал. Испанцы хоть и точили зуб на северного соседа, но открытых военных действий не вели; краснокожие, наоборот, не скрывали радости объявившимся русским, но веры им было мало. «Сколько волка ни корми — всё равно в лес смотрит», — говаривали зверобои. Соглашался с ними и Мстислав, хотя зла на индеанов не держал, со многими дружбу водил, да и причины покуда серчать не было.

—  Ну, ты чего приотстал, Ляксеич? — выдохнул командир, стоя у открытых ворот крепости. Синий сарафан его жены мелькал уже мимо казармы «промышленных».—Ишь, баба-то моя уже где… Скора на ногу.

—  Доля у них такая — впереди мужа бежать. — Мстислав поравнялся с Иваном Александровичем и, обернувшись, глянул на берег, где шумела работа и слышались голоса.

—  Любуешься? — Кусков приобнял за плечо Дьякова. — И есть на что, брат. Не от росы урожай, а от поту. Вот закончат мужики с оснасткой возиться, бочку рома жалую, а то и две, пусть душой потеплеют. А помнишь, тут только кованой стеной стояли леса… Так-то, голубчик!

* * *

Нудный дождь наконец-то отвел душу. Небо развиднелось, и спелое, высокое солнце быстро вялило землю.

Мстислав сидел за широким столом у открытого окна и вдыхал свежие запахи теплого ветра. Пахло скошенной травой, нагретой солнцем листвою и нежным, едва уловимым персиковым цветом. Небо еще казалось седым, точно вода с молоком, но чем дольше на нем задерживался взор, тем явственнее начинала проступать беспредельная синева. И то, что оно не открывалось всё сразу, а стыдливо таилось в дымчатой вуали облаков, делало его милым, как юницу, в которую влюблен.

Мстислав со вздохом вспомнил свою жену, так рано ушедшую из жизни, и печаль, тонкая и легкая, как паутинка, тронула его огрубевшую душу. Он с пронзительной яркостью вспомнил, как, приходя из моря, спешил домой, как выбегала она на родное крыльцо, не веря глазам. А он с маху подхватывал ее на руки, целовал в спелые губы и глаза, подбрасывал под тесовое небо их дома, и плакал, и смеялся от счастья…

—  Ну ты и горяч! — шептала она. — Уж не пьян ли ты, муж? Иль соскучился внове?

Но он уже ничего не слышал, скидывая с уставших плеч пропахший солью кафтан… И, отбросив душное одеяло, целовал колечко с бирюзовой зернью на ее руке и упивался стыдливой прохладой грудей…

А потом в застолье неторопливо шел разговор, тянулась наливка и песня… На столе легко горели белые свечи, роняя слезы до утра… За окном тонкий месяц кривил в усмешке синий рот, и где-то далеко на звонкой цепи выла собака: не то от тоски, не то от холода, не то от безделья…

Но вот пролетел по небу черный ангел, и губы его целовали лишь слезы да мелкий колючий дождь, когда он приходил на могилу Арины. В память врезался путь на погост: примолкшая даль, спящие, почерневшие от дождей стога, да вдоль дороги глубокий след телеги, на которой свезли гроб. Это случилось по осени. Воздух был золотист, в лесу горели рябиновые кистья, огненные листья были отлиты точно из меди, злата и серебра… В прозрачном хрупком небе жалобно отзывалась птица, уводящая свою молодь к югу.

Они остались вдвоем… Сын унаследовал от матери русую пшеницу волос, длинный изгиб ресниц и что-то еще, такое родное и неуловимое в печальном взоре…

Мстислав припомнил, как теплыми вечерами они по-долгу стояли у высоких ворот опустевшего дома, смотрели молча на брусничный свет заката, под который брело коровье стадо, и как долго светились их рога, похожие на золоченые короны. Медноголосо колоколил язык потерявшегося ботала, нарушая вечернюю тишь, и зябкой рябью ёжилась вечно холодная Охота.

И сейчас, вороша память, его мысли вновь закружились вокруг оставленного в Охотске сына. «Почему, почему я не взял его сразу?» Перед глазами встала картина отъезда: вельбот, уносящий его от берега, и крупные слезы в глазах сына. Данилка стоял у сходен в перешитом зеленом кафтане, в новых козловых сапожках, а рядом, держа его за руку, в накинутом на широкие плечи тулупе, в рыбацких, до бедер, юфтовых бахилах, посмеивался Карманов. Он пыхал трубкой и что-то говорил Данилке, ероша пятерней его упрямые вихры…

«Сиротой ведь оставил мальца, — стиснув зубы, подумал Мстислав. — А сирота — кому не лень, тот и по загривку. Сволочь я, сволочь…»

—  И что вы всё в думе да грусти, Мстислав Алексеевич? — Екатерина Прохоровна одарила белозубой улыбкой сотника. Голос ее был лучист, прозрачен и тих. Индейская кровь[146] сквозила в каждом движении, гибком и легком. — Вот, лучше отведайте да похвалите вино можжевеловое, рыбного блинчатого караваю с маслом, ухи…

—  Ну, уж ты, Катерина, мастерица стол раскидывать, — потирая руки, проникновенно откликнулся Дьяков. — А где ж сам хозяин? Сказывал, на минутку вышел…

—  Ах! — отмахнулась она. — Вечная песня… Да вы не ждите его — остынет всё. Сейчас подойдет Ванюша. Знаешь же его, не может сидеть сложа руки…

Индианка умело поддернула сползшие рукава расшитой бисером паневы, придвинула широкие тарелки гостю и налила хмелю. Мурлыка, что чутко дремал на клубках возле ларя, полного кудели, навострил ухо, потягиваясь спиной.

Мстислав перекрестился и, не торопясь, крупными глотками испил вино.

Чарка была немалая, вино при добром градусе, и жена Кускова, так и не привыкшая к умению русских пить, с любопытством и завистью следила, как сотник залпом «приговорил» вино. «Можжевеловка» среди поморов издревле считалась лечебной. Кусков, следуя Баранову, подсыпал в нее ружейного пороху, так сказать, для «запаху», и уверял гостя, что лечит сия забава от всякой хвори; а кто от жизни слаб, тот, стало быть, «коптеть» более не станет, потому как лекарство это враз прерывает становую жилу и уважает лишь крепких духом и телом.

Когда «утка» стукнулась донцем о стол, Дьяков довольно повел бровью, вытирая рушником влажный рот, и запустил деревянную ложку в уху. Дымящаяся, с печи, вся в янтарную звезду, она дразнила желудок сочным куском отварной осетрины. Он собрался только отведать ушицы, когда за окном послышались крики, лай собак и звон колокола.

Сотник с досады бросил ложку в тарелку и, схватив «бобровку», выскочил на крыльцо.

Мимо сараев, где размещались байдары алеутов, бежали люди, а у колодца, что был вырыт на случай осады за крепостной стеной, едва держась в седле, сидел десятник Михаил Кагиров. Конь под ним был весь в мыле, задирал голову, скалил пасть, роняя пену. Подбежавшие помогли казаку спуститься на землю. Большой, кареглазый, всегда спокойный, Михаил был бледен как полотно, а лицо его, казалось, застыло в мрачном потрясении. Пальцы сжимали небольшой крест. При каждом шаге он морщился и стонал: левая нога его от паха до колена была точно распорота когтями зверя.

Глава 5

Известие, которое привез Михаил, взбудоражило весь форт. Случай на Славянке, жуткое надругательство над трупами казачьего разъезда переполнило чашу терпения. Люди потрясали оружием и ждали, что скажет Кусков. Но Иван Александрович молчал, заперевшись в своем командирском доме, и кроме Катерины ровным счетом никого знать не желал.

«Что будет? Что делать?» — ломал голову Дьяков. По-сле всего происшедшего, открывавшего, как ему казалось, многое, на самом же деле не открывавшего ничего, он окончательно потерял спокойствие и мучился бессонницей. «Неужели быть войне с испанцами? Неужто кровь будем лить?» Он с горечью подумал о том, что худой мир всяко лучше хорошей войны. «И испанцы на кой ляд решились на такое злодейство? На что рассчитывали? А может, это лишь повод, чтоб развязать войну?.. Эх, не шуми ты, мати, зеленая дубравушка…»

Мстислав перекрестился и провел рукою по шее. «Пойти к Кускову? Нет желания под горячую руку попадать… А с другой стороны, неведенье осточертело! И что не живется испанцу спокойно? Ведь и баркасы им помогли сладить, чтоб по рекам ходить… Да чем только ни пособили: одежду для их солдат — пожалуйста — справляли, и порох, и свинец продавали. Ведь и из Фриско[147], и из других миссий часто посылали оружие нам, замки, инструменты для починки… Своих-то мастеров нет!.. Так худо ли жили? Ан нет, видно, тесно стало. Вот уж внесло прибытие десятника долгожданное разнообразие в унылую рутину будней… Обменяемся скоро, похоже, по-соседски шрапнелью вежливости! Тьфу, еть твою мать…»

Сотник вдруг зримо представил, как уезжает он в суровом казачьем строе, махая рукой сыну из-за густых штыков и пик… Представил и овдовевших русских жен, что, роняя скорбный стон, лежат перед закопченными иконами… и где-то там, на юге, грохочущую по фронту дальними боями ползущую грозу, на черных тучах коей жиреет воронье…

«Господи, упаси! Что же это за Рок нам?.. Сколько же еще России стоять на коленях, разбивая в кровь и в синь лбы? А может быть, для нас нет правды, нет Бога и благодати, коли кровь льет из века в век? — Мстислав перекрестился на тусклый образок, испугавшись своей душевной крамолы. — Господи, прости и помилуй раба твоего грешного! Но ведь пора, пора духу нашему остановиться и раздуматься на полпути… Отец Небесный, дай мне чуток напиться живой воды из твоих ладоней! Иль посоветуй заблудшему… Может, мертвой опохмелиться? Аль к черту в ноги броситься?.. Ответ даруй нам милость: какую сыскать истину? Какой новой причаститься правдой, чтоб избежать слез и огня? Ведь всю жизнь земля православная плачет: направо — смерть, налево — кровь, Господи, а что впереди… одному тебе и известно!

…Что же ты молчишь? За что суровая корь твоя?» — Дьяков истово осеняя себя крестом, бухнулся на колени пред окованной золотом солнца божницей:

—  Милостивец наш Вседержитель, не погуби! Нешто не слышишь? Не откажи в утешении. Образумь, уйми испанца, Господи, вними опалу нашу! Или… пути назад нет? Уж-то свою судьбу не обойти… или это наш Фатум?..

Смахнув слезу, Мстислав Алексеевич поднялся с колен, приложившись губами к святому лику. На сердце лежала нерассасывающаяся мгла. «Хватит на слова душу рвать!»

Он вышел на крыльцо, пытаясь прогнать душевную хворь:

—  Тихо то как… Покойно в мире… Трава пахнет ягодой… — он пощурился, глядя на золотистую пряжу солнечных лучей, и выдохнул сердцем: — Чистый рай.

Затем сполоснул лицо колючей колодезной водой из кадушки, что важно молчала от своей полноты у крыльца, и, точно влекомый ветром, плюнув на все условности, отправился к командиру. Весь настежь, он шел за ответом, коий нужен ему был как воздух.

* * *

На дворе жизнь шла своим чередом: из складов на берег свозились бочки с ломовой смолой, клей-карлук и настриженная бабами козловая шерсть для конопачения шлюпов; укладывались на телеги короба с канатами, корабельная дратва и парусина.

Не доходя до командирского дома, Мстислав свернул к лазарету попроведовать своего десятника.

На высоком, порыжевшем от солнца крыльце псом-сторожем сидел крещеный алеут Степан и, грея на солнце разбитые ревматизмом ноги, жадно жевал пирог-рябник, запивая кислющим квасом.

Некогда добрый промышленник, нынче Степан прижился у лазарета, где помогал кипятить воду, стирать простыни и ухаживать за больными.

—  Кагиров-то как там? — живо поинтересовался Дьяков, протягивая алеуту руку.

—  Однако, совсем плох, — отставляя кружку, засуетился Степан. — Дохтур сказыват, нога отнять надо, совсем почернела, беда будет…

Мстислав, не дослушав алеута, прихлопнул на шее комара и перешагнул за порог.

Федор Колотыгин — лекарь-самоучка, год назад переманенный Кусковым в форт Росс из Ново-Архангельска, маял перо чернилами. Он что-то записывал в учетной, в телячьей коже толстенной книге и курил трубку, окутывая стол и себя серым дымом. При появлении сотника он тихо, как это обычно бывает в присутствии смерти, поднялся со стула и грустно кивнул головой.

Мстислав Алексеевич сосредоточенно выслушал его мнение. И вид у Дьякова был такой, ровно он уже знал то, что ему говорят, и только проверял.

Минуту он стоял молча с опущенными глазами, с напряженно сомкнутыми губами, затем поднял голову, решительно и прямо прошел по коридору к двери.

—  Где он? — глухо спросил сотник у притихших больных. Ему молча указали.

Десятник был перенесен в отдельную, тесную, но чисто выбеленную комнатушку, в которой тяжелобольным делались операции иль просто облегчалась смерть. Левая нога его действительно потемнела и безобразно распухла, пугая своими очертаниями.

Большие кулаки Михаила были крепко сжаты, и он время от времени бил ими себя по бедру, будто новая боль могла как-то отвлечь его от жестоких страданий.

—  А-а… ваше благородие! — простонал он, силясь изобразить на своем бледном, дрожащем от напряжения лице некое подобие улыбки.

—  Лежи, лежи, дорогой. Силы тебе еще потребуются, — Мстислав крепко сжал ему руку.

—  Резать будут? — в глазах Кагирова мелькнуло отчаяние.

Дьяков, сжав губы, кивнул головой:

—  Так надо, брат. Понимаешь? Иначе…

—  Тогда быстрее, ради Бога! Пусть быстрее отнимут эту чертову ногу! — Он заскрипел зубами, с ненавистью глядя на налившееся гнилью колено.

—  Степан, приготовь стол, — послышался за спиной сотника голос Колотыгина. — Надо будет вожжами его привязать к столу, да покрепче. Здоровую ногу пусть вытянет прямо… Так и прихватишь. Эй, Зинаида, а ты пилу у плотников возьми, ты знаешь, ту, что помельче, в чехле, пусть подточат… Пилить-то надо быстро и чисто, Мстислав Алексеевич, — лекарь сноровисто принялся мыть руки.

Вскоре в дверях появился Степан, через плечо его были перекинуты сыромятные вожжи: в руках он держал топор с широким лезвием при зеркальной заточке.

Дьякову стало не по себе, когда он представил, как раскаленный до алой спелости топор прижжет отсеченную плоть.

Он помог перенести массивное тело десятника на освобожденный стол, крытый парусиной, и ощутил тошноту, когда алеут внизу, у стола, поставил большое корыто.

—  Ну-с, — Колотыгин засучил рукава, сочувственно кивнув Михаилу.

—  Водки, водки принесите! — Дьяков посмотрел на мертвенно бледное лицо десятника. — Держись, брат! Ты черту — сват, себе — герой! Обойдется все, Михаил… И с одной ногой взнуздаешь коня! Я уж твой норов знаю… Держись, братец, держись…

Мстислав отвел взгляд, не в силах более смотреть в эти глаза… На душе у него была волчья выть.

Зинаида, крупная грудастая жена Федора, торопливо поднесла тяжелую четверть. Кагиров подался вперед и, весь трясясь каждой складкой своего исподнего, ухватился за бутыль.

Он пил долго и жадно, до испарины, точно боялся остановиться. Карие глаза его безумно таращились на пилу лекаря, а кадык продолжал судорожно дергаться вверх-вниз, вверх-вниз…

Когда он, наконец, оторвался от четверти, глаза его как-то странно задержались на Дьякове, потом на Зинаиде…

Он вдруг сердито рассмеялся, глядя на частые зубья пилы, и грузно откинулся на подушку. Пригретый огнем водки, казак заволок глаза, а из широкой груди вырвался безучастный остужный голос:

—  Режьте.

Степан, тяжело сопя, навалился на его плечи, а Зинаида по-хозяйски привычно обрезала ножом выше колена насквозь пропитанную гноем и кровью штанину…

Глава 6

—  Ладно, Мстислав Алексеевич, семь бед — один ответ. — Кусков сурово посмотрел на сотника. — Решено: бери два десятка казаков и жги в Монтерей к их губернатору. Ежели испанцы вскобенятся и объяснений не дадут, ну что же… тут ничего не попишешь… судьба значит такая.

Мстислав встал, одернул кафтан и перекрестился на образа. После решения командира на душе сделалось легче: «Чему быть — того не миновать».

—  И всё же, ваше превосходительство, — зацепился вопросом сотник, пытливо всматриваясь в лицо командира.—Вы ведь не нырнули в сей омут с головой раньше — я имею в виду испанцев — только потому, что боялись пустить волну?

—  Да. Боюсь и сейчас. Дурак не боится. Волна-то кровавая может пойти… оближет как их берег, так и наш, брат.

—  Да вот как бы не смыло… Мало уж нас больно.—Мстислав покачал головой, бляха грозно сверкнула на его «бобровке». — Кагиров давеча говаривал: большие, крепкие у них разъезды, да и пушек погуще будет…

—  Фу-ты, ну-ты, лапти гнуты! — вспылил Кусков, сжимая кулак. — Один дурак городит что ни попадя, а другой — уши развесил. Не быть тому! Прорвемся. Русаки мы, иль нет? Отцы наши в полях с врагом рубились, а мы что? Не в то перо уродились? Были, да все вышли? Врешь!

—  Всё верно, — глухо кашлянул в кулак Мстислав.—«…наши деды — славные победы», но ты же сам, Иван Александрович, поучал: нам нынче не в железа, а в латы мудрости рядиться след… дипломатия…

—  Ну, хватит… меня на словах ловить, как истину на воровстве! Есть у нас еще сила смелыми быть. Россия за нами, сотник. Нам ли бояться войны с ее черным стягом? Я лучше голову плахе отдам, чем черту душу и честь.

Кусков, запаленный речью, взялся за вышитый бисером кисет, сердито поводя усами. Нежный закат струился в узкую створь ставен, золотя его глаза и строгий профиль.

—  Неужто у тебя, Ляксеич, душа опрокинулась страхом?— уже ровнее, сменяя гнев на милость, сказал он.—Да ни в жисть не поверю, что у Дьякова сабля не остра. На, будешь табачок?

—  Благодарю. — Мстислав отрицательно качнул головой и, продолжая гнуть свое, озадачил вопросом: — Но наши-то далеко! Россия за океаном, где силы брать? Их-то сколько, а нас?

