Жан де Кар

Вена. Роман с городом

Jean des Cars

Le roman de Vienne

Директор издательства Ольга Морозова

Редактор Александра Финогенова

Корректор Светлана Воинова

Художественное оформление Андрей Бондаренко

Верстка Владимир Дёмкин

Издательство выражает благодарность литературному агентству Анастасии Лестер за помощь в приобретении прав на перевод произведения

© Издательство Ольги Морозовой, 2017

© М. Троицкая, перевод, 2017

© А. Бондаренко, оформление, 2017

* * *

Издательство выражает благодарность литературному агентству Анастасии Лестер за помощь в приобретении прав на перевод произведения

Издательство благодарит за финансовую поддержку Лео Ширнхофера, а также выражает признательность за помощь в подготовке издания Андрею Полякову

* * *

Перед отъездом…

В первый раз я приехал в Вену осенью 1967 года. Меня, журналиста, редакция Marie-Claire направила специальным корреспондентом для, как это принято называть, освещения съемок фильма «Майерлинг» с Катрин Денёв и Омаром Шарифом. Для меня составили целую программу… Но прежде всего это была моя первая командировка за пределы Франции. Одних встреч с Катрин Денёв и Авой Гарднер (о нет! это уже похоже на сказку!) хватило бы, чтобы объяснить мое восторженное возбуждение! Но, в полной мере исполнив свои увлекательные профессиональные обязательства, я… влюбился в Вену. Я и сейчас в нее влюблен. Между тем столица Австрийской империи, уменьшившейся по сравнению с прошлым в девять раз, выглядела не лучшим образом — темная, печальная, словно погруженная в воспоминания о своих лучших и своих самых черных днях. Дома, памятники и дворцы — немые свидетели былого величия, погибшего в 1914 году, — еще не вернули себе того блеска, что восхищает в них сегодня; повсюду виднелись следы Второй мировой войны, особенно бомбардировок союзнической армии 1945 года; улицы почти не освещались, и на всем лежала печать тоски. Город играл грустный вальс. Играл тихо, под сурдинку.

Любезный владелец книжного магазина, расположенного неподалеку от Грабена — бывшего оборонительного рва, ставшего красивой улицей, — на старательном французском объяснил мне:

— Не забывайте, что не так давно здесь были советские танки. А еще солдаты — американские, английские и ваши. Они разъезжали в джипах командами по четыре человека — патрулировали город… Вену оккупировали победители, которые разделили ее, как и всю Австрию, на четыре зоны. Нам твердили, что в сорок пятом году нас освободила Красная армия, но это было вранье. Мы находились под контролем союзников, наглей страны больше не существовало! Пересмотрите фильм «Третий человек»[1], и вы всё поймете. Окончательно мы освободились только в пятьдесят пятом, когда во дворце Бельведер был подписан Государственный договор, признававший новое государство — Австрийскую Республику. Мы провозгласили нейтралитет и наконец-то обрели свободу. Оккупационные войска ушли. Да-да, для нас война длилась на десять лет больше. Долгое наказание… Но потом Вена пробудилась!

Эти слова коренного венца навсегда остались в моей памяти.

С тех пор я бывал в Вене много раз — то по заданию редакции, то собирая материал для своих исторических книг, — и каждая встреча наполняла меня новой радостью. Возрожденная столица — город, любимый Талейраном и ненавидимый Гитлером, — постепенно возвращала себе подобающую роль. Во времена холодной войны Восток и Запад по каким-то неясным и пугающим причинам обменивались здесь шпионами. В 1961 году в Вене встретились Никита Хрущёв и Джон Кеннеди — не в силу случая, а по необходимости. Тогда впервые заговорили о разрядке… А потом вернулась мода на искусство, в том числе на искусство жить. Шоколад, Сисси, вальсы, тихие или шумные кафе, уютные кабачки, светские развлечения, венгерские и турецкие рестораны, величественное после реконструкции здание Оперы, фантастическое богатство картинных галерей, ар-нуво и даже доктор Фрейд, наконец-то получивший свой музей, — все это переживало второе рождение. США и СССР снова пытаются найти общий язык, и в 1979 году Леонид Брежнев и Джимми Картер подписывают в Вене договор об ограничении стратегических наступательных вооружений (ОСВ-2). Как мы знаем, проблема остается актуальной до сих пор.

Я был в Вене в ноябре 1982 года — готовил по заданию редакции репортаж о триумфальном возвращении в город последней австрийской императрицы Циты Бурбон-Пармской. Я был здесь незадолго до падения Берлинской стены и своими глазами видел, как один министр разрезал — в буквальном смысле — «железный занавес» в виде колючей проволоки на границе с Венгрией. Я был здесь и зимой 1999–2000 года, когда социалисты, 13 лет находившиеся у власти, по результатам демократических выборов утратили большинство и передали бразды правления страной в руки коалиции, именуемой ультраправой, а на самом деле исповедующей националистические идеи, на что во Франции всегда смотрели и продолжают смотреть косо. Предпочтения австрийских избирателей вызвали здесь шумное неодобрение, переходящее в негодование. Но и Вене вмешательство Европейского союза во внутренние дела страны совсем не понравилось. Венцы не желали выслушивать чужие нотации, особенно от тех, кто любит поучать других, но, возмущаясь, почему-то действует крайне избирательно. Далее последовали «санкции» — столь же непристойные, сколь и бесполезные, — действие которых продлилось 233 дня. Представители французской интеллигенции бросились в Вену в надежде «образумить» австрийцев. Кое-кто из прибывших пал жертвой галлюцинаций, увидев то, чего не было. Появилось специальное издание знаменитого туристического путеводителя в черной (в знак траура!) обложке, серьезно задевшее венцев — они не понимали, с какой стати их снова обвиняют в отсутствии политкорректности. Я тоже этого не понимал, о чем и написал в двух своих статьях, опубликованных в газете Le Monde 6 и 7 февраля 2000 года. В эти неспокойные дни венские друзья напомнили мне, что австрийцы вообще и жители столицы в частности воздержались от ядовитых комментариев, когда в 1981 году во французском правительстве оказалось сразу четыре министра-коммуниста. Они не считали себя вправе ставить нашему народу «двойку» за неверный выбор. Но некоторые западные демократии, в том числе Франция, упорствовали в убеждении, что венцы допустили ошибку и их следует направить на истинный путь. Как не без цинизма заметил Бертольд Брехт, «если народ заблуждается, надо изменить народ». Бурление умов утихло только после новых выборов. Вена снова стала городом, который не стыдно посещать. Что касается меня, то я посещал ее всегда. Это удивительный, волшебный город, отличающийся невероятным разнообразием и богатством оттенков. Разве это не важнее всех на свете судорог политической жизни и качаний маятника, именуемого общественным мнением?

Я видел прелестные оперетты — искрометный, чисто венский жанр — в прекрасном театре дворца Шёнбрунн и на больших сценах, видел восхитительные мюзиклы, ничем не уступающие постановкам Лондона или Бродвея; на открытом рынке Нашмаркт, протянувшемся параллельно с линией метро, сталкивался с людьми из самых разных уголков земли. Здешние зеленые деревянные лавчонки притягивают к себе гурманов со всего города. У каждой лавки — своя специализация, и, помню, я долго стоял разинув рот перед витриной, в которой красовалось не меньше ста видов уксуса. Еще здесь есть блошиный рынок, куда со всей Европы свозят всякий забавный китч. Задрав голову, я пытался сосчитать количество украшений на Доме с медальонами и на Майоликовом доме — двух шедеврах архитектуры 1900-x. В кафе «Централь» и в красном зале роскошного ресторана «Захер», куда считается особым шиком ходить на поздний, после театра, ужин, я лакомился изумительным wiener schnitzel — телячьим шницелем в мелкой панировке. Разумеется, я не забыл посидеть на вытертой бархатной банкетке в кафе «Гавелка», основанном в 1939 году. Его владелица фрау Гавелка до последнего дня жизни лично следила за тем, чтобы посетители — цвет артистической Вены — остались довольны обслуживанием. В кафе «Ландтман», где обычно собираются театральные деятели и интеллигенция, меня заверили, что я могу давать их адрес всем своим корреспондентам и мне непременно передадут всю пришедшую на мое имя почту. Под мерный стук лошадиных копыт — на ушах у обеих лошадок были надеты цветные колпачки — я беседовал с добродушным и по-крестьянски лукавым кучером фиакра; все они традиционно носят шляпу-котелок. Я восхищался Карл-Маркс-Хофом — одним из самых величественных архитектурных ансамблей «красной Вены», в 1920–30-е годы возведенным социалистами в качестве муниципального жилья. В парке Пратер я катался на колесе обозрения, и мне казалось, что я вот-вот увижу зловещую фигуру Орсона Уэллса из «Третьего человека» — в ушах у меня настойчиво звучала музыкальная тема из фильма, как будто ее автор, композитор Антон Карас, сидел со своей цитрой рядом со мной.

В легендарном театре Ан дер Вин я аплодировал Руджеро Раймонди, певшем партию Дон Жуана; в Опере слушал «Кармен» в постановке Франко Дзеффирелли — оркестром дирижировал Лорин Маазель, которого публика, поначалу настроенная более чем прохладно, провожала овациями. Для меня это стало еще одним из проявлений настоящего венского духа — смеси доброго юмора и язвительной насмешки, критичности восприятия и уважения к подлинному мастерству. Я провел немало часов в Техническом музее, расположенном напротив дворца Шёнбрунн, и даже сидел в салон-вагоне Сисси, которая полагала, что путешествует инкогнито, хотя к поезду был прицеплен фургон для коров и коз, чтобы императрица могла пить свежее молоко! В самом Шёнбрунне посетителя не покидает ощущение живого прикосновения к прошлому. Меня особенно тронул скромный экспонат, напоминающий об одном важнейшем эпизоде австрийской истории — отречение Карла I, написанное и ноября 1918 года простым карандашом, что дало некоему политику повод заявить: «Теперь Австрия — это республика без республиканцев». В этом умении кратко и точно выразить мысль я вижу еще одно проявление того самого венского духа.

Однажды зимой я проехал через весь город на старом трамвае. В руке у меня был стаканчик целительного глинтвейна — горячего вина с корицей и апельсиновой цедрой; в вагон сели уличные музыканты с аккордеоном, и звуки польки Штрауса перекрывали лязганье колесных пар по железным рельсам. На Кертнерштрассе я обошел все букинистические магазинчики — только здесь можно найти старые газеты и томики мемуаров, ставшие библиографической редкостью.

Я восхищался грацией липицианских лошадей в Зимнем манеже, где императрица Мария Терезия когда-то лично приветствовала мастера верховой езды за безупречное исполнение самых сложных фигур. С тех пор наездники всегда выступают в коричневых с белым камзолах и треуголках с золотым кантом. Я обошел все музеи и выставочные галереи; в частности, в 2004 году присутствовал на открытии Дворца Лихтенштейнов, где собрана поистине бесценная коллекция произведений искусства. В доме, где жил Фрейд — чемоданы, трость и шляпы доктора вернулись из Лондона на родину, — я убедился, что черная кованая решетка перед его квартирой заперта так же надежно, как наше подсознание. Между тем основатель психоанализа утверждал, что сумел подобрать к нему ключи. С 1989 года посетители могут даже присесть на железный диван, хотя он, конечно, далеко не так удобен, как легендарная кушетка, на которой пациенты Зигмунда, в том числе принцесса Мари Бонапарт, делились с ним своими сокровенными мыслями… Между парком Кайзергартен и барочным фасадом галереи Альбертина я с изумлением обнаружил эскалатор, над которым нависает кровля в виде гигантского самолетного крыла. Поистине, в Вене искусство подстерегает тебя повсюду, и его разнообразию нет предела.

Сегодня, когда столица готовится отметить 250-летие со дня рождения Моцарта (в Вене ему жилось лучше, чем в Зальцбурге, хотя наиболее восторженный прием он встретил в Праге), а Австрия — на полгода возглавить Европейский союз (неплохой реванш!), как никогда ясно понимаешь, что Вена — это живое сердце Европы, которое бьется в такт со всеми ее радостями и горестями. И я полностью разделяю мнение Проспера Мериме — писателя и путешественника, объездившего едва ли не полмира. Находя Париж «смертельно скучным», он в 1854 году записал: «Я пришел к выводу, что после Мадрида самый культурный город Европы, в котором лучше всего жить, — это Вена». На мой взгляд, это по-прежнему так. Добавим к сказанному лишь несколько замечаний Стефана Цвейга. Этот прекрасный писатель оставил нам несравненное описание своего родного города, принадлежащего к «вчерашнему миру»: «Состоящая из множества разнородных элементов, Вена стала идеальной площадкой для зарождения общей культуры» и за два тысячелетия превратилась в «столицу народов». У того же Цвейга читаем: «Без этой любви к культуре, без чувства одновременного наслаждения и контроля по отношению к этому благостному излишеству жизни невозможно было быть истинным венцем». Говорите, все это осталось в прошлом? Ничего подобного. Вена все та же.

I

Турецкая угроза

Вена, 10 марта 2005 года. Многие венцы возмущены или по меньшей мере изумлены и взволнованны. Утром этого дня они обнаружили, что барочный фасад Кунстхалле, расположенного посреди Музейного квартала и прежде служившего императорскими конюшнями, весь завешен красными флагами. Что это, демонстрация ностальгии по коммунизму? Нет, на флагах изображены символы ислама — белая звезда и полумесяц. Значит, это турецкие флаги. Некоторые из них достигают в ширину 2 метров 70 сантиметров, другие доходят до 3 метров 40 сантиметров. Эта неожиданная декорация не осталась незамеченной, что, впрочем, и было целью ее автора — Феридуна Заимоглу, художника и писателя немецкого происхождения, родившегося в Анатолии в 1964 году. Своей акцией он пытался выразить протест против жесткой позиции Австрии по вопросу вступления Турции в Европейский союз, заметно осложнившей отношения стран — членов ЕС с Анкарой. Заимоглу хотел устроить полемику среди соотечественников, но спровоцировал лишь их раздражение: больше 80 процентов австрийцев (и три парламентские партии, кроме «зеленых») враждебно восприняли идею о приеме в ЕС современной Турции — наследницы Османской империи, дважды (в 1529-м и в 1683 году) осаждавшей Вену. Оба раза турецкий натиск заставил дрожать от страха почти всю христианскую Европу. Заимоглу, прекрасно знавший историю, сравнил свою акцию с третьей турецкой оккупацией: «Второе и третье поколения турок, живущих в Европе, больше не обязаны жить скученно и изолированно: отныне они представляют собой могучую силу, не намеренную ограничиваться обороной. Когда варвары победителями входят в чужую страну, они несут впереди свои флаги — символ наступления своей власти». Своей «инсталляцией», получившей название Kanak Attack, что можно перевести как «Третья осада турками», художник призывал венцев турецкого происхождения выбраться из гетто и разрушить привычный имидж города, целиком, по его мнению, обращенный в прошлое, где нет никого, кроме Моцарта и Сисси. Венское культурное наследие, настаивал Заимоглу, гораздо богаче и не сводится к этим двум культовым фигурам.

В течение нескольких часов дирекция Кунстхалле получила сотни звонков. Одни звонившие благодарили руководство музея, другие его проклинали. Мусульманская молодежь — дети иммигрантов — хвалили директора за смелость, коренные венцы возмущались «османизацией» общественного здания и напоминали, что его содержание финансируется из их налогов. Особенно кипятились представители правой Австрийской партии свободы (АПС), а глава ее венского отделения Хайнц-Кристиан Штрахе, в котором многие видели нового Йорга Хайдера, воспользовавшись предлогом, запустил свою кампанию, вывесив на улицах Вены баннеры со слоганом «Вена не должна стать Стамбулом!». Настроения подогрелись еще больше, когда выяснилось, что инсталляцию не демонтируют до 28 марта, то есть только через две с лишним недели. Для АПС это было последней каплей, и в британском еженедельнике The Observer появилась статья, в которой говорилось: «Если мы, австрийцы, согласимся с происходящим, это будет означать, что мы готовы поставить под угрозу свою безопасность и сохранение своей культурной идентичности». На следующий день газета Heute сообщила читателям: «Кунстхалле отныне превращен в турецкую хижину». Директора музея Геральда Матта, на чьей отставке безуспешно настаивали националисты, поднявшаяся шумиха нисколько не смущала: в преддверии Литературного фестиваля «Ислам и Запад» она оказалась как нельзя более кстати. В залах Кунстхалле, обычно посещаемых туристами и респектабельной интеллигенцией, собрались писатели, обитающие в народных кварталах; они организовали читку произведений мусульманских авторов — палестинских, боснийских, ливанских, иракских, египетских, афганских и даже ливийских. Здесь же 16-летняя школьница демонстрировала искусство каллиграфии, выписывая немецкие слова арабской вязью. Директор Матт, искренне радуясь всплеску интереса к музею, в ответ на критику заявил: «Эта выставка — тест для обмещанившегося венского общества. Мы утратили привычку к социальному разнообразию. Можно подумать, мы живем во Франции!»

Почему же художественное событие 2005 года вызвало такой шквал откликов, как позитивных, так и негативных? Дело в том, что для Вены «турецкий вопрос» всегда был болезненным. Вена — единственная из западных столиц, пережившая и, к счастью, сумевшая отразить угрозу османского завоевания. Эта угроза была вполне реальной, свидетельством чему может служить Будапешт, просуществовавший под османским владычеством почти полторы сотни лет. Впрочем, и ниже мы об этом еще поговорим, нельзя сказать, что обе турецкие осады оставили по себе в Вене исключительно дурную память. Ислам — третья в Австрии по распространенности религия, которую исповедуют 300 тысяч человек. Большинство из них (200 тысяч) проживает в Вене — сегодня достаточно прогуляться по Грабену или зайти в любой музей, чтобы своими глазами убедиться, что число женщин в хиджабах значительно увеличилось, во всяком случае, за последние десять лет. Мало кто помнит, что в 1912 году, во времена бессменного правления Франца-Иосифа, был принят закон, по которому ислам признавался одной из официальных религий Австро-Венгерской империи. После аннексии Боснии и Герцеговины в 1906 году в армии Габсбургов появились военнослужащие имамы.

В декабре 2004 года федеральный канцлер Австрии Вольфганг Шюссель, политик консервативного направления, пообещал организовать референдум по вопросу присоединения Турции к Евросоюзу. Но прежде чем продолжить эту тему, давайте вспомним, чему нас учит история, тем более что ее следы буквально впечатаны в венские стены. Если вы отправитесь к дворцу Шёнбрунн с кем-нибудь, кто действительно хорошо знает город, он обязательно покажет вам застрявшее в стене одного дома пушечное ядро, выпущенное из османского орудия. Такими точно ядрами 29 мая 1453 года турецкая артиллерия разрушила крепостные стены Константинополя, что привело к падению Византии. Сохранились и другие ядра, навсегда вбитые в уличные мостовые, — еще одно доказательство того, какой опасности подвергся город. Но, пожалуй, самым ярким символом турецкой угрозы остается пушечное ядро, вмонтированное в шпиль собора Святого Стефана. Тот, кто еще не понял, что оно означает, может осмотреть украшающую епископскую кафедру фигуру святого Франциска, попирающего поверженного турка…

Чтобы поразмыслить над героическим прошлым, лучше всего устроиться за столиком кафе — в Вене их множество, и каждое встретит вас уютом. Самых знаменитых — примерно два десятка. В зависимости от времени суток и «профиля» заведения вы попадете в спокойную или оживленную атмосферу. Как заметил один хроникер: «В венских кафе сидят люди, которым хочется побыть в одиночестве, но для этого им нужна компания». Впрочем, у всех кафе есть общая черта: вы можете провести здесь хоть целый день, заказав всего одну чашку кофе и прочитав все газеты, которые к услугам посетителей выложены на деревянной подставке. Ни один официант не подойдет к вам через час-другой и не станет интересоваться, не желаете ли вы заказать что-нибудь еще. Если вам не хочется выглядеть невеждой-туристом, никогда не просите принести вам «кофе». В Вене это будет воспринято примерно так же, как если вы, зайдя в мясную лавку, потребуете просто «мясо». Кофе — это понятно, но какой именно? Здесь его подают как минимум в пятнадцати видах, от эспрессо до капучино, включая знаменитый кофе по-венски — со взбитыми сливками, причем кофе может быть как черным, так и с молоком. К кофе вам непременно подадут стакан воды, а по желанию — изумительные, тающие во рту пирожные с кремом или, если вы голодны, какое-нибудь простое и сытное блюдо, например тафельшпиц — отварную говядину с картофелем, приправленную петрушкой, соусом из зеленого лука и хреном; им особенно любил лакомиться супруг Сисси, отличавшийся крепким здоровьем и презиравший любые диеты… Франц-Иосиф также был большим поклонником тафельшпица, и в 1890-e годы в лучших венских домах появился обычай готовить это блюдо — вдруг император, решив поужинать у кого-нибудь из подданных (такое и правда случалось), нагрянет без предупреждения? Известно, что он охотно пускался в рассуждения о необходимом количестве приправ: сколько надо класть в тафельшпиц перца, лаврового листа, ягод можжевельника и мускатного ореха…

Итак, для начала устроимся в одном из венских кафе и закажем кофе, а к нему — что-нибудь из фирменной продукции заведения, например круассан. Вы всерьез полагали, что круассан — это парижское или, шире, французское изобретение? Так вот, вы ошибались! Родина круассана — это Вена. И сказать за это спасибо надо как раз туркам. Это не единственный в истории случай, когда иноземные солдаты оставляли о себе добрую память. В 1814 году, когда в Париж вошли русские казаки царя Александра I, многие из них разместились на Елисейских Полях. Времени у них было мало, и, заходя в кафе перекусить, они приговаривали: «Быстро, быстро!» Так на свет появилось знаменитое французское «бистро». Казаки уехали домой, а бистро осталось, хоть сегодня его вытесняют другие рестораны. Примерно то же самое случилось и в венских кафе, только вместо русских здесь были турки.

Так что же здесь происходило почти пятьсот лет назад? Когда вся Европа затаив дыхание с тревогой следила за событиями в Вене, — точнее говоря, почти вся — король Франции, красавец Франциск I, активно искал согласия с тем, что тогда называлось Высокой Портой, и рассматривал султана не как врага, а скорее как союзника. Пусть временного, но все же союзника.

Город Вена, выросший на месте древнего кельтского поселения Виндобона, ставшего римским форпостом, всегда притягивал к себе алчные взгляды завоевателей. О присутствии здесь римских легионов говорят сохранившиеся античные развалины, древний форум, сегодня превратившийся в старейшую городскую площадь, а также результаты недавних раскопок вокруг дворца Хофбург. Расположенный на высоте 171 метра над уровнем моря, город стоит на пересечении двух важнейших дорог. Первая тянется с востока на запад параллельно течению Дуная, представляющего собой естественное средство сообщения. Вторая, известная как «Янтарная», идет с севера на юг, от Балтийского моря до Италии. Виндобона находилась к востоку от Альп, там, где начинаются просторы Восточно-Европейской равнины, почти на самой северной границе Римской империи, по-латински именовавшейся limes (от этого слова происходит «лимит», то есть «граница»). Именно здесь в 180 г. новой эры погиб Марк Аврелий, отражавший во главе своего войска набеги германцев. Здесь же в эпосе о Нибелунгах, положенном на музыку Рихардом Вагнером, празднуют свадьбу Аттила и Кримхильда. В конце и века благополучно забытый император Пробий позволил легионерам, желавшим осесть в Виндобоне, заняться разведением винограда. Отсюда берет начало традиция, отголоски которой до сих пор слышны в народных песнях, что любят распевать хором посетители местных кабачков…

Само собой разумеется, этот политический и торговый перекресток не мог остаться в стороне от Великого переселения народов. Первыми сюда вторглись гунны, затем, в VI веке — лангобарды. Город, лишенный какой бы то ни было естественной защиты, захватывали то одни, то другие: грабили, рушили, жгли, и всякий раз он отстраивался заново. Лишь после 800 года, когда Карла Великого короновали в Риме императором Запада и он твердой рукой навел порядок в своих владениях, жители Вены перестали постоянно дрожать от страха. Само слово Вена, по всей видимости, славянского происхождения и обозначает «река». Дунай не пересекает Вену (в отличие от Будапешта или Белграда), но дунайский порт, как и в более древние времена, оказался граничной точкой франкской экспансии в Центральной Европе. В конце X века Вена, освободившаяся от венгерского владычества, присоединилась к Священной Римской империи германской нации и стала вторым после Кёльна крупнейшим городом к северу от Альп, где говорили на немецком языке. Примерно двести лет спустя первый герцог Австрийский по просьбе императора Фридриха I Барбароссы перенес свой двор в местечко Ам-Хоф («При дворе»). Именно тогда Восточная марка (то есть восточная граница империи) становится герцогством. Площадь — самая древняя в сегодняшнем так называемом Внутреннем городе — сохранилась и сегодня, а совсем рядом с ней высится каланча центральной пожарной части, расположенной в поразительном здании барочной архитектуры, украшенном греческим фронтоном и фресками! Уточним, что вплоть до 1804 года никакой Австрийской империи еще не существовало, а эта территория называлась Австрийским герцогством и входила в состав Германской империи, протянувшись от Эльзаса и Истрии до Каринтии и Фриули.

В правление Леопольда VI Славного из блестящей династии Бабенбергов Вена стала столицей герцогства. В это время город окружают шестью прочными крепостными стенами с шестью воротами и 19 башнями. Сегодняшние посетители императорского дворца Хофбург могут увидеть сохранившиеся части этих древних защитных укреплений. При дворе герцога регулярно устраивали состязания трубадуров и менестрелей. Около 1200 года началось возведение новых крепостных стен, для которого был найден не совсем обычный источник финансирования. Восемью годами раньше король Англии Ричард Львиное Сердце, возвращавшийся из крестового похода под чужим именем, был опознан и пленен герцогом Австрии, который заточил его в темницу над Дунаем. Выкуп, полученный от английского короля, пошел на строительство крепостных стен и еще нескольких сооружений в центральной части города, в районе улиц Кертнерштрассе, Кольмаркт и Грабен, сегодня привлекающих туристов всего мира. От кого же в XIII веке столь старательно защищалась Вена? От главного из своих тогдашних врагов — Венгерского королевства.

Тесные торговые связи между Веной и мадьярами, селившимися на другом берегу реки Лайты, расположенной в сотне километров восточнее и обозначающей австро-венгерскую границу, не мешали соседям время от времени вступать в ожесточенные схватки. В одной из них в 1246 году погиб последний герцог из династии Бабенбергов. Венгры готовились к захвату Вены, но Белу IV опередил король Богемии Пржемысл Отакар II, в 1251 году ставший герцогом Австрии. Отметим, что именно в это время, несмотря на взаимное соперничество, формируется то, что я для себя называю Золотым треугольником Центральной Европы — конгломерат Вена-Будапешт-Прага, причем каждая его «вершина» отстояла от двух других почти на одно и то же расстояние. Иначе говоря, образовался равнобедренный геополитический треугольник. Каждая из «сторон» тянулась примерно на 300 километров, и многие миллионы мужчин и женщин, населявших эти места от Средневековья до начала XX века, образовывали особую общность, позже получившую имя Срединной Европы — Mitteleuropa. Их тесные связи были грубо прерваны сначала в 1918-м, а затем после 1945 года, но начиная с 1989 года успешно восстанавливаются. География всегда найдет способ отомстить истории.

То была бурная эпоха. За герцогство Австрийское шла жестокая борьба. Как мы уже говорили, в ней победил король Богемии Пржемысл Отакар II, который и соорудил крепость Хофбург, сравнимую с вознесшимся на берегах Сены Лувром. Тогда же вокруг центральной части Вены была возведена мощная крепостная стена. Жители под ее защитой чувствовали себя гораздо спокойнее, и не зря — стена просуществовала до 1858 года!

1273 год — важнейшая веха в истории города. Именно тогда на его горизонте появляется фигура правителя родом из швейцарского кантона Аргау, как мы сказали бы сегодня, швейцарского немца, по имени Рудольф Габсбург. Он родился в 1218 году, и к моменту описываемых событий ему исполнилось уже 55 лет, что во времена седьмого (и последнего) крестового похода считалось преклонным возрастом. Рудольф потребовал, чтобы Отакар II принес ему оммаж[2]; тот отказался, и началась война. В 1278 году Отакар погиб в битве у Сухих Крут в Моравии, к востоку от Вены, в которой ему удалось пожить всего два года. Его победитель стал первым из Габсбургов, кто в 1282 году перенес в Вену свою официальную резиденцию. Союз города с династией Габсбургов продлился шесть с половиной веков. Именно Габсбургам Вена была обязана своим расцветом и ростом престижа, но также своими поражениями и страданиями… С переходом власти к сыновьям Рудольфа правящую династию стали именовать Австрийским домом. Рудольф II попытался ограничить привилегии горожан, те восстали — впервые! — и добились для себя муниципальной хартии. Отныне всеми городскими делами здесь станут заправлять бургомистры. В XIV веке Вена пережила подъем городского строительства, что свидетельствовало о политической стабильности — угроза захвата города чужеземцами отступила в прошлое. Как из-под земли выросли церковь Святого Августина, новое здание церкви Святого Стефана, здание университета.

Но в 1356 году в Вену прибывает с юга гонец с тревожной вестью: турки переправились через Босфор! Встревоженный народ собирается на Кольмаркте — бывшем капустном рынке, со временем превратившемся в одну из торговых улиц между Хофбургом и Грабеном. Все понимают, что опасность вполне реальна. За Босфором турецкая армия овладела Фракией — бывшей римской житницей; впоследствии эта территория станет европейской частью Турции, граничащей с Болгарией. Таким образом, турки ступили на европейскую землю, угрожая Византийской империи с ее великолепной столицей Константинополем. Справедливости ради напомним, что именно византийцы, сражаясь с сербами, призвали себе на помощь турок! В 1389 году в битве при Косово сербы были разбиты. Многие балканские области стали данниками султана. После вытеснения генуэзцев с Черного моря османская экспансия продолжилась с удвоенной силой. Для жителей Вены — города, который на протяжении последних 75 лет служил официальной резиденцией Габсбургов, было очевидно, что турки намерены продвигаться дальше на север вдоль русла Дуная. Христианский мир, и без того расколотый вследствие Великой схизмы, столкнулся с новой угрозой. Что нужно было делать? Рудольф IV ограничился тем, что приказал укрепить городские стены, расставил часовых и продолжил возведение католических церквей. Он выжидал. Отметим кстати, что в 1421 году в результате каких-то загадочных событий в Вене был уничтожен первый еврейский квартал; это выглядит тем более странно, что Габсбурги всегда демонстрировали похвальную, а в ту эпоху — уникальную религиозную терпимость.

Позиции Вены значительно усилились после 1437 года, когда герцог Австрийский Альбрехт V в 33 года стал королем Богемии и королем Венгрии, а немного позже был избран императором Священной римской империи под именем Альбрехта II. Нам сегодня непросто разобраться в этом калейдоскопе имен и титулов, которым изобиловала Европа времен Габсбургов. Путался в нем и Наполеон, который в 1806 году просто взял и росчерком пера упразднил Священную Римскую империю германской нации, хоть и утратившую влияние, но все же имевшую 844-летнюю историю. Его будущий тесть, отец эрцгерцогини Марии-Луизы, король Германии Франц II стал императором Австрийским Францем I. Но, анализируя события, имевшие место до 1806 года, следует с настороженностью относиться к именам властителей и их порядковым номерам, ибо это может ввести нас в заблуждение. Как бы то ни было, до 1806 никакой Австрийской империи официально не существовало. Вспомним, что в 1792 году охваченная революцией Франция, выступая против Габсбургов, объявила войну королю Богемии…

Для нас во всех этих событиях интересно то, что в середине XIV века Вена стала политическим центром «золотого треугольника». К несчастью, соперничество братьев Альбрехта IV и Фридриха III вызвало в городе мятеж. Добрую службу монарху сослужил дворец Хофбург (его макет есть в экспозиции сегодняшнего музея), где укрылась королевская семья. Вынужденное заточение продолжалось долгие два месяца. Наверное, это было унизительно, чувствовать себя осажденными в родном городе, но затворники могли утешаться мыслью, что после падения в 1453 году Константинополя их наследники будут носить титул эрцгергоцов — просто потому, что они так решили. Почему это было так важно? Потому что это означало усиление Австрийского дома в рамках империи. До сих пор герцоги австрийские не входили в число лиц, участвовавших в выборах германского императора (это звание не передавалось по наследству). Так на свет появился уникальный в истории титул эрцгерцога, и мы можем только гадать, не случилось ли это в результате обиды, нанесенной одним герцогом другому…

Фридрих III уделял огромное внимание возвышению Вены и в 1469 году добился учреждения здесь епископства, но недооценил угрозы, исходящей от соседней Венгрии. В 1485 году после четырехмесячной осады в город вторгся венгерский король Матьяш I Корвин. Оккупация продлилась до 1490 года. Матьяш занял Хофбург, но счастья ему это не принесло — 6 апреля 1490 года он скончался. Но, хотя его мечте о Великой Венгрии без Габсбургов не суждено было сбыться, он успел сделать немало хорошего: объединив вокруг себя немецких и итальянских ученых, заложил великолепную библиотеку и основал университет в Пресбурге (венгерское название — Пожонь; ныне — город Братислава). В Вене воцарился сын Фридриха III — Максимилиан Габсбург. Он правил Австрией с 1493 по 1519 год и прославился многими славными делами. Его портрет работы Дюрера, с которым он дружил, лег в основу богатейшего собрания произведений искусства династии Габсбургов, и сегодня мы можем восхищаться ими в венских музеях. Этому человеку, которого называли «последним рыцарем», предстояло сыграть важнейшую роль. Именно он в результате заключения политических и матримониальных союзов (что в те годы часто было нераздельно) стал подлинным основателем могущества Габсбургов. Можно сказать, что он в своей деятельности руководствовался двустишием, сочиненным Матьяшем Корвином (в оригинале — на латыни):

Иные заняты войной, лишь ты, о Австрия,

устраиваешь браки

И царства получаешь не от Марса,

но щедрым даром от Венеры.

Красиво сказано. Эта тактика действительно приносила свои плоды, правда, не всегда. Для начала Максимилиан женился на Марии Бургундской, дочери и единственной наследнице герцога Бургундии Карла Смелого. Верный своим принципам, он, действуя под влиянием любви (мы так надеемся!) и из государственных интересов (кто бы сомневался!), сумел в ущерб королю Франции Людовику XI, бывшему врагу своего тестя, присоединить к своим владениям Франш-Конте и Нидерланды. Заметим при этом, что, несмотря на богатое приданое невесты, само герцогство Бургундское Максимилиану заполучить не удалось. Не забывал он и Вену, основав здесь университет. Кроме того, он создал постоянную армию, что во времена наемничества было новинкой, и учредил Канцелярию и Верховный суд, тем самым заложив основы современного централизованного государства. Канцелярия приняла постановление, согласно которому символ политической власти — королевская печать, доверенная особо назначенному вельможе, — должна была храниться в Вене. Точно так же было объявлено, что суд отныне будет преимущественно происходить в одном и том же месте, за исключением случаев, когда это невозможно по причине отсутствия в городе верховного правителя. Иначе говоря, власть окончательно оседает в Вене.

А что же турки? Они захватили Морею[3], южную часть континентальной Греции и каблук итальянского «сапога» и в 1480 году подошли к Отранто. Правда, здесь они задержались всего на год, но пугающая слава об их быстроходных судах, позволявших им перемещаться по морю и маневрировать, и об их закаленной в боях коннице летела впереди них.

Максимилиан тем временем продолжал строить матримониальные союзы. В 1496 году его сын Филипп Красивый женился на дочери «католических монархов» — испанских королей Хуане Кастильской, она же Хуана Безумная, наследнице Кастилии и Арагона. Это был первый брачный альянс Габсбургов, заключенный на Иберийском полуострове. Двумя годами позже Максимилиан I основал придворную капеллу — предшественницу знаменитого Венского хора мальчиков, которая сегодня каждое воскресенье поет на утренней мессе в капелле Хофбурга. Тот, кто хочет услышать эти ангельские голоса, должен приходить заранее, не то не достанется места.

Как подлинный стратег, Максимилиан стремился расширить семейные связи на всю Европу (точно так же будет действовать императрица Мария Терезия). За четыре года до смерти он присутствовал в перестроенном кафедральном соборе Святого Стефана на венчании своих внука и внучки с внуком и внучкой короля Венгрии и Богемии Ладислава и короля Польши Сигизмунда. Монохромная кровля собора выделялась на фоне темного камня. Надо иметь в виду, что в те времена площадь вокруг собора была тесно застроена лепившимися друг к другу лавчонками. Здесь же располагалось и кладбище, где погребали жертв чудовищных эпидемий, в первую очередь чумных, свирепствовавших в Европе в XIV веке. Лишь через триста лет люди осознали опасность заражения от небрежных массовых захоронений. Вспомните об этом, когда будете прогуливаться по пешеходной зоне близ собора, где современные «артисты» с большим или меньшим успехом развлекают публику, нарядившись средневековыми шутами… Старшим из сыновей Филиппа Красивого и Хуаны был не кто иной, как будущий Карл V. Именно он, уступив младшему брату Фердинанду австрийскую часть империи, де факто отделил от нее испанскую ветвь. На землях Габсбургов никогда не заходит солнце…

Так что же турки? Кажется, венцы о них забыли. И напрасно. 25 августа 1526 года османская армия, оснащенная мощными пушками, в битве при Мохаче (на Дунае, в южной части современной Венгрии) нанесла поражение венгро-чешско-хорватскому войску. В этом бою пал отважно сражавшийся король Венгрии и Богемии. Победа открыла туркам дорогу на венгерскую равнину и Будайский холм. Турецкое владычество продлилось полтора столетия. Еще и сегодня можно видеть сохранившиеся турецкие бани на месте многочисленных термальных источников, которыми с удовольствием пользовались уже древние римляне. Возглавлял турецкое войско султан Сулейман I, которого перепуганные христиане поспешили назвать Великолепным. Четырьмя годами раньше этот человек-легенда (считается, что ему было всего 30 лет) завоевал Белград и теперь получил контроль над всей придунайской территорией. Подданные именовали его Сулейманом Справедливым. Успех его армии обеспечили в первую очередь пушки, проделавшие путь в сотни километров. Сулейман выиграл тринадцать крупных сражений. Где он остановится?

Жители Вены были охвачены страхом, и их можно понять. Многочисленное войско Сулеймана уже успело изгнать с Родоса рыцарей-госпитальеров (они же иоанниты), которым пришлось укрыться на Мальте; впоследствии он возьмет еще и Багдад. Единственным, кто мог бы противостоять султану, был европейский монарх Карл V. Монарх-христианин. 27 сентября 1529 угроза из скрытой переходит в реальную: Сулейман осаждает Вену. В австрийских официальных источниках об этом говорится так: «В XVI веке на страну напали свирепые и жадные до добычи турки». Сегодня об этом событии напоминает Турецкий парк, разбитый на месте бывших турецких военных укреплений, на северо-западе города, в двух его округах — Веринге и Дёблинге (18-м и 19-м соответственно). К нему ведет улица, которая также носит название Турецкой, — здесь расположена неоготическая церковь обета Вотивкирхе. Войско Сулеймана насчитывало 120 тысяч человек. По легенде, первыми подняли тревогу венские булочники. Именно они, привыкшие подниматься до зари, чтобы успеть разжечь печи, услышали подозрительные звуки — это турки рыли подземные ходы, пытаясь проникнуть в город. Булочники предупредили стражу. Оборону Вены возглавил граф Зальм, собравший 20 тысяч воинов. Добавим, что защитникам восточного бастиона империи Карла V пришли на помощь обрушившиеся на город ливневые дожди, предвещавшие раннюю зиму. 15 октября Сулейман снял осаду, продлившуюся 18 дней. Кому-то может показаться, что это не так уж много, но венцы придерживались другого мнения: никогда еще вражеские солдаты в столь странном облачении, в легких шлемах с султаном, едва прикрывающих макушку, вооруженные длинными кривыми саблями, не подступали так близко к собору Святого Стефана. Горожане еще долго будут вспоминать эти страшные дни. Фердинанд I, брат и наследник Карла V, отблагодарит булочников, предоставив им привилегию выпекать новое изделие из подсоленного слоеного теста в виде полумесяца — символа ислама. Так на свет появился круассан, которым сегодня можно полакомиться в любом венском кафе…

Угроза турецкого нашествия так напугала жителей Вены, что сразу после снятия осады они принялись за возведение новой крепостной стены, на строительство которой потребовалось 20 лет. И — практически все ресурсы, чем объясняется, почему в Вене относительно немного сооружений ренессансной архитектуры. Защитить город было важнее, чем воздать дань уважения художественному течению, пришедшему из Италии. В 1525 году, после сокрушительного разгрома в битве при Павии, король Франции Франциск I (главный вдохновитель и меценат французского Ренессанса) был захвачен в плен своим противником Карлом V. «Потеряно все, кроме чести и жизни», — писал он из плена. Действительно, Франции пришлось уступить императору почти четверть своих территорий. И тогда Франциск решил вступить в союз с Сулейманом — разумеется, временный, лишь бы отомстить Карлу. В Вене эта новость вызвала шок и была расценена как измена христианскому миру. Добавим, что в то время, когда французский король позволил себе подобное вероломство, в немецкоязычных странах наметился страшный раскол. Мартин Лютер начал проповедовать в 1517 году; в 1535-м Жан Кальвин опубликовал свое «Наставление в христианской вере».

Народ пребывал в смятении: после того как Лютер разоблачил торговлю индульгенциями, организованную католической Церковью, ее авторитет сильно пошатнулся. Результаты оказались самыми неожиданными: так, император Максимилиан II примкнул к протестантам! К концу его правления, в 1590 году, выяснилось, что 80 процентов венцев исповедуют протестантизм. Что будет, если османы снова попробуют осадить Вену? Заручившись поддержкой французов на западе, они могут взять город в кольцо. Но и это было еще не все. Рудольф II, правивший Австрией на стыке XVI и XVII веков, в 1582 году перенес свою резиденцию из Вены в Прагу. К тому же он горел желанием заложить новый город, что шло вразрез с намерениями его предшественника, десятью годами ранее основавшего в Вене Испанскую школу верховой езды. Представим себе, как были удручены венцы, когда их мудрый, блестяще образованный и преисполненный грандиозных планов монарх покинул город. Действительно, при нем столица Богемии Прага быстро стала маяком европейской цивилизации. Скромная Влтава — небольшой приток Эльбы — вступила в соперничество с полноводным Дунаем. Вена чувствовала себя несправедливо обиженной, и это «наказание» продлилось долгие 30 лет…

В 1563 году завершил работу Тридентский собор, положивший начало процессу Контрреформации, но после заключения Аугсбургского религиозного мира лютеранство распространилось на все немецкие государства. Вернуть Вене ее угасший было блеск попытались монашеские ордены. Битву против «ереси» возглавил кардинал Клесль, и в 1590 году был принят указ об изгнании протестантов. Духовной «реконкистой» занялись несколько конгрегаций, в том числе кармелиты ордена братьев Пресвятой Девы Марии (сегодня штаб-квартира ордена находится в народном квартале Леопольдштадт, во 2-м округе, на севере Вены, между каналом и Дунаем) и августинцы, построившие церковь Святого Роха. Францисканцы, доминиканцы и, разумеется, иезуиты выступили сторонниками обновления католицизма и привлекли к архитектурным и строительным работам итальянских мастеров. Вскоре городской ландшафт украсила первая барочная церковь. Город готической, если можно так выразиться, вертикальной архитектуры, постепенно «округлялся», а церкви заполнялись статуями святых и изображениями пухлых ангелочков; ярким примером перемен стала реконструкция фасада Шотландского монастыря. Стиль барокко с его волютами, позолотой и обилием декоративных элементов был призван образумить мятежные души. В 1612 году император Фердинанд II, разочаровавшись в протестантизме, возвращает Вене статус имперской столицы. Яростный противник Лютера, он негодовал против так называемого Восстания чешских сословий, в 1618 году переросшего в Тридцатилетнюю войну. Религиозная вражда подорвала авторитет Австрийского дома в Богемии. В 1619 году восставшие чехи двинулись на Вену, а еще через год состоялась битва на Белой Горе, в которой католики сошлись с протестантами. Последние проиграли и были изгнаны из региона. Впрочем, Швеция не смирилась с поражением: королева Кристина не только приказала разграбить собрание произведений искусства Рудольфа II, но и несколько раз посылала войска под стены Вены.

Наконец в 1648 году был подписан Вестфальский мир, доказавший утопичность идеи религиозного единства. Снова вспомнили древнеримский принцип: «Каждому суверену — своя религия», что означало: император — хозяин на своей земле и волен выбирать веру себе по вкусу. В Вене подвели итоги кампании. Габсбургам удалось вернуть себе большую часть украденных шведами сокровищ: Фердинанд II получил назад все работы Дюрера и унаследовал от брата великолепное собрание картин Брейгеля Старшего. В скором времени — впервые в истории династии — обладателем шедевров из галерей Вены, Инсбрука и Праги стал один-единственный человек — Леопольд I. Правда, монарху пришлось признать некоторые свободы за германскими подданными Священной империи, отныне расколовшейся на множество княжеств. Хуже того, Вена потеряла Эльзас, перешедший под власть французов, и Габсбурги с горечью констатировали, что Людовик XIV и другие европейские монархи все чаще пытаются вмешиваться в дела империи. После Вестфальского мира соотношение сил в Европе изменилось, и Леопольд I, утративший влияние на западе, был вынужден укреплять свою власть на востоке. В конце концов, он с 1655 года носил титул короля Богемии и Венгрии! Между тем едва его избрали императором (в 1658 году), как над Венгрией вновь нависла османская угроза. Турки расширили свои владения за пределы Буды и захватили Трансильванию, навязав ей вассалитет.

Опять эти турки! Правда, их флот был дважды разбит — сначала на Кипре, затем в знаменитом сражении при Лепанто, но это лишь замедлило их наступление. В воздухе отчетливо запахло опасностью. Христианский мир, расколотый схизмами, должен был объединиться. Из Вены во все концы империи отправляются гонцы: пусть имя Сулеймана Великолепного кануло в историю, но его наследники не отказались от амбициозных планов султана. Эмиссары императора приезжали даже в Версаль! Дипломатическая обстановка оставалась сложной. Король-солнце, продолжая близорукую политику Франциска I, заботился лишь об охране своих восточных границ. Одновременно он искал союза со всеми, кто был настроен против Габсбургов — с Польшей, Венгрией и… Турцией! Он надеялся окружить владения Священной империи враждебными государствами, чтобы в итоге заполучить себе императорскую корону. После смерти Фердинанда III кардинал Мазарини, первый министр Людовика XIV, предпринимал попытки объявить Бурбона императором. В Центральной Европе, обескровленной тридцатью годами войн — некоторые области в ней полностью обезлюдели, — обострилось противостояние между Австрийским домом и французской монархией. Положение Габсбурга во многом зависело от финансовых ресурсов империи, которые на момент подписания Вестфальского мира оставляли желать лучшего.

И вот теперь Людовика XIV призывали на помощь против «врага христианства». Он принял посланцев Габсбургов и даже согласился предоставить войско численностью шесть тысяч человек, но не без задней мысли — его интересовала Рейнская область. Французские солдаты действительно сражались бок о бок с австрийцами, служа живым примером того, что в натянутых отношениях обоих монархов наметилось существенное улучшение. Справедливости ради добавим, что Людовика XIV ужаснул рассказ венцев о султане Мураде IV Кровавом, который был убит по приказу собственной матери — гречанки по происхождению — за то, что утопил в Босфоре 280 своих наложниц!

В 1663 году Вена снова оказалась под угрозой. Леопольд во главе 60-тысячного войска двинулся к Бургенланду — области, пограничной с Венгрией. Здесь он соединился со вторым 60-тысячным войском, которым командовал маркграф Леопольд Вильгельм Баден-Баденский. Таким образом, общая численность имперской армии составила 120 тысяч человек. Ее возглавил граф Раймунд Монтекукколи, уроженец Модены, и в битве при Сентготтхарде (местечке в Западной Венгрии, на реке Рааб) она нанесла сокрушительное поражение туркам. Людовику XIV сообщили, что шесть тысяч его воинов покрыли себя неувядаемой славой — особенно по сравнению с остальными частями императорской армии, явно уступавшими им в доблести. Османская империя поспешила заключить с Габсбургами мир, который и был подписан в городке Вашвар спустя несколько дней после битвы. Впрочем, это был не мир, а перемирие сроком на двадцать лет, и Леопольд явно совершил ошибку, принимая подобное условие. Турки честно держали слово… ровно двадцать лет. Произошел даже обмен послами. Отметим такую дипломатическую тонкость: прежде турки не признавали за Габсбургом императорского титула, упорно именуя его «королем Вены». Теперь все изменилось — и в документах появился титул кайзера. В Вену торжественно прибыл полномочный турецкий посол Кара Мехмед-паша, поселившийся в квартале Леопольдштадт. В его свите находился знаменитый османский историк Эльвия Челеби, которому было поручено рассказывать о жизни в Вене всевозможные байки, достойные сказок «Тысячи и одной ночи». Зато переводчик, имени которого история не сохранила, действительно старался понять, чем живут венцы, и составлял подробные планы города.

Османская империя за это двадцатилетие преодолела временное ослабление, возможно, благодаря назначению в 1676 году на пост великого визиря Кара Мустафа-паши. Подстегиваемые Людовиком XIV и при поддержке венгров, недовольных жестокостями Контрреформации, турки готовились к решающему штурму Вены.

Леопольд, всегда мечтавший о церковной карьере и лишь из-за смерти брата Фердинанда оказавшийся во главе империи, проводил политику агрессивного католицизма. Он действовал безжалостно и беспощадно. В 1670 году он издал указ об изгнании из Вены евреев. Парадокс истории заключается в том, что после своего возвращения в город и вплоть до 1939 года евреи займут квартал, носящий имя того, кто подверг их гонениям, — Леопольдштадт.

Между тем Вену ждало новое испытание. Не успели закончиться празднества в честь рождения у императора Леопольда I сына, как на город обрушилась эпидемия чумы. Снова чума! Это была катастрофа. На улицах лежали неубранные трупы; жители в панике покидали свои жилища. Лишь немногим хватило мужества попытаться противостоять страшной болезни, и в их числе был князь Шварценберг. Он предпринимал всевозможные меры и призывал горожан пользоваться элементарными средствами гигиены, чтобы снизить риск заразы, но минул целый год, прежде чем эпидемия пошла на спад. В память об этом бедствии на Грабене, на месте чумного рва, воздвигнута колонна, которую можно видеть и сегодня. Ее поставили в 1682 году в благодарность Деве Марии или Святой Троице, по мнению венцев, избавивших их город от чудовищной напасти. Эпидемия унесла жизни 10 тысяч человек.

Не успела Вена прийти в себя, как грянула новая беда. Стало известно, что посол Людовика XIV дал султану слово, что не станет помогать императору в случае нового турецкого наступления. Франция переметнулась в другой лагерь. Султан ликовал. Король-солнце фактически спровоцировал новую кампанию Османской империи. Вена поняла, что надо готовиться к новой войне.

Осенью 1682 года османское войско двинулось от Стамбула к Андрианополю (ныне — Эдирне) на зимние квартиры, откуда 31 марта 1683 года начало поход на запад. Оно насчитывало 100 тысяч воинов. Великий визирь вез с собой гарем, размерами и блеском не уступавший султанскому. Врагу был объявлен джихад — «священная война». Посол императора в Стамбуле и его представитель по особым поручениям тоже участвовали в походе, но, увы, не по своей воле — взятые в плен, они должны были присутствовать при взятии Вены, наблюдая за гибелью родного города, так сказать, из «первых рядов партера»…

Перед лицом угрозы император Леопольд и король Польши Ян Собеский немедленно заключили оборонительный союз. Папа Иннокентий XI оказал союзникам финансовую помощь — на эти деньги было собрано войско, командование которым поручили герцогу Карлу Лотарингскому. В Вену пришло известие о том, что союзники Турции — боснийцы, славяне, венгры и татары — 13 мая достигли Белграда, чтобы соединиться с османской армией, общая численность которой составила 310 тысяч человек: 250 тысяч воинов и 60 тысяч солдат вспомогательных войск. В обозе двигались огромные стада домашних животных. Сам султан провел торжественный смотр войск. Целью Кара Мустафы-паши были Вена, Прага и Рейнская область. Решалась судьба не только Священной империи, но и всей христианской Европы. Вена, несмотря на скудные ресурсы, спешно организовывала защиту города. Была возведена куртина 12 метров высотой, соединившая между собой 12 бастионов, перед которыми были прорыты контрэскарпы. В принципе этого должно было хватить, но доделывать оборонительные сооружения пришлось наспех, потому что закончились средства, а страны, входившие в состав империи, не спешили финансировать Вену. А ведь еще каких-нибудь десять лет назад некий французский путешественник писал: «Вена — это город удовольствий. Не будь я французом, захотел бы стать немцем. Да, я с радостью остался бы жить в Вене, если бы не Париж…» То есть уже в те времена иностранцы оценили чисто венское умение наслаждаться жизнью!

Защитники города — их насчитывалось 24 тысячи человек — поступили под командование графа Эрнеста Рудигера Штархемберга, человека не слишком здорового и израненного в предыдущих сражениях. Его помощником назначили бургомистра Андреаса Либенберга. Народным ополчением численностью пять тысяч человек командовал особо избранный орган — нечто вроде тайной коллегии под председательством 72-летнего графа Гаспара Зденека Каплира. Ополченцы, не имея никаких боевых навыков, очевидно, не могли участвовать в сражении. Им поручили охрану крепостных стен, тушение пожаров и рытье оборонительных рвов. Еще сформировали так называемый Академический легион — отряд студентов под предводительством ректора Университета Лоренца Грунера. Их вооружили мушкетами с фитильным замком, к каждому из которых был приделан кинжал для рукопашного боя — своего рода предшественник штыка.

Иначе говоря, город собрал для обороны все силы, какие смог найти.

Вена обладала неплохой артиллерией, насчитывавшей 312 пушек и мортир.

В начале июля турецкая армия подошла к южным предместьям Вены. Ими решили пожертвовать и просто устроили здесь пожары, применив тактику выжженной земли. 14 июля огромное войско Кара Мустафы-паши уже стояло под стенами Вены. Ставка главнокомандующего располагалась в районе современного 7-го округа, там, где сегодня находится церковь Святого Ульриха. Великий визирь и его полководцы и воины устроились не просто с удобством, но и с роскошью — 25 тысяч шатров, окруженных фонтанами, бани и прочие удобства не хуже, чем на Босфоре… На жителей «города золотого яблока», как на протяжении последних полутора веков Вену именовали турецкие легенды, это должно было произвести неизгладимое впечатление, внушив им восхищение и страх. Все говорило о том, что осада продлится столько, сколько нужно — хоть до бесконечности. За шатрами виднелись стада скота, предназначенные на прокорм войску: продвигаясь по австрийской территории, турки безжалостно грабили окрестные деревни и села.

Император и его двор бежали из осажденного города. Как деликатно выразился официальный хроникер, «Леопольд находился вдали от своего войска». Действительно, еще 7 июля монарх укрылся в придунайском Пассау, примерно в 250 километрах к западу от Вены. Однако он не просто бежал — он собирал отряды, чтобы идти на помощь осажденным. Вместе с ним Вену покинуло 30 тысяч жителей, располагавших хоть какими-то средствами. Но еще 70 тысяч душ оставались в городе, надеясь, что им хватит припасов, чтобы выдержать осаду.

В тот же день, 14 июля, в Шотландском монастыре вспыхнул пожар. Неизвестно, был ли это поджог или просто несчастный случай, но он произвел на жителей Вены сильнейшее впечатление — вдруг стало ясно, что весь город запросто может сгореть. 16 июля турки замкнули кольцо осады вокруг Вены и предприняли штурм двух бастионов. Пушечные ядра, мелькание кривых сабель, флаги, тюрбаны, гигантские шатры, низкорослые быстрые лошади и непрерывный рокот барабанов… Поразительная вещь — на эфесах турецких сабель обороняющиеся заметили блеск драгоценных камней; действительно, у многих османских воинов оружие было с инкрустацией из изумрудов и рубинов. Вот они, сказочные богатства Востока… С еще большим изумлением они увидели, что у некоторых нападающих оружие украшено изображением креста — то были венгры, присоединившиеся к османскому войску в надежде, что турки помогут им сбросить владычество Габсбургов. Среди венцев разнесся слух — как оказалось впоследствии, основательный, — что турецкие сабли острее европейских мечей, зато доспехи не так прочны, как их собственные. Осажденные, проявляя чудеса организованности, рыли подземные туннели. С какой целью? Это стало ясно 25 июля, когда они взорвали первую мину. Турецкая артиллерия била точно, но численно уступала австрийской — в начале осады османы располагали всего 160 орудиями. Зато их саперы отличались большим опытом и мастерством, чем прибывшие на подмогу венцам несколько уроженцев Тироля. От умело заложенных турками мин погибло много венцев.

В эти же дни пробравшиеся в город эмиссары донесли, что в Нижней Австрии свирепствуют татарские орды, убивая жителей, а многих угоняя в рабство. Это страшное известие словно придало венцам сил, и они героически держали осаду, продлившуюся долгих два месяца. Но в конце августа их положение стало критическим: в городе вспыхнула эпидемия дизентерии. Болезнь унесла жизни восьмой части горожан; выжившие были так слабы, что не могли сражаться. Нашлось несколько смельчаков, которые под покровом ночи сумели пробраться через турецкий лагерь и присоединиться к Карлу Лотарингскому, который собирал войско для освобождения Вены. Время не терпит, подтвердили они.

Также в конце августа туркам удалось овладеть одним равелином[4] в форме полумесяца, защищавшим главную дворцовую башню.

В начале сентября были взорваны несколько бастионов. Осажденным все труднее сдерживать турецкий натиск. Время от времени они зажигают над городом сигнальные огни, подавая императорской армии знак того, что их силы на исходе. И правда, турки все смелее преодолевают рвы и приближаются к крепостным стенам. Если им удастся пробить брешь в куртине… Похоже, это уже вопрос дней. Но вот что странно: если императорский дворец Хофбург подвергся сильнейшим разрушениям, то замок в стиле ренессанс, воздвигнутый Максимилианом II (расположенный в нынешнем 11-м округе), нисколько не пострадал от пушечных ядер — мало того, его охраняет турецкая стража. Объяснялось это просто. Своим внешним обликом он напоминал шатер, а находился ровно на том месте, где в 1529 году султан Сулейман Великолепный раскинул свой. В память о нем турки не решились разрушить замок.

Тем временем в Тульне-на-Дунае, что в 25 километрах западнее Вены, наконец собралась армия освободителей, насчитывавша 11 тысяч баварцев и 9 тысяч франконцев и швабов. Вскоре к ней присоединилось саксонское войско, пришедшее через Богемию, а 3 августа — войско польского короля Яна Собеского, который и взял на себя общее командование. Ян Собеский — опытный полководец, десятью годами раньше уже успел отличиться в нескольких сражениях с турками, нанеся им суровое поражение. Королева, его супруга, была француженкой, и ей было нелегко выбрать, на чью сторону встать — Польши, где она теперь жила, или Франции, где она родилась. Но, поскольку она сильно недолюбливала Людовика XIV, незаслуженно лишившего ее род почестей и титулов, она в конце концов поддержала Габсбургов и смогла заметно повлиять на мужа, который когда-то возглавлял профранцузскую партию, 10 сентября армия, насчитывавшая, по разным оценкам, от 65 до 80 тысяч человек, покинула Тульн и двинулась к Кремсу. В память о тех давних событиях на западном портале романской церкви изваяли скульптурное изображение двуглавого орла — символ Священной империи, — держащего в каждой лапе по голове турка. Оно сохранилось до наших дней, 11 сентября к вечеру армия подошла к венскому лесу на горе Каленберг, расположенной на 483 метра выше уровня моря. Союзники Габсбургов подготовились к решающей битве. Ночь пролетела быстро.

Настало раннее утро 12 сентября 1683 года. 30 тысяч янычар продолжали штурмовать городские стены; остальную часть турецкого войска великий визирь развернул против армии христиан. Уже днем уланы Яна Собеского — их было 25 тысяч — сумели внести во вражеские ряды сумятицу: их кирасы, украшенные перьями, при скачке издавали звук, похожий на свист, отчего турецкие кони, хоть и закаленные в боях, в страхе шарахались. Визирь слишком много внимания уделял осаде города и не подумал о защите своего войска от нападения с тыла. При первой возможности осажденный гарнизон вырвался из города, захватывая турок в клещи. Кара Мустафа-паша со своим ближайшим окружением бежал с поля боя. Говорили, что он унесся прочь галопом, едва завидев польскую конницу и успев лишь воскликнуть: «Спаси меня Аллах, это и правда король!» Осада с Вены была снята. Туркам не удалось взять Вену по двум причинам: из-за ошибок в стратегии и из-за геройского сопротивления, оказанного горожанами. Обессиленные, чуть живые, они все же выстояли. Турецкий лагерь, больше похожий на небольшой город, опустел. В паническом бегстве великий визирь бросил свой шатер вместе с кроваво-красным диваном, прежде ревниво охраняемом двумя свирепыми янычарами. Зато он унес с собой золото и «знамя Пророка». 14 сентября в освобожденный город вернулся Леопольд I (он приплыл на корабле по Дунаю) и на следующий день встретился с Яном Собеским, которому был обязан победой на турками. Встреча состоялась в местечке Швехат — там, где сегодня находится великолепный Венский аэропорт. Император понимал, что на этой церемонии главный не он, а его союзник, уже прозванный «Спасителем Запада», — польский король, которого он никогда не считал себе ровней. Хотя все жесткие правила этикета были соблюдены, неприятный осадок остался, причем у обоих участников встречи. Недовольство императора усиливало то обстоятельство, что солдаты Яна Собеского не отказали себе в удовольствии пограбить турецкий лагерь, устроенный с немыслимой роскошью, и поживиться коврами, мехами и драгоценностями. Подробным отчетом о богатстве трофеев победитель поделился в письме к супруге. В распоряжении польского войска оказалось до 300 пушек и 15 тысяч шатров со всем их содержимым; остальные участники битвы были допущены к грабежу лишь на следующий день, но и они не остались внакладе. Потери христиан составили две тысячи убитыми, потери турок — около десяти тысяч, не считая пленных, часть из которых обратились в христианство. Историки реже упоминают о том, что происходило, пока османы осаждали Вену. Они успели казнить сотни пленных и десятки тысяч угнать в рабство. Посреди этого кровавого хаоса были и подлинные герои, такие как граф Коллонич, впоследствии назначенный епископом Винер-Нойштадта, что в 40 километрах южнее Вены. Он приютил у себя всех осиротевших детей, став для них настоящим отцом. Горожане, защищавшие Вену, в конце сентября получили от императора денежное вознаграждение — в отличие от солдат городского гарнизона, с которыми власти Нижней Австрии не торопились расплатиться на протяжении долгих месяцев. За время осады погибло три тысячи венцев, еще три с половиной тысячи не пережили грядущую зиму, которая выдалась особенно суровой, а многие дома стояли без крыш, специально разобранных, чтобы избежать пожаров. Зато в городе скопилась масса оружия, и кое-кто из жителей пытался им торговать, чтобы прокормиться. Вена сильно пострадала, и разбирать обломки разрушенных зданий приставили пленных турок. Снова возникла угроза эпидемий — на улицах скопились груды нечистот, повсюду лежали трупы людей и животных. Осторожный Леопольд I даже перенес свою резиденцию на 11 месяцев в Линц, где воздух был явно чище…

После нескольких дней празднества войско снова выступило в поход по следам турецкой армии, отступившей сначала в Венгрию и постепенно откатившейся вдоль русла Дуная до Белграда. Поражение Черного Мустафы было столь сокрушительным, что 25 декабря под вечер к нему прибыл из Стамбула посланник Мехмеда IV с шелковым шнурком. Великий визирь хорошо знал обычаи своей страны и понял смысл «подарка». Ему было поручено захватить гордую Вену, но он бежал с поля битвы, тем самым унизив Высокую Порту, следовательно, заслуживал смерти. Кара Мустафа снял с груди печать и священные реликвии — «знамя Пророка» и ключи от Каабы. Затем ему расстелили коврик для молитвы и оставили одного. Через некоторое время к нему в шатер вошли два палача, которые его задушили. В Венском историческом музее хранится несколько экспонатов, связанных с этими событиями, в том числе… голова Кара Мустафы, откопанная пять лет спустя, во время Белградской битвы. Ее доставка в Вену сопровождалась невероятными приключениями, но, честно говоря, лично мне не кажется необходимым смотреть на этот жуткий трофей.