—  Да ты никак не уймешься? — Кусков раздраженно бросил на стол чубук. — Ты еще спроси у ветра: жива ли Державная? Мирно ли небо ее? Зреет ли хлеб на полях? Не стоптал ли нас француз или пруссак лютый. Ну? Что рот на замке, сотник? А может, ночь на Руси и ложь вместо правды?.. Ты вот что, Мстислав Ляксеевич, ты мне эти выкрутасы, абы-кабы, брось! Понял? Ишь развел, понимаешь… бабьи слюни. Ты казак! Сотник, твою мать!.. Так держись орлом… А то, гляди-ка, начал копаться — тлю в огороде искать! Так ты еще придумаешь, что это земля — испанцев иль краснокожих?.. Смирно, сотник! Не можешь драться на чужой земле, нечего делать и на своей! Сдай оружие и иди в торгаши, пухни их сучьей сытью! Понял меня?

—  Так точно, ваше превосходительство!

—  Ну, то-то же, — Иван Александрович примирительно посмотрел в глаза своему другу. — Не обижайся на меня, голубчик. Горько мне слышать такие речи… тем паче от тебя, брат. У самого холодеет у виска от таких вестей. Ну да ничего! Бывалоче и похуже. Прорвемся, Мстислав Алексеевич, как-нибудь с Божьей помощью. Сегодня же алеутов пошлю в Ситку за подмогой. Ты токмо душой не гасись пред испанцем. Французов разбили, а тут… Ну ладно, Христос с тобой, ступай! Застоялся, жеребец…

У выхода из горницы сотник обернулся: на том же месте расплывчато темнела одинокая фигура Ивана Александровича. Хлипкий свет двух восковых свечей не мог высветить ее всю, и она виделась большой и неясной, как грядущее, кое также не имело определенных границ и очертаний.

* * *

Когда Дьяков ушел, в горницу к мужу заглянула жена. Длинные волосы, обычно взятые в косы, были распущены, в очертаниях маленького рта было что-то настойчивое и тревожно-серьезное. Иван Александрович посмотрел из-под бровей на орехово-смуглое лицо Катерины: нежно-округлое, сейчас оно заострилось, проявив жесткие линии.

Она подошла ближе, почти вплотную, и осторожно коснулась плеча, тронув его щеку тревожным дыханием. Лицо Кускова сделалось мягче и, усмехнувшись одними губами, он тихо спросил:

—  Ну, чего ты? Полаялись мужики, дело обычное, служба-матушка…

Катерина вздрогнула как от нежданно пронесшегося холодного сквозняка и нерешительно произнесла, перебирая дрожащими пальцами волосы мужа:

—  Не знаю, горько на душе. Боюсь я. Всего страшно. — Она крепче прижалась к нему, точно прощалась. — Знаешь, что лекарь десятнику ногу отнял… Страшно мне что-то за нас, за тебя. Ты не сердись, Ванюша, я помню: ты не любишь, когда…

—  Катерина! — он крепко встряхнул ее за плечи, строго посмотрел в любящие карие глаза.

Она вздохнула и, поникнув головой, прошептала:

—  Раньше я хоть смерти не пугалась… Думала: вот будет совсем плохо — я и умру. А теперь… теперь могилы боюсь… Предчувствие у меня плохое, Ванюшка. Я уж и вашему Богу молилась, и нашим… Может, к шаману мне съездить? — узкие длинные цукли[148] из раковин трякнули в ее ушах.

—  Тунгаки[149], шаманы, колдуны! Ды ты в своем уме, баба? Трещишь, как сорока. А еще во Христе! Ты чья жена? Помни, где живешь. И кто твой муж!

Катерина робко подняла на Ивана Александровича печальные глаза, и была в них такая боль без границ и немалая смиренная мольба о пощаде, что сердце его ёкнуло.

Как-то на берегу, когда зверобои вернулись с промысла, Кусков наблюдал, как перемазанный салом и кровью алеут забивал железным багром самку тюленя. У нее была разрублена одна ласта, болтающаяся на сухожилиях, и она тыкалась отчаянно о прибрежные булыги прямо окровавленной культей, и влажные глаза зверя смотрели на мир, пугая своей обреченной кротостью.

Такие же глаза, как показалось командиру, были сейчас и у его жены. Сидя на стуле, она не знала, куда деть руки. Пальцы комкали плисовую юбку в широком подоле, в которой, как дитя, лежал молитвослов.

—  Корытов с промышленниками казаков привез со Славянки, — задумчиво обронила она. — Лиц нет — смотреть жутко… Будто злой дух выгрыз их… И помощи нам ждать неоткуда, — она заученно перекрестилась и простонала. — Вот тебе открылась, а зачем, а что с того? — Дальше она не сумела продолжить. Смуглое лицо вдруг смялось и стало сырым. — Ва… Ва… Ванечка… — с индейской мягкостью повторила она, не смыкая губ… — Неужто война-а… а… а?..

—  Катенька! — Иван Александрович шагнул к ней, поднял, прижал к груди, путая пальцы в черном блеске волос: — Молчи! Молчи, бедная ты моя! Не мучай себя… всё обойдется, родная.

Испуганная, она уже стихла, а он все еще прижимал ее к себе и твердил:

—  Не мучай себя… всё обойдется… я рядом, люблю тебя…

Чуть погодя, он отошел к буфету, заложил за суконный борт сюртука дрожащую руку и весомо, с выражением усиленного спокойствия молвил:

—  Надежда умирает последней. Надеяться и верить надо, Екатерина Прохоровна. А тонко переживать нам не пристало… Слезами цитадель не удержишь.

Вместо ответа жена вздохнула и тихо развела ладонями. И было похоже, что вздохнула с нею и вся затаившаяся горница, и заструились в тоске плоские тени по темным углам, бесшумной цепью окружив Кускова.

—  Ох ты, Господи… — сдавленным стоном отозвалась высоко вздымающаяся грудь командира.

Через щели ставен сочились на развешанные по стенам шкуры зверья солнечные пятна, и розовый свет бродил по дому.

Кончался вечер с его ранящими, язвящими душу раздумьями, а страх перед грядущим по-прежнему не уходил из души. Впереди его ждала тоскливая, как Иуда[150], ночь. Иван Александрович измученно опустился на диван, но тут же поднялся, резким движением опрокинул стул и зачастил по горнице, сцепив руки за спиной, что-то бормоча, натыкаясь на комод и стены, ровно слепой иль блаженный. Высокие скулы его горели краской, в неподвижных глазах искрились слезы, которых давно уж не могла припомнить Катерина у мужа. А он все ходил да прислушивался, словно к тающему у синего росчерка горизонта печальному клику журавлей.

Позабыв о себе, она со страхом наблюдала за ним:

—  Ванюшка, уймись! Не серчай… Не надо, милый. Я больше не буду…

Он резко обернулся, словно на выстрел, быстро подошел к жене, поднял ее с пола и долго держал на сильных руках, точно пытаясь оградить от спустившегося зла.

—  Умный головой о стену не бьется, мать. Сдюжим. Не для того кровушку проливали да детей рожали, чтоб испанцу гостинец делать. Что толку в этих басурманах? Они лишь языками фехтуют да на кошелек глазеют. А за деньги-то и черт спляшет. Духа в них нет нашего русского!

Он опустил ее на диван, а сам вновь заходил, напряженный и страшный в своем отчаянье, как зверь, у коего хотят отнять его дом. Задержавшись у икон в злато-маслянистых окладах, он поднял взволнованный взор и, впиваясь в лик Спасителя, прошептал:

—  Господи! Неужели ты станешь терпеть сие? Убереги нас, Отец Небесный, и направь на путь истинный.

Глава 7

Когда на следующий день Колотыгин заглянул навестить десятника, Михаил, казалось, больше страдал от жестокого похмелья, чем от последствий ампутации.

Завидев лекаря, на его суровом лице наметилось подобие улыбки.

—  Здравия желаю, Леонидыч, — прохрипел он, мотнув курчавой головой.

Доктор по-птичьи склонил в приветствии голову, протянул руку, улыбка разбежалась в светлых морщинках по его сухому лицу, будто солнечный луч заиграл на темной осенней воде.

—  Как чувствуешь себя, богатырь? Как нога? Болит?

Кагиров вытер сырой лоб и, опустив руку, хмыкнул:

—  Да не особо… Толкает только в бой сердцу да жжет по краям…

—  Ну, молодцом, молодцом ты! — лекарь наморщил лоб и, раздумывая секунду-другую, присел на кровать. — Степан уже взялся ногу тебе мастерить… Вот заживет твоя… и приладим другую… Еще каким женихом будешь. Невеста-то есть у тебя?

—  Есть, — со вздохом протянул он и криво усмехнулся. — Только нужен ли я ей буду такой? Да ты садись, Леонидыч, глубже, ноги-то, один хрен, нет…

—  А как зовут твою зазнобу? — Федор меж делом откинул грубое одеяло и осмотрел культю.

—  Алина, — вновь усмехнулся десятник. — Алина Анищенко, в Ситке с отцом живет при больной матушке… Любит, сказыват… Вот…

—  Ну, значит, и ладно, — лекарь умело наложил свежую повязку. — Если любила тебя о двух ногах, то теперь и вовсе забота станется… Будут у вас еще детки, будет и песня, и хлеб, ты только не впадай в тоску, братец, и уж прости, что я ногу у тебя отнял. Ты ж не законченный калека, ну!

—  А ты меня не жалей, — хрипло огрызнулся казак и отвернулся от доктора.

Федор, пропустив меж ушей понятную обиду десятника, деловито поднялся, оставаясь по обыкновению сдержанным и учтивым. Но в его голосе, когда он прощался с больным, в его взгляде, обращенном на него, оставалось теплое сочувствие, которое Михаил с благодарностью уловил своим измученным сердцем.

—  Ну как там? — Кагиров болезненно скосил глаза на повязку.

—  Покуда рано заключать, братец. Но знаешь, — лекарь сбросил в пузатый кожаный баул инструмент и бинты, — начинает затягиваться. Ежли черт не встрянет — всё будет слава Богу… Избежим гангрену… Глядишь, через месяц-другой с постели встанешь…

Казак неуверенно повел плечами, а потом, замявшись, глухо спросил:

—  Ногу-то мою… свиньям иль собакам не бросили?

—  Да Господь с тобой! — лекарь перекрестился. — В землю зарыли, как полагается. Давай-ка, спи! Покой тебе нужен.

Колотыгин уже собрался выйти, когда десятник поманил его пальцем.

—  Ну-с? — лекарь приблизился настолько, что ощутил влажную теплоту дыхания Михаила.

—  Я должен предупредить вас, — казак скомкал край одеяла. — И его превосходительство господина Кускова. Сдается мне, не испанцы порубили наших у реки…

—  А кто ж? — Федор изумленно стянул с тонкого носа очки.

—  Не знаю, — серьезно проговорил он, понизив голос до хриплого шепота. — Но, точно, и не дикие.

—  Ой-ё, да у тебя лихорадка, братец, — доктор торопливо положил ладонь на смуглый выступ лба Михаила и надул щеки.

—  Бросьте вы, «лихоманка»!— казак обиженно сбросил руку. — Христом Богом клянусь, темное дело… Я поначалу ни одной живой душе о сем не заикнулся… Думал, засмеют… Скажут: «Не десятник, а баба», но ежли по совести: сумленья у меня и чутье…

—  Какое «сомненье»? Какое «чутье»? — прогнусавил Колотыгин без особого интереса. Исходя из собственного врачебного опыта, он относил болтливость казака на счет нервного потрясения, возникавшего временами вследствие послеоперационного шока. — Не волнуйся, братец, все обойдется. Закрой глаза… и…

—  Слушай, ты! — Кагиров схватил щуплого, как швабра, лекаря за рукав камзола и притянул к себе. — Или ты найдешь мне командира, или я…

—  Ладно-ладно, какой разговор? — Колотыгин бросил украдкой быстрый взгляд на низкую дверь. — Отпусти ты меня, лешак ненормальный. Рана же откроется твоя —истечешь кровью!

Десятник недоверчиво посмотрел в узкие, точно прищипанные, глаза Федора.

—  Приведи мне его превосходительство! — напряженно повторил он и нехотя разжал пальцы. Дышал казак тяжело, цедя воздух сквозь зубы, легкие его, похоже, горели, словно по ним прошлись свекольной теркой, но в глазах оставался тот же блеск, коий заставил доктора согласно закивать головой и поторопиться к выходу.

Глава 8

Бросив на траву лоскут ровендука — толстой парусины, — Иван Александрович расположился почти у самого берега, так, чтобы ухо ласкал неспешливый шум волны, а лицо обдавал влажный ветер. Мысль, что ему в скором времени, возможно, придется использовать пушки, всплыла в сознании Кускова, точно гадкая скользкая жаба на глади тенистого пруда. По коже на затылке и шее пробежали мурашки. «Неужели столь неотвратима судьба?» Он смотрел на темно-зеленые волны, ёжась душой всякий раз, когда сквозь шум прибоя ему слышался стон — отголосок грядущей бойни.

—  «Святый крепкий!» — Иван Александрович обхватил руками седеющую на висках голову. Возможная война превращала в сознании все его труды и надежды всех дорогих людей в призрачные тени, которые будут бродить за ним бесшумным пугливым табуном, требуя выручки, делая картонными стены его цитадели и нелепыми все начинания.

Опершись локтями на горячий песок, он со смутным ощущением близкого краха вдруг начал понимать, что он не есть командир форта, не господин доверившихся ему судеб, а их слуга и вечный раб. Он не хотел человеческих слез и горя, но они вот-вот уже грозились неудержимо пролиться, вне всякой его воли и желания.

Ветер с берега принес густой запах персикового цвета, — лицо Кускова сморщилось, став кислым, что уксус. «Какие сады развели — и персиков, и винограда, и яблок! Капитан Бенземан[151] специально по моей просьбе доставлял сие добро из Фриско… Четыреста фруктовых деревьев и не менее семисот виноградных лоз… А какие огороды справили для овощей… а хлебные поля, засеянные пшеницей и рожью!»

И так горько и обидно стало на душе, что он раз-другой хватил кулаком о песок и крепко выругался. Ведь они только и жили надеждой на скорое лучшее будущее. «Вот помыкаемся еще, устроим жизнь, и тогда!» На жизнь настоящую плевались и матькались, но умирать никто не хотел. Все ждали чего-то, напряженно и страстно, и не было порога ожиданию, и казалось, что тянется оно от самого камергера Резанова, коему первому запала в душу идея занять эти цветущие земли. И прошла эта надежда через умы и сердца уже почивших и еще живых, и от того стало это чувство таким повелительным и всесильным.

Но нынче горьким стало оно, как одинокий крик ворона на погосте, ибо впитало в себя всю печаль рушившихся надежд, всю горечь обманутой веры.

* * *

—  Господин Кусков! Господин Кусков!

Иван Александрович поднялся с парусины, беспокойно посмотрел в сторону верфи, откуда доносился крик. Заприметив командира, Колотыгин издалека замахал размашисто шляпой и быстро пошел навстречу, утопая по щиколотку в песке.

—  Что случилось? — Кусков хмуро смахнул песок с пышных рукавов белой рубахи и посмотрел на Федора, растерянно улыбавшегося ему тонкими ломкими губами.

Доктор поведал историю в лазарете и для пущей солидности добавил:

—  Я ему так и сказал, ваше превосходительство: «Ты меня, Михаил, не бери на страх!», а он в ответ: «А ты меня на характер!» И уж больно требовал вас звать, Иван Александрович.

Глава 9

Когда комендант Монтерея Ксавье де Хурадо наконец-то добрался до подножия каменистого холма, где он должен был встретиться со своими спутниками, сердце его сжалось. Ни падре Ромеро, ни Торреса, ни Эрнана, двух драгун, данных ему в сопровождение, там не оказалось.

Это, правда, не очень расстроило опытного коменданта: по всему, святому отцу и драгунам пришлось сделать добрый крюк, чтобы скрыться от преследователей.

«Дьявол! И откуда взялись на наши головы эти бестии-инсургенты?» Ведь он доподлинно знал, что главные силы повстанцев были опрокинуты и разбиты королевскими войсками при Рио-Браво-дель-Норте[152]. «Видимо, это остатки бывшего мятежного воинства, которые мелкими бандами рассеялись по всей Новой Испании», — заключил Ксавье и зло усмехнулся. Яркие пятна гневного румянца вспыхнули на выбритых щеках: «Ну что ж, единственной любезностью по отношению к этим псам будет веревка палача».

Еще раз оглядевшись, он спустился с коня и поморщился от боли. Повязка на руке основательно набухла кровью и сползла на локоть. Солнце меж тем надкусили зубастые горы. Время текло вместе с водами прозрачного ручья, у которого остановился измученный беглец, и пробил час, когда на небосклоне проступил перламутровый лик луны. Медленно, будто присматриваясь к земле, ночное светило всё выше поднималось по небесной тропе.

Положив перед собой пистолеты, Ксавье приложился к фляжке. В груди было тесно от радости и сознания, что он остался жив.

Цель их поездки заключалась в ежегодном нудном сборе прошений и решении накопившихся вопросов в близлежащих от Монтерея миссиях. Они подъезжали к последней из них — Сан-Луис-Обиспо, как вдруг попали под обстрел неприятеля… Ксавье сплюнул с досады, перевязывая рану: «Святая Дева! Когда всему этому аду придет конец?» Он вытряхнул песок из сапог, омыл распаренное лицо.

Луна достигла зенита, спрятав свое бледное чело под мерцающую вуаль облака, когда испанец вдруг поднял голову и схватился за пистолет. Среди разнообразных шорохов, наполнявших ночь, он вдруг расслышал характерное позвякивание подков. Это была быстрая и четкая лошадиная поступь, которую нельзя было ни с чем спутать. Поначалу шум был чуть слышен, но по мере приближения становился всё более явственным. Жеребец у коменданта вскинул морду и захрапел, вперившись напряженным взором в густую темень. Ксавье сдавил пальцем его влажные ноздри и тихо взвел курок.

«Madre Dios[153], только бы свои… Похоже, отец Ромеро…» — приглядываясь, подумал он.

Действительно, никакого шума погони позади всадника не было слышно. Над равниной царила тишина. Лишь по небу метались лохматые тени, предвещая ненастье и близкую скорбь.

Вскоре черный силуэт в рясе и широкополой войлочной шляпе вырисовался между двумя кактусами, и офицер с радостью убедился, что интуиция не обманула его: это и вправду был падре Ромеро, озаренный ярким серебряным светом луны. Часто озираясь, сжимая в руке ружье, монах с величайшей осмотрительностью оглядывал каждый валун и куст мескито, подозревая в них затаившегося врага. Прошла еще минута, прежде чем его конь остановился у подножия угрюмого холма.

—  Да здравствует Всевышний! — тихо выкрикнул де Хурадо и вышел из укрытия.