Победа христианских войск над турками имела большое значение для Европы, обозначив резкий поворот в государственной политике разных стран в конце XVII века. Западные монархи признали превосходство императора Леопольда I, и даже Людовик XIV нехотя смирился с тем, что должен делить свою славу с Габсбургом.

Король-солнце знал, что «венский Версаль» — дворец Шёнбрунн — подвергся разрушению, и, как человек тонкого вкуса, понимал, что его необходимо будет восстанавливать. Отношения между королем Франции и императором стали немного теплее, в том числе благодаря Нимвегенскому мирному договору. Людовик XIV даже преподнес Леопольду I великолепное ружье с ореховой ложей, инкрустированной серебряными пластинами. Казенная часть ружья была украшена изображением юноши, который был не кем иным, как сыном императора. В пару к этому шедевру парижского оружейника Грюше прилагалось еще одно ружье, работы Шасто. Два ружья, призванные скрепить мир…

Защитники Вены в самое короткое время собрали и отправили в переплавку около сотни турецких пушек. Из полученной бронзы отлили для собора Святого Стефана 20-тонный колокол, который назвали Старым Пуммерином. Этот самый колокол, вернее, его точная копия, еще и сегодня оглашает своим звоном наиболее важные городские события, как радостные, так и печальные. Звучал он и в 1983 году, в честь 300-летия снятия Венской осады и окончательного изгнания Османской империи из Западной Европы. В городе по этому случаю прошли всевозможные мероприятия, но самым оригинальным стало костюмированное шествие, в котором приняли участие потомки защитников императорской столицы. Один из моих соседей, следивший за шествием с распечатками имен в руках, указывал мне то на одного, то на другого из них, а под конец сказал: «12 сентября 1683 года — это дата настоящего освобождения Вены». Кстати, вскоре после снятия осады силами иезуитов в городе было показано аллегорическое представление под названием «Виндобона освобожденная[5]».

А что же кофе? История того, как венцы увлеклись кофе, достойна шпионского романа. Если в начале осады находилось немало смельчаков, пробирающихся через турецкий лагерь и обеспечивающих связь между Веной и формирующейся освободительной армией, то после того, как янычары поймали некоего Якоба Хайдера и жестоко с ним расправились, желающих рисковать собой стало меньше, хотя успешно справившихся с этой опасной миссией ждала солидная награда — 200 дукатов. За все время осады таких набралось не больше двух десятков человек; все они пользовались тем обстоятельством, что в османской армии воевали не только турки, но также венгры, боснийцы и сербы: в случае поимки можно было попытаться выдать себя за кого-то из них. Говорят, один отчаянный храбрец даже переправился через Дунай вплавь. Пусть это и легенда, но о ней полезно вспомнить, когда заходишь в венское кафе за чашечкой бодрящего напитка.

Георг-Франц Кульчицкий предпринял такую попытку всего раз, с 13 по 17 августа 1683 года, и вернулся обратно. Он родился в 1640 году в Галиции (в части современной Польши, неподалеку от Кракова) и благодаря таланту полиглота попал на службу в имперский военный совет. Когда осада была снята, он составил два отчета с подробным рассказом о своем подвиге и прославился на всю Европу, с замиранием сердца следившую за развитием венской эпопеи. Обратим внимание читателя на то, что автором этих отчетов был он сам. И хотя он состоял на службе у Леопольда I Габсбурга, почему-то именовал себя «турецким императорским эмиссаром», видимо, решив задним числом сам себя назначить двойным агентом. Если верить этим документам, после бегства турок Кульчицкий захватил у них несколько мешков с, как он думал, «верблюжьим кормом». На самом деле в мешках хранился кофе. Утверждая, что ему одному известен секрет обжарки зерен, осенью 1683 года Кульчицкий, опять-таки по его словам, открыл в Вене первое кафе. В знак благодарности жители уступили ему разрушенный после пожара дом в квартале Леопольдштадт, где раньше селились евреи, изгнанные в 1670 году. Дом стоил 400 флоринов, и нового владельца освободили от всех налогов и пошлин. В 1694 году обнищавший Кульчицкий умер от туберкулеза, и после его смерти обнаружилось, что никакой лицензии на содержание кафе у него никогда не было. Тогда-то и возникли сомнения в достоверности его истории. Согласно более правдоподобной версии, первыми познакомили венцев с кофе два армянских иммигранта — Йоханн Диобато и Исаак де Лука, и случилось это задолго до осады, в 1665 году. Напомним, что именно тогда состоялся обмен послами между Веной и Стамбулом; возможно, как раз после этого среди венской знати распространилась мода на новый напиток. Во всяком случае, в 1685 году кабинет Его Императорского Величества выдал двум упомянутым персонажам разрешение на «изготовление турецкого напитка в виде кофе». Как бы там ни было, кофе в Вену прибыл из Османской империи, и это — исторический факт. Несколько позже здесь даже появился владелец кафе по имени Карл-Евгений Леопольдштеттер, которого на самом деле звали Мехмедом Эфенди. Взаимопроникновение культур свершилось!

Допив свой кофе, вы, конечно, снова отправитесь гулять по городу. Во время этой прогулки попробуйте вспомнить, какие еще полезные вещи пришли на Запад из Турции — начиная с ударных музыкальных инструментов, совершенно преобразивших жанр военного марша, и заканчивая так называемым «турецким туалетом» (с дыркой в полу), не говоря уже о ботанических приобретениях — тюльпанах, сирени и конском каштане, до того в Европе неизвестных. Ну и в завершение программы непременно послушайте оперу «Похищение из сераля», которую Моцарт сочинял целый год, — это произведение в восточном стиле, созданное спустя 99 лет после снятия осады. Изумительная музыка, расцвеченная экзотизмами, в третьем акте принимающими комический характер. Вы увидите на сцене дворец, милосердного пашу, пиратов, пьяницу, проклятого Пророком, и будете сопереживать страданиям разлученных влюбленных, как им сопереживали современники Моцарта — в оперных декорациях турки уже никому не внушали страха.

II

Государи и коллекции

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Не будь турецкой осады, в Вене не появилась бы одна из ее жемчужин — Бельведер. В этом дворцовом комплексе расположена Австрийская национальная галерея искусства XIX–XX веков, но никто не пользуется этим официальным названием, принятым в 1954 году. Все говорят просто: Бельведер. Зато говорят много и охотно, и это не случайно. У Бельведера действительно захватывающая история. Побывать в Вене и не посетить его просто немыслимо. Начнем с того, что замок Бельведер — не дворец, а именно замок, поскольку он был построен в XVIII веке за чертой города, — состоит из двух частей. Есть Нижний Бельведер, служивший императорам летней резиденцией, и Верхний Бельведер, предназначенный для проведения празднеств и приемов. Первый отделен от второго садами, устроенными в виде террас, но и первый, и второй — истинные сокровищницы искусства.

Если мы заинтересуемся историей их происхождения, то — вот чудеса-то! — обнаружим, что и здесь не обошлось без турок. Когда император Леопольд I укрылся в Пассау, чтобы собрать войско для освобождения Вены, он первым делом подсчитал свои ресурсы и убедился, что денег на найм профессиональных солдат ему не хватит. Так что в конце июля 1683 года моральный дух Его Императорского Величества пребывал примерно в том же состоянии, что и его кошелек. Он надеялся, что кое-какие средства для спасения христианского мира выделит папа, а главы входящих в империю государств за свой счет профинансируют военную кампанию. В это время на берега Дуная прибыло несколько сотен молодых людей дворянского происхождения, готовых рискнуть своими мечами, мушкетами, конями и головой ради самого благородного дела — борьбы с османской угрозой. Вельможи из окружения Леопольда I обрадовались их появлению, но продолжали ждать подхода баварцев — слишком мал был отряд аристократов. О, как они заблуждались! В их числе был молодой принц Евгений Савойский, которому впоследствии предстояло проявить свои блестящие способности не только в военном деле, но также в политике и искусствах. Француз по происхождению, он родился в Париже за 20 лет до осады 1683 года; его мать Олимпия Манчини приходилась племянницей кардиналу Мазарини. Король-солнце относился к нему с недоверием — возможно потому, что юный Евгений не проявил достаточной скорби в связи с провалом плана Мазарини увенчать Людовика XIV императорской короной. Поскольку в Версале Евгению, в котором бурлила энергия, явно ничего «не светило», он решил предложить свои услуги Габсбургу.

Итак, 20-летний сын французского герцога, связанный родством с Бурбонами и первым министром Людовика III и Людовика XIV, явился защищать Вену. Стоит ли добавлять, что в Версале эта весть была воспринята как шутка. На самом деле, если говорить серьезно, причина, по которой французский король не позволил Евгению принять командование над войском, выступавшим под геральдической лилией, была гораздо проще и прозаичней: он был хрупкого телосложения и не слишком красив лицом, то есть, выражаясь современным языком, ему недоставало харизмы. И потом, он был слишком молод и напрочь лишен опыта. Поэтому ему прочили церковную карьеру. Как мы уже говорили, это было серьезное заблуждение. Никто не обратил внимания на его высокий лоб и живой взгляд — явные признаки недюжинного ума и очевидной предприимчивости. Но вскоре Евгений Савойский доказал всем скептикам, насколько его недооценили. Что касается Леопольда I, то ему хватило мудрости принять юношу к себе на службу, возможно, не в последнюю очередь с тайной мыслью насолить этому предателю Людовику XIV, тем более, что юношу поддерживали испанские родственники. Наделенный не только высоким интеллектом, но и редкой интуицией, Евгений одержал несколько блестящих побед, преследуя отступающую османскую армию, а в 1686 году взял Буду — в память об этом событии площадь перед Королевским дворцом Будапешта сегодня украшает его конная статуя. Годом позже принц Евгений отличился в битве за Белград, который оспаривали друг у друга австрийцы и сербы. 12 августа 1687 года он разбил турок при Могаче, «отомстив» за унизительное поражение, понесенное австрийцами за 161 год до того от Сулеймана Великолепного. В этой битве он сражался плечом к плечу с Карлом Лотарингским и Людовиком Баден-Баденским. Леопольд V отметил его заслуги, возвысив его до чина фельдмаршала. Но главным его достижением стала победа в битве при Зенте и сентября 1697 года, которую он выиграл благодаря тонкой стратегии и решительности, обратив в бегство армию султана Мустафы II, что привело к заключению Карловицкого мира, подписанного 26 января 1699 года. По его условиям Австрия вернула себе ранее отобранные Османской империей Венгрию и Трансильванию. Это был венец военной и дипломатической карьеры принца Евгения Савойского.

Нам остается лишь добавить, что в дальнейшем он вплоть до 1734 года не прекращал воевать как с французами Людовика XIV, которых часто бил, так и с турками, которых принуждал к заключению очередного мира. Именно ему Австрия обязана тем, что подчинила себе все Балканы. Но этот человек — бесспорно, величайший полководец своего времени, — плюс ко всему обладал прекрасным художественным вкусом, свидетельством чему и является Бельведер. Два его здания появились на свет не случайно — они были специально расположены перед крепостными стенами Вены на той дороге, по которой турки в 1683 году подходили к городу. Кстати, несколько боковых строений увенчаны куполами, смутно напоминающими минареты… А некоторые венцы утверждали, что их длинные кровли повторяют очертания шатров великого визиря, осаждавшего Вену. И твердо стояли на своем!

Заняв высокое положение при императорском дворе, Евгений Савойский (его называли «закулисным императором») принял активное участие в восстановлении Вены, пострадавшей от осады. Разумеется, приходилось помнить об обороноспособности города, что мешало дать полную волю архитектурной фантазии. По сравнению с городами Западной Европы, особенно с бурно развивавшимися городами Италии, Вена явно запаздывала. Внутри внешних укреплений стояли многоэтажные дома, выходившие в лабиринт узких улочек, и эта конструкция еще долго будет оказывать влияние на экономическую и общественную жизнь горожан. Бельведер представлял собой шедевр нового стиля, с восторгом принятого аристократией, — барокко. Здания в этом стиле намеренно стали возводить за пределами города, там, где было много свободного места. Бывшие предместья уступили место просторным площадям, окаймленным садами, что в те поры тоже было новинкой. Изначально предназначенный для знати, квартал на самом деле привлек множество мелких торговцев и ремесленников, которым тоже стало тесно в городских стенах. С 1703 года, когда были введены таможенные пошлины на ввоз продуктов, продержавшиеся почти столетие, для них наступил настоящий расцвет.

В 1693 году принц Евгений, тогда молодой маршал, приобрел здесь земельный участок и поручил постройку архитектору Иоганну Лукасу фон Хильдебрандту. Нижний Бельведер был закончен в 1716 году, Верхний — в 1723-м. Евгений Савойский устраивал здесь балы, вошедшие в легенду, в том числе маскарады в венецианском стиле. Попасть на бал в Бельведер считалось привилегией, и не только потому, что из окон зданий открывался великолепный вид на Вену и окружающий ее лес. В парке были «по французской моде» установлены статуи и фонтаны, к несчастью, сильно пострадавшие во время последующих войн. Современники, восхищаясь «Бельведерским дуэтом», сравнивали принца Евгения с Аполлоном и Гераклом — не больше не меньше! Свои коллекции произведений искусства он разместил в Нижнем Бельведере. В 1736 году, после смерти Евгения Савойского, который, несмотря на почтенный возраст (71 год!), продолжал воевать чуть ли не до последнего дня жизни, ансамбль выкупил император Карл VI. В годы правления его дочери Марии Терезии галерея превратилась в музей живописи, где были выставлены в том числе картины австрийских художников. С 1781 года сокровища музея стали доступны (в определенные дни недели) широкой публике без различия сословий и званий. Попадая на второй этаж верхнего замка, посетитель мог полюбоваться на итальянскую потолочную фреску, изображающую принца в зените славы. В 1783 году здесь для удобства посетителей впервые придумали печатать каталог экспозиции; это новшество очень понравилось русской императрице Екатерине II, перенявшей полезную идею. В дальнейшем руководить музеем назначали тех или иных художников — предполагалось, что в случае надобности они смогут своими силами реставрировать пострадавшие картины. Сегодня художественное собрание обоих Бельведеров поражает своей полнотой: в Оранжерее представлено средневековое искусство, в Нижнем Бельведере — эпоха барокко, в Верхнем — искусство XIX века. На третьем этаже выставлены работы Густава Климта — важнейшего художника Венского Сецессиона, создававшего идеализированные женские образы; он писал исключительно женские лица и руки, но никогда — ступни ног. Здесь же хранится его шедевр «золотого периода» — картина «Поцелуй», написанная в 1907–1908 гг. Климт — подлинный певец женской красоты. Его модель — это юная женщина 20–25 лет, иногда еще моложе. У нее длинные волосы, большие глаза и тонкий рот; часть лица часто скрыта под локонами. Безупречных очертаний грудь и бедра, полуприкрытые веки и сжатые в порыве страсти губы, отсутствие декоративных элементов — модели Климта буквально дышат эротизмом. Некоторые рисунки художника, в том числе его карандашные и выполненные мелом этюды ню, до 2005 года вообще не выставлялись, очевидно, по причине излишней откровенности. Не пропустите, например, «Лежащую ню, закрывающую лицо рукой» (1912–1913). У Эгона Шиле[6], познакомившегося с Климтом в 1907 году во время учебы в Академии изобразительных искусств, эротизм принял более брутальный характер — художник словно пытается объединить любовь и смерть. Изможденные лица и переплетенные тела выглядят гораздо более провокативно, чем у Климта. Подобная дерзость дорого ему обошлась: в марте-апреле 1912 года его на три недели поместили в тюрьму. Этот арест, угнетающе подействовавший на Шиле, в то же время немало способствовал росту его популярности. Но имперская цензура утверждала, что проявила максимум терпимости. Не будем забывать, что скандальные, с точки зрения религиозных и моральных норм, характерных для 1900-x годов, выставки проходили в городе, где жил Франц-Иосиф, отнюдь не отличавшийся широтой взглядов. Наконец, в музее есть полотна Оскара Кокошки[7] — смелого колориста, прославившегося своими так называемыми психологическими портретами. До катастрофы 1914–1918 годов он так объяснял свое мировосприятие: «Люди жили в безопасности, но все испытывали страх. Я замечал это по их изысканным манерам, унаследованным от эпохи барокко; я написал портрет этих людей с их тревогами и страданиями». Сегодня собрания обоих Бельведеров — это семь веков существования австрийской живописи, в которой нашли отражение самые драматические события ее истории.

Разумеется, здесь представлена и совсем недавняя история, хотя большинство посетителей торопливо проходит по этим залами, и напрасно. Поднимитесь на второй этаж Верхнего Бельведера, в большой овальный зал, отделанный красным мрамором. На его стенах висят черно-белые фотографии. Что же за событие произошло в этом зале, под фреской с изображением принца Евгения? 15 мая 1955 года после долгих переговоров здесь был подписан Австрийский государственный договор — Декларация о независимости, провозгласившая Австрию суверенным государством. Австрия, пережившая две мировые войны, заявила о своем нейтралитете, став второй Швейцарией. Правда, это условие было включено в текст договора позже, 26 октября того же года.

Четыре союзные державы, на протяжении десяти лет оккупировавшие Вену, согласились вывести свои войска. Министры иностранных дел наконец-то договорились между собой. Документ они подписывали, сидя за огромным столом белого дерева с золотом в стиле барокко; посередине — австрийский министр Леопольд Фигль, слева от него — Гарольд Макмиллан, представлявший Великобританию, и Вячеслав Молотов от СССР. В дальнем левом углу, возле окна, устроился Государственный секретарь США Джон Фостер Даллес. Место справа занимал член французской делегации. Попробуйте сегодня подойти к кому-нибудь из французских туристов, посещающих Вену, и задайте ему вопрос: «Какой политик подписал этот договор от лица Франции?» Подсказка: это был очень известный человек, но он выступал в не совсем обычной для себя роли. Не догадались? Невысокий, в шляпе, на должности казначея спас финансы Республики, а до того отличился на посту мэра Сен-Шамона (департамент Луара)… Ну конечно, это Антуан Пине! Фокус в том, что, в отличие от своих коллег по переговорам, Пине в мае 1955 года не был министром иностранных дел Франции, но в феврале, после отставки кабинета Пьера Мендес-Франса, ему было поручено возглавить Высший совет при премьер-министре. В Вену он прибыл в составе специально созданной правительственной делегации, что свидетельствует о политической нестабильности, характерной для Франции того периода. Вокруг стола стояло примерно пятьдесят человек, в том числе канцлер Австрии Юлиус Рааб и другие австрийские министры. Как только договор был подписан, Леопольд Фигль вышел на балкон, перед которым уже собралась огромная толпа народу — люди на протяжении нескольких часов терпеливо ждали сообщения о полном освобождении Вены. Вскоре раздался торжественный перезвон, это звонил Пуммерин на колокольне собора Святого Стефана, подтверждая, что великое событие свершилось. Копию договора и сегодня можно видеть в музее Бельведера; оригинал хранится в президентских апартаментах Хофбурга. Символично, что его подписание проходило под изображением Евгения Сайвойского, вписавшего немало славных страниц в историю своей новой родины.

Прогуливаясь от Хофбурга до Оперы, вы обязательно остановитесь возле Альбертины, тем более, что над входом в галерею установлена гигантских размеров плита, которая многим кажется уродливой. Зачем она понадобилась? Может быть, чтобы стоящим в очереди посетителям было где укрыться от дождя? Впрочем, не стоит слишком долго задерживаться перед входом — лучше поскорее подняться по лестнице и попасть в саму галерею, где хранится одно из трех крупнейших в мире собраний рисунков и графики.

С основанием Альбертины связана замечательная история — история любви.

В 1760-е годы, в правление императрицы Марии Терезии, население Вены увеличилось с 88 до 175 тысяч человек. В это же время сюда приехал из Дрездена второй высокородный меценат, коллекционировавший произведения искусства. Ему недавно исполнился 21 год, он только что поступил в императорскую армию и предстал перед двором. Его звали принц Альберт Саксен-Тешенский, и он был сыном курфюрста Фридриха Августа II Саксонского и австрийской эрцгерцогини Марии Йозефы. Альберт познакомился с 17-летней эрцгерцогиней Марией Кристиной — любимой дочерью Марии Терезии — и был ею очарован. Впервые увидев ее на концерте в личных покоях Марии Терезии в Шёнбрунне, он почувствовал, как у него забилось сердце, о чем он позднее напишет в своих воспоминаниях: «Кроме стройной талии и изумительной прелести фигуры, у нее было живое и одухотворенное лицо. Этого хватило с избытком, чтобы я пленился ею с первого же мгновения».

Но влюбленный юноша понимал, что шансов получить руку красавицы у него, к сожалению, немного. Она была дочерью императрицы, а он — всего лишь четвертым сыном курфюрста Саксонии, без особенных перспектив на будущее. К тому же он не мог не знать, что Мария Терезия, озабоченная возвышением Австрии, более чем серьезно относилась к замужеству своих дочерей. Но даже она по достоинству оценила личные качества своего гостя и дала согласие на брак — все-таки его отец был еще и королем Польши (и оставался им до 1791 года). Отметим, что Мария Кристина стала единственной эрцгерцогиней, кому было позволено выбрать себе мужа по зову сердца, а не руководствуясь государственными интересами. В кои-то веки любовь возобладала над политическим расчетом. 8 апреля 1766 года — влюбленным пришлось ждать шесть лет, что по тем временам считалось коротким сроком! — во дворце Шлосс Хоф, близ Вены, состоялась свадьба. Приданое жены кардинально изменило положение Альберта Саксен-Тешенского. Во-первых, в его распоряжении оказались значительные финансовые средства, а во-вторых, как зять императрицы он получил серьезное влияние. Еще в 1765 году его назначили наместником Венгрии, в 1780-м — наместником австрийских Нидерландов. Нас в его биографии больше интересует его страсть к коллекционированию произведений искусства, унаследованная от предков, которые превратили Дрезден в настоящую сокровищницу живописи и скульптуры — благодаря им город нередко называли «Флоренцией на Эльбе». Примером безупречного вкуса Альберта может служить знаменитая акварель Альбрехта Дюрера «Заяц» (1502), символизирующая богатство собрания Альбертины. Но принц не только собирал рисунки и гравюры — он и сам занимался живописью, деля это увлечение с супругой. После смерти отца он получил титул герцога; систематическое формирование коллекции пришлось на 1769–1779 годы. Действуя сообразно с духом Просвещения, он подбирал картины по тематическим и хронологическим критериям, следуя «воспитательным» заветам Евгения Савойского.

В 1773 году на дипломатическом приеме в Пресбурге Альберт разговорился с послом Австрии в Венеции графом Дураццо и рассказал ему о некоторых из своих последних приобретений. Дураццо был не только дипломатом, но и страстным почитателем генуэзского искусства, которое ценил чрезвычайно высоко. «Принц, — пишет он в своих воспоминаниях, — отличавшийся просвещенным умом, заметил, что гравюры не только приятны глазу, но и способствуют расширению знаний; из этого замечания и родилась идея собрать коллекцию, которая будет служить более высоким целям и, следовательно, кардинально отличаться от всех прочих». Иными словами, Альберт Саксен-Тешенский рассматривал искусство не просто как развлечение, но и как средство распространения знаний об истории искусства и истории вообще. Сегодня этот подход представляется нам вполне логичным, но в ту эпоху он оставался большой редкостью.

После этой встречи графу Дураццо было поручено заняться формированием коллекции. К 1776 году, то есть спустя два года, он представил герцогу собрание из примерно тысячи произведений. В 1784 году, серьезно увлекшись грандиозным замыслом, он показал герцогу и герцогине уже 30 тысяч гравюр, датированных начиная с xv века, — они и составили основу коллекции Альбертины. Наместник, проживавший в Брюсселе, продолжал поддерживать тесный контакт с метрополией и в 1794 году? вернувшись в Вену, приобрел часть коллекции Шарля-Антуана де Линя, а именно 1700 рисунков, в том числе созданных Леонардо да Винчи, Микеланджело и Рафаэлем. Почти одновременно с этим Альберт стал обладателем трехсот рисунков голландских мастеров, включая Рембрандта и Рубенса, купленных у лейпцигского банкира и муниципального советника Готтфрида Винклера. В 1796 году принц Альберт совершил выгодный обмен с Библиотекой императорского двора, получив взамен гравюр второстепенных, по его мнению, художников бесценные рисунки величайших мастеров. Собрание дополнили многочисленные произведения из французских коллекций, после Революции рассеянных по миру. Доверенные люди Альберта также ездили в Париж, который тогда считался центром торговли в области рисунка и графики, и, стараясь не привлекать к себе особого внимания, совершили несколько весьма удачных приобретений.

После смерти Марии Терезии политическое положение австрийской части Нидерландов утратило стабильность — общество, подогретое слухами о Французской революции, бурно реагировало на реформы императора Иосифа II, начатые в 1780 году. В ноябре 1789 года Альберту с супругой пришлось покинуть Брюссель, куда они вернутся всего на один год, в 1791-м. Развитие событий не слишком способствовало меценатству. Франция объявила войну Габсбург-Лотарингскому дому. После известной канонады при Вальми — сражения, окончившегося безрезультатно, — Конвент принял решение перейти в наступление. Осенью 1792 года генерал Дюморье предложил перенести военные действия в Бельгию с целью изолировать принадлежащие Австрии земли. Кроме того, французы надеялись поднять местное население на восстание против венской опеки. Герцог Саксен-Тешенский, назначенный главнокомандующим императорской армией, ждал подкреплений от австрийских войск генерала Клерфэ. Не веря, что успешное наступление можно организовать в это время года, он отправил армию на зимние квартиры. Это была серьезная ошибка: Дюморье двинул 40-тысячное войско через Монс и Эно прямо на Брюссель. Зять Марии Терезии оказался в сложном положении: он сумел собрать всего 13 тысяч солдат и 50 артиллерийских орудий, тогда как у французов их было вдвое больше. Тонкий эстет, но неважный стратег, он совершенно напрасно принял неравный бой, к тому же зачем-то рассредоточив свои силы. 6 ноября французы взяли село Жемапп, а на следующий день вошли в Монс. Первая победа французской республиканской армии обернулась катастрофой для искусства. Мария Кристина с мужем погрузили свои сокровища на три корабля, отходившие из Роттердама в Гамбург, но один из них потерпел кораблекрушение, и бесценные шедевры погибли в морских волнах. Эта утрата огорчила герцога едва ли не больше, чем его военное поражение. Тем не менее, он сделал еще одну попытку противостоять генералам Бонапарта, но снова был разбит и окончательно отказался от роли военачальника.

В 1795 году герцог и герцогиня прибыли в Вену, где император Франц предоставил в их распоряжение дворец, в котором сегодня и размещается музей Альбертина. Тяжкие испытания нисколько не поколебали любовь супругов к искусству и не ослабили их страсть к собирательству. В то неспокойное время они продолжали действовать так, словно были убеждены: коллекционирование шедевров — это единственная достойная их миссия. В 1798 году Марии Кристины не стало. Раздавленный горем Альберт записал: «После тридцати двух лет самого счастливого из возможных союзов я потерял идеальную супругу, самое дорогое для меня существо, предмет моей бесконечной любви. Все эти долгие годы наше счастье ни разу не было омрачено даже самой пустяковой размолвкой». Безутешный вдовец обратился к знаменитому скульптору Антонио Канове с просьбой соорудить усыпальницу покойной, что и было сделано в 1805 году в церкви Святого Августина неподалеку от дворца. Альберт прожил еще 24 года, целиком посвятив себя искусству. В 1822 году, после его кончины в 83-летнем возрасте, он оставил своему племяннику и приемному сыну Карлу наследство в виде примерно 14 тысяч рисунков и 200 тысяч гравюр. По условиям завещания категорически запрещалось продавать коллекцию или делить ее на части. К счастью, наследники не нарушили волю Альберта — мало того, они расширили и обогатили его коллекцию, превратив ее в крупнейшее в мире собрание рисунков и графики. Сегодня Альбертина пользуется статусом независимого учреждения. Музей, названный именем основателя, не связан ни с другими венскими музеями, ни с библиотекой. В 2005 году его собрание насчитывало 44 тысячи рисунков, 900 тысяч гравюр и 350 альбомов с эскизами от поздней готики до современности. Вот почему в Альбертину непременно нужно заглянуть. Расположенный в самом сердце Вены, музей символизирует венец романтической любви, поставленной на службу искусству. Но ошибается тот, кто думает, что Вена навсегда застыла в своем прошлом. Это не город-музей, это — столица музеев, которых здесь насчитывается около полусотни. Искусство продолжает здесь жить в самых разных формах, беспрестанно развиваясь. Настаивая на этом, я имею в виду не только выставки, но настоящее возрождение искусства. Так, 28 марта 2004 года весь город устремился на открытие музея Лихтенштейна в так называемом Садовом дворце — событие, о котором говорила вся Европа. Невозможно побывать в Вене и не посетить это величественное здание в стиле барокко, чтобы отдать дань восхищения хранящимся здесь шедеврам.

Разумеется, все знают, что княжество Лихтенштейн — это карликовое государство, расположенное между Швейцарией и Австрией, точнее — между федеральной землей Форарльберг и кантоном Санкт-Галлен. В мире Лихтенштейн славится своей политической стабильностью (всем бы такую!), своим финансовым благополучием, основанным на благоприятном налоговом режиме (вот где мечты становятся явью!), и мудростью правящей семьи, проживающей в столице княжества Вадуце.

Династия Лихтенштейнов австрийского происхождения. Впервые этот знатный род упоминается в 1143 году. Владения Лихтенштейнов получили статус независимого княжества в 1719 году, в правление отца Марии Терезии императора Карла VI. В следующем году фамилия была удостоена княжеского титула. Первый камень Садового дворца заложил Иоганн Адам Андреас I (1657–1712) по примеру своего отца Карла Евсевия, автора труда по архитектуре и инициатора нескольких крупных строек. Сыну он дал всего один совет: не ввязываться в политику и не принимать участие в войнах. Как хорошо, что Иоганн Адам оказался послушным сыном и посвятил жизнь путешествиям. Он подолгу жил в Германии, Голландии, Англии, Франции и Италии. Именно в Италии, тогда еще не объединенной, он увидел образец для подражания в области поддержки искусства. Благодаря его увлечению зодчеством в Богемии и Моравии появилось несколько замков. В Вене он возвел два дворца: зимний на Банкгассе — сегодня здесь расположена галерея современного искусства — и летний, о котором мы расскажем подробнее. Путать эти два сооружения не следует, хотя над ними трудился один и тот же архитектор — Доменико Мартинелли, приехавший из Рима. Оба дворца строились практически одновременно: первый — с 1691 по 1704 год, второй — с 1694-го по 1706.

Поначалу выбор пал на другого зодчего — знаменитого Иоганна Бернхарда Фишера фон Эрлаха, плодотворно трудившегося в Вене во времена Карла VI и Марии Терезии. Нам неизвестно, почему его проекты были отклонены. Следующий кандидат, Росси, получивший образование в Болонье, имел в своем активе реконструкцию ренессансной резиденции на юге Праги, перестроенной в стиле барокко. Принцу он понравился. Работы начались с возведения двух этажей вокруг просторного центрального зала. В бельэтаже предусматривалось сооружение двух симметричных лестничных площадок — абсолютное новшество в венской барочной архитектуре. Но завершение строительства — опять-таки по неизвестным причинам — было поручено уже третьему зодчему. Доменико Мартинелли (1650–1718) преподавал в престижной римской Академии св. Луки, которая считалась кузницей талантов. Неудивительно, что он привнес в проект «римский дух». Впрочем, заказчик, оценив результат, пришел к выводу, что дворец выглядит слишком строго, если не мрачно, и заказал скульптору Джованни Джулиани украсить капители и окна лепниной. На дворе стоял 1706 год. По поводу внутренней росписи помещений князь отчаянно спорил с мастерами: Лихтенштейн настаивал на эротических темах, художник Франческини склонялся к фрескам в античной манере. Каждый сантиметр обнаженного тела князю приходилось отстаивать с боем! Но наиболее жаркая полемика вспыхнула из-за росписи потолков. Когда вы будете в зале Геракла, не забудьте поднять голову к потолкам. Автор фресок Андреа Поццо, взявший за образец Сикстинскую капеллу Микеланджело, трудился над ними четыре года. Ему помогал мастер по орнаменту Бусси. Сегодня на посетителя сверху взирают олимпийские боги в окружении охотничьих трофеев, атрибутов императорской власти и… пленных турок! Снова турки! Напомним, что один из князей Лихтенштейнов, австрийский фельдмаршал Йозеф Венцель, храбро сражался против Османской империи — не менее храбро, чем против… французов и испанцев в битве при Пьяченце в 1746 году. Его наследник Иоганн I, разбитый Наполеоном при Аустерлице, в 1805 году подписал два мирных договора — в Пресбурге и в венском Шёнбрунне. Наконец-то настал мир! Иоганн воспользовался им, чтобы завершить отделку дворцов и перенести в них свои коллекции произведений искусства. На это ушло четыре года, и в 1810 году галерея Лихтенштейн (как она тогда называлась) распахнула двери для широкой публики. Ради того чтобы в Большой галерее повесить монументальное полотно Рубенса «Цикл десяти муз», пришлось удлинить стену…

Любопытство зрителей обернулось восторгом. Венцы постепенно привыкали к тому, что посещение художественных галерей становится для них обязательным, но от того не менее приятным занятием. В начале XX века собрание картин дворца Лихтенштейн считалось самой богатой частной коллекцией в мире.

В марте 1938 года, после аншлюса, княжеская семья покинула Вену и впервые поселилась в Вадуце. Княжество придерживалось нейтралитета — по примеру Швейцарии, с которой было связано многочисленными договорами, в том числе касающимися дипломатического представительства. Дворец был закрыт, а семейные архивы частично переправлены в окрестности Вены. Вплоть до 1945 года никаких опасений за судьбу здания и хранившихся внутри произведений искусства не возникало, но в апреле, когда начались бомбардировки союзнической армии, хранители музея поспешили эвакуировать коллекцию сначала на юг Германии, а затем в Вадуц. После войны княжеская династия утратила 80 процентов своих территорий и недвижимости, в том числе в Моравии. В 1950-е годы князь Франц Иосиф, правивший с 1938 года, был вынужден продать несколько наиболее ценных полотен. Так в США оказался «Портрет Джиневры де Бенчи» — единственная картина Леонардо да Винчи, хранящаяся за океаном. Отметим также, что княжеские архивы, после 1945 года очутившиеся в советской зоне оккупации, лишь недавно были возвращены владельцам, что потребовало долгих переговоров. Впоследствии Франц Иосиф и его сын Ганс Адам II сумели поправить свое финансовое положение и выкупили некоторые ранее проданные шедевры. Сегодняшнее собрание музея свидетельствует об оригинальности выбора его владельцев, особенно в том, что касается скульптуры. В наши дни репутация дворца-музея Лихтенштейнов полностью восстановлена, хоть на это и ушло 60 лет. В постоянной экспозиции выставлена лишь небольшая часть княжеской коллекции, но даже она заставляет нас испытать уважение и благодарность к меценатам, не позволившим Гитлеру уничтожить эти сокровища искусства. Наверное, Вена — единственный на земле большой город, перенесший так много страданий от войн, нашествий, аннексий и оккупаций, но сумевший со временем переломить волю злого рока.

III

Мария Терезия, или Венчание Вены

«При всей моей любви к семье и детям, я в первую очередь старалась быть матерью моим подданным и при необходимости всегда отдавала предпочтение им». Женщина, написавшая эти строки в своем «Политическом завещании» не позже 1780 года, являет собой одну из крупнейших фигур мировой истории. Если профессор Жан-Поль Блед писал, что «Мария Терезия занимает почетное место в пантеоне монархической Европы», а Наполеон перед ее усыпальницей в Капуцинеркирхе обнажил голову, то не только потому, что эрцгерцогиня Австрии и королева Венгрии и Богемии действительно оставила заметный след в истории Центральной Европы. В Вене ее тоже помнили и помнят. В 1888 году, в правление Франца-Иосифа, ей воздвигли величественный памятник, сооружение которого длилось 12 лет. И сегодня мать королевы Марии-Антуанетты снова взирает с постамента на город, преобразованию которого она отдала столько энергии и души.

Площадь Марии Терезии расположена между Музеем изобразительных искусств и Музеем естествознания, по пути от Оперы к зданию парламента. Императрица изображена сидящей на троне в окружении соратников — мать народов и мать собственных шестнадцати детей. Автор монумента — немецкий скульптор Каспар фон Цумбуш, родившийся в тот же год, что Франц-Иосиф, и умерший за год до него. Марии Терезии не удалось выйти победительницей из трех войн против Фридриха II Прусского, зато она сумела стереть многие границы между тогдашними сословиями. Наделенная энергией и волевым характером, она проводила политику, устремленную в будущее. Памятник вознесся ввысь на 20 метров. У подножия трона расположены фигуры четырех генералов, четырех канцлеров, в том числе двух выдающихся — Кауница и Лихтенштейна, а также 16 знаменитых деятелей искусства, среди которых Моцарт и Гайдн. Но ни одной женщины! И правда, если не считать российскую императрицу Екатерину Великую, надо признать, что достойных соперниц у Марии Терезии просто не было.

После снятия с Вены турецкой осады облик города быстро изменился. Средневековая эстетика растворилась в барокко, словно сплавившись с ним как в архитектуре, так и в живописи и в скульптуре. Бурное развитие театра и музыки шло в том же направлении. В правление императора Карла VI законодателем мод в области новой эстетики стал Иоганн Бернхард Фишер фон Эрлах, родившийся в 1685 году. Он несколько лет прожил в Италии, где в то время блистал скульптор Бернини, посвятил немало сил изучению, пусть чисто теоретическому, французского искусства, а затем построил в Зальцбурге церковь Троицы. Ему тогда исполнилось 33 года. С именем Эрлаха связывают зарождение австрийского национального стиля в искусстве. И действительно, Вена его приняла. Почерк Эрлаха легко узнается в архитектуре церкви Святого Карла Борромея и Императорской (сегодня — Национальной) библиотеки, которая выходит на дворцовую площадь Йозефплац — бесспорно, самый гармоничный архитектурный ансамбль центральной части Вены. Под гигантским овальным куполом сегодня хранится, помимо миллионов томов книг, примерно восемь тысяч инкунабул и более 35 тысяч манускриптов, в том числе — автограф партитуры «Реквиема» Моцарта. Большую часть грандиозных замыслов Иоганна Бернхарда завершил его сын Эммануэль Фишер фон Эрлах, доживший до 1742 года. Таким образом, Хофбург XVIII века явно отмечен «фамильным клеймом» этой семьи, особенно в том, что принято называть Крылом императорской канцелярии, где до 1806 года заседало австрийское правительство, и в знаменитом Зимнем манеже, где находилась легендарная Испанская школа верховой езды. Обязательно туда сходите! Только не забудьте заранее забронировать места и не перепутайте представление с репетицией. Вы не только получите неописуемое удовольствие при виде великолепных липицианов[8], лошадей белой масти, выведенных в результате скрещивания арабских скакунов с конями андалусской породы (не зря школа именовалась Испанской), но и прикоснетесь к истории. Дело в том, что Школу задолго до строительства Манежа, еще в 1572 году, основал Максимилиан II Габсбург — зять Карла V и один из редких в этом семействе протестантов.

Строительство Зимнего манежа продлилось 16 лет, с 1719 по 1735 год, то есть большую часть правления Карла VI. Сохранился конный портрет императора — сегодня он украшает в Манеже императорскую ложу. Отца Марии Терезии написал Георг фон Гамильтон, а его коня — разумеется, белого, — Иоганн Готфрид Ауэрбах. С портрета на нас строго смотрит мужчина в кирасе с золотыми пластинами и орденской лентой через плечо — Карл VI был кавалером ордена Золотого Руна и в сущности последним немецким императором, способным проводить в Центральной Европе политику сдерживания абсолютистских амбиций королей и принцев. За 31 год царствования он, порой действуя вопреки собственным принципам, сумел осуществить давнюю мечту Карла V о создании подлинно австрийского государства. Белая лошадь под красным седлом символизировали цвета Австрии — вечной, имперской и республиканской. Война за испанское наследство, завершившаяся в 1713 году заключением Утрехтского мира, который сам он не подписывал, занимала его, хотя в кои-то веки речь шла не о турецкой угрозе. В 1704 году в новых предместьях Вены был насыпан земляной вал — город жил в страхе перед венгерскими мятежниками. В 1711 году Карл VI добился умиротворения восставших венгров (в историю это событие вошло как восстание куруцев). Наследника у него не было (сын Леопольд скончался в 1716 году), и все его надежды отныне были связаны с дочерью Марией Терезией, родившейся в Вене 13 мая 1717 года. Отцу пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить всех вокруг признать ее в качестве законной наследницы престола — до этого Империей никогда еще не правила женщина. Кстати, в литературе Марию Терезию часто называют императрицей, хотя это является фактической ошибкой — она никогда не носила императорского титула, оставаясь эрцгерцогиней Австрийской и королевой Венгрии и Богемии; два последних титула были необходимы, чтобы подчеркнуть неделимость территорий, подчинявшихся Габсбургам. 12 февраля 1736 года Мария Терезия вышла замуж за Франца Стефана, герцога Лотарингского. Брак был заключен по любви, но не без расчета — жених происходил из хорошего рода и, хоть не отличился воинской доблестью и не проявил особых талантов в государственном управлении, был порядочным человеком. Так Мария Терезия стала последней представительницей династии Габсбургов и первой — Габсбург-Лотарингской. Людовик XV дал согласие на этот брак при условии, что зять императора откажется от наследства в виде Лотарингского герцогства, которое должно было перейти в пожизненное владение тестю французского короля, низложенному польскому монарху. Взамен будущий супруг Марии Терезии получал Великое герцогство Тосканское, поскольку династия Медичи в Италии пресеклась.

20 октября 1740 года император Карл VI скончался, и Марии Терезии, которой исполнилось 23 года, пришлось столкнуться с вероломством европейских правителей, которые при жизни ее отца признали за ней право на имперский трон, но теперь вдруг резко изменили мнение. Франция Людовика XV, извечного врага Австрийского дома, сколотила коалицию, в которую вошли курфюрсты Баварский и Саксонский, а также король Испании и король Сардинии. Но самым опасным противником Марии Терезии оставался воинственный прусский король Фридрих II.

После нескольких военных кампаний, завершившихся неудачей и потерей части территорий, Мария Терезия решила заняться благоустройством Вены, которая казалась ей недостаточно импозантной. Как раз закончилось сооружение Зимнего манежа, что стало поводом для устройства пышных увеселений. Представим себе, что происходило в тот день, 2 января 1743 года. 25-летняя Мария Терезия празднует окончание Первой Силезской войны (юг Польши) и вывод из Праги французских и прусских войск. В белоколонном зале Манежа устраивают конные состязания. Впереди — сама эрцгерцогиня. Традиция подобных конных парадов восходит к Италии начала XVII века; всадники передвигались группами, согласуясь со строгими правилами. В манеже длиной 55 и шириной 17 метров толпилась избранная публика; из конюшен, рассчитанных на 600 лошадей, главный конюх торжественно вывел лучших жеребцов. Восемью роскошными каретами, запряженными парой лошадей, правили мужчины. Мария Терезия по-мужски сидела верхом на липицианской лошади под восхищенным взглядом матери, вдовствующей императрицы Елизаветы Кристины. На картине Мартина ван Майтенса, написанной 22 года спустя, запечатлена эта величественная сцена. Картину и сегодня можно видеть в одном из залов Шёнбрунна.

Для женщины, вынужденной оспаривать у мужчин свое право на власть, Школа верховой езды была хорошим способом самоутвердиться. Тогда же возник и закрепился обычай, согласно которому всадники, появляясь в Манеже, снимают шляпу перед портретом Карла VI. Мария Терезия внесет в этот ритуал свою ноту: занимая место в монаршей ложе, она тоже станет снимать шляпу, приветствуя особо отличившихся мастеров конной езды. Закончив очередное упражнение, ученики обычно отвешивали наставнику церемонный поклон, после чего покидали манеж. Эта традиция сохраняется до сих пор, разве что с XVIII века изменился фасон шляп. Еще в 1960–70 гг. было принято напоминать посетителям, что, вступая под своды Манежа, следует снимать шляпу; сегодняшние туристы почему-то удивляются, когда слышат об этом. Неужели мы стали менее вежливыми?

В 1744 году Мария Терезия открыла в северной части конюшен императорскую аптеку, над которой надзирал ее личный врач. Этот самый доктор, которого звали Герард ван Свитен, был довольно странным персонажем: например, он объяснял мужу Марии Терезии Францу Лотарингскому, что тот должен делать, чтобы в семье появились дети. Очевидно, он давал правильные рецепты, потому что у супругов родилось аж шестнадцать детей! Чтобы отучить Марию Терезию от переедания, доктор однажды устроился рядом с ней за обеденным столом, прихватив с собой золотое ведерко. Эрцгерцогиня уминала блюдо за блюдом, а ван Свитен отправлял в ведерко точно такое же количество яств, после чего перемешал его содержимое и показал пациентке, чтобы она поняла, что творится у нее в желудке. Судя по всему, этот совет был воспринят с меньшим энтузиазмом. Справедливости ради отметим, что просвещенному для своего времени врачу все же удалось значительно обогатить тогдашнюю медицину новыми идеями. Аптека просуществовала до 1995 года. К счастью, даже после ее закрытия барочная отделка помещений полностью сохранилась; сегодня здесь располагается музей липицианской породы лошадей.

Год спустя после открытия Манежа эрцгерцогиня устроила здесь же бал-маскарад по случаю замужества своей сестры Марии Анны, которая была младше ее на год. Зал освещали 130 канделябров, отражавшихся в 52 стенных зеркалах, что производило на присутствующих чарующее впечатление и позволяло рассмотреть каждый маневр и пируэт. В тот вечер все всадники были одеты в одинаковые костюмы; гостей насчитывалось восемь тысяч человек. В качестве развлечения был предложен тир, причем мишенями служили «турецкие головы» — слабое подобие мести за новую проигранную двухлетнюю войну… Вообще с внешней политикой дела в империи обстояли неважно. В ноябре 1741 года французское войско под командованием маршала Бель-Иля вошло в Прагу; в следующем году Карл-Альбрехт Баварский, претендовавший на имперскую корону, добился своего избрания во Франкфурте под именем Карла VII. 1742 год выдался для Габсбургов крайне неудачным: они впервые почувствовали, что империя ускользает у них из рук. Подобное положение вещей сохранялось на протяжении трех лет. В 1745 году супруг Марии Терезии Франц Стефан Лотарингский (они были женаты уже девять лет) становится императором Францем I. Следующие 20 лет он будет носить этот титул, но Мария Терезия так и не сделается императрицей, оставаясь супругой императора.

Природное обаяние, твердая воля и выдающиеся умственные способности помогали ей противостоять многочисленным недругам. В 1741 году ее избирают «королем» Венгрии; мадьярская знать коронует ее в Пресбурге, позволяя отдалить прусскую угрозу; она получает поддержку англичан и отбрасывает от своих границ французов. В Праге ее провозглашают «королем» Богемии. Чешские аристократы встречают ее криками: «Да здравствует наш король Мария Терезия!» Это был значительный политический успех. Наконец, 18 октября 1748 года в Ахене состоялся так называемый Второй конгресс, признавший Марию Терезию немецкой императрицей с уточнением: «в силу своих полномочий». На самом деле ее не слишком волновали официальные формулировки. Она знала, что правит империей она, а не ее муж.

Мария Терезия — яркий представитель своего времени, то есть Века Просвещения. Стремясь укрепить государственную власть путем ее централизации и улучшения работы управленческого аппарата, она быстро отстранила мужа от реальной власти. Она искренне любила его, сопровождала на охоту и считала прекрасным мужем, но… плохим советчиком и никуда не годным военачальником, который предпочитал заниматься естественными науками (любимое увлечение Габсбургов), а не устройством жизни своих подданных. Императрица — будем так ее называть — взяла бразды правления в свои руки; ее религиозная политика отличалась крайней нетерпимостью к евреям, а иногда и к католикам, которых она считала наделенными незаслуженными привилегиями; это отношение власти к различным конфессиональным группам изменилось лишь в следующем веке благодаря воле Франца-Иосифа, проявившего себя настоящим космополитом. Жесткость, чтобы не сказать отвращение Марии Терезии к еврейским общинам в основном проявлялось в Праге; по ее мнению, евреи слишком лояльно относились к врагам империи, особенно к баварцам и пруссакам. Австрия стремилась к единству, тогда как германские земли так до конца и не преодолели свою раздробленность, и Мария Терезия пыталась найти между этими двумя тенденциями золотую середину. Она во всем искала баланс, одобряла постепенное развитие и отвергала идею революции. В ней не было ни жестокости английской королевы Елизаветы I, ни интеллектуальной всеядности русской императрицы Екатерины II, ни религиозной нетерпимости королевы Кастилии Изабеллы Католички. Ни один из ее недостатков не приобретал масштабов порока. Как позже напишет восхищавшийся ею герцог Брольи, «она никогда ничего не боялась, никогда не испытывала колебаний, никогда не опускала рук». Добавим, что эта женщина, стараниями которой преобразилась Вена, оставалась носительницей христианской традиции. По ее инициативе каждый год проходили торжественные шествия — 30 октября на исторической площади Ам-Хоф, перед колонной в честь Милосердия Богородицы, а в праздник Тела Господня — по улице Грабен, перед Чумной колонной. Они символизировали единство династии и католической Церкви.

В области образования, которому Мария Терезия придавала большое значение, она также прислушивалась к голосу Церкви и в 1746 году дала согласие на открытие в Вене иезуитского коллежа. Если от собора Святого Стефана вы повернете направо и пойдете в сторону Дунайского канала, то увидите церковь Иезуитов с двумя симметрично расположенными колокольнями. Напротив нее стоит здание Академии наук, возведенное лотарингским зодчим, — в прошлом именно здесь располагался иезуитский коллеж. С начала XVIII века иезуиты, пообещавшие Фердинанду II очистить город от протестантов, пользовались привилегированным правом преподавать в Университете философию и теологию. Главный учебный зал — самый большой в Вене, оформленный в стиле рококо. Кроме него, в коллеже было еще 16 классов, в том числе анатомический театр и химическая лаборатория.

Одновременно в коллеже обучалось около 1200 студентов. Почему Мария Терезия поддержала иезуитский образовательный проект? Тому было три причины. Во-первых, преподавание в коллеже велось в основном на немецком языке, а общий язык, как известно, — лучшее средство для объединения людей разных национальностей. Отметим, что в Австрии говорили на немецком с самыми разными акцентами — чешским, венгерским, южнославянскими и даже итальянским и испанским — этакий придунайский вариант Вавилона. Даже словарный запас немецкого обогащался за счет заимствованных выражений и оборотов речи. Строители, чиновники, художники — все они привносили в венский диалект что-то новое. Вена оставалась немецкоязычной столицей, но ее особенность заключалась в том, что она стала символом многоязычия, способствовавшего формированию будущей империи. В правление Марии Терезии венца узнавали по акценту и употреблению словечек, не знакомых в Мюнхене или Франкфурте, так же легко, как узнавали каринтийского крестьянина. В начале XX века огромной популярностью пользовался издаваемый писателем-сатириком Карлом Краусом журнал «Факел», в котором высмеивались деятели культуры, журналисты и, разумеется, политики. Он сравнивал между собой две немецкоязычные столицы — Берлин и Вену: «В толкучке Фридрихштрассе, в Берлине, мне легче предаваться спокойным размышлениям, чем на знаменитых тихих улочках венских предместий…» Именно Карлу Краусу принадлежит афоризм, выражающий дух Вены: «Чем австриец отличается от немца, так это тем, что они говорят на одном языке!» Венская идентичность, возникшая как результат влияния сразу нескольких культур, оформилась при Марии Терезии. На протяжении двух веков Вена самоутверждалась, настаивая на своей особости. Она стала городом императоров — Кайзерштадтом, как выразился великий поэт и путешественник Гёте, отобрав эту роль у Праги и тогдашней венгерской столицы Пресбурга. Великое смешение языков и культур привело не к размыванию черт, а к обретению своего лица.

Вторая причина, по которой Мария Терезия оказала поддержку иезуитам, заключалась в том, что она разделяла их взгляд на преподавание истории. Иезуиты считали, что студенты должны знать мир, в котором живут, а потому уделяли повышенное внимание не изучению античности, а ознакомлению с современной историей Империи и Европы. В программу обучения на старших курсах входили такие дисциплины, как иностранные языки, живопись, архитектура и право. Иначе говоря, в Вене воспитывалась будущая элита, способная проявить себя в самых разных сферах деятельности — гражданской, военной, торговой. Как говорил Петр I, не может быть сильного государства без просвещенных служителей. Правда, в конце концов влияние иезуитов на юные умы начало раздражать императрицу. После реформ 1761 года, укрепивших их статус, она переменила мнение, согласившись со своим канцлером, который считал, что негоже хорошо образованным молодым людям сидеть по монастырям вместо того, чтобы приносить пользу обществу. Мария Терезия ни в коем случае не намеревалась подвергать иезуитов политическим репрессиям, тем более — ссориться с папой, и тянула время, но в 1773 году ей все же пришлось ликвидировать Орден. Это решение было ей навязано, но оно положило конец существованию государства в государстве. Орден потерял свое былое могущество, хотя остался в Вене символом Контрреформации и ее художественного воплощения — стиля барокко.

Мария Терезия не была заядлой путешественницей; ее редкие поездки ограничивались Венгрией и Богемией, но большую часть времени она проводила в Вене. Показательно, что она перенесла сюда Придворную Богемскую канцелярию, разместившуюся во дворце, в 1708–1714 годах построенном Иоганном Бернхардом Фигнером фон Эрлахом. В Вене появились: придворный театр — «Бургтеатер», первоначально располагавшийся на площади Святого Михаила; Военная академия в Винер-Нойштадте (1752); несколько больниц для борьбы с эпидемиями. Но самым заметным свершением, как с эстетической, так и с политической точки зрения, стало завершение строительства замка Шёнбрунн, возводимого в стиле рококо, родиной которого считается Австрия. Возникший под влиянием французского рокайля, он оживил угасающее барокко, привнеся в него изысканную утонченность. Художники, скульпторы и архитекторы не ограничивали себя в использовании материалов — в дело шли мрамор и лепнина, дерево и бронза, и технических приемов, среди которых особенно выделяется тромплей, или «обман зрения». В лепных орнаментах поражает обилие гирлянд, картушей, растительных мотивов, раковин. Живопись соединяется со скульптурой: у изображенного на полотне персонажа вдруг оказывается изваянная нога или рука. Мария Терезия развлекалась тем, что просила своих гостей угадать, что на картине нарисовано, а что является частью скульптуры… Церкви украшаются балдахинами, драпировками, нарисованными занавесами; в них появляются многоуровневые кафедры и стенные ниши, и все это покрыто позолотой или окрашено в нежно-палевые тона, так что у посетителя создается впечатление, что он не в церкви, а в театре. При этом сама Мария Терезия ведет достаточно скромный образ жизни. Второй этаж Леопольдова крыла в Хофбурге, возведенного за три четверти века до того, не отличался большими удобствами. Если императрица и сделала его своей главной резиденцией, то находиться здесь не любила и проводила в этих плохо освещенных, душных и обшарпанных комнатах только холодное время года. Ее канцлер, князь Кауниц, отвечавший за австрийскую дипломатию, занимал крыло, построенное в 1717–1719 гг. Гильдебрандтом. Сегодня здесь располагаются кабинеты канцлера Австрии и правительственных чиновников, а крыло называется Канцелярским.

Постепенно Мария Терезия все чаще отдает предпочтение замку Шёнбрунн, так сказать, второй главной резиденции. Первый Шёнбрунн, построенный, как и Версаль, на месте охотничьего домика, был разграблен и разрушен венграми в 1605 году; его восстановили, но в 1683 году он снова подвергся нападению, на сей раз со стороны турок, которые сровняли его с землей; защитить замок, стоявший за тогдашними крепостными стенами, оказалось невозможно. В 1743–1747 годах приглашенные зодчие Пакасси и Вальмаджини начали работы по возведению нового замка; его стены, как и стены прилегающих конюшен и служебных построек, были выкрашены в желтый цвет; этот оттенок стал таким популярным, что по всей Империи, включая Прагу и Буду — старейшую часть Будапешта, — желтый стали называть «цветом Марии Терезии».

Попадая в Большую галерею Шёнбрунна, посетитель первым делом видит Их Императорские Величества — Марию Терезию и Франца Стефана, фигуры которых украшают центральную потолочную фреску кисти Грегорио Гульельми, выполненную в 1760–1761 годах. Аллегорический смысл изображения предельно ясен: Священная Римская империя германской нации прямо связана с династией Габсбургов, точнее — с ее Габсбург-Лотарингской ветвью. По сторонам от этой фрески находятся еще две, меньшего формата: первая прославляет военную мощь Австрийской империи, вторая — искусства, науки и мир (очевидно, завоеванный в жестокой вооруженной борьбе). Подобные мысли нередко приходили мне в голову, когда я входил в это великолепное помещение, белую с золотом гамму которого оживляют стоящие в промежутках между окнами и зеркалами красные бархатные табуреты, садиться на которые строго запрещено. В этой зале в 43 метра длиной и 10 метров шириной, освещаемой двумя люстрами на 144 свечи, Мария Терезия и ее наследники устраивали парадные приемы.

Рядом с Малой галереей, открытой в 1761 году для встреч в узком кругу за ужином или карточным столом, а также для небольших домашних концертов, находится Круглый китайский кабинет. В начале XVIII века он служил Иосифу I личными покоями, а Мария Терезия использовала его для проведения тайных совещаний, благодаря чему он получил прозвище «кабинет заговорщиков». Переговоры, которые вела императрица, были настолько секретными, что в кабинет не допускались слуги — вдруг под видом одного из них сюда проникнет шпион? Особого внимания заслуживает мозаичный паркет — на нем сохранились следы бывшего подъемника в форме стола, с помощью которого в кабинет из кухни подавали блюда.

Участники этих трапез могли любоваться лакированными панно с изображением восточных пейзажей, которыми были украшены стены кабинета. По соседству с ним была устроена небольшая скрытая лесенка, ведущая на верхний этаж, в покои государственного канцлера Кауница. Таким образом императрица и князь, возглавлявший правительство (а вскоре и дипломатическую службу), могли без свидетелей обсудить наиболее важные вопросы. Летом Мария Терезия, предвосхищая привычки Франца-Иосифа, вставала в пять утра. Предвосхищая привычки Сисси, она тратила огромное количество времени на одевание и причесывание, правда, с противоположным результатом. В 1746 году, то есть в разгар войны за австрийское наследство, придворный вельможа пишет Фридриху II: «Мария Терезия совсем не заботится о своей красоте и так же мало внимания уделяет нарядам;

если не считать праздничных дней, она одевается очень просто, и весь двор следует ее примеру». Зато императрица — заботливая мать, придающая огромное значение воспитанию своих детей (их у нее было шестнадцать, хотя не все дожили до взрослого возраста). Она устраивает браки дочерей, каждая из которых носит часть ее собственного имени; так, выдавая Марию-Антуанетту за французского дофина, будущего короля Людовика XVI, она надеется на политический альянс с прежде враждебной Францией. Остальные белокурые эрцгерцогини станут: королевой Неаполитанской (Мария-Каролина), герцогиней Пармской (Мария-Амелия), супругой мецената и наместника Нидерландов (Мария-Кристина). Из истории мы знаем, что больше всех не повезло Марии-Антуанетте: можно себе представить, как горько нелюбимая французами королева сожалела о безоблачной венской жизни…

Большая галерея также напоминает нам, какое место в тогдашней жизни занимали вопросы войны и мира. То же самое относится к Зеркальной галерее, скопированной с Версальской (ничего, что французы и австрийцы пока оставались недругами!).

Ее пышный декор видел много событий, счастливых и печальных. Так, в 1805 году здесь после победы под Аустерлицем побывал Наполеон. В 1809-м, разгромив австрийскую армию в Ваграмском сражении, он прибыл сюда для подписания Шёнбруннского мирного договора. Считая себя наследником Марии Терезии, французский император устроился в ее личных покоях — комнате, обитой ореховыми панелями и украшенной брюссельскими гобеленами. Известно, что после своих блестящих военных успехов к «корсиканскому чудовищу» стали относиться гораздо более лояльно; в 1810 году он даже женился на Марии-Луизе. Их сын, несчастный герцог Рейхштадтский, родившийся с титулом Римского короля, будет отправлен в Шёнбрунн, где и проживет до самой смерти в 1832-м. В 1830 году в Шёнбрунне родится Франц-Иосиф, а в 1916-м здесь же скончается. Но если свет он увидел в обтянутой красным бархатом постели Марии Терезии, то свой последний час встретит в черной железной кровати, поразительно мрачной и неудобной. За время своего правления Франц-Иосиф, недолюбливая слишком «французский» стиль ампир, заменит в замке всю мебель — сначала на мебель в более «австрийском» стиле рококо, а затем — на удобный буржуазный бидермейер.

Можно также вспомнить 1955 год и торжественный банкет, который состоялся в галерее по случаю подписания знаменитого Государственного договора, о котором упоминалось выше. На протяжении двух с половиной столетий Шёнбрунн играл в жизни Вены, да и всей Австрии, гораздо более значительную роль, чем Хофбург. Мария Терезия любила Шёнбрунн не меньше, чем Людовик XIV — свой Версаль. 17 мая 1960 года под своды Большой галереи ступил шах Ирана Реза Пехлеви, но он был далеко не первым из восточных монархов, удостоенных этой высокой чести. В 1873 году здесь побывал другой шах, персидский, с которым связана забавная история. Пораженный красотой Сисси, шах с почтительным молчанием обошел вокруг нее, а потом, преодолев смущение, воскликнул по-французски: «Боже! Как она прекрасна!» Почему по-французски? А на каком же еще языке выражать свое восхищение перед женской красотой? Судя по всему, шах, владевший конюшней на 70 лошадей, привык примерно так же разглядывать породистых жеребцов; как бы там ни было, он преподнес супруге Франца-Иосифа в дар чистокровного скакуна — та приняла подарок, но с трудом сдерживала смех.

Война и мир… Вечная проблема. В самом ли деле именно ее обсуждали в Большой галерее 3 июня 1961 года после краткой экскурсии Джон Кеннеди и Никита Хрущев (приезжавший в Вену и в 1960-м)? Сомневаюсь. Так называемая «разрядка» между Западом и Востоком не смогла остановить «холодную войну». Кстати, тот факт, что сегодня мы можем восхищаться красотами Большой галереи, сродни чуду. В 1945 году фреска на тему войны была практически уничтожена (чем не знак судьбы?), но затем восстановлена. Еще и сегодня многие задумываются, как вышло, что 270 бомб, сброшенных союзниками на замок, не превратили этот австрийский Версаль в груду развалин? До 1947 года здесь размещались штабы британского и советского гарнизонов, что, согласитесь, тоже не слишком способствовало сохранению шедевров искусства.

Мария Терезия придавала большое значение дипломатии, и в 1746 году в Вене открылась школа для подготовки прекрасно образованных и компетентных чиновников, изначально называвшаяся по-латински «Коллегиум Терезианум» (Коллегия Терезии), но вскоре превратившаяся в просто «Терезианум». По сути это был далекий предок современных школ государственного управления. Студенты должны были овладеть семью (семью!) иностранными языками и помнить, что язык дипломатии — это французский, а язык морского права — итальянский. Также приветствовалось изучение арабского и турецкого языков. Сегодня в этом здании на Фаворитенштрассе, в 4-м округе, расположилась — что вполне логично — Дипломатическая академия. Мария Терезия предпочитала говорить по-французски (как и Фридрих II, любивший беседовать с Вольтером); она основала в городе библиотеку и обсерваторию и, как достойнейший член «клуба просвещенных деспотов», старалась оказывать покровительство художникам. Одновременно она уделяла внимание и развитию экономики. В Вене с 1717 года существовала фарфоровая мануфактура, основанная голландцем Дюпакье через семь лет после Мейсенской, прославившей Саксонию. Венское предприятие нуждалось в поддержке, и в 1744 году императрица выкупила его, придав ему статус государственного, и перенесла производство подальше от центра, в императорские сады Аугартен, в северные предместья, туда, где сегодня протекает обводной канал, прорытый в XIX веке. До его появления многочисленные притоки Дуная часто становились причиной городских наводнений, хотя непосредственно по территории Вены проходит русло единственного рукава Дуная, именуемого Дунайским каналом. Итак, на новом месте установили печи для обжига, оборудовали мастерские, выстроили склады — и работа закипела. У мануфактуры появился свой фирменный знак — «венский щит», который вскоре стал таким же узнаваемым, как мейсенские скрещенные мечи. К традиционным цветочным мотивам и позолоте добавился и двуглавый орел — символ императорской власти. Одним из самых знаменательных событий, всколыхнувших Вену в это время, стала, бесспорно, встреча испанской инфанты Изабеллы Пармской — невесты наследника трона эрцгерцога Иосифа. Ради сына Мария Терезия устроила пышные празднества, поразившие даже тех, кто привык к широте натуры Габсбургов. Достаточно взглянуть на величественное полотно, написанное мастерами ателье ван Майтенса и украшающее стену Церемонного зала, в прошлом Зала битв, напоминанием о чем служит позолоченная лепнина в виде боевых знамен и алебард. Картина запечатлела событие, происходившее 5 октября 1760 года. На площади перед дворцом Хофбург и Церковью августинцев собрались жители Вены, выстроившись в две шеренги. По краям застыли в почетном карауле конные драгуны в полном боевом облачении. Перед окнами — музыканты; по свидетельствам очевидцев, они играли попеременно испанские и австрийские мелодии, иллюстрируя союз двух монархий, с энтузиазмом поддержанный народом. После того как по площади прошел парадом императорский полк, на нее въехали больше 120 карет, запряженных четверкой, а то и шестеркой лошадей. Кортеж был так велик, что вызвал в толпе зрителей некоторое замешательство, похожее на описанное Буало в его сатире «Парижская суета». Императорский двор, насчитывавший почти две тысячи человек, продвигался вперед в своих экипажах очень медленно, и толпа могла рассмотреть инфанту и восхититься ее черными глазами, изысканной прической, диадемой и вытканным серебром платьем. После венчания в церкви в городе зажглась иллюминация, равной которой, по воспоминаниям современника, венгра Дьёрдя Реттеги, «никогда еще не видывала Европа». Свет более трех тысяч лампионов, отражаясь в витражах собора Святого Стефана, доходил до пятого этажа окрестных домов. Во дворе Хофбурга горели свечи и факелы. Вена ликует и танцует — ей нравится эта история любви со счастливым концом, на который и не надеялись дипломаты во время трудных переговоров. Молодоженам по 19 лет. Изабелла выглядит романтичной и немного грустной, Иосиф — оробевшим. На следующий день состоялся свадебный пир, на котором гости ели золотыми приборами, а 10 октября в Редутном зале был дан концерт; картины, запечатлевшие эти события, также представлены в Шёнбрунне. Справа от них висит портрет Марии Терезии со знаками императорской власти в руках. Вдруг кто-нибудь забудет, что императрица — это она?

Царствование Марии Терезии продлилось 40 лет и пошло на пользу Вене и венцам. Юная женщина, любившая танцевать по ночам, превратилась в сторонницу умеренных реформ; в отличие от прусского короля Фридриха II она стремилась не к завоеванию новых земель и усилению своего влияния, а к улучшению «имиджа» австрийской монархии, сердцем которой оставалась Вена. Мы уже убедились, что, будучи формально всего лишь супругой императора, она сумела занять первое место в управлении государством. После смерти Франца Лотарингского в 1765 году она сохранила за собой всю полноту власти, хотя официально поделила должность регента с сыном, будущим Иосифом II, родившимся в 1741-м. Между ними не обходилось без стычек — конфликт поколений! — но все же город видел от правящего дуэта больше хорошего, чем плохого. Иосиф по примеру матери хранил убеждение, что в империи должна быть одна столица, и даже корона Святого Стефана была перевезена из Венгрии в сокровищницу Хофбурга. Кроме того, Иосиф II отказался принять корону Венгерского короля, что заметно осложнило отношения между Австрией и Венгрией. В 1776 году мать и сын приняли совместное решение открыть парк Пратер для публики. Пратер! Это знакомое каждому венцу имя происходит от испанского Прадо. Если Вена изначально формировалась как город этнического и языкового многообразия, то Пратер был образцом того, как стираются границы между сословиями. Раньше эти земли, расположенные недалеко от русла Дуная, служили охотничьими угодьями Габсбургов. После поездки во Францию к Марии-Антуанетте ее 23-летний брат, носивший странный титул «короля римлян», высказал идею о том, чтобы открыть фактически не использующуюся территорию для открытого доступа. По всей видимости, он не остался глух к увещеваниям философов и экономистов и к тому же знал, что население Вены за короткое время удвоилось и достигло 175 тысяч человек. В городе открылось 49 кафе, но развлечений, кроме театра, практически не было. Предполагалось, что в парке Пратер придворные и знать будут проводить время одновременно с буржуазной публикой и простонародьем. Так и получилось; и в дальнейшем и высокородный аристократ, и лавочник, и сапожник ранним утром приходили в парк в надежде встретиться на одной из аллей с императрицей (Сисси), совершающей верховую прогулку, или случайно столкнуться с ее сыном эрцгерцогом Рудольфом, любившим назначать здесь свидания дамам. На самом деле под словом «Пратер» понимали сразу два парка: первый предназначался для всадников, второй получил прозвище «сосисочный». Когда-то охотники выслеживали здесь дичь, теперь многие горожане приходили сюда в поисках будущего мужа или жены. Как только парк был открыт для свободного посещения, на его территории мгновенно появились кабачки — к 1780 году их насчитывалось уже 43! — в которых желающим подавали холодное вино. С закуской тоже все обстояло благополучно, тем более, что венцы всегда славились хорошим аппетитом. Некая принцесса, из любопытства заглянувшая в «сосисочный» Пратер, так описала свои впечатления: «Все эти заведения — настоящие храмы чревоугодия, „прихожане“ которых способны в мгновение ока уничтожить сотню быков и сотню баранов. Пир у них идет горой, и Вакх, конечно, в числе почетных гостей». Впрочем, Пратер предлагал посетителям не только гастрономические удовольствия. На специально сооруженных помостах играли оркестры, гуляющие танцевали под звуки музыки, а для детей устраивали кукольный театр.

Довольно скоро в Пратере сложились свои традиции. Горожане полюбили приходить сюда ближе к вечеру, особенно после того как семейная фирма Штувера получила императорское разрешение на устройство здесь фейерверков. В целях безопасности для них отвели специально огороженный огромный участок, вмещавший до 25 тысяч зрителей, — место для него выбирал лично Иосиф II. Чтобы привлечь как можно больше народу, по всему городу расклеили афиши. С наступлением темноты раздавалось три пушечных выстрела — сигнал о том, что сказочное представление вот-вот начнется. Удивительно, как быстро Пратер завоевал популярность среди венцев. Здесь всегда было многолюдно и шумно, зато до чего весело! Однажды Мария Терезия, отвечая на вопрос, почему она так много времени проводит в Шёнбрунне, сказала: «Всем нужны зрелища. Без них невозможно подолгу обходиться». Эти слова императрицы неизбежно приходят на ум, когда сегодня занимаешь кресло в прекрасном театре Шёнбрунна — единственном сохранившемся в Вене театре в стиле барокко, построенном в 1747 году. Изначально называвшийся «семейным театром Габсбургов», он был оборудован оркестровой ямой, рассчитанной на 40 музыкантов, которыми в разные годы дирижировали величайшие мастера, в том числе Гайдн (в 177-м г.). В 1919 году театр стал общедоступным. Сегодня на его сцене, помнящей режиссера-новатора Макса Рейнхардта, проходят репетиции спектаклей в постановке театральных школ; в июле и августе выступают молодые актеры, певцы и танцоры, предлагающие публике представления в жанре оперы-буфф и оперетты. Летом 2005 года я, несмотря на чудовищный зной, получил истинное наслаждение от прекрасной постановки «Венской крови» Иоганна Штрауса-сына. Так что Вена по-прежнему хранит свои лучшие традиции.

Накануне кончины Марии Терезии 20 ноября 1780 года сын не отходил от ее постели. «Вам удобно?» — спросил он. И она безмятежно ответила: «Достаточно удобно, чтобы умереть».

Мария Терезия преобразила Вену. В дальнейшем город становился все краше и краше, но первые шаги на этом пути совершила императрица, которая, как мы знаем, даже не была императрицей.

IV

Музыка!

Раз-два-три! Начнем с опровержения легенды: Вена — это не музыкальная столица, а столица музыки! Последнее определение гораздо шире и, что важно, отражает историческую правду. Про Вену можно сказать, что она постоянно жаждет музыки — самой разной. Здесь исполняют музыку любых жанров и времен. Здесь не существует искусственного барьера, придуманного снобами и разделяющего «серьезную» музыку — оперу и симфонические концерты — и так называемую легкую музыку, веселую и чарующую, родившуюся в XIX веке вместе с вальсом и продолжающую жить в оперетте и модных шлягерах. Кто сказал, что эти жанры несовместимы? В Вене они прекрасно уживаются! Знаменитая оперная певица Элизабет Шварцкопф не считает для себя зазорным после одного Штрауса (Рихарда, автора «Кавалера розы») переходить к другому (Иоганну-сыну, автору «Летучей мыши»). Кстати, полезно помнить, что оба композитора — вовсе не родственники и, кроме одинаковой фамилии, их ничто не связывает, не считая, конечно, огромного таланта. В Вене к подготовке и исполнению самой «доступной» программы относятся как к священной корове, поэтому здесь у представителей разных жанров напрочь отсутствует зависть друг к другу. Просто есть музыка — камерная и симфоническая, звучащая с театральной или концертной сцены, которую можно петь и под которую можно танцевать. Ни одному венцу и в голову не придет кичиться или, напротив, стыдиться в зависимости от того, ходит ли он в Оперу или слушает скрипача в кабачке квартала Гринцинг. Чтобы понять, насколько велико разнообразие музыкальной жизни Вены, достаточно пройтись по улицам, прилегающим к Рингштрассе — круговому бульвару, опоясывающему центральную часть города, и посмотреть на расклеенные на тумбах афиши. Каждый найдет в них для себя что-то по вкусу. Можно даже сказать, что любовь венцев к музыке и танцу внесла свой вклад в формирование городского облика: ведь это ради нее они построили великолепные концертные залы — настоящие дворцы. Повседневная жизнь Вены всегда организуется вокруг какого-нибудь музыкального события, которое проходит в одном из них. Все существование венцев настолько тесно связано с музыкой, что порой она вмешивается даже в политику. В апреле 1985 года, когда президент Франции Франсуа Миттеран назначил послом в Австрию писателя и музыкального критика Франсуа-Режиса Бастида, он, напутствуя его в Елисейском дворце, сказал: «Итак, вы едете в Вену. Только прошу вас: не слишком увлекайтесь музыкой! В первую очередь — внешняя торговля!»

Эта страсть венцев к эклектике уходит корнями в историю города и историю династии Габсбургов. На самом деле она зародилась еще во времена трубадуров. Не следует забывать, что все Габсбурги отличались тонким музыкальным вкусом. Избрав местом своей резиденции Вену, они дали горожанам возможность разделить с ними их интересы, не говоря уже о поддержке музыкантов, которым они покровительствовали наряду с художниками и архитекторами. Разумеется, эта стратегия привлекла в Вену композиторов из самых разных стран, превратив ее в законодательницу музыкальной культуры.

В 1498 году — только что открыта Америка — Максимилиан I, политический «отец» династии Габсбургов во главе Священной империи, создает постоянно действующий придворный оркестр — диковина по тем временам. Затем из Италии приходит мода на исполнение поэтических драматургических произведений под музыку. Артисты на сцене не говорят, а только поют, иногда в форме речитатива (например, у Моцарта в произведении «Так поступают все женщины»). Все это происходит в первой трети XVI века. Рождается новый театральный жанр, который назовут оперой. Это итальянское слово, и не удивительно, что диктовать в ней законы будет именно Италия, то есть конгломерат государств, рассеянных по полуострову и уже доминирующих в области живописи. Немалую роль сыграло и религиозное влияние Контрреформации: люди, привлеченные дивными голосами, охотнее шли в церковь, даже если думали в это время не о духовном, а о мирском. Завоевание душ шло, если можно так выразиться, через уши. В музыке, как и в изобразительном искусстве, утвердился стиль барокко.

Опера невероятно быстро завоевала огромную популярность. В Вене она становится одним из излюбленных развлечений горожан. После 1640 года, в правление Леопольда I, при дворе состоялось четыре тысячи оперных спектаклей — невероятная цифра. Силами итальянских мастеров было построено специальное здание деревянного театра. Отныне венцы, а за ними и весь мир усвоит простое правило: слушать оперу следует в Опере. В это время в Вене очень сильно итальянское влияние. Можно сказать, что именно под его воздействием и возникает австрийская опера. При дворе все не только говорят по-итальянски, но и пишут стихи. Появляются новые слова — концерт, соната, бельканто. Запомним одну дату — июль 1667 года, потому что она символизирует слияние двух тенденций. Леопольд I, сам, как и многие Габсбурги, музыкант и автор оперы на библейский сюжет, устраивает по случаю женитьбы на испанской инфанте Маргарите Терезе празднества, в программу которых входит и постановка оперы итальянского композитора «Золотое яблоко». Зрители были потрясены, словно увидели подлинное чудо: декорации на сцене менялись 67 раз! Благодаря театральной машинерии они вместе с артистами переносились то на небеса, то на землю, то в преисподнюю; за кулисами грохотал гром, над головами рассыпали искры бенгальские огни. Зрелище было сродни волшебству, и публика млела от счастья, еще не подозревая, что вскоре турки во второй осадят Вену.

Новую струю в жанр оперы, до тех пор чисто итальянской, внес немец Глюк, родившийся в 1741 году. Мария Терезия, признававшая в опере только итальянскую традицию, проявила похвальную широту взглядов, назначив Глюка руководителем капеллы Придворной оперы. Он первым подчеркнул важность в опере сюжета и очень много сделал для того, чтобы усилить ее драматический эффект. Мария Терезия сама любила петь и танцевать; она могла танцевать до поздней ночи, даже будучи на пятом месяце беременности! Музыка занимала огромное место в ее жизни, и она не упускала ни одной возможности не только ее послушать, но и принять участие в ее исполнении. Так, во время поездки в Венгрию она пела вместе с хором женского монастыря. Не будь императрицы, Вена никогда не приобрела бы репутацию города, в котором музыканты окружены особенным почетом. Мария Терезия постоянно открывала новые концертные залы — в Хофбурге, в Шёнбрунне, в замке Лаксенбург или в Каринтии. Когда в 1761 году замок в Коринтии сгорел при пожаре, она потребовала его немедленного восстановления. Недовольство она проявляла только в тех случаях, если слышала со сцены сальные шуточки или иные скабрезности — тогда она пользовалась правом личной цензуры. Это не значит, что у нее не было чувства юмора — она любила повеселиться, но… не выходя за рамки приличий. Впрочем, если в придворных театрах действительно царила некоторая чопорность, то ведь были еще и театры предместий, где публика развлекалась в свое удовольствие. Венцы охотно посещали их, популярность того, что столетие спустя назовут «легким жанром», постепенно росла, и далеко не случайно этот искрометный, обворожительный жанр будут связывать именно с Веной.

К концу XVIII века Вена становится признанной столицей европейской музыки. Здесь работают — и чрезвычайно плодотворно — известнейшие композиторы, например Йозеф Гайдн. Гайдн родился в 1732 году в семье каретного мастера и большого любителя музыки; ребенком он пел в хоре собора Святого Стефана. Мы можем лишь воображать себе, какие божественные звуки лились под готическими сводами собора, наполняя счастьем сердца слушателей… Ровесник заката эпохи барокко, Гайдн стал своего рода архитектором в музыке. Именно он создал то, чего до него не существовало — жанр симфонии. Он же разработал правила исполнения струнного квартета. Гайдн пользовался покровительством трех князей Эстерхази, меценатов, отличавшихся тонким вкусом и тираническими замашками, и на протяжении 30 лет служил придворным композитором и главным капельмейстером в их дворце в Айзенштадте, расположенном к востоку от Вены. Гайдну принадлежат сотни концертов, опер, месс, увертюр и ораторий. После путешествия в Англию его популярность неизмеримо возросла, его все чаще стали называть представителем так называемой «классической школы». Он сочинил имперский гимн «Боже, храни…», мелодия которого легла в основу гимна современной Германии. Гайдн первым из австрийских композиторов познакомил мир с музыкой, пропитанной венской атмосферой. На заре романтизма он стал учителем и наставником целого ряда будущих выдающихся музыкантов. Как мы уже говорили, Вена привлекала многих из них. В 1740 году сюда приехал знаменитый в Европе венецианский композитор и капельмейстер, автор 45 (!) опер, педагог и дирижер. Его звали Антонио Вивальди, он был священником, сочинившим множество произведений религиозной музыки, и привлекал взгляды огненно-рыжим цветом волос. Объездив едва ли не полмира, Вивальди до того ни разу не был в Вене и решил заполнить этот пробел. К сожалению, он прожил здесь всего лишь год, и в 1741-м скончался — в доме, расположенном в начале современной Филармоникерштрассе, неподалеку от отеля «Захер». Умер он в бедности и был надолго забыт, пока в конце XIX века не было обнаружено собрание его музыкальных рукописей, вновь прославивших его имя. Сегодня, проходя мимо здания Оперы, стоит вспомнить Антонио Вивальди, для которого переезд в Вену обернулся фатальной неудачей.

Символом Вены, да и всей Австрии, стал другой композитор, родившийся в 1756 году. Разумеется, это Моцарт. Его портрет красуется даже на обертке известной марки шоколада! Рядом с Оперой или собором почти ежедневно можно видеть группу студентов, переодетых в костюмы XVIII века, которые исполняют одно из произведений маэстро — оперу или концерт. И ничего, что у многих перекручены белые чулки, а парик съехал на одно ухо! Соперничество с Зальцбургом не ослабевает ни на день! Кстати сказать, мало кто знает, но Моцарт вовсе не был австрийцем! В Париже есть проспект Моцарта, и мемориальная доска сообщает, что он назван в честь «австрийского композитора». Я много раз писал в парижскую мэрию, требуя исправить фактическую ошибку, но все мои письма остались, увы, без ответа. Маленький Вольфганг родился в то время, когда Зальцбургом правил эрцгерцог Священной Римской империи германской нации, а Австрийской империи попросту не существовало. Зальцбург войдет в ее состав лишь в 1816 году. Так что гораздо правильнее было бы написать «имперский композитор», но… И жители Вены, и жители Зальцбурга мало задумываются об исторических неточностях; для них гораздо важнее гениальность Моцарта, которую они «эксплуатируют» в полной мере, забывая, что оба города принесли композитору немало страданий… Совершить в Вене экскурсию по «моцартовским» местам довольно сложно, потому что маршрут включает в себя больше дюжины адресов. Столь частые переезды Моцарта объяснялись его финансовыми затруднениями, но не только ими. За 1781–1791 годы, то есть за десять лет, он сменил в Вене 18 квартир. Расчеты, которые я произвел с помощью австрийских коллег, показали, что примерно треть жизни композитор проводил в путешествиях. Если вспомнить, что он скончался на тридцать шестом году жизни, то это означает, что Моцарт провел в дороге одиннадцать с половиной лет! Спрашивается: когда он успел сочинить столько восхитительной и чрезвычайно разнообразной (представленной в 60 с лишним жанрах!) музыки, продолжающей покорять наши сердца своей вечной юностью и величием?

Ответ состоит в том, что Амадей не сочинял музыку. Он просто записывал то, что звучало у него в голове. В этом-то и заключался его исключительный дар, вызывавший у завистников зубовный скрежет. Но Моцарт был выше их всех; он жил так, словно следовал завету тогда еще не родившегося Шатобриана: «Презрение надо расходовать бережно — его требуют слишком многие».

К сожалению, дом, в котором он прожил последние годы и где написал многие из своих шедевров, в том числе «Волшебную флейту», был в 1847 году снесен. Но ноги — и экскурсовод — обязательно приведут вас на улицу Домгассе, к дому номер пять, в двух шагах от собора Святого Стефана. Он известен как Фигарохаус — «дом Фигаро». Из всех венских адресов Моцарта этот — единственный сохранившийся. Композитор с семьей поселился здесь 29 сентября 1784 года, через восемь дней после рождения сына Карла Томаса. В это время Моцарт работал над «Свадьбой Фигаро» — отсюда название дома, в 1978 году превращенного в музей. Это был благополучный период в жизни Моцарта, продлившийся до 24 апреля 1787 года, и семья жила здесь на широкую ногу, с собственным экипажем, лошадьми и слугами. Можно вообразить себе удовольствие соседей, когда из окон второго этажа раздавались звуки клавесина и на улицу лилась изящная музыка увертюры к «Свадьбе Фигаро»! Если окажетесь в тех местах, обязательно зайдите в расположенное рядом с музеем кафе Zum Roten Kreuz — «Красный крест». В этом заведении царит атмосфера XVIII века, хотя впервые оно распахнуло свои двери еще в XVII, а во времена Моцарта было перестроено. Это самое старое венское кафе, открытое сразу после снятия турецкой осады.

Вольфганг приехал в имперскую столицу 6 октября 1762 года, проделав 18-дневное путешествие из Зальцбурга. Ему было шесть лет. Он уже успел сочинить один менуэт, но его отец Леопольд, автор успешной методики обучения игры на скрипке, повсюду представляет его как одаренного клавесиниста. Многие современники подозревают отца в мошенничестве. Не может быть, чтобы играл ребенок! Наверняка за кулисами прячется кто-то взрослый! Или внутри клавесина сидит карлик! Леопольду Моцарту приходится доказывать, что его жизнерадостный мальчик — настоящий, как мы сказали бы сегодня, вундеркинд и что играет он сам. Измученные дорогой, уставшие и голодные Моцарты — родители, Вольфганг и его сестра (для близких — Наннерль) — остановились в таверне «Белый бык», выходящей на мясной рынок (отсюда и название заведения). Здесь они съели скромный обед, который послужил и ужином, потому что денег в семье катастрофически не хватает. Отец ждет приглашения от какого-нибудь высокопоставленного вельможи, чтобы продемонстрировать ему «чудо-ребенка», слух о котором уже не первый месяц витает по Вене. Наконец такое приглашение приходит — от графа Коллато. Этот господин живет во дворце постройки 1671 года; с тех пор здание дважды перестраивалось, но по-прежнему расположено по тому же адресу, в доме 13 до улице Ам-Хоф. Его легко узнать по решетчатому балкону из литого чугуна, протянутому вдоль всего второго этажа. Сегодня мало кто помнит, что именно здесь, в доме графа Коллато, а не в Шёнбрунне, перед Марией Терезией, маленький Моцарт дал свой первый публичный «концерт» в Вене. Такие частные концерты тогда называли «академиями»; тот, о котором мы рассказываем, состоялся через три дня после приезда семьи в Вену. Приглашение принес лакей в камзоле, украшенном гербом Коллато, что должно было немного успокоить волнение Леопольда Моцарта; впрочем, теперь он начал бояться, что почтенной публике не понравится игра его сына. Жители Вены еще не вполне отошли от ужасов братоубийственной Семилетней войны, столкнувшей между собой Марию Терезию Габсбург-Лотарингскую и Фридриха II Гогенцоллерна. Но Амадей блестяще выдержал экзамен. Зрители были покорены, изумлены и очарованы. Уже на следующее утро весь город только и говорил, что о маленьком гении, на все лады склоняя фамилию Моцарт. Семейству оставалось надеяться, что слух о нем дойдет и до Шёнбрунна.

Утром 13 октября 1762 года к дверям таверны подкатил экипаж, присланный одним из благодарных слушателей. Моцарты, принаряженнные, в свеженапудренных париках, уселись в него и отправились в путь. Леопольд радовался, что не придется платить три крейцера за проезд — столько обычно брали за половину льё, то есть примерно два километра дороги. Они ехали к западу, в замок Шёнбрунн. Приглашение пришло от камергера Ее Величества — после восьми дней тревожного ожидания. Аудиенция была назначена на три часа пополудни, а продлилась до шести вечера. Дворцовый этикет, перенятый у испанцев, отличался крайней строгостью. Гости императрицы должны были подняться по парадной лестнице и проследовать длинной анфиладой залов. Леопольд тщательно отрепетировал с сыном его «концертный номер», но сомневался, что точно знает все тонкости поведения при дворе. Сколько шагов вперед нужно сделать навстречу императрице? Сколько реверансов должны сделать его супруга и дочь? Куда садиться, если предложат — в кресло или на диван? С подлокотниками или без? Все эти детали требовали соблюдения, чтобы не произвести впечатления невоспитанных мужланов.

Мария Терезия приняла семейство Моцартов в Зеркальном зале, расположенном на втором этаже Шёнбрунна, сегодня открытом для посещений. В этом зале, обитом белыми с золотом панелями и украшенном огромными зеркалами, императрица обычно принимала присягу министров. Император, присутствовавший при встрече, сказал мальчику, что играть на клавесине двумя руками очень трудно, но еще труднее сыграть мелодию одним пальцем. Моцарт понял намек и сыграл менуэт одним пальцем. Франц, уже заинтригованный, высказал еще одно замечание: дескать, никто не сможет сыграть на клавесине, если клавиши закрыть тканью. О, маленький Амадей уже исполнял этот трюк. Он только улыбнулся монарху. На клавиатуру накинули покрывало, и крохотные пальчики юного музыканта забегали по клавишам с таким проворством, что от недоверия придворных, наблюдавших за этой картиной, не осталось и следа.

Мария Терезия одарила ребенка благожелательным взглядом. «Вольферль [уменьшительно-ласкательное от имени Вольфганг], — позднее с гордостью рассказывал его отец, — запрыгнул на колени императрице, обхватил ручонками ее глею и расцеловал!» Моцарт действительно рос шаловливым ребенком. Мария Терезия и весь двор были удивлены и растроганы — никто не ожидал от малыша такой непосредственности! Но «божественный» Амадей как никто нуждался в человеческом тепле и любви.

Существует легенда, согласно которой мальчик поскользнулся на навощенном паркете и упал. Юная эрцгерцогиня помогла ему подняться. Тогда Амадей, обратившись к матери, вдруг сказал:

— Когда вырасту, я на ней женюсь.

— Почему же? — не моргнув и глазом, спросила императрица.

— Потому что она добрая.

Девочку звали Мария-Антония, и она была на три месяца старше Моцарта. Именно она стала злосчастной французской королевой Марией-Антуанеттой, но ее «жениху» не суждено было узнать, какая страшная судьба ее ждет.

Затем он снова сел за инструмент и продолжил играть. Казалось, усталость ему неведома. Император (или будет правильнее называть его мужем императрицы?) придумывал для него все новые ловушки, просил исполнить импровизацию — что считалось трудным упражнением даже для взрослых музыкантов, — но мальчик с блеском справлялся со всеми заданиями. Самый щекотливый момент настал, когда юный виртуоз спросил разрешения сыграть одно из сочинений Георга Кристофа Вагензейля — придворного композитора и автора концерта для фортепиано, обучавшего музыке детей императорской четы. Вагензейль поставил перед ребенком партитуру и с изумлением наблюдал, как малыш с легкостью читает ее с листа. Почтенный профессор лично переворачивал для него ноты. Славный старик и не подозревал, какая ему выпала честь — его произведение исполнил сам Моцарт! Теперь уже все присутствующие убедились, что ни о каком мошенничестве со стороны Леопольда не может быть и речи. Вагензейля поразила не только феноменальная музыкальная память ребенка, но и его способность мгновенно сообразить, как именно следует играть сочинение, которое он видел впервые в жизни. Похоже, этому мальчику известно о музыке больше, чем ему самому и всем придворным музыкантам вместе взятым…

По окончании выступления император проводил Моцарта в соседний зал — Большой зал Роза, названный по имени оформившего его художника. Потолок в нем был украшен лепниной, а по углам стояли музыкальные инструменты. Здесь же находилась невестка императорской четы Мария-Изабелла Испанская (о ее пышной свадьбе я рассказывал в предыдущей главе), игравшая на скрипке. Мальчику предлагают исполнить какую-нибудь скрипичную пьесу, что он с видимым удовольствием и делает, снова изумляя окружающих своим виртуозным мастерством. Да есть ли предел его талантам?

Мария Терезия решила, что ребенку надо передохнуть и приказала подать угощение. За окнами стемнело, и в замке зажгли огни. Мечта Леопольда Моцарта сбылась: все убедились, что его сын Амадей Вольфганг — гений.

Два дня спустя личный казначей Ее Величества приносит в таверну два роскошных костюма — для Наннерль и ее брата. Это означает, что их ждут новые выступления перед императорской фамилией. Иначе говоря, Мария Терезия преподнесла Моцарту его первый «сценический наряд» — лиловый муаровый камзол и вышитый золотыми нитями жилет. Теперь приглашения сыпались как из рога изобилия — порой их приходилось по два на один день. В Вене в конце октября — начале ноября было немного развлечений, а слух о феноменально одаренном маленьком музыканте быстро облетел столицу. Добрался он и до французского посла Флорана Клода де Ломона, графа Шателе, аккредитованного в Вене годом раньше. Он шлет в Версаль депешу, расхваливает таланты юного гения и сообщает, что договорился с его родителями о будущей поездке во Францию, с которой Габсбурги наконец-то заключили мир. Концерты следуют один за другим, и кошелек главы семейства постепенно делается все толще. Мария Терезия обратилась к Леопольду Моцарту с просьбой задержаться в Вене и дать в Шёнбрунне еще один концерт, пообещав заплатить кругленькую сумму в 450 флоринов. Публика буквально ломится на эти выступления — все жаждут своими глазами увидеть чудо-ребенка.

В таком бешеном ритме проходит 15 дней, и тут «Вольферля» настигает болезнь. На теле у мальчика появляется сыпь, он горит в жару. Отец, не желая тратиться на врача, пичкает его успокоительными порошками. Толку от них мало — сыпь не исчезает. Неделю спустя Леопольд все-таки приглашает врача — и платит ему за визит! Диагноз: скарлатина. Как ни парадоксально, эта классическая детская болезнь спасла маленького Моцарта от переутомления. Пока ребенок болен, концерты отменяются. Будущие зрители выстраиваются в очередь и без конца справляются о здоровье Амадея. Леопольд нервничает, но вскоре успокаивается: к сыну вернулся аппетит, и он с удовольствием уплетает венские хлебцы, макая их в говяжий бульон. Здоровая и питательная еда, тем более, что мясной рынок расположен в двух шагах… И все-таки Леопольду жаль, что многие концерты пришлось отменить. Подумать только, желающие заказывали места за восемь дней до выступления! Его малютка составил конкуренцию придворному театру! Леопольд сделал расчеты и с грустью убедился, что за время болезни сына они потеряли 225 флоринов. Да и венская публика успела остыть — уж не по причине ли плохой погоды? Одна лишь Мария Терезия готова вновь и вновь слушать игру юного ангелочка… Вольфганг дает еще несколько концертов, но народу на них появляется все меньше, и в пятницу 31 декабря 1762 года Леопольд велит семейству собираться в обратный путь. Визит в Вену оказался более чем успешным, и Моцарт-отец купил здесь карету. К дьяволу тесноту нанятых экипажей, где приходится сидеть бок о бок с грязными простолюдинами!

Весь мир, в том числе музыкальный мир, считает, что Вольфганг Амадей Моцарт родился в Вене. Шесть лет спустя после описанных выше событий он, уже завоевавший европейскую известность, снова окажется в Шёнбрунне и в последний раз увидится с Антонией. После смерти Франца Стефана Лотарингского атмосфера в замке изменилась; Леопольд Моцарт с грустью отмечает, что императрица больше не общается с музыкантами и не посещает Оперу. Правда, она рекомендует семейство Моцартов своему сыну Иосифу II, с которым делит власть. Но если новый монарх соглашается поговорить о музыке с Леопольдом и его сыном, пригласив их в свой салон, то ни о какой помощи им даже не заикается. Не зря у него сложилась репутация человека скупого и прижимистого.

Вольфганг производил на современников столь сильное впечатление, что иногда они начинали видеть то, чего на самом деле не было. Так, в Шёнбрунне хранится огромное живописное полотно, изображающее Придворный театр, а подпись под ним сообщает, что среди публики находится юный Моцарт. Для желающих рядом даже прикреплена лупа! У ребенка на картине красные надутые щеки, как будто он поет. (Заметим в скобках, что портретов Моцарта в детстве не сохранилось.) На картине запечатлены празднества по случаю бракосочетания будущего Иосифа II с инфантой Изабеллой Испанской, внучкой Людовика XV. Но нам точно известно, что они состоялись в начале и середине октября 1760 года, то есть Моцарту в это время было всего четыре года и он еще ни разу не покидал Зальцбург. Следовательно, портрет на картине не имеет к нему никакого отношения. Он откроет для себя Вену — а Вена откроет для себя его — лишь два года спустя.

«Вольферль» полюбил этот город, который, увы, не отвечал ему взаимностью. Причина крылась в независимом характере гениального композитора. Он стал первым свободным музыкантом — после того, как князь-архиепископ Зальцбургский уволил его с должности капельмейстера. Его Преосвященству надоело, что дирижер, которому он платит жалованье, создает аранжировки по собственному вкусу и не прислушивается к его мудрым советам. Так что венцам повезло, что правитель Зальцбурга оказался таким несговорчивым. В Вене Моцарт провел несколько весьма плодотворных лет и написал не один шедевр, в том числе свою первую оперу-буфф «Притворная пастушка» — пастораль на сюжет, похожий на «Деревенского колдуна» Жан-Жака Руссо. Здесь же 4 августа 1781 года, через месяц после завершения работы над «Похищением из сераля», он женится на Констанции Вебер. Венчание проходит в соборе Святого Стефана. Молодожены селятся в доме Веберов, известном как «Око божье».

Но разве это тот же самый город, который несколько лет назад выстраивался в очередь, чтобы послушать его выступление? Теперь он словно упрекает музыканта за то, что тот… вырос. Он на него не в претензии. «Вена — чудесное место, лучшее в мире для человека моего ремесла», — говорит он и лишь сожалеет, что здесь его встречают не с таким восторгом, как в Праге. «Мой оркестр остался в Праге», — заявлял он, чем, видимо, обидел венцев. История сохранила анекдот, связанный с Иосифом II, который, как мы знаем, сам был музыкантом и час в день, чтобы отдохнуть от государственных забот, посвящал игре на клавесине. Однажды он сказал Моцарту, что его музыка превосходна, но… в ней «слишком много нот!». Это случилось незадолго до 30 сентября 1791 года, когда состоялась премьера написанной по заказу императора «Волшебной флейты». Этим произведением открывался театр Ан дер Вин, который впоследствии обретет легендарную славу и составит конкуренцию Опере. Но разделят ли венцы мнение своего монарха, к тому времени уже покойного? И как к опере отнесется новый император, брат прежнего, Леопольд II? Увы, публика приняла «Волшебную флейту» прохладно. Многим не понравился сюжет с его намеками на масонские ритуалы. Действительно, Моцарт недавно вступил в ложу и в опере пытался восславить дух братства «вольных каменщиков». Но, хотя действие оперы разворачивается в Египте, а сюжет частично заимствован из волшебных сказок, власти усмотрели в нем некоторую крамолу. Еще Мария Терезия запретила в Австрии деятельность масонов, а Иосиф II, хоть и издал указ о терпимости, побаивался их тайного могущества, особенно на фоне приходящих из Франции тревожных новостей, и повелел установить наблюдение за всеми сторонниками «братства». В первые дни после премьеры реакция слушателей была скорее сдержанной. «Что меня больше всего радует, — записал тогда Моцарт, — это молчаливое одобрение». Но постепенно отношение к «Флейте» менялось: просто людям нужно было время, чтобы понять, оценить по достоинству и полюбить это произведение.

Даже официальный соперник Моцарта Сальери соглашался, что это выдающееся творение. Со своей стороны, Гёте, тоже входивший в число масонов, заявил, что только такая музыка подошла бы для его «Фауста».

В конце концов и император признал, что Вольфганг — безусловный гений. 7 декабря 1787 года Иосиф II назначил Моцарта на должность «императорского и королевского камерного музыканта» вместо почившего Глюка. Как ни жаль было монарху расставаться с деньгами, он на это решился… Сегодняшняя Вена славит Моцарта, и не только в дни знаменательных дат, возможно, в надежде заслужить прощение за то, что не сразу осознала величие его уникального дара. В парке перед императорским дворцом Бурггартене ему в 1865 году поставлен памятник. Это оригинал; копия находится на втором этаже дворца Пальфи, в концертном зале. Фигуру Моцарта-ребенка мы можем видеть на барельефе перед Музеем изобразительных искусств, где он показан в группе гениев, живших в эпоху Марии Терезии. На Моцартплац, площади его имени, в 1905 году установлен фонтан «Волшебная флейта» в виде двух персонажей знаменитой оперы работы скульптора Карла Воллека. Кроме того, есть целых два надгробных памятника Моцарту, хотя останки композитора не покоятся ни под одним из них. На юго-востоке города расположено Центральное кладбище, протянувшееся вдоль шоссе, связывающего Вену с аэропортом. Туристов туда обычно не возят, а напрасно. Это самое большое в Австрии кладбище, заложенное при Франце-Иосифе; оно занимает больше 250 гектаров и служит последним приютом миллиону с лишним умерших. За портиком, выполненным в стиле ар-нуво, начинаются могилы выдающихся деятелей политики и искусства, в том числе многих музыкантов, но Моцарт присутствует среди них, так сказать, символически, в виде кенотафа. По соседству с ним установлен обелиск — это могила Бетховена, и он действительно похоронен здесь. Если двинуться от кладбища к Южному вокзалу и Военно-историческому музею, то по пути нам встретится маленькое кладбище Святого Марка. Именно там вроде бы похоронен Моцарт. Вроде бы?

Легенда, связанная со смертью Моцарта, родилась в 1820 году, когда появился офорт Виньерона «Похороны бедняка», изображающий убогий катафалк, за которым следует только собака. Предполагалось, что художник запечатлел картину похорон Моцарта, скончавшегося в Вене 5 декабря 1791 года. После этого стало считаться само собой разумеющимся, что Вена не удосужилась обеспечить своему великому современнику достойное погребение, чем навеки покрыла себя позором. Мы не будем вдаваться в детали, но попытаемся внести в этот вопрос некоторую ясность. Прежде всего, укажем, что Моцарт вовсе не был похоронен в общей могиле. Его погребли в так называемой «коллективной» могиле, что совсем другое дело. Иосиф II, который, узнав о болезни композитора, направил к нему своих личных врачей, был человеком практического склада ума. Именно он установил правила захоронения покойников, руководствуясь как соображениями гигиены, так и стремлением уменьшить церковные привилегии. Действительно, если умершего хоронили в отдельной могиле, то родственники выплачивали клиру определенную сумму; если же погребение проходило в могиле, рассчитанной на нескольких покойников (число которых могло достигать двенадцати), то все расходы брало на себя государство. Вдова Моцарта в момент смерти мужа находилась в затруднительном положении: за постановку «Волшебной флейты» она пока не получила ни гроша, так как либреттист оперы Шиканедер, тоже страдавший от безденежья, забрал всю выручку себе. Констанции пришлось влезть в долги, заняв около трех тысяч флоринов, что равняется примерно 45 тысячам евро в современном эквиваленте. В скором времени она с долгом расплатилась. Напомним также, что Вена жила в постоянном страхе перед эпидемиями, потому и появилось кладбище Святого Марка, вынесенное за городские стены. По приказу императора тела умерших засыпали известью, а затем помещали в льняные мешки. Тем не менее мы не снимаем ответственности с Констанции, проявившей недопустимую небрежность. Добавим к этому, что могильщик, которому, скорее всего, слишком мало заплатили (если вообще заплатили), «забыл», в какой именно могиле похоронили Моцарта. Вот почему мы до сих пор точно не знаем, где покоится прах автора «Дон Жуана». Сегодня на месте предполагаемого захоронения поставлена статуя ангела, который печально смотрит окрест, охраняя вечный покой усопших. Правда, спустился ангел вовсе не с небес, а с… соседней могилы. Случилось это уже в XIX веке, когда кладбищенские надзиратели решили, что изваяние ангела над могилой, пусть и спорной, Моцарта никак великому покойнику не помешает. Может, они были и правы…

Вольфганг был не единственным музыкальным гением, испытавшим на себе притягательную силу Вены. В 1792 году здесь поселился Людвиг ван Бетховен, родившийся в 1770 году в Бонне. Из имущества он привез с собой только талант виртуозного пианиста. В 1795 году он сыграл концерт Моцарта и свой собственный — первый в его творчестве. Ему не везло в любви, но из его душевных переживаний рождаются изумительные мелодии, например «Лунная соната» (1801), посвященная Джульетте Гвиччарди. Затем его «бессмертной возлюбленной» становится Тереза Брунсвик. В Вене о Бетховене напоминает площадь его имени и установленный здесь в XIX веке памятник работы Каспара фон Цумбуша, автора монумента Марии Терезии и другим выдающимся деятелям той эпохи. В возрасте 30 лет у Бетховена появляются первые признаки потери слуха, что для любого музыканта — катастрофа, но ему, наделенному невероятной творческой мощью, удается скрывать глухоту от двух братьев на протяжении шести лет. Наконец, убедившись, что болезнь неизлечима, он открывается близким и признается, что давно думал о самоубийстве. «Искусство, одно искусство удержало меня», — говорил он. Ему невыносимо тяжело, и он удаляется в деревню Хайлигенштадт, где пишет завещание. Несмотря на добровольное заточение, Бетховен продолжает оказывать огромное влияние на жизнь Вены. Можно сказать, что он произвел революцию в музыке, полностью обновив ее язык. Примером тому служат его «Героическая симфония», написанная в честь Наполеона, и оратория «Фиделио», которую исполнили в 1805 году — в партере тогда сидели офицеры победоносной французской армии. Автор сам дирижировал оркестром, хотя не слышал ни звука… По правде сказать, неизвестно, чем кончилось бы дело, если бы на помощь оглохшему композитору не пришел его помощник. Бетховена всегда влекла дикая природа, в которой он черпал вдохновение. Его львиную гриву часто видели на тропинках близ Бадена — знаменитого курорта, известного с древнеримских времен. Казалось, в порывах ветра, предвещающего грозу, он ловил звуки только ему слышимой музыки. 26 марта 1827 года, после долгих лет одиночества и горьких разочарований, Бетховен скончался в Вене. Перед смертью он сказал своему другу Гуммелю:

— Комедия окончена, мой друг. Аплодисменты…

«Мои сочинения, — писал он, — суть плоды гения и нищеты, и то, что доставляет больше всего удовольствия публике, причиняло мне самые жестокие страдания». Печальный вывод, к которому, увы, приходят многие таланты всех времен и народов.

Нагл рассказ о музыкантах Вены был бы неполным, если бы мы не упомянули еще об одном великом композиторе, который в отличие от двух первых был стопроцентным венцем. Он родился 31 января 1797 года (его дом по-прежнему цел) и умер там же 19 ноября 1828-го неподалеку от Блошиного рынка, не дожив до 32 лет. За свою короткую, но невероятно плодотворную жизнь ему пришлось много раз сменить адрес — он существовал в основном благодаря щедрости друзей. Большую часть своего времени он проводил в кафе и тавернах, где вино лилось рекой и стояли клубы табачного дыма. Гениальный импровизатор, невероятно чуткий к тончайшим оттенкам музыкального рисунка, он страстно увлекался средневековым искусством. В то же время Франц Шуберт — читатель уже догадался, что речь идет о нем, — был современником эпохи, в которую в урбанистике и искусстве интерьера началось утверждение нового стиля, известного как бидермейер и выражающего стремление человека к буржуазному комфорту. Горожане предпочитают обставлять свои дома легкой (все познается в сравнении!) мебелью светлого дерева, в том числе витринами, заставленными всевозможными безделушками, с которых хозяйки регулярно смахивают пыль. Дамы из хорошего общества собираются за чашкой шоколада, чтобы послушать его восхитительные песни — lieder, которых он сочинил шесть сотен! Но Шуберт пользуется успехом только в узком кругу друзей; настоящих публичных концертов у него практически нет. Он сочинял симфонии, мессы, импровизации и музыкальные пьесы, но истинной вершины достиг именно в своих песнях. Не случайно в дальнейшем вечера, на которых исполнялись произведения подобного рода, стали называть шубертиадами. В те же годы в Вене возникла мода на пешие прогулки. На улицах появляются бродячие фокусники, и толпа с удовольствием наблюдает за их трюками — если не спешит к императорскому дворцу полюбоваться на смену гвардейского караула. Шуберт тоже часто и помногу ходил по городу. Возможно, в память об этом венцы назвали его именем один из своих парков (здесь расположен оформленный в стиле ар-нуво элегантный бар «Шуберт») и часть Рингштрассе. Шуберт не отличался внешней привлекательностью и жестоко страдал от этого. Невысокий, полноватый, с короткой толстой шеей, которую душил воротник сорочки, и к тому же близорукий… Неразборчивость в связях, как мы сказали бы сегодня, обернулась для него сифилисом. Бедный Шуберт! Каждый день он поднимался в шесть утра и работал как одержимый, хотя долгое время не мог даже купить себе пианино, а затем отправлялся «прожигать жизнь». Колоссальный объем всего, что им написано, позволяет назвать его «Бальзаком от музыки», хотя в отличие от Бальзака он писал без черновиков, сразу набело. Кстати, как и Моцарт. Все его существование было похоже на бесконечную импровизацию; он сторонился тех, кто искренне желал его общества, и считал себя неудачником, хотя был великим музыкантом. Несмотря на все свои трудности и разочарования, он страстно любил Вену и не мыслил себе жизни вне этого города. Шуберт стал одним из основоположников романтизма в музыке — течения, развивавшегося параллельно с романтизмом в литературе и драматургии. В конце 1827 года, больной и изможденный, он приступает к исполнению грандиозного замысла, который должен был стать вершиной его творчества, но в октябре 1828-го его сражает тиф. В страшных мучениях он умирает на руках у своего брата Фердинанда, успев прошептать имя: «Бетховен». Согласно его последней воле, Шуберта похоронили в Вене. После него осталась «Неоконченная симфония» (написаны только две части), которую открыли лишь в 1865 году при разборе его рукописей. Но прошло еще несколько десятилетий, прежде чем энтузиасты смогли полностью восстановить все его сочинения и к Шуберту наконец пришла заслуженная слава. Вена, служившая источником вдохновения такому множеству музыкантов, часто обходилась с ними слишком жестоко.

V

Недипломатичный посол

Столица европейской империи, до 1918 года остававшейся самой большой после царской России, Вена при всех режимах принимала у себя французских посланников. Однако вплоть до наполеоновского периода посол получал аккредитацию не от государства как такового, а лично от суверена; иначе говоря, его направляли не столько в страну, сколько к императору — или, как в случае Марии Терезии, к императрице. В то время императорский двор не сидел на месте, и полномочный представитель другой державы вынужден был перемещаться вместе с ним. Если столицей империи становилась Прага, эмиссар французского короля ехал в Прагу; если германские князья собирались в Ратисбоне, он следовал за ними. В этом баварском городе, служившем столицей империи в IX веке, с 1663 по 1806 год проходили все сеймы. В дальнейшем нередко случалось так, что посол назначался в Вену и одновременно в другие города империи[9].

Сегодня нам трудно даже представить себе, какой пышностью в XVIII веке сопровождался приезд в Вену иностранного посла. Вот, например, как встречали Шарля Пьера Гастона Франсуа де Леви, маркиза, а затем герцога де Мирепуа, родившегося в 1699-м и умершего в 1757 году. В истории его семьи, с одним из представителей которой, историком и членом Французской Академии, я хорошо знаком, находит отражение история всей страны. Итак, событие, имевшее место 12 октября 1738 года, иллюстрирует небольшая, но прекрасная картина, выставленная в Музее Вены на Карлсплац; три дня спустя о нем подробно расскажет выходившая на французском языке Journal de Vienne — «Венская газета». Как обычно, на улицах собралась огромная толпа народу — конные экипажи с трудом прокладывали себе дорогу, рискуя столкнуться, тут же стояли возле своих лотков крестьяне, сновали нищие… Никому не хотелось пропустить редкое зрелище. А зрелище того стоило! В том месте, где сегодня находится Карлсплац, неподалеку от здания французского посольства и моста через речку Вену, высилась недавно построенная церковь Святого Карла. И вот на мосту показалась золоченая карета, запряженная шестеркой лошадей, которых вели в поводу лакеи в красных камзолах; по бокам ехало с десяток всадников в синих фраках и треуголках. Так выглядел торжественный въезд в Вену посланника Людовика XV. Но, поскольку он еще не успел представить Его Величеству Карлу VI верительные грамоты, карета была… пустой, как того требовал строгий дипломатический этикет. И маркизу де Мирпуа, несмотря на свой высокий титул «маршала крестовых походов», унаследованный от предков, приходилось ему подчиниться.

Впереди ехала императорская карета с двуглавым орлом — гербом Австрии — на дверцах; в нее и поднялся посол, сопровождаемый придворным обергоф-маршалом. Перед каретой шагали высшие офицеры в красных мундирах и пажи в голубых ливреях. За ней, каждый в своей карете, двигались архиепископ Венский, папский нунций и посланник Венецианской республики. Свита французского посла замыкала кортеж, напоминавший длинную пеструю змею. Эта «змея» медленно ползла в сторону городских укреплений, к Каринтийским воротам. Вдали виднелись постройки Хофбурга и шпили собора и двух церквей — церкви Августинцев и церкви Святого Михаила. Слева угадывались очертания загородных построек — летней резиденции и императорских конюшен. Эта церемония имела огромное значение: после трех лет войны за польское наследство в Вене в 1735 году был подписан первый мирный договор. Но между Францией и Австрией оставалось еще много нерешенных вопросов, в том числе вопрос передачи Людовику XV Лотарингии. Соответствующий договор будет подписан месяцем позже, 18 ноября 1738 года, и получит название Второго Венского мира. Таким образом, Франция стремилась, с одной стороны, возобновить с Австрией дружеские отношения, а с другой — продемонстрировать императору мощь французского короля. Вот почему приезд посланника был обставлен с такой помпой.

Но споры между державами на этом не кончились. 17 октября 1797 года Австрия и Франция подписали Кампо-Формийский мир, положивший конец итальянской кампании Бонапарта против австрийцев, возмущенных казнью Mapии-Антуанетты и ее супруга, короля Людовика XVI. Чтобы убедиться в том, что венцы хранят в памяти самые неожиданные эпизоды истории, пойдите на Фаненгассе — улицу Знамени, что лежит неподалеку от Вальнерштрассе. Улица Знамени? Откуда такое странное название? Если с Кольмаркт вы свернете налево, к Херренгассе, то легко попадете на Вальнерштрассе и увидите барочный портик, украшенный двумя фигурами атлантов. Скульптурные гиганты «охраняют» вход во дворец Капрара-Геймюллера, построенный в 1698 году, но затем реконструированный. Именно туда 8 февраля 1798 года прибыл из Италии Жан-Батист Бернадот, четырьмя годами ранее получивший генеральский чин и по предложению Бонапарта назначенный Директорией послом Французской республики. Таким способом Директория отблагодарила его за то, что он доставил на родину захваченные у врага знамена. Бернадот, родившийся в По 26 января 1763 года, поразил венцев своей молодостью — ему было всего 35 лет — и внешней привлекательностью. Но еще большее изумление вызывали его дерзкие манеры, южный выговор с беарнским акцентом, явное высокомерие и кичливые замашки. Сочтя, что нанятый им дворец — с виду очень красивый — внутри обставлен недостаточно пышно, он первым делом занялся его переустройством в стиле «как можно богаче», чем вызвал у венцев насмешку — так ведут себя только выскочки. Через пять дней после прибытия, 13 февраля (или, по революционному календарю, 25 плювиоза VI года), он пишет своему другу гражданину Бреше, консулу Франции в Триесте: «Ты, конечно, слышал о моем назначении послом в Вену, так вот, подтверждаю, что так оно и есть. Можешь прислать мне ящик мараскена и 200 бутылок шампанского? Если у тебя есть хорошее бургундское и бордо, то и его, пожалуйста, пришли…» Бывшего сержанта, новоиспеченного генерала — и дипломата! — томила жажда. О соблюдении приличий он не беспокоился. Действуя с кавалерийским наскоком, он приобретает роскошную мебель, лошадей и кареты, заказывает себе тончайшее белье и дорогую посуду. Пусть все видят, что такое посланник Республики! Он тратит на свои капризы все посольские деньги. Аббат Луи, будущий министр финансов при Реставрации, доставшийся Бернадоту «в наследство» от предшественника, шокирован. Он получил назначение в Вену в 1791 году по настоянию Марии-Антуанетты и был настоящим дипломатом, а также светским человеком, хоть и в священническом одеянии. Он-то умел себя вести — в отличие от Бернадота. Как истинный революционер, тот и не думал учиться этикету; вот еще! Он мог запросто отпихнуть локтем каждого из двух своих атташе, Фревиля и Годена; последний служил в Вене уже семь лет, начав дипломатическую карьеру еще тогда, когда послом был маркиз де Ноай. Иными словами, в другую эпоху…

Бернадот еще не представил свои верительные грамоты, но вопреки обычаю зажил на широкую ногу в компании еще нескольких приехавших с ним офицеров, столь же далеких от дипломатии, как и он. Высшее венское общество не оценило непосредственности нового посланника. Венцы перестали приходить на приемы во французское посольство.

Наконец три недели спустя Бернадот вручает верительные грамоты Его Величеству Францу II, императору Священной империи (он станет последним германским императором), униженному недавними крупными территориальными потерями. А все из-за кого? Из-за этих бешеных французов с их Бонапартом, которого в Вене презрительно называют «плешивым корсиканцем». Монарху всего 30 лет; имперский трон он занял шестью годами ранее, в совсем еще юном возрасте, и сразу столкнулся с угрозой, исходящей от революционной Франции. Аудиенция проходит в прохладной обстановке. Бернадот ведет себя вызывающе. Он крайне недоволен тем, что Габсбурги дали приют многим французским аристократам, спасшимся от революции. Особенно его злит присутствие в Вене графа д'Антрега, бежавшего из итальянской тюрьмы, но не встретившего понимания среди роялистов. Бернадот, не стесняясь, высказывает свои революционные взгляды. Чего ему бояться?

Но даже он сознает, что какие-то связи в Вене завязать необходимо. Иначе к чему все труды по пышной отделке дворца, призванной произвести впечатление на венцев? И тут находится человек, готовый к знакомству с громогласным генералом Бернадотом. 28-летний великан с черной как смоль и очень густой шевелюрой, он выделяется особой элегантностью: на его модный высокий воротник многие смотрят с восхищением. Музыкант и холостяк, он поселился в Вене несколько лет назад; его часто видят в Пратере, где он пытается ухаживать за хорошенькими девушками. Благодаря полезным знакомствам ему удалось проникнуть в самые влиятельные круги. До того он провел два года в путешествиях по немецкоязычной Европе, и ему есть что рассказать собеседникам. Однажды он, например, играл перед прусским королем Фридрихом-Вильгельмом II, племянником Фридриха Великого, да и прочие его выступления всегда проходили с триумфом. Одаренный композитор, виртуозный органист, блестящий пианист и импровизатор, в Вене он встречался с Моцартом и чуть было не попал в придворный оркестр под управлением великого маэстро, но вынужден был прервать свое пребывание в столице из-за смерти матери. В Бонне его учителями были соперник Моцарта Сальери и сам Гайдн. Набросанный нами портрет человека, который поднимался по лестнице французского посольства, сильно отличается от привычного многим из нас. Звали этого человека Бетховен.

Перебравшийся в Вену пять лет назад, он еще не потерял слух, хотя первые признаки глухоты начали проявляться у него с 1796 года. Строгий мир музыкальной критики предпочитает его не замечать. Смелость его гения многих приводит в замешательство. Вена благосклонно относится к новым течениям в музыке, но иногда ей требуется время, чтобы по достоинству оценить нечто непривычное. Композиции Бетховена уже не были чисто классическими, но еще не оформились в романтизм. Они вообще не вписывались ни в одну известную категорию. Шесть лет назад Людвиг ван Бетховен потерял отца, которого сгубило пристрастие к алкоголю. Он остался в семье за старшего. Кроме забот о воспитании двух младших братьев, Людвигу пришлось взять на себя опеку над племянником Карлом, чья склонность к мотовству доставила ему немало хлопот. За «дядюшкой Людвигом» укрепилась репутация скупца, хотя он отнюдь не бедствовал: ему хорошо платили за концерты и уроки. Его музыку принимали не все, но у нее нашлись свои поклонники, например князь Лобковиц или семейство Брунсвик, а также один врач и один пастор, обладавшие заметным влиянием. Благодаря покровительству этих людей перед Бетховеном открылись все двери австрийской столицы, и число меценатов росло с каждым днем.

Но все-таки что же привело Бетховена в салон посла Бернадота? Композитор испытывал искреннее восхищение перед Бонапартом и внимательно следил за его победами, особенно в итальянской кампании; к тому же его родной Бонн стал теперь французской субпрефектурой. После смерти отца Бетховен жил в Вене и не мог не ухватиться за возможность узнать побольше о Бонапарте, которого считал носителем новых идей. Приглашение к послу для него добыл еще один музыкант, скрипач и композитор Рудольф Крейцер; будучи еще моложе Бернадота, он прибыл в Вену в свите нового посла. Бетховен, очарованный его виртуозной игрой на скрипке и его природным добродушием, посвятит ему свою знаменитую «Крейцерову сонату», написанную в 1803 году. Правда, вопреки легенде, сам Крейцер никогда ее не исполнял.

Если верить первым биографам Бетховена, опубликовавшим свои труды через 70 лет после смерти композитора, с предложением сочинить «музыкальное произведение, прославляющее героя века» обратился к нему именно Бернадот. Осуществление замысла займет несколько лет, зато каков будет результат! Третья симфония, работать над которой Бетховен начал в 1802 году, получит название «Героической». Она полностью подтверждает слова Гайдна, сказанные им после того, как он впервые выслушал игру молодого композитора: «Вы производите впечатление человека, у которого несколько голов, несколько сердец и несколько дуги». Впоследствии, когда в Вену прибудет Наполеон, Бетховен исполнит перед ним — и перед его офицерами, занявшими весь партер, — своего «Фиделио». Жером Бонапарт предложит ему переехать из Вены в Кассель, столицу возглавляемого им Вестфальского королевства, но он откажется. Ему к этому времени станет уже все равно, где жить; весь мир вокруг него превратится в безмолвную пустыню.

После приезда Бернадота в Вену прошло два месяца. 13 апреля 1798 года на балконе французского посольства вдруг появился огромный трехцветный флаг. Вывешивая его, Бернадот стремился показать, что даже в Вене не отрекся от своих республиканских убеждений. Под балконом немедленно собралась толпа горожан — день был рыночный, и народу на улицах хватало. Даже к вечеру, когда стемнело, французский триколор продолжал плескаться на ветру, напоминая ошарашенным горожанам, кто теперь хозяйничает в Европе (французская армия только что вошла в Берн). Упомянем кстати, что в те времена не было принято украшать здания посольств национальными флагами, и дерзкая выходка Бернадота вызвала всеобщее возмущение. Мало того, несмотря на сумерки, кое-кому из зрителей удалось разобрать на полотнище флага, спускавшегося до земли (!), два вышитых немецких слова: «Свобода» и «Равенство». Но — никакого «Братства». Справедливости ради заметим, что бдительному прохожему просто почудилось: никаких надписей на флаге не было. Тем не менее, поступок французского посла оставался оскорбительным для жителей Вены, и они потребовали немедленного снятия флага. Солдаты, охранявшие посольство, отказались это делать. Из толпы понеслись угрожающие крики. Посольские, собравшись на балконе, отвечали ей в том же духе. Вскоре Бернадоту надоело слушать перебранку. Обозлившись, он надел парадный мундир, не забыв и шляпу с трехцветной кокардой. Неужели он успокоит своих подчиненных? Неужели он наконец вспомнил, что он не только генерал, но и дипломат? Ничего подобного. Он выскочил на улицу, размахивая саблей. Его тут же окружили австрийские офицеры, сообщившие, что им нужно срочно с ним поговорить. Он нехотя согласился принять их у себя в кабинете, но наотрез отказался снимать флаг.

Тем временем толпа продолжала распаляться. На всякий случай вызвали конных офицеров. Очевидец этих событий, грозивших перерасти в бунт, Фридрих Глав фон Кобельски, с большой неприязнью относившийся к Бернадоту, рассказывал, что негодующие венцы уже начали кидать в окна посольства камни. Ситуация накалилась. Венские военные власти подняли по тревоге городской гарнизон и велели запереть все 14 городских ворот — правда, непонятно, зачем. Гражданские власти получили с самого верха приказ срочно навести в городе порядок.

И тут Бернадот, который и на полях сражений не отличался особым стратегическим талантом, испугался. Он укрылся в соседнем замке, выходившем на самую старую площадь Старого города, Ам-Хоф — колыбель римской Вены. Там располагалась резиденция папского нунция. То обстоятельство, что посол Франции бросился искать защиты у посланника папы, только осложнило положение, и без того чреватое дипломатическим скандалом. Действительно, еще 15 февраля в Риме французская армия под командованием генерала Бертье провозгласила Республику и приказала Его Святейшеству папе Пию VI — 80-летнему старику — в течение трех дней убраться в Сиенну. Бернадоту каким-то путем удалось вернуться к себе в посольство, и нунций вздохнул с облегчением. К вечеру посол направил министру иностранных дел возмущенное письмо, в котором требовал очистить от народа площадь перед дворцом Капрара-Геймюллера. Его поспешили заверить, что все будет исполнено. Но знамя раздора продолжало свисать с балкона над входом в здание. Тогда в дело вмешался новый посол Австрии в Париже — он лишь недавно получил назначение и еще не успел покинуть Вену. Барон фон Дегельман, слывший гораздо более опытным дипломатом, чем его французский коллега, провел полночи в разговорах с Бернадотом, пытаясь его образумить. Всё было напрасно.