—  Во веки веков. — Ромеро спрыгнул с коня и, перекрестившись, обнял коменданта. Ряса на старике свисала клочьями, потное лицо и грудь облепила пыль.

—  Они потеряли ваш след, падре?

—  Похоже… — монах размял ноги и, бряцнув оружием, сел на камень. В темноте слышно было тяжелое дыхание еще не успокоившегося от бешеной гонки жеребца.

—  Я увлек их далеко на юг, затем долго петлял и оставил позади… А ты ранен, сын мой? — взгляд священника заострился.

—  Надо дождаться Торреса и Эрнана, — не обращая внимания на замечание падре, озабоченно прошептал Ксавье. — Проклятье! Мы даже не можем позволить себе развести огонь…

Они обогнули выступ холма и уселись на камни так, чтобы взору была видна долина. Оба молчали, подавленные случившимся, и смутно догадывались, что опасность, нависшая над ними, еще не миновала. Так они долго сидели, предаваясь каждый своим думам, но когда луна тронулась к западу, беспокойство с удвоенной силой закралось в их души.

—  Что же случилось с ними? — не удержался комендант, ёрзая пальцами по ореховому прикладу ружья. — Неужели им не удалось?..

—  Повременим еще, — монах озабоченно поглядел на привязанных к кустам лошадей.

Вокруг по-прежнему всё было тихо; голоса ночных хищников и птиц постепенно таяли вдали и даже порывистый ветер с океана не шевелил больше траву на каменистых берегах. Лишь бессонная ворожба ключа нарушала могильное молчание ночи.

«Как быть? Ждать рассвета или пуститься, не теряя времени, в Монтерей?»

Коменданту претила мысль рисковать жизнью, отправляясь на поиски пропавших солдат, но он боялся поделиться ею вслух с падре. Он знал непреклонный норов отца Ромеро и был уверен, что тот не преминет накапать о его настроениях грозному губернатору.

Ксавье с тоской посмотрел на светлеющее небо. Луна уже скрылась за вершинами леса на западе, но ее невидимые лучи еще окрашивали жемчужным светом плотный туман, клубившийся над далекими деревьями. Пепельный сумрак окутывал альменду.

—  Ну, так что будем делать? — офицер с нескрываемым раздражением посмотрел на монаха. — Не можем же мы их ждать до второго пришествия.

—  А если б ты был на их месте? — глаза монаха упреком кольнули Ксавье. — Мы же обещали помочь друг другу.

—  Весь мир держится на обещаниях, падре! Может быть, их уже нет в живых, а мы…

Старик перекрестился и задумчиво обронил:

—  Нынче всем трудно живется, сын мой. И слабые легко предают ближних и изменяют вере. Jurare in verba Magistri…[154] Это так.

—  Что ты этим хочешь сказать, безумец? — всё хладнокровие де Хурадо улетучилось, словно оборвалось дно у корзины. Пальцы сжали плечо монаха.

—  Помни о завтрашнем дне, сын мой, — отец Ромеро нахмурился, дернув плечом. — В Монтерее спросят, кто прислужничал, а кто истинно болел душой.

—  Будь по-твоему, — комендант стиснул зубы, глаза его потемнели, но он силой согнал с лица ярость и быстро поднялся. — Тогда едем на поиски. Оставаться здесь просто глупо.

—  Вот тут, похоже, ты прав, — монах основательнее натянул шляпу и бросил прощальный взгляд на дышащую тревогой долину.

Глава 10

Для того чтобы отыскать следы рейтаров, решено было вернуться к месту, где они подверглись нападению.

Ехали медленно. Раненая рука де Хурадо пылала под повязкой, в голове шумело, но более сковывал страх. «Удастся ли вернуться живыми?»

Наконец они добрались до знакомых мест. Падре Ромеро остановил коня. Оба оглядели местность.

Каменный колосс сверху донизу кроило ущелье, на дне которого во мраке журчали воды реки. Платаны и вязы, сброшенные с высоты обвалами камней, беспомощно распростерлись над пропастью. Другие тянулись к свету — длинные, несоразмерно тонкие, с жалким пучком зелени на самой макушке. Стволы их обметали мхи и лишайники; густые лианы оплели ветви, вечный холод и сырость подтачивали их корни, но они настырно продолжали хвататься за жизнь, за свое место под солнцем.

—  Вот оно! — хрипло вырвалось из груди Ксавье.

Чувства напряглись до предела. Взгляды были точно приколочены к ущелью. Но если тогда оно было оглашено криками и выстрелами мятежников, то теперь молчало и казалось безлюдным. Над скалами кружились только стервятники, оглашая мрачную пустошь хищным клекотом.

Напрягая слух и зрение, путники пытались определить, вернулись ли назад их преследователи. Но ущелье молчало, будто бросало немой вызов. Всадники переглянулись и, щелкнув курками, тронули лошадей. Голоса птиц смолкли, когда копыта застучали по камням ущелья. Отыскав наконец место, откуда Торрес и Эрнан пустились в бегство, они без труда напали на их след. Вначале идти по нему труда не составляло: беглецы неслись почти по прямой, и отпечатки подков их коней сопровождались многочисленными глубокими рытвинами неподкованных лошадей инсургентов. Но вскоре след отклонился в сторону и принялся петлять среди холмов, ныряя в заросли агавы[155] и чапарраля, и наконец растворился в реке. Вымокшие и измученные, они насилу отыскали его на другом берегу.

У каменного распадка, поросшего яркими желтыми цветами, следы повстанцев неожиданно разошлись в разные стороны. Очевидно, преследователи разделились на несколько групп. Коменданту удалось всё же разобраться в перепутанной сети следов и отыскать нужное направление.

Они проскакали еще около лиги, но затем вынуждены были спешиться: черные тучи заволокли предрассветное небо, а заря еще не взялась. Забрызганные илом и песком, они расположились у расщепленного дуба и хмуро принялись ждать рассвета. Де Хурадо встряхнулся, как мокрый пес. Мышцы от бесконечной тряски в седле все еще сводило судорогой, и они дергались под кожей, как черви.

Сейчас он жаждал одного: откупорить фляжку и забыть всё на свете. Но усилием воли удержался, памятуя о том, что последнее дело — позволять вину думать за себя. Поэтому комендант разрешил себе лишь сделать пару добрых глотков и выкурить сигару.

Падре нетерпеливо поглядывал на восток, где за синей линией береговых хребтов Сьерра-Мадре медленно занималась прозрачная заря, превращая горный массив в ярко-алый зев домны. Голова его раскалывалась от бессонной ночи, а ноги мозжали от усталости.

—  Ну что… в путь? — на губах де Хурадо, которые казались шершавыми от песка, повисла кривая усмешка. «Чтоб ты дерьмом изошел, старый мул!»

Жуя окурок сигары, он тяжело взгромоздился в седло, предварительно подтянув подпруги.

И вновь они двинулись вперед, навстречу утреннему свету, еще седому, словно пепел угасшего костра. Из дубовой рощи след вывел их на равнину, а затем вновь канул в снежной пене на берегу гремящей речушки, которую Эрнан и Торрес, по всему, перешли вброд.

Падре Ромеро и Ксавье де Хурадо в свою очередь осторожно переправились на противоположный берег и там после долгих, бесплодных поисков в конце концов обнаружили, что следы двух отрядов инсургентов сходятся — видимо, здесь они окружили беглецов.

В продолжение нескольких минут они замерли в седлах в нерешительности, глядя друг другу в глаза, не зная, что предпринять. Теперь и падре, похоже, понимал, что умнее было бы бросить поиски и предоставить беглецов Фатуму. Стоило, наконец, подумать и о собственной шкуре. Но всё существо священника восставало. Сгораемый желанием спасти попавших в беду, он уже не мог остановиться, и смутная надежда, невзирая ни на что, продолжала теплиться в его сердце.

—  Ты хочешь жить, сын мой? — старик серьезно посмотрел на уставшее лицо Ксавье.

—  Просто мечтаю! — зло огрызнулся тот и высморкался. — Надо же, вы такой проницательный, святой отец… Просто с ума сойти! Ясновидец…

—  Не ёрничай, Ксавье. Всё верно. Поезжай в Монтерей и расскажи губернатору, как и что…

—  А вы? — глаза коменданта округлились, пальцы крепче сжали узду.

—  Я… — старик зашептал молитву. — Мой долг — помочь ближнему… Suum cuique[156]. Прощай.

—  Стойте! — комендант ухватил перчаткой узду монаха. — Это безумие, падре! Вам стоит теперь опасаться встречи не только с двумя группами этих безбожников, что идут по пятам Торреса и Эрнана… Но и с отрядом, который преследовал вас. У них было достаточно времени, черт возьми, чтоб вернуться…

—  Знаю.

—  Да вы сошли с ума!

—  Возможно, но, видно, еще не совсем. Я не могу бросить христиан в беде. Ora et labora, amigo. Per aspera ad astra… Omnia vincit credo![157]

—  Перестаньте, наконец, прятаться за своей мертвой латынью! Будьте хоть раз благоразумны… Ваши морали…

—  Не казнись, сын мой. Скачи в Монтерей и не чувствуй себя виноватым… — монах подобрал поводья и круто развернул коня.

—  Да я даже не знаю, как себя чувствовать! — заорал в отчаянье Ксавье.

—  Прощай. На всё воля Иисуса. Pro patria! Pro credo![158]

Конь взвился на дыбы под отцом Ромеро и понес его вдоль реки.

«Проклятый монах!» — комендант сжал челюсти, щеки его дергались, в черных глазах стояли слезы.

Глава 11

Рыхлый песок берега сменился гранитом, едва прикрытым тонким слоем земли. След огибал подножие огромной скалы с отвесными склонами.

Положившись на быстроту ног своего скакуна и провидение, падре Ромеро мчался по следу драгун, лишь временами останавливаясь, чтобы оглядеть окрестности.

Раскаленный диск солнца стоял над головой, когда монах, спрыгнув с коня, решил взобраться на гребень холма. Отпечатки копыт на земле были совсем свежие, и он надеялся узреть с вершины сих беглецов или хотя бы одну из групп его преследователей.

Цепляясь за ломкие ветви кустов и траву, монах стал ловко карабкаться по крутому склону и вскоре достиг вершины.

Охватив беспокойным взглядом открывшийся перед ним простор, он не смог удержаться от стона. Отец Ромеро увидел их. Оба драгуна, пригнувшись к гривам своих лошадей, мчались по равнине в облаке пыли.

За ними, на расстоянии мили, широкой цепью пылили инсургенты. С севера, наперерез беглецам, приближался другой отряд мятежников, тоже не менее пятнадцати—двадцати человек. Однако невзирая на то, что погоня длилась уже несколько часов, кони испанцев сохранили еще свою прыть и в их бойком галопе не ощущалось усталости. Бандиты, как показалось отцу Ромеро, были куда более утомлены, чем они.

В течение всей этой ночи Эрнан и Торрес бережно расходовали силы своих строевых жеребцов, пускаясь в карьер лишь чтобы избегнуть засады. Но как на беду, в пылу скачки оба окончательно сбились, и теперь не ведали, в какой стороне находится одинокий холм, где комендант де Хурадо назначил общий сбор.

Продолжая лежать в укрытии, падре с замирающим сердцем следил за погоней. «Господи, дай им силы! — твердили его губы. — И если им уготована кончина, то подари им, Всевышний, легкую смерть, как поцелуй сестры…»

Однако, чем больше он наблюдал за действом, тем более убеждался в том, что положение беглецов не было уж таким безнадежным. И если они успеют добраться до леса, то у них есть шансы воссоединиться с ним и вместе уходить в сторону Пасо-Роблес, где стояли королевские войска и было спасение.

Еще раз оглядев окрестность, отец Ромеро приметил, что, скрываясь за высокими кустами шиповника, ему удастся добраться почти вплотную к опушке леса с западной стороны.

Монах собрался уже было спуститься к своему коню, чтобы осуществить дерзкий замысел, как новое обстоятельство заставило сильнее прижаться его к земле. На северо-западе внезапно появилось быстро растущее бурое облако, и вскоре старик разглядел третий отряд инсургентов, стремительно рвущийся наперерез драгунам.

Эрнан и Торрес могли теперь выбраться из окружения только бросившись во всю меть в западном направлении. Но драгуны, как назло, не видели надвигающейся опасности и продолжали гнать по прямой.

«О Святая Инесса! Все уже неба круг… и туже узел муки, — заскрипел зубами падре. — Они же у вас чуть не на голове заряжают свинец, а вы!»

В груди священника, как и тогда у реки, вспыхнули противоречивые чувства. Он понимал, что, пытаясь спасти несчастных, подвергает опасности свою жизнь, куда более важную для пресидии, чем жизнь двух солдат… Но чувство жалости и долга вновь одержало верх над циничной рассудочностью.

«В конце концов, я свою жизнь уже прожил, а они молоды», — бросив еще один цепкий взгляд на альменду и запечатлев в памяти ее особенности, старик поспешно скатился с холма и бросился к скакуну.

Глава 12

Укрывая лицо от шипов, падре стрелой летел к опушке леса. Он мчался значительно быстрее драгун и инсургентов, которые берегли силы лошадей, и первым достиг леса.

Теперь следовало известить Эрнана и Торреса о своем присутствии. Но расстояние было слишком большим, и они всё равно не расслышали бы его криков. Однако страстное желание спасти мальчиков, точно звезда, дрожащая в ночи, рвало грудь падре.

И тогда отец Ромеро решился. Конь вынес его из леса, и по равнине раскатисто прокатился выстрел. Протяжный рев и трескучая пальба, подхваченные всеми тремя отрядами, были ему ответом.

Беглецы круто повернули своих лошадей и во весь опор помчались к лесу. Их желтые мундиры с красными плюмажами на киверах яркими пятнами двигались по бурой равнине.

Отец Ромеро разглядел лица — сплошная корка песка и пыли, точно они натянули на себя коричневые чулки с прорезями для глаз. И в этих глазах плескался нескончаемый момент ужаса и хаоса… Падре призывно махнул им ружьем и направил своего жеребца прямо на запад, уверенный, что они последуют за ним. Но вновь объявившийся отряд мятежников, разгадав его замысел, тоже круто изменил направление и несся теперь, сотрясая землю, на беглецов.

План преследователей был предельно ясен: они преграждали испанцам дорогу на север, юг и восток, тесня к океану, где за лесом на их пути поднималась высокая базальтовая гряда, казавшаяся неприступной.

Узрев, что беглецы всё-таки захлестывают лошадей именно к этой громаде, повстанцы испустили ликующий вопль и дали дружный залп.

Скакавший на полкорпуса сзади Эрнан, еще совсем юный, жалобно вскрикнул. Раскаленная добела волна боли заставила его выронить карабин.

—  Эрнан! — Торрес стиснул в отчаянье зубы. Он видел, словно в кошмарном сне, где все движения замедляются, кажутся безумными и ненужными, как его друг начал падать… Из рта его толчками шла кровь, совсем как у птицы, которую сбили камнем. Зависнув в стременах, он бился головой о землю, кивер слетел, руки безжизненно волочились по колючей траве. Удерживая ошалевшего жеребца, Торрес задыхался от слез и бессилия хоть как-то помочь другу…

Дикий визг и нарастающий дробный топот точно хлестнули его по лицу. Из-за холма в красном облаке пыли выметнулись инсургенты. Несколько пуль просвистело у головы. Всадники в широкополых кожаных шляпах и пончо, ощерив зубы, сверкали саблями, что-то кричали, целясь в него из ружей.

Точно в чаду Торрес прильнул к шее коня и понесся прочь.

* * *

Мятежники заревели от бешенства, когда увидели, как монах, увлекая за собой оставшегося в живых драгуна, внезапно нырнул в заросли мескито и скрылся в тесном ущелье, которое он высмотрел еще с гребня холма.

Соединившиеся отряды вновь разделились: часть их последовала за испанцами в каньон, другие погнали лошадей в обход. Отец Ромеро и Торрес, доверившись скакунам, вихрем неслись по темному жерлу. И они намного опередили бы преследователей, если бы грунт здесь не был таким сыпучим и рыхлым. Торрес задыхался. Во рту всё пересохло. Нос его был забит кровью и песком. Сжав челюсти, он временами отключал рассудок — так было легче. Но всё равно каждый скок жеребца отдавался тяжелым ударом в затылок. Минуты тянулись мучительно долго, а часы скачки… они были уже за пределами человеческих представлений о времени.

Падре тоже начал сдавать; спина раскалывалась от усталости, воздух жег ему легкие, а рука, державшая тяжелый кавалерийский штуцер, налилась свинцом. «Еще немного, еще, еще!» — обманывали они свою плоть лживыми посулами, склоняя ее к борьбе за жизнь.

Когда солнце вновь осветило им лица по ту сторону каменной гряды, четверо мятежников, успевших обогнуть препятствие, преградили им путь на Пасо-Роблес. Испанцы хотели было направить коней к югу, но и оттуда уже доносился нарастающий топот копыт. А из ущелья с минуты на минуту должны были раздаться выстрелы. Каждый миг колебания грозил смертью.

—  С нами Бог! — падре, сверкая глазами, бросился на врага, вскидывая штуцер. Торрес, не отставая, на всем скаку выхватил саблю.

Вырвалось пламя, в плечо шибанула отдача. Пуля пробила скакавшему впереди гамбусино[159] горло и в кровавом облаке вышла сзади. Он что-то закричал, хватаясь руками за шею, но хрип его потонул в звоне и скрежете сшибаемых клинков.

На Торреса насели сразу двое, едва не опрокинув его с наскоку. Всё полетело перед глазами: гривы, сабли, перекошенные ярью лица. Однако ему удалось отбить обрушившийся удар эспадильи[160] и нанести ответный. Сабля драгуна срубила правую половину лица черноглазому, тупо стукнув о кость ключицы.

Мексиканец взревел, срываясь с седла, правый глаз его закатился, показав алый белок. Но Торрес уже дрался с другим, едва успевая отбивать сыпавшиеся на него удары. В какой-то момент он с ужасом понял, что ему никогда не совладать с этим вертким широкоскулым чикано. Торрес пришпорил коня, пытаясь хоть на миг дать себе передышку, но вскрикнул от жгучей боли — сабля мексиканца, точно бритва, рассекла его левое бедро.

—  Не-е-ет! — заорал он, чувствуя, как от крови быстро тяжелеет сапог.

Слезы боли застлали глаза, он перестал видеть, перестал понимать, что происходит. Клинок мексиканца взлетел над его головой, когда он наугад, скорее в отчаянье выбросил вперед руку. Угрожающий крик застрял в глотке противника. Торрес выдернул саблю с забрызганной кровью гардой, а мексиканец с проколотой прямым эстокадом[161] грудью рухнул под ноги своему коню. Оставшийся в живых судорожно развернул жеребца и погнал его к северу под защиту своих, спешивших к месту сражения.