Толпа и не думала расходиться. Люди принесли фонари и зажгли факелы, в свете которых французский триколор переливался еще более издевательски. Пара смельчаков решилась вскарабкаться по стене и оторвать от республиканского флага кусок полотнища. Его тут же сожгли, а остатки отнесли в ближайший полицейский участок. Дежурный принял у них обгорелые тряпки как вещественное доказательство провокации. Тем временем толпа бросилась на штурм двери. Снова зазвенели выбитые стекла. Со двора выкатилось несколько карет, принадлежащих Его Превосходительству; посольская стража пыталась под градом камней отвести их подальше. Вслед за разъяренными горожанами во дворец ворвался отряд австрийской армии, и вовремя: толпа рыскала по зданию в поисках посла. Захлопали звуки выстрелов, но, к счастью, никто не пострадал. Еще чуть-чуть, и Бернадота просто-напросто линчевали бы. «Долой французов! — орали в толпе. — Долой негодяев!» Только к двум часам ночи волнения понемногу улеглись. Стычка продолжалась семь часов.

На следующий день, 14 апреля, улица была перекрыта. На подходах к ней дежурили войска венского гарнизона. Министр императорской полиции зачитал обращение к гражданам, призывая их к спокойствию. Бернадот, который всю ночь не сомкнул глаз, пребывал в отвратительном расположении духа. Рано утром он отправил одного из своих офицеров — посла от посла — к императору в Хофбург с просьбой к Его Величеству выправить ему паспорт, чтобы он мог незамедлительно покинуть австрийскую столицу. При этом Бернадот по-прежнему не позволял снять с балкона обгоревшие трехцветные лохмотья. Оскорбление государственного флага — что может быть серьезнее? Республиканский посланник искренне не понимал, что нанес оскорбление одному из самых гордых монарших дворов Европы. Императорский камергер граф Коллоредо, родственник князя-архиепископа Зальцбургского, заверил посланца Бернадота, что документ будет ему доставлен в ближайшее время. Император не скрывал своего недовольства. Он с радостью обошелся бы без этой глупой истории, но, скажите на милость, как можно иметь дело с Бернадотом? Днем император отправил к нему барона фон Дегельмана и еще одного советника с заданием уломать упрямца. Бернадот не пожелал их даже выслушать: флаг его родины подвергся глумлению. Тогда австрийцы посоветовали ему проявить осторожность и уехать из Вены ночью. Плохо же они знали беарнца! Да, он уедет, но уж никак не тайком. Следующая ночь прошла относительно спокойно, но напряжение вокруг дворца французского посла не спадало.

15 апреля (26 жерминаля) ближе к полудню, когда на улицах больше всего народу, плохо воспитанный генерал погрузил свои пожитки и вместе с несколькими спутниками покинул Вену. Бернадот чувствовал себя уязвленным и униженным. В уме он уже сочинял резкий доклад Директории и Бонапарту. Перед отъездом ему, несмотря на ропот толпы, были оказаны все полагающиеся по протоколу почести. В специальном футляре он увозил с собой остатки флага. По просьбе Бернадота, не делающей ему чести, на всем пути до Зальцбурга, откуда он двинулся в Раштатт, его сопровождал вооруженный эскорт. Генерал пробыл послом в Вене всего девять недель… Как известно, дальнейшая его карьера была далека от дипломатии. Директория назначила его военным министром, что явно подходило ему больше, чем должность переговорщика. Он женился на Дезире Клари — свояченице Жозефа Бонапарта. Удостоенный множества почестей, не всегда заслуженных, и в конце концов предавший своего императора, в 1818 году он неожиданно стал королем Швеции и Норвегии. Теперь у него был другой государственный флаг. Шведская королевская династия по линии Бернадота на сегодняшний день остается единственной, основанной с согласия Наполеона.

VI

Конгресс: весело, не очень весело, совсем не весело…

Перед нами Вена сегодня. На левом берегу реки, между руслом Дуная и так называемым старым Дунаем — одним из его давно пересохших рукавов — находится 22-й округ. Донауштадт — новый район, активная застройка которого началась в 1970-е годы, — раскинулся на искусственном острове 20-километровой длины. Донауштадт — это здания полукруглой формы с зеркальными стенами, это тысячи офисов, это 14 конференц-залов для проведения выставок, семинаров и прочих мероприятий, это рестораны и банки, это почта и даже радиостанция «Австрия-Центер». Донауштадт — это нечто вроде города в городе и важнейшее в Австрии место деловых встреч. Это Венский международный центр (UNO-City), он же «Город ООН», раскинувшийся на площади 18 гектаров и представляющий собой комплекс зданий, построенных в 1973–1976 годы.

Именно здесь расположены МАГАТЭ — Международное агентство по атомной энергии, лауреат Нобелевской премии мира 2005 года, ЮНИДО — Организация Объединенных Наций по промышленному развитию и другие международные учреждения. Вена — столица государства, в 1979 году заявившего о своем нейтралитете, является третьей в мире резиденцией ООН, после Нью-Йорка и Женевы, предоставившей свою территорию соответствующим дипломатическим представительствам. Мало кто помнит, что в Вене расположена штаб-квартира ОПЕК — организации стран — экспортеров нефти, созданной для установления квот на добычу нефти.

Таким образом, Вену можно с полным основанием назвать городом конгрессов. И самое интересное, что он стал таковым не сегодня и даже не вчера. Вообще идея международного конгресса, сегодня понимаемого в первую очередь как собрание профессионалов в той или иной области (мы не говорим о Конгрессе США), первоначально имела иной смысл. Исторически конгрессом называлась встреча полномочных представителей воюющих стран с целью заключения или подтверждения мира или обсуждения вопросов, касающихся общих военных или экономических интересов. Впервые термин «конгресс» был использован в декабре 1797 — апреле 1798 года, когда Франция, Пруссия и Австрия собрались в Раштатте (Рейнская область). Только что был подписан Кампо-Формийский мирный договор, в соответствии с которым левый берег Рейна отходил Бонапарту, и Раштаттский конгресс собрался, чтобы обсудить условия его исполнения.

К сожалению, его успех оказался сомнительным: мало того, что стороны не смогли ни о чем договориться, но еще и два французских представителя на выезде из города были убиты австрийскими гусарами.

Несмотря на этот трагический эпизод, именно Австрия 15-ю годами позже выступила инициатором проведения крупнейшей встречи воюющих стран, вошедшей в историю как Венский конгресс. На сей раз Австрия была в списке победителей и обсуждала не участь немецких князей, а передел постнаполеоновской Европы. Для нее это был реванш.

Венский конгресс открылся 18 сентября 1814 года, и над всеми его участниками витала тень низложенного и сосланного на остров Эльба императора. Какой должна быть его дальнейшая судьба? Всего десять лет назад, после победы под Аустерлицем, Наполеон настоял на упразднении Священной Римской империи германской нации, и ее император Франц II превратился во Франца I Австрийского. Ему пришлось отказаться от своего пусть и символического титула, который раздражал Наполеона, провозгласившего себя Римским королем. Корсиканец, которого теперь именовали не иначе как узурпатором — еще бы, ведь он присвоил себе титул французского императора, — дважды входил в Вену и размещал свою штаб-квартиру в Шёнбруннском замке: с 12 ноября 1805 года по 13 января 1806-го, а затем 11 марта 1809-го, после победы в Ваграмской битве и бомбардировки Вены, когда в половине третьего ночи на город обрушилось две тысячи снарядов. На заре в оглушенный город ворвалась французская армия. Габсбург-Лотаринги пошли даже на то, чтобы заказать императорской фарфоровой мануфактуре в Аугартене особый сервиз в честь Наполеона, получивший известность как Шёнбруннский. Наполеон расположился в замке Марии Терезии как у себя дома. После пятимесячного пребывания, на протяжении которого французам приходилось без конца подавлять волнения в городе, вызванные голодом, победитель оставил Вену, приказав напоследок снести старые крепостные сооружения: императорский дворец они не защитили и вообще никуда не годились, ибо возводились в давние времена турецкой осады.

Новое появление французов в Вене было не столь устрашающим. 4 марта 1810 года сюда с чрезвычайным поручением прибыл маршал Бертье, князь Невшательский и Ваграмский. Вел он себя не так безобразно, как Бернадот — уже хорошо! — и явился просить у императора Франца I для Наполеона руки его дочери Марии-Луизы. На следующий день город стал свидетелем пышного приема, оказанного посланцу французского императора. «На улицах собралось немыслимое количество знати и простонародья, — вспоминал очевидец тех событий. — Весь двор выехал ему навстречу… Его усадили в карету с императорским гербом. Восторженные жители Вены пытались выпрячь из кареты лошадей, чтобы самим доставить его к дворцу, и страже пришлось приложить немало усилий, чтобы помешать им сделать это».

Бертье было 57 лет. Никто не сомневался в его воинской доблести — он всегда первым бросался в атаку. Венцы знали, что в июле 1789 года в чине генерал-майора Версальской национальной гвардии он храбро защищал королевскую семью, а в 1791-м помог Марии Аделаиде и Виктории Французской, известным при дворе как Мадам Аделаида и Мадам Виктуар и приходившимися Марии-Антуанетте тетками по мужу, бежать от верной гибели. После свержения монархии он утратил свое высокое положение, но снова сумел отличиться, уже на поле боя: в Ваграмском сражении под ним убило лошадь. Кроме того, он отличался крайне выдержанным характером и прославился исполнением самых деликатных миссий, в том числе успешными переговорами с королем Испании в августе 1800 года. Одним словом, он ничем не напоминал этого грубияна Бернадота. 6 и 7 марта Вена провела в празднествах. 7-го вечером Бертье, отлично осведомленный о принятом при австрийском дворе этикете, огласил просьбу Наполеона императору и получил его торжественное согласие. Разве можно отказать хозяину Европы, если он набивается в женихи твоей старшей дочери? Еще через день эрцгерцогиня, вся юность которой прошла в беспрерывном страхе при одном упоминании имени Бонапарта, отреклась от своих прав на престол Габсбургов. Как метко выразилась Женевьева Шастене, она стала «заложницей Наполеона». 11 марта в придворной церкви Августинцев маршал от имени Наполеона сочетался браком с Марией-Луизой — соответствующая доверенность была вручена ему в феврале. Свадебный пир состоялся в огромном зале Испанского манежа. Назавтра Бертье пустился в обратный путь; сутки спустя следом за ним отправилась будущая императрица. Как впоследствии скажет Тьер, народ встретил весть об этой женитьбе «с ликованием». Бертье удалось (или почти удалось) стереть из памяти народной проделки Бернадота.

В Музее Вены об этом событии напоминают два экспоната, ни один из которых, как водится, не связан с личностью посла. Первый — это серебряная памятная медаль работы Франца Цайхера и И. — Б. Гарниша, на аверсе которой изображен профиль Наполеона в лавровом венке и профиль Марии-Луизы в королевской диадеме. Они повернуты друг к другу, а по окружности медали выгравирована надпись, напоминающая о том, что император одновременно является и королем Италии. Гораздо интереснее реверс: на нем сидящая женщина, символизирующая Вену, протягивает Амуру овальный медальон с надписью «Vota publico», что в переводе с латыни означает «всеобщие пожелания». Вена одобрила этот брак и пожелала молодоженам счастья. Второй экспонат — это круглая табакерка черного дерева, обитая позолоченной медью с изображением трех профилей. Может быть, хотя бы здесь появится Бертье? Увы. Один из профилей принадлежит отцу невесты императору Францу, еще один — Наполеону. Наполеон изображен с большой нагрудной цепью ордена Почетного Легиона, Франц — с орденом Золотого Руна. Посередине мы видим профиль Марии-Луизы в диадеме и платье с глубоким декольте. В правление Людовика XIV Сен-Симон напишет, что 19-летняя эрцгерцогиня выглядела «весьма представительной». К сожалению, «медовый месяц» между Австрией и Францией продлится недолго.

После падения Империи Бертье стал на сторону Людовика XVIII и участвовал в торжественной встрече брата Людовика XVI в Компьене — там же, где он совсем недавно встречал Марию-Луизу. Когда король Бурбон возвращался в Париж, Бертье верхом сопровождал его карету. В 61 год Бертье имел за плечами 35-летний опыт военных сражений, многочисленные ранения, в том числе в голову, титул пэра Франции и крест кавалер-командора Святого Людовика, врученный ему по случаю открытия Конгресса.

Решать судьбу победителей и побежденных — задача огромного масштаба. Вена становится столицей европейского будущего, сместив с этой «должности» Париж, который австрийские войска заняли в марте 1814 года. Что ж, каждому свой черед… Гостей принимал хозяин дома — император Франц I, по-прежнему остававшийся тестем Наполеона.

Вена могла предложить гостям развлечения на любой вкус — от музеев с их богатейшими коллекциями произведений искусства до концертных залов, от изысканных ужинов до прогулок по Пратеру и балов с участием прелестных девушек.

Со всего континента в Вену съехались монархи, князья и высокородные аристократы, не говоря уж об опытных дипломатах. В Конгрессе участвовали главы 216 миссий и 500 делегатов. В их числе были молодой красавец русский царь Александр I, прусский король Фридрих-Вильгельм, король Вюртемберга и многие другие именитые гости. Впервые в истории представители крупнейших мировых держав собрались вместе для решения важнейших международных вопросов. В эти дни центр мира, истерзанного 25-летием войн, переместился в Вену. Англию представлял лорд Каслри, Россию — граф Нессельроде, Пруссию — В. Гумбольдт. Тон на Конгрессе задавали австрийский канцлер Меттерних и министр иностранных дел Франции Талейран, после множества предательств, клятв, интриг и гениальных комбинаций сумевший доказать режиму Реставрации свою необходимость. Если он чему-то и хранил верность, то лишь собственным убеждениям, которые у него без конца менялись. Наделенный острым умом и проницательностью, он был достойным соперником Меттерниху. О том, насколько этот «Хромой дьявол», как его прозвали, был хитер, говорило самое его присутствие на Конгрессе: четверка победителей намеревалась исключить Францию из числа участников, но Талейрану удалось сплотить против них мелкие государства и с их поддержкой выбить себе место за столом переговоров.

Центральной фигурой Конгресса, да и всей венской жизни, был князь Клеменс Венцель Лотар фон Мёттерних-Виннебург, которому исполнился 41 год. Бесконечно преданный старому режиму, он выступал непримиримым врагом революционной Франции, и тому было две причины. Первая носила личный характер: санкюлоты конфисковали принадлежавшие его семье (он родился в Кобленце) имения на левом берегу Рейна. Он учился в Страсбургском университете, где познакомился с Бенжаменом Констаном, и негодовал, когда после взятия Бастилии в Париже городские власти встали на сторону восставших. Вторая причина лежала в области политики: он опасался, что подъем национального сознания у немцев повредит гегемонии Габсбургов. Аристократ до мозга костей, он благодаря связям матери женился на внучке канцлера Марии Терезии Кауница. Этот брак открыл ему, тогда 22-летнему, дорогу к блестящей придворной карьере. Приданое, полученное за 19-летней Марией Элеонорой, полностью, на его взгляд, компенсировало недостатки ее внешности: оно не только поправило его финансовое положение, но и распахнуло перед ним дверь в узкий круг венской аристократии. Меттерних быстро оценил преимущества, какие давала жизнь в Вене. Наконец-то он вернет своей семье утраченные прежде позиции. В эпоху Карла Великого его предок носил фамилию Меттер; он всегда хранил верность императору, и, когда его обвинили в поддержке мятежных саксонцев, с негодованием воскликнул: «Metter nicht» («Меттер — нет!»). Эта реплика стала сначала его прозвищем, а затем и фамилией. Меттерних, подобно своему предку, всегда был готов сказать решительное «нет» хаосу, беспорядкам и авантюризму. Как ни парадоксально, эта способность немало помогала ему в политической карьере. Но вот кому он не умел и не любил говорить «нет», так это женщинам. Французские газеты не отказывали себе в удовольствии поделиться очередными подробностями из области любовных похождений этого щеголя и франта: «Он частенько оставляет супругу с детьми и отправляется ужинать с актрисами». Талейрана подобные откровения приводили в восторг. Один из биографов Меттерниха, Гумберт Финк, писал: «Меттерних обольщает с наслаждением; он соблазняет других и сам поддается соблазнам». Нам нетрудно понять, почему он пользовался успехом у женщин. Но — и это то, что объединяло его с Талейраном, — все его любовницы служили ему источником важной политической информации. Можно сказать, что жизнь на берегах Дуная нисколько не разочаровала Меттерниха.

Для его дипломатической карьеры самым важным оказалось назначение на пост посла в Париже, полученное в 1806 году. Оно дало ему возможность поближе познакомиться с человеком, перекроившим карту Европы. Меттерних остался одним из немногих, кто не поддался обаянию Наполеона. Он рассматривал его как дикого зверя, каким-то образом сумевшего подчинить себе всю Европу. В 1809 году он занял пост министра иностранных дел и, как истинный прагматик, задумался о сближении с Францией. Почему бы не вступить в союз с победителем, пока он… не свернет себе шею? И Меттерних выступает активным сторонником заключения брака между Наполеоном и Марией-Луизой. Его политический расчет опирается на стремление превратить Австрию в буфер между Францией и Россией и тем самым обеспечить Вене роль третьего фактора, влияющего на равновесие сил в Европе. Добавим, что, даже объявив в 1813 году войну Франции, Меттерних сделал все, чтобы спасти Наполеона — при условии восстановления границ 1792 года. Во время Венского конгресса он ставил своей целью сделать Австрию гарантом европейского порядка. Действительно, созданному по результатам конгресса Священному союзу, в который вошли Австрия, Пруссия и Россия, удалось поддерживать мир в Европе вплоть до 1848 года.

Конгресс работал неторопливо, а его делегаты не забывали и о развлечениях, особенно когда очередной раунд переговоров заходил в тупик. У маленьких государств были большие амбиции, и они использовали любую возможность, чтобы выторговать себе ту или иную привилегию, ту или иную уступку. Чуть ли не ежедневно в Вену прибывала какая-нибудь новая коронованная особа, и жизнь венцев превратилась в сплошной праздник. Цветы, оркестры, приветственные крики… В городе публикуется специальный «Путеводитель», в котором перечислены имена монархов, министров и дипломатов, съехавшихся на Конгресс, с указанием их адресов — свидетельство того, что в Вене никому и ничто не угрожает. В 1931 году вышел прелестный французский фильм режиссера Эрика Шарелля «Веселый конгресс» с Анри Гара и Лилиан Харви в главных ролях. В основе фабулы — история о том, как хорошенькая перчаточница приготовила букет, чтобы бросить его в карету русского царя, но была принята за бомбометательницу. Сюжет по законам комедийного жанра развивается вокруг всевозможных недоразумений, усугубляемых появлением двойников. К сожалению, прекрасной перчаточнице не суждено стать царицей — по той простой причине, что царица уже существует, и это весьма достойная Елизавета Алексеевна, горько переживающая небрежение со стороны супруга и потерю двоих детей. Русская императрица, пожалуй, единственный персонаж фильма, не участвующий во всеобщем веселье. Зато Меттерних наблюдает за интрижкой царя с нескрываемой радостью: увлеченный флиртом, тот утратит бдительность при решении важных политических вопросов. В фильме звучит песня, в которой рефреном повторяются слова «город любви», и мы, конечно, понимаем, что этот город — Вена.

На протяжении нескольких месяцев Вена жила словно в сказке. Фильм «Веселый конгресс» (не путать с ремейком 1967 года) был одной из первых звуковых кинолент, и в нем мы услышим крики и возгласы уличной толпы. Сценарист ничего не преувеличил: Александр I действительно привлекал к себе внимание не столько политическими инициативами, сколько своими галантными приключениями. Вместе с тем в Вену он прибыл со своей официальной любовницей Марией Нарышкиной. Для чего он взял ее с собой, если их связь закончилась? Об этом мы можем только догадываться, зато точно знаем, что во время своего пребывания в австрийской столице он практически не расставался с Екатериной Багратион. Красавица княгиня была, увы, небогата. Расточая обольстительные улыбки, она наделала такое количество долгов, что весной была вынуждена спешно покинуть Вену, спасаясь от кредиторов. В апартаментах Александра I, расположенных на втором этаже крыла Амелия дворца Хофбург, постоянно царит весьма оживленная атмосфера. Здесь без конца появляются женщины, и каждая настаивает на аудиенции с царем. Вспомним кстати, что Александр I дал согласие на участие в конгрессе при условии, что при его проведении будут соблюдены христианские принципы… Его «гусарство», впрочем, не всегда приводило к желаемому результату. Так, передавая княгине Марии Терезии Эстерхази, супруге князя Пауля Эстерхази, урожденной княжне Турн-и-Таксис, сообщение о своем намерении нанести ей визит, пока ее муж будет на охоте, Александр не знал, что у прекрасной дамы уже есть любовник — князь Лихтенштейн. Хуже того: она не собиралась ему изменять! Дабы не обижать Его Величество, Мария Терезия Эстерхази направила российскому императору записку, в которой перечислила имена хорошеньких женщин и предложила ему выбрать, кого из них ей пригласить на предполагаемую вечеринку. Александру понравилась эта игра. Он вернул княгине записку, вычеркнув в ней все имена, кроме ее собственного. Что оставалось делать Марии Терезии? Она предупредила мужа, что он должен немедленно вернуться домой и лично встретить высокого гостя. Тот послушался, а потом долго удивлялся: почему русский царь пробыл у них во дворце всего десять минут? И, прощаясь, выглядел чем-то рассерженным?

Неудачи на любовном фронте не охладили пыл Александра. Как-то на одном из ужинов он обратился к графине Пальфи с такой речью:

— Вашего мужа сейчас нет с вами. Мне было бы приятно временно занять его место…

На что не только красивая, но и остроумная графиня невозмутимо ответила:

— Ваше Величество принимает меня за провинцию?

Шутка разошлась по городу, но Александра это не остановило, и он продолжал свою охоту на венских прелестниц. Правда, по некоторым слухам, 37 летний царь с чарующей улыбкой и намечающейся лысиной, которую он старательно прикрывал, зачесывая волосы, вовсе не был таким уж темпераментным любовником, хотя почему-то старательно создавал себе подобную репутацию. Через некоторое время он по неясной причине увлечется мистицизмом, причем не на шутку… В Вене он прославился и вдруг нападавшей глухотой — хотя не исключено, что в дипломатических целях. Невольно возникает вопрос: уж не потому ли некоторые переговоры между сильными мира сего длятся долгие месяцы, что у кое-кого из них нелады со слухом?

Вена встречала своих гостей с широтой и размахом, особенно поразительными в городе, пережившем 22 года войн, поражений и оккупации. Теперь, когда на их землю вернулся мир, венцы торопились взять реванш и снова показать себя маяком Европы. Число иностранцев, съехавшихся в Вену в связи с Конгрессом, оценивалось в сто тысяч человек. И каждый из них подыскивал себе жилье как минимум на ближайшие пять месяцев. Вскоре в городе не осталось ни одной свободной каморки, несмотря на взлетевшие до небес цены. Продукты тоже неслыханно вздорожали, но покупателей это не смущало. Императорское правительство, обеспокоенное наплывом зарубежных гостей, создало особую комиссию по организации их досуга, и та ежедневно публиковала бюллетень с указанием очередных развлекательных мероприятий — от балов-маскарадов до охоты, от театральных представлений до военных парадов.

В бывшем императорском дворце и сегодня можно видеть великолепную мебель и изумительные красные гобелены, украшавшие залы во времена Франца-Иосифа и Сисси. Здесь проходили торжественные приемы и балы. Царь Александр I заявлял, что может танцевать сорок вечеров подряд, — и доказал, что это чистая правда! Танцевала вся Вена. В моду вошел новый танец, исполняемый под музыку в необычном — три четверти — размере. Танец назывался вальс. Родившийся как народный, он стремительно ворвался в светские гостиные, чтобы «прописаться» здесь навсегда. Его танцуют в посольствах и залах Хофбурга, в Большой галерее замка Шёнбрунн и кофейнях Пратера. Даже престарелый князь Шарль-Жозеф де Линь, австрийский фельдмаршал и дипломат — ему исполнилось 79 лет и жить оставалось всего несколько недель — не отставал от прочих и старался не пропустить ни одной вечеринки. На одной из них кто-то из гостей задал ему вопрос, как проходит конгресс. И получил неожиданный ответ:

— Конгресс не идет, а танцует.

Словечко фельдмаршала подхватили, и оно разнеслось по всей Европе.

Перед смертью князь де Линь все же выразил сожаление, что участники конгресса уделяют больше внимания развлечениям, чем переговорам. И это действительно было так. Доходило чуть ли не до скандалов. На бал в Большом Редутном зале, при Марии Терезии служившем театром, приглашения получили три тысячи персон, а явились все шесть тысяч! Как выяснилось, нечистые на руку дельцы наладили торговлю поддельными приглашениями. Но самое печальное обнаружилось позднее: тысяча пятьсот золотых ложечек, изготовленных специально для этого приема, исчезли все до единой. Бал воров! А история с редкими винами из подвалов Хофбурга? В императорских запасах хранилось около сотни бутылок превосходного токайского вина, которое подавали только самым высокопоставленным гостям. За одну бутылку этого нектара, которым в свое время не брезговал и Людовик XIV, слугам, имевшим доступ к кухне, некоторые подозрительные личности предлагали по 150 флоринов. Ах, Венский конгресс! Разумеется, в Вене проходили и более достойные, чем описанные выше, мероприятия, например — бесконечные танцевальные конкурсы в Зимнем манеже или выступление Бетховена, который представил публике окончательную версию своего «Фиделио» (когда бедняга только делал вид, что дирижирует оркестром), принятую с гораздо большим энтузиазмом, чем в 1805 году, во время первого исполнения. Бетховен, как известно, поначалу искренне восхищался Наполеоном, но впоследствии не мог простить ему страданий, причиненных германским народам. Венцы готовы были носить Бетховена на руках: после Лейпцигской битвы, она же Битва народов, состоявшейся в 1813 году, он для многих стал воплощением идеи подъема немецкого национализма. Для соотечественников его сочинения звучали гимном свободы, а популярность композитора была огромна, что, возможно, проливало немного бальзама на его несчастное сердце и служило утешением в беззвучной пустоте, которой обернулся для него мир.

А что же Талейран? О, он превзошел самого себя. Назначенный министром иностранных дел 13 мая 1814 года, он по указу Людовика XVIII был направлен послом в Вену, сменив на этом посту графа Луи де Нарбонна, который проработал в австрийской столице всего год и пользовался большой благосклонностью со стороны Меттерниха. Но Нарбонн был назначенцем Наполеона, следовательно, не мог больше представлять Францию в Вене, где больше ничего не желали слышать о корсиканце. Чтобы верно служить Наполеону, предать его, снова поддержать и после всего добиться доверия Людовика XVIII — да, для этого надо было быть Талейраном. Незадачливый граф де Нарбонн, на свою беду, оказался слишком порядочным человеком! Впрочем, Людовик XVIII, хоть и был подагриком, умственной отсталостью ни в коем случае не страдал. Понимая, на что способен его талантливый эмиссар, он дал ему в сопровождение двух убежденных роялистов — маркиза де Ла Тура дю Пен-Гуверна, наделенного полномочиями проверки и заверения паспортов, и графа Алексиса де Ноайя, слывшего осмотрительным и осторожным политиком; но главное, оба были умом и сердцем преданы брату и наследнику Людовика XVI. Талейран отнесся к навязанной ему компании спокойно — и не с такими справлялся! Кроме них в делегацию входило несколько офицеров и, разумеется, целый штат слуг, всего больше тридцати человек, в том числе Эммерик де Дальберг — натурализованный во Франции баварец, имевший большие связи в Германии и Австрии; музыкант Нейком, дарования которого венцы не оценили; личный секретарь Талейрана Руан; один государственный советник, один лейтенант мамелюков и повар Мари-Антуан Карем — ему не исполнилось еще и 30 лет, а слава его уже гремела по всем королевским дворам Европы. Именно Карем настаивал на том, что кондитерское ремесло есть разновидность искусства и «главная ветвь архитектуры», доказывая свою точку зрения изготовлением фантастических многоярусных тортов. Карема во Франции превозносили едва ли не выше, чем его хозяина Талейрана, попасть на ужин к которому считалось редким везением. Не зря Талейран заметил как-то, что «Франции больше нужны хорошие кулинары, чем хорошие дипломаты». Считается, что он же объявил бри «королем сыров» (как будто во Франции, кроме бри, мало других!); во всяком случае, коллегам по Конгрессу в гостях у Талейрана его точно подавали. Наконец, в свите Талейрана присутствовал свой живописец, призванный запечатлеть столь памятное событие, как Венский конгресс. Это был не кто-нибудь, а Жан-Батист Изабе — один из любимых художников Наполеона (даже этим Талейран попытался уколоть самолюбие австрийцев). Изабе когда-то начинал как ремесленник — мастерил табакерки и пуговицы для парадного платья, но был замечен и возвышен Марией-Антуанеттой. 20-летним юношей он прибыл из Нанси и в 1788 году был принят учеником в мастерскую Давида. Храня верность Наполеону, Изабе, между прочим потерявший на войне сына, последовал совету императора, принявшего отречение в Фонтенбло, перейти на службу к Людовику XVIII и стал известнейшим в Европе живописцем.

В начале сентября Талейран отправил в Вену маркиза де Ла Тура дю Пена подготовить к его приезду дворец Квестенберг-Кауниц, что близ Кертнерштрассе. Резиденция, в которой останавливался посланец короля Франции, существует до сих пор и находится по соседству с церковью и монастырем урсулинок. Это массивное здание, построенное в стиле, немного напоминающем флорентийский, после смерти канцлера Марии Терезии фактически пустовало. Ла Тур дю Пен, на помощь к которому вскоре приехал Дальберг, за две недели привел дом в порядок: если гостиные, обставленные прекрасной венской мебелью, сохранялись во вполне приличном состоянии, то в спальнях все матрасы были изъедены крысами. Крысы шмыгали и по другим комнатам, отчего в помещениях стоял отвратительный запах. Талейран прибыл в Вену 23 сентября; с собой он привез племянницу Доротею. Путешествие заняло восемь дней. Мастер интриги ехал в Вену, имея в голове четкий план: Европа без Наполеона не должна стать Европой без Франции, пусть и побежденной. Вслух он говорил, что получил от короля точные инструкции, но, как слишком часто, то была ложь: эти инструкции он сочинил себе сам! Еще и сегодня, перечитывая их, мы понимаем, что перед нами шедевр французской дипломатии: «Суверенитет не может быть приобретен в результате простого завоевания. Никакой суверенитет не может быть воплощен в жизнь, пока его не признают другие государства». Прием, оказанный Талейрану, был просто поразительным. Послы и другие дипломаты видели в нем опытного политика, хорошо знакомого и в то же время нового. «Раньше он представлял победителя, теперь стал представлять легитимность; кроме того он воплощал собой забытый образец элегантности, столь высоко ценимой в наше время. Дипломаты разного ранга демонстрировали ему свое уважение и принимали от него приглашения…» — писал о Талейране Луи Мадлен. Справедливости ради отметим, что венцы все еще верили в возможность осуществления совершенно безумного проекта, выдвинутого Талейраном в апреле 1813 года, который заключался в преобразовании империи в королевство; сын Революции Наполеон, по его мнению, мог стать лучшим из королей, объединив Европу от Рейна до Альп и Пиренеев. Говорят, что Меттерних так прокомментировал эту идею: «Звучит весьма оригинально, но больше напоминает дурную шутку».

Талейран устроился на широкую ногу. Больше всего он боялся произвести жалкое впечатление. Проигравший должен делать вид, что у него все великолепно. Ни в одном другом доме приемы не проходили так пышно, как у Талейрана. За неделю у него перебывала, что называется, «вся Вена», и вся Вена оценила красоту убранства его дворца и роскошь его стола. «Наше искусство сродни дипломатии, — позже будет делиться своими мыслями Карем. — Возглавлять политическую партию или руководить посольством — то же, что преподать курс кулинарии». Виртуоз высокой кухни похвалялся даже, что «научил русских есть». Впоследствии он и правда какое-то время работал в Санкт-Петербурге, куда привез некоторые из своих наиболее изысканных рецептов, в наше время, увы, сохраняющих чисто теоретический интерес. Но осенью 1814 года французы не сомневались, что обязаны преподать остальной Европе урок хорошего вкуса и искусства жить. «Будьте гостеприимны! — любил повторять Наполеон. — Делайте это во имя Франции!» И Талейран свято соблюдал этот завет. Его племянница присутствовала почти на всех приемах. Поначалу она относилась к «дядюшке» Талейрану, который не был ее кровным родственником, с брезгливым недоверием, но вскоре подпала под обаяние его манер и ума. Не столько красивая, сколько умеющая себя подать, прекрасно образованная и остроумная, она стала его верной помощницей и партнершей. По вечерам перед парадным подъездом дворца на Иоганнштрассе было не протолкнуться от карет — совсем как во времена Марии Терезии. Талейран разработал сложную стратегию поведения. Он не только приглашал к себе гостей, но и сам наносил множество визитов, демонстрируя уважение к тем, кого считал «полезными людьми». Парадную карету Талейрана, носившего также титул князя Беневентского, видели в разных уголках Вены. Говорил он мало, больше слушал и запоминал. И в конце концов поставил Вене диагноз: город «болен» политической и светской лихорадкой. А для такого опытного переговорщика, как он, это идеальное обстоятельство. В подобных условиях он всегда чувствовал себя как рыба в воде. 23 сентября, еще до приезда русского царя, в придворном театре дают пьесу. Публика тепло приветствует короля Дании Фредерика VI — худощавый 50-летний монарх, лысоватый и бледный, даже немного разрумянился. Зато король Вюртемберга — толстяк с выпирающим вперед необъятным животом и налитым кровью лицом (не зря его сравнивали с кабаном) — удостаивается куда более прохладного приема. 29 сентября хозяева города устраивают гуляния в Пратере, на которые допущены и простые горожане. Небо озаряют вспышки салютов и фейерверков; вино льется рекой. Шестьдесят карет, запряженных шестеркой лошадей каждая, устроили затор — кони испугались огней и громких звуков. Но эта неразбериха покажется цветочками по сравнению с тем, что вскоре будет происходить на Конгрессе.

30 сентября 1814 года в здании Императорской канцелярии на Бальхаусплац Меттерних открывает первое заседание. Канцелярия располагается в крыле Хофбурга, построенном в 1719 году и реконструированном в 1766-м архитектором Николо Пакасси, тем самым, что занимался восстановлением Шёнбрунна. Здесь до сих пор находятся кабинеты чиновников Федеральной канцелярии и австрийских министров. Чтобы обратить на себя внимание, посланник Людовика XVIII появляется последним и окидывает собравшихся ироничным взглядом: еще бы, без него не начинали! Он уверенно усаживается между представителем Австрии и послом Англии, словно намекая на свою будущую посредническую роль, и тут же задает вопрос: какова цель встречи? Канцлер и министр иностранных дел Австрии объясняет, что присутствующие здесь главы кабинетов должны обсудить текст предварительного заявления.

— Главы кабинетов? — удивленно переспрашивает Талейран.

И, глядя на сидящих напротив вельмож, добавляет:

— Господин де Лабрадор и господин Гумбольдт не являются главами кабинетов.

Меттерних в растерянности. Почему он раньше об этом не подумал? Не скрывая раздражения, он признает, что да, господин де Лабрадор не имеет подобного статуса, но он — единственный, кто представляет в Вене Испанию, а что касается господина Гумбольдта… Он — ближайший помощник господина Гарденберга, который по причине глухоты не может принимать участие в обсуждении.

Талейран, который и сам прихрамывает на одну ногу, пожимает плечами:

— Если физический изъян дает право на некие преимущества, я тоже мог бы привести с собой подкрепление…

Он добился своего. Теперь его реплика разойдется по кулуарам конгресса. Спеша закрепить успех, он делает следующий шаг и добивается того, чтобы слово «союзники», фигурирующее в Парижском договоре, больше не употреблялось.

— Союз? Но против кого? Не против же Наполеона — он на острове Эльба! И не против короля Франции — он выступает гарантом мира. Господа, будем откровенны: если здесь собрались союзные державы, то мое присутствие излишне!

Талейран с самого начала задает тон дискуссии. Отныне все государства рассматриваются как равноправные участники переговоров, которые ведутся за круглым — а как же иначе? — столом, покрытым картой Европы. Речь идет о перекройке границ, и Франция, это очевидно, утратит часть своих территорий.

Заседания длятся недолго. Во-первых, победители не скрывают своих аппетитов, что делает бессмысленным всякий диалог. Во-вторых, всем делегатам не терпится поскорее покончить с делами и окунуться в восхитительную светскую жизнь Вены. Этот европейский конгресс не имел себе равных в истории как по заявленным целям, уровню и числу участников, так и по окружавшей его атмосфере наслаждений. Тут были и тайные переговоры, и встречи в узком кругу, и неожиданные признания. Лакеи бегали с письмами и записочками. Обсуждение важных вопросов продолжалось и в неофициальной обстановке. Французский посол изощрялся, пуская окружающим пыль в глаза. Он, например, любил принимать посетителей в момент совершения туалета — кстати, в те времена это не считалось чем-то исключительным, — когда мыл ноги или когда над ним колдовал парикмахер. Талейран с удовлетворением узнал, что Изабе завален заказами на портреты. Многим льстило, что их будет писать художник, запечатлевший коронацию Наполеона. Его мастерская в квартале Леопольдштадт практически никогда не пустовала. Эти портреты — наглядное доказательство интереса к живописцу, уже приезжавшему в Вену в 1812 году. Но главное, что он появился здесь по совету Талейрана, который еще в 1810-м выбрал его, любимого художника бывшей императрицы, для обучения искусству акварели новой, то есть Марии-Луизы. Не последнюю роль в этом выборе сыграла способность Изабе слегка «омолаживать» свои модели на портретах, при этом не впадая в слишком откровенную лесть. Не обходилось и без щекотливых ситуаций. Так, во время роскошного ужина у Меттерниха папский нунций монсеньор Североли обратил внимание на то, что столовое серебро украшено гербом… Наполеона! Приглашенных было полторы сотни человек, и серебряной посуды — тарелок, супниц, блюд и приборов самой тонкой работы — хватило на всех. Как выяснилось, это был императорский сервиз — подарок французского императора тестю, принесшему в жертву «новую Ифигению», свою дочь Марию-Луизу. Князь де Линь, не удержавшись, шепнул тогда Меттерниху:

— Услуга за услугу!

Если вспомнить, что при австрийском дворе говорили по-французски, а французское слово service обозначает не только «услугу», но и «сервис», то станет понятен остроумный каламбур де Линя.

Впрочем, вторая супруга Наполеона теперь находилась поблизости, в Шёнбрунне, под присмотром, чтобы не сказать надзором, своего отца. Вместе с ней был ее сын, король Рима, прелестный синеглазый мальчик, которого гувернантки учили, когда к нему обращаются, приподнимать шляпу. Мария-Луиза продолжала хранить верность мужу, хотя ей было запрещено с ним видеться. В это же время в Вене находился и принц Евгений Богарне, сын Жозефины от первого брака и пасынок Наполеона. Его не приглашали ни в один дом. Император Франц откровенно его третировал. Король Баварии, русский царь и Меттерних попытались повлиять на Франца и немного смягчить его сердце, после чего принцу были оказаны некоторые почести, но почетного караула перед дверями его апартаментов так и не поставили, что было явным оскорблением. Евгения часто видели прогуливающимся с Александром I. Оба были в гражданском платье — царь потому, что ему казалось, что в таком виде удобнее обольщать дам, Евгений — потому, что понятия не имел, какую военную форму может носить. За Евгением по пятам ходила австрийская полиция; его подозревали в сговоре с Марией-Луизой и подготовке похищения Орленка — таким прозвищем наградили малолетнего сына Наполеона. Несчастного Евгения считали бонапартистским шпионом и коварным обманщиком. Все эти обвинения были абсолютно беспочвенными — он просто горевал по своему приемному отцу. Тем не менее в высшем обществе его избегали, и его фигура никогда не мелькала в нарядной многолюдной толпе господ в черных или синих фраках и дам в белых, бледно-голубых или розовых платьях. В шляпной лавке на площади Святого Михаила не осталось ни одной шляпы — раскупили все, включая самые дорогие. Между тем споры дипломатов продолжались. Судьба Польши уже решена, и теперь на повестке дня — Саксония. Ее правитель потерял часть территории, но Талейран радуется, что удалось спасти Дрезден и Лейпциг. Людовик XVIII пишет своему эмиссару: «С огромным удовольствием выражаю вам свое удовлетворение». Королю явно не нравился произвол, с каким на карту наносились новые границы, а Пруссия все ближе придвигалась к Майнцу. «Подобное соседство повредило бы будущему спокойствию Франции».

О том, что будет с Францией, на Конгрессе почти не говорят. В письме герцогине Курляндской, матери Доротеи, Талейран признается: «С балами все обстоит прекрасно, а вот дела, дорогой друг, идут плохо… Меттерних не может ни на что решиться и только виляет. Доротея чувствует себя хорошо; ей нравится в Вене».

Так проходит два месяца, но в политическом плане почти ничего не происходит. В отдельные дни возникает впечатление, что Конгресс способен всего за несколько часов расставить все точки над i, но уже назавтра выясняется, что принятые решения хромают не меньше самого Талейрана. Действительно, многие еще издалека узнают его по шаркающей походке, и ноября 1814 года дядюшка Доротеи пишет новое письмо: «У нас состоялось несколько встреч, но все они оказались безрезультатными; иного и ждать не приходится, пока не будут решены главные вопросы. Тем временем продолжаются разорительные празднества». Он и сам не прочь отдохнуть от забот за карточным столом — не считаясь с расходами. И потом, приходится приглядывать за Доротеей. Незадолго до приезда в Вену она рассталась со своим мужем и теперь окружена целой толпой воздыхателей. Узнав, кого именно Доротея избрала себе в любовники, Талейран проклял племянницу. Это 22-летний австрийский улан — тот, что входил в конвой, сопровождавший Наполеона из Фонтенбло перед отправкой на Эльбу, и бесстрашно вступил в схватку с разъяренными недругами императора. Иначе говоря, обворожительная племянница французского посла вступила в связь с офицером, спасшим жизнь Наполеону! Какие еще сюрпризы принесет этот «веселый» конгресс? Месяц спустя, 13 декабря, скончался князь де Линь — одна из крупнейших фигур австрийской политики. Он умер, как жил, истинным рыцарем: простудился, провожая до кареты даму и не накинув даже плаща, а ему ведь было уже 80 лет. Людовик XVI ласково называл его Шарло… Ушел человек, долго воплощавший образ галантной Европы и служивший ей верой и правдой.

3 января 1815 года стало для Талейрана важным днем. Его усилия наконец-то увенчались успехом — от лица Франции он заключил тайный договор с Австрией против Пруссии и России. Людовик XVIII будет доволен. К королю летит с нарочным письмо, разумеется, секретное: «Сир! Коалиция разрушена, и, полагаю, навсегда. С изоляцией Франции в Европе покончено, и Ваше Величество получает федеративную систему, добиться установления которой не помогли бы и пятьдесят лет переговоров».

Известность Изабе растет не по дням, а по часам. 21 января 1815 года «художник Талейрана» — так его теперь величают — руководит украшением собора Святого Стефана по случаю памятной мессы в честь Людовика XVI. В марте 1809-го французы совершили страшное святотатство — ворвались с оружием в руках в алтарь; во время второй наполеоновской оккупации вообще пострадало множество произведений искусства.

Инициатором этого мероприятия был Талейран, написавший Людовику XVIII, что не только все послы будут присутствовать на мессе, но и «самая изысканная публика обоих полов сочтет своим долгом явиться на нее. Пока не знаю, в какую сумму она обойдется, но это необходимый расход. Не будет упущена ни одна мелочь, способная подчеркнуть важность церемонии».

Ее цель — «передать боль Франции», которую «на чужой земле должна увидеть вся Европа». Он сообщает королю, что «все члены Конгресса получили приглашения», и уверяет, что «явятся все как один». На Венском конгрессе происходили события, еще несколько месяцев назад кому угодно показавшиеся бы невероятными. Например, на уже упомянутой нами мессе присутствовал бывший епископ Отёнский, ныне отлученный от сана, известный защитник расширения гражданских прав клира, служивший дипломатом в восставшей Франции. Посещая сегодня собор, вспомните об этом.

А что же Талейран? Мучился ли он угрызениями совести, отдавая дань памяти казненному королю? Вряд ли. Вся его бурная биография говорит о том, что подобные чувства были ему неведомы. Зато его организаторский талант превосходил самые смелые ожидания!

Представим себе тот день 21 января 1815 года. Вена занесена снегом, на улице мороз. Многие улицы обледенели, и кое-кто из жителей предпочитает перемещаться на санях. Изумительно красивая полихромная кровля, поддерживаемая тремя тысячами древесных стволов, замененных теперь на 695 тонн стальной арматуры, почти не видна под белой пеленой. Неторопливо раскачивается на северной башне 22-тонный Пуммерин — второй по величине после Кёльнского колокол в Европе, отлитый в 1711 году. Мужчины в мундирах, дамы в длинных меховых шубах спускаются из карет и направляются к входу в собор. Утром, до 11 часов, они получили приглашения на красной или синей бумаге (дающие право на лучшие места) и теперь усаживаются в центральном нефе высотой 28 метров. Стены почти стометровой длины обтянуты расшитыми серебром черными драпировками. Колонны — а их здесь семь сотен — украшены статуями святых, и на каждой — герб Франции. Перед алтарем, освященным 19 мая 1647 года и представляющим собой образец раннего венского барокко, стоит катафалк высотой около 20 метров, вокруг которого застыл в почетном карауле отряд венгерской гвардии в парадной форме, в доломанах и киверах с плюмажем. Четыре статуи, выставленные ради нынешнего события, аллегорически изображают скорбящую Францию, рыдающую Европу, Религию, держащую в руках завещание Людовика XVI, и Надежду, взывающую к милосердию Божиему. Фигуры выполнены в трагически темных тонах.

В соборе горят тысячи свечей, но даже им не под силу осветить гигантское помещение. Для монархов сооружен отдельный помост; напротив него возведен еще один — для высшей знати. Австрийский император одет в черное, демонстрируя траур. Дамы также в черных платьях и шляпах с черной вуалью; почетное место отведено племяннице Талейрана, которая сидит в первом ряду. Единственный присутствующий здесь представитель династии Бурбонов — это Леопольд Сицилийский, зато все проживающие в Вене французы явились как один. 250-голосый хор исполняет «Реквием», сочиненный близким к Талейрану композитором Нейкомом. Дирижирует Сальери — бывший соперник Моцарта и императорский капельмейстер. Даже архиепископ Венский, 83-летний князь Гогенварт, последние три недели не покидавший дома под предлогом болезни, не смог пропустить богослужение. На резную кафедру конца xv века поднимается священник. Его проповедь чуть было не обернулась скандалом: почему-то ему вздумалось заострить внимание паствы на слесарных талантах Людовика XVI. Но Талейран, не упускавший из виду ничего, еще накануне потребовал показать ему текст проповеди, пришел, прочитав ее, в ужас и приказал двум своим подчиненным все переделать. Таким образом удалось избежать того, чтобы под сводами собора прозвучала проповедь, «абсолютно не достойная ни предмета, ни аудитории». К сожалению, даже Талейрану было не под силу исправить гнусавый голос и «нестерпимый эльзасский акцент» кюре. Едва он начал свою речь, несколько русских офицеров фыркнули, немедленно получив строгий выговор от Александра I.

По вечерам Талейран устраивал у себя во дворце Кауница приемы, на которые ввиду крупных расходов на организацию мессы приглашал очень немногих гостей. Иногда он и вовсе довольствовался ужином в обществе племянницы. Посол не уставал нахваливать сам себя:

— Великолепная церемония! Какая торжественность! А какая публика! Память об убиенном короле навеки останется в наших сердцах!

Гости слушали князя Беневентского с некоторым изумлением. Он рассуждал о памятном богослужении как о театральной постановке! А тот еще счел нужным добавить:

— Какой урок для королей, да и для всех остальных тоже. Да, господа, эта месса — прекрасный урок нам всем!

Правда, гости, осведомленные об изгибах его карьеры, скорее, получили от Талейрана урок лицемерия. Он может сколько угодно выставлять себя защитником Людовика XVI, Вена ему не поверит.

В разгар ужина явился лакей с двумя записками. Первая была от Меттерниха. Тот сообщал Талейрану, что согласно воле императора все расходы на организацию траурного богослужения берет на себя австрийский двор. Поскольку речь шла о сумме в 100 тысяч флоринов, Талейран не просто испытал огромное облегчение — он возликовал. Спасибо доброму королю Людовику XVI и не менее доброму императору Францу! Вторая записка сообщала, что русский царь уже успел осушить слезы и в данный момент вместе с королем Пруссии и королем Дании находится у княгини Багратион, где представляют комедию, после чего состоится бал. И правда, день выдался такой тяжелый! Князю Беневентскому стоило немалого труда удержаться от едкого замечания в адрес Александра, а ведь он мог бы напомнить, что адъютанты всегда держатся от царя на некотором отдалении, зная его привычку… плеваться. Впрочем, что взять со славянина, да еще внука немки (Екатерины II)! Такой вполне способен то плакать, то смеяться. То ли дело он, Талейран. Он всегда держит свои чувства под контролем.

Десять дней спустя Талейран сообщил Изабе, что Людовик XVIII наградил его крестом Почетного Легиона. Его Величество король поступил практически так же, как любил поступать Его Величество император. Да и сама награда, если вспомнить, была учреждена как раз Наполеоном… Императором Наполеоном, судьба которого горячо обсуждалась на Конгрессе, как будто его участники заранее догадывались, что ссылка на Эльбе будет лишь этапом его изгнания. Меттерних и Талейран скрестили шпаги. Австрийский министр пытается обострить противостояние между Россией, претендующей на расширение территории за счет Польши, и Пруссией, которая зарится на земли Саксонии. Талейран играет на противоречиях между Австрией и Англией — обе державы стремятся к установлению в Европе равновесия, беда лишь в том, что в Вене и в Лондоне понимают его по-разному. За кулисами переговоров действует агент Наполеона — Киприани. От своих венских источников он узнаёт, что Европа, четыре месяца назад объединившаяся против Наполеона, теперь снова разобщена — все делят плоды победы. Шпионы Бонапарта узнали, что англичане предлагают переправить его с Эльбы на остров Святой Елены. Это известие заставляет низложенного императора ускорить осуществление своих планов по возвращению к власти. Кроме того, у него появляется еще один повод оспорить свою участь.

15 февраля 1815 года русский царь задает Талейрану вопрос: почему Франция не исполняет подписанный и апреля договор, согласно которому Людовик XVIII должен ежегодно выплачивать Наполеону два миллиона франков ренты. Александр I, всегда относившийся к французскому императору как к брату (несмотря на то, что с ним воевал), крайне недоволен скупостью Бурбона.

— Мы вынуждены требовать исполнения Парижского договора — для нас это вопрос чести, и мы от своего не отступимся. Император Австрии настаивает на этом не меньше моего и, поверьте, так же, как и я, чувствует себя оскорбленным.

Талейран в замешательстве. Ему прекрасно известно, что Людовик XVIII и его министры не намерены платить оговоренную сумму. Так же хорошо ему известно, что участники Конгресса сурово осуждают Францию за жадность. Наполеон, всегда крайне щепетильный в денежных вопросах, терпеть не мог долгов и теперь имел полное право счесть себя обманутым. Весьма прискорбно, что король Франции и Наварры не исполняет взятых на себя обязательств… В какой-то момент у Талейрана возникает дерзкая до безумия мысль: потребовать, чтобы ренту изгнаннику выплачивала… Англия! Тем временем лорд Каслри отбыл в Лондон для участия в важной парламентской сессии. С согласия премьер-министра он назначил своим преемником посла Англии в Париже герцога Веллингтона. Вечером I февраля тот прибывает в Вену. Его приезд встречен с восторгом. Во-первых, последуют новые балы и приемы; во-вторых, талантливый полководец сможет оказать противодействие русскому царю. Разве не он освободил Испанию и Польшу? Разве не он за шесть лет разбил всех наполеоновских маршалов? Разве не он, действуя в Индии, проявил блестящий талант дипломата, столь редкий для человека военной закалки?

И правда, появление в Вене Веллингтона произвело сенсацию. С его появлением все, что происходило в последние пять месяцев, становится неинтересным. Каждому хочется увидеть, потрогать, а главное — послушать этого упрямого англичанина, родившегося в Ирландии, сумевшего победить гения артиллерии Бонапарта и навязать корсиканцу унизительное отступление с Иберийского полуострова. В первый же вечер, когда становится известно, что герцог будет на балу-маскараде в Хофбурге вместе с дамой в маске и лордом Каслри, прощающимся с Веной, в зале собирается целая толпа — восемь тысяч человек. Прием проходит в Большом Редутном зале. На помосте — оркестр, исполняющий недавно написанную «Седьмую симфонию» Бетховена и его же сочинение под красноречивым названием «Победа Веллингтона, или Битва при Виттории», начинающееся с громовой барабанной дроби. Даже на тугого на ухо царя эта музыка произвела впечатление. В Музее Вены хранится гравюра одного из пионеров стиля бидермейер Карла Шульца, изображающая этот вечер. Тут и там заключаются пари: какие требования предъявит остальным британец? Талейран спешит навести справки: успел ли герцог нанести все визиты согласно протоколу? Выясняется, что нет, не успел. Австрийский император болен (простудился в соборе Святого Стефана); король Пруссии перепутал назначенный им же час и опоздал, задержавшись в мастерской Изабе, где наблюдал за работой художника над миниатюрой графини Юлии Зичи, которую боготворил. Смущенный собственной забывчивостью, Фридрих-Вильгельм Прусский передает Веллингтону через нарочного, что будет ждать его позже у короля Баварии. Но герцог уже оскорбился и отвечает, что больше не располагает свободным временем. Подобные мелкие недоразумения не способствуют успешной работе Конгресса.

5 марта 1815 года все празднуют масленицу — по-немецки фашинг. На берегу Дуная устраивают похороны Его Величества Карнавала, которым предшествует последний, самый шумный и веселый бал. Развлечения продолжались почти два месяца. Но теперь с этим покончено: наступает время поста. Больше никаких танцев. Единственное разрешенное развлечение — благотворительные лотереи. Но лучше бы их не было: лоты, предназначенные самым хорошеньким женщинам, по ошибке достаются дурнушкам! Да, веселье осталось в прошлом…

Ранним утром Талейран, сидя в постели, выслушивает доклад племянницы. Лакей приносит на серебряном подносе депешу от Меттерниха. Французский посол полагает, что канцлер решил сообщить ему точное время очередного заседания; как ни удивительно, но встречи делегатов Конгресса никогда не назначались заранее. Он просит графиню вскрыть депешу и прочитать ему вслух. И видит, как она на глазах бледнеет. Наполеон бежал с острова Эльба!

На лице дядюшки не дрогнул ни один мускул. Неужели он ждал подобной новости? Или испугался, что все до сих пор проделанные труды пойдут насмарку? Ведь Конгресс еще ничего не решил, если не считать судьбы Саксонии и Польши… И что будет с королем?

В подобные моменты проявлялась одна из самых выдающихся черт характера Талейрана — его умение сохранять спокойствие в любых обстоятельствах. Доротея расстроена гораздо больше: на сегодня у нее назначена встреча с княжной Меттерних. Они договорились собраться небольшой любительской труппой и репетировать комедию. Название — «Глухой муж, или В трактире мест нет».

Доротея не скрывает огорчения:

— Ах, дядя! А моя репетиция?

— Она состоится, мадам…

Не зря его прозвали Сфинксом. Но в этот день 5 марта 1815 года господину Талейрану, мастеру интриг и разоблачителю заговоров, инициатору создания коалиций и виртуозу подковерной борьбы, пришлось проявить необычайное хитроумие. Ему понадобился весь его дипломатический талант, чтобы убедить коллег не распускать Конгресс. Между тем прошло уже пять дней с тех пор, как Наполеон высадился в районе Гольф-Жюан. Судно, на котором он прибыл на Лазурный берег, называлось «Непостоянный». Прекрасное имя для осуществления подобного замысла, не правда ли?

Меттерних в ту ночь спал не больше двух часов. В шесть утра его разбудил личный слуга: доставили срочную депешу из генерального консульства Австрии в Женеве с подтверждением того, что проклятый Бонапарт действительно бежал с Эльбы.

Спустя меньше двух часов весь Хофбург был уже на ногах, а канцлер стоял перед императором. Франц I Габсбург выглядел поразительно спокойным, едва ли не равнодушным, что с учетом обстоятельств, может быть, было не так уж и плохо.

— Наполеон затевает очередную авантюру, — сказал он. — Что ж, это его дело. Но мы должны обеспечить народам мир, который он слишком долго нарушал. Немедленно найдите царя России и короля Пруссии. Передайте им, что я готов отдать приказ войскам выступить во Францию. Не сомневаюсь, что оба монарха присоединятся ко мне.

К девяти часам Меттерних успел переговорить и с Александром, и с Фридрихом-Вильгельмом. Меньше чем через час последовало объявление войны. В десять у Меттерниха собрались послы иностранных держав, к которым разослали гонцов. Талейран старательно делает вид, что для него бегство Наполеона с Эльбы — новость, как и для всех остальных.

— Вам известно, куда он направляется? — делано безразличным тоном поинтересовался он.

— В депеше об этом ни слова…

— Скорее всего, он высадится где-нибудь в Италии и оттуда двинется в Швейцарию, — предположил Талейран.

— Он пойдет на Париж, — возразил Меттерних. Канцлер прав, это очевидно. Талейран в растерянности. Он пытается доказать, что новость, взбудоражившая всю Вену, малозначительна, но на самом деле он просто не знает, что и думать. Главное — не поддаться панике. В тот же вечер «прекрасно одетая и очень хорошенькая» Доротея играет в любительской пьесе, показанной при дворе. Но что занимает мысли зрителей? Если намерения Наполеона еще вызывают споры, то его судьба — ни малейших. Его надо предать суду. Судили же Людовика XVI, хотя на его совести вовсе не было миллионов погибших. Талейран потрясен и даже «ослеплен» талантом племянницы, имевшей, как он запишет, «оглушительный успех». Вторая комедия шла под названием «Прерванный танец». Вот ведь совпадение! Талейран прикрывает ладонью лицо. Что-то у него совсем пропала охота шутить.

В перерыве между постановками подают скромный ужин — все-таки время поста. За столом кто-то роняет фразу о том, что «узурпатор» движется к Неаполю. Талейран немедленно подхватывает:

— Так я и знал! Он ни за что не пойдет на Париж! Но сотрапезники смотрят на Его Превосходительство с недоверием. Для пущей убедительности тот добавляет:

— Решительно, этот человек безумен!

Из Франции приходят все более тревожные вести. «Орел», как иногда называли Бонапарта, летит «с колокольни на колокольню». Многим страшно, хотя находятся и те, кто тайком подсмеивается: у Наполеона осталось немало поклонников даже в тех странах, которые он подверг разорению. Балы и прочие празднества отменены; вся Вена словно затаила дыхание. Неужели это правда? Над Францией снова реет триколор; к армии Наполеона, уверенно продвигающейся к Парижу, присоединяется все больше сторонников. 13 марта Меттерних составляет от лица союзников (ибо они снова союзники) ноту протеста, оспорить которую Талейран не в силах. Веллингтон, получивший карт-бланш на любые действия, подписывает ее первым:

«Разорвав договоренность, согласно которой местом его пребывания был определен остров Эльба, Бонапарт нарушил единственное законное основание своего существования. Вновь появившись во Франции с целью учинить потрясения и беспорядки, он сам лишил себя защиты закона и продемонстрировал всему миру, что при нем не будет ни мира, ни спокойствия».

Попробуем представить себе Вену тем мартовским вечером 1815 года. Кто-то уже был в курсе последних новостей, кто-то, несмотря на свое высокое положение, — нет и узнает о бегстве «корсиканского людоеда» лишь сутки спустя. К числу последних относилась и Мария-Луиза; весь день она провела, катаясь верхом в окрестностях Шёнбрунна. Ее реакция многих поразила: она не произнесла ни слова, ничем не выдала своих чувств, просто пошла и заперлась у себя в покоях. Лишь гувернантка маленького принца мадам де Монтескью (для домашних — мама Кью) слышала доносящиеся из-за закрытой двери рыдания.

Всем участникам Венского конгресса стало ясно, что с «блаженным времяпрепровождением», о котором говорил Талейран, вспоминая Старый режим, покончено. Конгресс перестал быть веселым. Посланника Людовика XVIII терзала одна и та же неотступная мысль: а какую Францию он, собственно говоря, представляет — или желает представлять. Не он один терзался этим вопросом. Изабе немедленно выехал в Париж и вечером 20 марта одним из первых приветствовал Наполеона во дворце Тюильри. 4 апреля, когда король и все Бурбоны бежали, а роялистски настроенный запад Франции поднялся против «безумца с острова Эльба», Наполеон направил послам депешу. В ней он утверждал, что стремится к миру и намерен исполнить Парижский договор от 30 мая 1814 года. Талейран в Вене терялся в догадках. Наполеон пытался внушить всем, что пользуется поддержкой Австрии, а во Францию прибыл исключительно потому, что Людовик XVIII отказался выполнять взятые на себя финансовые обязательства.

Как поведет себя в этих обстоятельствах мастер интриги? Неужели решится на новое предательство и в очередной раз примкнет к Наполеону? Диктуя на острове Святой Елены свои «Мемуары», Наполеон намекает, что это именно так и было; мы же со своей стороны напомним, что у него в Вене имелось достаточно шпионов. Итак: «Господин Талейран всегда был готов на предательство, ежели того требовала фортуна. Отличаясь крайней осторожностью, с друзьями он вел себя как с врагами, а с врагами — как с возможными друзьями. В Вене он ждал на протяжении двух суток, прежде чем начал мирные переговоры от моего имени. Мне было бы стыдно за столь позорную политику. В то же время я не исключаю, что своим изгнанием на Святую Елену я обязан именно ему — ибо я не отрицаю, что он обладал редкостными способностями и вполне мог изменить соотношение сил на весах». Иными словами, Наполеон не оценил бы предательства Талейрана, даже если бы тот его поддержал. И, как знать, сумей Талейран увидеться с Наполеоном, возможно, он «перекрасился» бы еще раз… Между тем в Вене росло недоумение: от чьего лица выступает посол Франции? Он привык дергать за веревочки марионеток истории и менять убеждения в зависимости от своих интересов, которые, впрочем, часто совпадали с интересами Франции, но как он поведет себя сейчас? Твердо верил он лишь в одно: воинственный дух Наполеона — худший враг его собственной славы.

В городе царят самые разные настроения — последние события затронули всех. Мы видим, как постепенно ломается лед условностей, заданных Конгрессом. В первую очередь это касается французского посольства. Посол колеблется и даже совершает ошибки, неверно оценивая ситуацию. Его коллеги пытаются найти виноватых на стороне. Одни утверждают, что вся ответственность лежит на англичанах — ведь это им было поручено охранять изгнанника. Другие указывают на царя, настоявшего на том, чтобы Наполеона сослали на Эльбу, «поближе к побережью Италии и Франции», тогда как Талейран, кажется, предлагал Азорские острова. Наконец, все дружно осуждают договор, подписанный в Фонтенбло (согласно ему Наполеон отправлялся на Эльбу не как заключенный, а как ссыльный, то есть вовсе не был обязан оставаться в пределах острова), а также Людовика XVIII, не выплатившего обещанные два миллиона…

Зато посольские слуги, которым успела наскучить однообразная жизнь в Вене, не скрывают своей радости. Поляки, живущие в Вене, откровенно ликуют. А вот король Баварии, признательный Наполеону за то, что тот превратил его герцогство в королевство, но впоследствии присоединившийся к коалиции, сам не свой от страха: он «мается животом, и вряд ли ему удастся долго скрывать шумные последствия своего недомогания». Царь только посмеивается. Да уж, Сто дней станут тяжким испытанием для многих, заставляя мучиться не только желудком, но и угрызениями совести. Что делать в этой ситуации? Поменьше болтать, а главное — заткнуть рот газетам. Все французские газеты перехватываются властями; венская пресса молчит как рыба. Единственным источником информации для жителей города становится персонал посольств: у слуг выпытывают, какие и от кого получены депеши и что в них пишут. Меттерних начал разрабатывать целую систему полицейской слежки и постепенно вошел во вкус: его агенты проникли во все дворцы и особняки и подробно расспрашивали все тех же слуг, которые на сей раз, увы, знали еще меньше, чем их хозяева. Чего опасаются венцы? В основном двух вещей. Во-первых, того, что Наполеон снова обольстит французов и тогда исчезнет всякая надежда на мир и придется снова воевать. Во-вторых, того, что мучительно трудные переговоры, продолжавшиеся несколько месяцев, окончатся пшиком. Всё, чего удалось добиться путем взаимных уступок и взвешенного давления — усиление влияния России в Польше, существенного расширения территории Прусского королевства, доминирование Австрии в Северной Италии и объединение Бельгии вопреки воле Голландии, — будет сведено к нулю. Хрупкое здание нового европейского мира рассыплется как карточный домик. Это будет означать полный провал Венского конгресса. А ведь успех казался таким близким! В то же время в Вене устраивались балы, казалось бы, неуместные в той тревожной обстановке.

Сыну Наполеона исполнилось четыре года; «празднование» этой даты ознаменовалось удалением от него мадам де Монтескью; мальчика, опасаясь похищения, поместили под строгий надзор. Венцы наблюдают поразительные картины. На Пасхальной неделе в соборе Святого Стефана служат праздничные мессы; на одной из них австрийские монархи омывают ноги 24 старикам — двенадцати мужчинам и двенадцати женщинам. Принц Евгений появляется на публике в синем французском мундире; рядом с его каретой скачет на белом коне герцог Веллингтон… Всех тревожит одна и та же мысль: неужели в Европе снова разразится война? Посетители кафе вспоминают, что им пришлось пережить, и заключают пари — правда, без всякого азарта.

Поскольку Наполеон объявлен вне закона, продолжать работу Конгресса в прежнем формате представляется бессмысленным. Талейран пишет герцогине Курляндской письмо, в котором наконец выражает свою позицию: он не будет поддерживать Наполеона. Правда, посол выжидал целую неделю… «История не знает другого подобного примера, чтобы от человека отвернулись бы все до единого. Больше нельзя сказать, что тесть на его стороне. Его подпись под заявлением образумит и самых легковерных: Бонапарт больше нигде не найдет прибежища». 25 марта проходит подписание нового тайного договора о мобилизации армии численностью 600 тысяч человек. Французского посла на это мероприятие не приглашают. Лишь три дня спустя он присоединяется к остальным, выступая от имени «Его Величества Христианнейшего Людовика XVIII». Старые новые союзники, теперь уже включая и Францию, считают, что дерзкая авантюра Наполеона обречена на провал, во всяком случае, они горячо убеждают в этом друг друга. Военные совещания следуют одно за другим (на них наконец обсуждают судьбу Швейцарии), а с 16 апреля начинается четырехдневное моление. Тональность всей жизни вокруг Конгресса меняется с легкомысленно-приподнятой на торжественно-благочестивую. Перед собором Святого Стефана проходят шествием толпы народу: монахи, хоругвеносцы, студенты, простые горожане. Среди них явно усиливаются антифранцузские настроения. Наблюдать за этим тяжело не только сторонникам Наполеона, но и противникам войны. Вот что рассказывает очевидец тех событий о резком всплеске религиозных и патриотических чувств, перечеркнувшем надежды на решение проблемы дипломатическим путем: «Медленная и степенная поступь многих тысяч жен и матерей, сопровождаемая слаженным монотонным пением, воспринималась предвестием новых бедствий и слез; ни один человек, к какой бы нации он ни принадлежал, не мог смотреть на эти процессии без глубокого душевного волнения».

Находясь в Вене, было трудно судить о бурных событиях, взбудораживших всю Европу. Но и те сведения, что сюда доходят, вселяют в сердца людей смятение. Так, из Лондона сообщают, что парламент отказался голосовать за вступление в войну только потому, что во Франции сменилось правительство или даже государственный строй. На Адриатическом побережье, в Римини, Мюрат собирает войско для освобождения Италии и изгоняет австрийцев из Болоньи. Париж наводнен листовками и памфлетами, часто подпольного происхождения, в которых «беглеца с острова Эльба» кроют последними словами. Наполеон сразу после своего возвращения отменил всякую цензуру, но редакторы большинства крупных газет предпочитают вести себя осмотрительно. Если в распространяемой «из-под полы» роялистской «Газет дю Ли» можно прочитать: «Чудовище, которое нами правит, опирается на сброд. Бонапарт вернулся во главе шайки жалких неудачников, встреченный ненавистью и презрением всех французов», то официальный «Ле Монитор» в те же дни пишет: «Император намерен править опираясь на Конституцию, принятую в интересах и согласно воле всего народа». Людовик XVIII формирует в Генте правительство в изгнании; Шатобриан занимает в нем символический пост министра внутренних дел. Глядя на короля, бессильно оплывшего в кресле, виконт напишет: «Легитимность валялась на боку, словно старый разбитый фургон». Сторонники Людовика XVIII попытались пустить в оборот только что придуманный для него титул — Отче Нагл Гентский, — но он был встречен дружной насмешкой.

29 марта 1815 года. Веллингтон в эффектном красном одеянии на виду у всей Вены покидает город и едет в Брюссель, где должен стать во главе английского войска; существует опасность, что «королишка с острова Эльба» начнет наступление в Бельгии. Пребывание Веллингтона в Вене продлилось меньше двух месяцев, но его вклад в работу Конгресса оказался решающим, несмотря на невозможность постоянных консультаций с английским премьер-министром. 3 февраля, в день прибытия Веллингтона в австрийскую столицу, Изабе, работавший тогда над полотном, запечатлевшим всех участников Конгресса, выразил желание дополнить его фигурой герцога. Британский эмиссар ответил согласием, хотя прежде никогда не позировал живописцам. Изабе изобразил Веллингтона в профиль, уверяя, что так он особенно похож на славного короля Генриха IV. Изабе явно польстил герцогу. Позже, когда Изабе собирался покинуть Вену, Меттерних выразил свое сожаление отъездом художника, заметив, что тот «достаточно дипломатичен, чтобы стать членом Конгресса». Действительно, Изабе трудно отказать в дипломатичности: он прервал работу над картиной, персонажи которой сидят за круглым столом, и вернулся к ней лишь после того, как прояснилась политическая ситуация.

Талейран пришел к выводу, что дальнейшее присутствие дипломатов в Вене утратило всякий смысл, но все же не мог допустить, чтобы семимесячные споры не завершились принятием некоего документа. 27 апреля Людовик XVIII просит своего посла присоединиться к нему в Генте. 5 мая Его Величество повторяет свой призыв, уже более настойчиво, приказывая Талейрану покинуть Вену, как только от его имени будет подписан Заключительный акт. На обратный путь король дает своему представителю три дня. Но и мая Талейран по-прежнему в Вене, что удивительно: «немецкие и итальянские дела» практически урегулированы; княжества раздаются как призы. Некоторые из них обязаны своим существованием именно Талейрану, в том числе Монако. Ликвидированное после революции, оно было восстановлено в правах Наполеоном, но теперь снова оказалось под угрозой исчезновения с карты мира; дело в том, что Гримальди согласились служить императору, опираясь на договор XVII века, в соответствии с которым князья этого Дома обязались в случае вооруженного конфликта выступить на стороне Франции. На заседании Конгресса, посвященном решению запутанного вопроса о статусе карликовых государств, Талейран выступил с пылкой речью, завершив ее восклицанием:

— И пусть князь Монако вернется домой главой государства!

Эта короткая реплика, вошедшая в официальный протокол, решила судьбу княжества. Талейран довольно часто брал на себя роль адвоката слабых, проявляя неожиданное для многих политическое благородство. Но, как всегда, Сфинкс преследовал собственные цели. В числе «побрякушек», пожалованных ему Наполеоном, был и титул князя Беневенто — маленького городка на юге Италии, с 1053 года принадлежавшего Святому престолу и представлявшего собой анклав в Неаполитанском королевстве. Папе вовсе не нравилось, чтобы церковными землями управлял бывший священник, лишенный сана. Неаполитанское королевство уже дважды подвергалось захвату со стороны узурпаторов: сначала Жозефа Бонапарта, затем — Иоахима Мюрата. Княжеский титул приносил Талейрану 60 тысяч франков в год, и в этом кроется одна из причин его задержки в Вене. Защищая права маленьких государств, он, возможно, и проявлял альтруизм, но в первую очередь заботился о сохранении своих привилегий. Ради приличия — или из осторожности — он сразу после возвращения Наполеона отказался от титула князя Беневентского, надеясь, что Людовик XVIII пожалует ему другой, более весомый с точки зрения законной монархии. Во время венских обедов сотрапезницы нередко интересовались у представителя Бурбонов, что сейчас поделывают видные бонапартисты, увенчавшие свои имена военной славой. Талейран неизменно давал им исполненный презрения сухой ответ:

— Никогда о таких не слышал.

Итак, Талейран затягивал Венский конгресс под предлогом заботы о малых европейских государствах, а на самом деле — боясь потерять немалый доход. Отказ от титула князя Беневентского не потребовал от него особой жертвы — он ни разу не был в этом самом Беневенто! Но вот утрата ежегодных 60 тысяч франков волновала его значительно больше. Талейрана поддержал Меттерних, почуявший возможность лишний раз пнуть Церковь, на его взгляд, слишком богатую и слишком могущественную. Если бы канцлер сказал по своему обыкновению: «Нет!», то французский посол, возможно, сдержал бы слово, данное Людовику XVIII в письме от 27 мая: «Сир! Я более не буду иметь чести писать Вашему Величеству из Вены, ибо отправляюсь в путь, дабы вскоре выразить Вам свою почтительнейшую преданность».

Составляя это лживое послание, Талейран стремился успокоить монарха и потянуть время. Для него было чрезвычайно важным, чтобы Заключительный акт подписал именно он, а не кто-то другой. Его нисколько не огорчило, что, например, маршал Бертье лишился титула князя Невшательского, а его княжество перешло под власть короля Пруссии. Вплоть до 28 мая только Меттерних и его ближайшие сподвижники знали, почему Талейран не торопится покидать Вену, хотя его племянница Доротея уже приказала паковать свой багаж (она отправлялась проведать свои прусские имения). К концу мая упорство Талейрана в отстаивании своих меркантильных интересов становится одной из самых скандальных тем политических дискуссий. Время торопит, тем более что вся Европа уже объединилась в антинаполеоновскую лигу. Но французский посол по-прежнему делает вид, что его заботит судьба малых государств на лоскутной карте Европы… Шпионы Меттерниха шлют ему донесения под красноречивыми заголовками: «Интриги вокруг Беневенто» (28 мая), «Талейран не отступает» (1 июня). Игра Талейрана раскрыта: больше никто не сомневается, что он просто вымогает деньги. Но он твердо стоит на своем и отказывается покидать Вену, пока не получит подтверждения того, что его убытки будут ему возмещены. После бесконечного, скорее восточного по духу спора, давшего Меттерниху повод заметить, что «Азия начинается на Ландштрассе» (улица, на которой располагалась резиденция Талейрана), француз все-таки добивается своего. Правда, вместо требуемых шести миллионов король Неаполя и папа соглашаются выплатить ему всего полтора, но он рад и этому. Это надо умудриться: продать привилегию, предоставленную Наполеоном, правителям, символизирующим старый порядок! Шатобриан, возмущенный низостью соотечественника, с презрением скажет, что посол «сменив хозяина, продал свою ливрею». Наконец-то Талейран может покинуть Вену. Город опустел. Восемь месяцев празднеств и сделок, основанных на тонких политических расчетах, завершились буднично и просто. Вена перестала быть центром Европы и гаванью мира; в воздухе снова запахло войной. Никто не знает, какой облик примет Европа — свой прежний, присущий ей до того, как по ней ураганом пронесся Наполеон, или новый, скроенный по мерке Бонапарта. Дипломаты втайне надеются, что второго все-таки не произойдет. Веллингтон получил четкий приказ: возглавить 500-тысячную армию и избавить мир от этого смутьяна Бонапарта. Вена постепенно возвращалась в привычную колею. Балы закончились несколько недель назад — как ни странно, последние из них, несмотря на тревожную обстановку, отличались особой пышностью, — зато установилась хорошая погода, выманившая венцев из домов на улицы, наконец-то освободившиеся от громоздких карет. Можно было снова гулять по Пратеру и Аугартену. Даже Меттерних перебирается из здания Канцелярии в свою виллу на улице Реннвег, где когда-то давал балы-маскарады. В городе ее называют «виллой Меттерниха»; она стоит в окружении чудесных садов, и в ней хранится множество шедевров искусства. Наслаждаясь свежим воздухом, очищенным от миазмов бесконечных заговоров, канцлер ужинает в саду, под тенистыми деревьями; порой к нему присоединяются некоторые из дипломатов «второй величины», явившиеся проститься. Наконец-то! С Веной происходит обратная метаморфоза, словно последние восемь месяцев город жил в искусственно созданной лихорадке. В каком-то смысле так оно и было. Впрочем, кое-какие судороги иногда еще дают о себе знать.

Так, 25 мая город просыпается в половине четвертого утра, разбуженный грохотом фанфар. Что случилось? Нет, это не приезд очередного монарха, это всего лишь сигнал о наступлении праздника Тела Господня; днем можно будет увидеть на каждой улице и каждой площади толпы коленопреклоненных молящихся — таков обычай. Нельзя сказать, чтобы венцы особенно горевали, что закончился Конгресс. И уж меньше всего сожалений вызвал у них отъезд британского делегата лорда Каслри с супругой. Над этой парой подсмеивались, когда на балах они присоединялись к танцующим — должно быть, в неосуществимой надежде немножко похудеть. Но британский посол и его высокая и крупная белокурая супруга оставили по себе не самую лучшую память у торговцев Грабена. В первые дни владельцы лавок гостеприимно распахивали двери перед бездетной английской четой и даже украшали витрины, стремясь привлечь внимание посланца Его Величества короля Англии. Но всех их ждало горькое разочарование. Вот что пишет возмущенный современник: «На улицах часто можно было видеть лорда и леди Каслри; они прогуливались под ручку и заходили во все лавки и магазины, просили показать им каждый товар и всякий раз уходили, так ничего и не купив». Венцы также запомнят лорда Каслри как дипломата, давшего меньше всего балов — точнее, один-единственный, в январе. Настоящая Вена летом 1815 года постепенно сбрасывает с себя навязанный ей груз светских условностей, для кого-то ставших путем к богатству, а для кого-то к разорению. Как и раньше, жители снова дарят друг другу ландыши.

9 июня участники Венского конгресса подписывают Заключительный акт. Это историческое событие запечатлели многие художники, хотя его официальным, если можно так выразиться, живописцем считался Изабе. В Музее Вены хранится гравюра Годфруа, выполненная с оригинала Изабе. Это любопытный образец исторической живописи: картина не привязана ни к одному конкретному эпизоду конгресса, но служит его символом. Действительно, в крайнем левом углу мы видим фигуру Веллингтона, прибывшего в Вену за два месяца до завершения работы Конгресса. Его представляет Меттерних — он изображен стоя. Однако по улыбкам на лицах присутствующих мы догадываемся, что «проблема» Наполеона уже решена, хотя битва при Ватерлоо, в которой союзная армия под командованием Веллингтона разбила бонапартистов, состоялась лишь 18 июня, когда большинство делегатов Конгресса, включая самого Веллингтона, давно покинули Вену. Еще одна особенность «Венского конгресса» заключается в том, что заказ на это полотно был получен художником задолго до бегства императора с Эльбы, когда об этой возможности никто даже не подозревал. На картине, персонажи которой изображены в Большом зале дворца на Бальхаусплац, немало и других красноречивых символов. Император Франц, например, показан не как австрийский монарх, а как германский император, каким он был до 1806 года, пока Наполеон не перекроил карту Европы, хотя мы понимаем, что участники Конгресса собрались как раз для того, чтобы обсудить дальнейшую судьбу его эфемерных завоеваний.

Изабе не ставил своей задачей передать все тонкости переговоров, больше походивших на отчаянный торг, продолжавшийся восемь месяцев, и не пытался воспроизвести реальный исторический контекст происходившего, но, тем не менее, мы узнаем из его картины массу интересного. Справа виден бюст Кауница, который как будто молчаливо напоминает о том, что Австрия Марии Терезии не собирается подчиняться алчным замыслам корсиканца. Всего на картине 23 персонажа; девять сидят на стульях или в креслах, в самых непринужденных позах. На первом плане, разумеется, Талейран — иначе и быть не могло, ведь он был заказчиком работы! Правая рука лежит на столе, покрытом бархатной скатертью, ноги скрещены: ловкий прием, позволивший Изабе скрыть физический недостаток французского посла и тем самым отблагодарить его за то, что он включил его в состав делегации. Рядом с Меттернихом стоит русский граф Нессельроде — он слегка наклонился, как будто читает документ в руках коллеги и собирается его взять. С другой стороны стола, так же стоя, изображен представитель Пруссии Гумбольдт. Рядом с ним — секретарь Конгресса австриец Генц; он изучает разложенные на столе бумаги, что неудивительно, ведь он вел протоколы заседаний. В самом низу помещены изображения восьми гербов, разделенные табличкой с надписью:

«Венский конгресс. Заседание восьми полномочных представителей держав, подписавших Парижский договор». При чем тут Париж? Как объяснит король Испании Фердинанд VII, плененный Наполеоном и удерживаемый в замке Талейрана в Балансе, «сегодня надо думать не о том, как исполнить Парижский договор, а о том, как его переделать». Он сделал это заявление 9 июня, и эта дата знаменует официальное завершение работы Конгресса, под заключительным документом которого поставил свою подпись 21 дипломат. Через восемь дней состоялась битва при Ватерлоо, подарившая этим господам уверенность, что достигнутые в Вене договоренности будут исполнены. Но в промежутке между этими двумя датами царила полная неопределенность. Не случайно Талейран покинул Вену лишь 10 июня, поручив ведение французских дел испанскому поверенному. Неторопливость, с какой посланец Людовика XVIII добирался до своего короля, говорит о многом. Он нарочно тянул время; 21 июня, через три дня после Ватерлоо, он все еще находится в Экс-ла-Шапели, где и узнает об исходе битвы. Ну наконец-то! Талейран становится яростным защитником монархии — еще бы, ведь она победила! В Бельгию он прибывает с большим опозданием, на что Людовик XVIII — его не так легко провести! — обращает его внимание. Талейран бормочет банальные извинения:

— Сир! Трудности путешествия…

На самом деле Талейран еще из Монса отправил своего секретаря в Неаполь, чтобы получить причитающиеся ему миллионы за только что проданное княжество Беневенто. Раз уж постановления Венского конгресса будут претворены в жизнь, надо позаботиться о защите собственных интересов. Талейран был готов всем сердцем поддержать Бурбонов, но… не с пустым же карманом! Сначала личные дела, а потом спасение Европы. Старый порядок восстановлен, если не считать нескольких исключений — церковных государств, свободных городов Германии и итальянских торговых республик. Австрия — в числе главных победителей. Она усиливает свое влияние на Аппенинском полуострове, присваивая себе венецианское наследство. Правда, Священная Римская империя германской нации осталась в прошлом — теперь ее сменил Германский союз. Хотя орган его власти, сейм, заседал во Франкфурте, его главой считался австрийский император, которому подчинялись 39 государств. Таким образом, на практике Вена и после Конгресса осталась столицей Австрийской империи, в которую входили не только немецкие государства. Результаты Венского конгресса были довольно скромными, но размахом он превзошел все аналогичные мероприятия XIX века, проходившие в Любляне, Вероне, Париже и Берлине.

Одним из последствий усиления Габсбургов стал заметный рост влияния Меттерниха, который превратился в настоящего жандарма Европы. В замке Шёнбрунн под его надзором содержался бесценный заложник — внук самого австрийского императора. Существование Орленка чем-то напоминало существование его отца: запертый в золотой клетке, он жил без надежды на освобождение. Пятилетнего ребенка считали самым щекотливым наследством Наполеона. Но если до Ватерлоо он представлял собой потенциальную угрозу, то после превратился в символ несбывшихся надежд. Европа будет восстанавливать нарушенные границы и продолжать развиваться, но без его участия. Хуже того, три года спустя дед пожалует ему титул герцога Рейхштадтского, разом лишив его французских корней. Вот, может быть, самый удивительный и мало кому известный итог Венского конгресса: он сделал из сына Наполеона… венца.

VII

Крипта призраков

Вход в нее выглядит скромным и ничем не примечательным. За оштукатуренным розовым фасадом со ступенчатым крыльцом, над которым возвышается колокольня, открывается длинный, скудно освещенный коридор. До недавнего времени посетители просто подходили к столу и покупали билеты у монаха, похожего на стоящую во внешней нише статую Марко д'Авиано — папского легата, поддержавшего армию Карла Лотарингского. Именно он утром 12 сентября 1683 года, перед битвой с турками, отслужил в церкви на горе Каленберг мессу.

Справа уходит вниз крутая лестница, посередине которой еще недавно висела табличка с латинским словом «Silentiuml», что означает «Тишина!». Сегодня, когда рухнула Берлинская стена и открылись границы, этот наказ выполняется все хуже — слишком велик стал приток туристов. Чтобы справиться с ним, вход в крипту перенесли правее, в ту часть здания, которая выходит на площадь Нойер-Маркт. И все-таки тишину в крипте соблюдать следует, хотя бы из уважения к истории. Крипта (или Склеп) капуцинов — запоминающееся место, может быть, не такое притягательное, как Хофбург или Шёнбрунн, но связанное с важнейшими историческими событиями и потому заслуживающее нашего внимания. Лучше всего идти сюда с утра, как только откроют решетчатые ворота. До конца существования монархического режима вход в нее был свободным: для венцев — в День поминовения усопших; для иностранных туристов — ежедневно. Экскурсии проводили братья-капуцины. Денег с посетителей не брали, так как капуцины — это нищенствующий орден, но желающие могли оставить милостыню на нужды бедных.

«Крипта капуцинов»[10] — так называется знаменитый роман Йозефа Рота, начатый в 1916-м и оконченный в 1938 году. Он представляет собой продолжение «Марша Радецкого», в котором действие заканчивается на кончине Франца-Иосифа. Всем, кто не читал эти интереснейшие книги, я горячо советую это сделать — в них с потрясающей художественной силой описано, как рушилась Австрийская империя и какие страдания перенесла Вена в эпоху между двумя мировыми войнами. Кстати, примерно в это время, точнее, в 1933 году? когда отмечалось 300-летие сооружения крипты, была произведена ее реконструкция согласно сохранившимся старинным рисункам и чертежам.

Склеп для захоронений монархов и членов их семей расположен в подвале. Изначально на этом месте находились монастырь (он существует и сейчас, но посетители в него не допускаются) и церковь, построенные в начале XVII века при императрице Анне. Вместе со своим супругом Матиасом они в 1619 году начали сооружение первой усыпальницы, но обычай хоронить в ней умерших членов династии появился лишь в 1633 году, так как работы затянулись. За прошедшие века сводчатые залы крипты были расширены; к ним добавилась так называемая новая часть; саркофаги, большинство из которых обиты медью или серебром, были расставлены в хронологическом порядке. Сегодня здесь покоятся останки 12 императоров, 17 императриц и более чем ста эрцгерцогов и эрцгерцогинь. В их числе — Габсбурги и Габсбург-Лотаринги, но не все; некоторые члены династии нашли последний приют в других местах, и ниже мы расскажем почему. Не пройдите мимо монументального двойного саркофага в стиле рококо, который находится возле старого входа в крипту. Здесь похоронены Мария Терезия и ее супруг. Скульптор Бальтазар Молл, автор оформления усыпальницы Карла VI, начал работать над саркофагом в 1753 году, когда императорская чета была еще жива-здорова. Супруги изображены полусидящими на парадном ложе; они смотрят друг на друга, словно ведут вечный безмолвный диалог. Барельеф показывает картину их коронации. Над ними парит ангел с трубой, напоминая о грядущем Судном дне. По углам — увенчанные коронами черепа; увидев их в первый раз, невольно вздрогнешь. Но надо понимать, что члены Австрийского дома, часто посещавшие крипту, относились к этому как к подготовке к потусторонней жизни, поэтому их подобные скульптуры вовсе не шокировали. Из 139 гробов, установленных в императорском склепе, лишь один принадлежит не члену семьи — тот, в котором покоится графиня Фукс, гувернантка Марии Терезии. Императрица относилась к ней с таким почтением, что удостоила ее права быть похороненной в своем семейном склепе. Некоторые усыпальницы поражают своей простотой и скромностью, например гроб Иосифа II, особенно по контрасту с находящимся рядом роскошным черным саркофагом его родителей.

Не ищите здесь праха Карла V — он захоронен в Эскориале, близ Мадрида, или могилы эрцгерцога Франца-Фердинанда, убитого вместе с супругой в Сараево в 1914 году. Оба покоятся в склепе замковой церкви в Арштеттене, в 100 километрах к западу от Вены. Племянник и наследник Франца-Иосифа женился по большой любви на чешской аристократке; брак был морганатическим, и супруга эрцгерцога не могла быть похоронена в Склепе капуцинов. Поэтому обоих, павших первыми жертвами войны 1914–1918 годов, похоронили в замке на Дунае, где сегодня регулярно устраиваются очень интересные исторические экспозиции.

Могилы наследника Франца-Фердинанда, его племянника и последнего правителя Австро-Венгрии императора и короля Карла здесь тоже нет: он скончался на Мадейре в 1922 году, где и был похоронен. В ноябре 2004 года он был причислен к лику блаженных. После этого встал вопрос о переносе его праха на родину, но этому воспротивились власти Фуншала и Мадейры. Они утверждали, что Карл очень любил этот остров, на котором жил в ссылке; но мы полагаем, что ими скорее двигало нежелание лишиться достопримечательности, привлекающей туристов. Зато вдова Карла императрица Цита, с которой я имел честь встретиться в 1983 году, во время ее триумфального возвращения в Вену, где она скончалась 14 марта 1989-го, согласно ее воле похоронена в Склепе капуцинов. Похороны состоялись 1 апреля, в день смерти ее мужа. На них присутствовал президент Австрийской республики Курт Вальдхайм, за что был подвергнут резкой критике со стороны политических противников. Ему многое припомнили, в том числе прогитлеровские симпатии, прямо скажем, запоздалые и не помешавшие ему за несколько лет до этого добиться избрания на пост Генерального секретаря ООН. На церемонию также явился мэр Вены социалист Гельмут Цилк, а вот канцлер Франц Враницкий от участия в ней отказался, заявив, что «Цита Габсбург является частным лицом». Это заявление вызвало возмущение у многих жителей Вены. Похороны Циты превратились в событие национального масштаба, хотя — подчеркнем — они ничего не стоили ни государству, ни городу: все расходы по организации взяла на себя семья. Первоначально простой и строгий гроб Циты был временно установлен у подножия статуи Богоматери, известной как Mater Dolorosa (Богородица Скорбящая). Эту статую преподнесли в дар женщины Венгрии после кончины Сисси, которую они почитали. Сегодня саркофаг Циты перенесен в другое место крипты, ближе к бюсту ее мужа. Если сравнивать между собой Сисси и Циту, то трудно найти двух более разных женщин, хоть обе были императрицы. Напомним, что с 1898 по 1916 год, то есть на протяжении 18 лет, включая годы Первой мировой войны, империя оставалась без императрицы, а в дальнейшем Цита — последняя, кто возглавил Дом Габсбургов, правивший 55 миллионами подданных, говорящих на 15 языках и исповедующих пять разных религий, в полной мере разделила со своим народом все выпавшие на его долю страдания и бедствия.

В день ее похорон, на которые собралось около миллиона человек, из Каретного музея Шёнбрунна выкатили старинный катафалк. Его, как в давние времена, запрягли восьмеркой лошадей, и он медленно покатил по улицам Вены, как будто ненадолго вернув город на десятилетия назад. Погребальный обряд, соблюдавшийся членами династии на протяжении веков, ни в чем не был нарушен. Расскажем о нем подробнее.

До смерти отца Франца-Иосифа, эрцгерцога Франца-Карла, скончавшегося 8 марта 1878 года, было принято извлекать сердце покойника и помещать его в специальный сосуд, канопу, которая хранилась в крипте церкви Августинцев. Внутренние органы помещали в серебряную урну, которую запечатывали в металлическую шкатулку и передавали в крипту собора Святого Стефана. Этот обряд имел под собой два основания. Во-первых, он должен был напомнить живым о тщете земного существования. Во-вторых, если верить словам священника, исполняющего обязанности хранителя подземных помещений собора, размещение останков в разных местах способствовало тому, что верующие будут чаще молиться за упокой дуги усопших. Чем больше мест, где они могут вознести молитву за прощение своих грехов, тем выше надежда, что тот, за кого молятся, попадет в рай. Но мало кто знает, что этот обычай, отмененный Францем-Иосифом, стал причиной исторического недоразумения, связанного с сыном Наполеона. Попробуем рассеять этот туман.

В новой крипте, возведенной в 1961 году, стоит саркофаг, на который посетители обычно почти не обращают внимания. В нем покоится прах Марии-Луизы — второй супруги Наполеона, императрицы Франции, принцессы Пармской, умершей в 1847 году. Прямоугольный бронзовый саркофаг украшен венками из плюща и двумя львиными головами — львы держат в пасти по кольцу. На крышке саркофага всегда лежат букетики фиалок, прикрывая простой латинский крест и выбитое на латыни имя усопшей. Город Парма, хранящий память о множестве совершенных Марией-Луизой добрых дел, много раз обращался к австрийским властям с просьбой передать ее прах на хранение им, но эти попытки не увенчались успехом. Ее сын герцог Рейхштадтский, скончавшийся в 1832 году, был погребен здесь же, но в 1940 году его останки перенесли в Париж, в Дом инвалидов, где хранится саркофаг его отца Наполеона I. Этот факт известен не только венцам и парижанам, но и всем историкам. Тем не менее, многие продолжают задавать вопрос: где все-таки похоронен этот болезненный юноша, в 21 год умерший от туберкулеза? В Париже или в Вене? Ответ: и там, и там.

К моменту его смерти описанный выше обычай строго соблюдался. Первым с предложением перенести его прах в Париж выступил Наполеон III, но тогда оно было отвергнуто. Чтобы оправдать отказ, император Франц-Иосиф напомнил, что экс-король Рима скончался как австрийский подданный, а Габсбурги по этому случаю объявили шестинедельный траур, что было чистой правдой. Вопрос о том, кого именно они оплакивали — сына Наполеона или сына эрцгерцогини Австрийской — не обсуждался. Так и получилось, что тот, кого во Франции именовали Наполеоном II, на протяжении десятилетий спал вечным сном в Крипте капуцинов, между матерью и дедом. В 1938 году, незадолго до аннексии Австрии Германией, Отто Абец — посол Третьего рейха в Париже — снова заговорил о переносе останков в Париж, полагая, что этот жест будет способствовать франко-немецкому сближению, сторонником которого он являлся. Никакой поддержки его призыв не получил — ни в Вене, ни в Берлине, ни тем более в Париже. После падения Франции в 1940 году Отто Абец вернулся к своей идее, поклявшись, что осуществит ее во что бы то ни стало. Он дошел до Гитлера и убедил его организовать церемонию перезахоронения 15 декабря 1940 года — ровно сто лет спустя после того, как по инициативе короля Луи-Филиппа, стремившегося к национальному примирению, в Дом инвалидов был с помпой перенесен прах Наполеона I. Фюрер одобрил выбор даты — в тайной надежде, что на торжества приедет маршал Петен, что было бы весьма символично. Но глава Французского государства отклонил приглашение: именно в тот день он должен был проводить в Виши заседание Совета министров по вопросу созыва Консультативной ассамблеи.

Раздосадованный отказом «Верденского победителя», Гитлер, тем не менее, не стал возражать против переноса останков Орленка в Париж. Но… каких именно останков? Тела, хранившегося в Крипте капуцинов, и только его. То ли инициаторы переноса не знали о старинном обычае хоронить разные части тела в разных местах, то ли не приняли его во внимание, но из крипты был извлечен только саркофаг, установленный здесь в 1832 году. Мы полагаем, что мнения Габсбургов-Лотарингских никто не спрашивал; впрочем, глава императорского дома эрцгерцог Отто был вынужден бежать с родины. Прочитав «Майн кампф», старший сын Циты все понял и пытался объяснить европейцам, что Гитлер обязательно развяжет новую мировую войну, но к нему никто не прислушался, а сам он стал мишенью для национал-социалистов. Фюрер даже отдал приказ бригаде штурмовиков из 50 человек выкрасть Отто, но у тех ничего не вышло. Мстительный Гитлер ограничился тем, что присвоил секретному плану по аншлюсу Австрии кодовое имя «Операция „Отто“».

«Половинчатое» (иначе не скажешь!) возвращение сына Наполеона и Марии-Луизы в Париж началось 12 декабря 1940 года. Могилу вскрыли в присутствии братьев-капуцинов; почетный караул отдал Наполеону II военные почести. Затем кортеж направился к Западному вокзалу — одному из семи венских вокзалов, в здании которого стояла и стоит статуя императрицы Елизаветы. Специальный состав с окнами, плотно задернутыми шторами, формировался в странной и мрачной атмосфере. Гроб погрузили в особый вагон, рядом с ним водрузили крест высотой больше метра. С лязгом захлопнулись тяжелые металлические двери; в тамбуре вагона, украшенного гербом короля Рима — согласно титулу, полученному мальчиком при рождении, — стали в карауле два солдата. Офицеры заняли места в вагон-салоне и спальном вагоне. К вечеру состав на малой скорости двинулся из Вены в направлении Парижа. Во французскую столицу, угнетенную зимним холодом и недавним поражением, он прибывает в субботу 14 декабря, в 23.00, проведя в пути двое суток. В примолкшем, скудно освещенном Париже идет ледяной дождь со снегом. На платформе Восточного вокзала его встречает еще один почетный эскорт. Гроб выгружают из вагона и устанавливают на пушечный лафет; военные салютуют, воздавая почести человеку, при жизни не царствовавшему ни дня. В Доме инвалидов гроб встречает караул республиканской гвардии: 200 солдат, выстроенных в две шеренги, со смоляными факелами в руках. Ровно через сто лет после прибытия гроба с прахом Наполеона I совершается действо, которое газеты назовут «великим в своей простоте историческим событием, к тому же являвшим собой грандиозное зрелище»[11].

С тех пор считается само собой разумеющимся, что Орленок покоится рядом с отцом. Тем не менее его сердце и внутренности по-прежнему хранятся в Вене — в этом легко убедиться, достаточно совершить две экскурсии. Сердце находится в часовне Богоматери Лоретской, справа от алтаря церкви Августинцев. Это совсем небольшая часовня, и в 1940 году вход в нее был замурован, вероятно, с целью предотвратить похищение бесценной реликвии. На двух мраморных полках в форме подковы, установленных в 1618 году, выставлены 53 золотые или серебряные урны разных размеров, в которых заключены сердца усопших правителей. Урна с сердцем герцога Рейхштадтского стоит в первом ряду на второй полке слева. Ее легко узнать — она единственная украшена небольшой трехцветной лентой. Серебряная урна с его заспиртованными внутренними органами хранится под алтарем собора Святого Стефана. В катакомбах под собором погребено примерно 11 тысяч умерших. Здесь 6 декабря 1791 года, на следующий день после кончины, отслужили заупокойную мессу по Моцарту. Спустившись по лестнице, мы увидим забранные решетками двери, открыть которые может только служитель церкви; за ними тянутся сводчатые помещения, в стенах которых с обеих сторон устроены ниши, также забранные решетками. В этих нишах установлено 70 больших урн; в 1957 году они были расставлены в новом порядке. Во втором ряду справа можно видеть нечто вроде большой картонной коробки под металлической крышкой; если верить надписи, в ней заключены внутренности — intestina — сына Наполеона. В 1940 году состояние их сохранности ухудшилось из-за того, что спиртовой раствор разъел стенки внутреннего контейнера, и после войны они были заново заспиртованы.

Хочу оговориться: я сообщаю все эти мрачные подробности не для смакования, но ради восстановления исторической точности. В начале нового тысячелетия, когда в Австрии на выборах победили националисты, Европа отнеслась к этому резко отрицательно. В четверг 2 марта 2000 года в газете Le Monde появилась пространная статья Бернара-Анри Леви, немало удивившая не только меня, но и многих других людей, лучше автора знакомых с историей Австрии. Так, из статьи мы узнали, что г-н Леви, посетив Крипту капуцинов, поклонился могилам Орленка (что невозможно в принципе, как мы только что убедились) и Карла (снова ошибка!) и испытал восторг при виде «прелестного» саркофага Сисси, «заваленного разнообразными подношениями, словно алтарь принцессы Дианы» (!); «мавзолей» Марии Терезии напомнил ему «огромный венский торт» (странная ассоциация, не правда ли?). Я сделал из прочитанного вывод, что визит в Крипту капуцинов произвел на г-на Леви столь сильное впечатление, что он увидел в ней то, чего не заметили миллионы других посетителей склепа. Но простим Леви его видения — он ведь не историк, а философ.

В новой крипте внимание посетителей привлекают три саркофага, установленные на когтистых лапах. В них (слева направо) покоятся останки Сисси, Франца-Иосифа (его саркофаг выше других) и их сына эрцгерцога Рудольфа. Их тела захоронены нетронутыми. Императрица и королева Елизавета, убитая в Женеве итальянским анархистом 10 сентября 1898 года, была погребена второй; на ее саркофаге всегда лежат живые цветы. Франц-Иосиф, родившийся в Шёнбрунне в 1830 году, скончался там же в 1916-м, после одного из самых долгих в истории царствований, продлившегося 68 лет. Судьба избавила его от печальной необходимости наблюдать, как рушится и разваливается его многонациональная империя. Его гроб также украшен цветами, которые после 1990 года посетители несут все чаще. А вот Рудольф, найденный мертвым в охотничьем замке в Майерлинге, стал героем настоящего детектива, загадка которого волнует умы до сих пор. Гипотеза о том, что он покончил с собой, убив свою юную любовницу Марию Вечера, судя по всему, несостоятельна. Ее могилу на кладбище в монастыре Хайлигенкройц дважды вскрывали, и судебно-медицинская экспертиза установила, что она умерла не от пулевого ранения в висок, а от удара по голове, нанесенного неким предметом, больше похожим не на оружие, а на сельскохозяйственное орудие. Подтверждение этой информации я получил лично от императрицы Циты. На могиле Рудольфа почти не бывает цветов. Напомним лишь, что вскоре после его похорон, 5 февраля 1889 года, неизвестный положил на его саркофаг ветку акации — знак близости покойного к масонским кругам. Узнав об этом, император, его отец, приказал немедленно убрать ветку как компрометирующую улику. Наверное, если бы ученым позволили вскрыть могилу Рудольфа, им удалось бы пролить свет на одну из самых загадочных смертей конца XIX века, но власти Австрии и члены императорской семьи категорически возражают, настаивая на том, что недопустимо тревожить покой усопших.

Эти три могилы символизируют апофеоз имперского могущества, возвышение австрийской столицы, а также потрясения, выпавшие на долю государства. Не зря последние годы существования империи называли «веселым Апокалипсисом». Но вернемся в более ранние времена. После Венского конгресса город словно обрел второе дыхание, и немалую роль в этом сыграло появление того, что можно было бы назвать новым национальным гимном австрийцев, впрочем, быстро захватившим весь остальной мир. Представляем: Его Величество Вальс…

VIII

Его Величество Вальс

С 1815-го по 1848 год Вена переживала счастливый период. Меттерних, взявший на себя роль европейского арбитра, стал одновременно и жандармом Европы. Правящий режим, то притворяясь благодушным, то проявляя черты полицейского государства, проповедует радости жизни и простые ценности. Побывав во время конгресса столицей Европы, Вена постепенно избавлялась от строгостей официального протокола — так человек сбрасывает с себя слишком тесный костюм. Снова возвращается культ семейного духа, почитаемый еще при Марии Терезии. Меняется мода на убранство жилищ и мебель. Тон в эстетике теперь задает стиль бидермейер, отдающий приоритет удобству. Даже император Франц порой ведет себя как буржуа, принимая по средам подданных в обстановке, лишенной всякого блеска. Его наследник Фердинанд I в одиночку, без всякого сопровождения, прогуливается по аллеям парка Пратер и вежливо отвечает на поклоны тех из горожан, кто узнает в нем императора. И двор, и город словно погрузились в блаженную дремоту; кажется, все только и делают, что пьют кофе и горячий шоколад и лакомятся пирожными. В кафе Хугельмана, что стоит на берегу Дуная, формируется круг завсегдатаев; растет популярность кондитерской «Демель», расположенной между дворцом Хофбург и парком Грабен. Этот ресторан и чайный салон, в котором по традиции клиентов обслуживают только женщины, был основан в 1786 году; сегодня он настолько знаменит, что многие туристы, еще не знакомые с Веной, назначают в нем друг другу встречи. В «Демеле» подают несравненный штрудель — воздушный пирог с печеными яблоками.

Посмотрим внимательнее на фасад здания ресторана. Несмотря на пережитые городом потрясения, включая падение династии Габсбургов, он не изменился — и не изменится никогда. В 1921 году Анна Демель — женщина с орлиным взором — решила во что бы то ни стало спасти обломки славного прошлого своего заведения, без чего, по ее мнению, было немыслимо его будущее. Она искренне верила, что ее чайный салон является одним из основополагающих элементов венской культуры, и поставила своей задачей сохранить его любой ценой. Сразу после провозглашения республики, когда любое упоминание о монархии воспринималось, мягко говоря, неодобрительно, владелица «Демеля» приказала обновить вывеску ресторана, на которой золотыми буквами значилось, что фирма «Демель и сыновья» является поставщиком императорского и королевского двора. Эта вывеска красуется на здании и сегодня, и ее регулярно подновляют. Та же надпись воспроизводится на каждой коробке шоколадных конфет марки «Демель». Несгибаемый характер и упорство в достижении цели принесли свои плоды: в 1952 году Анна Демель стала первой в Австрии женщиной-советником по вопросам торговли.

Эту мирную эпоху часто называют «предмартовской» (Vormarz), имея в виду грядущие революционные события 1848 года, падение Меттерниха и приход к власти Франца-Иосифа. Многие считают, что в то время в Вене не происходило ничего выдающегося, как будто город, утомленный долгим Конгрессом, медленно и осторожно восстанавливал силы. Но все же одно важнейшее событие имело место, и этим событием стало рождение вальса. Мне не достанет дерзости употреблять вместе со словом «вальс» эпитет «венский» — ведь каждому и так ясно, что вальс может быть только венским и больше никаким!

У Гайдна, Моцарта, Бетховена и Шуберта не было последователей, достигших в музыке тех же высот, что и эти гении. Их свершения навечно останутся недостижимыми. Но даже такие гиганты, как Бетховен, Верди, Вагнер и Малер, признавали аристократизм вальса, достойный симфонической музыки. Конечно, это совсем другая музыка, но это — квинтэссенция веселья, светлой грусти и изящества. Не будь вальса, Вена погрузилась бы в тоскливую скуку, какой отмечена вся эпоха «короля-буржуа» Луи-Филиппа, а мы лишились бы самых восхитительных переживаний.

В 2000 году с 1 января по первый день поста в Вене прошло 300 танцевальных вечеров, не говоря уже о других музыкальных развлечениях. Разве это плохо?

Невозможно представить себе венский бал без вальса. В свою очередь, вальс неразрывно связан с музыкальной династией Штраусов, творивших в годы правления Габсбургов и благополучно их переживших. Вальс стал революцией в музыке не только потому, что предложил новый оригинальный ритм, — вальс знаменовал собой физическое и социальное освобождение человека. До появления вальса любой танец представлял собой строгое чередование определенных фигур. Менуэт состоял из последовательности поклонов, реверансов и мелких шажков; кадриль требовала пересечения бального зала по установленным правилам; галоп имитировал верховую скачку (разумеется, без лошади). Иначе говоря, танец был видом светского общения — непременно группового, воспроизводящего повторяющиеся элементы и, прямо скажем, скучноватого. Он не допускал никаких импровизаций. Партнеры едва касались друг друга, кланялись друг другу, сходились и расходились; танец был совершенно обезличенным и оставался таким вплоть до начала XIX века. С пришествием вальса изменилось все: мужчина и женщина, не знакомые между собой, получили право протянуть друг другу руки, обняться, взглянуть друг другу в глаза и закружиться в радостном вихре. Это было неслыханно! Кавалер обнимает даму за талию! Дама кладет кавалеру на плечо затянутую в перчатку руку! Больше никто не отсчитывает про себя такт — танцующим стало не до того. Как говорил мне дирижер одного небольшого оркестра, играющего в ресторане: «В Вене вальс разлит в воздухе. Вы не учитесь танцевать вальс — вы танцуете его как дышите». Ко всеобщему изумлению, вальс показал, что танцевать можно парой. Появился новый глагол — вальсировать. Каждый бал теперь открывается вальсом. Вальс можно танцевать вдвоем, можно — компанией в тысячу человек. Вальс танцуют в Хофбурге и в окружающих Вену селениях — Гринцинге, Нуссдорфе, Зиверинге. Танцуют во фраке или военном мундире, в длинном платье или крестьянском костюме. Вальс играют на фортепиано или исполняют оркестром в сто музыкантов; вальс объединяет знать и простонародье, деревенских жителей и горожан. Венский вальс — лучшее средство стирания социальных граней, разделяющих общество: он признан во всех кругах и людьми любого возраста, он не признает никаких условностей. В Европе XIX век отмечен как минимум двумя революциями — 1830-го и 1848 года, но венский вальс стал символом перемен, не требующих жертв; в революции, произведенной вальсом, нет побежденных, здесь все победители, радующиеся новой свободе и с удовольствием наблюдающие, как растет город и расцветает в нем культурная жизнь.

В феврале 1809 года бастионы, разрушенные пушками Наполеона, были превращены в городские парки; так на карте города появились Фольксгартен и Бурггартен. Когда Вена, насчитывавшая тогда 200 тысяч жителей, пускается танцевать, на эти площадки одновременно выходит до 50 тысяч человек. В Пратере появляются заведения, специально «заточенные» под вальс. Например, роскошный «Аполлон» — не безупречный с точки зрения вкуса (его оформление «под Древний Египет» заставляет вспомнить об экстравагантных интерьерах современного Лас-Вегаса), он одномоментно вмещает четыре тысячи человек! Так же, как появление железнодорожного транспорта вызывает немало опасений и даже поражающих своей глупостью «научных» предостережений, находятся свои недоброжелатели и у вальса. «Энциклопедия физической культуры» категорически не рекомендует танцевать вальс: «Человек, обладающий чувством ритма, чувствует неудобство сразу, едва только входит в танцевальный зал и слышит чрезмерно быструю музыку вальса. Эти беспорядочные движения, эти варварские прыжки, бесспорно, связаны не с правилами самого вальса, а с головокружением, которое испытывают те, кто его танцует». Вальс — опасная для здоровья гимнастика! Если медленный вальс пробуждает в некоторых зрителях чувство тревоги, то оно перерастает в откровенный страх, едва танцующие принимаются кружиться. Вот что самое ужасное! Они ведь перестают видеть зал и смотрят только друг на друга! Глаза в глаза! Практически наедине! Гости, приезжающие в Вену из протестантских государств Северной Германии, шокированы. Танцующие прижимаются друг к другу! Какой скандал! Это не только попирает законы морали, это еще и… негигиенично! Некий прибывший из Гамбурга врач публикует целый труд, объясняющий, чем опасен этот дьявольский танец. Труд назывался «Доказательство того, что главной причиной слабости тела и духа нашего поколения является вальс». Других в вальсе возмущала «бесстыдная манера мужчин кружить женщин, особенно когда при этом у женщин задирается платье, открывая взорам то, что должно быть от них скрыто». Но тартюфы в очередной раз проиграли: вальс покорил всех!

Как же это уникальное для мира культуры явление переживалось в Вене? Сегодня ни у кого нет сомнений, что вальс имеет крестьянские корни, которыми уходит в начало XVII века, хотя о точном месте зарождения танца все еще не утихают споры. Некоторые исследователи утверждают, что в основе вальса лежит провансальская вольта[12]; другие настаивают, что вальс произошел от так называемых «немецких» танцев, очень популярных в конце XVIII века. В последние годы правления Марии Терезии польки и галопы, пришедшие из Штирии, в деревнях юга Австрии постепенно уступали место менее бурным и более изысканным танцам. Мода на них докатилась до Вены примерно к 1810 году; на балах, устраиваемых во время Венского конгресса, отдельные смельчаки показывали новый танец — лендлер (дословно: деревенский), который считался тирольским. Вальсом его еще не называли, хотя он уже исполнялся под музыку размером три четверти. Его влияние можно обнаружить в некоторых партитурах Гайдна и Моцарта. В придунайских кабачках выступали крошечные оркестрики, в основном скрипичные (иногда скрипка была единственным инструментом). Несмотря на более чем скромную обстановку, в этих кабачках подавали хорошее вино, а музыка звучала такая зажигательная, что ноги сами просились в пляс, а руки тянулись к партнерше, чтобы и ее увлечь в быстром танце. Раньше считалось нормальным, что мужчина или женщина танцуют поодиночке, но с появлением нового танца этот обычай исчез. До вальса танец представлял собой балет, после вальса он стал диалогом. У вальса возникли собственные храмы и свои верные адепты. Это была еще одна революция.

До начала XIX века бальные залы существовали во дворцах и замках; именно в них танцевали во время празднеств. Но в Вене построили огромные танцевальные залы специально для того, чтобы танцевать вальс. Просторные, как вокзалы, эти святилища танца помогали венцам преодолевать тяготы жизни, связанные с военным поражением перед Наполеоном и экономическим кризисом, вызвавшим девальвацию флорина. Так что вальс стал еще и оружием. Еще и сегодня зимой перед зданием ратуши заливают каток, и венцы, уставшие после рабочего дня, по вечерам катаются здесь на коньках. Сооружение танцевальных залов, которые вскоре войдут в легенду, сыграет огромную роль в расширении и преобразовании города; количество мест, где можно встретиться, будет расти не по дням, а по часам. В парках, как грибы после дождя, появятся так называемые музыкальные беседки; откроется масса ресторанчиков, в которые толпами повалит народ, чтобы выпить стаканчик вина и… потанцевать. Вальс обеспечит рабочими местами тысячи венцев.

Но поначалу не все понимали, как и под какую музыку танцевать вальс. Он нуждался в выработке и закреплении собственных правил. Он ждал настоящих мастеров.

Стоит произнести слово «вальс», как на ум немедленно приходит имя Штрауса, вернее, двух Штраусов, отца и сына, которые оба носили имя Иоганн. Но справедливость требует от нас вспомнить подлинного «изобретателя» вальса и его первого пропагандиста Йозефа Ланнера, родившегося в 1801 году. Его отец был перчаточным мастером и обеспечил сыну счастливое детство в зажиточной семье. Но в 12 лет Ланнер, вместо того чтобы учиться у отца фамильному ремеслу, увлекается музыкой. И как увлекается! Он практически не расстается со скрипкой. К счастью для родных и соседей, у мальчика обнаружился настоящий талант. Он поступил в оркестр некоего Памера, выступавший в «Золотой груше» — низкопробном кабаке, провонявшем кухонным чадом. К тому же Памер пьяница. После исполнения каждой пьесы он опрокидывает кружку пенистого пива. Результат: он стоит на помосте шатаясь и кроет последними словами не только своих заморенных музыкантов, но и клиентов. Как ни удивительно, публике это нравится. Народ валит в «Золотую грушу» валом, особенно после того, как приходит весть об окончательном разгроме Наполеона.

Действительно, кто откажется посмотреть, как пьяный в стельку музыкант играет вальс? Кроме Йозефа Ланнера, среди оркестрантов есть еще один музыкант, тремя годами его моложе, который тоже не пьет и отличается виртуозной игрой. Своей густой черной гривой, карими глазами и смуглой кожей он напоминает цыгана. И в самом деле, из Венгрии ежедневно приплывают по Дунаю корабли, заполненные теми, кого влечет блеск австрийской столицы. Сегодня этот человек известен нам как Штраус-отец. Его детство не назовешь безоблачным. Он родился в предместье Санкт-Ульрих, в наши дни входящем в состав 8-го округа Вены. Его отец держал таверну, но погряз в долгах, и однажды утром его тело выловили из Дуная — как раз в те дни, когда проходил Венский конгресс. Что это было, несчастный случай или самоубийство, установить так и не удалось. Маленького Иоганна определили в ученики к переплетчику, но кройка и клейка кожи его явно не вдохновляла; то ли дело альт и смычок! Ланнер и Штраус делили один пюпитр, а когда Памер — как бы то ни было, отдадим ему должное: музыкантов выбирать он умел! — напивался настолько, что уже не мог дирижировать оркестром, получали от него равную долю тумаков. Но молодые люди не роптали: разве с Моцартом обходились лучше?

1819 год. Великая дата в истории вальса и двух наших героев. Памера с оркестром приглашают играть в пивном ресторане «Шперль», обладающем одним из самых знаменитых в Вене танцевальных залов. Наконец-то серьезное место!

И тут Ланнера угораздило рассориться с Памером, в результате чего 18-летний скрипач покинул его оркестр. Вместе с еще двумя товарищами, братьями Драганеч, чехами по национальности, он организует собственный оркестр, вернее трио. Где они собираются выступать? Разумеется, в Пратере! Трио встает под деревом и начинает играть. Вскоре вокруг них собирается народ. Владелец ближайшего кабачка предлагает молодым людям перебраться к нему в заведение. Они соглашаются. Гонорар? Монеты, которые посетители бросают им в блюдце, когда после очередного номера они обходят зал. Проходит совсем немного времени, и все окрестные трактирщики наперебой приглашают их к себе — публика в восторге от их игры. К ним присоединяется и Иоганн Штраус. Ему всего 15 лет, но женщины буквально не сводят с него глаз. Помимо таланта он был наделен невероятным обаянием, что в дальнейшем стало для него источником многих радостей и многих огорчений… Потом Штраус некоторое время играет в таверне «У красного петуха» на берегу Дунайского канала, в северном предместье города — сегодня это 9-й городской округ.

Жизнь богемы полна чудес и драматических событий. Трио Ланнера, уже превратившееся в квартет, пользовалось огромным успехом. Как мы уже говорили, иностранцы, задержавшиеся в Вене после окончания Конгресса, полюбили танцевальные вечеринки, от которых сходили с ума венцы. Ланнер расширяет оркестр — теперь в нем уже двенадцать музыкантов. К нему начинают относиться серьезно, как и к его непривычной музыке. Как-как это называется? Вальс, кажется? Да-да, точно, вальс. Популярность Ланнера так велика, что ему удается продать некоторые из своих сочинений издателю по имени Диабелли — бездарному композитору, но хваткому дельцу. Убедившись в том, что связался с мошенником, Ланнер бросает Диабелли и переходит к почтенному Хаслингеру, который издавал — представьте себе! — Бетховена и Шуберта, а теперь предлагает Ланнеру более выгодные условия. Между Лайнером и Штраусом существовало определенное соперничество, но вполне невинное, тем более, что Штраус пока не пробовал заниматься композицией. Свою первую попытку на этом поприще он предпримет по воле случая. Однажды Йозеф Ланнер пожаловался ему, что обещал публике новый вальс, но ничего не сочинил — не было вдохновения. Его спас Иоганн Штраус, написавший искрометную, завораживающе прекрасную композицию. В один из вечеров 1820 года венская публика услышала первый вальс Иоганна Штрауса-отца. Правда, она понятия не имела, что слушает музыку Штрауса — Ланнер вместо благодарности «забыл» сообщить имя автора. Но главное было сделано. Штраус понял, в чем заключается его истинный талант, а вальс получил официальную «прописку» в Вене.

Успех заставил Иоганна Штрауса почувствовать, что у него словно выросли крылья за спиной, и он сказал Ланнеру, что уходит из оркестра. Тому ничего не оставалось, как сообщить публике, что Штраус с ними больше выступать не будет. Шел 1825 год. Штраусу исполнился 21 год.

Разрыв был болезненным. Ланнер наговорил другу много горьких и несправедливых слов. Впоследствии он раскаялся в своей резкости и попытался наладить отношения со Штраусом, для чего написал «Вальс расставания». Это был первый случай, когда вальс перестал быть просто танцевальной музыкой и наполнился собственным эмоциональным содержанием. В дальнейшем разные композиторы будут сочинять вальсы, навеянные первой любовью и разлукой, прелестью роз и красотами Дуная, пением птиц и шелестом листвы. Вальс прочно войдет в повседневную жизнь венцев.

Впрочем, у Штрауса были и другие причины стремиться к независимости. Он закрутил интрижку с дочерью владельца ресторана Анной Штрайм, которая была старше его на три года; девушка забеременела, и Иоганну пришлось на ней жениться. Он не был в восторге от этой идеи. Мы можем судить об этом потому, что в то самое время он подал прошение о получении паспорта, чтобы иметь возможность свободно передвигаться по территории государств, входивших в Империю. Судя по всему, он собирался переехать в Грац, иными словами, подальше от Вены. Но сбежать ему не удалось. В брачном контракте Штрауса содержался пункт (довольно необычный), согласно которому он не имел права заниматься «музыкальной композицией» и должен был довольствоваться преподаванием музыки. К счастью, Иоганн Штраус проигнорировал этот запрет и в 1827 году создал собственный оркестр из двенадцати музыкантов. Он был вынужден зарабатывать на жизнь и кормить семью: маленькому Иоганну к тому времени исполнилось два года.

Папа Штраус выступал в саду ресторана «У двух голубок»; успех у публики имел ошеломительный. Теперь он исполнял только собственные сочинения. Перечень произведений, написанных им в те годы, не только позволяет судить о его плодовитости, но и показывает нам, чем тогда жила Вена. Мы находим в нем вальс для исполнения в ресторане, с которым его связывал контракт; вальс, посвященный открытию нового танцевального зала и моста через Дунайский канал; вальс, написанный по случаю открытия карнавала. Сегодня мы вспоминаем об этих, в общем-то, малозначительных событиях только потому, что с ними связано появление новых сочинений Штрауса. Если Бетховен воспевал искусство войны, то Штраус-отец славил своей музыкой инженеров и строителей. 4 октября 1828 года этот невероятный человек, автор уже трех десятков композиций, исполнил вальс «Шперль-галоп», посвященный залу, в котором он выступал, привлекая толпы восхищенных зрителей. Владелец заведения Георг Шерцер потирал руки: для Штрауса любое городское новшество становилось поводом для сочинения очередного произведения. Его издатель также не мог пожаловаться на недостаток новых произведений. Косвенной «жертвой» подобной плодовитости Штрауса стал Фредерик Шопен, в то время живший в Вене. Никому не известный польский композитор принес свой первый вальс тому же издателю, что печатал партитуры Штрауса и пользовался наибольшим престижем. Бедному Шопену пришлось долго ждать ответа, о чем свидетельствует одно из его писем: «Хаслингер откладывает в сторону абсолютно все рукописи и печатает только Штрауса. Сегодня музыка Штрауса слышна из каждой шарманки». Не скрывая горечи, он добавляет: «Кажется, сегодня в Вене не осталось никого, способного слушать серьезную музыку. Люди утратили к ней вкус. Всех оглушили штраусы и ланнеры!» Слишком ранимый, Шопен, конечно, имел право на ошибку.

А что думал обо всем этом Рихард Вагнер, которому тогда шел двадцатый год? Проводя почти каждый вечер за столиком в «Шперле» (и, по своему обыкновению, забывая оплатить счет), он с наслаждением слушал вальсы. В 1831 году в Вене вспыхнула эпидемия холеры. Многие жители бросились прочь из города; многие, но не Вагнер, который боялся только кредиторов. Ему хотелось понять, в чем секрет этой музыки, пленившей венцев. Саксонский композитор вполне снисходительно относился к энтузиазму публики, способной перемещаться за любимым маэстро с одной площадки на другую, успевая за один вечер прослушать до шести концертов! «Никогда не забуду тот почти истеричный восторг, каким этот странный народ встречал каждое сочинение Штрауса, — пишет Вагнер. — При первых звуках нового вальса в жителей Вены как будто вселялся бес. Нисколько не сомневаюсь, что сладострастные содрогания вызывала в них именно музыка, а вовсе не вино; у меня голова шла кругом, когда я наблюдал, в какое неистовство приводила их музыка этого маэстро, этого волшебника». Вагнер абсолютно прав: это было чудо. Ворчуны и лицемеры окончательно проиграли. Вот что писала одна гамбургская газета: «Вена находится не только в Вене. Она — везде, где звучит музыка Штрауса».

Если Венский конгресс привлек в город множество любопытных бездельников, ловцов удачи и искательниц удачного замужества, то по пятам за вальсом в Вену устремились, ведомые как экономическими, так и социальными интересами, бумагопромышленники в наемных экипажах, сапожники и башмачники, музыкальные критики и журналисты. Город стал воистину музыкальной кузницей Европы. Вот как со своеобразным юмором о появлении в Вене Штрауса пишет хроникер лейпцигской газеты: «Кто бы мог подумать, что я увижу австрийского Наполеона? Но я его увидел — и прямо на поле битвы. Когда мы прибыли, он командовал сражением под Аустерлицем: поднимал кверху смычок, и скрипки по его сигналу приветствовали восход солнца. Все смотрели на него с обожанием. Вы, конечно, захотите задать мне вопрос: „На кого похож Иоганн Штраус?“ Если в Наполеоне было что-то от древнего римлянина, если Паганини поражал своим нездешним видом и словно источал лунный свет, то от маэстро Штрауса так и веет Африкой. Он черен как мавр; у него курчавая шевелюра, четко очерченный пухлый рот и вздернутый нос.

Не принадлежи он к белой расе, мог бы быть эфиопским негусом, этаким царем Бальтазаром. И ладан, который принес этот Бальтазар, опьянил наши чувства. Он повелевает живущими в нас демонами и делает это с помощью своих вальсов. Его музыку узнаёшь с первых нот. Штраус берет с места в карьер, и, пока музыка не обретет всю свою мощь, мы переживаем драматические мгновения: кавалер крепко прижимает к себе даму и оба прислушиваются, ловя нужный ритм. В течение нескольких секунд мы слышим горловые звуки, похожие на начало соловьиной трели, потом они затихают, и на нас обрушивается настоящий музыкальный вихрь, увлекающий танцующих за собой. Они переполнены неистовой радостью. Уже ничто не в силах их остановить, даже жаркое дыхание ветра, проносящегося из конца в конец зала и наводящего на мысли об африканской пустыне… Празднество длится за полночь, и, когда оно заканчивается, пары исчезают в темноте венских улиц и растворяются в ней со счастливым смехом».