Но было поздно. Испанцы вырвались из западни и птицами устремились по вольной равнине на запад, с каждым скачком увеличивая расстояние между собой и врагами.

Глава 13

Они мчались долго, то по гулкой каменистой альменде, звенящей под копытами их скакунов, то среди свистящих от ветра степных трав. Местами дорогу им преграждали густые заросли юкки[162] или крутой холм, на который они погоняли вконец измотанных лошадей. Временами им верилось, что инсургенты уже оставили погоню, но, поднявшись на взлобье какой-нибудь высоты, они в скором времени обнаруживали облако пыли, упорно катящееся по их следу.

Торрес заметно слабел. Кровь из бедра сочилась не переставая. Иногда она текла слабо, и тогда оба надеялись, что рана закрывается. Но стоило драгуну сделать резкое движение или сильнее пришпорить коня, как кровь опять заливала ногу так, что намокшая лосина сыро блестела на солнце.

Отец Ромеро, разодрав подол своей рясы, сделал повязку, но кровь, хоть и тише, продолжала течь. Торрес скакал всё медленней, и монах, всякий раз беспокойно оборачиваясь, убеждался, что передовые всадники догоняют их.

—  Оставьте меня, — хрипло прошептал драгун, когда они придержали коней, чтобы напиться воды. Торрес лежал лицом вниз, уткнувшись щекой в сырой песок берега. Из открытого рта слюна стекала на плоский, нагретый солнцем камень. Загнанное сердце стучало в самые уши, ладони саднило от сорванных уздой мозолей. Легкий ветер холодил его волосы, свалявшиеся и торчащие колтуном от пота и пыли.

Старик тяжело дышал, тупо уставившись на беззаботную стрекозу, что стрекотала крыльями над его головой, и губы его дрожали.

—  Поднимайся! — падре, едва держась на ногах, подошел к Торресу.

—  Я больше не могу… Оставьте меня… — в голосе раненого слышались истеричные ноты. — Уходите сами… Вы и так сделали для нас с Эрнаном всё, что могли…

—  Вставай, я сказал! — старик ухватился за его плечи.

—  Да идите вы к черту со своей заботой и милосердием!.. Я не хочу! Не хочу жить!

Вместо ответа монах треснул его по губам и, не стесняясь в выражениях, заставил вскарабкаться в седло.

И вновь они гнали коней, захлебываясь зноем и пылью, пытаясь уйти от погони.

Монах в бессильном гневе порвал свои четки, когда понял: Торресу не выдюжить этой гонки.

Слабость того росла на глазах. Он с огромным трудом удерживался в стременах, постоянно придерживаясь одной рукой за луку седла. Сердце, казалось, готово было выскочить из груди, лицо стало пепельно-серым.

«Санта-Мария! Неужели всё зря? Похоже, весь ад вскинулся, встал на дыбы против нас…» — пот, стекая из-под шляпы, застил глаза падре. Он слышал, как в барабанные перепонки колотился пульс. Ремни стремян невыносимо натерли ему голень.

В очередной раз обернувшись, беглецы увидели, как длинная цепь жагунсо уже начала взбираться по склону холма, и поняли: расстояние между ними опасно сократилось.

—  Соберись с силами, сынок! Осталось немного, — падре торопливо зарядил ружье.

—  У меня темно в глазах… и в ушах… словно треск цикад… — прохрипел Торрес, шатаясь в седле. Дышал он теперь исключительно ртом, губы распухли и запеклись. — Спасайтесь, отец Ромеро… Я задержу их, — драгун потянулся за седельным пистолетом.

—  Нет, ты не умрешь. Довольно, что мы им подарили Эрнана! — яростно закричал священник и, что было силы, обжег плетью круп скакуна юноши.

Сам он уперся прикладом в плечо и долго целился. Монах видел «голову» отряда — бородатого, в большом сомбреро и красном пончо вожака, который скакал впереди всех на великолепной белой лошади.

Отец Ромеро, оставаясь в седле, укрылся за валуном и терпеливо ждал. Церковь научила его этому. Однажды он целые сутки простоял на коленях, общаясь с Господом, и теперь постоянно напоминал себе об этом. «Сей выстрел, — думал старик, — положит конец затянувшемуся кошмару, даже если станет началом другого». Он расправил онемевшие плечи и принялся нашептывать молитву, прогоняя тяжелую дремоту, овладевшую им от слабости.

Красное пончо вновь показалось из-за холма, и палец нажал на курок. Пуля выбила из седла бородатого. Соломенная шляпа слетела и, подхваченная ветром, покатилась по склону, точно тележное колесо.

Этот мужественный отпор внес замешательство в ряды инсургентов. Яростно крича и оглашая равнину выстрелами, они остановились, задумав, по всему, принять какое-то решение.

Отец Ромеро воспользовался этой передышкой и погнал своего жеребца.

Глава 14

У широкой реки Салинас, что величаво катила свои воды на север, они остановили лошадей. Бедняга Торрес потерял столько крови, что едва ворочал языком. Падре помог спуститься ему на землю и перевязал свежим куском рясы бедро.

Дальнейшее бегство было невозможно.

—  Застрелите меня, отец… — прошептал драгун, повернув к монаху свое бледное, осунувшееся от безмерной усталости лицо с глубоко запавшими глазами. В них горела мольба.

Старик мрачно молчал, прислушиваясь к глухому топоту копыт за своей спиной. Голова его страшно болела, череп трещал, будто съёжился, как сушеная горошина.

Внезапно он поднялся и, выдернув из чехла широкий нож, решительно подошел к своему коню, обнял его за сырую шею и порывисто прижался щекой. Животное доверчиво стояло, уткнувшись бархатными ноздрями в грудь своего хозяина, и печально смотрело, будто прощалось. Через минуту конь тяжисто рухнул на землю. Кровь хлестнула фонтаном из его распоротого горла. То же самое монах проделал и со вторым конем, предварительно подведя его к окровавленной туше.

Теперь на открытой равнине у них был довольно сносный бруствер, за которым можно было укрыться от пуль и подороже продать свою жизнь.

Старик жадно хватил взглядом небесную синь, слюдяную поверхность реки, которая ослепительно сверкала на солнце в обрамлении дубов и вязов. Воздух был настолько свеж, что казался зеленым. Отец Ромеро смахнул слезу и кивнул тихо стонущему Торресу:

—  Я думаю, сын мой, сегодня славный день, чтобы умереть. Мы еще повоюем.

Он поскреб свой большой нос и принялся не спеша заряжать все пистолеты и ружья, которые у них имелись.

—  Падре, — Торрес с трудом развязал узел душившей его рейтарской косынки и попытался улыбнуться. Он был до слез тронут участием священника, который не бросил его и не оставил страдать в одиночестве. — Вы уж простите, что я взорвался тогда у ручья. Вы же знаете, у меня короткий фитиль.

—  Знаю, сынок… поэтому советую до встречи с Господом сделать его подлиннее. Стрелять сможешь? — он приподнял седые брови.

Торрес, уперевшись спиной еще в теплое, потное брюхо своего коня, согласно протянул руку.

* * *

Длинная цепь преследователей шумно выросла на холме и странным образом замерла. Кое-где запаленные скачкой лошади вставали на дыбы, но в целом шеренга мятежников держала равнение.

Торрес и отец Ромеро переглянулись:

—  Какого дьявола они медлят?

Мексиканцы продолжали оставаться на месте, всё так же сдерживая коней, глядя на беглецов так, как если бы они были по меньшей мере восставшими из ада.

—  Господи Свят! Иисус Мария… Ангелы небесные! Не может быть… — прохрипел Торрес, крепче сжимая карабин, и вдруг, задыхаясь от радостной истерики, зарыдал.

—  Свои!.. Свои-и-и!!!

Отец Ромеро обернулся, напрягая жилистую шею… о нет! Он не верил глазам: из леса, что обрамлял берег реки, четкими двойками выезжали волонтеры Сальвареса де Аргуэлло, а рядом с ним на крапчатом жеребце рысил комендант Ксавье де Хурадо.

Выехав из рощи, сотня перестроилась в боевой порядок, отгородив несчастных от мятежников. Левый фланг ее упирался в реку, а правый — в лес. В какой-то момент Сальварес дал знак, и синий ряд солдатских мундиров озарила во всю его длину яркая вспышка, будто молния, а над головой повстанцев зависло высокое медное стаккато боевой трубы.

Волонтеры выхватили из ножен сабли — это и была слепящая вспышка. А потом, сотрясая землю, эскадрон бросился в атаку. Труба к этому времени смолкла, и не было слышно ни звука, кроме сухого грохота сотен подкованных копыт, да грозного позвякивания пустых ножен.

Инсургенты некоторое время продолжали оставаться в седлах, точно околдованные зрелищем. Потом огрызнулись нестройной пальбой и, окончательно убедившись, что проиграли, шумно, точно стервятники, у которых отобрали кусок падали, погнали лошадей на восток.

Глава 15

Сидя у потрескивающего камина, дон Хуан де Аргуэлло задумчиво полировал ногти. После неудачного падения на охоте губернатор теперь мало выходил из кабинета, стал необыкновенно чувствителен к сквознякам и вечерней прохладе. Кости его ныли, и он искал нагретого воздуха. Вот почему этим теплым вечером пылал камин.

Находясь в кресле, он увидел в мерцающее зеркало напуганно приближающуюся фигуру слуги. Увидел и пошевельнулся лишь затем, чтобы выразить свою досаду.

«Опять этот старый осел Мацета, — Эль Санто раздраженно передернул плечами, забросил ногу и остался сидеть с бледными полуприкрытыми веками. — Одно утешает: он хоть и слаб умом, зато предан как пес — яду в стакан не насыплет».

Вслед за слугой он мельком разглядел в зеркале еще какую-то мужскую фигуру в кавалерийском мундире, почтительно замеревшую у дверей кабинета.

—  Мерзавец, ведь я же приказал тебе! Никого!

—  Но, ваша светлость! Там ваш сын… дон Сальварес.

—  Что? — старик встрепенулся в кресле, резко повернул голову, прощупывая сумрак большого кабинета. — Пошел, пошел! Проси же его скорей, Мацета!

Слуга поспешно застучал каблуками, а сердце Эль Санто забилось в радостном ожидании.

* * *

—  Мальчик мой! — дон Хуан шагнул навстречу младшему сыну и протянул дрожащую от волнения руку. В груди отца витал огонь радости, на ресницах росились слезы.

Сальварес, опустившись на колено, горячо припал к отцовской руке, низко склонив голову. Но когда поднялся, старик не удержался и, точно сломавшись, упал в его объятия. Был он когда-то выше и статнее своего младшего, но теперь стал ниже, и седая, с глубокими залысинами голова уткнулась в плечо сына. И оба молча целовали: Сальварес — жесткую щетку волос, а он — серебряный эполет.

—  Сын мой! — пальцы губернатора трепетно скользили по его плечам: — Боже, как я рад тебя видеть. Но ради Всевышнего, что ты здесь делаешь? У тебя всё в порядке?

—  Да. Не беспокойтесь. А здесь я потому, — Сальварес, тренькая шпорами, вместе с отцом подошел к столу. — Потому что сопровождал ваших людей. У Сан-Луис-Обиспо они подверглись нападению одной из банд инсургентов…

—  Ксавье де Хурадо и отец Ромеро? — глаза губернатора блеснули тревогой. — Их убили?

—  Нет, я воскресил их. Хотя минутой позже я был бы бессилен это сделать… Они потеряли одного драгуна… Кажется, его звали Эрнан.

—  Да-да, — дон Хуан, мрачнея лицом, опустил голову. Уверенность в себе и самообладание на краткий миг покинули его. — Ксавье — старый мой друг, ты знаешь. Он очень дорог мне, и я признателен Небу, что именно твоя рука отвела от него беду. Проси, чего желаешь… ты обидишь меня, если откажешься, — дон Хуан оперся пальцами о край резного стола.

—  Вы же знаете меня, отец. Прошу я немного от казны. Уважения и двадцать золотых за каждого мною убитого вашего врага, а значит, и нашей Испании. Впрочем, этот случай особый, — Сальварес позволил себе без спроса закурить сигару. — Я пришел на помощь коменданту не из-за награды. Ваши друзья, отец, а прежде испанцы… вы понимаете, я, как честный католик, не мог поступить иначе.

Они пристально посмотрели друг другу в глаза. Во взгляде старика что-то зажглось и погасло.

—  Всё верно, — он крепко пожал сыну руку и, охваченный внезапным приливом эмоций, горячо сказал:

—  Но какого дьявола мы стоим? Садись же скорее! Ты голоден? Вина? Или желаешь просто отдохнуть с дороги?

—  Выспаться бы не мешало и принять ванну тоже, но, если позволите, я с удовольствием выпил бы с вами, отец.

Эль Санто понимающе закивал головой и протянул руку к графину венецианского стекла, искоса поглядывая на задумчивое лицо сына.

—  Ты так серьезен, Сальварес, — де Аргуэлло поставил перед ним золотой кубок, полный красного вина, и придвинул глубокую вазу с фруктами.

—  А вы спросите, почему? — Сальварес жадно припал к кубку, серебряные пуговицы мундира ярко блестели.

Губернатор дождался, пока он утолит жажду, и сел напротив.

—  Ну и? — сигара хрустнула в пальцах дона Хуана. Он хотел было улыбнуться, но вместо улыбки лицо его как-то болезненно искривилось, а потом стало по-знакомому жестким.

—  Потому что я привез серьезные новости, — промокая белым платком губы, глухо ответил сын. — Не знаю, как вы, но я удивился, когда услышал новость, что Новая Испания хочет отделиться от Старой…

—  Что ты сказал? — лицо губернатора напряглось.—Ты где это слышал? Не крути! В обозе висельников или в таверне?

—  Нет, в Мехико, — несколько робея перед тоном отца, все так же глухо ответил Сальварес. — Во дворце вице-королей.

«Н-да… Веселые дела творятся в этом большом сарае…» — скрипнув зубами, подумал де Аргуэлло и, посмотрев в глаза сыну, приказал:

—  Затвори двери на ключ!

Глава 16

—  От кого слышал? — сурово спросил он, когда Сальварес исполнил его волю.

—  Но я не могу, — тихим голосом, ровно кто-то перехватил ему горло, выдавил драгун. — Вы же сами наставляли меня, отец, что самая низкая подлость — это раскрыть доверенную тебе тайну…

—  А ну, подойди ближе. — Дон Хуан не спускал с сына тяжелого взора. — Допустим… Но верить-то ему хоть можно?

—  Как Христу, — не задумываясь, сорвалось с губ Сальвареса. Он тут же вспомнил мглистые покои его высокопреосвященства, мятежное пламя свечей, мелкие жесткие уши, плотно прижатые к голому черепу своего генерала, и вновь, уже твердым голосом, повторил: — Да, этому человеку можно верить, как Иисусу.

—  Герцог, думаешь, знает об этом?

Сальварес примолк на минуту, опустив глаза:

—  Думаю, не только… По моему разумению, он и заправляет этим делом… Мехико — это настоящий клубок змей, отец! Джунгли…

—  Помолчи! — губернатор, едва справляясь с собой, судорожно осушил кубок. — Что ты понимаешь в сей игре, щенок? В этой безумной жизни, где сильные мира сего только и делают вид, что строго следуют законам трона и заповедям святой церкви! Да знаешь ли ты, что джунгли судов и интриг Мадрида куда как сложней и ужасней джунглей всей нашей Новой Испании?

—  Но дабы спасти тело, отец, — Сальварес нервно затушил сигару, — следует отсечь больную конечность… Только вот что решил отсекать ваш друг герцог… Новую Испанию от Старой… или, быть может, наш дом — Калифорнию? О! Мир ведь способен ценить, кто умеет «достойно» проигрывать. Давайте, отдадим ее русским вандалам! Кончиту мы им уже подарили!.. Не знаю, как вы, отец, но я…

—  Безумец! Что ты намереваешься предпринять?

—  То, что мне подсказывает совесть и долг, что же еще? Вице-король предал нас!

—  Лжешь, мерзавец! — хриплым, пугающим голосом взорвался отец. — Герцог Мария Кальеха дель Рэй? Мой боевой друг… Не верю… — хватаясь за ворот халата, губернатор качал головой с безумной выразительностью. Гримаса отчаянья и гнева прикипала к его щекам. — Мертвые срама не имут. Если трусишь, я сумею тебе помочь… Вот бумага. Пиши, что застрелился. Смерть лучше позорной жизни… — старик грохотнул ящиком стола и положил перед ним пистолет. — Он заряжен. Ну!

Лоб Сальвареса покрылся бисером пота, он отодвинул недопитый кубок, в темном гранате которого у самого ободка тревожно мерцали огоньки свечей.

Глядя в горячие глаза отца, он испугался себя самого. Неуправляемая волна бешенства распирала его грудь, застлала глаза. Он сцепил зубы, ощутив себя идущим по шаткому мосту над бездной.

—  Но я не вру, не вру вам! — он вскочил со стула, выхватил из ножен кинжал и несколько раз полоснул себя по предплечью так, что кровь брызнула на белую скатерть и густо окропила брусничными кляксами пол.

—  Сын мой! — старик тоже поднялся, жесткое лицо его вдруг стало жалким, сморщилось, и глаза сразу залило слезами. Сквозь их искрящуюся грань он увидел такие же глаза своего младшего.

—  Прости, я верю тебе! О, Мать Мария!..

Испуганный и смятенный, он, тяжело дыша, тряс перед грудью сжатыми кулаками и твердил:

—  Я люблю тебя… Прости, прости…

* * *

Возгласы, песни, звон молотков оружейников стихли. Ворота пресидии закрылись за последним путником. Золотистая пыль зависла в воздухе: ветер угомонился и стояла духота. Утомленное солнце скрылось за стенами Монтерея. Бархатная ночь пала на крыши. Слышалась только мерная поступь часовых и краткая перекличка у крепостных стен.

Они сидели в глубоких креслах у камина и понуро молчали. Этой ночью в очаге плясали демоны. Они крутились, изгибались, фыркали в глаза отца и сына, наблюдавших за игрой пламени, в шипении которого, казалось, таилась магия.

—  Подумай, я стар, сынок, — молвил губернатор, прислушиваясь к торжественному бою башенного колокола. — Время торопит меня. Ты знаешь, я не считаю нужным давать советы умным людям. А тебя я почитаю за такового… не ведаю, что там задумал герцог… Но именем Христа заклинаю тебя, не лезь в это гиблое дело. Понимает ли Кальеха, что делает? — дон Хуан тяжело вздохнул, глядя в окно.

Полногрудая луна заходила, ее заслоняло какое-то косматое крыло облака.