О росте популярности Штрауса можно судить по смене его адресов: за десять лет, по мере того как росла его семья, он переезжал с квартиры на квартиру пять раз. Самая большая из них — так называемый Олений дом — расположена в доме 17 по Таборштрассе, куда Штраусы перебрались в 1834 году. В доме было 14 комнат, четыре передние, три кухни, две комнаты для прислуги, четыре входа и две лестницы. Маэстро один занимал целое крыло дома; он работал так интенсивно, что соседи прозвали его дом «музыкальной фабрикой». И эта «фабрика» работала исправно! 31 июля 1834 года в императорских садах Аугартен состоялось грандиозное празднество под названием «Венецианская ночь». Сад был украшен иллюминацией, воспроизводившей очертания Дворца дожей и колонн площади Святого Марка. «Ради такого случая, — вспоминает очевидец, — зажгли не меньше двух миллионов свечей; народу собралось примерно триста тысяч человек. Как будто и в самом деле Венеция перенеслась в Вену». Разумеется, на празднике играла музыка. На репетициях оркестра, которым дирижировал Штраус, присутствовали два его сына — Иоганн и Йозеф.

Штраус-отец был любвеобильным человеком. Он не только легко сочинял музыку — он еще и виртуозно обольщал женщин. Жительницы Вены теряли голову при одном взгляде на этого музыканта, во внешности которого было так мало «венского». За десять лет брака жена Анна родила ему шестерых детей, но этим его потомство не ограничивалось. Еще пятеро детей, в том числе сын по имени Иоганн, у него было от любовницы — модистки Эмилии Трампуш. Законная супруга, на многое закрывавшая глаза, этого стерпеть не могла. Соперницы — хорошо воспитанная, рассудительная Анна и легкомысленная, небескорыстная Эмилия — вступили в открытую войну, которая в 1843 году завершилась победой Эмилии. Иоганн Штраус порвал с женой, выделив ей весьма скромное содержание, которого едва хватало на заботу о детях. Вынужденный кормить две семьи, он работал как одержимый и объездил с концертами все европейские страны. Благодаря ему танцевальная музыка впервые пересекла государственные границы. Его называли «Моцартом вальса», «Бетховеном котильона» и «Шубертом галопа». Эти не слишком почтительные прозвища, тем не менее, красноречиво свидетельствовали о его бешеной популярности. Вместе с ним путешествовали его венские вальсы, которые мечтала танцевать вся Европа.

Справедливости ради отметим, что к этому времени Вена успела утвердиться в роли музыкальной метрополии. 20 ноября 1809 года здесь было создано Общество любителей музыки; в 1842 году основан Венский филармонический оркестр, участники которого решили, что будут сами выбирать себе дирижера; это правило действует до сих пор. Первым его возглавил приехавший из Пруссии Отто Николаи. Оркестр, в который вошли музыканты Венской оперы, исполнял симфоническую музыку и собирал полные залы. В 1847 году состоялись выборы нового дирижера, которым стал Отто Дессоф; к этому времени репутация оркестра достигла высочайшего уровня. Вена, благодаря своему бурному развитию, становится все более привлекательным городом для иностранцев. В 1828 году здесь внедряется газовое освещение улиц. В 1837-м, стремясь идти в ногу с железнодорожным строительством во Франции и в России, открыт первый участок железной дороги, связавший Флорисдорф с Ваграмом. Жизнь в австрийской столице не замирает ни на минуту. Несмотря на эпидемию холеры, продолжает работать Биржа, временно перебравшаяся в Зимний манеж. Правда, отдельные ворчуны выражают недовольство: дескать, какое кощунство — превращать храм верховой езды в центр предпринимательства, но дух обновления непобедим. Здесь же, в Манеже, в 1808 году некий Якоб Деген покажет любопытным зрителям сконструированный им аппарат, который, по его словам, позволит человеку… летать! Изобретателя тогда сочли помешанным, а его машины испугались едва ли не больше наполеоновского нашествия. Но это не помешало Манежу продолжать свои новшества: именно здесь на протяжении нескольких десятилетий будут разыгрываться тиражи Национальной лотереи.

Известно, что венцы всегда любили вкусно поесть. И теперь город постепенно завоевывает славу гастрономической столицы Европы. В один из дней 1832 года заболел повар Меттерниха. Бедняге было так худо, что он не мог встать с постели, чтобы приготовить к ужину канцлера десерт. Его вызвался заменить 16-летний поваренок, обучавшийся кулинарному искусству всего второй год. У него родилась идея испечь шоколадный торт по новому, собственному рецепту.

Звали поваренка Франц Захер. С тех пор торт «Захер» стал своего рода визитной карточкой Вены, а его рецептура хранится в строгом секрете — почти как государственная тайна. Десятилетия усилий «шпионов» из соперничающих фирм и многочисленных подражателей (чья продукция — строго между нами — достойна искренней похвалы) ни к чему не привели. В 1970-е годы прошел громкий судебный процесс против производителей подделок, и фирма «Захер» его выиграла. Сегодня торт «Захер» — в виде более чем щедрых порций — можно отведать в ресторане и кафе при одноименном отеле; коробки с тортом уходят на экспорт во многие страны мира. В среднем кондитеры выпекают семь тысяч тортов в день! Франц Захер, сам того не подозревая, стал родоначальником одной из самых вкусных венских достопримечательностей.

После эпизода со спасением ужина Меттерниха прошло три года. Вот как описывает свои впечатления от Вены один из путешественников: «Магазины здесь такие, что хочется скупить абсолютно все. На каждом, кроме номера дома, висит красивая вывеска, нередко написанная выдающимся художником; многие художественные галереи не отказались бы включить такие в свое собрание». Этим иностранцем был 35-летний граф Гельмут фон Мольтке, сын датского генерала и будущий маршал, создатель прусской стратегии ведения войны, который в 1866 году нанесет поражение Австрии в битве при Садове, а в 1870–1871 годах разобьет французское войско. Но до этого было еще далеко, а пока приезжающие в Вену иностранцы восхищались не только ее магазинами. В 1827 году известный немецкий историк Леопольд фон Ранке так описывал свои впечатления от посещения собора Святого Стефана: «Я вошел в собор. Внутри он так же прекрасен, как и снаружи. Я тут же почувствовал себя чрезвычайно набожным человеком. Полумрак, отличающий этот собор от ему подобных, производит совершенно магическое воздействие: горят свечи, люди молятся, одни заходят, другие выходят… Жаль, что эти благочестивые чувства сохраняются в душе недолго — лишь пока не покинешь пределов собора…»

Если Ланнер стал официальным придворным музыкантом, то всю свою любовь и обожание венцы без колебаний отдавали Штраусу. Как и полвека тому назад, во времена соперничества Сальери и Моцарта, на их глазах снова разыгрывалась дуэль между талантом и гением. Для императора и Меттерниха главным было, чтобы венцы продолжали танцевать и поменьше задумывались о своем участии в политической жизни страны. Не зря канцлер учредил жесткую систему полицейского надзора и полностью исключил класс буржуазии из управления государством. В конце концов Ланнер и Штраус помирились, но звезда первого клонилась к закату. Он все еще оставался управляющим придворными балами и каждые две недели дирижировал оркестром, под который в Большой галерее Шёнбрунна танцевали эрцгерцоги и эрцгерцогини, а также заезжие знаменитости. Дабы подчеркнуть свое высокое положение, Ланнер сочинил шестиминутный вальс под названием «Шёнбруннцы». Но у вальса есть одна особенность — он вызывает жажду. Как-то вечером, отыграв подряд три стремительных танца и выпив чуть больше разумного, Ланнер нетвердой походкой приблизился к эрцгерцогине Софии (матери Франца-Иосифа) и, желая продемонстрировать окружающим, что он на короткой ноге с членами императорской фамилии, попросил ее проверить… не слишком ли у него пропотела сорочка. Тетушка и будущая свекровь Сисси обладала многими достоинствами, но чувство юмора к ним не относилось. Помешанная на этикете и злопамятная, она добилась смещения Лайнера. В 1831 году его на должности главного придворного музыканта сменил Штраус; в 1840–1843 годы они выступали распорядителями балов по очереди. Их соперничество продолжалось до смерти Ланнера, скончавшегося в возрасте 42 лет. Но главным «конкурентом» Иоганна Штрауса в 1830–1843 году стал… Иоганн Штраус.

Нам трудно представить себе, как он выдерживал навязанный себе сумасшедший ритм. Став в Вене музыкантом номер один, он буквально летает с площадки на площадку, из зала в зал, потому что желает лично дирижировать исполнением своих сочинений. На афишах специально указывают, что маэстро Штраус будет выступать с половины шестого до половины седьмого вечера. Затем он прыгает в фиакр и мчится на другой концерт — и так до глубокой ночи. Но после смерти Ланнера в семействе Штрауса (официальном) начинают происходить события, за которыми венцы следят затаив дыхание. Его сын, 18-летний Иоганн, по тогдашним законам несовершеннолетний, подает в суд, оформивший развод родителей и принудивший Штрауса-старшего выплачивать семье содержание, ходатайство с просьбой позволить ему «дирижировать оркестром в 12–15 человек для выступлений в тавернах, в том числе в ресторане „Домейер“ в Хитцинге», объясняя свою просьбу тем, что уже договорился с владельцем ресторана. Это было 31 июля 1844 года. Штраус-отец еще и не догадывался, что вскоре ему предстоит вступить в схватку с Штраусом-сыном… Несколько дней спустя он обратился в тот же суд с требованием запретить Штраусу-младшему играть на публике, но его требование не получило удовлетворения. Начинается история неслыханной борьбы Штрауса против Штрауса, 10 октября газета Wiener Zeitung публикует объявление:

«Во вторник 15 октября 1844 года в казино „Домейер“ в Хитцинге состоится танцевальный вечер. Вечер пройдет даже в случае плохой погоды». Но дальше следуют слова, которых еще три недели назад никто не мог бы себе вообразить: «Честь дирижировать собственным оркестром впервые принадлежит Иоганну Штраусу (младшему), который исполнит несколько оперных увертюр и арий, а также собственных композиций. Игоанн Штраус-сын отдает себя на милосердный суд почтенной публики». Публика, какой бы почтенной она ни была, сгорала от любопытства. Оперные арии? А как под них танцевать? Но концерт оказался настоящим фестивалем Штраусов: сын исполнил сочинения отца, а затем сыграл свою польку и два вальса. Он произвел сенсацию. Четыре дня спустя юморист Франц Вест рассказал анекдот, облетевший всю Вену: «Спокойной ночи, Ланнер! Добрый вечер, Иоганн Штраус-старший! Доброе утро, Иоганн Штраус-младший!»

Можно себе представить, какую бурю это событие вызвало в семье, и без того находившейся в состоянии ссоры. Но и венцы разделились на два лагеря. У отца сложился свой круг поклонников, у него давно определились свои площадки, как тот же «Шперль» в квартале Леопольдштадт или огромный зеркальный зал в театре района Иозефштадт. Сын выступает в казино или в местах, расположенных далеко от центра, например, в парке аттракционов Тиволи, близ Шёнбрунна. На холме устроены так называемые «русские горки» — развлечение, появившееся с конца XVIII века и быстро завоевавшее любовь всех, кого пьянило ощущение скорости. Но с осени 1844 года музыкальное соперничество отца и сына Штраусов приобретает большую оригинальность. Интересно, что сын в значительной степени воспринимал себя как представителя многонационального народа Империи. Такие его сочинения, как «Сербская кадриль», «Чешская полька», «Славянское попурри» или «Цыганская кадриль», выдавали в нем более амбициозного по сравнению с отцом композитора и будущего автора знаменитых оперетт. Сын написал «Марш патриотов» и стал капельмейстером военного оркестра второго полка гражданской милиции — при том, что его отец руководил оркестром первого полка!

Но не стоит преувеличивать степень соперничества двух композиторов. Отец признавал за сыном выдающийся талант. Летом 1847 года Штраус-младший подарил отцу на день святого Иоанна посвященную ему сонату, чем растрогал его до слез. С войной между ними было покончено. Кое-кто говорит, что за этим примирением стояли чисто материальные соображения, но подтверждений тому у нас нет. Как бы то ни было, оно состоялось до того, как Вену потрясли новые бурные события.

Меттерниху тоже пришлось столкнуться с серьезным противником, и этим противником стало ослабление имперской власти. Впрочем, он боролся с ним на протяжении почти шестидесяти лет, и в его случае надежды на примирение даже не просматривалось. В Вене начались волнения, с которыми не смог бы справиться смычок самого гениального музыканта. В воздухе запахло революцией. На смену вальсу пришли военные марши…

IX

Революционный город

1848 год. Над политическим небом Европы, за исключением, пожалуй, только Англии и России, сгущались тучи. На протяжении последних 33 лет Меттерних железной хваткой сдерживал гражданскую активность австрийского общества, полагая, что тем самым предохранит страну от потрясений. Революционные идеи, зародившиеся во Франции, вызывали у него абсолютное неприятие. В начале марта к нему обратилась делегация рабочих и студентов: они просили всего лишь о встрече, но канцлер ответил, что не разговаривает «со всяким сбродом». Венцам, в принципе людям терпеливым, это сильно не понравилось. Первые волнения вспыхнули 13 марта; Штраус-сын был в это время на гастролях в Бухаресте. Молодежь собралась на демонстрацию перед Ландхаузом, зданием в неоклассическом стиле, где заседал сейм Нижней Австрии, с требованием реформ, отставки Меттерниха и ликвидации полицейского государства. Добавим, что незадолго до того, в 1845 году, писатели составили петицию с просьбой отменить цензуру. Канцлер приказал войску открыть по демонстрантам огонь. Меттерних, еще вчера любимый народом, стал объектом всеобщей ненависти.

Восставшие захватили арсенал и убили министра обороны графа Матура. Два дня спустя Меттерних объявил императору о том, что уходит в отставку, и сбежал в Лондон. Верный слуга австрийской монархии, он трусливо покинул политическую сцену, когда понял, что его «режиссура» привела к катастрофическим последствиям. На новом месте он чувствовал себя неуютно — ему не хватало комфорта, к которому он привык у себя на окруженной садом вилле в Реннвеге. Работы по строительству дворца, начатые в 1846 году под руководством архитекторов Романо и Швенденвайна, еще не были доведены до конца. Авторы отказались от стиля бидермейер и обратились к Ренессансу и его позднему итальянскому периоду, Чинквеченто. Этот эстетический разворот был глубоко символичным и означал, что время Меттерниха безвозвратно прошло. Тем не менее, через три с половиной года канцлер вернется в свое имение, где вскоре и умрет в весьма преклонном возрасте 80 с лишним лет. Позже, в 1908 году в бывшем дворце Меттерниха разместится итальянское посольство, что, учитывая его внешний облик, совсем не удивительно.

Император Фердинанд, брат Франца I, известный как Фердинанд Добрый, расформировал милицию, заменив ее Национальной гвардией и Академическим легионом, состоявшим из студентов. Он отменил цензуру, пообещал свободу прессы и новую Конституцию, которая и была объявлена в апреле. Однако столица после бегства канцлера пребывала во власти хаоса и анархии. Правительство бездействовало.

Недовольное происходящим население вновь поддалось революционной лихорадке. На улицах шли вооруженные стычки, в которых самое активное участие принимало студенчество. В этих условиях монарх отменяет только что введенную Конституцию. Вена загромождается баррикадами, чуть ли не из каждого окна торчат ружейные стволы. 17 мая император, в свою очередь, бежит в столицу Тироля Инсбрук, традиционно приверженный династии Габсбургов; говорят, что он повредился умом. Как бы там ни было, он продемонстрировал полную неспособность исполнять функции верховного правителя. Теперь в стране отсутствует не только правительство — государства по сути тоже нет. 26 мая жители Вены высыпают на улицы, вооружившись лопатами, топорами и молотками, и возводят новые баррикады, чтобы помочь Национальной гвардии и Легиону противостоять армии — единственному институту, еще не утратившему силу. В конце мая в Вену вернулся из Бухареста Штраус-сын и немедленно примкнул к восставшим. Проявленная им политическая активность будет иметь своеобразные последствия для музыкальной карьеры «короля вальса». Венцам не до танцев — зато они готовы маршировать. И Иоганн Штраус сочиняет несколько произведений, призванных поддержать моральный дух бунтовщиков, — «Марш революции» и «Студенческий марш». Полиция подвергает его преследованиям и после обыска в издательстве Мюллера, расположенного на улице Кольмаркт, конфискует все его партитуры. Но композитор не сдается и пишет польку «Порка», включив в нее фрагменты «Марсельезы» (соч. 60). Императорские службы безопасности внимательно следят за его деятельностью и с большим неудовольствием констатируют, что Штраус явно симпатизирует зачинщикам беспорядков, мало того, снабжает их весьма опасным оружием — своей великолепной музыкой. Начиная с 1830 года и восстания бельгийцев против голландцев музыканты не только не отстранялись от восставших, но и всячески поддерживали их. Звуки оркестра порой способны заглушить пушечную канонаду… Впрочем, настоящего революционера из Штрауса-младшего не получилось — наверное, он был для этого слишком веселым человеком. Он реагировал на политические и социальные потрясения, происходившие в стране, по-своему, пытаясь выразить дух современности музыкальными средствами. Зачастую это приводило к самым неожиданным результатам. Одну из своих полек он, например, назвал «Вздохи лигуров». Это была сатира на религиозный орден редемптористов, основанный в 1832 году святым Альфонсом-Мари Лигуори, который проповедовал в окрестностях Неаполя. Приверженные Уставу блаженного Августина, монахи ордена обращались в основном к крестьянам. Но в Вене их деятельность вызывала сомнения: подозревали, что они служили осведомителями для тайной полиции Меттерниха, и 6 апреля император издал указ о запрете ордена.

Среди революционно настроенных жителей Вены последователи редемптористов не пользовались популярностью; по ночам у них под окнами собирались целые группы весельчаков, исполнявших «кошачьи концерты» — то есть распевали сатирические куплеты, сопровождая пение кошачьим мяуканьем. Штраус наверняка их слышал, о чем в его «Вздохах» напоминает очень смешное «кошачье трио».

Незадолго до этих событий отец и сын Штраусы помирились, но политический кризис снова развел их по разные стороны баррикад. В качестве ответа сыну-революционеру Штраус-старший пишет одно из самых значительных своих произведений — «Марш Радецкого» (соч. 228), который и сегодня часто завершает концерты в Австрии и в Венгрии. Прославленный воин, маршал граф Радецкий происходил из старинного богемского рода. В молодости он сражался против турок и французов; именно ему принадлежала разработка стратегии в Битве народов под Лейпцигом, состоявшейся в 1813 году. Летом 1848 года он находился в Италии, во главе австрийского войска. После ряда поражений он одержал решающую победу в битве при Кустоцце, разбив армию сардинского короля Карла Альберта, захватил Ломбардию и с триумфом вошел в Милан. Прославлению этих боевых подвигов и посвящен «Марш Радецкого». На фронтисписе его партитуры для фортепиано красовался портрет маршала в военной форме, помещенный в окруженный знаменами медальон. Оглушительный успех марша, написанного в августе 1848 года, обеспечил Радецкому, и без того признанному национальному герою, огромную популярность. Радецкий стал генерал-губернатором северных провинций Италии, занятых Габсбургами, и символом консолидации императорской власти против революционного движения. Высокопоставленный чиновник министерства финансов Франц Грильпарцер, больше известный как успешный драматург, также внес вклад в прославление маршала, придумав обращенный к нему лозунг: «В твоем лагере — вся Австрия!». Верноподданнический пафос Штрауса-отца не должен нас удивлять: с 1846 года он занимал должность управляющего балами императорского и королевского двора, созданную специально для него. Оркестром он дирижировал в красном фраке с высоким воротником и белых панталонах, и точно так же, в национальные цвета Австрии, были одеты его музыканты.

Штраус-сын, которого восставшим хотелось считать своим несомненным сторонником, вел себя достаточно осмотрительно. Так, в конце августа он согласился нести дежурство на баррикаде на Кармелитерплац, близ Дунайского канала и прямо напротив родительского дома — того самого Оленьего дома, о котором упоминалось выше и который не сохранился. Нам неизвестно, какое именно задание получил часовой Штраус, но, когда товарищи по защите баррикады предупредили его, что против них готовится конная атака, он спокойно дезертировал с предполагаемого места схватки и отправился ужинать с женой. Ничего себе революционер!

Беспорядки в городе продолжались несколько недель. Фердинанд I, бежавший из Вены вместе с семьей, под давлением отрекся от престола нового канцлера. Им стал энергичный Шварценберг — сын главнокомандующего союзными войсками, в 1814 году сражавшимися против Наполеона; в 1867 году ему был воздвигнут конный памятник. Власть перешла к племяннику Фердинанда, 18-летнему эрцгерцогу Францу Иосифу. Ему было суждено возглавлять монархию на протяжении долгих (быть может, слишком долгих) лет, и все эти годы он выступал ярым сторонником поддержания порядка, что вполне объяснимо, если вспомнить, при каких обстоятельствах он занял австрийский трон, от которого отказался его отец, брат монарха. Проводить коронацию в Вене сочли слишком опасным, и Францу Иосифу пришлось довольствоваться церемонией в моравском городе Ольмюц (сегодня — Оломоуц, находится в Чехии), которая состоялась 2 декабря 1848 года. На следующий день Иоганн Штраус-сын по-своему «отметил» восшествие на престол Франца Иосифа: давая концерт в зале «Зеленой башни», он включил в программу «Марсельезу», что не могло не быть воспринято поборниками сохранения режима как подстрекательство к бунту. Штраусу было больно видеть, как сходит на нет движение, которое он поддерживал. Присутствовавшие в зале полицейские составили протокол, в котором говорилось, что в честь коронации нового австрийского императора был исполнен революционный гимн Французской республики… В нем фигурировало имя Штрауса-сына.

После восстания, подавленного Шварценбергом, который оказался таким же жестоким правителем, как и Меттерних, Иоганн Штраус-отец оказался в затруднительном положении. Занятая им проправительственная позиция заставила отвернуться от него большую часть молодежи, отдавшей предпочтение его сыну. В адрес отца стали поступать письма с угрозами. Хуже того: веселая музыка, которой он столько лет радовал венцев, перестала им нравиться. Город сильно изменился. И всем стало ясно, что вальсы — не то, что хочется слушать в смутные времена. В надежде обрести новый источник вдохновения и вернуть себе публику, Штраус-отец предпринимает гастрольное турне, но его повсюду встречают полупустые залы. Среди зрителей все чаще попадаются крикуны, готовые в любую минуту учинить скандал и сорвать выступление. Летом 1849 года Штраус возвращается в Вену в далеко не радужном настроении. Даже воспоминание о теплом приеме, оказанном ему в Лондоне королевой Викторией и принцем Альбертом, бальзамом пролившемся на его уязвленное сердце, послужило ему слабым утешением. К его удивлению, в Вене все, кажется, вернулось на круги своя: Шварценберг помог молодому Францу Иосифу утвердить власть Габсбургов над Ломбардией и Венгрией, призвав для подавления народных волнений войска грозного русского царя Николая I.

Империя получила Конституцию, хотя в ней были учтены далеко не все требования, выдвигавшиеся восставшими. Зато незлопамятные венцы, судя по всему, простили Штраусу его монархизм; во всяком случае, 15 июля, когда композитор дал свой первый после возвращения на родину концерт, зал казино «Юнгер» едва вместил всех желающих. Маэстро поднялся на возвышение, коснулся смычком струн, и оркестр заиграл. Но спустя несколько мгновений смычок в руке у Штрауса сломался — такое иногда случается со слишком темпераментными исполнителями. Ближайший к нему музыкант, вероятно, первая скрипка, тут же протянул ему свой, но маэстро стоял с отсутствующим видом, уставившись прямо перед собой. В зале поднялся ропот. Еще несколько мгновений, и Штраус пришел в себя, взял смычок, и выступление продолжилось. Музыковед Клод Дюфрен, автор очень интересной книги «Венский вальс времен Штраусов», пишет: «Этот на первый взгляд безобидный инцидент тяжело подействовал на и без того истощенную нервную систему композитора, который увидел в нем зловещий символ своего близкого конца». Известно, что некая богатая жительница Вены завещала Штраусу-старшему значительную сумму при условии, что он лично сыграет на ее похоронах вальс. Нам вполне понятна любовь этой дамы к вальсу как квинтэссенции жизненной энергии, но все же нельзя не признать, что ее пожелание имело весьма мрачный оттенок…

22 сентября в Хофбурге состоялся концерт в честь возвращения в Вену маршала Радецкого. На концерте присутствовал Франц Иосиф. Император просил заранее передать Штраусу-отцу, что рассчитывает на его оркестр. Программа предполагалась смешанная: помимо воинственных маршей должны были прозвучать и жизнерадостные вальсы. Когда торжественный день настал, на помост вместо Иоганна Штрауса поднялся его помощник. Композитор еще с вечера слег с высокой температурой. Он находился в доме своей любовницы, расположенном на Кумпфгассе, в более чем скромном жилище, недостойном его гения. Все тело у него было покрыто сыпью. Как выяснилось, он подхватил скарлатину, заразившись от своей незаконнорожденной дочери. Какое жестокое наказание! Три дня спустя его сын Эдуард обнаружил тело отца на голом матрасе. Эмилия унесла с собой все что могла. Человек, прославивший венский вальс на весь мир, скончался в одиночестве, всеми покинутый, в возрасте 45 лет. Заметим, что похожая судьба ждала многих известных венских музыкантов. Зато похороны им, как правило, устраивали самые пышные. За гробом Штрауса-отца шло около ста тысяч человек. Его погребли на кладбище Дёблинга, в северной части города, близ бывшего Турецкого редута (сегодня это территория 19-го округа). Некий хроникер написал в газете: «Штраус умер как собака, но похоронили его по-королевски». И правда, Вена в тот день потеряла своего короля.

Шварценберг не жаловал этнические меньшинства и вольнодумцев, но заставил считаться с Австрией на международной арене, свидетельством чему стало так называемое «Ольмюцкое унижение». В результате кризиса королю Пруссии пришлось отказаться от плана создания «Малой Германии» — объединения государств Северной Германии под властью Гогенцоллернов. Прусские военные и патриотические круги болезненно переживали этот провал, чем и воспользовался Бисмарк, сделав ставку на антиавстрийскую политику. Франц Иосиф приостановил действие Конституции и I сентября 1849 года объявил о снятии осадного положения. Создавалось впечатление, что пошатнувшаяся было мощь Австрийской империи восстановилась в полной мере. Ее столица Вена под властью своего монарха, неустанного труженика Франца Иосифа, постепенно приобретала вид, свойственный ей сегодня. В 1850-е годы произошло присоединение к городу предместий, в результате чего его население увеличилось сразу на 431 тысячу человек. 31 декабря 1851 года была окончательно упразднена мартовская Конституция 1849 года. Как ни парадоксально, с точки зрения экономической свободы Вена становится витриной имперского либерализма — несмотря на политический абсолютизм. Единству Империи способствовало снятие таможенных барьеров между Австрией и Венгрией; с развитием сети железных дорог растет интенсивность торговли. Государство, прежде контролировавшее до 70 процентов железнодорожных путей, активно передает их в концессию частным компаниям, которые не только строят новые вокзалы — в Вене эти сооружения становятся настоящими храмами прогресса, но и прокладывают новые линии протяженностью до 10 тысяч километров, с успехом преодолевая естественные преграды, в частности, прокладывая тоннели в горном массиве Арльберг. Появляются новые промышленные кварталы, обитатели которых, вчерашние провинциалы, быстро становятся столичными жителями.

После смерти отца Иоганн Штраус-младший надеялся, что должность управляющего придворными балами перейдет к нему. В январе 1850 года он подал соответствующее прошение, но получил отказ. Человек, принимавший это решение, наверняка читал полицейские рапорты от 1848 года, в которых Штраус-сын именовался «аморальным типом, склонным к расточительству и непредсказуемому поведению». Даже если это были ошибки молодости, прощать их ему никто не собирался. Вместе с тем властям вовсе не хотелось лишаться удовольствия слушать талантливого композитора. Время от времени ему доверяли дирижировать оркестром в 30–40 музыкантов, выступавшим на придворных балах, или вместе с десятком оркестрантов приглашали на так называемые камерные концерты, проходившие в Хофбурге в более узком кругу. Несмотря на мятежный дух, Штраус требовал — и получал — не меньше девяти гульденов за выступление, что для исполнителей легкой музыки считалось высоким гонораром. Со своей стороны, он старался улучшить отношения с двором, даже написал «Императорский гимн» и включил в некоторые свои произведения фрагменты гимна Австро-Венгрии, сочиненного Гайдном. Неизвестно, как сложилась бы его судьба дальше, если бы не одно неожиданное событие. 18 февраля 1853 года на Франца Иосифа было совершено покушение. Подмастерье портного венгр Янош Либени напал на императора с ножом. Не окажись рядом случайного прохожего, мясника Йозефа Эттенрейха, Его Величеству пришел бы конец. Но ему повезло, и лезвие лишь скользнуло по воротнику его доломана, оставив на шее неглубокую рану. После этого случая император появлялся на публике исключительно в военной форме, изменив своей привычке лишь перед самой смертью. В память об этом событии, едва не завершившемся трагедией, в Вене, на Рингштрассе, в 1856–1879 годах была построена Обетная церковь (Вотивкирхе), величественное неоготическое здание. Штраус действовал оперативнее и сразу написал «Марш по случаю спасения императора Франца Иосифа I». 6 марта он уже исполнял его в знаменитом ресторане «Шперль», где когда-то срывал бурные аплодисменты его отец. Однако прошло еще почти 10 лет, прежде чем Штраус-сын все же получил вожделенный пост первого придворного музыканта. Это случилось 25 февраля 1863 года. За эти годы он обрел огромную известность и окончательно примкнул к патриотическому лагерю, чуть ли не затмив славу отца. Иоганн Штраус-младший стал признанным «королем вальса» и официальным певцом режима. Достаточно вспомнить, например, его сочинение 154 — вальс «Миртовые цветки», написанный по случаю бракосочетания императора с красавицей Сисси, состоявшегося 24 апреля 1854 года, или польку, посвященную 16-летней новобрачной, которую, судя по всему, не слишком радовала смена титула герцогини Баварской на титул императрицы и которая прославилась не только своей осиной талией, изящными манерами и внешней привлекательностью, но и независимым характером, заставлявшим ее постоянно нарушать строгие правила дворцового этикета. В 1854 году в Вене побывал проездом Проспер Мериме, утверждавший, что Париж ему «смертельно наскучил». «После Мадрида самый культурный город Европы, в котором лучше всего жить, это Вена», — написал он. Почему он пришел к такому выводу? Потому что преобразования, превратившие Вену в европейскую метрополию, были видны невооруженным глазом. Урбанистическая революция шла здесь полным ходом. 20 декабря 1857 года император подписал декрет, приказывающий снести старые бастионы и окружить исторический центр города бульварным кольцом. Остатки крепостных сооружений, частично уничтоженных артиллерией Наполеона, должны были окончательно исчезнуть из городского пейзажа. Вдовствующая эрцгерцогиня София горестно вздыхала — уходила в прошлое «ее» Вена, Вена тех времен, когда Талейран называл ее «единственным мужчиной в семье». На месте старинных укреплений пролегла Рингштрассе — для венцев просто Ринг — кольцевая улица длиной четыре километра и шириной 57 метров. Этот внутренний бульвар всего на один километр короче, чем его парижский аналог. В строительстве приняли участие видные австрийские и зарубежные архитекторы, а масштаб преобразований не уступал парижскому, осуществленному префектом французской столицы бароном Османом. В числе зданий и памятников, словно выросших из-под земли, можно назвать неоготическое здание Ратуши, неоклассическое здание Парламента, Оперу, построенную по образцу парижского театра Шатле (ее открытие было ознаменовано показом «Дон Жуана»), Музей изобразительных искусств, Музей естествознания, не говоря уже о многочисленных городских парках и скверах.

Прежней любовью горожан пользовался Пратер. Вот что писал французский посол граф Сент-Олер: «Начиная с пяти часов дня по небольшому мосту через Дунай тянется к входу в Пратер вереница экипажей. Они медленно двигаются цепочкой, в строгой очередности, никто никого не обгоняет. Я сам наблюдал, как карета императора и императрицы ползла вместе со всеми, а затем, когда находившиеся в ней персоны поняли, что до темноты они в Пратер не попадут и погулять им сегодня не придется, развернулась и уехала прочь, в сторону Хофбурга». Менее зажиточные венцы довольствовались «Демелем»; в 1857 году сыновья Кристофа Демеля Йозеф и Карл получили патент «булочников-кондитеров, поставщиков императорского и королевского двора», вызывавший отчаянную зависть конкурентов. Если в «Демеле» не было свободных столиков, они могли, начиная с 1866 года, направиться к элегантному ресторану, открытому Эдуардом Захером, вторым сыном Франца и Розы Захер, во дворце Тодеско. Вдоль Ринга выстроились величественные особняки, свидетельствовавшие о стремительном обогащении многих венцев. Число иностранных гостей росло с каждым днем, способствуя развитию гостиничного хозяйства.

Иногда новые гостиницы возникали самым неожиданным образом. Так, в 1863 году герцог Вюртембергский заказал мюнхенскому архитектору Арнольду Цанетти проект нового дворца. Не успели хозяева дворца его обжить, как вмешался городской муниципалитет, заявивший, что по прилегающему к зданию земельному участку должна пройти улица. Герцог и герцогиня Вюртембергские махнули на дворец рукой и перебрались в более спокойное место. Два года спустя здание было перестроено, а в 1872 году его выкупил Гораций фон Ландау, задумавший превратить дворец в отель международного класса. Торжественное открытие отеля «Империал» состоялось 28 апреля 1873 года, как раз к I мая, когда началась Венская Всемирная выставка. Газеты описывали новый отель, рассчитанный на 150 номеров, как «красивый, элегантный, простой, устроенный с большим вкусом — действительно достойный императоров». К сожалению, празднества были омрачены биржевым крахом, разразившимся 9 мая. В ту черную пятницу разорились тысячи вкладчиков и спекулянтов. Вена — финансовая столица Империи — пришла в волнение. Напомним, что банковская система Австрии, созданная по образцу французской времен Наполеона III, складывалась при участии братьев Перейр, в 1855 году основавших общество «Креди мобилье». В совете директоров общества заседали видные австрийские, чешские и венгерские аристократы: князь Ауэршперг, князь Фюрстенберг, граф Хотек, граф Баркоши, граф Зичи. В пятницу 9 мая из 138 банков, основанных в 1867–1873 годах (из них 70 управлялись из Вены), больше половины объявили себя банкротами. Это оказало крайне негативное воздействие на развитие промышленности: выжившие банки сочли бизнес слишком рискованным и отговаривали испуганных клиентов вкладывать в него деньги. Приостановилось строительство Биржи, начатое год назад. В довершение всех бед над городом нависла угроза холеры, казалось бы оставшаяся в далеком прошлом. Стало ясно, что Вена нуждается в срочном сооружении очистных сооружений.

В 1875 и 1876 годах Рихард Вагнер, задумавший благодаря поддержке Людовика II Баварского организовать фестиваль в Байройте, приезжал в Вену, чтобы дирижировать «Тангейзером» и «Лоэнгрином». Оба раза он останавливался в «Империале». Создатель «музыки будущего» встретил в Вене теплый прием со стороны публики, но более чем прохладный — со стороны критики. Что ж, обычное дело… Императорский двор и правительство предлагали многим высокопоставленным зарубежным гостям, не желавшим останавливаться в посольствах своих стран, селиться на время пребывания в Вене в новых роскошных отелях. В 1879 году порог «Империала» впервые переступил Франц Иосиф: поводом к тому стал приезд в Вену представителя Вильгельма I — свидетельство укрепления австрийско-немецких связей, основанного на личных отношениях обоих императоров. Визит супруга Сисси к канцлеру Бисмарку не прошел незамеченным, о чем он сам вспоминал так: «Стоило мне приблизиться к окнам моих апартаментов, я слышал приветственные возгласы венского населения. Они сделались еще громче, когда меня лично навестил в отеле Его Величество». Довольно странная реакция венцев, особенно если вспомнить о вооруженном конфликте между Пруссией и Австрией, 3 июля 1866 года завершившемся поражением последней в битве при Садове (Кёниггреце). Многим венцам хотелось поскорее забыть об этой военной неудаче, зато они отлично помнили, что Иоганн Штраус ровно через пять дней после сражения устроил в своем доме импровизированный госпиталь для раненых австрийских офицеров. Его жена, урожденная Генриетта (Йетти) Трефц, лично ухаживала за ранеными. В прошлом певица, она до знакомства с Иоганном Штраусом, который был моложе ее на 10 лет, поддерживала нежные отношения с богачом бароном Тодеско.

Брошенный любовник — подобная история возможна только в Вене! — не только не стал чинить своей бывшей пассии никаких препон, но и снабдил ее вполне приличным приданым. Вот что значит истинный джентльмен! После женитьбы на Йетти Штраус смог окончательно забыть про финансовые трудности. Именно в доме, который Йетти приобрела в Хитцинге, фешенебельном венском пригороде, примыкающем к тирольским садам Шёнбрунна, и расположился домашний госпиталь. Ее супруг дал в Пратере несколько благотворительных концертов, сбор от которых, составивший 800 гульденов, поступил в фонд помощи участникам войны.

Фамилия Штраусов постепенно становилась визитной карточкой Вены. Без него не обходилось ни одно сколько-нибудь значимое городское мероприятие, как радостное, так и траурное. Еще при жизни Иоганна Штрауса-старшего многих изумляло, как этому человеку удавалось везде поспевать, да еще и жить на два дома. Частичным ответом на эту загадку стала его преждевременная смерть. Но теперь имя «Штраус» обозначало не столько конкретного персонажа, сколько своего рода семейную фирму. Штраусов было несколько, и, хотя печать подлинной гениальности лежала всего на одном из них, остальные тоже вносили посильный вклад в прославление фамилии. С 1861 года все три брата Штраус — Иоганн, Йозеф и Эдуард — управляли каждый своим оркестром и сочиняли вальсы и другие танцевальные мелодии, приводившие слушателей в восторг, в том числе так называемые «бешеные галопы» — композиции, своим сумасшедшим ритмом напоминавшие стремительные пассажи, которые извлекал из своей «дьявольской» скрипки Паганини. Братья Штраус чтили память отца. В 1865 году они втроем сочиняют вальс с красноречивым названием «Трилистник». На обложке его партитуры для фортепиано значатся три имени, выписанные в строку, а под ними стоит общая для всех фамилия. Слева изображены три симпатичных сказочных существа — не то гномы, не то домовые, лицом, разумеется, похожие на братьев, — которые держат в руках огромную скрипку. Двое из них орудуют смычком, а третий, взобравшийся выше всех, щиплет струны. Партитура продавалась не только в Вене, но и в Париже, Милане, Лондоне и Санкт-Петербурге. У братьев Штраус был, если можно так выразиться, один паспорт на троих — музыка. Они часто посвящали друг другу свои сочинения, но, конечно, не забывали о необходимости вовремя польстить сильным мира сего.

Шедевром не только музыкального, но и дипломатического искусства стал знаменитый вальс «Сказки Венского леса», сочинение 325 Иоганна Штрауса, посвященный первому распорядителю императорского хозяйства князю Константину фон Гогенлоэ; впервые Иоганн исполнил его 19 июня 1868 года, на концерте в Фольксгартене, в честь братьев. Проведение подобных концертов под открытым небом уходило корнями в традицию завершать бал фейерверком. В январе 1870 года Общество любителей музыки наконец обзавелось собственным концертным залом. Строительством, продлившимся два года, руководил архитектор Теофил Хансен, поклонник греческого стиля. Как и здание Парламента, спроектированное им же, Музикферайн — это настоящий храм. Братья Штраусы первыми опробовали акустику украшенного позолотой зала (где с тех пор проходит традиционный новогодний концерт). Вдоль стен выстроились лицом друг к другу 16 кариатид; на потолке изображен Аполлон в окружении девяти муз. «Испытания» прошли успешно: братья единодушно решили, что зал — один из лучших в мире; здесь вполне можно играть Моцарта, Бетховена и… Штраусов. Ради такого случая они сочинили вальс «Радуйтесь жизни»; на обложке его партитуры, сегодня ставшей библиографической редкостью, красовалось здание Музикферайн. Два месяца спустя Эдуард Штраус перенес в Вену обычай, подсмотренный в Лондоне: каждое воскресенье он давал дневной тематический концерт, посвященный какой-либо стране, позволяя своим слушателям совершить, не вставая с места, незабываемое музыкальное путешествие. 22 апреля 1873 года Иоганн Штраус после переговоров с членами Общества любителей музыки организовал с их участием оркестр, который стал выступать в Опере. Именно здесь он, не выпуская из рук скрипки, дирижировал своим опусом 354 — нежным и мелодичным вальсом «Венская кровь». Это выступление стало сенсацией; публика аплодировала и кричала: «Бис!»

Тот факт, что издатели Штрауса стремились иллюстрировать его партитуры изображениями венских зданий и монументов, показывает, что композитор не отделял своей жизни от жизни родного города. Каждое мало-мальски значимое событие находило отражение в его творчестве — так на свет появился опус 438 в честь открытия новой Ратуши (с посвящением любимой Вене). Во время проведения Всемирной выставки Штраус дирижировал оркестром Юлиуса Лангенбаха, который играл под открытым небом на площади Моцарта. Но подлинным его шедевром стал вальс «На прекрасном голубом Дунае», с которым связана очень интересная история. Начать с того, что Дунай, особенно при Штраусе, вовсе не был ни голубым, ни прекрасным, а первое исполнение этого произведения… провалилось. В феврале 1867 года Иоганн Штраус по просьбе руководителя Венского хорового общества написал вальс (соч. 314) для хора численностью 1200 человек. К сожалению, хормейстеру пришла в голову не самая блестящая идея — сочинить на музыку стихи, причем поручить это некоему чиновнику, помешанному на городском благоустройстве. Поскольку венский муниципалитет совсем недавно установил на улицах первые электрические фонари, Йозеф Вайль (так звали горе-поэта) разродился бездарными виршами, прославляющими… дуговой разряд! Страшно подумать, что вышло бы из-под его пера, будь последним достижением муниципалитета проведение канализации!

Выступление обернулось полнейшим фиаско. Публика свистела и топала ногами. Взбешенный, Штраус забросил партитуру в дальний угол и поклялся, что больше никогда не включит вальс ни в один свой концерт. Но тут на помощь Вене — в кои-то веки! — явился Париж. Настал год, когда Всемирная выставка проводилась на берегах Сены. Французская столица ждала приезда Франца Иосифа, который задерживался. Вместе с императором ехал и Иоганн Штраус. Княгиня Меттерних, супруга австрийского посла в Париже, который приходился сыном бывшему канцлеру, организовала выступление «короля вальсов» перед самой высокопоставленной публикой. Затем по инициативе владельца газеты «Фигаро» Анри де Вильмессана Штраус дал еще один концерт, на сей раз публичный, на территории Выставки. Композитор отыграл всю запланированную программу, но зрители не желали его отпускать, и тогда он почти случайно наткнулся на ноты проклятого «Голубого Дуная» — возможно, их сунула ему в багаж жена. Ему было уже все равно, и он решился. При первых же, еще медленных звуках вальса публика замерла от восторга — каждый почувствовал, что на него словно бы и впрямь накатывает голубая дунайская волна. Это был триумф, полностью перекрывший венскую неудачу. Каких-нибудь десять минут, и «месть» гениального композитора свершилась. Он исполнил «Голубой Дунай» около 20 раз подряд. Вот так Сена спасла Дунай. Впоследствии Штраус аранжировал композицию для оркестрового исполнения, и с тех пор этот вальс не прекращает своего победного шествия по планете, хотя, честно говоря, голубым Дунай так и не стал.

Было бы большим заблуждением думать, что в ту эпоху Вена только и делала, что пела и танцевала. Тем не менее она действительно стала бальной столицей Европы. Сегодня мало кто помнит о том, что 13 декабря 1869 года в городе прошли рабочие манифестации, зато о том, что в декабре 1881 года сгорело здание театра на Ринге, говорят до сих пор. Франц Иосиф лично прибыл на пожарище и с ужасом убедился, что многие люди погибли из-за того, что не могли выбраться наружу — двери театра открывались внутрь, и их просто прижало толпой. Император принял решение построить на собственные средства богоугодное заведение с часовней на втором этаже. В числе жертв пожара был и сын баронессы Елены Вечера — матери будущей любовницы эрцгерцога Рудольфа, погибшей вместе с ним в результате загадочного то ли убийства, то ли самоубийства в Майерлинге[13]. В 1880-e годы Вена продолжала бурно развиваться: улучшался облик города, возводились новые заводы и фабрики, открывались новые рестораны. Росло количество мелких семейных предприятий — из 200 тысяч рабочих и ремесленников 60 тысяч были одновременно владельцами собственного мелкого производства. С образованием в 1867 году двуединой Австро-Венгерской монархии Будапешт, на бумаге получивший равные с Веной политические права, стал ее конкурентом в области гастрономии. Рестораны и трактиры, соперничая между собой, наперебой предлагали лучшие образцы той или иной национальной кухни. Мирная революция достигла своего триумфа 31 декабря 1877 года, когда в залах Хофбурга состоялся первый императорский бал, на котором Франц Иосиф лично приветствовал гостей — кланялся мужчинам и целовал руки дамам. Тогда же возникла традиция так называемых «профессиональных» балов; свои празднества устраивали охотники, кучера, жандармы и так далее. Некоторые из них проводятся и в наше время. А как обстояли дела с демократией, спросит читатель. Она… еще не созрела. В 1893 году перед вновь отстроенным зданием Парламента начали сооружение скульптурной композиции-фонтана с Афиной-Палладой как дань уважения Древней Греции. Острые на язык венцы немедленно пустили в оборот шутку: дескать, члены парламента не пустили Демократию и на порог. Время демократической революции еще не пришло.

X

Амазонка из Пратера

На самом деле венцы никогда особенно не любили Сисси, считая, что она слишком часто уклоняется от своих обязанностей супруги императора. По сей день жители Вены — в отличие от жителей Будапешта, относящихся к ней с огромным почтением, — с неодобрением отзываются о ее легкомыслии и капризах, восхищаясь исключительно ее осиной талией, никогда не превышавшей в объеме 50 сантиметров, свидетельством чему — ее наряды, хранящиеся в запаснике, куда никого не пускают[14]. Парадоксально, но факт: Вена во многом живет воспоминаниями о пышности императорского двора, но в то же время критикует его излишества. В свою очередь, императрица чувствовала себя неуютно в столице, под неусыпным оком подданных, предпочитая скромные деревенские резиденции. Неудивительно, что личность и образ жизни Сисси вызывали бурю сплетен и кривотолков. Подсчитали, что в каком-то году императрица провела за пределами Вены 267 дней…

Но в 1998 году, когда исполнилось 100 лет со дня убийства Сисси в Женеве, супруга Франца Иосифа удостоилась выставки под названием «Вечная красота». Затем появился и музей Сисси, почему-то расположенный при входе в императорские апартаменты, то есть не в покоях монарха, а перед ними. В музее — шесть залов, оформленных в откровенно китчевом стиле и заполненных довольно странными предметами. Наряду с подлинными свидетельствами жизни Сисси — автографами ее стихотворений и личными вещами — здесь выставлены репродукции портретов, копия бального платья, которое было на ней в последний день появления на публике, и частичная реконструкция ее вагон-салона, хотя его оригинал, производящий гораздо более сильное впечатление, можно видеть в Музее науки и техники, в зале, посвященном развитию железнодорожного транспорта. Даже драгоценности и диадемы, включая знаменитые бриллиантовые звезды в прическе, в 1867 году увековеченные Винтерхальтером на знаменитой картине, — не более чем дешевая подделка. (Мне довелось однажды подержать в руках ее настоящие звезды.) Одним словом, музей Сисси в Хофбурге, что называется, «липа». Но главная претензия к устроителям экспозиции заключается даже не в этом, а в ошибочности самого подхода, основанного на предположении, что можно рассказать о жизни Елизаветы Австрийской (по-венгерски — Эржебет), собрав принадлежавшие ей вещи в одном месте. В том-то и дело, что она никогда не сидела на месте. Вечная путешественница, она объездила всю Европу, и попытка запереть ее в клетке представляется просто глупой. Если с именем Габсбургов в Вене связано множество мест, то к Сисси это никак не относится. Женщина-загадка, женщина-головоломка — она до сих пор заставляет историков ломать голову над своими не всегда нам понятными поступками.

Последуем же залами Хофбурга и заглянем в салоны и кабинеты, где обычно работал ее супруг, особенно зимой, которую он обычно проводил в этом огромном и мрачноватом дворце. Поднявшись на три ступеньки и повернув налево, мы попадем в крыло Амелии. Именно здесь проживал Александр I во время Венского конгресса; в 1916–1918 годы крыло служило апартаментами последней императорской чете — Карлу I и Ците. Здесь же, словно в промежутке между двумя эпохами, мы обнаружим статую из белого мрамора, изображающую Сисси в натуральную величину. Похожая на призрак, она стоит перед незаметной дверцей, ведущей на потайную лестницу, и лучше всего передает характер оригинала. Невыносимо страдая от необходимости постоянно находиться под надзором, Сисси при первой возможности старалась сбежать из дворца. Порой просто отправлялась в город пройтись по магазинам в сопровождении единственной спутницы — венгерской графини Шарай, той самой, что будет рядом с ней в трагический день 10 сентября 1898 года и на руках у которой она скончается в 14.40 в номере отеля «Бо Риваж».

Еще один парадокс заключается в обилии портретов — в основном оригиналов и нескольких очень хороших копий, — создающих впечатление, что жизнь Сисси была неразрывно связана с дворцом, тогда как на самом деле она мечтала об одном: сбежать из него куда глаза глядят. Заглянем в огромный салон, оформленный преимущественно в красно-белой цветовой гамме, и с удивлением узнаем, что здесь Сисси спала. Ощущая себя чужой в этом лабиринте из 2600 комнат, она не позаботилась даже о том, чтобы обзавестись настоящей спальней. По вечерам горничные вносили сюда из коридора простую железную кровать — такую же, на какой спал Франц Иосиф, у которого, правда, была постоянная спальня. По утрам кровать уносили и прятали — до вечера. Зато будуар Сисси сохранился в неприкосновенности. Первым делом наш взгляд выхватывает кольца темно-бежевого цвета, вделанные в дверную раму — это гимнастический снаряд. Сисси действительно старалась поддерживать себя в хорошей физической форме с помощью спортивных упражнений, чем приводила в ужас свою строгую свекровь и тетку, эрцгерцогиню Софию. Ранним утром императрица выезжала в Пратер на верховую прогулку. Частенько за ближайшими кустами прятались любопытные горожане, желавшие посмотреть на супругу Франца Иосифа. Их глазам представала стройная и бесстрашная амазонка, способная провести в седле долгие часы. Гораздо труднее простым венцам было поглазеть на Сисси, когда она верхом на липицианской лошади проделывала в Зимнем манеже сложные упражнения под руководством Элизы Ренц — дочери владельца и директора Берлинского цирка. Тесное общение двух женщин давало злым языкам повод — очевидно несостоятельный — утверждать, что их связывают нетрадиционные, как мы выразились бы сегодня, отношения. Так уж устроены сплетники: не имея оснований приписать императрице хоть одного любовника, они спешили обвинить ее в несуществующих порочных склонностях.

Сисси завела еще один обычай, приводивший эрцгерцогиню Софию в ярость: она принимала ванны. Зачем императрице Австрийской мыться каждый день, негодовала та. И называла невестку анархисткой — несправедливый упрек, который звучит особенно жестоко, если вспомнить, что Сисси погибла от руки итальянского анархиста Луиджи Лукени. Франц Иосиф довольствовался холодными обливаниями (привычка, заимствованная у англичан), а вот его супруга требовала себе ванну. Ее ванная комната, долгое время закрытая, сегодня доступна для посещений. В Хофбурге это была первая такая комната, оборудованная настоящей ванной. Еще одна была устроена для Сисси в Шёнбрунне. В ней имелся и душ, позволявший императрице не мочить во время купания волосы. Анархистка, что тут скажешь! Волосы Сисси, густые и длинные, составляли предмет ее особенной заботы; на уход за ними она тратила до двух часов в день. «Вот моя настоящая корона!» — любила повторять она. Пока горничные причесывали ее, она просила кого-нибудь из придворных дам читать ей вслух — например, стихи Гейне, которого она ставила выше всех немецких поэтов. Не так давно в будуар Сисси вернулся ее подлинный массажный коврик, на котором она отдыхала после упражнений на кольцах. У многих из нас возникает вопрос: почему императрица с таким повышенным вниманием относилась к своей внешности, в том числе занимаясь гимнастикой и ограничивая себе в еде? Как нам представляется, она относилась к своему телу как к оружию. Ее стройный силуэт (при росте 1 метр 72 сантиметра) отчетливо выделялся на фоне упитанных придворных дам и помогал ей не стушеваться в крайне недружелюбном окружении. Кроме того, она категорически не желала стареть. Попробуем представить себе такую картину: одетая в черное платье Сисси выполняет гимнастические упражнения, а один из ее греческих чтецов (их у нее было четыре) — Константин Христоманос — читает ей вслух «Илиаду» или «Одиссею». Любовь к Греции привела ее на остров Корфу, что тоже было не случайно: один из ее дядей из рода Виттельсбахов в 1832 году был под именем Оттона I провозглашен первым королем независимой Греции.

На протяжении многих лет будуар Сисси украшали исключительно изображения ее лошадей; считалось, что она относится к ним теплее, чем к некоторым членам императорской династии. Может быть, доля истины в этом утверждении и содержится, но не так давно экспозиция дополнилась картинами и фотографиями, запечатлевшими ее родственников — родителей, братьев и сестер, а также ее детей. Завзятая анархистка, в сущности, оставалась обыкновенной женщиной. С мужем она виделась редко и ценила эти минуты уединения. Ранним утром — часов в пять — слуги накрывали для императорской четы небольшой стол к завтраку, после которого Франц Иосиф удалялся в кабинет, где его ждали государственные дела. В личных покоях императора имелась и столовая — для узкого круга приближенных, хотя за столом могло рассесться 24 человека. По испанскому этикету приборы всегда лежали справа от тарелки. Салфетки складывали особым способом, который еще и сегодня является государственной тайной — ею владеют всего две женщины, и пока никому не удалось заставить хотя бы одну из них выдать этот секрет. Обеды проходили быстро, занимая не больше часа; как только Его Величество вставал из-за стола, его сотрапезники тоже поднимались, даже если кто-то из них не закончил есть. Франц Иосиф не любил терять время попусту, но по-своему ценил совместные трапезы с близкими людьми или приглашенными особо важными персонами. Он всегда живо интересовался, о чем говорят в городе, и с удовольствием вникал во все сплетни. Сисси и за этим столом умудрилась нарушить все мыслимые и немыслимые правила протокола. Когда она попросила вместо тонкого вина налить ей пива, то услышала от свекрови, что Хофбург — это не баварская пивная! Кроме того, она позволила себе снять за столом перчатки, что было воспринято как возмутительная выходка. В ответ на сделанное ей замечание, она, покраснев от гнева, заявила: «Больше это правило не действует!» Анархистка, как и было сказано.

Заглянув в Венскую оперу, мы попадем в великолепный театральный зал, восстановленный после бомбардировок 1945 года. Союзники, видимо, перепутали театр с вокзалом! Сегодня можно — правда, по особой договоренности, — посетить салон императрицы, располагавшийся позади императорской ложи. В антрактах Сисси принимала в нем гостей, хотя случалось это редко. Однажды, когда после недель отсутствия она снова появилась в театре по случаю открытия сезона, ее встретили более чем прохладно. Возможно, публике не понравилось, что она была одета в венгерское платье с вышитым жилетом. Австрийская императрица в Вене, и вдруг в мадьярском национальном костюме! Столь провокационное поведение Сисси объяснялось тем, что она все активнее пыталась участвовать в решении политических вопросов, связанных с Венгрией, и добивалась австро-венгерского компромисса, что ей и удалось в 1867 году. На рабочем столе Франца Иосифа стоит портрет 30-летней Сисси в наряде венгерской королевы — явный знак того, что в императорском дворце сильно тянуло венгерским духом. Мало того, она постепенно заменила своих австрийских придворных дам и чтиц венгерскими, которые не питали столь ярко выраженного пиетета перед эрцгерцогиней Софией и ее протокольной диктатурой. Вместе с тем Сисси, когда того требовали обстоятельства, исполняла все положенные ей по статусу обязанности.

Вообразим себе Ринг 27 апреля 1879 года. В честь серебряной свадьбы императорской четы должно было состояться большое костюмированное шествие, наглядно иллюстрирующее всю историю династии Габсбургов. Около 40 тысяч венцев, одетых по моде эпохи Возрождения и представляющих 43 гильдии и корпорации, двигались вдоль бульваров. Шествие продолжалось несколько часов, но Сисси и не подумала уйти до его окончания. Руководил действом Ганс Макарт — художник и театральный режиссер, мастер исторических реконструкций, прибывший в Вену в 1868 году. Сам он, одетый в черный шелк, восседал на белом скакуне. Здания по пути следования процессии украсил один из его помощников, Отто Вагнер, выдающийся художник, родившийся в 1841 году, о котором мы еще поговорим. Он был не единственный Вагнер, так или иначе присутствовавший на празднестве: на повозках разыгрывали сцены из III акта «Нюрнбергских мейстерзингеров». Франц Иосиф высоко ценил Макарта. Он предоставил в его распоряжение виллу на Гуссхаусштрассе, где тот устроил мастерскую, открыв в нее свободный доступ всем желающим. Для женских персонажей гигантского полотна, изображающего триумфальный въезд Карла V в Антверпен в 1520 году, художник пригласил позировать дам из высшего общества. Из тех 35 тысяч человек, что прошли через мастерскую, практически каждый пытался разыскать знакомое лицо. Дамы, не обнаружившие себя на картине, чувствовали себя уязвленными.

Таланты Ганса Макарта простирались еще дальше. Так, он давал дамам советы относительно фасонов шляп и туалетов, рисовал для них эскизы платьев и сам же их шил. Вскоре его имя стало известно всем и каждому; в обиходе говорили: «шляпка от Макарта», «букет от Макарта». Особенно художник любил красный цвет оттенка киноварь. Сегодня следы его творчества можно видеть на здании, которое туристы обычно обходят стороной, что достойно сожаления. Я имею в виду виллу «Гермес», расположенную неподалеку от Шёнбрунна, в центре обширного парка, куда закрыт проезд для автомобилей. История этого дома связана с романтическими чувствами, которые Франц Иосиф питал к супруге; она же, как мы знаем, слишком часто отлучалась из дому, заставляя его скучать. В 1882 году Сисси, судя по всему, согласилась осесть в Вене, но при условии, что переберется из ненавистного Хофбурга и обустроит новое жилище по своему вкусу. Строительство виллы завершилось лишь в 1884 году, на что указывает надпись на тумбах при входе, украшенная монограммой императрицы Елизаветы. Это был подарок Франца Иосифа любимой жене, которой он сказал: «Я предпочитаю знать, что ты счастлива вдали от меня, чем видеть, как ты несчастна рядом со мной…» 24 мая 1886 года он подписал нотариальный акт, передающий виллу в собственность Сисси; с этого дня, посещая виллу, он считает себя гостем собственной супруги. Ее обстановка — простая, но местами эксцентричная — как нельзя лучше отражала сущность их отношений.

Поначалу вилла получила банальное название Mon Repos («мое отдохновение», фр.), как будто Сисси действительно мечтала, что обретет здесь покой. Главное здание с его розово-белым фасадом, колоколенками, полукруглой лестницей и крытыми переходами, забранными кружевными чугунными решетками, напоминают нечто среднее между курортным павильоном и охотничьим шале. У подножия большой внутренней лестницы долгое время стояла беломраморная статуя хозяйки с высоко забранными и уложенными короной волосами, изваянная Иоганнесом Берком в 1912 году. Скульптура изображает женщину, сидящую за книгой, застигнутую врасплох и готовую подняться навстречу другу. Сегодня вилла превращена в муниципальный музей, и я рекомендую обратить внимание на два ее особенно интересных зала. Следуя точным указаниям императрицы, Макарт расписал ее спальню сценами из «Сна в летнюю ночь» Шекспира — его драматургические произведения Сисси ценила очень высоко. Ей принадлежат слова: «Вы замечали, что в пьесах Шекспира только шуты отличаются настоящей мудростью?» Роспись еще не была закончена, когда Макарт в октябре 1884 года скончался, и работу заканчивали его ученики. Спальня выдержана в темных тонах, а ложе Сисси наводит на мысли о смертном одре. Рядом с кроватью стоит женская скульптура со склоненной направо головой — это аллегория Меланхолии, вечной спутницы Сисси. Над изголовьем помещено скульптурное изображение черного двуглавого орла с распахнутыми крыльями, увенчанного золотой короной. Странная компания… Здесь же герб Баварии, родины Елизаветы. На потолке фреска с изображением колесницы Оберона и Титании, влекомой двумя разъяренными тиграми. Все эти детали убедительно говорят нам о том, что обитательница спальни пребывала в не самом благостном расположении духа. Смежная со спальней комната — это гимнастический зал, оформленный в древнегреческом стиле: на картинах изображены мифологические персонажи с различными спортивными атрибутами. Комната, как и все остальные, отделана в красных тонах. Именно здесь, на вилле «Гермес», Сисси 14 июня 1896 года составила завещание, в котором передавала виллу младшей дочери Марии Валерии при условии, что право распоряжаться ею по своему усмотрению она получит после смерти отца. Франц Иосиф должен был также оплачивать содержание виллы. 4 мая 1897 года в тех же стенах Сисси узнала из телеграммы австрийского посла в Париже о героической смерти своей сестры Софии, герцогини Алансонской, погибшей в том самом пожаре в театре «Базар де ла Шарите».

К несчастью, императрицей снова овладела тяга к путешествиям. Ее супруга это сильно огорчило, но он не сказал ей ни слова. Тогда Сисси, понимая, как он будет страдать от одиночества, решила найти себе замену. Жена, которая ищет для мужа любовницу, не может быть никем иным, кроме как анархисткой! Складывается весьма пикантная ситуация, весьма характерная для венских нравов конца XIX века. В 1876 году компания «Захер» перебралась в особняк на угол Кертнерштрассе и Филармоникерштрассе, по соседству с домом, в котором умер Вивальди. Там он находится и поныне, только в 2005 году к нему надстроили два этажа. Отель «Опера», расположенный напротив, переименовали в «Захер». В открытом при нем ресторане было всего 13 отдельно стоящих столиков, чтобы клиенты отдыхали в спокойной обстановке. Здесь принимали первых пассажиров знаменитого Восточного экспресса, прибывшего в Вену 6 октября 1889 года, в 20.15. Из Парижа поезд вышел 4 октября, время в пути составило 26 часов 53 минуты. Отныне Вене предстояло стать своего рода перевалочным пунктом для поездов класса «люкс», курсирующих через всю Европу, 1 мая 1890 года (как раз только что прошла первая в мире рабочая демонстрация) Анна Захер наняла нового метрдотеля, которого звали Йозеф Вагнер. Любезный и скромный молодой человек, он воплощал собой тип идеального распорядителя, к тому же пользовался самыми обширными связями. Именно он по просьбе Анны Захер обращался к высокопоставленным клиентам с предложением оставить автограф на узорчатой льняной салфетке ресторана. Первым из тех, кто согласился, стал эрцгерцог Отто — племянник императора, ужинавший в одиночестве. Впоследствии предприимчивый метрдотель соберет коллекцию из 400 автографов постоянных, как эрцгерцог Франц-Фердинанд, или случайных, как русский великий князь Николай Николаевич, посетителей. Эти салфетки и сегодня можно видеть в специальных витринах, выставленных в коридорах отеля, сразу за красным залом ресторана. Анна Захер, дабы сохранить каждую очередную реликвию, вышивала автографы шелком. К сожалению, в коллекции не хватало «жемчужины» — подписи императора.

Разумеется, напрямую обращаться к Его Величеству, хоть он и любил фирменный тафельшпиц Анны Захер, с просьбой оставить на салфетке автограф было затруднительно. Что делать? На помощь Анне пришла ее близкая подруга, актриса и любовница Франца Иосифа (у него все-таки была личная жизнь!) Катарина Шратт. Видимо, она столь успешно заменила Сисси, что не прошло и нескольких дней, как фрау Шратт принесла ей салфетку с автографом монарха. Наконец-то! Фрау Захер принялась за дело и аккуратно покрыла шелковыми стежками мелкие буковки «franzjosef», после чего слева вышила золотыми нитками имперскую корону, а справа — лавровую ветвь. В память об услуге, оказанной подругой, она дала одному из фирменных блюд ресторана ее имя, и я горячо рекомендую вам отведать «картофельный суп с грибами и беконом а ля Катарина Шратт», особенно зимой. Сисси, которой доложили об этом случае, лишь усмехнулась и 25 января 1891 года отправила свою чтицу и конфидентку Иду Ференци в кондитерскую «Захер» за знаменитым шоколадным тортом. Торт был ей доставлен в специальной упаковке; покупка обошлась в четыре флорина. Мораль: императрица Елизавета допускала послабления не только в области супружеских отношений, но и в соблюдении диеты. За девять лет до выхода в свет милого и ироничного романа писателя и врача Артура Шницлера, Вена уже имела возможность наблюдать за любовными перипетиями, похожими на те, что легли в основу «Хоровода».

У «Империала» и «Захера» появился конкурент: отель «Бристоль», открытый на Ринге в 1892 году. Тогда же скончался Эдуард Захер, который, впрочем, уже давно отстранился от дел. Его вдова Анна продолжила дело мужа, укрепляя репутацию ресторана как первоклассного заведения. Вена заметно разрослась. В 1885 году в Венском университете обучалось шесть тысяч студентов, трудилось 347 профессоров, а его библиотека насчитывала 300 тысяч томов. В новом главном здании, построенном годом раньше, разместились обсерватория, Физический институт, Ботанический сад, химическая лаборатория; при университетской больнице открылся Музей патологии и Институт анатомии; начал работу факультет протестантского богословия.

Медицинский факультет Университета успел приобрести мировую известность, сюда съезжались студенты и преподаватели из многих стран. В 1887 году в Вене проводилась очередная перепись, показавшая, что численность населения выросла до 790 тысяч человек, а вместе с пригородами — до 1 миллиона 200 тысяч. Продолжалось присоединение к городу предместий; так, в 1892 году в состав городской агломерации вошла бывшая деревня Гринцинг, ныне 19-й округ Вены. Тогда же была запущена трамвайная линия, действующая и поныне. Расположенная на живописных холмах, деревушка Гринцинг возникла в XVI веке. Жители занимались виноделием и настолько в нем преуспели, что получили привилегию беспошлинно торговать в местных кабачках своим молодым, до года выдержки, вином. Его символом стала сосновая ветка, прибитая над дверями таверны. С тех пор словом «хойриген» стали называть не только молодое вино, но и заведения, в которых его можно отведать. С апреля по октябрь в каждом из них полным-полно туристов, но если вы окажетесь в Гринцинге зимой, то встретите здесь только венцев.

29 мая 1886 года Вена чествовала княгиню Паулину фон Меттерних, которой исполнялось 50 лет. По городу разъезжали украшенные цветами повозки. Эта дама, славившаяся тонким вкусом, являлась образцовой представительницей венского высшего общества. Очаровательная, но решительная, в Париже, где ее муж занимал пост австрийского посла, она отличилась тем, что на одном концерте Вагнера сломала веер о голову некоего зрителя, громко выражавшего свое недовольство услышанной музыкой. Именно она поддержала в начале карьеры кутюрье английского происхождения Уорта, вскоре ставшего законодателем мод, и познакомила парижан с музыкой Штрауса-сына. Паулина фон Меттерних одинаково уверенно чувствовала себя на сцене любительского театра и на дипломатическом приеме и с непосредственностью урожденной аристократки могла себе позволить то, что кому угодно другому показалось бы недопустимым. Она действительно могла похвастаться высоким происхождением: ее мать была дочерью канцлера Меттерниха от первого брака, а муж — сыном того же канцлера от второго брака. С ней считалось все венское общество. О пышном праздновании ее 50-го дня рождения еще долго говорил весь город. А вскоре у венцев появилась новая тема для разговоров: открытие нового здания «Бургтеатера», возведенного напротив здания Ратуши, 10 октября 1888 года здесь состоялась премьера пьесы Франца Грильпарцера «Эстер». Но драма разворачивалась не только на сцене, но и в зале. Юная зрительница, Мария Вечера, без памяти влюбилась в наследника престола и буквально пожирала взглядом будущего императора, хотя рядом с ним в ложе находилась его жена Стефания, дочь бельгийского короля Леопольда II. Безмолвная дуэль между двумя дамами, нервно ломавшими в руках веера, шла на глазах изумленной публики, взиравшей на нее с четырех театральных балконов. Только Франц Иосиф ничего не замечал. В антракте он восхищался фресками на потолке над главной лестницей. Ему рассказали, что в сцене, изображающей театральную постановку времен английской королевы Елизаветы I и Шекспира, авторы, два брата-художника, Эрнст и Густав Климт, по старинной традиции запечатлели и себя. Монарх без труда узнал обоих. 28-летний Густав Климт уже пользовался в Вене заслуженным признанием; император лично вручил ему «Золотой крест» за успехи в искусстве, и он участвовал в росписи императорских театров в Будапеште и Карлсбаде (ныне Карловы Вары).

Апрель 1894 года. Эту дату стоит запомнить. Именно тогда в Зимнем манеже под портретом отца Марии Терезии состоялась последняя Большая карусель. 200 участников, 125 всадников в старинных костюмах, кареты, запряженные двумя или четырьмя лошадьми, рыцарские турниры… Император — воплощенное достоинство — молча наблюдал за этим величественным действом. Никто не знал, что творится у него на душе: пять лет назад он потерял сына и наследника Рудольфа. Когда это случилось, Вена — город музыки и вальсов — замерла, утратив свою привычную веселость. Конный праздник в Манеже завершился артиллерийской канонадой — пожалуй, слишком шумной для этого сооружения, воздвигнутого в честь самых грациозных животных на свете. Но время лошади уходило в прошлое. Император подписал указ о строительстве в Вене метрополитена, станции которого будут оформлены в стиле ар-нуво. В книге «Конец века», изданной в 1957 году, Поль Моран описывает чарующий космополитизм тогдашней Вены, и в частности исчезновение германской расы «под славянским, турецким, еврейским, русинским, хорватским, сербским, румынским, галицийским или далматским натиском. Австрийцы, долгое время служившие предметом шуточек в духе Бисмарка, постепенно превращались в кого-то вроде восточных карнавальных арлекинов, декорацией для выступлений которых служила их столица. Этот карнавал длился весь год напролет, ненадолго прерываясь каким-нибудь печальным событием: трауром при дворе, бронхитом императора или эхом выстрела, прозвучавшим в казематах самой старой в мире бюрократии и оборвавшим жизнь некоего высокопоставленного чиновника, обвиненного в шпионаже в пользу царя и пойманного с поличным. Населенная сотней народов, Вена 1900 года делилась на две вселенные: в одной обитали те, кто имел доступ во Дворец, во второй — все остальные».

Баронесса-мать Вечера не входила в число приближенных ко двору, но ее дочь все же тайно проникла во дворец для встречи с Рудольфом, хотя должна была в это время вместе с сестрой находиться в Опере. Франц Иосиф охотно посещал обе вселенные: он первым проехался на венском метро, купив себе билет (как поступит и в 1896 году на открытии метро в Будапеште), и предусмотрел, чтобы одна из станций располагалась в двух шагах от Шёнбрунна. Муж анархистки вовсе не был ограниченным занудой, каким его частенько представляют.

XI

Конец века. Ар-нуво

Любители легкой музыки приглашаются совершить паломничество. На севере Вены в 11-м округе проходит улица Пратер, которая ведет к парку аттракционов. Возле набережной Франца Иосифа пришвартован старинный колесный пароход. Он называется «Иоганн Штраус» и знаменит не меньше того, который зрители видели в кинотрилогии «Сисси» с Роми Шнайдер в главной роли. Этот ветеран немецкой пароходной компании DDS, основанной в 1844 году и осуществлявшей навигацию по Дунаю, появился здесь не случайно. Иоганн Штраус действительно жил совсем неподалеку: в доме 54 по Пратерштрассе, улице, которая проходит через весь район Леопольдштадт. Сегодня в этом бело-розовом четырехэтажном здании расположился музей «короля вальсов». В этом доме однажды зимней ночью 1867 года Иоганн Штраус сочинил одно из лучших своих произведений, вальс «На прекрасном голубом Дунае». Разумеется, это не единственный венский адрес Штрауса (семья довольно часто переезжала с места на место), однако он вместе со своей супругой Йетти прожил здесь с 1863 по 1870 год. Музыкальный талант мужа и деловая хватка жены, бывшей певицы, позволили чете Штраусов сколотить неплохое состояние и приобрести несколько очень красивых вилл — некоторые из них напоминали дворцы эпохи Возрождения. В одних семья жила, другие сдавала в аренду, и арендаторам грела сердце мысль, что они снимают жилье у герра и фрау Штраус. Любопытно, что в этом же районе когда-то проживал и Йозеф Ланнер; история Вены знает множество подобных совпадений.

8 апреля 1878 года Йетти скоропостижно скончалась на вилле в Хитцинге, близ Шёнбрунна (сегодня дом 18 по Максингштрассе), приобретенной десятью годами раньше. По всей видимости, причиной смерти стал сердечный приступ, в свою очередь вызванный домогательствами одного из ее сыновей, увы, не брезговавшим шантажом. Фрау Штраус было 59 лет, последние 15 из них она состояла в браке с Иоганном Штраусом. Это был счастливый союз, хотя находились злые языки, утверждавшие, что до замужества Йетти, считавшаяся официальной любовницей банкира Морица Тодеско, успела родить семерых детей от семи разных отцов. Своего рода рекорд! Неудивительно, что в ней был так силен материнский инстинкт.

Безутешный вдовец, Иоганн покинул не только этот дом, но и свой оркестр, который передал под управление брату Эдуарду, и уехал в Венецию. Один.

По возвращении в Вену он поселился в отеле и пожелал поскорее продать виллу, напоминавшую ему о смерти горячо любимой жены. Человек бурного темперамента, он все делал стремительно — и писал музыку, и… устраивал свою жизнь. 28 мая, то есть всего семь недель спустя после похорон Йетти, Иоганн Штраус снова женится — еще один рекорд, на сей раз по краткосрочности траура… Новую фрау Штраус звали Эрнестина Ангелика Генриетта Дитрих, по прозвищу Лили. Ей 28 лет, ему — 53- Привлекательная блондинка, к сожалению, напрочь лишенная таланта, во всяком случае музыкального. Она тоже была певицей и мечтала получить роль в театре «Ан дер Вин», сцена которого пользовалась не меньшим престижем, чем оперная. Ей казалось, что брак с автором «Летучей мыши» — одной из лучших оперетт Штрауса наряду с «Венской кровью» и «Цыганским бароном», — обеспечит ей статус примадонны. Надо сказать, что Штраусу фатально не везло с либреттистами и театральные постановки его оперетт нередко заканчивались провалами. В основу либретто «Летучей мыши» лег водевиль французских авторов Мельяка и Галеви «Новогодний вечер» — поэтому в венских, и не только венских, музыкальных театрах 31 декабря всегда идет эта оперетта. Ее премьера состоялась на сцене «Ан дер Вин» 5 апреля 1874 года, чему предшествовала яростная схватка с органами цензуры, потребовавшей убрать из текста кое-какие намеки, показавшиеся цензорам аморальными. Спектакль продержался на афише 54 дня подряд, что было невероятным успехом. Интриганка Лили рассудила, что после такого триумфа автору оперетты достаточно будет сказать всего одно слово, и ее карьера пойдет как по маслу. Штраус действительно сказал ей: «Да», но это «да» прозвучало под сводами церкви Св. Карла Борромея. Вена неодобрительно отнеслась к поспешному повторному браку композитора со слишком вульгарной и, по общему мнению, бездарной особой. В честь женитьбы и свадебного путешествия к Северному морю Штраус сочинил вальс (соч. 390), но счастья в союзе с Лили так и не обрел. Друзья находили, что он стал сам на себя непохож: часто сидел с отсутствующим видом, а на вопросы отвечал невпопад. На самом деле он так и не оправился после смерти Йетти. Ему пришлось даже сменить издателя, поскольку все переговоры с Хаслингером раньше вела Йетти. Лили этот брак также не принес желаемого: от скуки она изменяла мужу, а через два года и вовсе оставила его ради… директора театра «Ан дер Вин» (ах эта мечта заполучить роль!) Йозефа Штайнера, который одновременно был и импресарио Штрауса, 9 декабря 1882 года, после четырех лет беспрерывных семейных скандалов, брак был официально расторгнут. Лили не особенно расстроилась; в конце концов, ее интересовала только карьера, и она не собиралась отступаться от своих планов.

Но тут в дело вмешалась жизнь, самый изобретательный из всех сценаристов. Незадолго до развода некая фрау Адель Штраус (не родственница, а однофамилица композитора) получила письмо, адресованное Ангелике Штраус, — вполне объяснимая ошибка, ведь инициалы имени у обеих женщин были одинаковые. Адель переслала письмо на адрес театра и в ответ получила еще одно — благодарственное — от Иоганна. Ей недавно исполнился 21 год; невысокого роста, очень обаятельная и по сравнению с Ангеликой гораздо лучше воспитанная, она успела овдоветь (ее покойный муж работал в управлении железных дорог) и родить дочь Алису (снова буква А!). Еще одно поразительное совпадение: Адель жила по соседству с братом Иоганна Эдуардом. Адель и Иоганн понравились друг другу, но между ними встало серьезное препятствие. Штраус был католиком, а Адель — иудейкой, и церковный брак между ними был невозможен. После множества перипетий 11 июля 1883 года они все-таки поженились, но… по лютеранскому обряду. Это событие вызвало в Вене массу толков, в основном негативных. Еще бы! Иоганн Штраус, культовая фигура не только для Вены, но и для всей Австрии — отказался быть подданным Франца Иосифа! Адвокат композитора мэтр Йозеф Труттер объяснил ему, что герцог Эрнст II Саксен-Кобург-Готский согласен одобрить официальный развод и заключение повторного брака, но на двух условиях: Штраус должен принять саксонское гражданство и перейти в евангелическую веру. Вот почему венчание состоялось в королевской часовне Кобурга, в баварской Верхней Франконии. Адель взяла на себя обязанности секретаря Иоганна, что позволило ему целиком посвятить себя музыке. Для 58-летнего Иоганна «осень жизни» обернулась настоящей весной, он безумно любил свою третью жену, с которой его разделяло 34 года разницы в возрасте. Отправляясь в Берлин на встречу со своим немецким издателем Фрицем Зимроком, он оставил молодой жене записку: «Спи спокойно, прекрасная черноглазая Адель, единственная на земле». Не будем судить его слишком строго — все-таки он был музыкант, а не писатель.

Супружеская чета поселилась на Игельгассе, в доме 4, к сожалению, разрушенном в 1945 году. В доме была оборудована бильярдная, которую хозяин называл «своим любимым кафе». Штраусы отличались большим гостеприимством; у них постоянно собирались теплые компании художников, театральных деятелей, либреттистов и, разумеется, музыкантов. Вена в то время переживала расцвет симфонической музыки, отмеченной именами, высоко ценимыми четой Штраус. В их числе были Антон Брукнер, родившийся в 1824 году, — весьма плодовитый автор религиозной музыки, и Иоганнес Брамс, родившийся в 1833-м и в сентябре 1862-го перебравшийся в Вену из Гамбурга. «Я живу в двух шагах от Пратера и могу пить вино там же, где его пил Бетховен», — писал он. Предпринять переезд его заставило обещание должности капельмейстера Певческой академии. «Все, что исходит из Вены, для музыканта — просто чудо» — так отзывался Брамс об австрийской столице. Предполагаем, что не последнюю роль в этом сыграло обаяние Адель Штраус, к которой он проникся восторженными чувствами. Вскоре ему доверили дирижировать концертами Общества любителей музыки. Он носил бороду и слыл оригиналом, в том числе благодаря своеобразной манере одеваться. Этот закоренелый холостяк жил в трех комнатах неподалеку от церкви Св. Карла, которые снимал у швейцарской вдовы Целестины Тукса. Эта достойная дама втихомолку от постояльца перелицовывала и удлиняла его вытертые брюки, на ее взгляд, выглядевшие просто неприлично. Действительно, у Брамса была чисто крестьянская привычка высоко подтягивать штаны, как будто он боялся их потерять. Хозяйка дома однажды не выдержала и сказала ему, что показывать публике свои сморщенные в гармошку носки очень некрасиво, но ее слова не произвели на композитора впечатления. По ночам Целестина надставляла ему брюки, а утром он их обрезал. Кроме того, у него была отвратительная привычка бросать под диваны обгорелые спички и окурки. Еще он любил устраивать своей хозяйке проверки на честность: нарочно оставлял на видном месте деньги или ставил на стол початую бутылку рейнвейна, предварительно сделав на бутылке метку. Одним словом, между ним и Целестиной шла постоянная домашняя война.

Собираясь в гости к Штраусам, он забывал надеть воротничок, что, впрочем, было не так уж страшно — длинная борода с успехом прикрывала его голое горло. Однажды он, по своему обыкновению одетый как старый клошар, заявился к ним без предупреждения и застал Иоганна ползающим по ковру — тот забавлялся, раскладывая цветы и ракушки. Разговор у них пошел о гастрономии. Оказалось, «король вальсов» обожал готовить и охотно помогал своей кухарке, уверяя, что это для него лучший отдых. Ему и правда приходилось непросто: появление нового поколения композиторов с их новыми музыкальными приемами заставляло его усомниться в собственном таланте. Зато, луща фасоль или обрывая веточки с красной смородины, он на время отвлекался от этих неприятных мыслей. Брамс немного послушал Штрауса и молча удалился — его кулинарная тематика нисколько не занимала. Если кому-то хотелось посильнее разозлить этого изумительно лиричного композитора, достаточно было сказать, что его первая симфония похожа на вторую симфонию Бетховена. Этот сомнительный комплимент приводил его в ярость. Его часто видели в лавках букинистов или на аукционах на Доротейергассе, где он выискивал и скупал партитуры Шуберта. Его «Немецкий реквием» был принят публикой с восторгом, а исполнение Четвертой симфонии в нарушение всех обычаев то и дело прерывалось бурными аплодисментами и криками «браво!». Во время премьеры дирижер указал палочкой на ложу, где сидел бледный Брамс. Он уже был серьезно болен (у него был рак поджелудочный железы) и с трудом поднялся, чтобы ответить на приветственные возгласы зрителей. 6 апреля 1897 года Вена провожала Брамса в последний путь. Ему предоставили «почетную могилу» на Центральном кладбище, так что «второй Бетховен» упокоился рядом с первым.

Еще один выдающийся музыкант того времени — Густав Малер, родившийся в 1860 году, автор девяти симфоний и большого количества песен. В 1897 году Малер возглавил Оперу и оставался на этом посту до 1907 года, подняв оркестр этого великолепного театра на поистине мировую высоту. Если в прежнее время Вена была танцевальной столицей Европы, то теперь она все больше становится столицей концертной. 14 октября 1894 года в Венской филармонии состоялось празднование 50-летия дирижерской деятельности Иоганна Штрауса. В ответном слове «король вальсов» отметил виртуозное мастерство оркестрантов и выразил им благодарность за теплые слова в своей адрес, доставившие ему «огромную радость».

Но что в те годы происходило в городе? В январе 1897 года было снесено кафе «Гринштайдль». Его завсегдатаи перебрались в кафе «Централь», где обычно собирались журналисты и фельетонисты. Новички заявляли о своей принадлежности к движению «Молодая Вена». 5 мая было основано Общество венских художников, объединившее 18 участников. Президентом был избран 35-летний Густав Климт. Они объявили о разрыве с официальным искусством — академичным, помпезным и лишенным жизни — и назвали свою группу Сецессионом. Вена конца века поражала бурлением творческой энергии, но в те же годы ей пришлось пережить три суровых испытания, сравнимых по тяжести с военными поражениями. 30 января 1889 года пришла страшная весть о гибели наследника престола Рудольфа. Город застыл в испуганном недоумении, прислушиваясь к самым противоречивым слухам. Никаких внятных объяснений от двора не последовало, что только накалило обстановку. Затем, 16 сентября 1898 года, Вена хоронила в Крипте капуцинов Сисси, за шесть дней до того убитую в Женеве. Шестьдесят глав государств и высоких правительственных чиновников прибыли в Вену, чтобы отдать последний долг женщине, которая, по ее собственным словам, «шла к ужасной судьбе». Франц Иосиф, одетый в военную форму, стоял в окружении ближайших родственников, не стесняясь плакал и всё повторял: «Никто не знает, как я ее любил». Наконец, 3 июня 1899 года в 16.00 умирает от двусторонней пневмонии Иоганн Штраус. Вена погружается в глубокий траур. 22 мая в Опере в честь 25-летия знаменитой оперетты давали юбилейную «Летучую мышь», и Штраус лично дирижировал увертюрой. После этого он ни разу не появлялся на публике: в тот день Штраус простудился. У него поднялась температура, начался мучительный кашель. Не будем забывать, что ему было уже 74 года… Погребальная церемония прошла в протестантском храме на Доротейергассе, 18, в 1-м округе. Проститься с композитором пришли сотни тысяч людей; весь центр города был перекрыт, движение транспорта было запрещено. Магазины не работали; на зданиях приспустили национальные флаги. В тот день стало окончательно ясно, что его не зря прозвали «королем вальсов» — он действительно был властителем человеческих если не дум, то чувств и эмоций. Памятник на его могиле изображает профиль мужчины с усами (знаменитыми на всю Вену!) в окружении вальсирующих ангелочков; рядом щиплет струны арфы муза, а сверху нависает древесная ветка с листвой — символ Венского леса. Это не единственный памятник Штраусу в Вене. В 1900 году в Городском парке, перед сооружением, напоминающим небольшую триумфальную арку, появилась статуя Штрауса со скрипкой в руках. Адель Штраус дожила до 1930 года и скончалась ровно за год до того, как истек срок действия авторских прав на произведения ее мужа. В тот день, когда скончался Штраус, его ученик дирижер Эдуард Кремсер, которому сообщили печальную весть посреди концерта, прервал выступление, а через несколько минут оркестр едва слышно заиграл «На прекрасном голубом Дунае». Эта музыка звучала почти реквиемом — и почти национальным гимном Австрии. Когда-то некий критик сказал Штраусу, что его музыка выше всяких похвал, на что композитор ответил: «Если у меня и правда есть талант, то я обязан им своему родному городу, Вене. Мои корни в ее земле, и она дает мне силы. В ее воздухе носятся мелодии, а я их подслушиваю. Мой город — это город песни и ярких чувств. Это город красивых женщин, это сердце Австрии, благословенное Господом, это золотой город».

Но почему именно золотой? Примерно за год до смерти Иоганна Штрауса на крыше одного из зданий в центре города появилось скульптурное изображение позолоченных лавровых листьев. Это здание — Дом Сецессиона — представляло собой белый куб под позолоченным куполом, прозванный хулителями «позолоченным капустным кочаном». Построенный учеником Отто Вагнера Йозефом Мария Ольбрихом, он как будто специально, чтобы бросить вызов, встал по соседству с Академией изобразительных искусств. Но почему Сецессион? Потому что его участники стремились подчеркнуть свой разрыв (от лат. secessio — отделение, разрыв) с Академией, считая ее выпускников лишенными всякой оригинальности. Пора покончить с вечными оглядками на историю, утверждали они, и отправить в музей архитектуру в стиле ренессанса. Вид Ринга с его зданиями, скопированными с образцов прошлого, казался им невыносимым. Здесь нам необходимо сделать две оговорки. Первая касается девиза, вывешенного над дверью Дома Сецессиона, как раз под «позолоченным кочаном». Он гласит: «Каждой эпохе — свое искусство; искусству — свободу». Если у читателя сложилось впечатление, что венские власти воспротивились возведению этого странного, вызывающе нелепого, по их мнению, здания, то это не совсем так. Действительно, двор и так называемые художники старой школы откровенно смеялись над ним, как, впрочем, и многие прохожие, откуда и сравнение с «позолоченным кочаном», но Франц Иосиф, в чьих силах было наложить на проект вето, этого не сделал. Мало того, он выделил под строительство земельный участок. Его часто называли старым солдафоном, но справедливость требует признать за ним определенную широту взглядов. Именно в его правление в Вене начало бурно развиваться абсолютно новое искусство. Император терпеть не мог автомобили, но никому не запрещал на них ездить. Вторая оговорка касается более поздних времен. Тот факт, что мы и сегодня можем видеть Дом Сецессиона и посещать проводимые в нем выставки, на самом деле сродни чуду. Здание страшно пострадало во время Второй мировой войны, в том числе под варварскими бомбардировками 1945 года, и пребывало в полуразрушенном состоянии вплоть до 1975 года, когда его выкупило государство. Добавим еще, что к столетию его сооружения дом подвергся новой агрессии, на сей раз откровенно глупой: его стены зачем-то расписали капустными листьями красного цвета! К счастью, вскоре их снова закрасили — будем надеяться, навсегда.

1 апреля 1899 года сатирик Карл Краус, родившийся в 1874 году, основал журнал «Факел», призванный бороться за чистоту языка. Одновременно Густав Климт начал выпускать журнал Ver sacrum («Священная весна»). В первом же его номере, сегодня ставшем библиографической редкостью, была напечатана репродукция картины Nuda Veritas («Голая правда»). Вместе с другими его работами откровенно эротического характера это было воспринято как дерзкий вызов общественному мнению. Но разве не таково предназначение искусства, особенно нового?

Не только художники стремились открыть тайны человеческого тела. Начиная с 1891 года в Вене работал врач, основавший новое направление в медицине под странным и пугающим названием «психоанализ». Тогда его адрес был мало кому известен в Вене. На Ринге надо сесть в фиакр или трамвай, проехать Обетная церковь (она будет слева) и Институт анатомии Университета. Кабинет доктора Зигмунда Фрейда расположен в доме 19 по Берггассе, расположен на втором этаже. Просто позвоните в дверь. Доктор принимал пациентов днем, но просил их лечь на диван. Неужели на диван? Сам он садился сзади и просил рассказать ему все. Выслушивая доверительные признания пациентов, Фрейд иногда задавал пару-тройку вопросов, а в остальное время бродил взглядом по коллекции античных статуэток, которой очень дорожил. Порой он делал кое-какие записи. Но что именно он лечит? Подсознание. Каким же образом? Он роется в вашем прошлом, выволакивает на свет ваши страхи, фобии, фрустрации, желания и побуждения. Он исследует не только ваше тело, но и вашу душу. А главное, он впервые решается вслух заговорить о сексуальности. Нельзя сказать, что у странного доктора блестящая репутация. Он выуживает из вас откровенные признания и объясняет ваше поведение и ваши влечения такими причинами, о которых вы и не подозревали. Матери молодого человека, признавшегося, что его влечет к мужчинам, он заявил: «Гомосексуальность — это, конечно, не преимущество, но это так же не порок и не извращение, которого следует стыдиться. Во всяком случае, это не болезнь». Можно представить себе смятение матери. Многие пациенты, прошедшие лечение у доктора Фрейда, возвращались к нему снова. Он называл свои консультации сеансами психоанализа. На книжных полках в его кабинете стояли тома произведений Гёте, Шекспира, Достоевского, Флобера и Анатоля Франса. Сплошь великие писатели! Это должно было внушать пациентам доверие. Если б только они знали, что в дальнем ящике стола доктор прячет пакетики с кокаином, так сказать, для личного пользования. Этот подданный императора родился в Моравии в 1856 году; он мог бы оказать психологическую помощь Сисси, но, к несчастью, они не встретились. В 1886-м он женился. Когда он увидел Марту в первый раз, она чистила яблоко. Это явно что-то означало, но что именно? Вместе с супругами проживала сестра Марты с дочерьми и гувернанткой. Одни женщины! Согласитесь, в этом было что-то, как бы это выразиться… фрейдистское! В 1885 году, во время первой поездки в Париж, Фрейд прошел стажировку в известной клинике «Сальпетриер» у профессора Шарко, лечившего истерию и душевные заболевания. В перерывах между занятиями Фрейд ходил в Лувр. В отделе искусства Месопотамии он остановился перед изображением «крылатых быков с человеческими лицами и кудрявой гривой, словно явившимися из снов». Искусство всегда играло для Фрейда ключевую роль. «Голова Медузы» Караваджо навела его на мысль о существовании параллели между отрубанием головы и кастрацией. Он хранил у себя репродукцию картины Энгра «Эдип и Сфинкс», на которую часто смотрел, размышляя над проблемами женской сексуальности.

В 1900 году доктор Фрейд опубликовал работу «Толкование снов». В Вене она была встречена прохладно. Автора сочли чудаком, напрочь оторвавшимся от знаменитой во всем мире венской медицинской школы, в которой работали «настоящие» врачи, например венгр по происхождению Земмельвайс, открывший инфекционную природу родильной горячки. Тем не менее в 1902 году Зигмунд Фрейд получил профессорское звание. Мало-помалу венцы, и особенно венки, которые чувствовали, что им плохо, но не понимали почему, потянулись на Берггассе. К ним присоединялись и страдальцы из других стран Европы. В кабинете доктора Фрейда перебывала масса людей, как ничем не примечательных, так и знаменитых. В их числе была и Мари Бонапарт, фригидная и глубоко страдающая супруга графа Георга Корфского. Благодаря ей у нас есть фотографии Фрейда, сделанные в промежутке между двумя мировыми войнами. Он ласково называл ее «наша принцесса». Фрейд проработал в Вене более 40 лет. В 1938 году ему пришлось бежать из страны, спасаясь от гитлеровцев, наклеивших на него ярлык «развратного еврея». По просьбе президента Рузвельта посол США в Вене Уильям Буллит помог Фрейду покинуть Вену за 4820 долларов. Сделав остановку в Париже, доктор укрылся в Лондоне, где сделал следующее заявление: «Я открыл несколько новых важных фактов в области подсознательной психической деятельности, касающейся роли инстинктов. Из этих открытий родилась новая наука, именуемая психоанализом. Я встречал постоянное мощное сопротивление, и борьба еще далеко не окончена». Так оно и было. В 1930 году, когда ему исполнилось 74 года, он получил премию Гёте, тогда как рассчитывал на Нобелевскую. Возможно, его любимый пес, чау-чау по кличке Жо-Фи, догадывался о разочарованиях хозяина. Лишь в 1971 году в квартире Фрейда был открыт музей; Вена не слишком торопилась воздать должное своему великому земляку. Еще при его жизни городские власти предлагали переименовать улицу Берггассе и назвать ее в честь Фрейда, но он отказался от такой чести. После его смерти в 1939 году от рака челюсти мир погрузился в такую пучину бед, что ему стало не до Фрейда. Сегодня лишь небольшой сквер перед Обетной церковью называется Зигмунд-Фрейд-парк, хотя на парк этот пятачок, где сходятся трамвайные пути, не очень похож. Может, все дело в том, что венцы испытывают угрызения совести, разумеется, подсознательные? Сторонники и противники учения Фрейда все еще ломают копья по поводу его вклада в современную науку. Что касается меня, то я хорошо помню свое изумление, когда зимой 2000 года обнаружил, что на дверях подъезда дома 19 по Берггассе, на табличке с именами жильцов все еще значится фамилия Фрейда! Но еще больше я поразился, когда увидел фамилию его соседа с верхнего этажа: там проживал некий господин Кафка! Надо сказать, что это довольно распространенная фамилия не только в Праге, но и в Вене, и все же… Мне на миг показалось, что я встретился с двумя призраками. Не так давно из Лондона вернулся и знаменитый диван. Устроители музея, демонстрируя весьма своеобразное чувство юмора, прикрепили к нему табличку с надписью «Ложиться запрещается!».

На стыке двух веков в Вене работал целый ряд выдающихся врачей, хотя некоторые из них прославились вовсе не в области медицины. Артур Шницлер, родившийся в 1862 году, был сыном известного столичного отоларинголога, лечившего многих артистов. По настоянию отца он избрал врачебное поприще, в 1885 году получил ученую степень и в течение десяти лет работал в Центральной клинической больнице. Шницлер сотрудничал с Теодором Мейнертом — одним из наставников Фрейда — и приобрел солидные познания в лечении неврозов, в том числе методом гипноза. Но затем он сам подхватил опасный «литературный вирус» и, к возмущению родных, оставил медицину и стал сочинять романы. Самый известный из них, «Хоровод» (выше мы о нем упоминали), посвящен исследованию картины нравов в разных социальных слоях тогдашнего общества. В 1950 году венский режиссер Макс Офюльс снял по нему нашумевший фильм «Карусель»; позже роман экранизировал, правда с меньшим успехом, Роже Вадим. Тема книги — постепенное разрушение основ социальной модели, обеспечивавшей определенным кругам общества веселую и беззаботную жизнь. Легкое, ироничное перо Шницлера позволило его современникам увидеть себя со стороны и принесло автору всеобщее признание. Зигмунд Фрейд, высоко оценивший роман, признавался, что мечтал познакомиться со Шницлером, но не решился на этот шаг потому, что видел в нем своего «двойника». Впоследствии его внук, сын известного британского художника Люсьена Фрейда, на просьбу рассказать о своем деде неизменно отвечал: «О каком именно? У меня их два…»

Май 1901 года. Ар-нуво пробивает себе дорогу; перед новым стилем не в силах устоять даже дипломаты. В соответствии с законом, принятым во Франции 18 апреля, маркиз Реверсо, с октября 1897 года представляющий в Вене Французскую республику, приобретает у городских властей три треугольных земельных участка неподалеку от площади Шварценберг, возле церкви Св. Карла и Дома сецессиона. Сумма сделки, подписанной бургомистром Вены Карлом Люгером, составила 945 тысяч золотых франков. Наконец-то у Франции появится в Австрии свое посольство. Французским дипломатам, начиная с первого королевского эмиссара, прибывшего к австрийскому императору в 1535 году? больше не придется кочевать из дворца во дворец. К моменту подписания контракта посольство Франции размещалось во дворце Лобковица, который арендовало за 40 тысяч франков в год. Его владелец, сомневаясь, что новое здание будет построено в срок, на всякий случай продлил договор аренды, а заодно увеличил ежегодную плату до 50 тысяч. Стремясь избавить родное государство от лишних расходов, архитектор Жорж-Поль Шедан, молодой и энергичный новатор, приложил все силы к тому, чтобы проект был завершен вовремя. Сегодня, глядя на здание посольства Франции в Вене, построенное в стиле ар-нуво, нелишне вспомнить, что оно — единственное в своем роде, потому что возводили его в австрийской столице французы.

С ним связана одна любопытная история; мне поведал о ней Андре Родерик Левен, назначенный на должность французского посла в 1991 году. Дело в том, что на протяжении последних ста лет вокруг этого здания ходили упорные, но ни на чем не основанные слухи, вызванные некоторыми необычными обстоятельствами. Летом 1901 года из Парижа каждую неделю стали приходить товарные вагоны Восточного экспресса, в которых прибывали какие-то загадочные ящики. Поскольку строительство шло не так быстро, как планировалось, досужие языки заговорили об ошибке в расчетах: якобы кто-то перепутал чертежи Венского посольства с чертежами нового посольства Франции в Константинополе. На самом деле в августе 1901 года Французская республика на несколько месяцев прекратила дипломатические отношения с Высокой Портой. Что касается посольства в Вене, то незадолго до его открытия 15 мая 1909 года в помещения нового здания временно поставили мебель из дворца Лобковиц. Когда из Парижа прибыла новая мебель, временную переправили в Константинополь, во французское посольство в квартале Пера. Дополнительный элемент путаницы во все эти перемещения вносило то обстоятельство, что его реконструкцией занимался все тот же Шедан. Отсюда пошли нелепые слухи, продержавшиеся целое столетие. Еще в 1970 году мне доводилось слышать от якобы сведущих лиц, что венское здание посольства изначально проектировалось как больница, которую собирались строить на берегу Босфора. Еще один ничем не подтвержденный слух!

В тот же год, когда французские власти выкупили у Вены участок под строительство, молодой поэт (ему исполнилось всего 20 лет) опубликовал первый сборник своих стихов. Звали поэта Стефан Цвейг. В 1940 году, читая лекцию под названием «Вчерашняя Вена», он скажет, что его родной город, «состоящий из такого множества разнородных элементов, стал идеальным местом для развития общей культуры». Действительно, здесь приживались и чувствовали себя как дома представители разных рас, говорившие на разных языках. «Я вырос в Вене, — писал Цвейг, — двухтысячелетней метрополии и столице нескольких наций». Стефан Цвейг родился в довольно обеспеченной еврейской семье. Его отец, родом из Богемии, владел процветающей текстильной фабрикой; мать — дочь ватиканского банкира — приехала в Вену из Италии, хотя ее род происходил из Моравии. Богемия-Моравия, основа будущей Чехословакии, была важной частью Империи. В семье Цвейгов говорили на немецком, итальянском, английском и французском языках. Отец (его звали Мориц) играл на фортепиано и, несмотря на материальный достаток, курил недорогие сигары сорта Трабуко. Впрочем, он делал это не потому, что они ему очень нравились, а потому, что стремился подражать императору, подававшему подданным пример скромности и простоты. Его Величество курил дешевые виргинские сигары, хотя гостям всегда предлагал дорогие гаванские. Мать Цвейга Ида придерживалась противоположной жизненной позиции. Не лишенная снобизма светская дама, она пеклась о престиже семьи, заказывала себе изысканные туалеты и всячески подчеркивала свой высокий социальный статус. Цвейги сменили в Вене несколько адресов, переезжая из одного фешенебельного квартала в другой. Стефан родился в доме 14 по Шоттенринг; в 1895 году семья перебралась в дом 17 по Ратхаусштрассе — поближе к Университету (неподалеку жил и доктор Фрейд). По настоянию отца, считавшего умеренность высшей добродетелью, Цвейги вели скромный образ жизни, не выставляя напоказ свое богатство. Парадные комнаты по большей части стояли запертыми, мебель в них пряталась под чехлами. Стефана с детства приучали к экономности. У него не было своей комнаты; спальню он делил с братом Альфредом, который был старше его на два года. Повзрослев, Цвейг поселился в квартале Иозефштадт (ныне 8-й округ). Бывшее предместье, возникшее в XVIII веке, имело свой небольшой театр с типично венским репертуаром. Как и другие литераторы, Цвейг посещал кафе «Бетховен», «Ратхаус», «Рейл», но никогда не вступал в споры с собратьями по перу. Большую часть времени он проводил дома, обложившись книгами и рукописями, как образцовый студент. Он изучал немецкий и романские языки и получил докторскую степень. Один из выдающихся интеллектуалов эпохи, он оставил огромное литературное наследие, состоящее из художественной прозы и беллетризованных биографий. Он был истинным патриотом родного города. «Невозможно быть истинным венцем, — писал он, — без любви к культуре, без дара, позволяющего объединять удовольствие с критическим взглядом на самые невинные излишества, какими полнится жизнь». Любовь, культура, удовольствие… Действительно, вчерашняя жизнь.

Вена не осталась равнодушной к появлению нового искусства. В январе 1898 года состоялась первая выставка Сецессиона. В архитектуре ведущие позиции занял Отто Вагнер, родившийся в 1841 году. Начав с эклектики и имитации канонов прошлого, он попытался их «омолодить» с помощью приставки «нео» и разработал приемы, обусловившие формирование новой эстетики. Для стилистики Отто Вагнера характерно использование декоративных элементов из самых разных материалов, от керамики до кованого металла — железа, алюминия, меди. Тем, что ему было доверено строительство нескольких станций метро, мы опять-таки обязаны Францу Иосифу. В 1894 году Отто Вагнер, присоединившийся к движению Сецессиона лишь в 1899-м, был назначен императорским советником в области архитектуры. В том числе ему было поручено возведение трех десятков станций метрополитена. Все они чем-то напоминают восточные дворцы, например станция «Карлсплац» или станция «Шёнбрунн». Намного меньшей известностью пользуется Шлойсенхаус — так называемый Шлюзовый дом (1906), воздвигнутый на левом берегу канала Донау. Он интересен тем, что это единственный сохранившийся элемент плотины Кайзербада. В 1900 году, когда началось расширение Вены, строителям пришлось столкнуться с проблемой «усмирения» воды. Линии метро часто сооружались параллельно руслу реки. Вагнер подкупил императора своим подходом к решению архитектурных задач: эстетика у него всегда выполняла также и прикладную функцию. Не бывает бесполезных объектов искусства, считал он; каждое сооружение красиво именно своим техническим решением. Гранитный цоколь, плиты белого мрамора, синяя керамическая плитка не только служат украшением здания — они необходимы с точки зрения его долговечности и надежности. Лучше всех о творчестве Отто Вагнера высказался Кёрк Варнеду: «В венском искусстве Отто Вагнер сыграл ту же роль, что Франц Иосиф в Австро-Венгерской империи: он сцементировал элементы, которые без него остались бы разрозненными».

Из этой концепции родился оригинальный стиль Отто Вагнера, для которого характерно отсутствие видимых «швов» в соединении деталей конструкции.

Чтобы убедиться в смелости его подхода, достаточно посмотреть на здание Сберегательного банка (1904–1906) — первого из построенных согласно новым правилам. Каждому, кто приезжает в Вену, я настоятельно рекомендую подняться на холмы близ Шёнбрунна, чтобы увидеть потрясающую церковь Св. Леопольда (Ам-Штайнхоф), возведенную на территории психиатрической лечебницы. Сооружение из бетона и приколоченного гвоздями мрамора чем-то напоминает храм Св. Карла (его купол тоже покрыт медными пластинами), но выглядит более холодным и близким к византийскому стилю. Если мы зайдем внутрь, то убедимся, что архитектор полностью отдавал себе отчет, для каких целей возводится постройка. Поскольку основную массу прихожан должны были составить душевнобольные, способные причинить себе вред, в устройстве интерьера напрочь отсутствуют углы: всё здесь закругленной формы, от скамей до кропильницы. Наконец, Отто Вагнер спроектировал два знаменитых здания — Дом с медальонами и Майоликовый дом. Место для них было выбрано не случайно. Дело в том, что они стоят на дороге, ведущей в Шёнбрунн, по которой часто ездил император. Вагнер надеялся, что его сооружения привлекут внимание Франца Иосифа и от него архитектору последуют новые заказы…

В 1902 году революция модерна в искусстве получила в Вене новое подтверждение, еще раз доказав, что этот город заслуживает звания столицы европейского духа даже больше, чем Париж, Брюссель или Берлин. Впрочем, справедливость требует добавить, что только финансовая стабильность империи Габсбургов сделала возможным появление большого числа меценатов, готовых тратить деньги на самые экстравагантные проекты. Если бы не десятилетия экономического процветания, Вена и сегодня оставалась бы исключительно городом Моцарта, Сисси и сдобной выпечки… Густав Климт — здоровяк с косматой гривой — написал для выставки Венского Сецессиона цикл картин под названием «Бетховенский фриз», посвященный гению музыканта и занявший в длину 34 метра. Климт не боялся вызвать скандал, в том числе и потому, что пользовался покровительством сторонников новизны, нередко представленных богатыми еврейскими семьями. Фриз написан казеиновой краской по штукатурке с вкраплениями минералов. Содержательно это произведение похоже на калейдоскоп символов, далеко не всегда радостных: здесь и тоска по счастью, и страдания человечества, и его горести, но вместе с тем — поэзия и музыка. По мнению Малера, фриз стал выражением «Девятой симфонии» Бетховена. Женские фигуры, выполненные с виртуозным мастерством, служат доказательством того, что Климт, этот убежденный холостяк, хорошо знал женщин и восхищался ими. О том, какие трансформации претерпевает женское тело, нам рассказывает его картина 1905 года, озаглавленная «Три возраста женщины».

Судьба «Бетховенского фриза» складывалась необычно. Перед открытием своей 14-й выставки участники сецессиона решили выставить его, но затем почему-то передумали. Произведение Климта перешло в руки частного коллекционера и сделалось недоступным широкой публике. В 1970 году его нашло и выкупило австрийское государство. После проведения реставрационных работ оно вернулось наконец на свое законное место.

Если вы пойдете по левой стороне Кертнерштрассе, двигаясь мимо магазинов к собору, то наверняка заметите на одном из домов буквы W. W. Они означают Wiener Werkstatte — Венские мастерские — и являются визитной карточкой югенд-стиля.

WW (для краткости мы будем пользоваться этой аббревиатурой) появились на Грабене 19 мая 1903 года, в то время, когда Вена еще не отошла от потрясения, вызванного постановкой оперы «Тристан и Изольда», которой дирижировал Малер. Имя Рихарда Вагнера не было для Вены совсем уж новым. Например, Малер, родившийся в 1860 году, им восхищался, что не помешало ему принять вызов, брошенный организатором музыкального фестиваля в Байройте. По его мнению, после Бетховена писать симфонии стало невозможно, ведь «симфония должна быть всеобъемлющей, как Вселенная». Малер — один из лучших представителей романтизма — в свое время считался гениальным дирижером. Он внимательно изучал каждую мизансцену, а исполнителей главных партий подбирал не только по голосам, но и по способностям к перевоплощению в тот или иной сценический образ. Он буквально властвовал над венской оперной сценой, способствуя осуществлению еще одной революции, на сей раз в музыке. Ее выразителями были Берг и Веберн, работавшие над техникой додекафонии и считавшие, что музыка вслед за живописью должна перестать быть фигуративным искусством. Малер с интересом следил за деятельностью Сецессиона и поддерживал идеи модерна. Его жена Альма Шиндлер была дочерью художника, работавшего в одной мастерской с Гансом Макартом, хотя впоследствии ее мать вышла замуж за сецессиониста Карла Молла… Когда Малер, перебравшийся в Нью-Йорк, тяжело заболел, он попросил, чтобы его перевезли в Вену. Он хотел умереть в родном городе. И действительно, он скончался через пять дней после возвращения. Оркестр оперного театра почтил его память минутой молчания.

В WW трудились два невероятно одаренных друга, в равной мере убежденные, что красота должна присутствовать и в самых обычных бытовых вещах. Можно сказать, что они в каком-то смысле восприняли принципы Отто Вагнера и постарались применить их в повседневной жизни — по примеру владельца кафе «Нигилизм», заказавшего стулья у известного мебельщика и, как мы сказали бы сегодня, дизайнера Михаэля Тонета. Йозеф Хоффман и Коломан Мозер категорически не соглашались с установкой, согласно которой красивые вещи должны быть доступны только элите, тогда как масса «простых людей» должна довольствоваться уродливыми.

Вплоть до 1907 года участники WW занимались архитектурой, керамикой и другими видами декоративно-прикладного искусства. В соответствии со статьей 3 устава Мастерских, они не допускали промышленного изготовления продукции и настаивали на том, что каждая вещь, изготовленная в стенах WW, есть плод трудов художников и ремесленников, умеющих сочетать красоту с пользой. Это тоже была своего рода революция! Коломан Мозер, родившийся в 1868 году, всех, кто его знал, поражал своими разносторонними дарованиями. Он мог с одинаковым блеском написать лесной пейзаж или полотно в стиле Боттичелли, смастерить столик черного дерева или кресло, изготовить гравюру или картон для витража. В мастерские съезжалась публика с разных концов города, включая округа, присоединенные недавно, в 1904 году — 20-й и 21-й, расположенные на другом берегу Дуная.

В культурной жизни столицы едва ли не каждый день происходило новое яркое событие. 30 декабря 1905 года театр «Ан дер Вин» был заполнен до отказа. Причина — премьера оперетты Франца Легара «Веселая вдова». Выдающийся композитор, автор столь «венских» мелодий, венгр по национальности, он хорошо знал этот театр и в 1901 году дирижировал его оркестром. Партию главной героини исполнила Мицци Гюнтер. Это был триумф. Артур Шницлер, видевший ее на сцене, писал: «Если бы кому-нибудь пришло в голову изваять статую оперетты, ей следовало бы придать черты Мицци Гюнтер». К 1920 году артистка выступила в роли Ганны Главари более 700 раз!

Директор театра герр Карчаг не верил в успех постановки. Музыка Легара, твердил он, никуда не годится. И на всякий случай решил наутро после премьеры уехать на Лазурный берег и даже купил себе билет. Возможно, он рассчитывал познакомиться на Ривьере с настоящей богатой вдовой? Как бы там ни было, его опасения не подтвердились: выходя из театра, многие зрители вслух напевали мелодию вальса «Сон о счастье». Тем не менее, заказов на билеты в последующие дни поступило не так уж много. И тогда секретарю дирекции театра Эмилю Штайнингреру пришла в голову гениальная идея. Он поручил театральному курьеру, некоему Морицу, бесплатно раздавать жителям Вены билеты на оперетту, но постепенно уменьшать количество «подарков». Если у него просили два билета, он давал один; если четыре — давал три и так далее. Публика заглотила наживку. Всего за несколько недель сборы подскочили в несколько раз, а вскоре «Веселая вдова» уже шла с полным аншлагом. Директор театра Карчаг, вызванный телеграммой, срочно вернулся в Вену и… принялся на всех углах повторять, что он всегда верил в успех оперетты, что это настоящий шедевр, а Легар превзошел самого Штрауса! Забавно, не правда ли, особенно если вспомнить, что, впервые прослушав «Сон о счастье», он в негодовании воскликнул: «Это что, музыка?» Да, сударь, это музыка! На ужине, который он дал в честь сотого представления, этот господин как ни в чем не бывало заявил: «Я всегда говорил: это прекрасная музыка!» Мы легко можем вообразить, как усмехался при этом Легар.

За год «Веселую вдову» сыграли в Вене 300 раз — абсолютный рекорд. Тот, кто не видел оперетту, не имел права именоваться истинным венцем. Начиная с 1910 года ее ставили больше 20 тысяч раз в четырех сотнях театров по всему миру и пели на 25 языках! Все первые месяцы, пока в Вене шла «Веселая вдова», на верхнем ярусе, возле самого райка, на одном и том же месте можно было видеть молодого человека, мечтавшего о карьере художника и пытавшегося поступить в Академию изобразительных искусств. Как и многие другие мужчины, он был без памяти влюблен в Ганну Главари, но в отличие от других ее поклонников сохранил ей верность. 30 лет спустя, уже став канцлером Германии, этот фанатик с усиками над верхней губой все так же не пропускал ни одного представления этой оперетты, хотя наверняка знал, что оба ее либреттиста — евреи! Еще один крупный политический деятель, к счастью, гораздо менее зловещий, смотрел «Веселую вдову» в 1907 году в лондонском театре «Дейли», где она шла на английском языке. Это был король Эдуард VII, в прошлом — принц Уэльский. Хоть в оперетте Легара не было ничего шекспировского, она выдержала 778 представлений подряд! Глядя на сцену в III акте, Его Величество наверняка вспоминал парижский ресторан «Максим», где в свое время провел немало приятных часов. В 1930 году Франц Легар в ответ на очередные дифирамбы в адрес знаменитой оперетты сказал, вторя Оффенбаху, что, по его мнению, музыка играет в ней… второстепенную роль. «Успех оперетты во многом зависит от либретто; персонажи должны быть такими живыми, чтобы публике было интересно узнать, что с ними произойдет дальше. Я никогда не одобрю либретто, если не влюблюсь в главную героиню и не буду сопереживать главному герою. Композитор может создать что-то действительно стоящее только на основе хорошего либретто».

«Веселая вдова» вошла в традиционный репертуар венских музыкальных театров, но одновременно они охотно предоставляли свою сцену и искусству модерна, 19 октября 1907 года в театре-кабаре «Фледермаус» («Летучая мышь»! — как же без нее?) состоялась премьера спектакля, рекламу которому обеспечили расклеенные по всему городу удивительные афиши. Автор, Бертольд Лёффлер, изобразил на них странные маски. Одновременно WW приступили к выпуску почтовых открыток с изображением интерьера кабаре, той самой афиши Лёффлера или сцен из дюжины номеров, входивших в программу варьете. Художники, работавшие над ними, по большей части выходцы из Богемии и Моравии, отличались мастерством рисунка, умением грамотно строить кадр и потрясающей колористической смелостью. Сегодня эти открытки ценятся едва ли не на вес золота. Так, в 2005 году открытки Эгона Шиле (их существует всего три) продавались по три тысячи евро за штуку; открытки, подписанные Кокошкой, — по тысяче евро.

В том же 1907 году Стефан Цвейг, много путешествовавший по миру, поселился по новому адресу, в доме 8 по Кохгассе. Наконец-то он дома! Он заказал себе удобные кресла красной кожи, постелил ковры и любовно расставил свою коллекцию первоизданий и книг с авторскими автографами, которую начал собирать много лет назад. Совершенно случайно выяснилось, что его пожилая соседка приходится родной дочерью доктору Фогелю, который лечил Гёте. Поразительно! Наверняка эта дама — одна из последних оставшихся в живых людей, кому посчастливилось лично видеть великого поэта. Цвейг показал ей автограф одного из стихотворений Гёте, который он тщательно берег, храня в рамке под стеклом. Год спустя мастерские WW запустили новую серию открыток, посвященную юбилею императора. Франц Иосиф отмечал 60-летие своего правления. До 1913 года было напечатано около 880 открыток. Рисунки — использовались только оригиналы — создавались специально под заданный формат и напоминали кинематографические кадры. Некоторых художников, например Морица Юнга, этот проект прославил, но, к сожалению, не принес им ожидаемых доходов. Действительно, в мастерских WW, где продавали открытки и другие предметы, а также билеты на представления в кабаре, торговля шла вяло. Покупателей отпугивали цены, слишком высокие из-за дороговизны техники исполнения. Ради покрытия дефицита WW год спустя объединилась с аналогичным немецким предприятием, располагавшим широкой торговой сетью; с этих пор к видам Вены на открытках добавились виды Рейна. В 1909 году при мастерских был образован отдел моды, с которым стала сотрудничать художница Мария Ликарц — свидетельство того, что в создании зарождающейся индустрии значительная роль будет принадлежать женщинам. В дальнейшем WW расширил свою деятельность до Будапешта и Карлсбада, постепенно охватывая все страны двуединой монархии…

Жители Вены не оставались равнодушными и к техническому прогрессу. 8 октября 1909 года пионер французской авиации Луи Блерио совершил в присутствии императора показательный полет. Франц Иосиф был в восторге. Он уже успел записать на недавно изобретенный граммофон свой голос. В 1911 году на площади Микаэльплац, то есть прямо напротив Хофбурга, появляется возведенное по проекту Адольфа Лоза здание (дом 3) минималистичной архитектуры, единственным декоративным элементом которого являются колонны зеленого мрамора. Публика плюется и негодует. Ни одна другая постройка не вызвала в то время подобного потока ругани в свой адрес: что это за стиль, скажите на милость? Нам, сегодняшним, легко судить — мы знаем, что новая эстетика вскоре завоюет весь мир, но тогда… Император, не желая смотреть на это уродство, приказал задернуть в Хофбурге шторы на всех окнах, выходящих на площадь. То ли дело расположенный в двух шагах чайный салон «Демель». Вот где действительно архитектура! Но, снова обращаем внимание читателя, Франц Иосиф и не подумал как-то наказывать 41-летнего автора проекта, тем более — рушить дом. Венцы прозвали творение Лоза «домом без бровей» (интересно, где они видели дома «с бровями»?), а юморист Карл Краус утверждал, что на Микаэльплац построен не дом, а «архитектурная идея».

Венцев ждало еще много удивительных открытий. В том же году еще один Штраус, по имени Рихард, не имевший никакого отношения к Иоганну и К°, дирижировал премьерой «Кавалера розы». Потрясающая опера на либретто Гуго фон Гофмансталя, родившегося в 1874 году и начавшего сочинять в 16 лет. Товарищи считали его гением. Стефан Цвейг, на которого опера произвела большое впечатление, отзывался о либреттисте как о человеке «беспокойном, непостоянном, легко возбудимом, чутким к любому давлению, нервным в отношениях с близкими и трудным в общении». Гофмансталь напишет для Рихарда Штрауса либретто опер «Ариадна на Наксосе» (1912) и «Женщина без тени» (1919), вплетая в музыкальную драму исторические элементы. Своих друзей писатель поражал манерой речи: без всякой подготовки и «без бумажки» он умел говорить как по-писаному. В 1912 году была осуществлена реконструкция отеля «Империал». Годом позже завершилось строительство Нового Хофбурга. На сей раз венцы могли не волноваться — он был сооружен в традиционном стиле. Стефан Цвейг снова побывал в Париже, где познакомился с Роменом Ролланом. Из взаимного уважения родилась дружба, продлившаяся три десятка лет и оставившая после себя восемь сотен писем. Французский писатель отзывался об австрийском коллеге как о «ловце душ»; Цвейг именовал Роллана «совестью Европы». Оба разделяли идеалы гуманизма. В 1914 году венцев ждало большое огорчение: Венские мастерские, те самые знаменитые WW, объявили о банкротстве — долги предприятия составили полтора миллиона крон.

Последние годы правления Габсбург-Лотарингской династии часто воспринимаются как время беззаботного существования, во всяком случае высших кругов, озабоченных исключительно любовью, музыкой и балами. К сожалению, невозможно отрицать, что Вена тех лет являла собой шокирующий контраст между роскошью и нищетой. В январе 1896 года вышла книга теоретика сионизма Теодоря Герцля, родившегося в Будапеште в 1860 году, «Еврейское государство». Юрист по образованию, Герцль занимался журналистикой и сотрудничал с газетой «Нойе Фрайе Прессе», выходившей в Вене с 1 сентября 1864 года и направившей его в Париж своим специальным (и высоко оплачиваемым) корреспондентом. Он поддерживал тесные связи с венскими либеральными кругами, в которых его высоко ценили за информированность в экономических и дипломатических вопросах, не говоря уже о прекрасном пере. Деятельность Герцля финансировал банк «Кредитанштальт», контролируемый Ротшильдами. В Париже Герцль с ужасом наблюдал, как разворачивалось грязное дело капитана Дрейфуса. Оно еще раз убедило его, что об ассимиляции евреев в Европе — идея, которую тогда разделяли многие, — не может быть и речи. По возвращении в Вену он работает над книгой, в которой анализирует традиции еврейского народа и делает ряд предложений политического и социального характера. В письме к Цвейгу он констатирует: «Мы, евреи, за две тысячи лет не накопили никакого практического опыта существования в реальном мире. Мы должны учиться безусловной самоотверженности». Его прозвали «еврейским царем», и ему приходилось выдерживать многочисленные нападки, вызванные финансовыми скандалами, в том числе Панамским, разорившим миллионы акционеров, и тошнотворной волной, поднятой делом Дрейфуса. А вот что писал о Герцле Цвейг: «Он и правда выглядел по-царски: открытый высокий лоб, правильные черты лица, длинная, как у священника, борода и печальный взгляд темно-синих глаз». Продолжая борьбу, Герцль основал газету «Еврейский мир». Несмотря на обилие недоброжелателей, в последний путь Теодора Герцля, скончавшегося 3 июля 1904 года, провожала огромная толпа. В ней, разумеется, был и Стефан Цвейг: «Мы хоронили лидера великого движения. Погребальной процессии не было видно конца […]. Вена разом заметила, что умер не просто писатель или средней руки поэт, но один из создателей идей, какие победно являются в той или иной стране, в том или ином народе лишь через гигантские промежутки времени». Антисемитская реакция проявилась в создании Христианско-социальной партии, образованной в 1893 году. В 1895-м она получила абсолютное большинство в Венском общинном совете. Распущенная на короткое время, партия снова сформировалась в марте 1896 года, а ее лидер Карл Люгер с 1897 по 1910 год занимал пост бургомистра Вены. В 1902 году его обвинили в мошенничестве, но Франц Иосиф счел обвинения беспочвенными и одобрил его избрание. За откровенно националистические взгляды Люгер удостоился множества обидных прозвищ и всего одного комплиментарного — «красавчик». Через восемь лет население Вены достигло двух миллионов человек, и город стал четвертой по численности европейской столицей, уступая лишь Лондону, Парижу и Берлину. И, добавим, единственной, где национальный гимн исполняли на 15 языках.

В 1912 году в «Бургтеатре» — знаменитом венском драматическом театре, сравнимом с «Комеди Франсез», — состоялась премьера спектакля по пьесе Цвейга «Дом у моря». Несмотря на более чем теплый прием со стороны публики, автором владело тревожное настроение: «Я все сильнее ощущаю фальшь шумного успеха. Все-таки по-настоящему художника поддерживает лишь узкий круг людей». Кроме того, на Цвейга наверняка произвела гнетущее впечатление скоропостижная кончина сразу трех актеров, занятых в пьесе. Особенно потрясла его смерть Йозефа Кайнца, прекрасного артиста и очень красивого мужчины. За некоторое время до того Кайнц обратился к Цвейгу с просьбой написать для него одноактную пьесу. «Актерская метаморфоза» была закончена, когда Кайнц сообщил автору, что приступит к репетициям только через месяц, так как ангажирован в другом спектакле. Спустя буквально несколько дней он скончался от рака. Йозеф Кайнц, который в 1886 году произвел настоящий фурор, выступая в «Принце Хомбургском», по словам Цвейга, «покорял своей душевной грацией и несравненным искусством декламации». Его высоко ценил Людовик II Баварский, пригласивший актера сопровождать его в поездке по Швейцарии, что вызвало немало противоречивых слухов…

Для Стефана Цвейга и для Ромена Роллана, по-прежнему состоявших в переписке, главным оставалось во что бы то ни стало избежать войны в Европе. Оба понимали, что будет безумие. Оба опасались, что война будет означать конец света.