—  Господи, выживший из ума старик… В Мадриде с изменой не шутят.

Сальварес с перебинтованной рукой смиренно внимал напутствиям отца, продолжая задумчиво смотреть на огонь. Тепло приятно согревало лицо и руки.

В языках пламени драгуну рисовались различные картины. Они проявлялись одна за другой, сливаясь в живую фреску. Он видел поднятый рыцарский эспадон[163] в руках своего духовного отца. Широкое лезвие в отблесках пламени факелов светилось алым рубином, и таким же отсветом светились глаза самого Монтуа.

«Цель оправдывает средства», — убежденно повторил про себя Сальварес и, удовлетворенно прикрыв глаза, вспомнил любимое присловье генерала: «Homo homini lupus est».[164]

—  А может… герцог блефует, и эта молва не более, чем грязная сплетня? — дон Хуан, покачиваясь в своем кресле, бросил взгляд на ястребиный профиль сына.

—  Не думаю. — Сальварес, опершись подбородком о ладонь, наморщил в раздумье лоб. — Скорее, его высокопревосходительство вице-король просто играет на выигрыш.

—  Безумец! — вновь сокрушенно покачал головой губернатор. — Нет, не для него сей пирог: дали откусить — и отходи в сторону. Впрочем, у него в Старой Испании, не в пример мне, остались великие связи. Скажем, его дочь и племянницы.

—  Они очень богаты? — Сальварес с интересом повернул голову.

—  Н-да, — теребя эспаньолку, протянул де Аргуэлло. — Но они еще более могущественны.

—  Имеют крепкие связи при дворе?

—  О да… вот именно, связи!.. Ede, bibi, lude![165] — вот их эпикурейский девиз жизни.

В очаге потрескивало и догорало несколько поленьев. Сальварес заморгал и отодвинулся в глубь кресла. Пальцы отца, теребившие теперь златотканый гобелен подлокотника, замерли. Голова наклонилась в сторону окна, и он прислушался. Ветер усилился, неся с океана новую грозовую тучу. Так они долго молчали и, казалось, повсюду за шторами в углах распростерся полог тайны.

Сальварес пристально смотрел на отца и уловил какую-то беспокойную искру, мелькнувшую в самой глубине его глаз.

—  О чем вы думаете, отец? Что-то не так?

—  Сегодня такая холодная ночь, такая холодная… — кутаясь в халат, сказал сам себе де Аргуэлло и напряженно кольнул сына взглядом. — Когда противнику известны твои карты, ты в проигрыше. А знает ли Мадрид его планы? В Новой Испании немало честных людей, которые не замедлят…

—  Ах, перестаньте, отец, вам ли, губернатору, не знать: всё покупается в этом мире, особенно честность.

—  Сальварес! — отец, сжав губы, пронзительно посмотрел на своего младшего. Затем опустил голову и некое время пребывал в безмолвии. — К несчастью, ты прав. Ключ, которым можно открыть любые двери, называется золото. Оно может дать и армию, и оружие, и власть… Но откуда он берет такие средства?.. Неужели королевская ревизия слепа?

—  Да, отец. Потому что она у герцога вся на двойном жалованье. А там, где звенят реалы, язык безмолвствует. Я пересек страну и клянусь вам, — Сальварес приложил руку к груди, — большинство губернаторов, генерал-капитанов и наместников на его стороне… А вместе с ними и их кабильдо[166]. А губернаторы у нас, — сын усмехнулся, глядя на отца, — одновременно и главнокомандующие, и министры юстиции и торговли… Ведь так?

Сальварес щипцами поворошил угли, щуря глаза от ярко взявшегося буйства света. На бледном лице Эль Санто лежала мрачная тень тягостных дум и переживаний.

—  Да, всё меняется в этом мире, и мы вместе с ним, — Дон Хуан перекрестился и обреченно закрыл глаза. — Святой Маркос, я покинул родную Испанию, когда мне было, как сейчас тебе, двадцать пять.

—  О чем вы, отец? Испания как мать, неважно, когда ты оставил ее.

—  Да. Но наша мать опять ходит в кирасе, колет штыком и готовится к новой гражданской войне…

Глава 17

Ночной караул уже дважды сменился, а губернатор де Аргуэлло продолжал сидеть в кресле с закрытыми глазами, точно спал. В кабинете царило безмолвие, свечи тихо роняли слезу, освещая морщинистый лик грозного старика.

Сальварес не торопясь, смакуя, допил вино и собирался отправиться на покой, когда жесткий голос отца заставил его остаться в кресле.

—  Скажи мне, сын, знаешь ли ты, что делает лиса, когда хочет лисят?

—  Это старая байка…— усмехнулся драгун. — То же самое, что женщина, когда хочет лису… Но зачем вам это?

—  Если всё так, как ты говоришь, — Эль Санто, не открывая глаз, подбирал каждое слово. — Кальеха вынужден будет обратиться за помощью к провинции. Я знаю его аппетит… Ему всегда надо было или всё, или ничего, это похоже на герцога… так вот, — глаза отца внезапно открылись и впились в сына. — Для того чтобы за ним пошла вся Новая Испания, он должен будет подарить ей Мехико.

—  Хм, это понятно, — Сальварес качнул сияющий начищенной бронзой отвес аксельбанта. — Это… и я мог сказать…

—  Чего ж не сказал? — глаза Эль Санто ревностно сузились. — Нет, не могу поверить. Купить всю Новую Испанию… — дон скептически покачал седой головой. — Таких денег нет даже у Сатаны.

—  Я понимаю ваши сомнения. Но как же деньги Ордена Иисуса? Зря вы недооцениваете его, отец. Иезуиты имеют золота больше, чем сам Мадрид.

—  При чем тут это иудино племя? Орден давно мертв.

—  И вновь воскрешен в этом году[167].

—  Не может быть… — отец потрясенно смотрел на сына.

—  Видимо, Ватикан не может обойтись без своих преданных черных янычар, — с мрачной иронией улыбнулся драгун.

По мере слушания доводов сына лицо дона Хуана принимало землистый оттенок. Наконец он вскочил с кресла и сцепил в замок руки.

—  Ты или глуп, или смеешься надо мной! Ты, верно, позабыл о тех наветах на весь католический мир, который сочиняли эти змеи! Но теперь довольно! Ни один пес из этой своры не вступит в мои владения!

—  Но они будут жаловаться… — напуская на себя ложную маску робости и сочувствия, заикнулся Сальварес.

—  Жаловаться?! А мало честных христиан жаловались на них? — злобно вспылил де Аргуэлло. — И что толку? Калифорния далека… Здесь всегда прав тот, кто сильнее! — Эль Санто, сверкая глазами, сорвал со стены перевязь со шпагой. — Жаловаться! Кому? Я здесь закон и судья! Или ты, мой друг, думаешь по-иному?

В голосе губернатора послышалась угроза. Сальварес только пожал плечами. Глядя на разгневанного отца, который стоял на фоне развешанных на стене аркебуз[168] и гизарм, он посчитал более благоразумным уклониться от прямого ответа.

—  Но герцог дель Рэй ваш старый друг и решительный, деловой человек… Не так ли?

—  Да, но смотря какие дела вершить с ним, — губернатор согнул в руках голубую полосу стали. — Запомни, сын, чтобы обманывать людей, не обязательно иметь глубокий ум, но чтобы учить… и вести за собой… здесь и глубины, случается, мало.

—  Может, не стоит так переживать? И короли вынуждены временами менять курс.

—  Возможно, — хрипло отозвался Эль Санто. — Но меня-то кто вынуждает? Кальеха иль, может быть, ты?

Сальварес окончательно смолк, отведя взгляд от отца. Глубокое молчание старика привычно обдавало его знобливым холодом, и он в каком-то отчаянье опустил свои дерзкие, не знающие страха глаза.

—  Вот увидишь, всё кончится плахой! — дон Хуан бросил клинок в ножны и плеснул себе в кубок вина. — Самонадеянный индюк! Он, наверное, уже размечтался, как весь мир вздрогнет от грома его атакующего марша. Что ж, знавал я такие отчаянные головы, что бросались со шпагами против алебард! Эти трюки никогда не были успешными. Здесь только одно спасение — заплатить палачу.

—  Он что же, спасет? — Сальварес иронично ухмыльнулся.

—  Нет. Задушит, чтоб тот не мучился. Что ты так смотришь на меня? Думаешь, грядут перемены… А твой отец лишь голос из прошлого… Так, по-твоему? Да, я слишком стар, чтобы играть в новые игры, но слишком молод, чтобы умереть. Видишь ли, всю жизнь я служил короне… Я выполняю законы, а не пишу их.

—  Но если Империя всё же падет?.. Что ждет нас, отец?

—  Хаос и кровь. — Эль Санто гневно хрустнул пальцами. — Глупец! Его повесят на дворцовых воротах. Предатель! Безбожник! Дерьмо в шелковых чулках! А я… так верил ему! Ладно, мне надоело слушать эту ересь. Лучше скажи, — дон Хуан замялся, глядя себе под ноги. И, продолжая жевать губами, точно выронил: — Ты что-нибудь… слышал о Луисе? Знаешь об этой его истории с девкой? — отец болезненно поднял глаза на младшего.

Сальварес вновь ухмыльнулся и, отбрасывая со лба смоляные кудри, кивнул:

—  Решительно всё. Даже больше.

Глава 18

—  Значит, последний раз ты виделся с ними в Мехико. И он был ранен?

—  Именно так. Причем тем мадридским повесой, с которым и бежала потом эта девка. Шлюха, как солнце, не может греть только одного.

«Какой позор! Mater dolorosa![169] — мысленно говорил сам с собой губернатор. — Мой благородный сын… О небо, ты услышало мои молитвы, вняло скорби отца. Благодарю! Бедный Луис! Почему его сердце разбила именно она? Ведь достойных сеньорит и так много в столице. Боже, какой бы это был позор для полка… Бесприданница, перекатная голь и наша фамилия!»

—  Он ранен серьезно?

—  До свадьбы заживет. Так, царапина. А тот андалузец крепкий орешек, и дрался как черт… — глаза Сальвареса блеснули боевым огнем.

—  Ну и что теперь? — губернатор перешел на хриплый, неестественный шепот. — Луис говорил тебе что-нибудь о ней… после дуэли? Он забудет ее?

—  Когда умрет.

—  И всё?! — Эль Санто протестующе махнул рукой. — Неужели не образумился? И не понял, что верности и ума в этой девке с наперсток?

Сальварес пожал плечами:

—  Возможно, но зато уверен, что счастья и наслаждения там сколько душе угодно.

Дон Хуан взволнованной рукой разлил вино, некоторое время задумчиво вертел в пальцах свой кубок, затем медленно молвил:

—  Интересно, жива эта продажная шлюха и этот испанец? Жаль, что об сем знает только Господь.

—  Полагаю, не только, — Сальварес загадочно улыбнулся. — Я знаю.

—  Что-то изменилось? — отец придвинулся ближе.

—  И весьма. Эта «монашка» с окраины Мехико мертва.

—  Ты шутишь?

—  Отнюдь, — лицо Сальвареса вдруг исказила судорога, а грудь будто стянул стальной обруч. Пальцы по привычке скользили к потайному карману, где, завернутые в платке, лежали листья маконьи.

—  Тебе плохо? — ладонь отца легла на его плечо.

—  Похоже, опять изжога, — заставляя себя, он как можно спокойнее взял кубок и обмочил губы. Знакомая боль, овладевшая им и теперь сдавливаемая присутствием отца, сжигала нутро, как разбросанный по доскам уголь.

—  Но как это было? — успокоенный ответом, Эль Санто вновь задал вопрос.

—  Не знаю, врать не берусь. Кто уверяет, что андалузец эту бестию, как и совесть, проиграл в карты в какой-то таверне, другие — что их убили инсургенты или Черные Ангелы.

—  Опять эти Черные Ангелы, — губернатор плотно сжал челюсти, словно от зубной боли, и закрыл усталое лицо руками. — Ты слышал об этом Степном Дьяволе?

—  Не больше, чем вы, отец. Эту легенду мы все слышали с колыбели… Post hominum memoriam…[170]

—  Но она живет и сейчас, черт возьми! И не только живет… льется кровь. Люди, похоже, посходили с ума. Коррехидор Малинче засекал их плетью — молчат.

—  Битьем тут не поможешь. — Сальварес промокнул лоб платком. — Я предпочитаю пытки. Заметьте, отец, пленники краснокожих куда охотнее развязывают языки, чем у нас… Может, у них это получается лучше, потому что они жили здесь задолго до нас?

—  Бред! Собака, родившаяся на конюшне, никогда не будет лошадью. Краснокожие рано или поздно должны исчезнуть с этой земли. Хотя, ты знаешь, среди расплодившейся ереси поднимают голову и такие разговоры: дескать, лучше было бы для индейцев, чтобы наши предки вообще не оказались на их континенте по воле ветра и паруса.

—  Но они как будто постепенно становятся христианами? — Сальварес саркастически растянул губы. — Отец Ромеро из Санта-Инез, да и наш пастор Мендоса…

—  Ах, оставь эту наивную болтовню сентиментальных духовников! И попугая можно научить петь псалмы, но что толку? Эти животные признают только меч и кнут. Из них даже рабы хуже мертвецов. Именно поэтому мы везем негров из Африки… Краснокожие — это проказа Новой Испании. Сотни их предали нас и бежали к инсургентам в горы… Бегут и сейчас… Они как змеи — не жалятся, только пока пьют молоко.

—  Вот поэтому завтра я и уезжаю, отец.

—  Как, уже? — Эль Санто с болью посмотрел на сына.

Теряя последнюю выдержку, Сальварес поднялся с кресла. Он ощущал тягучие, глухие стуки своего сердца, словно каждый удар его был последним. Тяжело дыша, он подошел к отцу и смиренно поцеловал протянутую руку.

—  В лесах еще много беглых рабов и прочей рвани, а помощь моя, я думаю, нужна не только Ксавье де Хурадо…

—  Ну что ж, — губернатор прижал к груди голову сына. — Я рад одному: что у старых идей Испании растут новые почитатели. Ступай. Тебе следует выспаться.

Глава 19

На Чоламе-Крик, что величаво изгибалась среди необозримых горных кряжей, в этот день было шумно. Мелькали голые спины, лодыжки, плечи, слышался хохот, храп лошадей и запах жареного мяса.

Люди Анжело Раньери после долгой скачки от королевских драгун отмывали налипшую грязь, стирали пропахшее потом белье, скоблили щетками лошадей, отдыхали.

Возле реки на камнях были сооружены походные очаги. На жарких углях доходило мясо, насаженное прямо на сабли. Каждый устраивал над пламенем кусок по собственному усмотрению, благо рядом лежали три освежеванные туши быков, пригнанных из Сан-Ардо. Люди поворачивали их в жару голыми руками, всякий раз отдергивая поднесенные слишком близко к огню пальцы и облизывая с них жир. В нетерпеливом ожидании, когда мясо возьмется хрустящей корочкой, некоторые лакомились пресными лепешками-фаринья, выпеченными из маниоковой муки.

Раньери, стоя в воде по пояс, расправил плечи, прищурив глаза на солнце. Прямо перед ними на востоке тянулась альменда — беспредельная ширь травы и зарослей. На ней паслись тысячи голов рогатого скота, пышнорунные отары овец, лошадей и мулов миссии Сан-Ардо. Кое-где виднелись жалкие хижины пастухов, охранявших эти стада, и черные дымы сожженных его бандой гвардиасов[171].

Резню, которую Раньери устроил в Сан-Ардо, вряд ли можно было назвать военной удачей. Анжело был просто ослеплен яростью после постигшей его неудачи при Сан-Луис-Обиспо. Больше половины его отряда были порубаны волонтерами Бог весть откуда объявившегося лейтенанта Сальвареса. Но дело было сделано, и бывший колодник с рудников Бальсаса[172] мало жалел об этом. Повстанческая армия, к которой год назад примкнула его бандейра, была разгромлена, и теперь вновь их ждала волчья жизнь — жизнь бесконечных погонь, грабежей и скитаний, — конец у которой был заранее предначертан Фатумом. Всех их ждала перекладина! И зная это, Анжело Раньери не отказывал себе ни в чем. Если его и заботило что-то, то лишь одно: «Когда это случится?»

Солнце обжигало плечи, и он, закурив сигару, улегся на мелководье, наслаждаясь речной прохладой. Прозрачность воздуха была такой удивительной, что знакомые фигуры людей двигались странно обособленно, точно оторванные от земли. А обрывки речей, долетавшие до его слуха, будто круглились в воздухе и медленно таяли среди новых нарождающихся слов.

Анжело приподнял из воды темную от загара искусанную москитами ногу и почесал колено.

—  Эй, Крус! — выплевывая сигару, закричал он, провожая взглядом уносимый течением окурок. — Скоро вы разделаетесь с этим чертовым мясом?

—  Еще чуть-чуть, аваре![173]

Рядом захлюпала вода. Анжело повернул голову, упираясь локтями в песок.

—  Хай, Риос! Эй, что это с твоим фитилем? Ты русалку, что ли, увидел? — хохотнул он, топорща смоляные усы. — Обычно холодная вода делает мой… очень маленьким.

Риос добродушно осклабился и, отхлебнув от тыквенной фляжки, протянул ее вожаку:

—  Я влил в своего удава немного жару, ему сегодня предстоит отчаянная встряска!

Риос шумно улегся рядом с Анжело, фыркая от удовольствия.

—  Да ты, похоже, влюбился, амиго?

—  На всем скаку, будь я проклят! — черные глаза бандейранта возбужденно горели, как у ягуара, в ожидании предстоящей жертвы.

—  И кто твоя новая добыча?

—  Только уговор, аваре, — Риос, поднимая волну, улегся на бок. —  Она моя. По рукам?

—  Ладно. Валяй. Я свой и так уже стер до яиц.

—  Есть тут одна мулатка… Беженка из Навохауа… — живо откликнулся мексиканец. — Жаль, что тот чертов монах убил Сибонея… Эта баба в его вкусе… Ты верно говорил нам: девки в Калифорнии ярче выстрела…

—  Но и опаснее, Риос! Не забывай… — Раньери зевнул, наблюдая, как пчелы целовались с цветами. — Ну, чего заткнулся? При чем тут Сибоней? Его песня спета. Тебе-то она как?

—  Лучше не видел, аваре! Вымя у нее по моим рукам… Да и ляжки с задницей в пору…

—  Ты ее мял уже? — глаза Раньери заблестели ярче, он прищелкнул языком, подмигивая приятелю.

—  Нет, но думаю сегодня, вечером… когда поедем на ночлег в Сан-Ардо.

—  А что вчера терялся? Боялся заразы или берег девственность для своей невесты? — продолжал раззадоривать Анжело. — Но ты хоть говорил с ней?