XII

Сироты Империи

Если XVIII век в реальности закончился лишь в 1815 году, то век XIX пришел к своему катастрофическому завершению в 1914-м. XX век жестоко обошелся с Веной и всей Австрией, словно история замыслила навсегда уничтожить этот оазис жизнелюбия. Страшные события следовали одно за другим. 28 июня произошло двойное убийство эрцгерцога и наследника Франца Фердинанда и его супруги Софии, которые стали первыми жертвами Великой войны. Сегодня легко говорить, что весной 1914 года Империя, сама о том не подозревая, катилась к краху, а Вена танцевала на спящем вулкане, не ведая о приближении «веселого Апокалипсиса», но это не совсем верно. Были два человека, наделенные обостренной интуицией, которые предупреждали об опасности, подстерегающей Европу: императрица Сисси и ее сын Рудольф. Она в 1890 году, а он — еще в 1880-m говорил, что «на Балканах собирается буря», что следует бояться этнических столкновений, возросшей роли религии и роста националистических настроений. Но разве их слушали? Разве их услышали? Нет. Никого не интересовало мнение якобы развратника принца и депрессивной анорексички-императрицы. Кстати, обоих убили — его в Майерлинге, замаскировав убийство туманной любовной драмой, а ее в Женеве. Анархист целился в ее красоту, доброту и высокий статус; еще за два дня до преступления он признавался, что ему все равно, кого прикончить, лишь бы о нем заговорили, но добавлял, что «стрелять в прачку Лукени точно не станет». Императрица и ее сын обладали даром предвидения, поэтому многих раздражали. Их заставили замолчать: его за тридцать пять, ее за двадцать пять лет до того, как прозвучит выстрел в Сараево, этом мусульманском городе, утыканном минаретами, в этом очаге беспорядков, самом неспокойном в Империи, глава которой только что утратил право вето в процедуре избрания папы римского. Их предупреждения пропустили мимо ушей, а на тревожные признаки, проявлявшиеся с 1912 года, предпочли закрыть глаза… Утро 28 июня 1914 года для Франца Иосифа, находившегося в резиденции Императорская вилла в Ишль-Баде, к югу от Зальцбурга, началось как обычно. Он поднялся в пятом часу утра, вышел на балкон — в здании был лишь один балкон, у него в кабинете — и проверил показания термометра и барометра. Ни один из приборов не показал повышения политической температуры и приближения дипломатической бури. Своего племянника и наследника он не любил — в отличие от погибшего сына Рудольфа. Могло ли известие об убийстве Франца Фердинанда ранить его сильнее, чем уже пережитое горе? Говорят, он лишь повторял как автомат: «Мои несчастья еще не закончились». И в самом деле, его жизнь давно превратилась в череду бед, скандалов и утрат. Несмотря на это, его по-прежнему любили, ему сочувствовали, к нему относились с уважением. Пожалуй, только 21 октября 1911 года, когда состоялось бракосочетание его внучатого племянника Карла и принцессы Циты, на его лице, украшенном блинными бакенбардами, мелькнуло подобие улыбки, замеченное элегантными дамами в белых платьях, позирующими перед операторами с кинокамерами.

Между убийством наследника и объявлением войны прошел месяц. Крестьяне собрали первый урожай. Президент Французской республики находился с официальным визитом в России. Он уверил царя, что в случае конфликта Париж окажет ему поддержку, за что получил в народе прозвище Пуанкаре-вояки. Если бы Франц Иосиф догадывался, что война неизбежна, он немедленно вернулся бы в Вену. Но 23 июля истек срок, отпущенный Сербии на выяснение обстоятельств сараевского убийства. Император объявил Сербии ультиматум. Текст этого документа содержал 24 пункта. Белград согласился с двадцатью тремя, но отверг последний, согласно которому в комиссию по расследованию преступления должны были войти австро-венгерские офицеры. Это и стало поводом — по официальной версии, единственным, — к тому, что 28 июля император, сидя у себя в кабинете и глядя на бюст Сисси, постоянно стоявший у него на столе, подписал указ об объявлении Сербии войны. Затем он отправился в Вену. Больше он никогда не вернется в Императорскую виллу, где на протяжении 60 лет проводил каждое лето; здесь, на вокзале Ишль-Бада, он в сентябре 1898 года в последний раз попрощался с Сисси. И вот снова настала пора прощания. Спустя три дня, уже в Вене, император подписал еще один указ — о поголовной мобилизации. Вопреки утверждениям министров и генералов, Франц Иосиф до последней минуты надеялся, что Сербия одумается. Но верил ли он в это? Известно, что он заметил одному из своих адъютантов: «Разрыв дипломатических отношений не обязательно означает войну». Тем не менее, он понимал, что поставлено под угрозу существование его многонационального государства и его главной опоры — монархии. Принято считать, что Франц Иосиф отличался излишней самоуверенностью, но мы знаем, что 18 августа он делился с полковником Маргутти своими сомнениями: «Будет ли исход этой войны благоприятным для нас? Пока все указывает на обратное».

В Вене схлестнулись два лагеря: сторонников войны и ее противников. Жизнь в никогда не замолкавшем городе словно замерла. Неужели грохот пушек заглушит звуки вальса? Неужели ненависть окажется сильнее обаяния искусства? Происходят необъяснимые вещи. За книгу «Лейтенант Густль», подвергшуюся суровой критике со стороны милитаристов, Артура Шницлера вычеркнули из списков офицеров-резервистов. Если вспомнить, что после 1903 года «Хоровод» того же Шницлера разошелся тиражом более ста тысяч экземпляров (неслыханная цифра для того времени), то станет понятно: время белых зонтиков прошло; настало время пикельхеймов — прусских шлемов с пикой.

В столице только и разговоров, что о фронте и тылах, о наступлениях и отступлениях, о «предательстве» Италии, которая 20 мая 1915 года вышла из альянса с Берлином и Веной, о падении одного кабинета министров за другим. Два года бесконечных ужасов достигли пика вечером 20 ноября 1916 года. Всю последнюю неделю здоровье императора внушало близким серьезную тревогу. Он кашлял, у него не падала температура, он исхудал. Телеграммой вызвали наследника — эрцгерцога Карла. Врачи понимают: только крепкая конституция пациента позволяет его организму еще бороться с болезнью, но конец близок. В Шёнбрунне, да и во всем городе, готовятся к неизбежному. 21 ноября император проснулся в половине четвертого ночи — на час раньше, чем в день сараевского убийства. Он быстро оделся и сел за работу, как делал ежедневно с начала войны. Обсудил с генералом Больфрасом, главой военной канцелярии, детали предстоящей операции. Это был последний день жизни человека, правившего империей с 1848 года. Своему лейб-камердинеру Евгению Кеттерлю он оставил записку:

«Завтра утром в 3.30».

Можно сказать, что император умер за работой. Покончив с делами, он лег в свою простую железную кровать, с которой уже не поднялся и к 9 часам вечера тихо угас. С ним была младшая дочь Мария-Валерия, которая и закрыла ему глаза. Франц Иосиф родился в этом же замке, в комнате по соседству, в 1830 году. Тогда здесь еще жил болезненно бледный герцог Рейхштадтский… Франц Иосиф оставался последним современником монархов, правивших Европой в 1848 году. Он правил 64 года и в возрасте 86 лет отправился наконец на встречу со своей Сисси. Накануне его навестила фрау Шратт, с которой он поддерживал дружеские отношения последние 30 лет. Она знала, как он страдает от одиночества. Ее дом находился совсем неподалеку, на Глориеттгассе. Когда Карл велел послать за ней, она принесла с собой две белые розы, срезанные у себя в оранжерее, и вложила в руки императору. Он лежал в своем парадном, так называемом фельдмаршальском мундире; белая сорочка, красные панталоны с золотым кантом; тело было набальзамировано парафином. На груди — несколько военных орденов и орденская цепь Золотого Руна.

Вена, и без того измученная шаткой ситуацией на фронте и лишениями карточной системы, напуганная случившимся за месяц до того убийством премьер-министра графа Штюркха, оплакивала императора, как дети оплакивают отца. Тело покойного, положенное на простую походную кровать, было выставлено для прощания, и жители города в течение пяти дней проходили перед ним нескончаемой чередой. Они прощались с солдатом, главнокомандующим и маршалом. Затем тело еще три дня простояло в Хафбурге, в придворной часовне. Прозвучал похоронный звон. Осиротевшая Вена замерла в смятении, не в силах поверить в реальность происходящего. Плакали пожилые мужчины, плакали женщины в шляпах под черной вуалью, испуганно таращили глаза дети. День 30 ноября выдался ясным, но холодным. Черный катафалк, запряженный восьмеркой лошадей в черных попонах, усыпанный горой цветов и погребальных венков, двинулся к собору. Сегодня этот катафалк выставлен перед входом в Каретный музей Шёнбрунна. В последний раз он использовался через 73 года после кончины Франца Иосифа, в 1989 году, когда на нем перевозили прах Циты[15]. На службе в соборе присутствовали новые император с императрицей — Карл и Цита, а также их четырехлетний сын эрцгерцог Отто. Конная гвардия в последний раз отсалютовала монарху; его преемник, одетый в просторный серый плащ с красным подбоем, склонился перед телом двоюродного деда. Лица Циты никто не видел — его скрывала густая черная вуаль. Затем состоялся ритуальный диалог покойного с отцом-настоятелем — обязательное условие перед захоронением в Крипте капуцинов[16]. Голосом покойного Франца Иосифа говорил придворный обер-гофмейстер.

— Кто ты? — спрашивал священник. — Кто просит позволения войти сюда?

— Я — Его Величество император Австрии, король Венгрии, — отвечал гофмейстер.

— Я такого не знаю. Кто просит позволения войти сюда?

— Я император Франц Иосиф, апостольский король Венгрии, король Богемии, король Иерусалима, великий князь Трансильвании, великий герцог Тосканы и Кракова, герцог Лотарингии, герцог Зальцбурга… (далее следовал длинный список титулов, которые я опускаю).

— Я такого не знаю. Кто просит позволения войти сюда?

Тогда князь Монтенуово преклонил колена и произнес:

— Я Франц Иосиф, бедный грешник, и я молю Господа о милосердии.

— Тогда входи, — сказал голос из-за тяжелой двери, и она наконец открылась.

Только те из прощавшихся, кто стоял в первых рядах густой толпы, заметили, что одна из восьми лошадей хромает. Кучеры и конюхи сокрушенно качали головами: очень дурной знак…

Карл I Австрийский и Цита стали последними монархами, жившими в Хофбурге. Когда-то в их апартаментах, где до сих пор висят их портреты, останавливался Александр I, затем они принадлежали Сисси. В декабре 1916 года в мастерских при Шёнбрунне работники отмывали и заново покрывали бронзой императорские кареты, которые затем погрузили на баржи и отправили по Дунаю из Вены в Будапешт, где должна была состояться коронация. Ландо, изготовленное в 1824 году в Пресбурге, везло корону Святого Стефана и королевские регалии, которые Карл готовился принять вместе с титулом Карла VII Венгерского. Не забудем, что все эти пышные церемониальные действа проходили во время мировой войны. Вроде бы они свидетельствовали о верности народов своему монарху, но тревожное положение на фронте заставляло усомниться в надежности этого чувства.

1918 год выдался тяжелым не только с военной точки зрения. Вена одного за другим теряла своих лучших художников. 6 февраля скончался Густав Климт. и апреля не стало Отто Вагнера. 31 октября испанка унесла жизнь 28-летнего Эгона Шиле, а вскоре умер и Коломан Мозер. Все эти смерти как будто служили подтверждением того, что империя в агонии. Из всего поколения ярких талантов в живых оставался только Оскар Кокошка; родившийся в 1886 году, он дожил до 1980-го. Кокошка много времени проводил в Дрездене, но любовь к Вене сделала из него истинного венца. Пылко влюбленный в Альму Малер — вдову Густава Малера, — он сделал ей предложение, но получил отказ. Для Альмы связь с Оскаром, который в то время работал над самой известной своей картиной «Невеста ветра», была лишь мимолетным эпизодом. Из ревности и мести художник заказал куклу, как две капли воды похожую на его неверную возлюбленную, и повсюду ходил с ней!

Начиная с 1917 года император Карл пытался заключить между Австро-Венгрией и Францией сепаратный мир. Он считал войну настоящим безумием, которое приведет империю к гибели, и, будь он тогда у власти, ни за что ее не объявил бы. Переговоры от его имени вели два его зятя, но из-за слепоты, проявленной Клемансо, они провалились. Карла обвинили в пацифизме, что в военное время прозвучало страшным приговором. В августе 1918 года он выступил с обещанием предоставить автономию всем народам, входящим в двуединую монархию.

16 октября за этим заявлением последовал соответствующий императорский манифест. К сожалению, было уже слишком поздно, 11 ноября 1918 года Карл I находился в Голубом китайском салоне Шёнбрунна — комнате, оформленной в экзотическом духе, с бело-голубыми напольными вазами, обоями на индийские мотивы и ореховыми карнизами. В 11.00 пришло сообщение о том, что Германия подписала перемирие во французском местечке Ретонд. Карл I взял карандаш и подписал отказ от престола. Вопреки распространенному мнению, речь не шла об отречении. Теоретически он оставался королем Венгрии — страны, которая в самые драматические моменты истории хранила верность Габсбургам. Обе попытки реставрации монархии, предпринятые в Венгрии, провалятся в том числе из-за предательств и плохой подготовки. Франц Иосиф умер в Шёнбрунне. В том же Шёнбрунне умерла Империя. На следующий день, 12 ноября, в 12.55 была провозглашена Австрийская республика. Венцы узнали об этом благодаря ста пушечным выстрелам — прежде таким образом народу сообщали о рождении наследника мужского пола. Один политик сказал в те дни: «Теперь Австрия стала республикой без республиканцев».

В отеле «Империал» и в кондитерской «Захер» портреты Франца Иосифа, украшавшие стены, остались висеть как висели.

XIII

Красная Вена

10 сентября 1919 года состоялось подписание Сен-Жерменского договора, в соответствии с которым территория Австрии вернулась к размерам бывшей Восточной марки (Ostmark) эпохи… Карла Великого. Это была чудовищная потеря. Молодая республика, которой не исполнилось еще и года, расположилась на площади 84 тысячи квадратных километров — вместо 700 тысяч во времена Империи; ее население составило шесть миллионов человек против 55 миллионов до 1914 года. Таким образом, Вена, в которой по-прежнему проживало полтора миллиона человек, превратилась в гипертрофированно большую столицу крошечной страны, уменьшенной до одной девятой своей бывшей территории. Клемансо, приложивший максимум усилий, чтобы раздробить и ослабить побежденную монархию ввиду перекройки европейской карты, презрительно говорил: «Австрия? Огрызок!» Город, на протяжении веков озарявший своим светом все придунайские страны, разом утратил роль международной метрополии. Условия, навязанные победителями, вызвали серьезные социально-экономические последствия, в том числе подстегнули процессы внутренней миграции, в результате чего в Вену хлынули потоки жителей других городов и деревень. Разразился жесточайший жилищный кризис. Жизнь в Вене стала тяжелой и беспросветной.

С 1919 по 1934 год городом управлял муниципалитет, состоявший из социалистов. Революционное движение, потрясшее Петроград, а за ним Берлин, докатилось и до Вены. Как ни странно, политическую власть в столице захватили именно социалисты, хотя по всей стране они были в явном меньшинстве. Поэтому Вена стала своего рода государством в государстве и экспериментальной площадкой рабочей демократии; по выражению бургомистра социал-демократа Карла Зейца, «островком социализма посреди буржуазного государства». Этот человек, родившийся в 1869 году и избранный в 1923-м, оставался на посту городского головы на протяжении 11 лет, в период между двумя войнами, который иногда называют временем «красной Вены».

Политическая обособленность города, так и не сумевшего, несмотря ни на что, избавиться от вековых традиций аристократизма, производила странное впечатление. Многие венцы родились и выросли при Франце Иосифе и не знали иного режима, кроме режима монархии; его смерть на фоне военного поражения и связанных с ним трудностей, в том числе моральных, вносила в умы смятение. Императору еще повезло: он не застал крушения империи, выстроенной силами целых поколений его предков. Что же собой представляла республиканская Вена, в которой в 1920 году Зимний манеж открыли для всех желающих (со всеми вытекающими последствиями), а в 1921-м в городском парке воздвигли памятник (позолоченный!) Иоганну Штраусу-сыну? В честь этого события был дан концерт. Музыканты под управлением Артура Никита очень волновались: пожалуй, впервые оркестр, исполнявший вальсы Штрауса, звучал не так слаженно, как привыкли венцы, заставляя их ронять горькие слезы. Зато на заведении отважной Анны Демель, не намеренной послушно следовать указаниям новых властей, по-прежнему красовалась вывеска поставщика императорского и королевского двора.

Смешение идей и убеждений, настроений и поступков приводило к неожиданным результатам. В 1925 году Испанская школа верховой езды впервые за четыре столетия отправилась на гастроли в Берлин, переживавший уже вполне отчетливый крах Веймарской республики. Липицианские лошади — этот символ Вены — оказались отличным экспортным товаром. Одновременно в австрийской столице шел бурный процесс городского строительства. Возводились гигантские жилые комплексы — целые микрорайоны, — названия которых заканчивались на слово «хоф» (от немецкого «городок»). Всего их насчитывалось 398, и они стали самым заметным свершением деятелей Красной Вены, как с точки зрения архитектуры, так и в смысле решения социально-экономических проблем. Дешевое муниципальное жилье (на 64 тысячи квартир) возводилось на северной и южной городских окраинах; не будем забывать, что вплоть до 1918 года разделение на аристократические, буржуазные и народные кварталы ощущалось в Вене очень заметно. Никуда не делась и память о «короле вальсов» Иоганне Штраусе-младшем. 25 октября 1925 года Вена торжественно отметила столетие со дня рождения своего великого земляка. Накануне этой даты, 17 и 18 октября, прошло два концерта в Венской филармонии. Оркестр исполнил вальс «На прекрасном голубом Дунае» — впервые после начала мировой войны.

В 1926 году завершилось строительство комплекса Ройманнхоф, начатое в 1924-м и получившее свое название по имени первого «красного бургомистра» Якоба Ройманна. Его бюст до сих пор стоит во дворе комплекса. Архитектор Губерт Гесснер спроектировал его в стилистике дворца: над арочными проходами первого этажа расположено сорок эркеров заостренной формы. Еще один интересный комплекс, который надо обязательно посетить каждому туристу, — это Либкнехтхоф, названный в честь Карла Либкнехта, основателя, наряду с Розой Люксембург, Немецкой коммунистической партии, арестованного в Берлине в 1919 году и вскоре убитого. Между Веной и Берлином существовала определенная идеологическая общность: обе столицы побежденных государств сталкивались с похожими проблемами. По замыслу автора проекта Карла Криста, в архитектуре здания использованы псевдоготические стрельчатые арки и островерхие башенки вперемежку с элементами конструктивистского стиля, что создает совершенно неожиданный эффект. В те годы в Вене жила супружеская пара, которую можно назвать символом эпохи, не порвавшей окончательно с прошлым, но преисполненной надежд на будущее. У эрцгерцога Рудольфа был всего один ребенок, дочь Елизавета, более известная под уменьшительным именем Эржи. Вот кто прожил бурную жизнь! Расставшись с мужем, Отто фон Виндишграцем, от которого у нее было четверо детей, она стреляла в его любовницу, оперную певицу, и ранила ее. Несчастный Франц Иосиф сделал все, чтобы замять скандал. Впоследствии Эржи завела роман с офицером австро-венгерского морского флота, в августе 1915 года погибшим в Италии, близ Венеции. Затем она вступила в Австрийскую социалистическую партию и на этой почве познакомилась с социал-демократом Леопольдом Петцнеком — бывшим учителем, атеистом и отцом семейства. Благодаря своей политической деятельности эта внучка императора вошла в историю как «красная герцогиня». Отметим справедливости ради, что, несмотря на свои взгляды, Эржи продолжала вести роскошный образ жизни, достойный богатейшей наследницы Габсбургов. Когда Отто Виндишграц, формально остававшийся ее мужем, узнал, что у жены интрижка с учителем его детей, он попытался забрать их себе, для чего 21 марта 1921 года явился в замок Шёнау в сопровождении жандармов. Этот демарш не увенчался успехом, и Отто пришлось согласиться на развод, который его супруга и получила в 1924 году. Кроме замка, у Эржи был еще особняк в Вене, но она поселилась в загородном доме, чтобы быть ближе к любовнику — тот все еще был женат.

Навязанные союзниками условия мирного договора серьезно осложнили жизнь австрийцам; общие тяготы делили и жители Вены. Неудивительно, что обстановка в городе была тревожной. 15 июля 1927 года разразился страшный и кровавый революционный мятеж. Восставшие окружили Дворец правосудия. Причиной стал оправдательный приговор, вынесенный трем членам движения ветеранов войны, которые во время стычки со сторонниками Лиги защиты республики убили одного рабочего и одного ребенка. Как только приговор был зачитан, рабочие подожгли здание Дворца. Другая их группа захватила здание Венского университета, считавшегося рассадником национал-социалистических идей, заимствованных из Германии. Полиция открыла огонь. Во время уличных боев за сутки погибло 89 человек, более 600 получили ранения. Социал-демократическая партия выдвинула требование о немедленной отставке канцлера Зайпеля, обвинив его в потворстве движению ветеранов, и призвала рабочих к всеобщей стачке. Забастовка продлилась до 18 июля. Правительство твердило, что полностью контролирует ситуацию, но на самом деле ему пришлось призвать на помощь армию и полицию. Венские газеты поспешили обвинить в подстрекательстве к беспорядкам Москву. В одной из франкфуртских газет появилась статья, в которой прозвучала чреватая последствиями фраза: «Ситуация в Вене не улучшится до тех пор, пока Австрия не присоединится к рейху». Отметим также, что тоска по империи заставила одного из авторов туристического издания «Европейские столицы» выступить с провокационным заявлением: хотя Венеция с 1866 года не принадлежит Вене, писал он, в Австрии принято рассчитывать высоту над уровнем моря, принимая за точку отсчета Адриатическое море, которое по-прежнему является австрийским.

В 1928 году был надстроен отель «Империал». Кроме того, город отметил 25-летие основания Венских мастерских, знаменитых WW, к тому времени прекративших свое существование. По этому случаю выпустили роскошный альбом, предисловие к которому написал Ле Корбюзье, подчеркнувший влияние венских художников на все сферы жизни, а не только на живопись и рисунок. «Я открыл для себя WW еще мальчиком, когда учился в школе своего родного города [Ла-Шо-де-Фон в Швейцарии], в 1903–1906 годах. Произведения Хоффмана показались мне самым ярким воплощением архитектурной эволюции. […] Сегодня, когда молодое поколение пытается, не оборачиваясь назад (и не говоря спасибо), присвоить себе плоды трудов этих неутомимых искателей и подлинных пионеров, будет только справедливо — и я с удовольствием исполняю эту приятную миссию — засвидетельствовать нашу благодарность таким людям, как профессор Хоффман, создавшим такой смелый проект, как Венские мастерские». 30 октября 1930 года состоялось открытие комплекса Карл-Маркс-Хоф, строительство которого началось в 1924-м. В Вене появилось величественное сооружение, протянувшееся в длину на целый километр. Шесть его центральных башен возвышаются над арочными проемами шириной 13 метров. Ансамбль напоминает триумфальные ворота — это настоящий памятник культуры во всех смыслах слова. Над башнями развиваются знамена. Центральный корпус выкрашен в красный (как же иначе!) цвет и охру, фасад украшают статуи. Внутренние дворы, похожие на парки, сообщаются через арочные проходы. По мысли архитектора Карла Эна, рабочий класс имел полное право на комфортные условия жизни; квартиры десяти разных типов оборудованы водопроводом, в каждую проведен газ. Кроме того, при комплексе создана целая социальная инфраструктура, включающая бассейн, детские сады, прачечные, поликлинику, аптеку, библиотеку, магазины и даже почтовое отделение. Это был целый городок, рассчитанный на 1300 с лишним квартир. Он располагался в так называемой зеленой зоне (которая остается таковой и поныне), протянувшейся от холмов Дёблинга (современный 19-й округ) на западе до вокзала в квартале Хайлигенштадт на востоке. Совсем рядом тянулся знаменитый венский лес, в котором так любил гулять Бетховен.

Вновь построенные здания, каждое из которых обладает своими неоспоримыми архитектурными и техническими достоинствами, обеспечили доступным жильем огромное число жителей Вены. Только в семи из муниципальных комплексов насчитывалось не меньше восьми тысяч квартир. Вскоре на месте бывшей деревни Флорисдорф (современный 21-й округ) вырос жилой комплекс Энгельсплац. Несколько домов, украшенных башенками и объединенных общим двором, дали приют 1400 семьям. С возведением Энгельсплаца период строительства народного жилья, инициированного Красной Веной, завершился. Тем временем складские запасы WW были потихоньку распроданы, и на истории предприятия поставлена точка.

20 мая 1932 года прошли выборы нового федерального канцлера, на которых победил Энгельберт Дольфус. Он родился в крестьянской семье в Нижней Австрии в 1892 году, получил юридическое образование в Вене и в Берлине. Искренне верующий католик, член Христианско-социальной партии[17], раньше он занимал пост министра сельского хозяйства, а теперь возглавил правительство, выиграв у соперников с перевесом в один голос. В Австрии он был не слишком известен, что не помешало ему с пылом приняться за работу. Дольфус терпеть не мог парламентских склок и мечтал превратить Австрию в авторитарное патерналистское государство. В марте 1933 года, придравшись к формальному нарушению процедуры, он распустил парламент, а в мае основал Отечественный фронт, который, по его мысли, должен был вытеснить все остальные политические партии. Но его позиции быстро пошатнулись: внутри он опирался на антимарксистов, во внешней политике — на фашистский режим Муссолини. Дольфус боролся одновременно и против социалистов, и против национал-социалистов, выступавших за аншлюс Австрии и видевших в Гитлере единственного политика, способного отомстить врагам за позорные условия Версальского договора. Ситуация еще больше осложнилась, когда австро-марксисты, возглавляемые Отто Бауэром, противопоставили себя социал-демократам. Весной Дольфус объявил все гитлеровские организации вне закона. 20 мая произошли студенческие волнения: студенты медицинского факультета, евреи по национальности, подрались со студентами других факультетов, настроенных прогитлеровски. Последние пустили в ход дубины и лопаты, и первым пришлось бежать.

Муссолини предлагал канцлеру гарантии независимости Австрии в обмен на… демократию. 12–15 февраля Дольфус буквально потопил в крови очередное выступление социалистов и начал преследование рабочей милиции, созданной в Красной Вене. На улицах шли бои, как во время гражданской войны; была даже попытка объявить Коммуну, но она продержалась всего несколько часов. Участники восстания укрылись в Карл-Маркс-Хофе, но Дольфус вызвал армию и приказал обстреливать дом из пушек. Цитадель сопротивления сдалась. Но схватки между социалистами и христианскими демократами не утихали. Тогда Дольфус издал закон о запрете всех политических партий и рабочих организаций. На том он не остановился и 1 мая 1934 года провозгласил новую Конституцию, которую многие окрестили итальянской, поскольку в ее основе лежали идеи фашизма Муссолини и… папских энциклик! Красная Вена превратилась в столицу корпоративного христианского государства, что, разумеется, не могло понравиться Берлину. 25 июля 1934 года одному из боевиков австрийских СС удалось проникнуть в здание канцелярии и убить Дольфуса. Несмотря на это, национал-социалистический путч провалился и сторонникам Гитлера не удалось захватить власть в стране.

Преемником Дольфуса стал Курт фон Шушниг, родившийся в Италии в городе Рива, на берегу озера Гарда, в 1897 году. Он окончил иезуитскую школу и был горячим сторонником католической традиции, близкой Габсбургам. В январе 1932 года он усилиями Дольфуса получил пост министра юстиции. Вена терялась в тревожных догадках: сумеет ли новый канцлер отстоять независимость Австрии от алчных поползновений Гитлера?

Стремясь наладить отношения с немецким фюрером, Шушниг повел себя так же, как и другие главы европейских государств, то есть попытался с ним договориться, и июля 1936 года он добился от Гитлера обещания, что тот не станет предпринимать вторжения в Австрию при условии, что в австрийский кабинет министров войдут люди, удобные Германии. В Вене эти уступки вызвали восторг у сторонников национал-социалистов, пробудив в них новые надежды. На фоне ухудшения политического климата все громче звучали плохо завуалированные угрозы, и и марта 1938 года канцлер Шушниг отправился на встречу с фюрером в Берхтесгаден, где подвергся неприкрытому шантажу. Гитлер требовал освобождения из тюрем его ранее арестованных сторонников и их приема в Отечественный фронт, а также назначения на пост министра внутренних дел главаря австрийских нацистов Зейсс-Инкварта. Шушниг предпринял последний отчаянный шаг: объявил о проведении 9 марта 1938 года референдума по вопросу независимости Австрии. Гитлер воспринял это как вызов, и Берлин предъявил Вене ультиматум, 11 марта Шушниг подал в отставку. Клир, в том числе епископы, до того оказывавшие ему поддержку, дружно от него отвернулись и, когда в Австрию вошли первые солдаты вермахта, поспешили раскрыть им отеческие объятия. Государственная граница Австрии была фактически ликвидирована. Гитлеровцам даже не пришлось стрелять — дорога на Вену была открыта. (Любовник Эржи, Петцнек, наконец-то овдовел, но… его арестовали, правда, вскоре выпустили.) Курт фон Шушниг оставался в немецком плену вплоть до 1945 года; в 1947-м он переехал в США, где стал университетским профессором.

Аннексия, или аншлюс, Австрии Германией был объявлен 13 марта 1938 года. Почтовое ведомство выпустило марки с портретом Гитлера и надписью Deutsches Reich («Немецкий рейх»). Ниже, помельче, значилось: Osterreich («Австрия»). Черными буквами. Вена ожидала приезда Гитлера в ближайшие двое суток. Версальский договор превратился в ненужную бумажку. Наступали черные времена.

XIV

Город под оккупацией

15 марта 1938 года. Площадь Хельденплац (площадь Героев). Вена торжественно встречает прибывшего накануне Гитлера. 200 тысяч человек затаив дыхание слушают речь сына скромного австрийского таможенника, в 1907–1913 году жившего в Вене в общежитии для бездомных и дважды провалившегося на экзаменах в Академию изобразительных искусств. В те годы он пытался устроиться в гордой столице Габсбургов, продавая свои картины и рисуя открытки. От тех лет у него сохранились самые неприятные воспоминания, ведь ему пришлось скрываться от военных властей, но судьба многонационального государства волновала его уже тогда. Унижения остались далеко в прошлом — как-никак минуло 25 лет, — но мстительный Гитлер так никогда и не простил обидевшую его Вену. На балконе второго этажа отеля «Империал» развевались два красных флага со свастикой — отсюда канцлер Германии обратился к толпе с еще одной речью. Большая часть населения Австрии мечтала о возвращении своей страны в разряд уважаемых, но находились и те, кто категорически не принимал фюрера. 7 октября члены организации «Молодые католики» устроили демонстрацию против Гитлера, которого считали сатаной, 9 и 10 ноября по Вене прокатилась война еврейских погромов: и сюда долетело эхо Берлинской «Хрустальной ночи». Отель «Империал» превратился в придаток берлинской Вильгельмштрассе, где располагалось немецкое министерство иностранных дел. В Вене теперь всем заправлял гауляйтер Бальдур фон Ширах.

I июня 1939 года бесценные лошади Испанской школы были перевезены в конюшни виллы «Гермес», когда-то принадлежавшей Сисси. 31 декабря в Венской филармонии прошел так называемый «Специальный концерт» с участием оркестра под управлением Клеменса Крауса. В программе были произведения династии Штраусов — как символ австрийской национальной культуры, сохраняющей свою самобытность, несмотря на аншлюс. Выступлению предшествовала репетиция, на которую музыканты явились в парадных фраках и бальных платьях, а сам концерт можно назвать предтечей современного Новогоднего. Правда, тот первый концерт прошел 31 декабря, а первый Новогодний, получивший имя Иоганна Штрауса, состоялся I января 1941 года, что с тех пор стало традицией. Дирижировал снова Клеменс Краус, и снова звучала музыка «короля вальсов». Вена сопротивлялась как могла, демонстрируя немцам, что аннексировать ее культуру им все равно не удастся.

В 1943 году начались союзнические бомбардировки и одновременно — перебои с продовольствием. К 1944 году черный рынок принял такие масштабы, что стал сравним с отдельной отраслью экономики. Любовника Эржи Леопольда Петцнека отправили в лагерь смерти Дахау, из которого его освободили американцы. В августе 1944 года были закрыты все театры и другие общественные заведения; рабочую неделю увеличили до 60 часов. Вена перестала быть похожей на прежнюю. В октябре случилось массовое народное восстание (фольксштурм), в котором приняли участие практически все венцы в возрасте от 16 до 60 лет. Одновременно за Веной укрепилась репутация города, где находили убежище дезертиры из немецкой армии и противники гитлеровского режима. В 1945 году концерт Иоганна Штрауса прошел дважды, 1 и 2 января, чтобы поднять моральный дух жителей города. 12 марта Вена пережила самую страшную за всю войну бомбардировку силами союзнической авиации.

С 5 по 13 апреля состоялся кровопролитный штурм Вены[18]. 11–12 апреля вспыхнул собор Святого Стефана — грандиозный пожар разгорелся, перекинувшись с соседних домов. К счастью, главные сокровища — Исполинские врата, кафедра и усыпальница Фридриха III, — предусмотрительно укрытые кирпичными саркофагами, не пострадали, хотя разрушения были чудовищные. Сгорели кровля, центральный неф, алтарь, воздвигнутый в честь изгнания турок, витражи, органы, хоры. Не уцелел даже Пуммерин — гигантский колокол весом 22,5 тонны и отлитый в 1711 году из турецких ядер — он рухнул вниз, когда взялась кровля, а башни превратились в огромные пылающие факелы. Здание собора было разрушено на 45 процентов. После войны были проведены работы по его восстановлению, и в 1948-м здесь снова начали служить мессы. Новый колокол, весом на одну тонну меньше своего предшественника, отлили в Санкт-Флориане (Верхняя Австрия), в церкви которого стоит самый большой и, по мнению тех, кто его слышал, самый лучший в стране орган. Новый колокол украсили рельефным изображением шести турецких голов (венцы — упорный народ) и трех исторических сцен, одна из которых относится к осаде 1683 года. Любопытно прочесть надписи, выбитые на колоколе 5 ноября 1951 года. Первая из них гласит: «Я отлит из трофейных турецких орудий в дни, когда обескровленный город ликовал после славной победы над могучим врагом». Вторая напоминает о недавнем пожаре: «Я погиб в огне, сброшенный с башни в те дни, когда город стенал от ужасов войны. 1945». Пуммерин — настоящий национальный герой, не зря на нем выбили герб Австрийской Республики и гербы других австрийских городов. Торжественное освящение нового колокола состоялось 26 апреля 1952 года при участии кардинала Инницера, а на свое место в северной башне Пуммерин вернулся в октября 1957-го. Венцы слышат его густой низкий голос по меньшей мере десять раз в год: в дни религиозных праздников, в честь наступления нового года, а также в случае кончины кардинала-архиепископа.

13 апреля 1945 года в Вену вошли войска советской армии под командованием Толбухина и Малиновского, радостно встреченные патриотами Вены. Немцы укрылись во внутреннем городе, в том числе в Хофбурге, но были изгнаны советскими солдатами. В конце апреля началась эвакуация липицианских лошадей в Шердинг (Верхняя Австрия). Операцией руководил американский генерал Паттон, сам бывший кавалерист, участвовавший в конных состязаниях на Олимпийских играх 1912 года, проходивших в Стокгольме.

Улицы Вены после освобождения представляли собой печальное зрелище. Как мне говорил владелец книжного магазина, о котором я упоминал в начале этой книги, если венки и танцевали с советскими воинами-освободителями, то ведь за семь лет до того они точно так же вальсировали с немецкими «спасителями»… «А у вас в Париже, — добавил мой знакомый, — разве было не так? Сначала толпа приветствовала генерала Петена, а потом, на тех же самых площадях, — генерала де Голля».

Результат бомбардировок союзнических войск был удручающим: 12 тысяч погибших, 20 процентов разрушенных зданий. С мая и до конца 1945 года в Вене зарегистрирован самый высокий в Европе уровень смертности. С 5 апреля, когда было образовано временное правительство под руководством Карла Реннера, Вена по решению союзников поделена на четыре зоны. Разделу подверглась вся Австрия: так, Франция получила контроль над Инсбруком и Тиролем, доверив управление этими землями генералу Бетуару, отличившемуся в битве при Нарвике. Австрийцы запомнили его как порядочного человека и истинного джентльмена; проникшись глубоким интересом к австрийской истории, он впоследствии написал биографию принца Евгения — еще одного славного освободителя Австрии. Вилла, на которой жили Эржи и Леопольд Петцнек, выдержавшие все ужасы войны, была реквизирована сначала советскими, а затем французскими властями.

1 января 1948 года Клеменс Краус снова занял свое место дирижера оркестра Новогоднего концерта. Наплыв зрителей — голодных, замерзших, второй раз преданных проигравшей Германией — был так велик, что оркестр дал семь концертов, не считая двух, сыгранных 31 декабря. Музыка Штрауса оказалась настоящей панацеей, именно она помогла венцам выстоять в испытаниях и сохранить свою национальную память. 31 декабря 1952 года, чтобы удовлетворить всех желающих, публику пустили также на утреннюю репетицию. Клеменс Краус до своей смерти в 1954 году дирижировал 13 концертами. Превосходный знаток музыки Штраусов, как отца, так и сына, он до сих пор остается образцом для многих музыкантов.

4 мая 1948 года внучка Франца Иосифа наконец-то вышла замуж за Леопольда; они поселились в полуразрушенном доме, кишащем крысами. Старую виллу им вернули лишь в 1956 году. Петцнек здесь и умер в возрасте 75 лет. «Красная герцогиня» закончила свои дни в одиночестве, скончавшись 16 марта 1963 года. Двух своих сыновей она потеряла, с двумя другими детьми рассорилась. Дочь Рудольфа утверждала, что у нее множество «венских» потомков: восемь внуков и 28 правнуков, а число ее праправнуков к 2003 году достигнет 30.

1949 год. Это важная дата в истории не только Вены, но и мирового кинематографа. Именно тогда на экраны вышел фильм Кэрола Рида «Третий человек», сегодня справедливо причисленный к классике кино. Он невероятно точно передает атмосферу жизни в Вене времен оккупации союзническими войсками: подавленность жителей, расцвет спекуляции не меньше, чем в войну, взаимная подозрительность и сведение счетов… Использованная в фильме музыка познакомила мир с новым инструментом — цитрой, что стало настоящим открытием для всех, кто никогда не бывал ни в одном кабачке близ Гринцинга. Главная музыкальная тема, исполненная композитором Антоном Карасом, с тех пор вошла в легенду. На Каннском фестивале 1949 года «Третий человек» получил Золотую пальмовую ветвь. 12 мая 2005 года в тех же Каннах был показан документальный фильм Фредерика Бакера «В тени „Третьего человека“», посвященный истории съемок легендарной киноленты. О чем же она рассказывает? Действие картины происходит в 1946 году. В полуразрушенном городе вовсю идет подпольная торговля дефицитным пенициллином (в основу фабулы фильма легли реальные события). Американский писатель приезжает в Вену в поисках своего друга, довольно странного типа. На самом деле окажется, что этот друг — двойной агент. Перейдя на службу в советскую разведку, он бросил красивую женщину и исчез. Этот человек, которого зовут Гарри Лайм, — прожженный циник. Вот один из примеров характерных для него высказываний: Швейцария, заявляет он, за пять веков демократии не изобрела ничего, кроме часов с кукушкой… Потрясающе сняты сцены в лабиринте городской канализации и на дороге, ведущей к Пратеру: они показывают полумертвый, почерневший, побежденный, израненный город. Орсон Уэллс в роли Гарри Лайма — черный плащ, поднятый воротник — парадоксальным образом заполняет собой все пространство картины, хотя появляется только в последней ее трети. Не менее интересен и документальный фильм о съемках «Третьего человека». Ассистентом Кэрола Рида был Гай Хэмилтон, впоследствии известный режиссер, снявший четыре фильма о Джеймсе Бонде, в том числе и «Голдфингер». В 1946 году, когда вовсю шла работа над фильмом, но Орсон Уэллс еще не успел приехать в Вену, именно Хэмилтон снялся вместо него в некоторых сценах. Вот что он рассказывает:

«Однажды вечером Кэрол Рид заметил, как мимо съемочной площадки, прямо перед камерами, прошло несколько человек. У него родилась идея заснять тень бегущего героя и, чтобы не терять времени, он предложил мне заменить Уэллса. Поскольку я гораздо худощавей, он велел мне надеть шляпу и плащ, причем плащ — вместе с вешалкой, чтобы плечи казались пошире. Так мы снимали три или четыре вечера, пока не приехал Орсон Уэллс».

Кстати, именно из-за Уэллса съемки фильма, и без того непростые, обернулись настоящей эпопеей. Дело в том, что в то время у Уэллса были большие проблемы с деньгами и долги во всех отелях. Кроме того, он сам как режиссер снимал несколько фильмов, приостановленных из-за нехватки средств. Поэтому договор Уэллса с продюсером носил не совсем обычный характер. «Оплатишь мои счета, — заявил актер, — буду у тебя сниматься!» Продюсер — его звали Александр Корда — согласился. Проблема заключалась лишь в том, что его собственные деньги хранились в банке Вены, а перевести их в один из западных банков не представлялось возможным. И тогда он принял решение о переносе места действия картины в Вену. Если бы не это обстоятельство, ее снимали бы в декорациях Пикадилли и лондонских трущоб. Успех ленты превзошел самые смелые ожидания — кстати, она нисколько не устарела и сегодня и смотрится, что называется, на одном дыхании. Упоминув о ее персонажах, мы забыли еще одну «звезду» — оккупационный патруль. Знаменитые «четверки на джипах» представляли собой команду из четырех солдат — француза, британца, американца и русского — и целыми днями разъезжали по улицам Вены, наблюдая за порядком. Город был разделен на четыре зоны, каждая из которых контролировалась одной из стран-победительниц. Исключение составлял только 1-й, Центральный, округ, которым все четыре державы управляли по очереди, сменяясь каждую неделю. Собственно, фильм начинается с загадочного убийства на площади Йозефплац, в историческом центре Вены, прямо напротив Хофбурга.

В 1949 году город являл собой печальное зрелище. Никакого уличного освещения, редкие автомобили, тощие лошади, впряженные в фиакры, нехватка угля и дров, запуганное население… Второй раз на протяжении XX века Вена была сурово наказана. В своей прекрасной книге «Реквием по покойной империи» Ференц Фейтэ, сын венгерского владельца книжного магазина, показывает, что разрушение Австро-Венгерской империи в 1918 году было продиктовано не стратегическими, а чисто идеологическими причинами. После 1945 года основные обвинения в адрес Вены снова сводились к тому, что она вообще существует на свете. Для последователей Клемансо, Вильсона, Масарика и Бенеша это был своего рода вызов.

Но постепенно венский дух брал свое. В том же 1949 году Музей истории искусств, здание которого еще находилось в строительных лесах, получил в дар от Луи и Клариссы Ротшильд коллекцию картин фламандских художников, в том числе несколько полотен Франса Хальса. В 1952 году в дар музею было передано собрание Черниных, включающее знаменитый холст Вермеера «Мастерская художника».

1 января 1955 года — Вена все еще под оккупацией — музыканты оркестра Венской филармонии после долгих споров решают пригласить на должность дирижера Новогоднего концерта Вилли Босковски. С 1955-го по 1979 год оркестр дал под его управлением 25 концертов. 30 декабря 1955 года — во дворце Бельведер уже был подписан Австрийский государственный договор (или Декларация о независимости Австрии), положивший конец союзнической оккупации, — Венский филармонический оркестр выступил с дополнительным концертом, посвященным австрийской армии. Австрия снова стала независимым и свободным государством, открытым для туристов всего мира. 26 октября 1955 года в Зимнем манеже состоялось первое после долгого перерыва представление Испанской школы верховой езды. Погода стояла холодная, и многие зрители не снимали пальто, но для всех без исключения возвращение из «ссылки» знаменитых липицианских лошадей было добрым знаком. Спасителем этой славной традиции по праву считается полковник Алоис Подгайский, руководивший Школой на протяжении 25 лет. Это был человек с железным характером, сумевший противостоять не только национал-социалистам, не только оккупационным властям, но и венской бюрократии, что было ничуть не легче! Тем, кто пытался учить его искусству, которым он владел в совершенстве, он отвечал с редким достоинством, настаивая на верности традиции. Во все времена и при всех режимах он упорно носил классический костюм наездника — коричневый камзол с двумя рядами пуговиц, белые рейтузы и перчатки, темную треуголку. Его упорство и отвага были отмечены целым рядом престижных наград, в том числе орденами, полученными из рук королей Дании и Нидерландов. Музыка, живопись, лошади… Не хватало только венской сдобы с яблочной начинкой. Но вернулась и она. В 1956 году управление «чайным салоном», который Республика вернула владельцам, взяла на себя Клара Демель — приемная дочь Анны Демель. На заведении по-прежнему красуется вывеска «Поставщик Императорского двора». Вена снова стала Веной.

XV

Возрождение Феникса

В годы холодной войны в жизни Вены наступило потепление. С 1956 года коммунистическая Венгрия находилась в получасе езды от Хофбурга; австрийцы могли въезжать в Будапешт без визы. Но вот чтобы выехать из Будапешта в Вену, требовалась виза. Таковы были времена торжества идеологий. Австрия оставалась нейтральной страной, но с точки зрения жителя Восточной Европы Вена символизировала Запад — ярко освещенные улицы, автомобили, рестораны, дворцы, распахнувшие свои двери туристам. В Вену вернулся всегда присущий ей дух космополитизма. Начиная с 1957 года Вена, приспособившись к новым условиям, снова стала играть видную роль в международной политике. Здесь располагаются штаб-квартиры целого ряда организаций ООН, в том числе Международное агентство по атомной энергии, которое в 2005 году пытается поставить под контроль иранскую ядерную программу. В 1961 году Зимний манеж встречает двух знаменитых дам — королеву Великобритании Елизавету II и Джеки Кеннеди. Ее Величество легко поддерживает содержательный разговор о лошадях как с главным конюхом Манежа, так и с очаровательной супругой американского президента, прекрасно разбирающейся в конных состязаниях. В это время Джон Кеннеди ведет гораздо более трудные переговоры с Никитой Хрущёвым.

Вена теперь не только столица международных встреч на высшем уровне, но и… столица шпионажа. Прага, Братислава и Будапешт совсем рядом, что облегчает агентам всех разведок мира их непростую работу… В 1965 году в недавно отстроенном деловом квартале, расположившемся на другом берегу Дуная, появляется штаб-квартира ОПЕК — организации, призванной следить за квотами добычи нефти, что в эпоху бурного развития автомобилестроения приобретает поистине бесценное значение. После нефтяных кризисов 1974 и 2005 годов Вена — даже при том, что цена на баррель определяется не здесь, — становится своего рода термометром нефтяной индустрии, на состояние которой влияют в том числе войны, терроризм и циклоны. В том же 1965 году после кончины Клары Демель управление семейной фирмой переходит к ее супругу, барону Фредерико Берзевичи-Паллавичини. Одаренный художник, воспитанник знаменитых Венских мастерских (WW), он заново оформляет интерьер магазина на Кольмаркте и разрабатывает дизайн упаковки своей продукции. В 1967 году в Вене обустраивается штаб-квартира ЮНИДО — организации ООН по промышленному развитию. Скоро в городе будет некуда селить дипломатов! В 1971 году открывается Музей Фрейда, но первые его посетители не скрывают разочарования: ведь знаменитый диван так и остался в Лондоне!

В 1972 году владелец «Демеля» продает свое предприятие и перебирается сначала в Италию, а затем в Нью-Йорк, где посвящает себя архитектуре. На протяжении последующих 30 лет «Демель» несколько раз переходил из рук в руки — за этой захватывающей историей пристально наблюдали все австрийские газеты. Не говоря уже о клиентах, которым почему-то стало казаться (неужели это правда?), что фирменные торты «Демеля» уже не так вкусны, как раньше… Наконец, в 2002 году «Демель» выкупил австрийский холдинг рестораторов и кулинаров, который быстро навел в заведении порядок. Персонал, обслуживающий покупателей, по-прежнему набирают исключительно из женщин, и все они одеты в черные платья с белыми воротничками и кокетливые белые фартучки. В Вене их так и называют: «барышни из „Демеля“».

В сентябре 1972 года новый руководитель Испанской школы верховой езды, полковник Ганс Хандлер, организует торжественное празднование 400-летия со дня ее основания. В Зимнем манеже проходят великолепные представления; такие же устраиваются в Ратуше и в Шёнбрунне. В качестве почетных гостей приглашена Государственная школа верховой езды «Кадр нуар» из Сомюра. 1 января 1980 года Вилли Босковски уступает место за пультом и дирижерскую палочку Лорину Маазелю, и Новогодний концерт оркестр играет под его управлением. Мировая известность американского дирижера лишь добавляет престижа традиционному выступлению, которое с 1955 года транслируется по телевидению. Благодаря системе Евровидения десятки миллионов любителей музыки смогли приобщиться к восхитительным венским вальсам. Лорин Маазель руководил Венским филармоническим оркестром до I января 1986 года. В Вене тем временем с завидной регулярностью проходят все новые встречи на высшем уровне, которые все чаще называют саммитами. 8 июня 1979 года Леонид Брежнев и Джимми Картер садятся за стол переговоров. На повестке дня — вопрос ограничения стратегических вооружений. Всех волновало одно: способны ли советские ракеты SS-20 достигнуть пределов Европы? И как поведут себя США? Не обменяют ли они безопасность Европы на собственное спокойствие?

27 декабря 1985 года Рим и Вена замирают в ужасе: в аэропортах обоих городов одновременно совершены террористические акты. В 9.15 в терминале Швехат три человека «арабской внешности» (так о них писали венские газеты) забросали гранатами пассажиров, ожидающих посадки на рейс израильской авиакомпании «Эль Аль». Результат: трое убитых, 47 раненых, в том числе два ребенка трех и одиннадцати лет. Венцы потрясены и разгневаны. Какие-то варвары посмели поставить под сомнение венское гостеприимство! Отныне Вене при всем ее нейтралитете, обусловленном, как подчеркивал еще Меттерних, географическим положением, придется учиться жить под угрозой террористических атак.

К счастью, никакие покушения не в силах подавить их творческий дух. В 1986 году по инициативе муниципалитета возводится новое здание, спроектированное Фриденсрайхом Хундертвассером и вызвавшее в городе оживленную полемику. Непременно сходите взглянуть на него — оно того стоит. Расположенный в восточной части Вены, на углу Кегельгассе, 36–38, и Левенштрассе (3-й округ), это самый дорогой в мире «дешевый» дом, порожденный безудержной фантазией художника — поразительный калейдоскоп красок, материалов и растений. Ничего похожего архитектура еще не знала: в конструкции дома угадываются очертания куполов русских церквей, английских телефонных будок, классических французских и барочных каталонских балконов, висячих садов Вавилона и критских дворцовых колонн! Этот дом, работа над которым началась в 1982 году, — нечто вроде пролетарского варианта замков, которые возводил «сказочный король» Людвиг II Баварский[19]. Разглядывая это диковинное сооружение, помните, пожалуйста, что его строил не столько архитектор, сколько художник. Он терпеть не мог прямых линий, а потому украсил дом пузатыми фаянсовыми колоннами и разноцветной мозаикой. На балконах у него растут дубы и цветут цветы; автор предусмотрел даже овечьи пастбища — вот уж чего горожане никак не ожидали! Пока возводился дом, Хундертвассер не покидал строительной площадки, ловко орудуя мастерком и кистью. Правда, от барашков на травке пришлось отказаться, заменив луга мини-садиками. Зато дети получили отличную игровую площадку с двойной горкой. Мамочки могли присматривать за ними, сидя на балконе, занимаясь вязаньем или попивая кофе — по венской традиции, одна из соседок варит кофе, вторая приносит пирожные. В огромном зимнем саду обитатели 50 квартир дома отмечали праздники. Венцы любовно прозвали творение Хундертвассера «Домом смурфиков». А сам автор признавался одному из жильцов, человеку по имени Андреас: «Это не просто дом. Это моя душа». Сегодня Андреас исполняет при доме роль гида.

Для полноты картины укажем, что строительство дома обошлось в сумму, эквивалентную 7 миллионам евро, большую часть из которых щедро выделил мэр Вены социалист Гельмут Цилк. В 2005 году депозит за аренду квартиры площадью но квадратных метров и огромный балкон площадью 72 квадратных метра составлял около 80 000 евро. Зато квартирная плата была вполне приемлемой: 45 франков за квадратный метр, включая коммунальные платежи; такая система очень широко распространена в Австрии вообще и в Вене в частности. Жилец сохраняет бессрочное право аренды и даже может передавать его в наследство прямым потомкам. У дома, ставшего одной из венских достопримечательностей, появились и «двойники» — в австрийском Граце (раковый корпус больницы), в Германии и в Японии. Хундертвассер скончался в феврале 2000 года на борту океанского лайнера.

1 января 1987 года Венский филармонический оркестр изменил своей традиции. Отныне Новогодним концертом каждый год руководит новый дирижер, правда, спустя время они могут снова выходить к дирижерскому пульту. Первым, кто дирижировал оркестром после введения нового правила, стал Герберт фон Караян. Затем перед венцами выступили: Клаудио Аббадо (1988, 1991); Карлос Клайбер (1989, 1992); Зубин Мета (1990, 1995, 1998); Риккардо Мути (1993, 1997, 2000, 2004); Лорин Маазель (1994, 1996, 1999, 2005); Сэйдзи Одзава (2002) и Николаус Арнонкур (2001, 2003). Концертом в 2006 году должен впервые дирижировать главный дирижер нидерландского Концертгебау Марис Янсонс.

В субботу 12 марта 1988 года в Вене прошел День памяти. Ровно 50 лет назад в результате аншлюса Австрия была присоединена к Германии. На торжествах присутствовал эрцгерцог Отто Габсбург-Лотарингский, старший сын Карла и Циты. Его семье разрешили вернуться в Австрию в 1983 году. Страна давно приняла республиканский строй, но мужественное поведение эрцгерцога, несмотря на постоянные угрозы открыто выступавшего против Гитлера с 1933 года, за что он был лишен всех своих владений, вызвало к нему искреннюю симпатию сограждан. Зато двойственная позиция тогдашнего президента Австрии Курта Вальдхайма подверглась суровой критике со стороны левых, потребовавших его отставки. Консерваторы выступили с более сдержанной позицией, напомнив, что ситуация в 1938 году оставалась во многом противоречивой и что спустя 50 лет после событий, зная их исход, не стоит выносить категоричные оценки. Нашлись и те, кто искренне удивился, что подобные откровения и разоблачения были преданы огласке с таким опозданием. Действительно, когда Вальдхайма избирали Генеральным секретарем ООН, почему-то никто не вспомнил о том, как он себя вел в годы Второй мировой войны… Но вот чего австрийцам точно не хотелось, так это новой дестабилизации и усиления коммунистического пресса.

Несмотря на сильный мороз, на Бальхаусплац, напротив резиденции президента, собралось около го тысяч человек. Все они скандировали лозунги, требуя отставки Вальдхайма. В это же время Отто Габсбург выходил из собора Святого Стефана, где только что отслужили мессу. Многим венцам тогда казалось, что лучшей кандидатуры, чем этот блестяще образованный европеец, на пост лидера государства им не найти. Чтобы Габсбург согласился возглавить крошечную Австрию? Ничего, твердили сторонники этой идеи, Венгрия сделает ему аналогичное предложение. 75-летнии эрцгерцог воздерживался от комментариев. Он шел по Грабену в направлении к Хофбургу. Прохожие здоровались с ним; он в ответ вежливо приподнимал шляпу. Его Императорское и Королевское Величество снял Зал церемоний во дворце, где его отец в 1916–1917 годах тщетно пытался удержать страну от войны. Под огромными хрустальными люстрами этот проживавший в Баварии депутат Европарламента от Христианско-социального союза[20] произнес речь, доказавшую, что он как был, так и остался настоящим патриотом Вены. В этой речи — на испанском языке — он поблагодарил посла Мексики. За что? За то, что Мексика единственная из всех стран мира 12 марта 1938 года выразила протест против вторжения в Австрию немецких войск. Затем, уже по-венгерски, он обратился к венгерской делегации и завершил свое выступление на немецком, призвав Австрию присоединиться к Европейскому союзу. Его пожелание сбудется в 1995 году.

После падения «железного занавеса» 9 ноября 1989 года и разрушения Берлинской стены в Вену хлынули толпы людей из бывших коммунистических стран. Никогда еще город не знал такого притока эмигрантов. Кое-кто радовался этому, кое-кто негодовал… Как бы то ни было, Вене снова пришлось выступить в роли «бастиона Западной Европы», как ее именовал еще Талейран, — роли почетной, но очень трудной.

27 ноября 1992 года в бальном зале Хофбурга вспыхнул пожар. Огонь перекинулся на Национальную библиотеку и угрожал захватить Школы верховой езды. Конюшни на всякий случай эвакуировали; кони, испуганные видом пламени и запахом дыма, оказались на улице. Прохожим удалось успокоить нервных липицианов и отвести их в соседний парк. Газоны и лужайки Фольксгартена были быстро вытоптаны копытами. Но никто не возмущался — дело могло закончиться куда хуже.

С 1999-го по 2005 год разгорается политическая борьба между социалистами и националистической партией Йорга Хайдера. Сторонники той и другой силы устраивают грандиозные манифестации. После каждых очередных выборов проигравшая сторона обвиняет во всех смертных грехах… демократию. В этом и состоит одна из особенностей Вены: она чтит свое прошлое, зачастую не повергая его строгой исторической оценке. Венцы не считают, что раскаяние — наилучший выход из всех проблем, если это вообще выход. Вот вам свежий пример. 15 мая 2005 года страна отмечала 50-летие подписания Декларации независимости во дворце Бельведер и 10-ю годовщину вступления Австрии в Евросоюз. По этому случаю в Вене устроили светозвуковое представление, напомнившее о последней союзнической бомбардировке 12 апреля 1945 года. Бургомистр Вены, социал-демократ Михаэль Хойпль, осудил эту идею. Еще более показательными оказались результаты социологического опроса, проведенные в те дни на улицах города: 55 процентов опрошенных признались, что не знают, что за памятное событие отмечается в Вене. Прошлое противоречиво и неоднозначно, но это — прошлое, то есть то, что действительно произошло. К счастью, Вене есть чем отвлечь умы. 30 июля и 2 августа 2005 года в театре «Ан дер Вин» была показана оперетта Франца Легара «Граф Люксембург». Оркестром дирижировал Пласидо Доминго. Разве не лучше слушать прекрасную музыку, чем сводить старые счеты, во многом основанные на лжи и обмане? В том же месяце дворец Даун-Кински, в котором регулярно проводятся художественные аукционы, выставил на продажу люстру работы Йозефа Хоффмана и Коломана Мозера. Стартовая цена была объявлена в размере 40 тысяч евро, конечная достигла 250 тысяч. Приобрел люстру житель Лондона, сообщивший, что намерен выставить ее в Нью-Йорке. Добавим, что изначально люстру изготовили для лестницы Венских мастерских, располагавшихся на Нойстифгассе. Сделанная из позолоченной латуни и стекла, она прекрасно сохранилась.

Вечное возвращение, неугасимый творческий дух, чарующее обаяние — вот что такое Вена. Но если времена Империи давно прошли, это не значит, что память о них стерлась, не оставив следов…

Благодарности

Автор выражает искреннюю признательность всем лицам, учреждениям и организациям, оказавшим ему содействие и поддержку в сборе материалов для этой книги. Я особенно благодарен Урлусе Пенвен, ее племянникам Доминику и Альфонсу, а также Ютте Хуфенбехер за участие в моих изысканиях и помощь в переводе документов.

Примечания

1

«Третий человек» (англ. The Third Man, 1949) — знаменитый британский кинодетектив в стиле нуар по одноименному роману Грэма Грина. Действие происходит в послевоенной Вене.

2

Оммаж — в феодальную эпоху одна из церемоний символического характера, оформлявшая заключение вассального договора в Западной Европе Средних веков.

3

Средневековое название полуострова Пелопоннес.

4

Фортификационное сооружение треугольной формы, располагавшееся впереди крепостного рва в промежутке между бастионами и служащее для поддержки своим огнем соседних бастионов.

5

Виндобона — кельтское поселение на территории современной Вены.

6

Шиле, Эгон (1890–1918) — художник, один из ярчайших представителей австрийского экспрессионизма.

7

Кокошка, Оскар (1886–1980) — австрийский художник и писатель чешского происхождения, крупнейшая фигура австрийского экспрессионизма.

8

Название «липицианский» появляется с начала XIX века и происходит от конного завода в Липице, в области Карниола, неподалеку от Триеста, который в XVI в. входил в состав Австрийского дома.

9

Эта практика не совсем исчезла и поныне. Так, в обиходе принято говорить о посольстве Великобритании, хотя официально оно называется Посольством Ее Британского Величества, о чем свидетельствует вывеска на его здании. Точно так же аккредитованный в Швейцарии французский посол имеет резиденцию в Берне, но одновременно пользуется аккредитацией князя Лихтенштейна и резиденцией в Вадуце.

10

В русском переводе роман выходил над названием «Гробница императора». — Прим. пер.

11

В истории с переносом праха Наполеона II нас интересует исключительно ее «австрийская» сторона. 15 декабря 1940 года было так же холодно, как и за сто лет до того, 15 декабря 1840-го. Это дало повод кому-то из немногих парижан, присутствовавших на церемонии перезахоронения, заявить: «Нам нужен уголь, а они прислали нам пепел!»

12

Парный танец итальянского происхождения.

13

Похожая трагедия разыгралась на благотворительной ярмарке по случаю Всемирной выставки 4 мая 1897 года в Париже, в театре «Базар де ла Шарите». Сестра императрицы герцогиня Алансонская погибла в огне, спасая молодых девушек из высшего общества. Печальный венский пример никого ничему не научил: большинство зрителей погибли из-за давки возле дверей, также открывавшихся внутрь.

14

Правда, операторам телепрограммы «Корни и кроны», удалось проникнуть в это святилище императорской моды и заснять в нем уникальные кадры.

15

В этом музее можно видеть еще один катафалк — кроваво-красного цвета. Его запрягали восьмеркой белых лошадей и использовали на похоронах неправящих членов императорской семьи. В 1889 году, когда хоронили эрцгерцога Рудольфа, его прах должны были перевозить именно на этом катафалке, поскольку он был всего лишь наследником. После долгих колебаний Франц Иосиф решился нарушить обычай и приказал использовать черный катафалк. Тем самым он продемонстрировал любовь и уважение к безвременно скончавшемуся сыну и положил конец нелепым, но упорным слухам о том, что между ним и наследником существовала вражда.

16

Мы помним, что обычай делить перед захоронением останки на две части был отменен Францем Иосифом в 1878 году, но после смерти Циты для нее сделали исключение: ее сердце захоронено отдельно, рядом с сердцем ее мужа, в крипте аббатства Мури, в Швейцарии (кантон Аргау). Зато обряд диалога был исполнен, хотя должности придворного обер-гофмейстера больше не существовало, как не существовало и самого императорского двора.

17

Христианско-социальная партия Австрии — австрийская правая политическая партия, существовавшая с 1893 до 1933 года, предшественница современной Народной партии.

18

Часть Венской наступательной операции 1945 года, в ходе которой советские войска овладели столицей Австрии, очистив ее от гитлеровских войск.

19

Король Баварии (1864–1886) из династии Виттельсбахов. Вошёл в историю благодаря эксцентричному поведению и построенным при нем замкам, самый знаменитый из которых Нойшванштайн.

20

Христианско-социальный союз — партия в Германии, основана 13 октября 1945 года. Позиционирует себя как консервативная партия на демократической платформе и выступает за воплощение христианских общечеловеческих идеалов в государственной политике. Действует только в Баварии.

Content

Жан де Кар
Вена. Роман с городом

Перед отъездом…

I Турецкая угроза

II Государи и коллекции

III Мария Терезия, или Венчание Вены

IV Музыка!

V Недипломатичный посол

VI Конгресс: весело, не очень весело, совсем не весело…

VII Крипта призраков

VIII Его Величество Вальс

IX Революционный город

X Амазонка из Пратера

XI Конец века. Ар-нуво

XII Сироты Империи

XIII Красная Вена

XIV Город под оккупацией

XV Возрождение Феникса

Благодарности

Примечания