—  Да, — Риос мечтательно поскреб свою грудь. — Она спросила, что я здесь делаю, когда мы с Хулио въехали на ее двор.

—  И что?

—  Я сказал, что ищу подружку себе на ночь, — не очень убедительно соврал Риос.

—  И она, конечно, ответила тебе «вот и нашел»? — Раньери загоготал, опрокидывая фляжку: —  Ну ты и сказочник, амиго! Да тебя только ночью можно с бабой сводить.

—  Это почему? — напрягся Риос.

—  Да потому что днем упаси Бог показывать тебя. К твоей роже надо постепенно привыкать. А где, кстати, Хулио, я что-то с утра не вижу этого лентяя?

—  Я… убил его, аваре.

—  Что? — взгляд Анжело стал жестким.

—  Он жевал табак.

—  Ну и что?

—  Но табак был краденый, — прохрипел Риос. — Из моего мешка.

—  Идиоты, — Раньери зло бросил на берег пустую тыкву. — Вы так перестреляете друг друга прежде, чем успеете отпустить грехи.

—  Аваре-е-е! — Крус призывно махал рукой. — Давайте сюда, мясо готово!

Глава 20

Пуэбло[174] Сан-Ардо Господь миловал целый год. То тут, то там лилась кровь, приходили жуткие вести о сожженных миссиях и повешенных священниках, об убитых мужьях и угнанных в полон женах… Однако Сан-Ардо кони повстанцев обходили стороной: то ли действительно так было угодно Богу, то ли вид захолустья был столь же мало привлекателен для них, как неубранный лежак отпетого бродяги.

Так шло время до вчерашнего дня, но, видно, успокоенные своей безопасностью люди чем-то прогневили Бога…

Бандейра Анжело Раньери появилась на рассвете. Сторожевые посты были сожжены, а коррехидор Перрос Травьеса повешен вместе с отцом Лорето на колокольне так, чтоб каждый житель Сан-Ардо знал, что в их пуэбло пришла новая власть.

Крестьяне забились по своим домам и, прильнув к окнам, не отрывали испуганных глаз от разгуливавших по улицам бандитов. Они заходили в лавки, в кузницу и таверну хромого Лопеса. При этом держались с таким высокомерием, кое могло вызвать смех, если бы кому-нибудь из жителей вздумалось умереть со смехом. Длинноволосые, в огромных шляпах, они были одеты кто во что. Яркие рубахи и жилеты украшали блестящие пуговицы и галуны. Оружие сверкало на широких ремнях и шпоры угрюмо звенели в такт их хозяйскому шагу.

Долг мужчин Сан-Ардо обязывал взять в руки оружие и защитить свои дома. Однако никто не посмел даже подумать об этом. Последствия подобной доблести просчитать было делом несложным. Копыта отряда Раньери раздавили бы пуэбло так же легко, как давят каблуком таракана. К тому же пятьдесят сабель Анжело вдвое превышали численность мужчин Сан-Ардо, способных взяться за оружие. Поэтому, пораскинув умом, крестьянский сход примирился с неизбежным, утешившись тем, что Анжело покинет их пуэбло, как только отдышится от погони, а его люди получат корзину разбойничьих удовольствий.

Вот и сегодня народ беспокойно толкался у корраля Хромого Лопеса. Отсюда была хорошо видна зажженная солнцем река. Обманчивая своим спокойствием, она нынче пугала людей, как греющаяся на солнце гремучая змея.

—  Едут, едут!.. — вдруг пронеслось испуганное по рядам столпившихся, и народ, охая и причитая, подхватывая детей, бросился по домам.

* * *

Возгласы и взрывы хохота носились в предвечернем воздухе точно вымершего пуэбло.

Люди Анжело, как только въехали в деревню, погнали своих лошадей кто куда; а сам Раньери, спешившись у коновязи таверны вместе со своими приближенными, прямиком направился в облюбованное место.

—  Ну, как живешь, старик? — Анжело придавил локтями прилавок распивочной стойки.

—  Да так… на одной ноге… и вашей милостью, сеньор, — пролепетал хозяин.

Раньери загоготал вместе со своими дружками. Что ни говори, а ему нравилось, какое впечатление производило его появление на людей. Торговец остолбенел за стойкой, не в состоянии двинуться на своих кривых ногах, уставившись широко раскрытыми глазами на главаря.

Густые усы Раньери, черные настолько, что в мягком свете затемненного зала отливали синевой, плавно переходили в широкие бакенбарды, четко очерчивая жесткую складку рта. Обветренную бурую кожу на его крупном лице местами покрывали белые шрамы.

—  Папаша, не найдется ли у тебя закусить? Только, конечно, не окорок и не твою вонючую колбасу с чесноком. Сегодня нам нужен ночлег и вино… Ты понял меня, хромоногий?

—  Да, да, сеньоры, но… где ваши деньги? — старик нервно шеркнул ладошкой по стойке, всем своим видом пытаясь выразить дружелюбную беспечность.

—  Хорошая шутка перед смертью, амиго.

Пистолет Анжело уперся в сырой лоб хозяина таверны.

—  Я… всё понял… — дрожащим голосом выдавил Лопес и зажмурил глаза. Ему было жутко произнести хоть еще слово, точно любое из них потеряло свое значение в языке и значило лишь одно — смерть.

—  Ладно, живи пока, хромоногий, — главарь сунул пистолет за ремень. — Только не шути больше со мной… Я ведь могу и не понять тебя…

Бандиты хрипло захохотали, усаживаясь на лавки, и Лопесу тоже пришлось растянуть губы в гримасе, весьма отдаленно напоминавшей улыбку.

—  Давай, торопись, мы голодны. Когда убью — не скажу, — он подмигнул старику и сплюнул ему под ноги, — смерть приходит внезапно… не так ли?

—  Святой Лукас! — вырвалось из груди трактирщика. — Что же происходит вокруг?

—  Сегодня каждый сам для себя решает, что происходит. А ты занятный, старик, хоть и зануда… Эй, как тебя? — Анжело чуть не в лицо ткнул его дымящейся сигарой.

—  Лопес… — вновь обмирая всем телом, просипел хозяин.

—  Отлично. Может, повторишь свое имя по буквам, чтобы мои парни не ошиблись, когда будут царапать его на твоей могиле!

Зал вновь наполнился гоготом, а главарь, шаркая длинными шпорами по полу, направился к столу.

Глава 21

Меж тем двое индейцев из прислуги суетливо накрывали столы на увитой плющом и диким виноградом веранде.

Из погреба и кухни выносилось всё самое лучшее. Жаркое из бараньего седла, груды лесных голубей с яблочной начинкой, отварные речные крабы и запеченная в перченом тесте индейка. Расточительность и поспешность, с которой металась прислуга, красноречиво говорили о стремлении хозяина таверны любой ценой угодить своим «дорогим» гостям. Сам он, бледный и незаметный, сидел в дальнем конце зала под лестницей, ведущей на второй этаж, и с вымученной улыбкой на загорелом лице наблюдал, как Раньери вместе со своими собутыльниками предавался веселью. При этом как только кто-то из них бросал на него беглый взгляд, старик силился притвориться, будто сие зрелище доставляет ему великое удовольствие.

* * *

—  Эй, Риос! — Анжело вытер жирные пальцы о белую скатерть. — Ну, где твоя ненаглядная? Покажи нам ее, а то здесь становится скучно.

Десяток пар глаз уставились на угрюмого Риоса, шумно глодавшего крупный мосол.

—  Ну, ну, не будь скрягой, ты так расписал нам ее…

Сидевшие за столом бандейранты приветствовали предложение вожака хриплыми возгласами, похожими на крики лесных птиц.

—  Ладно, я приведу ее, но уговор дороже денег, Анжело… Она моя.

—  А кто с тобой спорит, приятель? Сто против одного, эта крошка мечтала, ребята, что когда-нибудь в эту дыру кто-то приедет и заберет ее… Вот мы и приехали… Ну, ты готов, амиго? — опрокидывая сапогом табурет, хохотнул Анжело.

—  Я на взводе, аваре, — прохрипел Риос. Это был скорее сладострастный стон, чем членораздельная речь.

—  Ну тогда не стой, черт возьми, как монах! Иди к своей Магдалине[175]. Ей нужен твой зверь между ног.

В ответ послышались оживленные возгласы и хохочущие бандиты звякнули кружками, поддерживая речь своего главаря. А сам он, грубо разрывая на части закопченного в тесте цыпленка, громогласно изрек:

—  Возьми ее прямо сейчас, Риос! Ты так давно не видел баб, что позабыл, как они пахнут. Но смею уверить, друг, не как твоя лошадь. Эй, эй! — перекликая новый взрыв хохота, напряг голос вожак. — Красивые женщины, прекрасное мясо, что еще надо в этой жизни? Остальное мы купим, верно, братья?

—  Мы с тобой, Анжело!

—  Ты наш пастырь!

—  Тише, тише!— главарь поднял руку. — Я вот что скажу вам: моего отца и трех старших братьев повесили за то, что они защитили свою собственность, но и сегодня королевские вассалы топчут его землю. Так что же такое закон, а что, будь я проклят, — произвол? Где эта грань, зарубина между грабежом и завоеванием, а? Господь или дьявол, возможно, и знают, а вот я — нет! Поэтому я так считаю: мы все рождены голыми в этом мире, и должны либо воевать, либо грабить, если не хотим ходить с голой жопой, как краснокожие. Так выпьем за это! За большую дорогу удачи!

Кружки вновь застучали. Риос, опрокидывая табуреты, загремел сапогами по лестнице, придерживаясь за перила.

—  Но позвольте, сеньор Раньери, — подал голос хозяин. — Разве вам мало вина? В Сан-Ардо так много женщин! Ради Бога, сеньор, Тиберия мне как дочь! Она несчастная сирота! Беженка. Я умоляю!.. — торговец вытер рукой вспотевшее лицо. — Да смилостивится Небо над нею!

—  Заткнись, пес, пока не потекла из тебя мокрота! — Анжело сузил глаза, рука легла на рукоять стилета.

—  Но что вы хотите с ней сделать? — старик упал на колени, закрывая лицо руками.

—  Мы хотим сыграть ей на наших гитарах, — шаркая себя по ляжке, ухмыльнулся Крус, оглядываясь на своих.

Колодники зарычали от восторга, хлопая по плечу приятеля.

—  Во имя милосердия… — Лопес подполз к высокому замшевому сапогу главаря и обнял его руками. — Смилуйтесь, я умоляю…

Все замолчали, наблюдая за реакцией Анжело, который лениво ковырялся в зубах рыбьей костью.

—  А ты ловкач, папаша… Ты, часом, не жидовская ли свинья?

—  О, нет, нет… — старик в изнеможении опустил руки.

—  Ах ты хитрец! Ты еще смеешь разыгрывать меня, говнюк? — Пальцы Раньери, точно когти коршуна, вцепились в курчавый мох волос лавочника и потащили к зеркалу, стоявшему у стойки. — Вот гляди! Видишь, собака? Вот, вот, что такое жидовская морда!

—  Но я… я мексиканец, сеньор… как и вы, клянусь всеми святыми, тут ошибка!

—  Ошибку сделала твоя мать, что родила тебя, хромоногий… И лучше заткнись, потому как только ты открываешь рот, мы слышим одно вранье и глупость!

—  Но ведь я вам верно служил, — срываясь от боли на плач, возрыдал Лопес. — Старался во всем угодить…

—  Будешь это делать и впредь…

—  Сеньор Раньери, я умоляю! — давясь страхом и отчаяньем, продолжал упорствовать несчастный. — Оставьте Тиберию, она… она…

—  Я дам тебе пятьдесят реалов, хромоногий, чтобы ты закрыл свою пасть… И больше не попадался мне на глаза. За такие деньги любой из нас готов поджарить родную жену, а не только посмотреть на задницу твоей шлюхи.

—  Она не шлюха, — сквозь слезы простонал трактирщик и упал на колени.

—  Не шлюха? — ударом ноги в грудь жагунсо отбросил трактирщика к стене. — О, это адское племя! Да эта девка б…, и ее мать и бабка тоже были солдатские овцы. Уж я уверен, братья, — пьяно сверкая глазами, проревел Анжело, — что эта сука никогда не сомневалась, что двое мужчин с ней на соломе всегда лучше, чем один. А таких как ты, Лопес, тихих козокрадов, я тоже хорошо знаю. Знаю… ваши повадки! Сандалии к копытам привязать, чтоб было трудно сыскать пропажу… Ладно, всё это дешевая болтовня, старик… на которую не купишь и вина, но одно уясни: та девка, что у тебя наверху, шлюха, и будь я проклят, если ее не поимеют сегодня все мои славные парни, вместе с ее теткой!

—  Она… не шлюха… — едва слышно снова слетело с губ.

—  Все бабы на земле шлюхи! — стилет мелькнул, будто солнечный блик, и рассек щеку Лопеса. — А твоя, хромоногий, — Анжело растянул губы в жестокой улыбке, продолжая вкрадчиво выцеживать слова, — на мой взгляд, не просто шлюха, а большая шлюха. Или не так?

Лопес молчал, не смея отвести взгляд от мерцающей стали. И по мере того как стилет медленно приближался к его глазам, он всё ниже и ниже склонял перед ним голову, точно перед святыней.

—  Так ты согласен со мною?

—  Д-д-да… — ломаясь духом, прохрипел лавочник. Дрожащие пальцы пытались удержать расползающуюся щеку. Кровь моросила на его белые штаны и жилет, а он тупо смотрел то на алые пятна, то на зеркала, в котором порезанная плоть раскрывала в зевоте свой безобразный красный рот.

Глава 22

Тиберия лежала с закрытыми глазами, настороженно прислушиваясь к неясному шуму, крикам и голосам, доносившимся до нее точно из гулкого ущелья. Затем, когда послышались тяжелые шаги по лестнице и громкие причитания дядюшки Лопеса, она соскочила с кровати, сердце забилось, а мысли лихорадочно путались в поисках выхода.

—  Тиберия! Где ты, моя райская пташка?

Грубый голос навеселе стегнул ее слух не хуже кнута. Она метнулась к окну, ощущая себя в мышеловке. Сердце колотилось прямо о стягивающий грудь корсаж. Она распахнула окно, но дверь без замка распахнулась, и в комнату ввалился Риос.

—  Эй, погоди! — он протестующе замахал огромной ручищей. — Так не пойдет. Куда ты спешишь?

—  В гамак, мечтать о любви! — она на шаг отступила к окну.

—  Ну-ну, не глупи! — он взялся за пистолет. — Эта свинцовая дура, один черт, успеет поцеловать тебя. А ты вчера здорово пела у реки. Мне понравилось…

—  Я знаю. Просто сказочно, — Тиберия сжала губы. — Вали отсюда, куда шел!

—  Да вот к тебе и шел из самого Монтерея… — заросший рыжим волосом рот Риоса изломился в улыбке. Похотливые мысли оттягивали его губы с одной стороны так, что казалось, будто с них не сходила сальная усмешка.

—  Значит, в гамак?.. Мечтать о любви? — гамбусино облизнул губы кончиком языка. — А что ты знаешь о любви?

—  Достаточно, чтобы послать тебя к дьяволу! — Тиберия поморщила нос: от бродяги невыносимо разило вином и чем-то еще, напоминавшим паленую кожу. — Что ты смотришь на меня, как на малолетнюю девку? — пытаясь выиграть время, Тиберия сменила тактику. — Да знаешь ли ты, — она смерила его презрительным взглядом, — у меня мужиков было — во! — она чиркнула пальцем над своей головой и рассмеялась ему прямо в лицо.

—  И всё равно ты не знаешь, что такое любовь! — ревниво прохрипел он, плотнее закрывая двери.

—  Зато я знаю, что такое ее отсутствие, — она картинно вздохнула и опустила глаза, искоса наблюдая за его реакцией. «Ладно, пусть пялится. От меня не убудет. Главное, поймать момент…» — Ах ты, герой, — с напускной обидой протянула она. — Я уже совсем забыта, брошена тобой! Мерзавец, не ври мне! Уж я то чувствую, что ты изменил мне с какой-то деревенской девкой еще по дороге сюда. Ну, отвечай, где ты резвился, мой ненаглядный лгун? Да хватит пялиться. Побольше решимости, солдат, или тебя, как белошвейку, пугает слово «насилие»? Так не надо меня бояться.

Минутная тревога запала в душу Риоса. Он судорожно соображал, что и как, но прелести мулатки и винные пары оказались сильнее. Он принял ее предложение сесть на сундук и выпить по стаканчику ароматной чичи.

—  А ты сам-то умеешь ласкать женщин? — она улыбнулась мятежнику, игриво прогнув спину.

—  У меня золотые руки, — торопливо отставляя стакан, с готовностью откликнулся он и жадно схватил ее за ногу выше колена.

—  Но-но, убери свои «золотые руки»! Мы так не договаривались, амиго!

—  Но почему? — он хищно кольнул мулатку взглядом. Молодая кровь сильнее взыграла в жилах. Он жадно разглядывал ее высокую грудь и плавные перекаты бедер. — Еще вчера, когда я помог тебе донести ведра с водой, ты улыбалась мне…

—  Но не обещала, — она подлила ему в стакан. — Выпьем! Ты такой горячий и смелый! И не гони лошадей. Любовь — как звезда: ярче всего ночью…

—  Так ты согласна со мной… — он пьяно хихикнул, делая пальцами красноречивый жест. — А?

—  Не думаю, герой. Вчера мы просто помогли друг другу в тяжелое время…

—  Сука! — он скрежетнул зубами. — В тебе яду больше, чем в кобре. Но запомни: с Риосом не шутят. Я не зверь, и не заставляй меня быть им. Если ты попадешь в лапы к ним… — он указал стволом пистолета на пол, сквозь тонкое перекрытие которого слышались крики и ругань веселья. — Они разорвут твою нежную задницу до костей.

—  Возможно, и так, — гнев заливал глаза Тиберии. — Мне не привыкать, но под тебя я не лягу…

—  Но почему?!

—  Потому что у тебя часто раскрыта ширинка.

Риос растерянно посмотрел на свои кожаные штаны.

—  Не сейчас, но часто, — Тиберия истерично захохотала, рассыпая волосы по смуглым плечам.

—  Эй, ты что-то задумала? Почему отводишь глаза?

—  А что мне тебя рассматривать, кобеля? Разве мне выходить за тебя замуж?

—  Тварь! — он поймал ее за тонкое запястье. — У тебя нет выбора. Либо ты сейчас раздвинешь ноги…

—  …либо пойдешь со свечой искать свои мозги с той стороны двери! — Тиберия молниеносно схватила лежащий на столе пистолет и приставила его к виску Риоса.

—  Ну ты и змея! — сжимая кулаки, прорычал он.

—  Еще какая! — огрызнулась мулатка и встала у него за спиной. — А сейчас, жеребец, ты тихо пойдешь со мной. Ты же хотел погулять? Вот и сбылась мечта. Вставай, только спокойней… Ведь без яиц ты станешь скучным мерином…

—  Откуда ты только взялась такая? — Риос неохотно поднялся, заложив руки за спину.

—  Оттуда, куда лучше не возвращаться. Пошел!

Глава 23

—  Аваре, да здесь, похоже, легче выжрать весь погреб, чем дождаться Риоса с этой кошкой. Бьюсь об заклад, она полдня раздевается и полдня одевается. — Крус выпятил раздувшийся живот, чувствуя, что набил брюхо до отвала.

—  Похоже на правду. Но другой здесь нет. Так что подождем. — Анжело обвел взглядом своих приятелей. — Она, наверное, поймала его на свою приманку…

—  А он и клюнул! — загоготал Монтсеррат, втыкая нож в очередной кусок дичи. — Я думаю так, братья, если эта юбка не может нашему жениху подарить любви, то он добивается ее ненависти!

За столом засмеялись, послышалось веселое журчанье вина по кружкам, лязг ножей и чавканье, но выстрел в потолок вдруг оборвал разгульное застолье.

—  Ну вот что, — бросая разряженный мушкет на стол, сиплым от напряжения голосом произнес Раньери. — Не нравится мне всё это!

—  Мне тоже, аваре, — Крус поднес кожаную кружку ко рту, но тут же захлебнулся вином от удара.

—  За что, Анжело?.. — дикий кашель рвал его легкие.—Тебе жаль пару глотков?

—  Хватит, Крус, ты и так уже выжрал столько, что можешь ссать через весь этот стол. А мне это не по душе. Где Дельгаде?

—  Да он уже, поди, пьяный, аваре, со своими парнями, да и кони у них тоже шатаются…

—  Эй, Монтсеррат, возьми трех человек, и наверх! А ты, Манглес, скачи, собирай людей! Паленым пахнет в этой норе… — процедил Анжело, а сам с угрожающим видом воззрился на Лопеса:

—  Кто еще наверху кроме нее?

—  Никого! — взмолился трактирщик, сильнее забиваясь в угол.

—  В самом деле? Врешь, пес!

—  Ей-Богу, никого, сеньор! — Лопес затравленно посмотрел Раньери в лицо, и в то же мгновенье ему показалось, будто в позвоночник ему ткнули стилетом.

—  Ну смотри, хромоногий, если соврал… я отрежу палец.

—  Чей? — весь сотрясаясь, путаясь в мыслях, вновь заплакал старик.

—  Твой, дурак.

В зале загремело оружие, лавки… Бандейранты ощетинились сталью, готовые броситься в бой.

* * *

Выстрел в зале послужил сигналом для Риоса. Глаза его налились кровью и стали свирепыми.

—  Будь проклята моя душа, если я…

Пуля отшвырнула мятежника к узкой лестнице, ведущей на скотный двор. Хватаясь за балясины, он попытался подняться на подламывающихся ногах, но только сломал ногти. Из его рта текла кровь.

—  Шлюха… — прохрипел он, сражаясь с неподатливым мертвеющим языком.

Тиберия отбросила бесполезный пистолет, перескочила через труп и без оглядки кинулась вниз по лестнице. Позади слышались крики и топот бегущих ног. Дело касалось ее жизни, и она решила драться до конца.

Спотыкаясь о горшки и корзины, разлетающихся кур и индюшек, Тиберия выскочила на скотный двор; пробежала мимо амбара и хотела броситься к корралю, где храпели встревоженные лошади, как чьи-то сильные пальцы схватили ее за руку и затащили за угол амбара. Она хотела только открыть рот, как другая крепко зажала его.

—  Тиберия? — лицо капитана де Аргуэлло схватилось удивлением.

—  Боже, Луис?! Сколько лет, сколько зим!

—  Слишком много. Тише! — он быстро увлек ее далее за поилку овец, где — мулатка не верила своим глазам — длинной цепью залег его эскадрон.

—  Сколько их там? — он не спускал напряженного взгляда с атрио.

—  Не знаю… Человек двадцать… Я была наверху, — отрывисто, с трудом переводя дух, прошептала она.

—  Годится, — капитан глянул на своих солдат — они ждали только команды. — Ну, как ты? Вижу, жизнь не сделала тебя мудрой, а инстинкт у тебя только один.

Луис с усмешкой посмотрел на ее разорванную из белого хлопка рубаху. Сквозь тонкую ткань проступали горошины сосков.

Щеки Тиберии вспыхнули, она сделала глубокий судорожный вздох, но баритон капитана опередил:

—  Прости за откровенность, если смутил тебя…

—  Ну что ты! — ее глаза заискрились, на губах сыграла манящая улыбка. — Это я от восторга… Наконец-то увидела тебя! Я очень тронута, что выручил… Может быть, позже, — она прикрыла оголенную ногу сбившейся юбкой,—если еще хочешь, я расплачусь за услугу… Раньше ты не отказывался от такой платы…

—  Не стоит…

Луис вдруг насторожился: на пустынном дворе появились люди Раньери.

Их действительно было около двух десятков, вооруженных до зубов, рыскающих взглядом. Сам главарь гнал впереди себя какого-то перепуганного скотника, рядом с которым, цепляясь за штанину отца, хныкал мальчишка лет шести.

—  Куда она побежала? — Анжело развернул к себе человека, угрожая пистолетом. Ребенок громче зашелся в плаче.

—  Откуда мне знать, сеньор? — руки отца, прижимавшие к своей ноге сына, дрожали.

—  Я не ослышался, дерьмо, ты дерзишь мне?! Эй ты, вонючий чеснок! Может быть, это ты убил моего друга?..

—  Нет, нет, господин!.. Я не боец… и не солдат…

—  «Солдат», — с презренной усмешкой схаркнул Анжело. — Какой из тебя солдат? По-моему, ты даже не мужик! Жаль, что у меня нет времени это проверить…

—  Я не убивал… Я не убивал… — жалобно запричитал крестьянин. — Я только и имею-то, сеньор…

—  Кроме этого сопляка, дуры жены, шляпы и могилы у тебя ни черта здесь нет. Уяснил? — Внезапный выстрел сорвал шляпу с головы несчастного, превратив ее в соломенное гнездо. — А теперь вот и шляпы нет! Видишь?

—  Не убивайте нас! Сжальтесь… — глаза кабокло превратились в полные ужаса круги. Одной рукой он продолжал прижимать сына, а другую неуверенно поднял вверх, как любой человек в тот момент, когда ведает, что сейчас умрет.

Хохот бандейрантов заглушил жалобную мольбу. Следующий выстрел унял мучения мексиканца. В белую пыль атрио полетело несколько зубов, выбитых из разорванного пулей рта. Тело еще корчилось секунду-другую, будто марионетка во власти бешеного кукловода, а потом затихло.

Наступила тишина. Мальчонка лежал с перекошенным от ужаса лицом и слушал, как мягко падали на землю тяжелые капли отцовской крови.

—  Эй, Крус! — Анжело говорил так спокойно, будто убил комара на щеке. — Сопляк будет мстить, когда вырастет…

—  Понял, аваре.

Бандит вынул нож и проворно склонился над мальчишкой, когда со стороны корраля грянул оглушительный залп.

Глава 24

Когда дым рассеялся, рядом с убитым скотником лежало неподвижно семнадцать человек. Четверо уцелевших ошеломленно таращились по сторонам, затем в отчаянье схватились за оружие, завидев королевских драгун.

И тут Анжело, кожаное сомбреро которого было за-брызгано кровью, зашелся в кашле смеха. Его просто трясло от ярости. В неотвратимом приближении конца, сверкающего на палашах драгун, было что-то безумное, похожее на черный сон, то, что щекотало нервы и вызывало истерику. Раньери в бешенстве вырвал флягу с текилой из рук Мануэля и отхлебнул дюжий глоток. Бандейранты растерянно переглянулись. Никогда прежде Анжело не терял хладнокровия, покуда не наступал миг звона сабель. Они привыкли воспринимать его крик как сигнал к рукопашной схватке. Но сейчас главарь уже впал в неистовство, а молчаливая цепь солдат всё еще находилась на расстоянии полета стрелы.

—  Дьявол вас всех побери со всем вашим дерьмом! — брызжа слюной, заорал он на своих. — Где Монтсеррат?! Где мои люди?!!

Вместо ответа с западной стороны пуэбло Сан-Ардо послышались отчаянная пальба, крики и сабельная рубка. Вторая часть эскадрона де Аргуэлло выполняла приказ.

* * *

—  Эй вы, фазаны! — Раньери, широко расставив ноги, махнул драгунам. — Жаль, что я не могу вам, собакам, выпустить кишки разом! Но хоть один из вас есть, кто решится драться со мной?

Рапира Анжело, со свистом вылетев из ножен, мгновенно оказалась в его руке. Бандиты хмуро отошли от своего предводителя, освобождая место.

—  Ну, выходи! — не унимался Раньери. — Я жду! Ведь вы при саблях! И это королевские драгуны! Смелые солдаты, но всегда с сырыми ляжками!

—  Однажды такой, как ты, умник, зацепился уже ноздрей за мою шпагу. Что ж, покажи себя… — капитан, расталкивая солдат, вышел вперед. Спокойно выдернул шпагу так, что свистящий звук выхваченного из ножен клинка показался кратким, как хруст сломавшейся ножки у фужера.

—  Ну, наконец-то, — Анжело зло хохотнул. — Какая честь! Сама офицерская шпага! А ты хоть знаешь, как зовут твоего гробовщика, капитан?

—  Мне это ни к чему. Тебе лучше быть безымянным…

—  Ну что же, будь по-твоему… — прохрипел Раньери. — Я не ожидаю пощады… Но и ты не жди ее от меня!

Луис коснулся губами золоченого эфеса и выставил перед собою клинок.

Раньери медленно двинулся по кругу, держа типично корсиканскую стойку «длинного ножа», широко расставив согнутые в коленях ноги и разбросав руки. Его бронзовое от загара лицо находилось на уровне гарды рапиры.

—  Проткни его! — теряя саообладание, заорал Мануэль, и в тот же момент Анжело обрушился на капитана. Луис уверенно принял яростный, рубящий с плеча удар на граненый конец своей шпаги, пропустил лезвие рапиры по всей ее длине и ловко отвел удар вправо. Лезвие со свистом пронеслось мимо и со скрежетом звякнуло о мельничный жернов, высекая из камня сноп искр.

Раньери зарычал, с трудом удержав равновесие, но вовремя отскочил от быстрого выпада офицера. И тут же рапира вновь, будто спущенная тугая пружина, мелькнула в воздухе, распоров алый манжет Луиса. На миг они отскочили друг от друга, тяжело дыша, сцепившись взгля-дами…

Песок зловеще хрустнул под их сапогами, шпоры напряженно потрякивали, а солнце жарко горело на остриях клинков, сияющих, словно золото ацтеков.

—  Ты всё равно будешь дырявым, капитан… — сжав зубы, процедил Анжело, и сталь снова яростно зазвенела. Все выпады Раньери сыпались снизу вверх, и Луис, не привыкший к низкой ягуарьей стойке противника, вскоре начал хватать ртом воздух. Нанося удары и парируя их, он всё же пропустил пару легких уколов, и на плече его проступили густые бурые пятна.

Раньери пошел напролом. Удары его сыпались теперь ливнем, но обнаженная грудь блестела от пота и судорожно вздымалась, словно кузнечные меха. В какой-то момент он на долю секунды допустил ошибку, сделав слишком глубокий выпад. И тут же Луис, отбивая клинок, точным поворотом кисти круто вывернул запястье бандита, вырвав рапиру из его чересчур крепкого захвата.

—  Ну вот, дерьмо… мы и узнали… кто из нас оружие держит, как веник.

Острие шпаги капитана приткнулось к подбородку главаря, припечатав его к стене амбара.

—  Ненавижу! — послышалось сквозь рваное дыхание.

—  Я тоже, — прохрипел Луис, вытирая рукавом пот со лба. — Но мы доиграем до конца. И пусть нас рассудит Фатум.

С этими словами драгун отдернул шпагу, медленно подошел к валяющейся на земле рапире и поддал ее сапогом так, что она звякнула почти у ног Анжело.

Потирая запястье и морщась от боли, мятежник сорвал со своей головы шляпу и отбросил в сторону. Затем, раздувая ноздри и посылая проклятья, он нагнулся и поднял оружие.

Любитель отчаянных сабельных драк, уверенный в себе, он с диким воплем бросился вперед. Однако теперь он был ослеплен яростью. Не прошло и минуты, как, позабыв об осторожности, он вновь допустил оплошность, и шпага Луиса сверкнула на солнце…

Наткнувшись на нее, Анжело замер, как на булавке оса. Упал на колени, роняя оружие, и спустя мгновение был мертв.

«Вот и всё… — подумал Луис. — А ведь был нагл и смел».

Капитан медленно выдернул шпагу. Удар пришелся в самое сердце. Кровь даже не струилась из черного треугольника раны.

—  Трубач! — капитан вогнал клинок в ножны. — Общий сбор! Аракая, этих повесить…

Даже не удостоив взглядом оставшихся в живых бандитов, Луис де Аргуэлло направился в таверну.

Примечания

1

Хубон — длинная рубаха испанских крестьян.

2

Канжика — каша (исп.).

3

Паут, слепень, овод — разновидности мух-вампиров.

4

Бурро — осел (исп.).

5

Стикс — подземная река, через которую Харон перевозил души умерших (греч. миф.).

6

Харон — сын Эреба и Ночи, перевозчик теней умерших через Стикс, реку подземного царства (греч. миф.). (Прим. автора).

7

1 корд = 3,6 м3.

8

Malditas perro! — Проклятый пес! (исп.).

9

Роланд — маркграф Бретанский, наиболее прославленный из паладинов Карла Великого в целом ряде народных сказаний. Сюжетом эпической поэмы каролингского цикла послужила несчастная Ронсевальская битва (778 г.), а героем — Роланд.

10

Morituri te salutant — «Тебя приветствует обреченный на смерть» (лат.) — возглас римских гладиаторов перед боем, когда они проходили мимо ложи Императора. (Прим. автора).

11

Ex ungue Leonem — «Лев узнается по когтям» (лат.) — выражение, указывающее на возможность узнать автора по самому ничтожному отрывку из его произведений. (Прим. автора).

12

Редукция (ранее — миссия) — место поселения обращенных в христианство индейцев.

13

Кенотаф — могильный памятник, под которым нет праха умершего; воздвигались лицам, убитым в сражениях, утонувшим и т. д.

14

Вид кактуса.

15

Атрио — внутренняя площадь редукции, миссии, пресидии.

16

iglesia — церковь, храм (исп.).

17

Фунт: английский — 0,4536 кг; русский — 0,4095 кг.

18

Гилеи — тропический лес (исп.).

19

Sacre Dios! Fiat justitia, pereat mundus — «Святой Боже! Да свершится правосудие, хотя бы мир погиб» (лат.). (Кстати, это выражение приписывается Императору Фердинанду I). (Прим. автора).

20

Самсон — древнееврейский судья и герой, обладавший необычайной силой; вел борьбу с филистимлянами.

21

Ниневитяне — жители Ниневии, бывшей столицы древней Ассирии, на реке Тигр; столица была основана, по преданию, Ниномом; разрушена в 606 г. мидянами и вавилонянами. (Прим. автора).

22

Quitate! Quitate, carat! — Прочь! Прочь, зверь! (исп.).

23

Мамелюки, или паулисты, — охотники за рабами из города Сан-Пауло (Юж. Америка), основанного иезуитом отцом Пайва. (Прим. автора).

24

Бандейра — экспедиция. Паулисты называли свои шайки и разбойничьи братства бандейрами, а себя — бандейрантами. (Прим. автора).

25

«Шнурок святого Франциска» — веревочная или волосяная петля для удушения преступников, введенная в употребление францисканцами.

26

Dios nuestro salvador! — Бог наш Спаситель! (исп.).

27

Partes infidelium — страна неверных, страна дьявола (лат.).

28

Si vis pacem, para bellum — «Если хочешь мира, готовься к войне» (лат.).

29

Vaquero — пастух, ковбой (исп.).

30

Suum cuique — каждому свое (лат.).

31

Бушель: в Великобритании — 36,368 л; в США — 35,239 л.

32

Ассадо кон куеро — мексиканское острое блюдо (исп.). (см. ниже).

33

Gloria in excelsis Deo! — Слава всевышнему Богу! (лат.).

34

Баньеры — католические святыни, знамена (фр.).

35

Арроба — 11,5 кг (исп.).

36

Галлон: американский = 3,8 л; английский = 4,5 л, т. е. 8 пинт; пинта — 0,56 л. (Прим. автора).

37

Мескаль — разновидность слабой мексиканской водки.

38

Монтесума — последний правитель империи ацтеков.

39

Река Славянка, или Русская, — название реки, данное русскими первопроходцами.

40

1 Shit Foot — Нога Дьявола.

41

Мескито (исп.) — в высшей степени засухоустойчивые растения; растут в пустыне, но присущи и кустарниковой зоне. Название этого растения произошло от испанского mezguite, которое, в свою очередь, является видоизмененным индейским словом mezgaitl.

42

Sit tibi terra levis! — Да будет тебе легка земля! (лат.).

43

Святой Себастьян — католический святой; при римской империи Диоклетиан был начальником преторианцев, а затем перешел в христианство, за что и был казнен в 288 г.

44

Веллингтон, Артур Веллеслей — князь ватерлооский, герцог (1769—1852); в 1809 г. был главнокомандующим англо-португальскими войсками на Пиренейском полуострове; в 1809—1813 гг. освободил Испанию от власти Наполеона; победою при Ватерлоо положил конец французской империи «Ста дней».

45

Сульт, Николай Жан де Дие (1769—1851) — один из выдающихся французских маршалов, участник наполеоновских битв и походов.

46

Урсулинки — члены женского монашеского ордена, основанного в честь св. Урсулы в 1537 г. в Италии, оттуда распространившегося во Францию и Германию. Орден заботился о бедных и больных и посвящал себя воспитанию девиц.

47

Гаучо (или гаучосы) — жители пампасов — степей Аргентины, занимающиеся скотоводством.

48

Адоба — кирпич-сырец (исп.).

49

Suum cuique — Каждому свое (лат.).

50

Мурильо, Барталоме Эстебан (1617—1682) — знаменитый испанский живописец севильской школы. Громадный талант Мурильо лучше всего выражался в изображениях святых и Спасителя в моменты экстаза, а также в жанровых картинах.

51

Lepra — (лат. Lepra Arabum) — проказа. Заразная болезнь микробного происхождения.

52

Errare humanum est — человеку свойственно ошибаться (лат.).

53

Entre chien et loup — В сумерки трудно отличить собаку от волка.

54

Гремучих змей (исп.).

55

Ночного сторожа (фр.).

56

О, Sancta Sanctorium! — О, Святая Святых! (лат.).

57

Сангрия — красное вино (исп.).

58

Vox populi — vox Dei — Глас народа — глас Божий (лат.).

59

Бригантина — старинный тип двухмачтового судна. Из-за своей легкости и быстроты часто использовался пиратами Средиземного моря. (Прим. автора).

60

Приз — корабль или иное имущество, захваченное в морском сражении. (Прим. автора).

61

Купидон — у древних римлян бог любви; изображается в виде крылатого мальчика с колчаном стрел. (Греч. эрос).

62

Океаниды — дочери мифического греческого бога Океана.

63

Дрейк, Френсис — известный пират, первый английский мореплаватель, совершивший после Магеллана кругосветное путешествие (в последней четверти XVI века). (Прим. автора).

64

Марсели — второй ярус парусов на судах с прямым парусным вооружением. В зависимости от мачт они называются фор-марсель (на фок-мачте), грот-марсель (на грот-мачте) и крюйсель (на бизань-мачте).

65

Фордевинд — курс, совпадающий с направлением ветра, что дает возможность в полную меру использовать его силу.

66

Штуртрос — то же, что штурвальная цепь, т. е. металлическая цепь (или трос), соединяющая румпель (рычаг руля) со штурвалом. (Прим. автора).

67

Приватир — судно, которое судовладелец сдавал пиратам в аренду за определенный процент добычи (обычно довольно высокий). Говоря о приватирах, хочется напомнить читателю и о испано-американских республиканских каперах и о так называемом патенте. Патент, или каперское свидетельство, — письменное разрешение, выдававшееся владельцу торгового судна (каперу) правительством какой-либо воюющей державы на право захвата неприятельских торговых судов, а также для осмотра нейтральных судов и захвата их в том случае, если там будет обнаружена военная контрабанда. Каперство было запрещено в 1858 году Парижским международным конгрессом. (Прим. автора).

68

Интрюм — самая нижняя часть трюма.

69

Фальшфейер — сигнальная ракета.

70

Спрюсова эссенция — из нее в XIX веке варилось суррогатное пиво, считавшееся противоцинготным средством.

71

Пакетбот — судно, совершающее регулярные рейсы для перевозки почты, грузов и пассажиров.

72

Барракуда — морская щука.

73

Гордиев узел — узел, которым было привязано в древности дышло колесницы Гордия в храме Зевса в гор. Гордиуме (в Галатии). Оракул предсказал, что тот, кто развяжет этот узел, будет владеть Малой Азией. Александр Македонский, дабы исполнилось это пророчество, рассек узел мечом. Поэтому-то всякое запутанное дело и называется гордиев узел. (Прим. автора).

74

Констапель — морской артиллерийский офицер (как правило, прапорщик морской артиллерии). (Прим. автора).

75

Ют — часть палубы от задней мачты (бизани) до конца палубы (морск.).

76

Гакаборт — крайняя оконечность кормы судна.

77

Баталер — унтер-офицер, ведающий вещевым и пищевым довольствием на корабле. (Прим. автора).

78

Грот-мачта — вторая от носа, самая высокая мачта.

79

Герман Аляскинский (1757—1837) — родился в семье серпуховского купца. Мирское имя неизвестно. В 16 лет стал послушником в Троице-Сергиевой пустыни близ Петербурга, а через пять лет, желая большего уединения, отправился на о. Валаам, где принял постриг. В 1793 г. по поручению Св. Синода, он в числе десяти монахов отправился проповедовать Евангелие на только что открытые Алеутские острова. С 1807 г. возглавлял Духовную Миссию с центром на о. Кадьяк. Канонизирован Русской Православной церковью в чине преподобного.

80

Банка (морск.) — сиденье для гребцов на шлюпке, а также любой другой предмет для сидения (табурет, лавка и т. д.) на корабле. (Прим. автора).

81

Камбуз — кухня на судне.

82

Кабестан — ручной ворот для поднятия якоря.

83

Рында — судовой колокол. Бить в рынду — звонить о наступлении полдня.

84

Гардемарин — промежуточный чин в царском флоте между кадетом (воспитанником морского училища) и первым офицерским чином (мичманом). (Прим. автора).

85

Полуют — возвышенная часть палубы на юте, где обычно располагают-ся каюты командного состава.

86

Фальшборт — продолжение бортовой обшивки над палубой в виде сплошного ограждения. Служит для предохранения людей и грузов от падения в море во время шторма или сильной качки. (Прим. автора).

87

Интрепель — холодное оружие вроде топора, употреблявшееся при абордаже. (Прим. автора).

88

Кубрик — внутреннее помещение для жилья и отдыха команды.

89

Ландо — четырехместная карета с откидывающимся верхом.

90

Шканцы (квартердек) — возвышенная часть палубы (обычно от грот-мачты до кормы или полуюта), с которой производится управление парусным судном (кораблем).

91

Опер-дек — верхняя непрерывная палуба. (Прим. автора).

92

Фарватер — безопасный в навигационном отношении проход по водному пространству.

93

Бак — носовая часть палубы судна от форштевня до фок-мачты.

94

Фок-мачта — передняя (первая от носа) мачта.

95

Монтерей — (Monterey) — пресидия, основанная во второй половине XVIII века в Верхней Калифорнии монахами-францисканцами для утверждения испанского господства и католической пропаганды среди местных индейцев. Монтерей расположен у одноименного залива, южнее Сан-Франциско.

96

Инсургенты (американские инсургенты) — (insurgens — мятежник, повстанец (лат.). 1814 г. совпал с новым подъемом революционного движения в Испанской Америке (так называемый второй этап Войны за независимость). (Прим. автора).

97

Атрио — площадь (исп.).

98

Пальмы-сабаль — род пальм, произрастающих в теплых областях Америки, включая Вест-Индию, Калифорнию. Древесина применяется при строительстве подводных сооружений.

99

Карронада — гладкоствольная крупнокалиберная пушка XVIII— XIX вв. с коротким стволом, небольшой дальности стрельбы. Металлические ядра и разрывные бомбы. (Прим. автора).

100

Новый Альбион (New Albion) — название, данное английским пиратом Фрэнсисом Дрейком открытой им в 1578 г. во время кругосветного плавания части калифорнийского берега. (Прим. автора).

101

…прилива и отлива. — В самом проходе течение стремится со скоростью 8, 10 и даже 12 миль в час.

102

Сенс — мелкая испанская монета.

103

Марс — горизонтальная площадка из досок или решеток в верхней части мачты; имеет разные названия в зависимости от мачты, к которой прикреплена (морск.).

104

Альменда — степь, прерия (мекс.).

105

Береговой Хребет — горные цепи на западе Верхней Калифорнии.

106

Салинас — одна из наиболее крупных рек Верхней Калифорнии, впадающая в залив Монтерей.

107

Пегас — в греческой мифологии легендарный крылатый конь, родившийся из крови Медузы, когда голова ее была отрублена Персеем. Последний, благодаря Пегасу, избавил Андромеду от жуткого морского чудовища. Позднее этим конем пользовался Беллерофон в борьбе с Химерой. Ударом своего копыта Пегас на вершине Геликона вызвал наружу чудесный источник (Гиппокрену), обладавший свойством сообщать вдохновение. Отчасти поэтому, отчасти же просто потому, что Пегас мог возноситься на своих крыльях в беспредельную высь, он стал уже и для древних греков олицетворением поэтического вдохновения и считался конем муз и поэтов. (Прим. автора).

108

Реата — аркан, лассо (мекс.).

109

Рейтар — кавалерист.

110

Прозелиты — обращенные в Христову веру язычники.

111

Министранты — прислужники католического священника.

112

Комжа — одежда министрантов с кружевными воротничками и юбочками.

113

Iter, messa est — Ступайте, месса окончена (лат.).

114

Fiat Lux! Dixi — Да будет свет! Я всё сказал (лат.).

115

Афошэ — праздничная церемония с песнями и танцами в Латинской Америке. (Прим. автора).

116

Madre Dios — Матерь Божья (исп.).

117

Маконья — листья и цветы этого растения употребляются для приготовления наркотиков.

118

Коррехидор — надсмотрщик.

119

Канжика — каша из кукурузной муки.

120

Тортилья — мексиканская лепешка.

121

Корраль — загон для скота.

122

Nil admirari — Ничему не нужно удивляться (лат.).

123

Nil novi sub sole — Ничто не ново под солнцем (лат.).

124

Gutta cavat lapidem — Капля долбит камень (лат.).

125

Навахо — кочевое племя индейцев юго-запада США.

126

Кабокло — метис, бедняк. (Прим. автора).

127

Жагунсо — наемник, бандит (мекс.).

128

Ошала — языческое двуполое божество, символизирующее плодо-творящие силы природы. (Прим. автора).

129

Гафиэйра — народный бал, торжество; импровизированная танцевальная вечеринка (мекс.). (Прим. автора).

130

Тейя — большая песчаная ящерица; варан. (Прим. автора).

131

Сертанежо — житель сертана (пограничья), глухих, неосвоенных областей. (Прим. автора).

132

Бригантина — двухмачтовое судно с прямым парусным вооружением (квадратные паруса) на передней мачте и с косыми (треугольные паруса) на задней.

133

Баранов, Александр Андреевич (1746—1819) — главный правитель Русской Америки, фактически присоединивший Аляску к русским владениям. Его именем назван большой остров у юго-западного берега территории Аляски.

134

Кусков, Иван Александрович — ближайший сотрудник и самоотверженный помощник А. А. Баранова. 32 года прожил Кусков в Русской Америке — на Аляске и в Калифорнии. Позже, в 1822 г., он вернулся в свой маленький, затерянный на берегах реки Сухоны городок Тотьму в Вологодской губернии, где и скончался на следующий год.

135

Ново-Архангельск (Ситка) — город-порт, исторический центр Русской Америки. Основан Барановым в 1799 г. под именем Ситка на одноименном острове. В 1802 г. форт был жестоко разграблен и сожжен индейцами (колоши-тлинкиты), подстрекаемыми иностранными матросами (пиратами и каперами), а почти все русские и алеуты, находившиеся там, убиты или взяты в аманаты (заложники). В 1804 г. город был восстановлен и тогда же назван Ново-Архангельском.

136

Дресва — крупный речной либо озерный песок, добавляемый в воду при мытье и «скоблежке» некрашеных полов.

137

Бриг — двухмачтовое военное судно с 20—26 пушками.

138

Шхуна (или шкуна) — легкое, небольшое, как правило, одномачтовое судно.

139

Камлейка — летняя глухая рубашка из тонкой замши, тюленьих кишок или рыбьей кожи.

140

Касяк — искаженное «казак». Так коренные жители Северо-Западного побережья называли русских, возможно, потому, что первыми пришли на Аляску сибирские казаки.

141

За свое девятилетнее пребывание на посту правителя селения Росс Кусков построил ряд небольших судов, пригодных для плавания вдоль побережья Калифорнии и по реке Славянке, и два больших мореходных судна, способных совершать плавание по Тихому океану в Ново-Архангельск и даже через океан на Сандвичевы острова. Эти два судна — бриг «Румянцев», водоизмещением 160 тонн, и бриг «Булдаков», водоизмещением 200 тонн. После возвращения Кускова в Россию другие правители, заменившие его на посту, построили еще два мореходных судна: бриг «Вала», в 160 тонн, и бриг «Кяхта», в 200 тонн. Приходится лишь поражаться тому, как быстро русские землепроходцы могли приспосабливаться к условиям жизни в новых местах и не только обеспечивать себя продуктами и жильем, но даже заниматься судостроением, как для себя, так и для своих соседей испанцев, для которых они строили небольшие суда — баркасы. За время существования форта Росс там было построено несколько плоскодонных судов и более двух десятков лодок для испанцев, использовавших их для плавания по рекам Калифорнии. (Прим. автора).

142

Тойон — вождь, начальник у индейцев Cеверо-Западного побережья. Слово «тойон» якутское, означает «родовой старшина». Титул этот из Сибири перенесен русскими на Аляску. (Прим. автора).

143

Чага — см.: Петров В. Русские в истории Америки. — М.: Наука, 1991.

144

Форт Росс — основание крепости относится к 1812 г. Это был год крайне тяжелый и для России (по которой двигалась к древней белокаменной Москве громадная армия Наполеона), и для молодой Американской республики, которой в том же 1812 г. пришлось скрестить оружие с Англией. (Прим. автора).

145

Колоши (тлинкиты) — индейское племя рыболовов и охотников, населявшее Юго-Восточное побережье Аляски и прилегающие острова.

146

Большую помощь в управлении фортом Росс оказывала Ивану Александровичу Кускову его жена Екатерина Прохоровна. Последние исследования русских и американских ученых позволяют предположить, что Кускова была по происхождению индианкой. Отсюда, вероятно, и ее уникальные способности к местным языкам и диалектам. Вначале она занималась грамотой с алеутами и их детьми, а позже с индейцами, с которыми у нее установились самые дружеские отношения. (Прим. автора).

147

Фриско — Сан-Франциско (сокр. разгов.).

148

Цукли — узкие и длинные раковины морских моллюсков. Были ходким товаром в обменах с индейцами.

149

Тунгаки — жрецы, шаманы.

150

Иуда Искариот — один из двенадцати учеников Христа, предавший его за тридцать сребреников. По апокрифическому Евангелию от Никодима, Иуда Искариот закончил жизнь самоубийством (повесился).

151

Бенземан. Ко времени 1814 г. (о котором идет речь в романе) крепость Росс представляла собой крепко зажиточную и весьма благоустроенную колонию, ни в чем не нуждавшуюся и регулярно посылавшую в Ново-Архангельск провизию и всё добываемое охотничьими промыслами. В окрестностях форта было до 60 огородов, не говоря уже о том, что там имелись обширные хлебные поля, засеянные пшеницей и рожью. К концу правления И. А. Кускова в колонии насчитывалось более трех тысяч голов скота — коров, лошадей, коз, овец и свиней.

Кроме того, русская колония была на славу обеспечена фруктами. В 1813 г. были посажены персиковые деревья, привезенные капитаном Бенземаном из испанской миссии Сан-Франциско. Позже, в 1817 г., капитан Гагемейстер привез специально из Перу виноградные лозы. Вскоре во фруктовых садах форта Росс выросли великолепные вишневые, персиковые и абрикосовые деревья; вокруг домов прекрасно прививались роскошные розы, привезенные из испанских колоний. Самый большой фруктовый сад находился на расстоянии трех четвертей мили от селения, позади него, на склоне горы, приблизительно на высоте 500 футов над уровнем моря. После посещения форта Росс в 1833 г. генерал Валлейо писал в своем журнале, что там уже было 500 фруктовых деревьев и не менее 1000 виноградных лоз.

Форт Росс был самым южным пунктом проникновения самоотверженной Российско-Американской Компании на Северо-Западном побережье Америки. Правда, еще далее на юг, а именно на островах Фараллон, как уже упоминалось, охотники на морского зверя построили довольно сносную станцию, где они жили только в сезон охоты на морских котиков. Эта станция-база была ликвидирована из-за крайней нехватки людей в 30-х годах XIX в.

Иван Александрович во время своего пребывания в Калифорнии (с 1812 по 1821 г.) принял все посильные меры к тому, чтобы его люди жили в добротных условиях и были постоянно обеспечены доброкачественной пищей. Его собственный командирский дом имел даже стекла в окнах, что было тогда, за многие тысячи верст от России, просто невероятной роскошью. Другим предметом роскоши и восторгов гостей было фортепиано — еще одна слабость Ивана Александровича и его жены. (Петров В. Русские в истории Америки. — М.: Наука, 1991.) (Прим. автора).

152

Рио-Браво-дель-Норте — река на севере Мексики, бывшей Новой Испании.

153

Madre Dios — Матерь Божья (исп.).

154

Jurare in verba Magistri… — Клянусь словами Учителя нашего… (лат).

155

Агава (Agave americana) — один из видов алоэ; родственна растениям, из которых получают лубяное волокно «сизаль», или мексиканскую пенку. (Прим. автора).

156

Suum cuique — каждому свое (лат.).

157

Ora et labora, amigo. Per aspera ad astra… Omnia vincit credo! — Молись и трудись, друг. Труден путь, ведущий к доброму имени… Но всё побеждает святая вера! (лат.).

158

Pro patria! Pro credo! — За Отечество! За веру! (лат.).

159

Гамбусино — повстанец, мятежник (мекс.).

160

Эспадилья — холодное оружие наподобие тяжелой шпаги.

161

Эстокад — удар рапирой, шпагой или саблей при фехтовании (Прим. автора).

162

Юкка — вечнозеленое растение сем. агавовых. (Прим. автора).

163

Эспадон — большой двуручный меч, употреблявшийся в старину (XIV—XVII вв.) в Западной Европе и составлявший принадлежность самых сильных, высоких и смелых воинов, которые старались своим отчаянным натиском прорубить дорогу в неприятельские ряды для следовавших за ними латников. (Прим. автора).

164

«Homo homini lupus est» — «Человек человеку волк» (лат.) — слова Плавта. (Прим. автора).

165

Ede, bibi, lude! — «Ешь, пей и веселись!» (греч.) — девиз эпикурейцев, учение которых ставило целью жизни одно наслаждение. (Прим. автора).

166

Кабильдо (исп.) — совет, состоящий при каждом губернаторе или штатгалтере, в который входил и правящий епископ. (Прим. автора).

167

Папа Пий в 1814 г. восстановил Орден Иезуитов. (Прим. автора).

168

Аркебуза — старинное испанское ружье с фитилем, XVI—XVII вв.

169

Mater dolorosa — у католиков скорбящая Божья Матерь (лат.).

170

Рost hominum memoriam — с незапамятных времен (лат.).

171

Гвардиас — сторожевой пост (исп.).

172

Бальсас — город на юге Мексики.

173

Аваре — «духовный учитель», «главный хранитель знания и традиций племени». Так индейцы называли своих жрецов; позже это имя стало нарицательным и употреблялось с уважительным оттенком к начальству.

174

Пуэбло — деревня (исп.).

175

Магдалина (Мария-Магдалина) — известная грешница, ведшая развратную, бурную жизнь. Позже сделалась ревностной последовательницей Христа. (Прим. автора).

Content

Андрей Воронов-Оренбургский
МЕЧ ВАКЕРО
Фатум - 03

Часть 1. Ущелье Духов или тот, кто идёт по следу

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть 2. Меч Вакеро

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть 3. Лабиринт Сатаны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть 4. Монтерей

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть 5. Форт Росс

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания