Юрий Горюхин

Шофёр Тоня и Михсергеич Советского Союза

Часть I

Депо номер 2. Год 1986

Глава первая

О молодой девушке тяжелого физического труда и об экологически чистом, но неповоротливом общественном транспорте

2 марта

В семь ноль-ноль старенький, перемотанный черной изолентой «ВЭФ-202» сквозь треск и шипение эфира пропищал сигналы точного времени. Антонина Загубина равнодушно посмотрела на лежащий в ящике для инструментов радиоприемник и озабоченно перевела взгляд на строгий график движения восьмого маршрута. Она опять отставала. Антонина вздохнула, представив визгливую выволочку Зинки-диспетчерши и неспешное, с насмешливым матерком, распекание завгара Шишкина. Тяжело вращая огромное рулевое колесо, она медленно повернула свой неуклюжий синий троллейбус с проспекта Октября на улицу 50 лет СССР, притормозила и облегчено вздохнула – дуги в этом коварном месте, где они даже у Василия Загогуйлы слетали, на этот раз с проводов не слетели. Антонина подъехала к остановке «Спортивная» и открыла двери. Пока будущие пассажиры нервно влезали в троллейбус, приемник «ВЭФ-202» торжественно передавал свежие новости. С высокой трибуны 27-го съезда КПСС молодой, энергичный Генеральный секретарь, могущий говорить «без бумажки» неограниченное количество часов, пообещал стране в честь дня своего рождения безъядерный мир к 2000-му году.

«Хорошо бы», – подумала Антонина под бурные аплодисменты делегатов и еще подумала: «эх, выйти бы замуж за Ваську и родить мальчика с девочкой, чтобы они жили счастливо и безмятежно в безъядерном мире». Тем временем «ВЭФ-202» снова затрещал, а молодой энергичный генсек опять поздравил страну со своим юбилеем и пообещал каждой советской семье все к тому же, 2000-му году еще и отдельную квартиру. «Не может быть!» – первый раз в жизни не поверила радиоприемнику Антонина, но тут же исправилась и возликовала: «эх, отбить бы у Зинки завгара Шишкина, развести его с женой Лёлей, выйти за него замуж и рожать в отдельной квартире в безмятежном безъядерном мире мальчиков и девочек!» Но вдруг Генеральный секретарь властно прервал бурные и продолжительные аплодисменты: «Тихо, товарищи, тихо!». И обратился к Антонине: «А ты, товарищ водитель троллейбуса восьмого маршрута госпожа Загубина, двери-то закрой! Рабочий класс в салон уже набился до отказа и с нетерпением ждет, когда его повезут на заводы и фабрики создавать материальные ценности для построения светлого безъядерного будущего с отдельными квартирами! Ведь ты, голубушка, в светлый день моего пятидесятипятилетия отстаешь от графика движения, между прочим, уже на 4 минуты 45 секунд!».

Обомлела Антонина и так напугалась, что вскоре догнала бригадира Ваську Загогуйлу, который высунулся из кабинки своего троллейбуса, тряхнул кудрявым казацким чубом, повертел указательным пальцем у виска и весело сказал крепкое шоферское слово, потом Зинка на конечной остановке сказала по громкой связи свое крепкое диспетчерское слово, а когда вечером в общаге поделилась Антонина впечатлениями с соседкой по комнате, закадычной подругой Люсей Крендельковой, то и она, не отрываясь от ежевечерней работы над своим лицом, сказала ей крепкое слово подруги:

– Да ты что?! Прямо из радиоприемника?! – Люся выдавила на покатом лбу прыщ. – Ты, дурында, никому не говори об этом! – Люся покрыла лицо толстым слоем тонального крема. – А то ведь, тебя, колхозницу, направят на медкомиссию, – Люся выпятила губы и выкрасила их в кровавый цвет, – выгонят, убогую, из нашего депо, – Люся плюнула в тушь и нанесла жидкую консистенцию на ресницы, – в психушку неврологическую на эксперименты сдадут, – Люся повертела головой, осматривая себя со всех сторон, – мне новую соседку подселят, а вдруг я с ней не уживусь?!

Люся чмокнула воздух в направлении Антонины, выскочила из комнаты и застучала каблучками вниз по гулкой бетонной лестнице. Антонина решила больше никому не рассказывать о голосе Генерального секретаря, но за стеной в комнате заведующей культмассовым сектором Лесопосадкиной никогда не выключаемый сетевой приемник вдруг неожиданно прервал на полуслове повышенные обязательства передовой эстонской доярки Марты Аавиксоо, и почти родной баритон тут же возразил Антонине: «А как же провозглашенная мною гласность, Антонина?».

9 марта

– Загубина! Чего там на «Маяке» про американский «Челленджер» говорят, нашли обломки? – напугал только что припарковавшуюся Антонину неожиданным вопросом завгар Шишкин, кивнув через открытую переднюю дверь троллейбуса на торчащую из инструментального ящика антенну приемника.

– Не работает, Павел Семенович, – зачем-то соврала Антонина.

– Чего не работает?! Как он может работать, я же говорю – обломки! Вот и интересуйся у вас мировыми новостями!.. – Шишкин уже было матюкнулся, но его за рукав потянул видный активист Идрисов.

– И обломки нашли, и все тела астронавтов в этих обломках! ВМС США – это вам не трамвай на перекрестке! – поднял палец вверх активист.

Антонина буркнула под нос, что мировые новости ей из первых уст сообщают, сняла инструментальный ящик с железной панели и поставила на грязный троллейбусный пол. На полу ящик, конечно, постоянно будет мешать, но зато, рассудила Антонина, никто антенну «ВЭФа» через лобовое стекло больше не увидит.

13 марта

Антонина чертыхнулась, в очередной раз ударившись ногой об ящик с инструментами. С досады она пихнула его тяжелым шоферским ботинком, а ящик вдруг сказал ей человеческим голосом: «Сегодня советские космонавты Кизим и Соловьев на пилотируемом корабле «Союз Т-15» осуществили первую экспедицию к орбитальной станции «Мир». Ящик сказал еще много коротких предложений и закончил торжественными словами о том, что это очередная победа партии и правительства, а также всего советского народа, но почему-то не добавил, что и лично товарища Михаила Сергеевича. Антонина озадачилась.

1 апреля

Антонине пять раз сказали, что у нее спина белая, три раза, радостно улыбаясь, посылали в бухгалтерию за внеочередной премией, два раза – в профком за вдруг присланными для всех работниц депо югославскими сапогами и один раз шепнули про двухметрового блондина, ожидающего ее на проходной. Антонина в конце концов отчего-то всхлипнула, щелкнула переключателем «ВЭФа», повертела ручкой настройки – и вдруг услышала русскую речь с нерусскими словами. Интеллигентный, слегка гнусавый голос радостно донес до сведения неосведомленного пролетариата, что стоимость барреля нефти впервые в обозримой истории опустилась ниже десяти долларов и теперь экономика Советов уж точно затрещит по всем швам. Антонина не смогла определить: первоапрельский розыгрыш это или нет, потому что не знала, насколько доллар маленький, а баррель большой. Голос тоже не стал ничего объяснять, он сначала затрещал, а потом зашипел и сошел на нет.

8 апреля

Целую неделю не включала Антонина приемник, только изредка натыкалась взглядом на торчащую из инструментального ящика антенну и тут же отворачивалась. А восьмого апреля взяла и включила.

«Перестройка», – сказал Генеральный секретарь собравшемуся вокруг него рабочему классу волжского автомобильного завода города Тольятти. «Чего?!» – переспросил рабочий класс. «Это как?» – встрепенулась с рабочим классом и инженерно-техническими работниками Антонина Загубина, резко надавив ногой на большую железную педаль тормоза. «Не кирпичи везешь!» – крикнул Антонине рабочий класс из салона. «И не дрова!» – поддержали пролетариат инженерно-технические работники. «Тихо, товарищи, тихо, – успокоил пассажиров Генеральный, прищурился по-ленински и резюмировал по-сталински: – в общем, так, товарищи, нынче каждый сам кузнец своего счастья – куйте себе на здоровье, ежли сможете!»

Антонина была не прочь выковать какую-нибудь подковку или хотя бы гвоздик счастья, – знать бы еще, в какой кузне эти наковальни стоят. И, решив вечером перед сном послушать более подробные инструкции и ценные указания, взяла «ВЭФ-202» за перемотанную изолентой ручку и понесла в общежитие. Но счастье само не заставило себя долго ждать – по дороге домой Антонину стремительно обогнал сосредоточенный Василий Загогуйла.

«Куда ж ты, можно сказать, суженый?» – хотела неторопливо загрустить Антонина, но Василий почему-то сменил свой журавлиный шаг на вальяжную походку подвыпившего матроса и позволил Загубиной себя догнать.

– Здорово! Чего, транзистор купила? Обмыть надо! – Загогуйла весело и задорно захохотал, выхватил из рук Антонины приемник и включил на полную громкость.

– Нет, – тихо сказала Антонина.

«Ожидается малооблачная погода», – сказал «ВЭФ-202», а Загогуйла удивленно взглянул на Антонину:

– Не хочешь, что ли? Ну тогда я к практиканткам пойду.

– Хочу, – растерялась Антонина, – я приемник не покупала, он мне от тети Раи достался, когда она на пенсию уходила.

– А, ну тогда пошли в двести четырнадцатую комнату, там день рождения, кажется, у Сереги, а может быть, у Ричарда Ишбулдыевича. Ну или там еще у кого-нибудь.

«К вечеру ожидается понижение давления, поэтому употребление крепких алкогольных напитков крайне нежелательно, особенно для космонавтов, педагогов дошкольных учреждений и водителей троллейбусов, вы меня слышите, водитель Загубина?»

– Слышу, Михаил Сергеевич, – зашептала Антонина, – но ведь как же без крепких алкогольных напитков замуж выйти за хорошего человека?

– Ты, чего там бормочешь? – нахмурился Загогуйла, – ты это, давай того, я веселых люблю.

– Я веселая, – тихо возразила Антонина и, запинаясь, рассказала анекдот, который ей в четвертом классе иглинской школы № 2, поправляя сползающие с носа-пипочки тяжелые очки, прошептала соседка по парте Матильда Крамарова.

– Ничё не понял, Чапаев-то тут причем? – рассердился на замысловатый юмор Загогуйла, отдал Антонине приемник и прибавил шагу.

– Не знаю, там что-то еще про Анку было, да я подзабыла, – тоже прибавила шаг и тут же запыхалась Загубина.

– Ну ты даешь! – опять повеселел Загогуйла, сбавил темп и опять взял из рук Антонины «ВЭФ-202».

«Эх, Антонина, в стране вовсю идет переоценка ценностей, а ты смешные анекдоты про красноармейских героев гражданской войны коверкаешь!» – беззвучно упрекнул генсек.

«Я подучусь, Михсергеич», – зашевелила в ответ губами Антонина и, подставив плечо под размашистый удар железной двери на тугой пружине, вошла вслед за Василием в тусклый коридор общежития троллейбусного депо номер два.

Глава вторая

Близость счастья

14 мая

И стала Антонина ходить с Василием Загогуйлой на дни рождения в двести четырнадцатую комнату, иногда в триста шестнадцатую, изредка в пятьсот третью. Возвращалась к себе, правда, всегда одна, потому что Василий или куда-то исчезал по неотложным делам, или так уставал по месту дня рождения, что наотрез отказывался идти куда бы то ни было. Антонина шла к себе, одиноко присаживалась на краешек кровати, доставала из-под нее радиоприемник, включала на самую минимальную громкость и долго слушала Михаила Сергеевича, как жить дальше.

Но 26 апреля Михаил Сергеевич замолчал, и Антонине стало тревожно. Молчал Михаил Сергеевич до 14 мая, а потом сказал: «Чернобыль», а приехавшая в тот же день мама – «Брат Кольки-баяниста Генка-тракторист по секрету шепнул, что водителей троллейбусов и трамваев в первую очередь отправят на восстановление атомной станции, потому что транспорт у них электрический, а электричество, в отличие от бензина и солярки, не взрывается!» – разъяснила:

– В Библии про все это давно написано, и про нашего Михаила-меченного, и про звезду Полынь, которая и есть Чернобыль, и еще многое про что написано, мы только этого не знаем!

– Никакой он не меченный! – возмутилась Антонина, а потом резонно добавила: – так надо всему советскому народу Библию наизусть выучить, и будем мы знать, что нас ждет в светлом будущем!

Но Валентина Петровна отчего-то нахмурилась:

– Больно умные стали – наизусть выучить! Сами даже на фельдшера не могут отучиться. Книгу Божью прочтет только тот, кто читать ее умеет! – и достала из большой брезентовой сумки трехлитровую банку соленых помидор, банку квашеной капусты, полведра картошки и завернутый в чистую холщевую тряпицу брусок сала, мгновенно заполнив его чесночным ароматом всю комнату.

Валентина Петровна тайно надеялась переночевать у дочери, как-нибудь разместившись валетом на узкой панцирной кровати, но соседка Антонины Люся Кренделькова сказала, что сало есть не будет, а с чесноком – ни за какие коврижки! Валентина Петровна робко попробовала умаслить строгую соседку, достав маленький сверточек «в дорогу» и сообщив, что пирожки она тоже привезла, но Люся была непреклонна:

– Пирожки тоже не буду! Ни за какие коврижки!

А через полчаса Люся, взглянув на висящие под потолком часы с уже полгода дергающейся на одном месте секундной стрелкой, и вовсе спросила, сколько стоит билет из Иглино в Уфу и не дешевле ли он в обратную сторону?

Обо всем этом Валентина Петровна рассказала в полупустом вагоне вечерней электрички, на которую чуть успела, своей неожиданной – бывшая классная руководительница Антонины – попутчице тете Шуре, так увлеклась ее поддакиванием, улыбчивым киванием и встречной информацией, что едва не уехала вместе с ней в Тавтиманово погостить у ее пожилых, но крепких – «дом кирпичный, баня, гараж, мотоцикл «Урал» с коляской, корова с телком, поросенок, кролики, гуси, куры, пчелы, внук Валерик четверть почти без троек закончил» – родителей, делающих такой перегон из медовухи – закачаешься! – за ним даже из Улу-Теляка приезжают.

17 мая

Субботним утром в депо № 2 из далекого северного Свердловска приехал по обмену опытом передовик производства и самодеятельный поэт водитель Денис Выдов.

Водка, не успев толком начаться, тут же и кончилась. Обмен опытом, словно патефон с лопнувшей пружиной, по инерции продолжался две-три секунды и замер в немом недоумении. Первым прервал гнетущую паузу Ричард Ишбулдыевич:

– И чё?

– Да ничё! Нигде сейчас не найдем. Всю водку в Чернобыль отправили, потому что японские ученые из Хиросимы и Нагасаки доказали, что водка с йодом радиацию аннигилирует! – ответил осведомленный комсорг бригады ремонтников Серега Шептунов.

– А у барыг?! – напористо спросил свердловский передовик производства Денис Выдов.

– У тети Шуры дружинники весь вещдок реквизировали и на экспертизу увезли, третий день их ищут, у Саныча участковый Лампасов самогонный аппарат забрал и не отдает, зараза, уже кого только к нему ни посылали, даже кандидату в депутаты райсовета Идрисову отказал, – отверг конструктивное предложение Загогуйла.

Антонина почувствовала, что сейчас будут ругать Михаила Сергеевича за развернутую партией и правительством антиалкогольную кампанию, опустила голову и напряженно затеребила декоративную пуговку на груди кофточки. Но собравшиеся вяло прошлись по государству в целом, быстро перескочили на начальника депо, матюкнули завгара, вспомнили матерей бригадиров, долго полоскали Зинку-диспетчершу, потом сделали глобальные обобщения с неутешительными выводами, а приехавший по обмену опытом Выдов хрипло прочел неполиткорректное четверостишие собственного сочинения.

– Вась, – робко тронула плечо Загогуйлы Антонина и тихо спросила: – может, просто по Первомайской погуляем?

Все сидящие за столом как-то разом развеселились, даже развалившаяся между Серегой и Выдовым самая раскованная девушка троллейбусного депо номер два Люба Лесопосадкина закашляла в сторону Антонины клочками грязно-синего дыма докуренной почти до самого фильтра ароматизированной сигареты «Золотое руно»:

– Василий, вы лучше в кинотеатр «Победа» сходите, там антиалкогольный фильм про любовь с первого взгляда показывают.

Сидящие за столом захохотали еще громче, а Денис Выдов вынул изо рта сигарету и начал декламировать тут же рожденные в его голове строки:

– По Первомайской все идут в «Победу», один лишь я в кино не еду…

Но окружающие не были расположены внимать высокому, и комсорг Серега прервал рифму:

– Хорош, Денис, сколько можно?! Тут серьезная проблема, как построить досуг Василию, а ты со своими стишками!

Окружающие еще раз хохотнули. Лишь Люба Лесопосадкина крепче прижала свое бедро к коленке Дениса и шепнула:

– Тут стихов не понимают, а у меня в комнате Евтушенко лежит на журнальном столике.

– Евгений?.. На журнальном?.. – задумался Выдов перед вдруг образовавшимися на его пути двумя тропинками: негромко признаться Любе, что Евтушенко кумир его поэтической молодости, или все же пойти с Ричардом Ишбулдыевичем в Красный уголок играть щербатыми шарами в американку?

А Загогуйла наконец понял, что смеются не столько над Антониной, сколько над ним. Поэтому коротко и ёмко послал Любу по назначению, Сереге пообещал в его смену загнать свой троллейбус на техобслуживание, потребовал у Ричарда Ишбулдыевича вернуть долг в пять рублей двадцать копеек, а Денису Выдову, как гостю, всего лишь посоветовал ехать отсюда куда подальше поступать в какой-нибудь стихотворный техникум. И гневно вышел из комнаты. Антонина выбежала следом:

– Вась, а может, и вправду в кино сходим?

– Чего?! – глянул на Антонину сверху вниз долговязый Загогуйла, сплюнул сквозь два передних зуба в позолоченных коронках на протертый до тканевой основы линолеум и презрительно развернулся на каблуках чрезвычайно модных в позапрошлом году туфель.

Отчаяние охватило Антонину:

– Вася! У меня болгарская «Плиска» есть!

– Чего?! – Загогуйла притормозил и опять развернулся, откинул в бок и одновременно назад свой чуб Григория Мелехова, лишив Антонину остатков самообладания, и повторил, понизив голос до хрипотцы интимного регистра:

– Чего?

– Давай, Вась, тогда у меня посидим, музыку послушаем, немного коньяка выпьем?

В это время в конце коридора открылась дверь, и послышалась музыкальная заставка вечерних новостей.

– Нет, музыку слушать не будем, – вдруг испуганно поправила себя Антонина.

Первой новостью после музыкальной заставки было сообщение о том, что глава государства отбыл с дружественным визитом в столицу Германской демократической республики – правую половинку города Берлина. Антонина облегченно вздохнула:

– Лучше просто культурно проведем время, а?

Загогуйла опять откинул кудрявый чуб, раскрыл украшенный орлами, крестами и кинжалами портсигар, привезенный ему в подарок двоюродным братом Стасом из колонии общего режима, достал из него и сунул в рот небольшую туго свернутую коричневую сигару, выигранную в очко месяц назад у фарцовщика Жоржика Кукина.

– Ну, давай.

– Только я сейчас, Люську попрошу, чтобы это… Я сейчас, подожди пока в коридоре, ладно?

– Ну я подожду, – Василий щелкнул никелированной зажигалкой и чуть отстранился от высокого желтого пламени.

Антонина стремглав бросилась на свой этаж, Загогуйла положил сигару обратно в портсигар, сунул зажигалку в маленький кармашек джинсов, достал пачку беломора и долго чиркал спичками у окошка под плакатом со строгим капитаном милиции, любовно перезарязаряжающим пистолет Макарова и запрещающим в общежитии образцового порядка пьянство, курение, азартные игры и прочий разврат с космополитизмом.

* * *

– Да ты что, дурында?! С Васькой?! Да он всю общагу уже оприходовал, одна ты осталась, да председатель профкома Ольга Львовна, – наотрез отказывалась немного погулять Люся.

– А ты, как же?.. – почему-то спросила Антонина, вместо того, чтобы продолжать плаксиво уговаривать подругу покинуть помещение.

Люся Кренделькова вдруг вспыхнула и неестественно скривила маленький ротик:

– Ой, да нужен мне твой Васька, у меня таких Васек как грязи зимой, как штабелей нерезаных, как собак э… Если ты думаешь, что я о себе беспокоюсь, то ты глубоко ошибаешься!

Люся вдруг шмыгнула носом и резко поменяла первоначальное решение:

– Ладно, давай семьдесят копеек, я в кино схожу, пока ты тут развлекаешься. Любка Лесопосадкина говорила, что в «Победе» двухсерийный фильм про настоящую и оттого несчастную любовь идет, она уже три раза ходила и каждый раз ревела как эта… – Люся вдруг озадачилась фонетическому казусу: – вроде бы стерлядь, но вроде бы на букву «бэ»…

* * *

– Не суетись, Тоня, мы люди простые, нам закуска почти ни к чему, – Василий снисходительно следил за бегающей от холодильника к столу и обратно Антониной.

– Ну как же без закуски, – не соглашалась Антонина и выкладывала на стол все запасы, – по радио говорили, что для здоровья очень вредно пить без закуски и вообще пить…

Василий поморщился:

– Да сядь ты, хватит мельтешить.

Антонина села и тут же стала накладывать Василию в тарелку вчерашний салат.

– Ничего не забыла? – помрачнел Загогуйла.

– Нет, все как положено, сначала у меня зеленого горошка не хватало, но Люсе как раз Верка-буфетчица две банки за полфлакона лака для ногтей дала.

– Я говорю, на стол ничего не забыла поставить? – заметно занервничал Василий, – горошек, ё-моё!

– Ой! – вскрикнула Антонина, бросилась к платяному шкафу, распахнула дверцу, выпустив густое нафталинное облако, и достала из зимнего сапога фабрики «Скороход» бутылку коньяка.

Василий приободрился и произнес свой любимый тост про девушку, ступающую в море и приподнимающую при этом платье.

– А я никогда на море не была, – взгрустнула Антонина и сделала маленький глоточек из скособоченной, но хорошо протертой рюмки.

– При чем тут – на море не была! – Василий раздраженно отставил свою рюмку, взял чайный стакан, налил половину и одним махом вплеснул в свое горло, – тут смысл в другом, кулема!

– В чем, Вася? – робко спросила Антонина, приготовившись совсем обмякнуть от мужской последовательной мысли.

– Ну в том, что она идет, а вода все выше, а платье надо поднимать и поднимать, ну и видно ноги там, живот, грудь и вообще.

– А кому видно, разве она при людях в воду заходит? – удивилась Антонина.

– Да откуда я знаю! – Василий налил себе еще полстакана и тут же выпил.

– Вась, ты совсем не закусываешь, – Антонина придвинула к Загогуйле тарелочку с нарезанной ровными кружками любительской колбасой, – а если кто и есть на берегу, девушка, ведь, в воду заходит, и вода ее скрывает, а когда девушка будет из воды выходить, она платье опять будет вниз спускать.

– Ну тебе только анекдоты рассказывать, в смысле эти, забыл как называются! – Василий проглотил кружок колбасы и опять налил себе полстакана и опять тут же выпил.

– Тосты?

– Чего тосты?

– Тосты мне не надо рассказывать?

– Тосты… – Василий потянулся за бутылкой, но почувствовал, что не улеглась еще предыдущая доза, – ты, наверное, как Сонька Иванова, тоже под подушкой книжки держишь?

– Нет, у меня под подушкой ночнушка, – покраснела и отчего-то расстроилась Антонина, – я ведь не библиотекарша, чтобы государственные книги под подушкой прятать. Вась, а может, на гитаре сыграешь?

– Ну давай, – Загогуйла взял гитару, брезгливо посмотрел на розовый бант, повязанный на конце грифа, ударил по струнам и запел мимо аккордов песню про молодого вора, которого злые менты везут на расстрел.

Антонина почему-то представила, что молодой вор – это сам Васька Загогуйла и, подперев кулаком щеку, пустила по ней крупную слезу.

Василий закончил песню, ударив по звонким струнам три раза подряд, и, удовлетворенный достигнутым результатом, обнял Антонину правой рукой, а левой принялся расстегивать декоративную пуговку на ее груди.

– А ты молодец, понимаешь в искусстве, не то что эти соплячки практикантки, им все итальянцев из Сан-Ремо подавай.

– Вась, не надо, – Антонина прикрыла пуговку ладонью.

– Да чего не надо-то?! – раздраженно спросил Загогуйла.

– Вась, не надо ее расстегивать, – жалобно попросила Антонина.

– Да ладно, чего как маленькая? – удивился сопротивлению Загогуйла.

– Вась, она не расстегивается, она для красоты пришита.

Василий чертыхнулся и полез к Антонине под юбку. Люсина кровать ойкнула, потом взвизгнула, затем, недолго повздыхав, напряженно затихла, держа в своих пружинных объятиях непривычную тяжесть двух взрослых тел.

– Вась, ты меня хоть немного любишь?

– Ну… Это… Конечно… Вот давай за любовь выпьем.

Василий налил себе остатки коньяка, выпил, спел еще одну песню про то, как молодого вора не дождалась любимая, покурил в открытую форточку, побарабанил пальцами по столу и хлопнул себя ладонями по выпирающим коленным чашкам:

– Ну ладно, Тонь, побегу, надо еще и то, и это, и туда, и сюда. Дел полно, а времени в обрез, жизнь проходит, Тоня, ничего не успеваю! В общем, побежал.

Антонина сняла с Люсиной кровати простыню, тщательно застирала небольшое вишневое пятнышко, прогладила утюгом и аккуратно заправила постель. Потом достала из-под своей кровати радиоприемник и чуть повернула ручку громкости. Приемник равнодушно шипел, Михаил Сергеевич осуждающе молчал.

Глава третья

Близость счастья номер два

20 мая

Антонина аккуратно сложила в железный шкафчик синий комбинезон, отдельно повесила оранжевый жилет, взяла полотенце и пошла в душ. Тщательно намылив свое тело детским мылом, Антонина смыла пену и вытерлась махровым полотенцем. Застиранный желтый утенок на бледно-голубом фоне легко впитал влагу и на мгновение стал таким же ярким и молодым, как тогда, когда мама Антонины Валентина Петровна принесла его в целлофановой упаковке из иглинского промтоварного магазина и, несмотря на протесты дочери, положила вместе с другими вещами в большую брезентовую сумку – «Ничего, ничего, выучишься в Уфе на медсестру, вернешься к нам в Иглино фельдшером, станешь работать доктором, тогда будешь и мать-старуху бесплатно лечить и полотенцев ей сколько надо надаришь». Антонина потом всю дорогу до Уфы думала: «Почему бесплатно, когда и так бесплатно?» Но думала недолго, потому что сожитель мамы шофер почтового фургона Колька-баянист высадил ее на краю города около троллейбусного депо № 2 и напутствовал: «Учись, Тонька, на шофера – это самая лучшая в мире специальность. Тут среди троллейбусников женихов знаешь сколько? А то придумали с мамашей: медсестра, фельдшер! Это мне, что, через всю Уфу на Зорге тащиться, а потом обратно?!» И уехал в Тимашево к Лильке-почтальонке, у которой упился самогоном и в тот же день помер.

Антонина протянула руку к висящему на вешалке ситцевому платью в голубой горошек, но неожиданно для себя вместо платья взяла с полочки яркую коробочку польского дезодоранта, который Верка-буфетчица передала для Люськи за клятвенное обещание достать билет на Валерия Леонтьева, когда тот когда-нибудь приедет в Уфу на гастроли, вытащила из коробки флакон с пульверизатором и брызнула себе под мышки резковатое, сладковатое, почти вражеское средство от запаха людей физического труда.

Антонина не спеша вышла из раздевалки и так же не спеша пошла к проходной. Мимо промчался завгар Шишкин. «Говорят, Зинку бросил, аккуратный, бережливый, лысоватый, но зато в строгих очках, а брюки жена не гладит, и рубашку ему надо купить белую с бордовым галстуком – начальство чать», – тихо разговаривала сама с собой Антонина, попутно как бы приглашая к беседе и Генерального секретаря. Шишкин пробежал в одну сторону, потом в другую, потом встал как вкопанный:

– Чем это от тебя воняет?! В смысле, Загубина, ты к техосмотру готовишься?!

Антонина покраснела и слегка опешила:

– Так я же, Павел Семенович, его на прошлой неделе прошла, вы меня еще ругали за просроченный огнетушитель.

Шишкин втянул воздух и опять озадачился:

– А куда передовика производства Выдова дели? Из Свердловска звонили, говорят, всего на день его к нам посылали.

– Не знаю, Люся Кренделькова говорила, что женился, Серега Шептунов, что поехал в Москву на Мустая Карима учиться, а Любка Лесопосадкина плачет, что на Сахалин сбежал.

– Да… Лучше бы запил, – почесал затылок Шишкин, но тут же встрепенулся: – А на политинформацию ходишь? Последнюю речь Генерального секретаря Коммунистической партии Советского Союза законспектировала?! Чем это от тебя воняет?! Ну-ка зайди ко мне в кабинет!

Антонина послушно зашла в прокуренную бытовку завгара, увидела на заваленном промасленными путевыми листами столе газету «Правда» с портретом руководителя страны и потупилась:

– Я Михаила Сергеевича по радио слушаю.

– Какого еще Михаила Сергеевича? – не понял Шишкин.

– А у нас один Михаил Сергеевич! – вдруг твердо сказала Антонина и показала коротким указательным пальчиком на газету.

Завгар, от неожиданности втянул в себя живот, плечи, щеки и тут же залепетал слабеньким голоском:

– А я и ничего вовсе, я даже и нисколечки, Михаил Сергеевич сам разрешил гласную э-э… стройку, – но самообладание быстро вернулось к Шишкину, он вновь расправился до размеров своего пиджака и опять перешел на начальственный басок: – ты, Загубина, тут не того, у нас теперь другие времена! Поправлять меня вздумала! Напугать решила!

– Разве вы испугались? – искренне удивилась Антонина.

– Я?! – усмехнулся Шишкин, – да я никого не боюсь! Хочешь знать, так мне даже антиалкогольный указ – не указ!

Шишкин вдруг открыл несгораемый шкаф и достал оттуда бутылку «Плиски».

– Я и выпить могу, когда захочу! Держи стакан! За гласность, за ускорение, за борьбу с нетрудовыми доходами!

Антонина испуганно отхлебнула коньяк и как-то обреченно подумала: «Опять «Плиска!» А Шишкин поставил свой нетронутый стакан на стол, прижал Антонину к несгораемому шкафу и зашептал:

– Ну и запах у тебя! Так моя одноклассница Светка пахла, до того, как замуж за моего друга Игорешку вышла, теперь в Москву переехали, в Химках живут, большие люди!

– Павел Семенович! – шепотом запротестовала Антонина.

Но Павел Семенович уже смял старательно выглаженное с утра ситцевое платьишко в голубой горошек.

– Ну ты и демагог, Шишкин! – гневно зашипел селекторный приемник, а Михаил Сергеевич продолжил: – запудрил мозги девушке нашими светлыми лозунгами, воспользовался силой нашего демократического слова! Да мы тебя, Шишкин! Да я тебя, Шишкин! – и стал Генеральный секретарь материться так, словно он не Генеральный секретарь, а начальник троллейбусного депо Калмыков.

– Давай, давай скорее, в раздевалке у себя сделаешь там что надо, не слышишь меня начальство зовет! – Шишкин быстро застегнул штаны, слил из стаканов недопитый коньяк обратно в бутылку, закрутил пробку и спрятал в несгораемый шкаф, – пригодится еще! Ты это, не болтай там в общаге-то! А то знаю вас – чуть что, сразу порочащие слухи распускать!

Антонина хлюпнула носом, одернула мятый подол, вышла из бытовки завгара и пошла к проходной.

2 июня

Вроде бы никому не рассказывала Антонина о приключившихся с нею событиях, даже подруге Люсе почти ничего не сказала, но пошла по троллейбусному депо молва, что скромница Антонина редкая в своей безотказности деваха. Правда, только эта любопытная тема повисла в электрических троллейбусных проводах, как победа сборной СССР на чемпионате мира по футболу над сборной Венгрии со счетом 6:0 тут же унесла ее мексиканским торнадо на заросшую бурьяном свалку у бетонного забора за ремонтными мастерскими.

29 июня

Июнь, словно мяч, посланный через все поле Марадоной под сокрушительный удар Бурручаге, пролетел. Пролетел, но закончился, как показалось двести четырнадцатой комнате на день раньше обычного, потому что все помнили, как вскочили, возликовали, взметнулись, а куда делось потом 30 июня – никто внятно сказать не мог. Одна лишь Антонина твердо знала, но никому не говорила, что весь этот день грустила. Грустила и беззвучно соглашалась с Михаилом Сергеевичем – ей тоже было жалко проигравших безалаберным аргентинцам дисциплинированных немцев, у которых дома за океаном остались верные друзья в коротких кожаных штанишках, крепкие семьи за дубовым столом, уставленным тушеной капустой, свиными сосисками и пенистым пивом, пожилые родители в накрахмаленных белых фартуках и остроконечных шляпах с перьями и все – с надраенными до солнечных зайчиков «мерседесами» и «бенцами». Михаил Сергеевич так же уверял Антонину, что, несмотря на нордический характер, бюргеры всех федеральных земель очень ранимы и сильно переживали за своих белокурых целеустремленных атлетов. Переживали, незаметно поглаживали правой ладошкой левую грудину и наливали в столовые серебряные ложки лечебный бальзам Биттнера.

– Все налили?! – спрашивал Василий Загогуйла бюргеров и чокался с ними своим граненым стаканом.

– Ничего, погоди, я найду, чем утешить жителей ГэДээРа и эФэРГэ! – обещал Антонине Михаил Сергеевич, подливая ей в скособоченную, но хорошо протертую рюмочку тоже очень полезный для здоровья бальзам «Агидель».

16 июля

К середине лета работники депо перестали радоваться десятому месту сборной СССР и огорчаться несправедливому проигрышу бельгийцам. Появилась у них новая забота – многие почувствовали какую-то оставшуюся недоговоренность. И недоговоренность эта неприятно давила, вызывая неявный дискомфорт, легкое раздражение, потерю сосредоточенности, снижающие капризную трудовую дисциплину. Но душным летним днем все вздохнули с облегчением: благополучно приземлился космический корабль «Союз Т-15» с Кизимом и Соловьевым, а Антонину стошнило прямо на расширенном отчетно-перевыборном собрании комсомольской организации депо. Про космонавтов всей стране рассказал диктор Кириллов, а по поводу Антонины рабочий коллектив вспомнил оставшуюся недоговоренность и договорил: догулялась шалава!

Глава четвертая

Тернии и прочие неприятности на жизненном пути водителей общественного транспорта

16 июля

– Что это с ней? – спросил только что присланный из обкома комсомола за приобретением бесценного опыта в гуще пролетариата секретарь Саша Антонов у соседа по президиуму комсорга бригады ремонтников Сереги Шептунова.

И Серега Шептунов, заменяя могучие короткие русские слова плоховыговариваемыми нерусскими выражениями, обрисовал моральный облик водителя Загубиной из бригады передовика Василия Загогуйлы.

– Так надо бороться с этим безобразием! – сообразил Антонов, что у него есть шанс начать работу в рабочем коллективе с многообещающего начинания – движения за еще большую чистоту морального облика строителя коммунизма – которое непременно заметят в обкоме, подхватят молодежные газеты, взрослое телевидение, а там, глядишь, ЦК ВЛКСМ, Москва, Кутузовский, Елисеевский…

– Необходимо! – согласился Серега, выдохнув в рукав вчерашний аромат портвейна «Кавказ», за которым стояли с Идрисовым три часа, а выпили потом за пятнадцать минут.

– Товарищи! – звонко взял слово секретарь комсомола депо Антонов, – все мы знаем, что главное зло на пути к нашему светлому будущему – это алкоголизм! После империализма, конечно. Но есть у этих злов, в смысле золов, тихая и как бы незаметная сестра, имя которой… – Саша Антонов запнулся, потому что забыл приличное имя «сестры».

– Половая распущенность, – шепотом пришел на помощь комсомольскому вожаку Шептунов.

– Половая распущенность! – дал петуха Антонов, но никто не рассмеялся, потому что решили, что резкая смена октавы соответствует пафосу момента, – вот вы, товарищ Загубина, поднимитесь на сцену и расскажите нам всем, как вы, комсомолка, докатились до такой жизни?!

– Какой «такой»?! – не поняла Антонина, но побледнела и расправила полиэтиленовый пакет на случай повторного приступа тошноты.

– Какой такой?! Я вам скажу, какой такой! Такой жизни, как у Клеопатры Египетской! Екатерины Второй! Царицы Савской! – вдруг почувствовал вдохновение Саша Антонов, – гетеры японской! Выходите, выходите, Загубина, расскажите всему коллективу о своем разврате!

Зал, задавленный звучными, но далекими, как первая учительница начальных классов, именами венценосных особ, тревожно затих, лишь библиотекарь Соня Иванова влюблено посмотрела на Сашу Антонова.

Антонина заплакала, сквозь слезы пропищала, что на трибуну ни за что не пойдет и никакая она не японка, у нее папа был, рассказывала мама, полярным летчиком, героически заблудившимся во льдах Арктики.

Антонов махнул рукой на Антонину и кивнул комсоргу ремонтников. Перешли к обсуждению.

– Предлагаю осудить проступки Загубиной! – предложил Серега Шептунов, подмигнув Антонине: мол, он не причем – люди подневольные.

– Ну, поставить на этот, на вид, – промямлил насильно поднятый волей президиума с последнего ряда бригадир Антонины Василий Загогуйла.

– Провести разъяснительную работу, – чуть смущенно высказался куратор из партийного комитета депо Павел Семенович Шишкин, когда ему, как куратору, дали кураторское слово.

– Да премии квартальной лишить и на год перевести во вторую смену, чтобы времени на блудство не было, а то развелось этих давалок! – вдруг выкрикнула из глубины зала диспетчер Зинаида.

– Тихо, тихо, Зинаида Геннадиевна, не надо ругаться, – одобрительно остановил ее Антонов, – какие будут еще предложения? Как будем, товарищи, выводить грязное пятно с белоснежной простыни, в смысле накрахмаленной скатерти, то есть репутации коллектива?! Может быть, такой человек, как Загубина, не достоен быть в комсомоле?!

И поняла Антонина, что сейчас вопрос об ее исключении из молодежных рядов поставят на голосование и, как всегда бывало на собраниях, все дружно за первое выдвинутое предложение единогласно проголосуют. И зашептала Антонина: «Михсергеич, миленький, помоги!»

И сидящая у двери, рядом с новеньким белорусским телевизором «Витязь Ц-281Д1», председатель профкома Ольга Львовна не выдержала. Достала носовой платок и протерла от пыли, на которую с ненавистью поглядывала все собрание, экран кинескопа, боковые панели и все торчащие из телевизора ручки и кнопки. Сияющий «Витязь» неожиданно зашипел, затрещал и включился на полную мощь.

– Это кто там во время собрания позволяет себе телевизор вклю… – в гневе зарокотал президиум, но тут же осекся и в растерянности потупился.

Игорь Кириллов посмотрел телезрителям прямо в глаза и голосом, от которого замирало в груди даже у замужних женщин, сказал, что Генеральный секретарь ЦК КПСС посетил город Иваново. Глава государства, как он любил, прямо на перекрытой по всему периметру площади Ленина остановил кортеж из правительственных ЗиЛов, вылез из самого затонированного и самого длинного, подошел к народу и предложил вопросы ему задавать нелицеприятные и острые. Тут вместо Героя Социалистического Труда Зои Пуховой, бесцеремонно отодвинув ее плечом, вперед шагнула мотальщица со второй трикотажной фабрики Зульфия Коромыслова и задала смелый перестроечный вопрос:

– Когда правительство матерям-одиночкам начнет помогать, а то у меня еще один от груди не оторвался, а уже второй ногами в живот бьет. Хотите послушать?!

И к ужасу недавно назначенного первого секретаря Ивановского обкома Князюка Михаила Александровича и всех других секретарей помельче, выпятила в сторону главы государства круглый, как земной шар, живот.

– Товарищ мать-одиночка, на ваш вопрос у меня есть простой короткий ответ, – сказал Михаил Сергеевич и за полтора часа рассказал, как с помощью хозрасчета и ускорения собирается углубить проблему, а потом перейти от экстенсивного пути развития страны к интенсивному.

Полтора часа внимало Генеральному секретарю комсомольское собрание депо, полтора часа вытирал пот со лба Саша Антонов, терзаясь вопросом: «Что же делать?». Разрешил его вопрос начальник депо Калмыков, по-хозяйски наотмашь распахнувший дверь в актовый зал и тут же столкнувшийся взглядом с открытым ртом главнокомандующего космической, ядерной супердержавы. Не в своей весовой категории оказался начальник троллейбусного депо, дрогнули его колени, холодок по спине пошел, присел он на свободное место около председателя профкома и прошелестел пересохшим языком:

– Чё случилось?

– Кажись, Горбачев гулящим квартиры велит давать, – вышла из дремотного состояния Ольга Львовна.

– А мы чё?

– А Сашка Антонов хочет наоборот Загубину из комсомола выгнать.

– Он чё, сдурел что ли?!

– Остановить гонку вооружений – наша основная с вами задача, товарищи! – закончил свой ответ Зульфии Коромысловой Генеральный секретарь, под бурные аплодисменты ивановцев сел в огромную черную машину, но, прежде чем позволить загорелому двухметровому и голубоглазому офицеру КГБ Драгину в неприметном сером костюме среднестатистического инженера среднестатистического завода среднестатистического города захлопнуть дверь, помахал рукой Антонине: – выше нос, Загубина!

– Слово предоставляется начальнику троллейбусного депо номер два товарищу Калмыкову! – еле успел прокричать Саша Антонов уже стоявшему за трибуной Калмыкову, хотел громко захлопать, но здраво рассудил, что две овации одновременно – это перебор, возможно даже с оргвыводами.

– Не тем заняты, товарищи комсомольцы! – рявкнул Калмыков залу, зал равнодушно зевнул, – с чем бороться вздумали?! С материнством?! – рявкнул Калмыков президиуму, президиум скукожился, – от линии партии решили отойти?! На чью мельницу ветер пускаем, комсомолец Антонов?! – рявкнул Калмыков Антонову.

«Может быть, куда-нибудь убежать и спрятаться в какой-нибудь сундучок?!» – малодушно подумал Антонов, но собрал силу воли в кулак и стал вспоминать, какой еще профессией владеет, кроме комсомольской.

– А куда смотрит партком, коммунист Шишкин?! – распалялся начальник депо, – чем занимаются кандидаты в депутаты, товарищ Идрисов?! Хрен знает чем! – уже рычал Калмыков, – меж тем, объявленная руководством страны борьба за трезвость ведется спустя рукава, без энтузиазма, без огонька! Где огонек, Шишкин?! Где огонек, спрашиваю, Идрисов?! Вот сейчас возьму и самолично проверю, что хранится в тумбочках и несгораемых шкафчиках каждого работника депо и, если у кого чего найду, тут же отправлю в лечебно-трудовой профилакторий под Магадан лес валить!

– Без ордера на обыск право не имеет, – завгар Шишкин толкнул в бок сидящего рядом Ричарда Ишбулдыевича и натужно, тоненько и чуть слышно захихикал.

Ричард Ишбулдыевич посмотрел на Шишкина, как на покойника, но сжалился и, вспоминая осужденного на пять лет предыдущего завгара Кучемасова, сумевшего списать на металлобазу города Кутаиси только что полученный новенький троллейбус ЗиУ-682В, вполголоса согласился:

– Да, когда вашу с Кучемасовым бытовку обыскивали, в нее только одних понятых половина депо набилось!

Хихиканье Шишкина самопроизвольно перешло в нервный кашель, он привстал и, пригибаясь почти к коленкам сидящих, перебрался на другой ряд, поближе к Идрисову, удивительным образом как бы бледнеющему и в тоже время как бы краснеющему.

Глава пятая

Осенние напасти Советского Союза

1 сентября

– Ну что ты будешь делать, Антонина! Опять!

– Что такое, Михсергеич?

– Нахимов утонул!

– Ой! У нас в Иглино на Бессоном озере тоже соседский Егорка утоп! Прямо перед школой! Карасей удить ему приспичило! Второгодник! Всю землю под нашим забором изрыл – червей искал…

– Какие караси, Антонина?! Телевизор включи, там новости с картинками! Я распорядился, чтобы ничего не замалчивали, у нас на социалистическом дворе с человеческим лицом как-никак гласность! Мы теперь народу всю правду будем говорить, и о достижениях, и даже о временных трудностях!

Антонина прибавила громкость.

– Достала ты со своим приемником, Загубина! Ладно бы музыку нормальную слушала, а то ведь шипение или треск или опять шипение! – Люся Кренделькова вытащила из пакета присланные Антонине свежие иглинские огурчики с колючими пупырышками, выбрала самый симпатичный, нервно порезала его на сочные ароматные кружочки и нежно разложила на своем лице.

Тем временем «Маяк» сообщил, что 31 августа в 23 часа 12 минут теплоход «Петр Васев» с 28638 тоннами ячменя в трюмах врезался своим носом в борт круизного парохода «Адмирал Нахимов» с 1234 пассажирами в комфортабельных каютах. Через восемь минут «Адмирал» затонул на глубине в сорок семь метров.

– Кошмар! – сказала Люся Кренделькова и перевернула на лице огуречные кружочки, – я ведь с детского сада мечтала познакомиться с капитаном дальнего плаванья!

– Н-да! – добавил Генеральный секретарь, – 423 человека погибли, 64 из них даже достать не сможем – так и останутся в морской могиле. А капитану «Нахимова» Маркову и капитану «Васева» Ткаченке, думаю, лет по пятнадцати впаяем!

20 сентября

– Включай скорее свое радио! – одновременно крикнули Антонине бригадир Загогуйла и завгар Шишкин.

Крикнули, посмотрели друг на друга оторопело и даже неприязненно, но отвлекаться не стали.

– Не могу, – тихо ответила Антонина.

Загогуйла и Шишкин перевели оторопелые взгляды друг с друга на Антонину.

– Вэфик под кроватью лежит, – добавила Антонина почти шепотом.

– Кто?! – чуть не сплюнул Загогуйла.

– Где?! – перекосило Шишкина.

Но ни тот ни другой ничего ёмкого сказать не успели, потому что председатель профкома Ольга Львовна позвала всех работников депо в радиусе доступности своего зычного голоса в актовый зал смотреть по телевизору новости про то, как бандиты из воинской части № 6520 захватили в уфимском аэропорту самолет ТУ-134А, летевший из западноукраинского Львова в приполярный Нижневартовск.

– В Уфе! Самолет! Террористы! Когда такое было! Это ж, на весь мир! – пробежал мимо Антонины комсомольский вожак Антонов.

К телевизору в актовом зале было не протиснуться. Сидящая у экрана Ольга Львовна транслировала новости через правое плечо, Верка-буфетчица передавала их библиотекарше Соне Ивановой, Соня повторяла их всем стоявшим за ней плотной стеной.

– Громче! – кричали Соне.

Соня краснела, расстраивалась, чуть не плакала и повторяла срывающимся голосом:

– Милиционеров убили! Из автоматов и пулеметов! Монтажника Ермоленко убили! Электрика Тиханского тяжело ранили! Наркотики потребовали! В Пакистан хотят!

– В Пакистан?!! – резонно удивлялся рабочий коллектив и справедливо возмущался: – У-у! Предатели!

– Тихо! – зычным голосом осаживала гнев коллектива Ольга Львовна и продолжала трансляцию: – Ихнему главному главарю Ягмурджи наши ногу отстрелили! А его дружка Манцева наша «Альфа» и вовсе на месте изрешетила!

– Что же вы там такое в своей Уфе вытворяете, Антонина?! – сквозь поднявшийся гомон тихо, но грозно задал вопрос главнокомандующий.

– Это хулиганы, Михсергеич, они вместо водки наркотики из стаканов пьют! – растерялась Антонина.

– Их же не пьют! – удивился подкованный во всех областях и сферах Серега Шептунов, – странные какие-то наркоманы! Явно не из Цыганских дворов, у нас на Кольцевой их бы быстро обучили шприцами пользоваться, все до одной вены на своем язвенном теле бы знали!

Антонина побледнела, облокотилась на худенькое плечо Сергея Шептунова и обречено вздохнула:

– Меня, наверное, сейчас опять стошнит.

6 октября

– Ой! – вскрикнула Антонина.

– Дерется? – Люся Кренделькова оторвалась от журнала «Бурда», подняла голову и заморгала на живот подруги красными, осоловевшими глазами.

Но Люба Лесопосадкина не позволила ей отвлекаться по пустякам:

– Давай еще и эту выкройку срисуем, а то сейчас Сонька Иванова хватится, побежит к Ольге Львовне, и начнут они вдвоем свой журнал по всем комнатам искать – ушные перепонки лопнут!

Но Люся с Любой срисовать не успели, незапертая по девичьей непредусмотрительности дверь распахнулась, в комнату ворвалась Ольга Львовна и прошмыгнула Соня:

– Это он?!

Соня выглянула из-за плеча Ольги Львовны:

– Это он. Там еще в уголке штампик синенький должен быть: «Троллейбусная библиотека имени депо № 2».

– Воровки! – от могучего контральто Ольги Львовны содрогнулось общежитие.

Ричард Ишбулдыевич смазал верный шар в среднюю лузу, Серега Шептунов забыл на полуслове смешной анекдот про русского, татарина и еврея, Идрисову не в то горло пошла «Пшеничная», Саня Антонов неожиданно предложил семенящим за ним комсомольцам закончить обход на втором этаже и на всякий случай снял нарукавную повязку ДНД, Загогуйла вдруг ощутил неприятный сбой в организме, выпустил из объятий практикантку Луизу и, оставив ее в полном недоумении, зашагал журавлиным шагом по делам, скопившимся по самое горло.

Но Ольга Львовна только начала. Она обрисовала Крендельковой во всех смачных подробностях моральный облик Лесопосадкиной, а Лесопосадкиной – моральный облик Крендельковой, потом прожгла взглядом Антонину:

– А ты, Загубина, как в эту шайку попала?! Тоже захотелось на доску позора?! Ничего, Соня всю вашу троицу в стенгазете прорисует, все ваше пьянство, разврат, грабеж, разбой, бандитизм! Еще и в районную «Трибуну» напишет! Напишешь, Соня?

– Напишу… – зловеще пропищала Соня.

– Я тут живу, – попыталась вдогонку тираде председателя профкома возразить Антонина.

Но Ольга Львовна выдернула из рук Люси и Любы «Бурду», сунула под мышку, бросила Соне: «Через неделю верну», – и вышла из комнаты.

Лесопосадкина матюкнулась и закурила. Люся встала из-за стола, подошла к своей кровати и плашмя на нее упала:

– Легче две смены в День садовода отработать, чем чертежником чертежи чертить!»

Антонина всхлипнула:

– В стенгазете нарисует, а сама книжки библиотечные под подушкой прячет!

* * *

Но вредные для здоровья будущей мамы расстройства в этот день не закончились. Когда уставшая Люся, наглотавшись аспирина от головной боли, протяжно захрапела, Антонина плавно повернула ручку настройки радиоволн. Сквозь треск и нарастающий гул интеллигентный человек с хроническим насморком прежде, чем в этом треске исчезнуть, успел ей радостно сообщить, что Советы в 680 милях от Бермудских островов утопили свою атомную подводную лодку К-219 проекта 667АУ «Налим». Михаил Сергеевич подтвердил:

– Ракета взорвалась во внутренностях нашего «Налима», вода пошла, на 350 метров провалились, пришлось экстренно всплывать. Тут еще, представляешь, американцы со всех сторон окружили, помощь свою безвозмездную нагло предлагают. Придумали: отбуксируем для ремонта вашу К-219 на нашу ближайшую военную базу! Но командир Британов им и сам в руки не дался, людей спас, и лодку, чтобы не досталась нашим врагам, с которыми мы еще только планируем дружить, на пятикилометровую глубину отправил. Мы, конечно, ему больше не доверим службу в ВМФ, зато матросу Сергею Преминину посмертно Красную звезду торжественно вручим за то, что атомный реактор ценой своей молодой жизни заглушил.

– Так разве ему не Героя Советского Союза положено? – удивилась Антонина.

– Ты, Загубина, своим троллейбусом управляй, а мы, тут в Кремле с Советским Союзом сами как-нибудь справимся, – осадил Антонину главнокомандующий.

11 октября

О том, что Васька, Ричард Ишбулдыевич, Серега Шептунов купили в складчину у Жоржика Кукина маленький цветной японский телевизор «Шарп» и теперь не знают, куда деть большой черно-белый советский «Горизонт», Антонина узнала от Зинки еще на маршруте, когда на «Трамплине» зашла в диспетчерскую отмечаться. Но она никак не ожидала, что вечером после смены Загогуйла с Шептуновым этот «Горизонт» занесут в их комнату.

– Вот, девчонки! Почти новый! Первый канал без помех, второй – антенну повертите туда-сюда и тоже будет ничего! – Шептунов удовлетворено хлопнул по крышке «Горизонта».

– А свой приемник, Антонина, выбрось или Ричарду Ишбулдыевичу отдай, он из него диоды с конденсаторами выпаяет и на «радиотучу» за ДК «Синтезспирт» отнесет, – добавил Загогуйла и слегка замялся: – У тебя в зимнем сапоге ничего не осталось, а то бы вспрыснули приобретение?

– Только полусладкое «Советское шампанское» на Новый год берегу, – грустно сказала Антонина, представив, как Ричард Ишбулыевич вскрывает ее «ВЭФ» и разбирает на мелкие разноцветные детальки.

– Не надо! – одновременно поморщились Серега с Василием, включили телевизор и вышли по неотложным делам.

* * *

Игорь Кириллов внимательно посмотрел в глаза Антонине и сообщил: «Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза Михаил Сергеевич Горбачев и бывший посредственный актер Ронни Рейган встретились в Рейкьявике».

– А по программе художественный фильм обещали, – скривила губы Люся и ушла к Лесопосадкиной гадать на бубнового короля.

«…вышли на обсуждение следующего решения, – продолжал Кириллов, – стороны соглашаются ограничиться исследованиями, разработками и испытаниями на период в пять лет до 1991 года, в ходе которого будет осуществлено 50-процентное сокращение стратегических ядерных арсеналов. После этого обе стороны продолжат теми же темпами сокращение остального оружия с целью полной ликвидации наступательных баллистических ракет…».

– Ты представляешь, Антонина, – произнес за спиной Кириллова одними губами Горбачев, – этот начальник генштаба Ахромеев против американских предложений! Ведь до чего додумался: «Это ловушка, – говорит, – в результате американцы сохранят свой основной стратегический потенциал: тяжёлые бомбардировщики, крылатые ракеты и базы вокруг СССР, где расположены тактические ракеты с ядерным оружием, способные достигать территории СССР!».

Антонина вздохнула. А Горбачев продолжил:

– А ихний Рональд – тоже фрукт! Сидим, разговариваем себе, вдруг этот Рейган встает и уходит! Не, ну так же не делается, мы ему встречные предложения, мы даже своего Ахромеева уже не слушаем, а президент США берет, встает и уходит!

Игорь Кириллов сделал многозначительную паузу и чуть добавил в регистр своего голоса мужественности: «На состоявшейся по итогам встречи пресс-конференции Михаил Сергеевич Горбачёв заявил, что Рейкьявик – это прорыв в холодной войне!»

Камера взяла крупным планом катящуюся по щеке Раисы Максимовны крупную слезу умиления.

– А ничего, – сказала вернувшаяся от Лесопосадкиной Люся, – молодая, симпатичная, одевается не как предыдущие бабуси.

– Ничего не молодая! – вдруг резко возразила Антонина, – лицо злое, надменное, самовлюбленное. И деньги государственные на личные наряды тратит!

Люся удивленно посмотрела на подругу, а Михаил Сергеевич нахмурился:

– Не о том говоришь, Антонина, не о том! Мы, между прочим, с Рейганом не только о разоружении говорили, отныне повседневным и признанным пунктом повестки дня советско-американских переговоров станут права человека! Еще скажу: мы договорились, правда устно, что необходимо Варшавский блок и блок НАТО распустить – хватит воевать! Вот как приеду, так начнем распускаться, может, заодно и Прибалтику в свободное плавание отпустим – давно просятся – пусть себе.

– Ой, Михсергеич, родименький! – всплеснула руками Антонина, – страшно-то как! Не обманули бы нас американцы!

– Ты чего, Тоня?! – встревожилась Люся.

А Генеральный разнервничался:

– Ну ты, Загубина, как будто сговорилась с Ахромеевым! Ловушка! Обманут! На слово верить нельзя! Кроме вас тут что, одни дураки остались?!

22 ноября

– Привет, Загубина! – бодро сказал Ричард Ишбулдыевич, бодро входя в комнату.

– Здрасьте, – устало ответила Антонина, только что пришедшая со смены.

– Как жизнь?! – еще бодрее спросил Ричард Ишбулдыевич.

– Мы же утром перед выходом на маршрут виделись – ничего не изменилось, – Антонину стал утомлять физкультприветный тон коллеги.

– Н-да… – потерял темп коллега, – телевизор работает?

– Работает… – Антонина присела на кровать и мечтательно посмотрела на подушку.

– Тут это… – перешел к делу Ричард Ишбулдыевич, – Загогуйла говорил, что у тебя старый ненужный радиоприемник есть, на помойку собралась его выбрасывать. Так ты это, лучше отдай его мне!

– Он не ненужный, он – нужный, на помойку я его не хотела, я его слушаю, – речитативом проговорила Антонина.

– Да что там слушать-то, когда телевизор есть! – Ричард Ишбулдыевич быстро потерял терпение.

– Ну много чего, – сонно растягивая слова, проговорила Антонина.

– Например? – насмешливо спросил Ричард Ишбулдыевич и презрительно осклабился, – вот что сегодня ты такого услышала?!

Антонина вдруг встала и отчеканила:

– Я услышала, что в американском городе Лас-Вегасе негритянский боксер Майк Тайсон стал новым чемпионом мира в тяжелом весе, нокаутировав во втором раунде другого негритянского боксера Тревора Бербика!

– Ну ты, Загубина, даешь! – попятился к двери Ричард Ишбулдыевич.

6 декабря

Люба Лесопосадкина ходила вокруг Люси Крендельковой и наставляла:

– Зайди и потребуй! Так и скажи: «Библиотека создана не только для библиотекарей и председателей профкомов!»

Люся стояла у дверей библиотеки и не заходила, а только хныкала:

– Там этот… вожак комсомольский. Подшивку «За рулем» листает.

Но Люба не отступала:

– Вот так и скажи: «Не только для библиотекарей, председателей профкомов и комсомольских вожаков!»

И тут Люся преобразилась:

– Тоня!

Антонина, поддерживая рукой небольшой аккуратный животик, шла по коридору общежития в сторону Красного уголка, где Васька Загогуйла только что положил с разбоя шар в правую угловую лузу.

– Загубина! – еще раз крикнула Люся.

Антонина подошла.

Люба Лесопосадкина тут же приоткрыла дверь в библиотеку:

– Загубина, заходишь и требуешь: «Библиотека создана не только для библиотекарей, председателей профкомов и комсомольских вожаков!»

– А я умираю от Жанны Агузаровой! – донесся через приоткрытую дверь восторженный голос Сони Ивановой.

– Чего требовать-то? – спросила Антонина и бесстрашно добавила про себя, что очень ее, Лесопосадкину, недолюбливает.

– Что значит, чего?! – одновременно удивились Люся и Люба, – «Бурду», конечно! Так прямо им и скажи: «Я беременная, а библиотека создана не только для библиотекарей, председателей…»

Антонина распахнула дверь и шагнула в малюсенький читальный зал.

– У меня один знакомый, Рустик Кайбышев, – тоже из комскомитета – ездил в Оренбург на межобластное совещание, ну там возили их перед ужином туда-сюда, и в одном интернате, не поверишь, Сонь, музыкальный кружок организовали, в котором тринадцатилетние пацаны с такими голосами! – Саша Антонов сидел на столе рядом с подшивкой «За рулем» и размахивал руками.

– Соня! – твердо произнесла Антонина, – дай мне, пожалуйста, журнал «Бурда», ведь он не только для библиотекарей, председателей…

Соня, не сводя глаз с Антонова, достала из ящика письменного стола четыре журнала и все четыре, не сводя глаз с Антонова, протянула Антонине.

– Эти пацаны, не поверишь, Сонь, уже группу сколотили, «Ласковый май» называется, солист у них то ли Миша Шатунов, то ли Юра Ушатаев. Рустик Кайбышев кассету с их концертом привез, на два дня мне дал, хочешь послушать?

– Хочу, – без раздумий согласилась Соня и, возможно, сразу на два дня.

Антонина вышла.

16 декабря

На «Восьмиэтажках» Антонина притормозила на светофоре, в приоткрытую переднюю дверь легко протиснулся маленький, худенький Идрисов. Идрисов проскользнул в кабинку, присел около инструментального ящика и, сияя медным пятаком, которым не расплатился за проезд, радостно сообщил:

– Началось!

Антонина с трудом объехала перпендикулярно припаркованный «жигуленок» Жоржика Кукина:

– У меня тоже вот-вот начнется, сегодня последний день работаю, – и добавила в микрофон: – Следующая остановка «Дворец Орджоникидзе».

Идрисов потер руки:

– Казахи в Алма-Ате Советскую власть в свои руки берут!

– Как берут?! – Антонина открыла двери, прижалась животом к рулю и слегка зажмурилась.

– А так! Не захотели наши братья и сестры, чтобы Горбачев без народного спроса казахского Куняева на русского Колбина поменял! – стал заводиться Идрисов.

– Михаил Сергеевич – главный! Право имеет! – возразила Антонина, закрыла двери и объявила: – Следующая остановка «Улица Конституции».

– Кто главный?! Я сам, например, себе главный! Эх, молодежь в Алма-Ате Советскую власть свергает, а мы тут сидим в троллейбусах и ничего не делаем! Надо же тоже чего-нибудь требовать, собираться, протестовать, а то так и пройдет жизнь, как у пингвинов! Надо же бурлить, свергать, электрические провода рвать, троллейбусы переворачивать, поджигать и вообще! Как буревестники, альбатросы, грифы! – уже кричал Идрисов.

– Вы не выпимший? – осторожно спросила Антонина.

Идрисов окатил ее презрительным взглядом:

– Чего?! – дыхнул на Антонину трезвым перегаром омлета из пяти яиц, закушенным двумя головками чеснока и запитым полулитрами кофейного напитка «Утро», – у меня, к вашему вороньему сведенью, отгул, я триста граммов крови, чтобы зря не пропадала, роддому номер три сдал! А студенты в Алма-Ате, к вашему воробьиному сведенью, Советскую власть вместо зачеток в свой карман кладут! Да что с тобой говорить! Ну-ка выпусти меня, вон Васька с опущенными дугами ремонтников ждет, пойду его свежим воздухом свободы порадую.

* * *

Антонина прошла мимо набитой водителями бытовки Шишкина.

– Да не бил я его! – узнала она голос Загогуйлы.

– Ему чуть пятнадцать суток не дали, – начальственным баском Шишкина сказал, видимо, сам Шишкин.

– Триста грамм крови за один присест из такового маленького организма! – кажется, тенорок Шептунова, решила Антонина.

– При Брежневе кроме денег еще и стакан красного вина наливали?! – донесся до Антонины хор из нескольких удивленно-задумчивых голосов.

– Нет, ты только послушай, Антонина! Казахов в этой Алма-Ате всего ничего, ну от силы процентов двадцать пять! – скрипнула дверка шкафчика голосом Михаила Сергеевича, – мы им там сразу все телефоны отключили, всю милицию подключили, а они через сарафанное радио стали общаться, в институтах и университетах сорганизовываться! Вышли к зданию ЦК Казахстана со своей демагогией: «Даёшь ленинскую национальную политику!», «Требуем самоопределения!», «Каждому народу – свой лидер!» Это что, Антонина, гласность, демократия?! Они же меня перед западными товарищами в каком неперестроечном, брежневском свете выставляют?! Ну пришлось, конечно, рабочие дружины задействовать, внутренние войска, сухопутные…

Глава шестая

Житель планеты Земля номер 4928021966

19 декабря

Тревожно спал Загогуйла, ворочался во сне Шишкин, задумчиво смотрел в потолок Михаил Сергеевич, прерывисто посапывал главврач роддома № 3 Вехновский.

– Куда под колеса лезешь! – прошептал кому-то Загогуйла и погрозил свесившимся с кровати кулаком.

«Калмыков опять обещал рейд устроить, а вдруг сунет свой нос не только в несгораемый шкаф, но и в ведра пожарные? – переживал Шишкин и переворачивался на другой бок, – надо было эту проклятую бутылку домой унести, тем более у Лёли завтра годовщина свадьбы или послезавтра или послепослезавтра. Утром у тещи уточню, аккуратно, конечно, чтобы потом карга дочуре не пересказала, а то та поставит любимую пластинку про напрасно истраченные на меня молодые годы и, конечно же, про свою липовую задержку даже не вспомнит».

– Рая, а что, если эту сталинскую лепнину на потолке затянуть белым полотном? – спросил верного соратника Генеральный секретарь, – французы давно для этого виниловую пленку используют.

– Спи, Миш, спи, – ответила из соседней спальни Раиса Максимовна.

Вехновский вдруг перестал посапывать, внятно произнес: «Тужься!» и опять засопел.

* * *

– Тужься! – привычно приготовилась принять новую жизнь самая известная среди водительниц троллейбусов и трамвайных вагоновожатых Орджоникидзевского района акушерка роддома № 3 тетя Роза, – и как тебя, товарищ шофер, угораздило раньше срока рожать?!

Но Антонина в ответ потужилась и через мгновение отдала в большие теплые руки акушерки трехкилограммового мальчика. Тетя Роза подняла правой рукой красного сморщенного человечка за ноги, освободила ему указательным пальцем рот от слизи, хлопнула по попке и, когда он заорал миру о своем присутствии, усмехнулась:

– С почином, мамаша! – и добавила тихому застенчивому интерну Аленушке: – Смотри, Синицына, вполне себе доношенный. Что интересно, троллейбусные мамаши все время крикливых рожают, а трамвайные – сплошь одних молчунов. И еще запоминай: если недоношенный, то семь месяцев всегда лучше, чем восемь!

– Почему, Роза Ибрагимовна?

– Потому Синицына, что у восьмимесячных смертность в два раза выше, чем у семимесячных – статистика!

– Отдайте мне сына! – потребовала Антонина.

* * *

Михаил Сергеевич поздравил Антонину позже всех. Перед этим он выказал опрометчивое желание поговорить по телефону с трижды Героем Социалистического Труда диссидентом Сахаровым, и тому в нижегородскую квартиру полдня тянули телефонный кабель, подключали телефон, проверяли гудки, вежливо инструктировали. Но после задержки со связью и недолгого разговора с отцом русской водородной бомбы, генсек голосом Калмыкова все же объявил по радиоузлу уфимского троллейбусного депо номер два о премировании Павла Семеновича Шишкина и Василия Степановича Загогуйлы десятью процентами от оклада за плодотворный труд в достижении целей, поставленных перед страной партией и правительством.

26 декабря

– Два килограмма, девятьсот тридцать граммов, сорок девять сантиметров! – Аккуратно взяла на руки маленький сверточек Валентина Петровна. – Вот это богатырь!

– Мама, в нашем отделении я самого маленького родила, – попыталась возразить Антонина, но с легкостью согласилась: – Хотя, конечно, – богатырь!

– Ой, весь в Кольку, ну просто вылитый! – нежно приподняла белоснежный уголок свертка Валентина Петровна, – давай его Радиком назовем!

– Мама, но ведь дядя Коля стал к нам приходить на баяне играть, когда я уже школу заканчивала, – удивилась Антонина, хотела удивиться и по поводу Радика, но, заметив блуждающую на лице мамы тихую улыбку, решила, что сейчас не время рыть далекий арктический снег.

– Улыбается! Какая ты Тонька счастливая! – прослезилась подруга Люся и заботливо поинтересовалась: – С отчеством-то уже определилась?

– Нет еще, – задумалась Антонина, сравнивая благозвучность Семеновича и Павловича, – наверное, лучше Михайловича и не найти.

– Хм, – хмыкнул в крепкий кулачок потомственного комбайнера Михаил Сергеевич, хмыкнул слегка смущенно, но в целом одобрительно.

– Какого Михалыча, подруга?! – быстро перебрав в памяти все возможные кандидатуры, вытаращила на Антонину коровьи, с поволокой глаза Люся.

– Да так, – не стала напоминать о своем собеседнике и покровителе Антонина.

– Да выключи ты это радио! – раздраженно бросила Люся, вдруг осознав, что ее соседка по комнате вовсе не так проста, как она ее всем описывала.

31 декабря

«Загубин Радик Михайлович» – аккуратно вписала в свидетельство о рождении Матильда Крамарова. Протянула желтоватую плотную бумагу Антонине и, поправив тяжелые очки на носике-пипочке, равнодушно сказала:

– Училась я в третьей школе на Пушкина с углубленным английским с одной Загубиной.

«Мотя!» – хотела радостно вскрикнуть Антонина, но Матильда монотонно продолжила:

– Все время у меня домашние задания списывала.

«Ничего я не списывала! – решила не радоваться встрече Антонина. – И немецкий у нас в Иглино был мельче Шугуровки, кроме ауфидерзейна с хенде хохом ничего в голове не осталось». И зачем-то стала объяснять:

– Мы долго думали и решили назвать мальчика в честь…

– Да мне все равно, я после Нового года уезжаю из этой страны, – монотонно сказала Матильда, с ненавистью закрашивая черным фломастером фотографию Лёвки Сидорова, который до дома проводил, по телефону позвонил, на подпольный концерт группы «ДДТ» сводить обещал и так подло не расстроился ее отъезду.

– Зачем? – удивилась Антонина.

Матильда еще раз поправила тяжелые очки на носу-пипочке, с усмешкой взглянула на молодую мамашу и вдруг звонко резанула:

– Чтобы черную икру на бутерброд мазать и за ливерной колбасой в очереди не стоять, чтобы в собственном бассейне, а не в хлорке «Буревестника» по утрам плавать, чтобы вместо троллейбуса в роллс-ройсе на работу ездить, чтобы не за стоматолога Сидорова, а за Тоту Кутунью замуж выйти! Не задерживайте очередь, гражданка!

Антонина испуганно обернулась: за ней стояла только ее мама, Валентина Петровна. Хотела добавить, что за Тоту Кутунью в СССР все благоразумные девушки хотят, но на столе Матильды зазвонил телефон. Матильда подняла трубку, и Антонина услышала, как Михаил Сергеевич им обеим пообещал: «Погодите, уважаемые одноклассницы, пройдет каких-нибудь совсем ничего, и настанет продуктовое и промтоварное изобилие светлого будущего с человеческим лицом! С совсем нетрудным для широких масс образованием, с легально оплачиваемым для всех слоев здравоохранением, без мерзкого уголовного преследования тунеядства и мужеложства, с такими доступными кредитами и ипотеками под имущество предыдущих и будущих поколений!»

– Кстати, не спеть ли нам по этому поводу какую-нибудь задушевную песню? – предложил Генеральный секретарь уже из сетевого радиоприемника, висевшего над головой Крамаровой.

И вся страна от немецкого Калининграда до чукотского поселка Уэлен, от почти ничейной Земли Франца-Иосифа до туркменского городка Кушка из всех радиоприемников и репродукторов во всю свою могучую социалистическую грудь запела гимн Советского Союза.

Часть II

Декрет. Год 1987

Глава первая

Безъядерный мир с отдельными квартирами

6 января

Почесывая живот, румяной квашней вылезший из-под короткой майки, в большую столовую комнату вошел Генка-тракторист:

– Чего, опять с Новым годом поздравляет?! – равнодушно кивнул на Генерального секретаря в телевизоре.

Антонина проигнорировала вопрос, только чмокнула в лобик Радика. Радик недовольно сморщился и захныкал, но Антонина его тут же убаюкала, качнув из стороны в сторону.

– Говорят Раиса его нашенская, из Стерлитамака, – Генка натянул трико на живот, тут же оголив торчащие суставы лодыжек, обернулся и крикнул в спальню Валентины Петровны: – Валь! Завтракать будем или как?!

– Не кричите, ребенка разбудите! – Антонина строго посмотрела на Генку и насмешливо добавила: – Вы разве стерлитамакский?

– Да ты что, доченька! – выскочила из спальни Валентина Петровна, – это ж Гена, брат Кольки-баяниста, они всю жизнь у нас в Иглино жили, дальше Тимашевского почтового отделения, как выяснилось, никуда не ездили, ведь так Гена?

– Не, ну ты скажешь, Валь! – обиделся Генка, еще раз подтянув на живот трико старшего брата Коли, – во-первых, я вообще к Лильке в Тимашево не ездил, а во-вторых, что значит дальше не ездили! Я же в армии служил, Байконур на границе с китайцами от американцев охранял, это теперь там казахи на наших луноходах разъезжают и безобразничают, а раньше ни один киргиз носу не мог подточить!

– Они не на Байконуре, а в Алма-Ате беспорядки устраивают, – поправила Антонина, – ничего, Михаил Сергеевич их мигом приструнит!

Михаил Сергеевич одобрительно крякнул и подтвердил слова Антонины, еще раз поздравив страну с наступившим Новым годом и ближайшим, но долговременным счастьем.

– А ты что же так рано из Уфы вернулась, после обеда обещалась? – отчего-то смущенно перевела разговор Валентина Петровна, выкладывая из холодильника нехитрую, но очень сытную, «без всякой городской химии» деревенскую снедь.

– Сначала в очереди за талончиком отстояла, потом они спросили, где живу, я ответила, что в Иглино, они и сказали, чтобы вот в свое Иглино и возвращалась, там в своем Иглине и шла в свою поликлинику по месту своего Иглинского местожительства!

– Так ты же в уфимской общаге прописана! Что ж ты, доченька, за себя постоять никак не можешь! – всплеснула руками Валентина Петровна.

Антонина грустно качнула пискнувшего Радика:

– Наверное, я задумалась…

Генка хохотнул с набитым ртом, поперхнулся и закашлялся. Валентина Петровна с размаху и с большим удовольствием ударила его по загривку широкой мозолистой ладонью. Ядреный, еще непрожеванный огурец вылетел изо рта Генки, перелетел через всю комнату и закатился под тяжелый резной буфет, доставшийся Валентине Петровне от прабабушки Прасковьи Луковны.

– Ты че, Валь, сдурела?! – вскинулся Генка.

Но Валентина Петровна и Антонина безудержно захохотали. Даже Радик радостно надул пузырь. Ну и Михаил Сергеевич, подмигнув Антонине, тоже не смог сдержать улыбки:

– Шел бы ты, тракторист Гена, Беларусь прогревать! Снега вон сколько навалило, а чистить Иглинские улицы некому – все трактористы в натопленных домах одиноких женщин сидят, да заготовки их летние трескают!

Генка, обиженно сопя, встал из-за стола, быстро собрался, отмахнулся от протянутого пирожка Валентины Петровны:

– Некогда пирожки трескать! Трактор надо прогревать, снега вон сколько навалило! Иглинцам ведь надо и в магазин, и… в другой магазин, и… – Генка задумался, но вспомнил: – в аптеку!

А попрощавшийся уже было с телезрителями Михаил Сергеевич, вдруг решил опять чего-нибудь добавить.

– Кстати, – добавил он, – об аптеках, Антонина! Нашему Рональду, Рейган который за океаном, в аккурат ко дню рождения операцию сделали, простату, пораженную коварным раком, удалили!

– Подарок такой? – удивилась Антонина и встревожилась: – Как же он без нее?

– Ну не знаю, – развел руками Генеральный секретарь, – они там в своих конгрессах и сенатах тоже в задумчивости: а сможет ли их президент теперь супердержавой управлять – без простаты-то?! С другой стороны, на кой она ему в семьдесят шесть лет?

– Не знаю, Михаил Сергеевич, вам, руководителям супердержав, виднее… – потупилась Антонина.

16 января

Без лишнего шума и ненужной в этом деле огласки жилищная комиссия депо номер два распределила среди очередников одну трехкомнатную квартиру, две двухкомнатные, три однокомнатные. От малосемейки на девятом этаже в Цыганских дворах отказались все очередники, а переписавшая полгода назад на дочку Катерину свою полнометражку председатель профкома Ольга Львовна даже обиделась на Калмыкова:

– Что же я, Алексей Кузьмич, не заслужила своим трудом большего?!

На лицах комиссии отчетливо прочиталось: «Каким трудом, Ольга Львовна?!», но все промолчали, а Калмыков вдруг наморщил лоб и вспомнил:

– Так у нас же есть эта! Свежая мать-одиночка! И партия с правительством опять же нам указание дали. Ну что, товарищи, поможем руководству страны в осуществлении и долговременности, так сказать, в почине и во внедрении, так сказать, во всеобъемлющем и повсеместном, так сказать… Михаилу Сергеевичу, одним словом. Кто за данное предложение?

Не все поняла комиссия, но взметнула свои руки вверх.

– Что ж, зовите эту мать-перема… э… в смысле маму-одиночку – радуйте! – подвел итог заседания Калмыков.

* * *

– Сейчас тебе будут дрянную малосемейку в Цыганских дворах с видом на Курочкину гору предлагать, от которой все одиночки отказались, – не вздумай брать, дурында! – Антонину, приехавшую по срочному вызову из Иглино, перехватила перед дверью профкома подруга Люся.

Антонина ошарашено кивнула головой Люсе.

Мимо пробежала Соня Иванова, строго бросив на ходу:

– Срочно на политинформацию! Александр Витальевич приказал, чтобы не опаздывали!

Антонина ошарашено кивнула головой Соне и тихо спросила Люсю, кто этот страшный Витальевич? Люся отмахнулась:

– Да Сашка Антонов! Ты меня слушай: квартиру один раз в жизни дают, потом не придешь, не скажешь: «возьмите эту назад, дайте мне другую – побольше!» Давай стучись.

И Антонина робко постучала в обитую алюминиевым листом дверь профкома.

* * *

– Поздравляем! – хором поздравили Антонину Загубину члены профкома и застенчиво улыбнулись.

Председатель Ольга Львовна, искренне сверкая золотыми коронками на верхних клыках, от имени начальника депо Калмыкова, первого секретаря башкирского обкома партии Шакирова, генерального секретаря Горбачева и почему-то лично от Анджелы Дэвис торжественно протянула застывшей на пороге Антонине ордер на малосемейную квартиру:

– Теперь у тебя, Загубина, все есть: ребенок, квартира, светлое будущее! Теперь ты, Загубина, самая, что ни на есть, завидная невеста!

Антонина ошарашено кивнула головой Ольге Львовне.

Члены профкома по очереди обняли и расцеловали Антонину. А Люба Лесопосадкина подарила шикарный букет цветов, склеенный из цветной папиросной бумаги воспитанниками Черниковского детского дома номер девять, радостно подтвердив слова Ольги Львовны:

– Отбоя от женихов не будет! Все васьки загогуйлы нашего депо в очередь выстроятся к твоей квартире!

«Кто бы язвил!» – подбодрил потупившуюся было Антонину Михаил Сергеевич и тут же предложил всем присутствующим пройти на политинформацию, чтобы услышать важные для граждан Страны Советов сведения о международной обстановке.

* * *

– Уважаемые товарищи! – объявил коллективу депо Саша Антонов, – слово для политинформации вместо внезапно заболевшей расстройством желудка Зинаиды Геннадиевны предоставляется нашей одной из самых перспективных комсомолок депо Ивановой Соне.

– Уважаемы товарищи! – звонко подхватила переданное слово Соня, – сегодня в Китайской народной республике сменилось руководство страны, новым генеральным секретарем Коммунистической партии Китая стал Чжао Цзыян, он сменил на этом важном посту, – Соня вдруг замолчала, затеребила вырезку из газеты «Советская Башкирия», покрылась пятнами и с тихим ужасом дочитала: – Ху Яобана!

– Кого?! – одновременно спросили Загогуйла, Идрисов, Шишкин, начальник депо Калмыков и, как показалось Антонине, настороженно приподнял бровь Генеральный секретарь Советского Союза, висящий на стене за Ивановой.

– Спокойно, товарищи, спокойно! – пришел на помощь Соне комсомольский вожак Антонов, – наши имена, может быть, тоже вызывают легкое недоумение у китайских водителей троллейбусов. К тому же я хотел бы довести до сведения сидящих тут комсомольцев, что на нас с вами девятым валом справедливости, прогрессивным торнадо, ураганом свободы надвигается ленинский зачет! Готовьтесь, товарищи ленинцы, ведь тот, кто не сдаст зачет, того мы у!.. – Антонов на всякий случай посмотрел на Калмыкова, – мы найдем, чего тому того, как и где!

Глава вторая

Отцы и, видимо, дети

21 января

Не успела Антонина въехать в пахнущую свежей краской малосемейку, как сбылось пророчество Любы Лесопосадкиной – в выкрашенную белой грунтовкой дверь гулко постучали. Первым из васек загогуйл оказался завгар Шишкин. Антонина, чувствуя за спиной единоличные двадцать семь квадратных метров, довольно уверено пригласила Павла Семеновича войти в квартиру. Шишкин шагнул в малюсенький коридор, торжественно поставил на табурет большую, но легкую картонную коробку, снял серую кроличью шапку, достал из внутреннего кармана расческу с мелкими зубчиками и, глядя в большое зеркало заднего вида списанного на металлолом троллейбуса тети Раи, зачесал на уходящую к затылку поверхность лба тоненькие волнистые пряди.

– Вот! – Шишкин дунул в расческу и с достоинством указал ею на коробку, – в наш хозмаг на Кольцевой завезли, в очереди стоял!

Антонина сразу поняла, что это дюралевая сушилка, точно такую она купила сама, точно такую ей потом подарили Люся Кренделькова, Люба Лесопосадкина и Соня Иванова, когда она устроила им в общаге отвальную – отвальная была такая бурная и веселая, что между выстукиванием чечетки и исполнением «камыша» Люся махнула рукой и подарила подруге в придачу к общей сушилке «Горизонт» Васьки Загогуйлы, который она «все равно почти не смотрит».

– Проходите на кухню, Павел Семенович, – вздохнула Антонина, переложила коробку на пол под неодобрительное хмыканье переобувавшегося в домашние тапочки Шишкина, взяла табурет, внесла его в малюсенькую, оттого целиком залитую солнечным светом кухоньку и предложила завгару на этот табурет сесть.

– Он у тебя один что ли?! – удивился Шишкин.

– Кто?! – удивилась в ответ Антонина.

– Табурет, конечно! Не ребенок же! – раздраженно поморщился Шишкин, – как назвала-то, кстати?

Антонина вспомнила прокуренную бытовку, смятое платье в горошек и не без сарказма ответила:

– Вы про табурет или про моего сына?

Михаил Сергеевич одобрительно усмехнулся.

– Ты не груби старшим, что это у тебя сетевой приемник трещит, не коротнул бы, а то сожжешь хоромы, – настроение Шишкина и так невнятное стало портиться.

Антонина поставила на плиту чайник и чиркнула спичкой.

– Радиком назвала.

Шишкин вытаращил глаза:

– А Радик тут причем?! В смысле это… Ну ты даешь, Загубина!

– Вам-то что, Павел Семенович? – Антонина насмешливо посмотрела на раскрасневшегося Шишкина, – чай будете с сахаром или с земляничным вареньем, мама вчера из Иглино летние запасы привезла?

– С земляничным, конечно! – сглотнул слюну завгар, но тут же опомнился: – нет, некогда мне. Я вот что, Загубина, хотел сказать. Тут понимаешь, у меня, сама понимаешь, жена Леля, понимаешь, очень строгая, дети, понимаешь, тоже капризные – это им подавай, то… Ну это, понимаешь…

– Да понимаю, понимаю! Не волнуйтесь вы, Павел Семенович! Не виноватый вы! – Антонина выключила газовую конфорку под чайником и зачем-то вылила из него воду в раковину.

– Ну я пойду тогда, – Шишкин встал, вышел из кухоньки, но в коридоре вдруг замялся и робко попросил: – ты хоть покажи этого, ну, Радика?

Антонина на секунду задумалась, потом скользнула в комнату и нежно вынесла сопящего младенца.

Павел Семенович вдруг расплылся в улыбке, закряхтел, вытянул губы трубочкой, сказал «у-тю-тю» и добавил:

– Ну какой же это Радик!

Когда Антонина унесла сына в комнату, Шишкин сунул в карман одиноко висящего на вешалке пальто, пошитого на уфимской швейной фабрике «Мир», новенький, хрустящий червонец.

* * *

Не прошло и получаса, как в дверь Антонины постучал уже сам Василий Загогуйла. Шагнул без приглашения в квартиру, небрежно поставил, почти бросил, на пол легкую картонную коробку:

– Вот, Идрисов по блату достал! Тут еще поэт Выдов в очередной раз нашелся, оказывается с каким-то Поповым ходил знакомиться, целую неделю, говорит, стихами боролись, ну и поэму тебе написал, «Вольтова дуга» называется.

Василий достал из левого внутреннего кармана модного дерматинового пиджака от Жоржика Кукина школьные тетрадные листки в клеточку, исписанные мелким, пляшущим «эх, яблочко!» почерком.

– Ну, и мы в бригаде тоже по стишку сбросились, – добавил он к тетрадным листкам вынутый из правого внутреннего кармана замызганный, но довольно пухлый конверт с зелеными трешками и синими пятерками.

Василий, довольный своей остротой, бережно вытянул из заднего кармана джинс плоскую, сваренную из нержавейки фляжку и поднял журавлиную ногу, чтобы шагнуть на кухню.

– Обувь сними! – ударила кулаком в хлипкую печень Васьки Антонина, – маленький в доме!

Василий, чуть не охнул и тут же испугался: не слишком ли много скопилось в его организме цирроза? Потом пугливым новобранцем быстро сбросил зимние сапоги на каблуках и чуть не встал по стойке смирно. Антонина, положив конверт на коробку четвертой дюралевой сушилки и, протянув Загогуйле домашние тапки, неожиданно поразилась не такому уж и высокому росту всегда такого длинного Василия, а взглянув на его синие с черными влажными пятнами носки, решила задним умом, что не надо было заставлять гостя разуваться.

Сев за стол, Василий налил из своей фляжки в нетронутую Шишкиным массивную кружку Туймазинского фарфорового завода три «булька», выпил и тут же приосанился:

– Когда в Афганистане в ГРУ служил, мы ночью в душманском тылу по «булькам» наркомовские сто грамм наливали – вот привычка и осталась.

– У тебя же, Василий, плоскостопье, – какое ГРУ? – Антонина хотела усмехнуться, но лишь вздохнула: – И эту байку в вашей компании обычно рассказывает Ричард Ишбулдыевич.

– Ну и что? Общая такая шутка. А ты что же, не в нашей теперь компании? – осклабился Загогуйла.

– Не знаю, – задумчиво сказала Антонина и отстраненно посмотрела в окно. На кухнях противоположного дома под не очень яркими лампочками, одиноко висевшими на кривых проводах, сидел уставший после рабочего дня рабочий класс, тыкал вилками в еду на тарелках и тоже о чем-то беседовал, – у меня теперь компания в комнате сопит.

Василий крякнул и налил в кружку еще три «булька».

– Тебе по понятным причинам не предлагаю! Вчера Луизка-практикантка домой в Тимашево ездила, у нее мать почтальонкой сутки-трое работает, времени много – такой самогон варит! Вот привезла канистру, ничего уже не осталось – со дна слил, жаль тебе попробовать нельзя.

Антонина поставила на стол сковородку с холодной яичницей и протянула Василию вилку:

– Знаю я эту почтальонку! Кто победил-то?

– В смысле? – поперхнулся Загогуйло.

– Ты же сам только что говорил про Выдова с Поповым, как они целую неделю стихами на брудершафт, бились!

– Что-то ты, как в гололед, притормаживаешь! – хохотнул Васька и размазал вилкой желток по сковородке, – Выдов сказал, ничья у них вышла, Попов ему на память собаку подарил, гипсовую – полметра высотой. Тебе, кстати, не нужна для интерьера, у нее только передняя нога отломана, но ее можно эпоксидкой приклеить?

– Лучше Лесопосадкиной в Красный уголок отдайте, она же культмассовый сектор. А Попова я помню, он к нам в школу приезжал, в актовом зале стихи про Родину и ее врагов читал, а Таньке Будановой и Мотьке Крамаровой за то, что одна спросила, когда коммунизм наступит, а другая – правда ли будто Пушкин негром был, книжки свои подарил. До сих пор, наверное, в нашей школьной библиотеке под стеклом лежат.

– Да! Насчет победителей! Тут, в твоем дворе вроде бы кроличья шапка завгара стала мелькать? Смотри, и ему передай, чтобы смотрел, он только в нашем депо завгар, а за воротами ему рога моментом обломают!

Антонина вдруг глупо улыбнулась и предложила Василию магазинных пельменей, которые варятся быстро, а если их потом обжарить на сливочном масле, то приобретают золотистую корочку и со сметаной становятся очень даже съедобные.

– Ты чего так обрадовалась? – скривился Василий и тряхнул пустую фляжку, – не надо пельменей!

Антонина и сама не могла понять, отчего поднялось ее настроение. Поняла через неделю, когда у дверей ее квартиры Павел Семенович Шишкин вцепился в меховой ворот полушубка Василия Степановича Загогуйлы, а тот вцепился в лацканы новенького польского плаща на искусственном меху Шишкина, только вчера купленного у буфетчицы Верки за новогоднюю премию с четвертой, давно отложенной на новый спиннинг с набором разноцветных блесен. Шишкин и Загогуйла, сопя и кряхтя в свирепом молчании, возили друг друга спинами по стенам подъезда, стряхивая на серый бетонный пол нежную белую штукатурку. Выглянувший в это время на лестничную площадку широкообразованный молодой стоматолог Лева Сидоров, поинтересовался тогда у соседки:

– Что за Гамбургский счет такой в нашем подъезде?

На вопрос Антонина радостно ответила:

– Да так, из-за меня дерутся, – и нежно добавила: – Дураки!

Из приоткрытой двери в квартиру Левы Сидорова раздался задорный телевизионный смех членов рабочего коллектива АЗЛК – Генеральный секретарь только что рассказал им, после радужных перспектив, одну из своих искрометных пятнадцатиминутных шуток, добавив под общее веселье, что велел прекратить тратить деньги на никому ненужное глушение когда-то вражеских, а сегодня всего лишь вещающих плюрализм радиостанций.

* * *

Интеллигентный с легкой гнусавинкой голос без всякого шума, треска и свиста удивленно сказал: «би-би, – и совсем растерявшись, добавил: – си…»

Глава третья

Сквозь асфальт развитого социализма

3 февраля

– Я покурю в форточку? – Люся чиркнула спичкой.

Антонина тут же задула маленький желтый огонек, мягко, но бескомпромиссно забрала спичечный коробок из рук подруги, положила его в ящик кухонного столика и плотно задвинула:

– В общаге покуришь, он у меня знаешь какой чувствительный!

Люся хмыкнула и сунула сигарету обратно в пачку:

– Верка кафе открывает, говорит, Идрисов ей сказал, что Горбачев разрешил кооперативы в общественном питании организовывать, теперь она ищет, кто ей пельмени будет лепить, чтобы в своем буфете работягам продавать – ты же все равно дома сидишь – постряпай!

– Как в своем буфете?! Он же государственный! – возмутилась Антонина, – и что значит постряпай?! Я буду стряпать, а она будет продавать?! Это ж эксплуатация!

Люся пожала плечами:

– Ну как хочешь! Кого-нибудь другого найдет.

Подруги молча выпили по чашке чая. Люся, оттянув рукав, посмотрела на часы и, прошагав указательным и средним пальцами по столу, сказала, что ей пора, потому что в дэка Машиностроителей вот-вот дискотека начнется. Шагнув за порог, Люся тут же закурила, облако сизого дыма мгновенно втянулось в квартиру Антонины. Через несколько секунд захныкал Радик.

* * *

Игорь Кириллов строго объявил, что Советский Союз вынужден прекратить свой односторонний мораторий на ядерные испытания, потому что США 3 февраля на полигоне в штате Невада провели подземный ядерный взрыв, а он с декабря 1986 года был уже двадцать пятый! Тогда, как мы, СССР, то есть, не произвели за это время ни одного испытания!

Антонина расстроилась, выключила Игоря Кириллова по телевизору и включила Михаила Сергеевича по радио:

– Как же так, Михсергееич, вы же обещали, что безъядерный мир будет!

Горбачев раздраженно кашлянул:

– Я, Антонина, свои слова держу! Тебе вот квартиру дали? Дали! Соседу твоему Левке Сидорову, как молодому зубному специалисту, дали? Дали! А до 2000-го года еще тринадцать лет, между прочим! Жди, и безъядерный мир тоже обязательно наступит!

– Да! А Верке кто разрешил пельмени в государственном буфете продавать?! – возразила Антонина.

Горбачев крякнул:

– Ну ты не мешай котлеты с пельменями! Кооперацию еще Ленин разрешал! Для того все и делается, чтобы заставить мелкую буржуазию работать! Пусть кормит гегемона!

– Кого?.. – растерялась Антонина.

– Тебя, дурында! Ты ведь у нас пролетариат, хоть и в декрете! – развеселился генсек и переключился на радиопередачу «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады».

5 февраля

Утром к Антонине зашел Идрисов, передал от Верки мясорубку, свинину с говядиной, лук, муку и яйца. Сказал, что теперь в стране пельменей будет полное изобилие, качество этих пельменей по сравнению с магазинными возрастет стократно, а цена упадет до полной доступности всем слоям населения, потому что люди на себя начинают работать, а не на государство! Сказал, но добавил, что народ все же надо постепенно приучать к высококачественным продуктам и вынул из сумки две буханки серого хлеба:

– Вместе с мясом накрутишь! Фарш только вкуснее станет!

* * *

За несколько дней до старта заболел бортинженер Александр Серебров. Основной экипаж во главе с командиром Владимиром Титовым заменили на дублирующий. 5 февраля космический корабль Союз ТМ-2 с Юрием Романенко и Александром Лавейкиным стартовал с Байконура.

* * *

Весь день, разрываясь между комнатой с капризничающим Радиком и кухней, Антонина крутила фарш и месила тесто. К вечеру, не чувствуя ни ног, ни рук, она вынесла морозиться на балкон две сотни пельменей.

* * *

Космический корабль Союз ТМ-2 успешно пристыковался к станции «Мир». Экипаж Романенко и Лавейкина чувствовал себя нормально. Александр Серебров радовался за товарищей по общему делу и, конечно, досадовал на свою болезнь, сорвавшую его полет с Титовым. Ирина Пронина, которую в марте 1983 года за месяц до старта из-за развода с мужем заменили на Сереброва, тоже радовалась за товарищей по общему делу и даже посвятила им стихотворение, написав в правом верхнем углу: «Сереброву».

* * *

– Ты что так мало налепила?! – возмутился Идрисов, – ты давай, шевелись, не на троллейбусе своем по проспекту Октября ползешь! Деньги вразвалочку не зарабатываются! Крути педали Загубина, шевели булками! А то мы с Веркой мигом кого пошустрее найдем!

19 февраля

– Оно же с душком! – Антонина чутким носом молодой мамаши почувствовала неладное и сунула голову в пакет с мясом.

– Ничего, ничего! – успокоил Идрисов, – подержишь свинину в воде с уксусом, положишь в фарш побольше лука, перца – он дешевый – никто и не заметит!

Но 19 февраля после двухчасовой дискуссии, начатой переехавшим из Свердловска в Уфу на временное место жительство водителем и поэтом Выдовым, о праве секретариата Союза писателей СССР отменять решение об исключении Бориса Пастернака из членов Союза писателей отравилась вся двести четырнадцатая комната.

– Закон обратной силы не имеет! – кричал, склонившись над унитазом, Выдов, – раз выгнали, то пусть назад по всем правилам вступает, тут в писатели вон какая очередь!

– Ты у кого бормотуху брал? – кричал в другой унитаз в соседней кабинке Загогуйла.

– Вы же вместе у тавтимановской тети Шуры брали, – авторитетно вмешивался в разговор из другой кабинки Ричард Ишбулдыевич, – тут дело, думаю, в другом!

– Точно! – соглашался мыливший над раковиной руки вместе с рукавами рубашки Серега Шептунов, – мы чем закусывали?

Чем закусывали не помнил никто, но все вспомнили, что в обед в буфете у Верки съели по двойной порции пельменей с домашней хреновиной Антонины.

– А я две с половиной порции взял! – опять побледнел Выдов.

– Курва! Отравила за наши собственные деньги! – взревела двести четырнадцатая комната и ринулась топтать кирзовыми пролетарскими сапогами первые нежные ростки капитализма.

* * *

Идрисов быстро сказал, что он ни при делах и нырнул в подсобку. Верка сначала осклабилась и презрительно послала всех разом, пригрозив пролетариату только что у нее бесплатно отобедавшим участковым Лампасовым, но, когда Загогуйла перевернул шаткий столик, рассыпав соль из солонки по всему полу, а Выдов продекламировал: «Сама свои пельмени жуй, день твой последний приходит, буржуй!» – сильно трухнула. Трухнула и заверещала:

– Это не я! Это декретница Тонька Загубина тухлых пельменей налепила! Наше хорошее мясо своему толстомордышу отложила, а для вас, работяг, из Иглино некондицию привезла! Зря что ли ее мамаша трехлитровую банку хреновины от чистого сердца подарила?!

Двести четырнадцатая комната матюкнулась, но идти бить одиночку с грудным ребенком не пожелала – и пыл угас, и Загогуйла сказал, что сам разберется, да и Цыганские дворы хоть недалеко были, но по февральскому морозцу – в лом.

– В лом! – так и сказал Ричард Ишбулдыевич.

Глава четвертая

Красные дни календаря

23 февраля

Едва Антонина успела покормить ребенка, как пришла Люся. Люся пришла не одна – вместе с Лесопосадкиной. «Чего-нибудь просить будут» – догадалась Антонина. Так и вышло. Посюсюкав над спящим Радиком, выпив по две кружки чая, съев вазочку варенья и пачку печенья, подруги выложили:

– Мы тут вот, что решили: надо мужикам вечеринку устроить! Главное, чтобы они ее запомнили, как шикарную, тогда на восьмое марта им неудобно будет дарить нам мимозы и тут же напиваться, а придется сложиться на приличные подарки. Кумекаешь?

– Нет, – честно ответила Антонина.

– Мы им намекнем, что лучший подарок женщине на восьмое марта – это гэдээровский сервиз! В профкоме, как раз, остался один нераспределенный комплект и Ольга Львовна готова его придержать для нас!

Антонина опять ничего не поняла, но резонно заметила:

– Я не смогу на вечеринку…

– Это необязательно, сейчас главное сброситься, чтобы мужикам все устроить!

– У меня сейчас нет, вы у Верки возьмите в счет моей зарплаты, – предложила Антонина.

Люба Лесопосадкина тут же стала собираться домой, а Люся всплеснула руками:

– Так ты ничего не знаешь?! Верка-то твоя сбежала! Оставила записку, что никому ничего не должна, так как ни с кем никакого договора не заключала. Идрисов эту записку всем зачитывал. Оказывается, она даже Калмыкову не отстегнула!

– Как же так, – захныкала Антонина, – я же с утра до вечера эти пельмени… мама еще помогала, соленья из погреба ей возила, мы стиральную машинку хотели…

– Ну ты подруга даешь, нашла кому доверять! Это ж Верка! Что ж ты такая кулема-то!

– Так ты сама ее мне сосватала! – зарыдала Антонина.

– Ты меня, подруга, в свои коммерческие дела не вмешивай! Я на стиральную машину пельменями не копила!

Лесопосадкина дернула за рукав Люсю:

– Пошли к Соньке Ивановой, тут глухо!

* * *

– Ну поздравляй! – сказал заплаканной Антонине Шишкин и тут же поставил на одну из стоящих у дверей коробок с дюралевыми сушилками бутылку шампанского, нежно придвинув к ней коробку конфет «Родные просторы».

Антонина расплакалась еще больше и сказала, что нечем ей поздравлять – обокрала ее Верка. Шишкин оценил обстановку, вздохнул и раздеваться не стал.

– Ты не переживай, я так этого дела не оставлю! Я подниму вопрос! Напишу куда надо. Может даже на собрании трудового коллектива выступлю… – вяло пообещал Шишкин и озабочено посмотрел на картонные коробки с сушилками.

Завгар потоптался минут пять на сплетенном Валентиной Петровной из разноцветных тряпочек коврике, чмокнул Антонину в щеку, приобнял одной рукой и, аккуратно прихватив другой рукой конфеты с шампанским, исчез в темном коридоре подъезда.

* * *

– Ну поздравляй защитника! Только без пельменей! – Загогуйла пьяно осклабился и раскрыл объятия.

Антонина вдруг рассвирепела, яростно ударила Загогуйлу в грудь и вытолкала за дверь.

– Да я тебя спас, между прочим! – кричал в подъезде Загогуйла, – от справедливой расправы отравленного твоими пельменями рабочего класса!

Загогуйла кричал и пинал двери лифта, потом достал зажигалку, спалил пластмассовую кнопку вызова, сунул зажигалку мимо карманчика джинсов и, раскачивая перила, спустил свое уставшее тело по ступенькам вниз.

* * *

Антонина сидела на табурете в темной кухне у окна и смотрела в черное зимнее небо. На руках тихо причмокивал Радик, им обоим светила сверхновая звезда под названием 1987А.

– Представляете, Михаил Сергеевич, это первая Сверхновая, которую с 1604 года видно невооруженным взглядом, – поделилась Антонина с главнокомандующим.

– Ну откуда, Загубина, ты это можешь знать? – усмехнулся генсек.

– Оттуда, – Антонина чмокнула Радика, – сосед Лева-стоматолог рассказал, его сегодня зубные женщины на работе поздравили, он немного с ними выпил, а после со мной около лифта, который Васька сломал, разговорился. Оказывается, его дядя Гриша кандидат астрономических наук и работает в планетарии на Горсовете, еще он рассказал, что все болезни у человека от кариеса, к тому же он умеет гадать по руке, занимается каратэ и может разрубить кирпич одним ударом ладони, а писатель Михаил Шолохов – поддельный.

– Ты, Загубина, сначала одного на ноги поставь! – строго заискрил сетевой приемник, – потом будешь кирпичи рубить! Шолохов поддельный! Сверхновая, е-мое! Лучше бы телевизор включила, послушала, как рабочий класс директоров выбирает!

Антонина обиделась на прямолинейную выволочку генсека, поэтому телевизор включила без звука. Игорь Кириллов торжественно открыл рот и с удивлением обнаружил, что не слышит свое мужское достоинство – сочный густой баритон. Шевеля губами, слегка, но доброжелательно, улыбаясь, он беззвучно поведал о том, что сегодня на рижском заводе микроавтобусов «РАФ» случились первые перестроечные выборы директора предприятия. «Из пятнадцати кандидатов, – проартикулировал Кириллов и показал взлохмаченного кандидата из сборочного цеха, прилизанного из комскомитета, строгого из парткома, – трудовой коллектив автомобилестроителей выбрал своим руководителем Виктора Боссерта!»

* * *

Кандидат в депутаты Орджоникидзевского райсовета Идрисов телевизор смотрел со звуком и очень внимательно.

Глава пятая

Вешние воды в стране Советов

10 марта

Восьмое марта пролетело как-то незаметно, и ничем особенным не запомнилось.

– Так уж и ничем? – спросил Антонину Михаил Сергеевич.

Антонина наморщила лобик и тут же всплеснула руками:

– Люська Кренделькова с Любкой Лесопосадкиной подрались! Все решили, что из-за мужиков, а они из-за сервиза! Люська подумала на Любку, а Любка – на Люську! Оказалось, сервиз у Ольги Львовны за рекомендацию для ее Катьки в международный комсомольский лагерь выменял Сашка Антонов. В общем, сервиз достался Соньке Ивановой. Люська с Любкой тут же опять подружились, но Соньку материть не стали и даже не обиделись, потому что в депо все говорят, будто Соньку подташнивает, а Антонов ходил в ювелирный магазин кольца обручальные смотреть!

– Ух ты! – одобрительно ухнул генеральный.

* * *

– Ух ты! – ухнула избирательная комиссия, когда Идрисов после Калмыкова вошел в избирком и, ни у кого не спросясь, ни с кем надо не посоветовавшись, тоже выдвинул свою кандидатуру в директоры троллейбусного депо номер два.

Когда же на следующий день после ночного разговора с женой и тещей: «Рохля гаражная! Ничтожество из колхоза имени семилетней общеобразовательной школы! Отдала лучшие годы! И я тоже с Лелей отдала! Сел на мою шею! И на мою пенсионную шею сел! И ноги свесил! И мои ноги свесил! Тебе Горбачев туза из своего рукава вытащил?! Шанец дал?! Ну так хватай, пока другие не расхватали!», – в избирательную комиссию принес заявление Шишкин, никого это не удивило, потому что до него уже принесли свои заявления Антонов, Ричард Ишбулдыевич и освободившийся по УДО Кучемасов.

* * *

Павел Семенович, нервно балансируя на пляшущем табурете, два часа что-то вымерял рулеткой под потолком кухни Антонины, пуская по стене ровные ряды карандашных крестиков. После этого, выпив четыре полулитровых кружки чая, выскоблив до дна вазочку с земляничным вареньем, торжественно сообщил:

– В общем, так, Антонина, баллотируюсь я! Дома посоветовался, прикинули всей семьей шансы, так сказать, мозговую атаку провели и решили: надо спасать наше депо номер два! Ну и, наверное, в новом положении уже не смогу так просто вот приходить сушилки вешать, но, Антонина, я тебя не забуду, буду, так сказать, курировать.

Антонина устало отвела взгляд в сторону белой стены:

– Наверное, еще надо крестик нарисовать?

Шишкин не понял, но на всякий случай обиделся:

– Я ей тут про судьбоносное, а она про крестики! Мало их тебе, что ли?

– Да нет, хватает… – Антонина перенесла со стола в раковину кружки, ложечки, блюдца, пустую вазочку и открыла воду.

Шишкин подошел сзади, приобнял Антонину и горячо зашептал ей в ухо:

– Светка с Игорешкой хотели «Запорожец» купить, чтобы по Москве на метро не ездить, а им сказали, что скоро будут новую машину выпускать, «Таврия» называется. С виду, как вазовская «восьмерка», только дешевле в сто раз и расход у нее, Игорешка по телефону рассказывал, всего пять литров на сто километров. Может и не врет…

Антонина сняла с гвоздя, вбитого на прошлой неделе Загогуйлой в стену, полотенце и вытерла руки:

– А Папа сегодня по телевизору сказал, что он против искусственного оплодотворения.

– Чей папа?! – спросил Павел Семенович.

– Ты же говорила, что его медведи в Арктике съели! – удивился Михаил Сергеевич.

– Наверное, римского народа, раз он римский, – ответила Антонина Шишкину, а Горбачеву возразила: – моего папу не съели, он сам кого хочешь мог съесть, папа просто превратился в Северное сияние.

Генсек хмыкнул. Шишкин выдернул из радиорозетки вилку приемника:

– Ну и при чем тут искусственное оплодотворение?!

– Да я про выборы ваши, – Антонина воткнула радиовилку обратно.

– Ну знаешь! – вскипел Шишкин.

– Ну знаешь! – вскипел главнокомандующий.

27 марта

Шишкин пришел с маленьким фанерным чемоданчиком, достал из него дрель, отвертки, шурупы, гвоздики, отвес и хлопнул себя по лбу:

– Чепики забыл!

Но все же, после четырех часов сверления, вбивания и вкручивания, подвесил над раковиной сушилку:

– Ровно? – удовлетворенно спросил Шишкин.

– Ровно, – устало согласилась Антонина, стараясь не смотреть на слегка сползающий вниз правый угол.

Павел Семенович вымыл под сушилкой руки, вытер их полотенцем, протянутым Антониной, и, возвращая полотенце, ухватил, как бы не рассчитав расстояние, влажными руками Антонину за бока и зашептал тоже влажно:

– Светка с Игорешкой на «Таврию» копят, пять литров на сто километров, я тоже хочу в очередь встать, с Лель… с семьей, то есть, в сад ездить самое то, хотя, может быть, «Москвич», конечно, лучше, а вот к «восьмеркам» нет у меня доверия…

Антонина понимала, что подвешенная сушилка стоит какой-то благодарности, но упираясь кулаками в пахнущую тяжелым мужским коктейлем из пота и одеколона «Шипр» грудь завгара, готова была, максимум, на чекушку с ядреным огурчиком маминой засолки. На помощь пришел взревевший Радик. Шишкин ослабил хватку, Антонина, напротив, с тройной силой его оттолкнула и бросилась к сыну.

Павел Семенович аккуратно положил дрель в маленький фанерный чемоданчик и вдруг шмыгнул носом:

– Вызвали, понимаешь, старшие товарищи и говорят: «Ты коммунист, Шишкин, или бандит с большой дороги?!», – Шишкин положил в чемоданчик отвертку, – вот так прямо и сказали: «С большой дороги!» А дома потом чего сказали! – Шишкин положил в чемоданчик шурупы, – в общем, Загубина, не было у нас демократии и не будет! Кучемасову пообещали аннулировать его УДО и опять отправить в «девятку» на улице Новоженова бревна таскать для спичечной фабрики имени 1 мая, – Шишкин положил в чемоданчик гвоздики, – про Ишбулдыевича какой-то Непроливайко в «Трезвости – норме жизни» статью написал, он теперь бегает по киоскам, все газеты скупает, – Шишкин захлопнул чемоданчик, – Антонова на овощебазу переводят, Сонька по секрету Любке Лесопосадкиной рассказывала, что чуть ли не в диссиденты теперь хочет записаться. Один Идрисов остался – по депо с рукописными листовками бегает.

Все эти истории Антонина давно знала от Люськи, Любки, Соньки, иногда Васьки, но не прерывала Павла Семеновича.

Шишкин, потоптавшись на пороге, опять было потянулся к Антонине, но передумал, слегка пнул картонные коробки и посоветовал остальные сушилки отвезти к матери в деревню, потому как там, они непременно пригодятся.

– У меня мама в райцентре живет! – не выдержала Антонина и слегка обиделась за маму и поселок Иглино.

* * *

– Мне бы твои проблемы, Загубина! – тяжело вздохнул Михаил Сергеевич, – сегодня дочка второго рожает, а у меня сплошь встречи на высшем уровне! Даже не знаю, кто у Ирины будет – мальчик или девочка…

– Да два часа уже, как родила! – раздраженно перебила Михаила Сергеевича Раиса Максимовна, – внучка! Анастасия!

– Все-таки в честь твоей бабушки?.. – опять вздохнул главнокомандующий, – а я думал мою увековечим – Василисой назовем…

1 апреля

– Шутишь?! – не поверила Люсе Антонина.

– Вот тебе крест! – размашисто перекрестилась Люся.

– Ты чего это?! – Антонина заворожено проследила за торжественным телодвижением подруги.

Люся потянула цепочку на шее и вытянула из межсферической глубины маленький серебряный крестик:

– С Любкой и Сонькой ходили тайно креститься. Сонька просила никому не рассказывать, а то ее Санька Антонов из комсомола выгонит. Поп такой молоденький, Алексеем зовут. В квартире у него на восьмиэтажках – я тебе потом покажу где, но ты никому – иконы в каждом углу, даже в ванной комнате, в ванной нас и крестил, догола, представляешь, заставил раздеться! С головой в воду окунул, еще из медного ковшика сверху полил. «Одевайтесь», – говорит. А Любка-дура: «Можно я сначала обсохну!» А он так покраснел и говорит: «Можно». Ночью с 18 на 19 апреля в Инорс поедем, будем там Пасху праздновать – в церкви всю ночь стоять.

Антонина примерила Люсин крестик и решила, что тоже неплохо было бы креститься, а уж Радика для здоровья – так обязательно! Она забыла по какому поводу не поверила Люсе, Люся забыла по какому поводу перекрестилась. А поводом было избрание начальником троллейбусного депо номер два Идрисова, бодро обвинявшего всю избирательную кампанию предыдущее руководство в некомпетентности, кумовстве, старорежимности и развитом социализме. Листовки Идрисова висели в курилке, туалете, столовой и даже периодически срывались с оббитой дерматином двери Калмыкова. В присутствии представителей Орджоникидзевского райкома партии на кумачовый стол перевернули урну для тайного голосования, при всех пересчитали и обомлели. Лишь Михаил Сергеевич в телевизоре «Витязь Ц-281Д1» развел руками и сказал: «А что поделаешь? Плюрализм, товарищи, плюрализм!» Через полчаса председатель профкома Ольга Львовна и заведующая культмассовым сектором Любовь Лесопосадкика заклеили латунную табличку «Калмыков Алексей Кузьмич» белым листом бумаги с выведенными черным фломастером «Идрисов Масгут Мударисович».

* * *

Вечером Антонина вспомнила рассказанную Люсей новость, запоздало всплеснула руками, но тут же опять о ней забыла, потому что в это время в СССР с официальным визитом уже пять дней находилась премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер. До 1 апреля не отходил от «железной леди» Михаил Сергеевич, позабыл о стране, жене и КПСС, а когда встречался с встревоженным взглядом Антонины, не говорил, как обычно, много ободряющих слов с неясным смыслом, лишь потерянно улыбался с экрана телевизора и куда-то рассеянно смотрел. Лишь 1 апреля Игорь Кириллов в программе «Время» объявил Советскому Союзу, что Маргарет Тэтчер отбывает на родину, но не поверила Антонина Кириллову:

– Уезжает! И вас тоже с первым апреля! Знаем мы этих премьер-министерш! Сидит где-нибудь на правительственной даче и отвлекает Михаила Сергеевича от государственных дел! И куда только жена нашего главнокомандующего смотрит!

Раиса Максимовна промолчала, она лишь поджала губы, сделала свое знаменитое каменное лицо и велела медсестре 4-го управления минздрава СССР перепеленать внучку Настеньку в третий раз.

Глава шестая

Христос воскрес

19 апреля

Ласковое апрельское солнышко приятно пригревало, Радик лежал в голубой коляске и улыбался окружающему миру. Антонина улыбалась Радику. Валентина Петровна улыбалась, глядя на дочь с внуком. Люся не улыбалась никому, она хмуро шла со смены домой в общагу:

– Привет, Загубина! Гуляете? Хорошо тебе, а у меня ручник не держит, сцепление заедает и микрофон фонить стал – объявляю остановки, а пассажиры и так, как бараны, а тут еще и понять ничего не могут!

– Скажи Сереге Шептунову – пусть его бригада ремонтирует, – посоветовала Антонина.

– Да сказала уже, некогда ему, к Первомаю с Антоновым готовятся. Да и не в этом дело! Весь день такое ощущение, что как будто еще со вчерашнего вечера чего-то забыла. Здрасьте, тетя Валя!

– Христос воскрес, Людмила! – еще ласковее улыбнулась Валентина Петровна.

– Вспомнила! – хлопнула себя по весящему на груди крестику Люся, – мы же на Пасху в церковь с девчонками собирались! Нас же Алексей там ждал – обидится теперь, наверное… – Люся Кренделькова совсем расстроилась и, не попрощавшись, пошла к железной на тугой пружине двери общежития троллейбусного депо № 2.

* * *

Вечером, уложив Радика, Антонина шепнула ВЭФу: «Христос воскрес, Михсергеич!». «Я тебе так скажу, Загубина, – вздохнул радиоприемник, – оно, конечно, нужны и другие нравственные ориентиры, плюрализм опять же, я вот не исключаю встречу с Папой Римским и, вообще, надо пересмотреть догмы, расширить кругозор, Яковлев тоже говорит, давай, мол, отдадим церкви ее имущество, ну, в общем, воистину воскрес, Загубина!»

1 мая

Антонина сварила маленькую картофелину и тонкую кривую морковку, протерла их через мелкое сито, добавила чайную ложку сливочного масла и четвертушку вареного желтка, растертого в молоке. Радик все это выплюнул себе на живот и, взревев, потянулся маленькими ручонками к груди матери. Мать чертыхнулась, потому что раздался звонок в дверь. Антонина открыла и от неожиданности впала в ступор. Верка-буфетчица, не дожидаясь приглашения, шагнула через порог.

– Ну все! – объявила Верка, – новая жизнь началась – законная! Индивидуально-трудовая! У тебя большой цинковый таз есть литров на пятьдесят?

– Нету у меня таза… – на всякий случай испугалась Антонина и на всякий случай закрыла собой сына.

– Ничего, ванна тоже сойдет! Джинсы будем варить! – заглянула в малюсенькую ванную комнату Верка.

– Зачем их варить, это же не пельмени, – так и не могла придти в себя Антонина.

– Ну колхоз! Ну Иглино! Это же последний писк моды! Кстати, о пельменях! Будем считать, что ты мне ничего не должна, начнем, как говорится, жизнь с чистого листа: я тебе привожу джинсы с уфимской швейной фабрики «Мир», белизну из Стерлитамака и все остальное, ты отпарываешь от джинсов этикетки, варишь, сушишь их, потом пришиваешь фирменные лейблы из Армении – я тебе их тоже привезу – и получаешь с каждой пары э-э… Ну потом договоримся! – улыбнулась Верка и приобняла Антонину.

Радик захныкал, Антонина наконец пришла в себя:

– Я тебе должна за пельмени?! Да как ты! Да как твой язык! Да ты спекулянтка крашеная! Пошла отсюда, пока Михаилу Сергеевичу не сказала!

Верка криво усмехнулась, но насторожилась, услышав очевидно знакомое имя-отчество, но находящееся явно за пределами ее обширного круга знакомых:

– Да ладно, ладно! Не хочешь деньги вылавливать, которые, можно сказать, в твоей ванной плавают, – не надо! И, если что, то мне тоже есть кому позвонить. У меня в милиции знаешь какие прихваты!

– Участковый Лампасов, что ли? – съехидничала Антонина.

– Не участковый, а старший участковый инспектор капитан Лампасов. Самогонку гонишь?! Проверит! Бордель содержишь?! Проверит! По ночам в карты на деньги играешь?! Проверит! Все проверит! Житья не даст, никакой тебе, мать-одиночка, Сергеич не поможет против Лампасова! – вошла в раж Верка.

Но как вошла Верка в свой раж, так сразу из него вышла, более того, сначала нахмурилась, а потом скукожилась, словно сдутый воздушный шарик, потому что Антонина вдруг расхохоталась:

– Лампасов! Ой, не могу! Против Михаил Сергеевича! Ой, не могу! Возьми хотя бы дружка своего Идрисова в помощь, он теперь наш троллейбусный начальник!

Ничего не сказала Верка, скривила губы и выскочила за порог. Михаил Сергеевич тоже развеселился, повернулся к председателю Президиума Верховного Совета СССР Андрею Андреевичу Громыко и шепнул ему на ухо: «Представляешь, Андреич, участковым Лампасовым из Уфы пугают!» Оба рассмеялись и замахали с мавзолея Владимира Ильича Ленина несущим их портреты трудящимся. «Ура! Товарищи!» – проникновенно предложил трудящимся Игорь Кириллов, первомайская демонстрация с предложением согласилась и дружно грянула: «Ура!»

15 мая

15 мая в 21 час 30 минут с универсального комплекса на космодроме Байконур был проведен первый пуск ракеты «Энергия» с космическим аппаратом «Скиф-ДМ».

«Первый успешный запуск ракеты «Энергия» подтвердил, что в СССР создана универсальная ракета-носитель сверхтяжелого класса, не имеющая по своим возможностям аналогов в мировом ракетостроении», – сказал Антонине Игорь Кириллов. А Лева Сидоров потом подтвердил слова Кириллова, подробно разъяснил и добавил, что ни на какой Луне американцы не были, а все съемки прыгающих в космической пыли астронавтов сделал им в кинопавильоне Стенли Кубрик.

– Как, Антонина?! – возмущенно удивился Лева, – ты не знаешь, кто такой Стенли Кубрик?!

И Лева, напрочь забыв о назначенной Матильдой Крамаровой в кафе-мороженном «Лидо» на Госцирке – «возможно последней» – встречи в их жизни, до полуночи пересказывал Антонине на ее маленькой кухне большой фильм Кубрика «Космическая одиссея 2001 года».

– Неужели и мы когда-нибудь до двухтысячного года доживем? – всхлипнула Антонина и обняла Леву.

Радик тихо сопел в своей кроватке, Михаил Сергеевич чуть слышно искрил в сетевой радиорозетке.

25 мая

Могучий атомный ледокол «Сибирь», прорубив своим корпусом метровые льды, достиг Северного полюса.

Почесывая вылезший из-под короткой майки живот, в столовую комнату вошел Генка-тракторист:

– Конечно, в нем знаешь сколько лошадиных сил? – Генка кивнул на ледокол в телевизоре, – в нем таких тракторов, как у меня, сто штук! До какого хочешь полюса доплывет.

Антонина чмокнула в лобик надувшего из слюны пузырь Радика и, не глядя на Генку, спросила:

– А сколько лошадиных сил у вашего трактора?

Генка солидно подтянул трико:

– У моего Беларуся-то? Ну как положено для МТЗ-50 – четырехтактный четырехцилиндровый дизель Д-50 с объемом 4, 75 литра и мощностью 55 лошадей!

Антонина, не снимая с рук Радика, раскрыла тетрадку расходов и доходов Валентины Петровны и разделила вложенным в нее карандашиком 75000 сил атомной установки, про которые ей накануне рассказал Левка Сидоров на 55 дизельных мощей трактора Генки:

– 1363,636 ваших МТЗ-50 получается!

Генка удивленно раскрыл рот, еще раз подтянул трико и крикнул в спальню:

– Валь! Ужинать будем или как?!

Валентина Петровна вышла и стала быстро накрывать на стол, поглядывая в телевизор и нарочито приговаривая:

– До полюса доплыли, а нашего папку-летчика так и не нашли, во льдах сгинувшего!

– Ой, мама! – вздохнула Антонина и подняла взгляд к потолку.

– Может где поближе поискать? – неожиданно сострил Генка, – я на выходные в Тавтиманово собираюсь на слет трактористов Иглинского района, могу подхватить.

Валентина Петровна вспыхнула и передумала ставить на стол чекушку первача, подаренного ей на пробу тетей Шурой.

Глава седьмая

Проверки на прочность

28 мая

На выходные Генка в Тавтиманово не поехал, вместо этого субботним утром он надел на голову зеленую фуражку младшего сержанта пограничных войск КГБ СССР и отправился в Уфу на Колхозный рынок, куда подтягивались и другие бывшие рядовые, ефрейторы, сержанты в фуражках пограничных войск КГБ СССР.

* * *

В аэропорту города Хельсинки Матиас Руст заправил свой легкомоторный самолет «Сессна-172Б Скайхоук».

* * *

– Братуха! – Жоржик Кукин порывисто обнял Генку, чуть не сбив с него зеленую фуражку.

– Братухи! – специальный корреспондент газеты «Трезвость – норма жизни» Евгений Непролевайко порывисто обнял Генку и Жоржика.

– Братуха! Братуха! И ты, братуха! – всех по очереди порывисто обнял Ричард Ишбулдыевич, но обнимая спецкора «Трезвости», слегка нахмурился в смутных воспоминаниях.

* * *

Матиас Руст подал в диспетчерскую службу план двухчасового полета в город Стокгольм.

* * *

– Давай за погранцов! Сегодня наш день! – с Жоржиком Кукиным согласились все и протянули к бутылке в его руках зыбкие пластиковые стаканчики.

* * *

Самолет Матиаса Руста исчез с экранов радиолокационных станций города Сипоо.

* * *

– За тех, кто в сапогах! – предложил Генка и опять все чокнулись уже слегка мятыми пластиковыми стаканчиками.

* * *

Матиас Руст пролетел над городом Кохтла-Ярве, пересек государственную границу Советского Союза и взял курс на Москву.

* * *

– А я им грю, стой, грю, падлы, стрелять, грю, буду из подствольника, щас, грю, стрельну! – тыкал указательным пальцем в грудь Ричарду Ишбулдыевичу Евгений Непролевайко.

– Не надо было хрюкать, – поймал указательный палец Непролевайки Ричард Ишбулдыевич, – надо было сразу стрелять на поражение! Мы в ГРУ никогда не хрюкали!

– Кто хрюкает?! – вырвал палец Непролевайко и чуть не упал, потеряв равновесие, – ты сам-то где служил?!

– Братухи! Кончай между собой ссориться, – поднял фуражку Непролевайки Жоржик, – пошли лучше к нефтяному институту очкастых дистрофиков бить.

* * *

Над Гдовым летчики дежурного звена доложили на землю, что наблюдают спортивный самолет типа Як-12 белого цвета с темной полосой вдоль фюзеляжа. Земля промолчала.

* * *

– Мне, вообще-то, должны были героя дать… – спецкор Непроливайко повис на Жоржике.

– Как, и тебе тоже?.. – удивился Жоржик.

– Документы уже все были готовы, в последний момент своего протолкнули… – тяжело вздохнул Непроливайко.

– Как, и у тебя в последний момент своего протолкнули?.. – опять удивился Жоржик.

– Хотели генерала торжественно вручить! – Непроливайко строго оглядел товарищей, чтобы, если что, на корню пресечь возможное недоверие.

– Ты же говорил полковника, – не смог удержаться от возражения Генка.

– Я и, грю, генерал-полковника! – парировал спецкор.

– Не! – расстроился Жоржик, – мне только генерал-майора обещали.

– Очкарики! – призывно крикнул Ричард Ишбулдыевич и побежал к протирающему платочком модные очки в тонкой оправе трехкратному чемпиону Европы по боксу Валерию Лимасову.

Дымчатые линзы без диоптрий разлетелись на бетонных ступеньках нефтяного института в мелкие кусочки, словно граненый стакан на асфальте. Именно с этого момента и до следующего утра Ричард Ишбулдыевич, когда его потом расспрашивали, ничего не помнил, так и говорил: «Ну словно память отшибло!».

* * *

Матиас Руст сделал круг над Красной площадью и прямо между жигулями, москвичами, запорожцами и редкими подержанными иномарками сел на Большом Москворецком мосту. Матиас дорулил до Покровского собора с приделом Василию Блаженному, проехал на колесном ходу мимо Минина с Пожарским и остановился у Спасской башни, прямо напротив ворот.

* * *

Радик заревел и никак не успокаивался. Антонина перепробовала все – Радик ревел в голос. Осталось последнее средство. Щелкнул выключатель радиоприемника. ВЭФ 202 затрещал, Радик замолчал, главнокомандующий заговорил:

– Представляешь, Загубина! Какой-то идиот сел на своем детском самолетике напротив кремлевских ворот, и, представляешь, уже двадцать минут сидит, выехать нашим ЗиЛам не дает! А ведь столько дел неотложных!

– Ну что вы такое говорите, Михаил Сергеевич! Быть такого не может! – не поверила такой наглости Антонина.

– Партбилетом клянусь, Загубина! Во-во, вылезать стал из кабины! Совсем пацан! Очкарик! Да я в его годы по полям Ставрополья на комбайне летал, орден получил за выдающуюся уборку урожая! А этот – на Красную площадь, к самому мавзолею! Нет у меня слов от возмущения, выключай приемник, Загубина!

Антонина щелкнула выключателем, Радик, словно истребитель МиГ на форсаже, взревел.

* * *

Матиас Руст вылез из кабины. «Откуда вы?» – спросили на английском языке окружившие Матиаса любопытные русские люди.

– Я прилетел к вам из ФРГ с жестом мира! – ответил дрожащим голосом Руст.

– С чем-чем прилетел? – переспросил Михаил Сергеевич генерала армии Язова.

– С жестом, бляха-муха, мира! – хрипло повторил Язов и покрутил ручку настройки в аппарате дальней прослушки, – менять надо, Михсергеич, министра обороны, а то эти французы, бляха-муха, совсем распоясались. Насмех подняли, бляха-муха!

– С жестом, говоришь… – задумался Генеральный секретарь, – поменяем, бляха-муха!..

Русские люди бросились к Матиасу Русту и стали брать у него автографы.

* * *

– Валь! Принимай гостей, я с однополчанами! Мы с ними, когда в Афганистане границу охраняли, то в тылу у немцев, чтобы нас эсэсовцы не засекли, наркомовские сто грамм – или сто пятьдесят, Булдыич? – по булькам наливали. Тебе бы, Валь, Булдыич и сам все рассказал, но ему какой-то очкастый фашист, кажись, челюсть сломал, – в маленький дворик Валентины Петровны ввалились Непролевайко с разбитым носом, Жоржик Кукин с фонарем под глазом, мотающий из стороны в сторону головой Ричард Ишбулдыевич, бодрый Генка в разорванном по швам пиджаке Непролевайки и где-то примкнувший к ним Загогуйло с выбитым золотым зубом. Зеленых фуражек не было ни у кого, только на голове Загогуйлы был лихо заломлен голубой берет десантных войск.

31 мая

«Президиум Верховного Совета СССР освободил Маршала Советского Союза Соколова Сергея Леонидовича от обязанностей министра обороны СССР в связи с уходом на пенсию, – Игорь Кириллов сделал многозначительную паузу и продолжил, – Указом Президиума Верховного Совета министром обороны СССР назначен генерал армии Язов Дмитрий Тимофеевич».

* * *

– Вот так, Загубина! – ударил главнокомандующий маленьким кулачком Радика по кухонному столику, – еще Колдунова, это который главный по противовоздушной обороне, снял! Еще двести девяносто восемь офицеров ПВО – в отставку! А этим – подполковнику Карпецу и майору Черных – вообще, думаю, лет по пять дадим! Первые они, видишь ли, заметили и доложили! Не докладывать надо!..

– А что надо делать, Михаил Сергеевич? – робко поинтересовалась Антонина.

– Ну это! Ну не знаю, они же пэвэошники, я что за всех думать должен?! Но сбивать сейчас нам нельзя, я слово Рейгану дал! После корейского Боинга – ни в коем случае не сбивать, а легкомоторные и спортивные – так мы даже специальную конвенцию подписали! Нет, Загубина, сбивать нельзя – это ж тоже скандал на весь мир и тоже позор перед Западом!

Всплеснула руками Антонина:

– Так что ж, мы, получается, просто так свою оборону обезглавили?!

Еще раз ударил кулачком по кухонному столику Радик, а Генеральный секретарь вскипел:

– Ты, Загубина, за кого? Я, вообще, планирую эту пудовую гирю на шее народного хозяйства ликвидировать – сокращу вооруженные силы до минимума!

– Ой! – в ужасе ладошкой прикрыла рот Антонина.

– Чего ой?! За кого спрашиваю – за коммунистов или империалистов? – заискрила сетевая радиорозетка.

– Я за вас, Михаил Сергеевич, только вы сами-то за кого?.. – перешла на шепот Антонина.

– Я… – задумался Генсек ЦК КПСС СССР, – что-то, Антонина, радиорозетка у тебя искрит, ты лучше телевизор включи, там специальный Кириллов все как надо для народа объяснит, заодно и тебе растолкует.

6 июня

В конце программы «Время», перед культурно-спортивным блоком Игорь Кириллов слегка приподнял от стола лист бумаги и прочел:

– Пленум Башкирского обкома КПСС освободил первого секретаря Мидхата Закировича Шакирова от занимаемой должности, в связи с уходом на пенсию.

– Вот, – сказала Антонина Радику, просовывая ему в рот маленькую ложечку детской смеси, – не будешь кушать, прилетит дядя Руст и заберет с собой «за неправильные методы руководства» на пенсию!

– Ну, Антонина, что ты такое говоришь! – перебил Кириллова Горбачев, – причем тут этот Руст, мы просто меняем в стране старые проверенные кадры на молодые непроверенные – Хабибуллин в Башкортостане будет в самый раз! Кушай, Радик, кушай.

* * *

– Сняли! – ворвалась к Антонине Люся.

– Да знаю, – спокойно отреагировала подруга, – сколько людей на пенсию отправил этот хулиган аэроплановый!

– Какая пенсия! В психбольницу увезли! Прямо из кабинета!

И Люся рассказала, как вызвал к себе начальник депо председателя профкома.

* * *

– Пиши, Ольга Львовна, приказ! – многозначительно поднял к потолку палец новый начальник депо Идрисов.

– Я же не секретарь, Масгут Мударисович, я – профком! – удивилась Ольга Львовна.

– А я говорю, садись, бери бумагу и пиши! Пункт один: объявить песню «Крепче за баранку держись, шофер» гимном троллейбусного депо № 2.

Ольга Львовна открыла рот.

– Пункт два, – продолжил Идрисов, – объявить флаг Японии знаменем троллейбусного братства.

Ольга Львовна судорожно заскрипела ручкой.

– Пункт три, – прикрыл глаза Идрисов, – объявить о полном отделении депо № 2 от Управления электротранспорта города Уфы!

Ручка в руках Ольги Львовны повисла над бумагой.

– Пункт четыре, – Идрисов потер указательным пальцем лоб, – пункт четыре скажу после обеда.

После обеда Идрисов не успел продиктовать пункт четыре, потому что из психоневрологического диспансера доцент Дезорцев в сопровождении двух санитаров привез выписку из медкарты о постановке Идрисова на учет еще при Леониде Ильиче Брежневе.

* * *

Космический аппарат «Скиф-ДМ», после выполнения программных разворотов, перешел в неуправляемый режим ориентации и, не набрав нужной скорости для выхода на заданную орбиту, по баллистической траектории упал в Тихий океан.

Глава восьмая

Близость счастья № 3

23 июня

Валентина Петровна сначала не соглашалась, но, узнав, что Лева Сидоров хоть и зубной, но все же почти настоящий врач, согласилась посидеть с Радиком, пока дочь, вымотанная кастрюльками и пеленками, сходит с положительным во всех отношениях соседом по лестничной площадке в кинотеатр «Победа».

– А то ведь, мам, света белого не вижу – стирка, глажка, готовка! От жизни совсем отстою, один только телевизор и радиоприемник! Хочется ведь и других мужчин, кроме Михаила Сергеевича, послушать.

«Не сердись, Михсергеич», – Антонина нежно протерла экран телевизора только что выглаженной пеленкой Радика.

– Да иди, иди, – махнула в надежде «а вдруг?» Валентина Петровна.

Генеральный то ли хмыкнул, то ли крякнул, то ли промолчал многозначительно, а, возможно, тоже махнул рукой.

* * *

С самого утра заседал Пленум.

– Знаю Равмера Хасановича давно, еще по деревне Чекмагушево, сидели мы с ним за одной партой и пятерки с редкими четверками получали! Иногда я просил Равмера Хасановича: «Дай списать домашнюю работу, Равмер Хасанович?» И всегда отвечал Равмер Хасанович: «Сегодня у товарища работу списываешь, а завтра Родину продашь!»

– Работали мы с Равмером Хасановичем слесарями, план, конечно, всегда перевыполняли, но мечтали о большем – о нефти с газом!

– «Альметьевнефть» – поднял! «Татнефть» – поднял! «Пермьнефть» – поднял! Миннефтепром – поднял! Наш обком и подавно поднимет!

Загорелась красная кнопка селектора, прервал на полуслове дискуссию Михаил Сергеевич:

– Товарищи, нельзя ли побыстрее? Мне тут Рейган – опять чертяка удумал! – из Западного Берлина звонит, предлагает стену с Восточным Берлином разрушить! Строили-строили, а теперь – разрушить! Тут еще удмуртский народ города Устинова радуется, что их столицу назад в Ижевск переименовали – чего, спрашивается, радуются, так ведь, вообще памяти о выдающихся государственных деятелях не останется, я вот тоже, к примеру, не вечный! А крымские татары не радуются, в Москву бузить приехали – Крым им отдавай! Как его отдашь, если Хрущев его уже Украине подарил? Подарки назад не забирают! Мне вон Раиса Максимовна тоже говорит, что отдала, мол, мне лучшие годы, а я, мол, с английскими вуменами стал государственные шашни заводить, верни, мол, мне мою молодость! Как ее вернешь-то?! Ну купил, конечно, шубу, костюмы всякие… А у вас там, товарищи, как с татарами?!

Закивал Пленум головами, хорошо, мол, с татарами и поставил главный вопрос на голосование:

– Кто за то, чтобы утвердить Равмера Хасановича Хабибуллина первым секретарем Башкирского обкома КПСС?

Не воздержался никто.

* * *

«Опять Мотя» – узнала Антонина выходящую из кинотеатра «Победа» одноклассницу.

«Мотя?» – Лева Сидоров вспомнил, что не пошел к этой странной девушке, похожей на его любимого писателя Бабеля, на какое-то таинственное свидание в кафе-мороженном, вспомнил обширный на полгорода юбилей дяди Гриши, где его и познакомили с этой Мотей, а потом, как якобы самого трезвого, отправили ее провожать домой, и он даже чмокнул ее перед дверью, потом для приличия звонил, куда-то звал, а сейчас не уверен на сто процентов Мотей ли ее зовут.

– Ага! – поправила на носу-пипочке тяжелые очки Матильда Крамарова, – так я и думала! Ты, Загубина, еще в Иглино тихоней прикидывалась! А сама всякие подлости делала, помню, как нашей классной Шуре ябедничала, что мальчишки за углом школы курят и матерные анекдоты про девчонок рассказывают! – проговорила и добавила зловещим шепотом: – Теперь у честных девушек парней отбиваешь! Проститутка!..

Задохнулась от возмущения Антонина, брызнули слезы из ее голубых глаз:

– Так ведь это ты, Мотя, все время Александре Павловне на ухо про жизнь класса докладывала! Она, может быть, от этой негативной информации и ушла из школы, чтобы в Тавниманово переехать, теперь мучается – самогонкой спекулирует!

Но Матильда посмотрел сквозь Антонину и прищурилась на Леву:

– А ты предатель, что скажешь?! Вот, значит, с кем на свидание ходишь! Я тебя в «Лидо», между прочим, целый час ждала, за два мороженных с тертым шоколадом заплатила! Конечно! Вам честные, умные девушки интеллигентных профессий не нужны, вам доступных подавай!

Лева расхохотался, Матильда, толкнув плечом Антонину и ткнув локтем Леву, раздвинула их и, с достоинством поправляя очки на носу-пипочке, удалилась.

* * *

Двухсерийный фильм про настоящую любовь в кинотеатре «Победа» был еще драматичнее. Антонина ревела в два ручья, Лева похохатывал.

* * *

Вечером Антонина с матерью перевязали легкие картонные коробки с сушилками бечевкой и поехали в Иглино. Лева по-джентельменски до самой остановки троллейбусов рассказывал им про озоновую дыру в атмосфере, которая скоро втянет в себя весь озон, и человечество погибнет от безжалостного солнечного ветра. Потом Люся Кренделькова, как не просила ее Антонина ехать осторожнее, остервенело жала то на педаль тормоза, то на педаль акселератора – она подменяла Любу Лесопосадкину за варенные джинсы «Пирамиды» с двумя червонцами сверху к отпускной цене Верки-буфетчицы и не была уверена, что не прогадала. Люся довезла три поколения Загубиных с сушилками до остановки Свободы, те спустились до станции Черниковка-Основная, сели на электричку и через какие-то час-полтора уже отворяли скрипучую калитку в небольшой, но ухоженный дворик Валентины Петровны.

Во дворе зеленела травка, желтые пушистые цыплята гомонили, толкались, дрались в тесных клетках, ловко сделанных Генкой-трактористом из многочисленных дюралевых сушилок. Сам Генка вышел на крыльцо и почесал вылезшее из-под майки розовой квашней пузо:

– Какие люди! Опять с сушилками, что ли?

Валентина Петровна приветливо улыбнулась.

Антонина нахмурилась.

Радик легко освободился от съеденного в электричке детского питания.

Глава девятая

Братья по разуму

25 июня

«Пленум ЦК КПСС рассмотрел вопрос «О задачах партии по коренной перестройке управления экономикой» – многозначительно сказал телезрителям Игорь Кириллов.

– Ты думаешь, Загубина, легко страну перестраивать? – обычным манером вмешался в вечерние новости Генеральный секретарь.

– Откуда же легко, Михсергеич, вон Генка у мамы туалет во дворе на место поставить не может, который они с друзьями-пограничниками на бок повалили, а тут самая большая страна в мире! – согласилась Антонина.

– Тьфу! – рассердился главнокомандующий, – не буду про доклад премьера Рыжкова рассказывать, все равно тебе не объяснишь, почему провалился наш новаторский курс на «ускорение».

«Членом Политбюро ЦК КПСС избран Александр Николаевич Яковлев», – многозначительно закончил предложение Игорь Кириллов.

3 июля

Загогуйло подцепил на вилку обжаренный в сливочном масле пельмень, макнул его в полулитровую банку с хреновиной Валентины Петровны и задумался.

– Закусывай, а то опять начнешь лифт ломать, – заботливо пододвинул к нему всю сковородку Антонина.

– Николаев тоже пельменями всех угощал, – Василий выпил и закусил.

– Какой Николаев? – удивилась Антонина.

– Эх кулема! Передачу «Человек и закон» не смотришь! Тот Николаев, которому сегодня вышку дали!

Василий вынул из заднего кармана свой разукрашенный орлами портсигар, раскрыл, но Антонина тут же его захлопнула:

– Я новости смотрю и слушаю про большие события! А за что твоего Николаева к расстрелу приговорили?

– Ах да… – вспомнил Загогуйло про Радика и убрал портсигар в карман, – ну ты вообще от жизни отстала Загубина, – за людоедство! Он собутыльников своих убивал, потом фарш из них крутил, пельмени, как вы тогда с Веркой, делал и соседям продавал. У вас, кстати, никто из знакомых не пропадал? Шучу, шучу!

Но Антонину, зажав рот ладошкой, уже побежала в ванную.

– Ну и дурак ты, Василий Степанович Загогуйло, хоть и ударник Коммунистического труда! – строго сказал Михаил Сергеевич голосом баллотирующейся в депутаты Верховного совета СССР передовой эстонской доярки Марты Аавиксоо.

11 июля

Лева положил себе в белую тарелку с золотистой каемочкой пять пельменей, обжаренных в сливочном масле, аккуратно перелил хреновину Валентины Петровны из полулитровой банки в соусник Туймазинского фарфорового завода и капнул из соусника с голубым нефтяником на боку точно в серединку каждого пельменя.

– Представляешь, Тоня, в югославском Загребе родился пятимиллиардный человек!

– Может быть, коньяка хочешь? Плиску импортную? – поддержала разговор Антонина.

– Ну что ты, мне же сегодня к дяде Грише в шахматы играть, да и не люблю я эти болгарские коньяки из ближнего Подмосковья. Но ты только представь – нас на Земле пять миллиардов! А ресурсов не хватает! Ты вот воду до конца не выключила, а пресной воды катастрофически не хватает! – Лева съел пять пельменей и положил себе со сковороды еще три.

– Это я, чтобы ржавчина прошла, – завернула кран Антонина.

– Странно, обычно я магазинные пельмени не ем, а они, оказывается, с хреновиной да обжаренные – ничего! – Лева положил себе еще два пельменя.

– Эх!.. – загрустила Антонина, – жаль, что пять миллиардов раньше не случились, а то бы мой Радик юбилейным мог стать!

– Ну! – усмехнулся Лева и взял еще один пельмень, – кстати, вместо Плиски, может быть, кофе?

– У меня только чай, но зато индийский со слоном – Люся подарила за то, что я заявление в профком Ольге Львовне написала, чтобы за мной место в общежитие оставили, так как я буду красить полы в квартире, а маленькому ребенку нельзя дышать коричневой краской. Теперь к Люсе, может быть, не подселят Луизку-практикантку, – Антонина снова открыла кран, из крана потекла пресная холодной вода коричневого, как половая краска, цвета.

– Нет, – сказал Лева, – чаю не хочу, – и засобирался домой.

– Хоть ты, Лева, и умный! – сказал ему на прощание Равмер Хасанович Хабибуллин, – но какой-то ты не наш! Ты, наверное, родину не любишь!

Антонина переключилась со второго канала телевизора на первый, и двухметровый голубоглазый офицер КГБ Драгин в сером костюме среднестатистического младшего научного сотрудника НИИ стали и сплавов утвердительно кивнул, подтверждая слова Хабибуллина. Драгин открыл дверь длинного черного лимузина. Коварный ветерок вывернул полу его серого пиджака, и страна увидела отливающий на солнце розовый шелковый подклад от Дольче с Габбаной. Драгин быстро усмирил ветер, Михаил Сергеевич вылез из лимузина и тут же рассказал случайно попавшимся на пути следования его кортежа школьникам в выглаженных костюмчиках и накрахмаленных белых фартучках о том, что Родина – это не картинка в букваре, не березка в поле, не буденовка в шкафу.

– Родина – это… – Генеральный секретарь повернулся к свежеизбранному члену Политбюро ЦК КПСС Яковлеву, – вот Александр Николаевич сейчас вам расскажет!

– Главное, – поправил пионерский галстук стоящему рядом с ним комсомольцу Яковлев, – это не замыкаться на так называемой географической родине, надо сближаться и с другими народами, в западных ценностях тоже есть много ценного, а в так называемой географической – достаточно неприглядного. Поэтому, молодые строители светлого будущего, – не замыкайтесь на географии, напирайте на социологию, политологию, футурологию, осваивайте и другие разговорные жанры!

22 июля

Первый сирийский гражданин взмыл в Космос. Вместе подполковником ВВС Сирии Мухаммедом Ахмедом Фарисом на космическом корабле Союз ТМ-3 стартовали подполковник Александр Степанович Викторенко и просто Герой Советского Союза Александр Павлович Александров.

31 июля

30 июля экипаж в составе Викторенко, Александрова и Фариса благополучно вернулся на землю. На следующий день в реабилитационном центре Фарис приобнял Викторенко и сказал:

– Эх, Александр Степанович, звали бы тебя Мухаммедом, я бы в твою честь сына своего назвал, которого носит моя жена Акиль!

Пожал плечами подполковник Викторенко.

Приобнял Фарис Александрова:

– Эх, Александр Павлович, звали бы тебя Ахмедом, я бы тогда в твою честь сына своего назвал, которого носит моя жена Акиль, уже подарившая мне дочь Гадиль и сына Кутайбу!

Пожал плечами и Герой Советского Союза Александров.

– А ты назови сына как-нибудь обобщающе и многообещающе, – предложили товарищи по космосу.

Задумался Мухаммед Ахмед.

«400 иранских паломников, протестующих против агрессивной политики США и Израиля, были убиты в Мекке в столкновениях с саудовскими службами безопасности», – сказал, глядя в глаза Фарису, Игорь Кириллов.

Всплеснула руками Антонина.

«Миром назову сына, в честь станции, а если дочь родится, то Станцией в честь Мира», – решил Фарис.

Глава десятая

Женщины и противоположный пол

1 августа

Люся Кренделькова, Люба Лесопосадкина и Соня Иванова вдруг осознали, что лето уже почти прошло, а они ни одного девичника с майских праздников не провели. Где проводить, долго не думали. «Ну у Загубиной, конечно!» – хором решили Люся и Соня. Люба поморщилась: «Там же писклявый Радик, может быть, в кафе какое-нибудь сходим?»

– По деньгам выйдет намного дороже, – возразила Соня.

– Ты что, подруга? – поддержала Соню Люся, – у нас же девичник, а там кругом мужики! Начнут подсаживаться, лапы свои липкие распускать, поговорить спокойно не дадут!

Люба сунула руку в карман, смяла тетрадный листок с прощальным стихотворением Выдова и согласилась:

– Кабели!

* * *

– Слышала, завгара избили? – спросила Люся Антонину, сразу после первого тоста за новоселье-счастье-здоровье-богатство-любовь до гроба.

– Как?! – уронила большую столовую ложку в маленький тазик с «Зимним» салатом Антонина.

– А я теперь «Зимний» не делаю – только салат «Оливье», – оттянула на себя внимание Люба Лесопосадкина и тут же перечислила секретные составляющие салата.

– Интересный, – решили Люся с Соней.

«А в чем отличие от моего «Зимнего», Михсергееич?» – про себя спросила руководителя советского народа Антонина.

«Как в чем, Антонина?! – ответил генсек, – «Оливье» – это французский бренд, а «Зимний» – Ленин в 1917-м с матросами брал!»

– Загубина, выключи радио, тебе в дверь звонят!

* * *

Загогуйло сразу полез обниматься и, пока всех не перетискал, не успокоился. Выпроводили его только через полчаса, после того, как пообещали на следующие выходные организовано выехать на пикник.

– Стихов читать не будете? Тогда поеду, – согласилась Люба.

– Техосмотром клянусь! – пообещала Люся.

– Рядом с Иглино? У нас там озера, лес, Уфимка, грибы, ягоды – оставлю Радика с мамой на часок-другой, – приняла решение Антонина.

– А со своим мужчиной можно? – потупилась Соня.

– О чем базар? Бери своего комсомольца! – разрешил Василий и ухмыльнулся: – Я тоже кое-кого прихвачу!

* * *

– Кого это Загогуйла с собой прихватит?! – нахмурилась Антонина.

– И тогда я в ответ: «Вот тебе, голубчик, бог, а вот тебе, товарищ Лермонтов, порог!» – чокнулась Лесопосадкина с Ивановой.

– Я своему тоже так и сказала: либо говорю… – попыталась продолжить разговор Соня, но еще один звонок в дверь перебил ее на полуслове.

– Неужто Васька опять вернулся?! – вскочила Антонина.

– Твой Васька к Аленке Синицыной побежал, которую на пикник прихватит, – осадила подругу Люся, – это новая медсестра нашего депо, она из третьего роддома к нам из акушерок сбежала и в первый же день Ваську из-за запаха на маршрут не допустила, а потом не пошла с ним на день рождение Ричарда Ишбулыевича – вот Загогуйло и запал на нее!

Антонина вспыхнула, чуть не всхлипнула «на день рождение не ходит! А на пикник – пожалуйста! Фифа! Я тоже могла фельдшером стать, если бы дядя Коля-баянист к Лильке-почтальонке не торопился!»

* * *

Завгар Шишкин на кухню проходить не стал. Прикрывая ладошкой правый глаз, он попросил Антонину в коридор на два слова и за семнадцать минут рассказал о жизни Игорешки со Светкой в московском городе Химки; о том, как опять поставили Калмыкова начальником депо, и тот, не смотря на мнение народа, свирепствует, в том смысле, что ничего не изменилось, потому что в нашей стране демократии не было и не будет; о небывалом урожае огурцов в дудкинском садово-огородном кооперативе за Уфимкой, десять отборных штук которых он ей принес; о негодяях, так похожих на Ваську Загогуйлу и освободившегося из тюрьмы его брата Стаса, напавших на него в темном подъезде; о…

– Загубина! Нам что, уйти что ли?! – крикнули с кухни подруги, – Павел Семенович! Мы тогда в диспетчерскую пойдем! Там Зинка, вами забытая, одиноко сидит и плачет – мужиков матерными словами характеризует!

* * *

– Девчонки! – закусила соленым огурчиком Соня, – а вы слышали, что «Три тополя на Плющихе» пополам разделились?! Мне Антонов рассказал, а ему Рустик Кайбышев, который только что из Москвы с комсомольской конференции видеомагнитофон «Электроника-ВМЦ-8220» привез, в воскресенье к нему пойдем запрещенный фильм «Греческая смоковница» смотреть.

– Как три тополя можно пополам разделить – пилили, что ли? – закусила соленой помидоркой Люба Лесопосадкина.

– Нет, ты, Антонина, не обижайся! – обняла подругу Люся Кренделькова, – но я, Загубина, в малосемейку ни за какие коврижки не поеду, я дождусь нормальной, как минимум двухкомнатной, квартиры, в нормальном, как минимум в Сипайловском районе!

Усмехнулся Михаил Сергеевич, в дверь опять позвонили.

* * *

– О! Да у тебя гости! – удивился Лева.

– Кто это? – тоже удивились Соня, Люся, Люба, – ну-ка веди его к нам за стол, а то сидим тут красивые, умные, незамужние в полном одиночестве. Загубина! Давай еще одну рюмку!

– А вы знаете, как готовить салат Оливье? – спросила, сощурившись, Люба.

– Конечно, – ответил Лева и перечислил ингредиенты.

– А вы знаете, что три тополя пополам разделились? – хитро хихикнула Соня.

– Вы про Доронину с Ефремовым? Давно пора – двести человек актеров даже для такого театра, как МХАТ, многовато. Зато теперь в Москве на один театр больше: новый, прогрессивный, либеральный у Ефремова, а старый, посконный, ретроградный у Дорониной.

– Вот скажите, Лев! – придвинулась к Леве Сидорову Люся, – вот зачем мне малосемейка в Цыганских дворах? Ведь лучше же дождаться трехкомнатной на улице Ленина?

– Что ж, в таком случае предлагаю тост! – нежно улыбнулся Люсе Лева, – за журавля в небе, за принца на белом коне, за полнометражную трешку на Ленина!

* * *

Лева ушел через час.

– Шибко умный, – Люся складывала грязную посуду в раковину.

– Мой Сашка не глупее, – мыла тарелки Соня.

– Лучше бы в кафе пошли, там мужики на любой вкус, – ничего не делала Люба, только все время пыталась закурить.

Антонина следила за движением Лесопосадкиной и каждый раз выхватывала у нее сигареты:

– У нас же девичник был, Люба, – мужиков и в общаге хватает!

Люба Лесопосадкина вдруг всхлипнула и достала из кармана мятый листок с пляшущими «эх, яблочко» строчками:

– Меня Выдов совсем бросил! В стихотворной форме – подлец!

Антонина закрыла дверь на кухню, открыла форточку и позволила Любе навзрыд закурить.

* * *

– Девушки, девушки! Ну что вы, ей богу! – попытался успокоить подруг Игорь Кириллов, – вот вы плачете, а меж тем, партия и правительство о вас заботится! На 1988 год объявлена безлимитная подписка на все газеты и журналы Советского Союза!

– Теперь гласность зашагает по просторам Страны Советов семимильными шагами! – согласилась с Кирилловым Антонина.

Подруги в раз успокоились и внимательно посмотрели на Антонину.

– Это что! – добавил руководитель Страны Советов, – недалек тот час, когда в телевизоре будет десять, двадцать, а, может быть, во что трудно поверить! – сто разнообразных каналов. А в магазинах, я вам обещаю, товарищи, будет сто сортов съедобной колбасы! А на дорогах будут ездить автомобили ста различных марок! А сбербанков будет…

– Загубина! Мы пошли, дверь закрой! – крикнули подруги с лестничной площадки подъезда.

8 августа

Пикник устроили на берегу Бессонного озера. Люба Лесопосадкина, узнав, что Выдов тоже собирается на природу, ехать наотрез отказалась. Антонов сказал Соне Ивановой, что компания не его уровня, и Соня сослалась на веские и непреодолимые обстоятельства, о которых по понятным причинам она распространяться не может. Люся Кренделькова просто решила отоспаться в выходной и послала всех подальше. Все это Антонина узнала, после того, как Сергей Шептунов с Василием Загогуйлой вдоволь натешились, обсуждая трактор «Беларусь», на котором ее подвез Генка.

– Ну хватит, Василий! – строго сказала Алена Синицына.

Василий тут же перестал зубоскалить, и тут же Антонина узнала Алену:

– Так вы же у меня роды принимали с Розой Ибрагимовной!

Алена взяла непомерно большой кусок мяса, неумело проткнула его шампуром и, не глядя на Антонину, медленно с расстановкой ответила:

– Возможно. Вы уж меня извините, забыла, как вас?.. Ах, да – Антонина! Вы уж меня извините, Антонина, но роженицы все в одинаковых рубашках, с одинаковыми животами, да и на лицо, честно говоря, все одинаковы, а кричите, как под магнитофонную запись!

– Серега! – крикнул Загогуйло Шептунову, – Алена просит магнитофон включить, у тебя в машине есть кассеты приличные?!

– Так вы поэтому из роддома в троллейбусное депо перешли? – вдруг догадалась Антонина.

– Вы меня что, поддеть пытаетесь? – смерила взглядом недавнюю роженицу Синицына, – нет, я ушла, потому что не сработалась с Розой Ибрагимовной, надоело ее вечное: «забудь, чему тебя учили, в жизни все по-другому» и заставляет старородящих самим рожать вместо того, чтобы кесарить, как положено, а главврач Вехновский все время ей потакает – «тужься! тужься!».

От слов Синицыной стало Антонине отчего-то тревожно, и на всякий случай она предупредила всех, что в озере Бессонном купаться нельзя – в нем люди тонут.

– У нас соседский Егорка утоп в прошлом году! Прямо перед школой! Карасей удить ему приспичило! Второгодник! Всю землю под нашим забором изрыл – червей искал…

Серега вывалил на переднее сиденье все кассеты из бардачка и включил магнитолу.

«Загубина! Ты своим Егоркой весь Советский Союз запугала! – упрекнул генсек, – сколько можно? Вон, выдающаяся американская пловчиха впервые в истории мореплаванья переплыла через Берингов пролив из США в СССР! Не насовсем, конечно, а совершив этот, как его?.. забыл, как называется!»

«Да-да! – подтвердила пловчиха Линн Кокс, стягивая со справного голого тела легкий гидрокостюм, – я приплыла к вам на советский остров Ратманова с жестом мира!» – и показала жест мира.

«Как Матиас Руст?!» – удивилась Антонина.

«Ну ты, Загубина, скажешь!» – возмутился Михаил Сергеевич, – сравнила хулигана и спортсменку!»

– Загубина, ты с кем разговариваешь? С Егоркой-утопленником? – Серега Шептунов воткнул в магнитолу кассету, взял шампуры и протянул их Антонине, – лучше тоже шашлыком займись, помоги Алене, а то мы до утра будем это мясо жарить!

Адриано Челентано хрипло запел про хорошую девушку Сюзанну.

Через два часа Серега подкрался к Антонине сзади, обнял ее со спины, ухватив сразу обе груди, и пропел: «Покатай нас, Петруша, на тракторе!» Антонине от неожиданности вдруг резко стало не хватать воздуха, она открыла род и часто задышала. Серега удовлетворенно оценил свой талант в несколько секунд доводить девушек до состояния возбуждения и предложил Антонине отъехать на его жигуленке куда-нибудь в сторону от общего пикника. Антонина в ужасе сказал, что не может, потому что у нее молоко бежит, которое для Радика, тут же решила не ждать Генку на «Беларуси», шепнула Алене Синицыной, что ей до Иглино напрямки через лесок всего километра три, и, ни с кем больше не попрощавшись, пошла к родному дому с дремлющей у телевизора мамой и сопящим в кроватке Радиком.

Глава одиннадцатая

Фашизм и алкоголизм

17 августа

– Что скажите, профессор? – спросил профессор Шпанн профессора Эйзенменгера.

– А вы что скажите, профессор? – спросил профессор Эйзенменгер профессора Шпанна.

– Мне кажется для типичного повешения случай не характерен, – осторожно ответил профессор Шпанн.

– И мне так кажется, – осторожно согласился профессор Эйзенменгер.

– Кх-кх! – сказал секретный агент английской секретной службы МИ-6.

– Но нельзя исключать повешение нетипичное, – внес поправку профессор Шпанн.

– Нетипичное никак нельзя исключать! – согласился с поправкой профессор Эйзенменгер.

С недоумением посмотрел на независимых экспертов сын военного преступника Вольф Рюдигер Гесс.

* * *

Антонина включила телевизор, потом включила сетевой приемник, потом «ВЭФ-202», Михаил Сергеевич был в неожиданной задумчивости.

– Странное дело, Антонина! – наконец, запикала в ВЭФе морзянка, – только я по-дружески, как у нас, мировых лидеров водится, заикнулся моему хорошему товарищу Маргарите Альфредовне о том, что СССР, возможно, снимет вето с помилования 93-летнего обергруппенфюрера Рудольфа Гесса, томящегося в берлинской тюрьме Шпандау, как этот немощный старичок взял и повесился!

– А не надо было на нас в 41-м нападать! – возразила Антонина, – у меня дедушка в Иглино на памятнике павшим в Великой отечественной войне высечен!

– Да этот Гесс в английском в плену с 1941 года – против нас не воевал, – парировал главнокомандующий.

– А все равно фашист! – стояла на своем Антонина.

– Так-то так, конечно, – сдался Генеральный секретарь, но из задумчивости не вышел: – Только ведь по закону надо, без самодеятельности, а то можно предположить, что наши западные друзья нас в темную используют! Они ведь уже беседку, где Гесс повесился, снесли, документы уничтожили, хотят и тюрьму ликвидировать – торговый центр построить! Пойду, с Александром Николаевичем посоветуюсь.

1 сентября

Генка приехал из Тавтиманово озабоченный, хмуро походил по дворику Валентины Петровны и прямо спросил в раскрытое на кухне окно:

– Валь! А у тебя сахар-то есть?!

Валентины Петровна вышла на крыльцо, вытерла руки о передник, достала из кармашка под передником сложенный вчетверо рубль и протянула Генке:

– Хорошо, что напомнил, весь сахар на варенье ушел, чай не с чем пить, сходи в магазин, купи килограмм.

– Ха! – обрадовался Генка, – опомнилась! Нету сахара – кончился! Тетя Шура тавтимановская так и сказала мужикам: «Нету, мужики, самогона! Гнать не из чего, последний мешок сахара на прошлой неделе истратила, а на этой неделе поехала вместе Зилькой-продавщицей на базу, а им Альберт Ильдарович говорит, что все, бабоньки, извели весь сахар на самодельные алкогольные напитки!»

– И че? – не сразу поняла Валентина Петровна.

– Чего-чего! Мужики не расходятся… Да и куда им теперь расходиться?! Так и стоят у дома тети Шуры – гудят. Участковый на мотоцикле приезжал, так ему сказали, что, если еще раз приедет, то его желтый «Урал» в розовый перекрасят!

– И че? – испугалась Валентина Петровна.

– Да не че! Больше не приезжал, – равнодушно почесал живот Генка, – ужинать-то будем или как?

* * *

– Тавтимановские мужики собрались в Москву ехать, Горбачеву правду говорить! – вечером у телевизора пугала Антонину Валентина Петровна.

– Ну куда они поедут, мама! – отмахивалась Антонина.

– Да знаю я эту правду! – отмахивался Михаил Сергеевич, – эх, Загубины, мне бы ваши заботы! У меня внучка Ксюша в первый класс пошла – столько всего надо, один ранец светлый, другой темный, один легкий, другой тяжелый! Какая, казалось бы, разница, какой ранец будет капитан Драгин носить? Нет! Все должно гармонировать с туфельками, бантиками, цветом глаз! А вы со своим сахаром! Да решим мы эту проблему – талоны на сахар введем!

– Так их же с войны не было, доченька! – схватилась за сердце Валентина Петровна.

– А у нас сейчас, разве не война?! – парировал Михаил Сергеевич, и Антонина продолжила: – Война с алкоголизмом, травматизмом на рабочем месте и безвременной смертностью мужского населения!

Глава двенадцатая

Дельфинарий

1 октября

Владислав Листьев перебил Дмитрия Захарова, Александр Любимов перебил обоих, все трое захихикали и сказали телезрителям, что они новая перестроечная телепередача «Взгляд». Валентина Петровна, Генка, Антонина, приехавшая на выходные побродить вокруг Иглино в поисках опят, груздей, если повезет – боровиков, Люся и даже Радик изумились.

– Какие-то совсем недисциплинированные! – сказала Антонина Игорю Кириллову.

Вздохнул Игорь Кириллов:

– ЦэКа решил… Профессионалы нынче не нужны… А мы ведь только один голос годами ставили! Отбор в телеведущие был такой, что…

– Леонидыч! – осадил Кириллова ЦэКа, – у тебя, между прочим, представление лежит на Народного артиста СССР, чем не доволен?!

– Так я и говорю Загубиной, – вновь перешел на годами поставленный баритон Игорь Леонидович, – «Загубина! Мы БиБиСи глушить перестали? Перестали! Сева Новгородцев без шипения с нашей стороны над нами изгаляется? Изгаляется! Необходимо в ответ по столу кулаком стукнуть? Необходимо! Но ведь не по-хрущевски с кузькиной матерью – не в ООН заседаем! Вот мы в лице трех молодых журналистов и стукаем кулачком! Даем отпор зубоскалам!»

– В этом году, товарищ Кириллов, уже не успеем, – с расстановкой сказал ЦэКа, – а в 1988 году, наверное, дадим ваше представление Михаилу Сергеевичу на подпись.

13 октября

Министр обороны Язов доложил главнокомандующему, что американцы начали операцию «Иарнест Вилл».

– Как?! Мы же с Рейганом договорились сокращаться, в смысле всяких вооружений! – возмутился Михаил Сергеевич.

– ВМС США отправили в Персидский залив в зону ирано-иракской войны группу из шести дельфинов и 25 моряков, – невозмутимо продолжил министр обороны, – мины будут искать!

– Ну это пусть себе! – успокоился Генеральный секретарь и поинтересовался: – А у нас, кстати, как с дельфинами, Дмитрий Тимофеевич?

– Тоже неплохо, Михаил Сергеевич. У них выдающийся дельфин Таффи мины хорошо ищет, они его за это в сержанты произвели. А у нас, – перешел к советским успехам генерал армии Язов, – выдающийся дельфин Бокаут сверхмалую подводную лодку «Тритон» нашел! Двадцать лет эту автоматическую подлодку искали! Бокаут еще и фотографировать умеет! Вместе с товарищами на 100 миллионов рублей случайно утерянных объектов народного хозяйства отыскал под водой! Вот бы из этих 100 миллионов, товарищ главнокомандующий, несколько мильончиков выделить на развитие отрасли, так сказать! А, Михсергеич?

– Ну придумал! Зачем это все?! Мы же разоружаемся! Где я тебе деньги возьму?! У меня страна без сахара по талонам живет! Давай, у народа спросим, что ему, народу, важнее: сахар или дельфины с фотоаппаратами на носу! Загубина! Тебе чего важнее?!

Антонина прибавила громкость ВЭФа и задумалась:

– И без сахара тяжело, и страну без обороны жалко, а еще жальче дельфинов – они ж, как люди, только умные! Их, наверное, генералы в добавок заставляют убивать друг друга?

– Да, неплохо было бы взглянуть, чья физподговка лучше, – усмехнулся Дмитрий Тимофеевич, – чую, бляха-муха, заломает наш Бокаут ихнего Таффи!

– Ой! – схватилась за грудь Антонина, – давайте, Михсергеич, уж лучше сахар без талонов!

– Без талонов не обещаю, но дельфинам точно денег не дадим! – принял соломоново решение руководитель супердержавы.

22 октября

В полночь позвонили. «Кто там?» – шепотом спросила Антонина через замочную скважину. «Это я, Васька! Открой, дело срочное и важное!» – тоже шепотом ответил в замочную скважину Загогуйла. Антонина отперла, и тут же ее маленький коридорчик заполнили Загогуйло, его брат Стас и лучший поэт депо № 2 Выдов.

– Вы чего?! – перешла на обычный звуковой регистр Антонина.

– Выдова надо спасать! – выпалил Василий и прошел на кухню.

Мужчины расселись за столом, заполнив собой все пространство. Антонина протиснулась к раковине. Загогуйло достал из кармана фляжку и разлил в стоящие на столе чайные кружки самогон.

– Они же после девчонок не ополоснутые! – запротестовала Антонина.

Мальчишки не среагировали. Василий замахнул свою порцию:

– Ну давай, Выдов, расскажи ей, как все было!

Выдов тоже замахнул из кружки и начал:

– Выслушай меня, Антонина Загубина, и прими объективное решение. Только сначала выслушай, как было дело. Я расскажу, как это случилось, и тогда ты поймешь меня. А следовательно – примешь объективное решение. Потому что я не виноват. И сейчас это тебе будет ясно. Главное, выслушай, как было дело. Дело было так. Захожу в дом Союза писателей на Коммунистической. Стоит Айдамолодцов. А теперь ответь, – воскликнул Выдов, – мог ли я не дать ему по физиономии?!

– И? – с ужасом спросила Антонина.

Стас замахнул самогон последним:

– Да как обычно: ментов вызвали, народ набежал! Он, – Стас кивнул на Выдова, – правильно оттуда ноги сделал.

– А от меня чего хотите?! – не могла взять в толк Антонина.

– Отлежаться ему надо, через две недели искать перестанут, а через месяц дело под сукно положат, – просветил Стас и выразительно посмотрел на Василия: – разливай, брательник, чего мерзнешь?

Загогуйло разлил:

– Брат знает, что говорит, – две ходки уже за плечами.

– Какой месяц?! Какие две ходки?! – ужас Антонины вырос до необъятных размеров.

На помощь пришел Радик. Он взревел так, что сидящие за кухонным столиком Загогуйло, Стас и Выдов вскочили:

– Не! – замотал головой Выдов, – я тут никак! Мне же еще надо книжки читать, других поэтов изучать, ведь, чтобы бить врага – надо знать его оружие! Это еще Шолохов говорил!

– Который поддельный? – Антонина вдруг вспомнила слова Левы Сидорова.

– Чего?! – рявкнул Выдов, – жаль, что ты баба, а не Айдамолодцов! Я бы тебя как Половцев Нагульного с Давыдовым – из пулемета!

– Нагульный с Давыдовым наши были! – вдруг вспомнила фильм «Поднятая целина» Антонина, – а ну пошли отсюда, враги народа!

Ночные гости допили самогон уже стоя.

Закрывая за ночными гостями дверь, Антонина ухватила за рукав Загогуйлу и, съедаемая любопытством, шепотом спросила:

– Ты зачем их приводил?! Чего стряслось-то на самом деле?

– Да! – махнул рукой Загогуйло, – у них там какому-то Бродскину дали какую-то Белебеевскую премию, вот они в Союзе писателей и разделились на тех, кто за и на тех, кто против. Выпили, конечно, ну и морду друг дружке бить стали. Выдов говорит, у них так принято.

6 ноября

Шишкин пришел в возбужденном состоянии. Прошел на кухню, заглянул в комнату, заглянул в ванную комнату, открыл кран горячей воды, открыл кран холодной воды, рук не помыл, краны закрыл, опять прошел на кухню, сел на табурет, взял из вазочки печеньку и тут же положил обратно:

– Ох, и маленькая у тебя квартирка!

– Вы это сто раз говорили, Павел Семенович! – Антонина поставила на плиту чайник.

– Да не в этом дело! – Шишкин опять схватил печеньку и разломал ее на кусочки, – отменят скоро троллейбусы!

– Как?! – Антонина вылила в раковину вскипевшую в чайнике воду, налила новую и опять поставила на плиту.

– А вот так! В Куйбышеве метро открыли? Открыли! В Свердловске вот-вот откроют? Откроют! А все потому, что ихний Ельцин теперь в Москве городской партией руководит, вместо Свердловской – мне Игорешка рассказывал!

– Так это же не у нас! – насыпала чай в заварочный чайник Антонина.

– Конечно, не у нас! Но это ведь, как на войне! Помнишь, «Малую землю» Брежнева в Красном уголке конспектировали: один снаряд недолет, второй снаряд перелет, а третий снаряд точно в цель ложится! – бросил в рот разломанную печеньку Шишкин.

– Опять дома с женой поругались? – догадалась Антонина.

– Нет, – разломал еще одну печеньку Шишкин, – с тещей!

Антонина налила в чашку Шишкина ароматный, крепкозаваренный чай.

– Чай не буду! – сказал Шишкин, – а эту мать-перемать жены убью!

Завгар встал из-за стола, буркнул «пока» и ушел.

«Товарищи! Вопрос о строительстве метро в городе Уфе прорабатывался давно, – сказал телезрителям первый секретарь Башкирского обкома КПСС Равмер Хасанович Хабибуллин, – но, учитывая рельеф местности, многочисленные карстовые образования и, соответственно, дороговизну проекта, принято решение о нецелесообразности этого строительства. Уфимским пассажирам расстраиваться не надо – возможно, по Проспекту Октября вскорости пустим скоростной трамвай».

Глава тринадцатая

Молочный зуб в безъядерном мире

11 ноября

Кричать Радик начал еще ночью. Под утро Антонина позвонила из телефона-автомата на почту в Иглино, рассказала работавшей там однокласснице Таньке Будановой про Мотьку Крамарову, Шишкина, Загогуйлу, Левку Сидорова, про Верку-буфетчицу и попросила срочно передать матери, чтобы приезжала Радика лечить.

Валентина Петровна тут же приехала. Приехала отчего-то с Генкой.

– Что с Радиком?! – предполагая все ужасы сразу, бабушка с порога, не раздеваясь, бросилась к внуку.

Вымотанная бессонной ночью Антонина, тупо посмотрела на Генку:

– Вы на тракторе, что ли?

Генка решил, что это опять глупая бабья поддевка и адекватно ответил:

– Что ж ты ребенка вылечить не можешь, когда у тебя хахаль врачом работает и живет через дверь?!

Антонина повторила про себя слова Генки: «Левка! Врач! Через дверь! Дура!»

Через пять минут Лева сказал, что ничего страшного, у девочки всего лишь режется первый зуб на нижней челюсти, скоро она будет во весь этот зуб смеяться и женихов у нее будет, как собак нерезаных.

– Какая девочка? – спросил Генка Валентину Петровну.

– Это он так Радика называет, – ответила Валентина Петровна и устало стянула с головы платок, сняла пальто, расстегнула такие же, как у Антонины, сапоги фирмы «Скороход».

– Тоже дразнится? – Генка снял тяжелый полушубок, не нашел, куда его повесить или положить, прошел в обнимку с ним на кухню и автоматически включил сетевой радиоприемник.

– Пленум Московского горкома партии, – Игорь Кириллов сделал паузу и строго продолжил: – освободил от занимаемой должности первого секретаря МГК Бориса Николаевича Ельцина.

Валентина Петровна ударила Генку между лопаток: «Выключи! Ребенок болеет!»

– Боюсь, – отпрянул от розетки Генка, – она искрит что-то!

«Разве так поступают, Антонина?! Лигачев его из Свердловска в Москву порекомендовал строительством заведовать, а он за это взял и Егора с грязью смешал! Сколько, Антонина, народа просто так из МГК и райкомов уволил! На общественном транспорте он ездит! Магазины со складами проверяет! Его что ОБХССом поставили работать?! Перестройка, видишь ли, медленно идет! Как там у вас, кстати, с Радиком, все нормально? Скоро и у нашей Настеньки зубки начнут резаться, прямо боюсь за Раису Максимовну! Да! Раиса Максимовна, по его словам, влияет на мужа! Когда это она на меня влияла?! Нет, ну в бытовом смысле – может быть, слегка и влияла самую малость! Но чтобы в государственном! У вас как, температура сильно поднялась? Спецбригаду из «кремлевки» вызывали? Чазову не звонили? Ах да! О чем я?! Этого демократа свердловского, Антонина, даже Яковлев, который про демократию книжку пишет, раскритиковал! И ведь удумал чего! Сначала письмо мне написал, потом самоубийством попытался покончить – знаем мы эти алкогольные попытки! В общем, как ни каялся, как ни признавал свои ошибки, мы его опять на строительство бросили, пусть в Госстрое замом поработает! А то культ личности, видишь ли, зарождается! Его же наглый поклеп, не успеет он с его языка без костей слететь, сразу нашим западным друзьям переправляют! Доказывай потом Марго или Ронни, что ты не гиппопотам! А Левка твой молодец! Сразу понял, что это зуб режется! Я бы его в Москву взял, да у нас тут и так одни стоматологи!»

– Просто выдерни вилку за шнур! – Валентина Петровна дернула за провод и выдрала радиорозетку из стены вместе с крепежом.

18 ноября

– А у нас зубик появился! Покажи дяде зубик! – Радик смущенно улыбнулся Шишкину нижним передним зубом, Антонина радостно улыбнулась тридцатью одним зубом, один коренной она потеряла еще в десятом классе от беспощадного кариеса. «Это ерунда!» – пообещал ей месяц назад Лева Сидоров поставить металлокерамику, которая в сто раз лучше любого родного зуба.

– Это все ерунда! – сказал сияющий во все двадцать семь оставшихся зубов Шишкин, – я в очередь встал!

Шишкин достал из кармана мятую бумажку с лиловой треугольной печатью:

– Вот, тысяча восемьсот шестьдесят первый номер! ЗАЗ-1102 «Таврия»! Наверное, и года не пройдет, как прокачу вас с ветерком!

– А как же Леля с тещей? – Антонина перестала широко улыбаться.

– Ну, сначала, конечно, придется их прокатить, а потом уж, как вольный ветер, к вам примчусь! – Шишкин сиял все больше и больше, – номер-то какой интересный – тысяча восемьсот шестьдесят первый! Ты не знаешь, может быть, в этот год что-нибудь выдающееся случилось?

Антонина вдруг вспомнила родную иглинскую школу, классное руководство тети Шуры, выученный со скуки урок истории, за который она получила редкую, но заслуженную пятерку:

– Александр II крепостное право отменил!

– Какой еще Александр?! Что-то ты путаешь, это же Петр I прорубил окно в демократию! – подозрительно засомневался Павел Семенович.

– Его Освободителем звали, – стояла на своем Антонина, про Петра ничего не добавила, потому что тогда, тысячу лет назад, она на большой перемене перед «прорубленным окном» выкурила предложенную мальчишками папиросу «Беломорканал», а потом весь урок шептала на ухо Крамаровой, что ее так тошнит от мужчин!

– Какой при царизме мог быть Освободитель?! – вдруг взвился Шишкин, – у тебя, Загубина, что по истории было?

Антонина вспыхнула, хотела соврать про успеваемость, но вместо этого обидела завгара. Так обидела, что он хлопнул дверью, и с потолка посыпалась штукатурка:

– Вы свой Запорожец, Павел Семенович, хоть Таврией, хоть Мерседесом назовите, а все равно – Запорожец был Запорожцем, им и останется!

1 декабря

Лева Сидоров держал в правой руке лыжи, а в левой держал лыжные палки, поэтому никак не мог помочь Антонине и Валентине Петровне спустить детскую коляску с неудобного высокого подъездного крыльца.

– Зря ты, Тоня, на лыжах не ходишь! У нас тут за железной дорогой отличная лыжня! А когда на Курочкину гору взберешься, такой вид на все наши Цыганские дворы открывается! Даже жаль отсюда переезжать!

– Мама! Давай лучше я подержу Радика, а ты коляску спускай! – дочь с матерью застряли в подъездной двери и никак не могли протолкнуть детскую коляску.

– А когда оттолкнешься и с самой вершины Курочкиной горы вниз летишь, то, кажется, что не хуже всяких Дубаев! Или Домбаев?.. Черт! Забыл. Тонь, ты не помнишь, Дубай или Домбай? – Лева сосредоточено почесал затылок.

Валентина Петровна, балансируя на скользких ступеньках, спустила коляску вниз.

– Вот и говорю: даже жаль отсюда переезжать! – продолжил Лева.

Антонина отмахнулась от матери: «Не мешай!», – и медленно сошла вниз с Радиком на руках.

– Кстати! Вы слышали?! – опять оживился Лева, – под проливом Ла-Манш французы с англичанами тоннель стали копать! Это же новое слово, прогресс, технологии! Конечно, скажите вы, японцы свой подводный Сэйкан, который на три километра длиннее, с 1964 года строят и вот-вот, скажешь Тоня, его откроют, но на это я тебе могу возразить: во-первых, подводная часть у европейского будет длиннее, во-вторых, тут политический момент – две страны, которые всю свою историю воевали, сунули, так сказать, руки в тоннель и протянули друг к другу!

Антонина аккуратно посадила Радика в коляску:

– Извини, прослушала, канал рыть уезжаешь? Васькин Стас тоже вначале какой-то химкомбинат строил, это только во второй срок ему режим усилили.

8 декабря

В универмаге «Уфа» народ кишмя кишел, вместе со всеми кишели и Люся с Антониной. Обойдя все отделы, Люся потянула Антонину за рукав к выходу, но та вдруг резко встала:

– А телевизоры?!

– Чего?! – отпустила рукав подруги Люся.

– Ничего, Кренделькова, – сказал Люсе Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза сразу из двух десятков телевизоров разных размеров, сказал и повернулся к Антонине: – Ну, Загубина, обещал безъядерный мир – выполняю! Подписали мы с Рейганом в его Вашингтоне договор по ликвидации ракет средней и малой дальности! Шеварднадзе молодец, хорошо в сентябре поработал, подготовил все в лучшем виде!

«важный рубеж в международном развитии»

– Ты чего? – повторила Люся.

«как известно, даже самое большое путешествие начинается с первого шага»

– Ты чего, Горбачева не видела? – опять спросила Люся.

«потребует дальнейшей напряженной работы мысли и честных усилий, отхода от некоторых кажущихся сегодня бесспорными представлений о безопасности, от всего того, что питает гонку вооружений»

– И ты это будешь слушать?! – Люся опять потянула подругу за рукав к выходу.

«Антонина! – кричал вслед подругам главнокомандующий, – победил здравый смысл. Антонина! Победил разум!»

Вздохнул начальник генерального штаба маршал Ахромеев:

«СССР по этому договору, Антонина, уничтожает 1846 ракетных комплексов, а США всего 846!»

«Не слушай ты этого Ахромеева, Антонина! – доносился голос Генерального секретаря уже за дверьми универмага «Уфа», – достигнутое – только начало. Еще только старт ядерного разоружения!»

Глава четырнадцатая

За двенадцать дней до боя курантов

19 декабря

На день рождения Радику Антонина и Валентина Петровна слепили маленькие гомогенные котлетки из филе минтая, яичного желтка, картофельного и морковного пюре. Сначала Антонина, потом Валентина Петровна нежно вкладывали в маленький слюнявый ротик именинника аккуратные, очень полезные для растущего организма шарики. Антонина с Валентиной Петровной котлетки вкладывали, а Радик, весело хохоча, котлетки выплевывал. «День рождения удался!» – возможно, подумал Радик.

21 декабря

Игорь Кириллов сделал секундную паузу и сообщил Советскому Союзу, что пилотируемый космический корабль Союз ТМ-4 успешно стартовал и успешно состыковался со станцией «Мир», самочувствие командира корабля Владимира Титова, борт-инженера Муссы Манарова, и космонавта-исследователя Анатолия Левченко – нормальное.

– Ну и слава богу! – сказала Антонина Радику.

* * *

– Запроси у Земли, что там такое разлилось в море и горит около берегов Филиппин? – отдал приказ Муссе Манарову Владимир Титов.

– Земля отвечает, что 20 декабря в филиппинском проливе Таблас около острова Мариндуке пассажирский паром «Донья Пас» столкнулся с танкером «Вектор», количество жертв может превышать тысячу человек.

– Кошмар! – сказал Анатолий Левченко.

– Кошмар! – сказала Антонина Загубина.

«Четыре тысячи триста восемьдесят шесть, – поправил Землю Михаил Сергеевич, – спасти удалось только двадцать шесть человек, на берег вынесло обгоревшие и объеденные акулами останки ста восьми, остальные четыре тысячи сгинули в океане».

– В три раза больше, чем, когда «Титаник» с айсбергом столкнулся, – приобнял за плечи хлюпавшую носом Антонину Лева Сидоров, – тогда тысяча четыреста девяносто шесть человек погибло, а спасли – семьсот двенадцать.

23 декабря

Лева усмехнулся. Антонина вопросительно на него взглянула – обычно Лева сам, приходя пятничным вечером в гости, просил включить телевизор, чтобы «Взгляд» посмотреть.

– Это вчерашний день! – снисходительно сообщил Лева, – вот в Питере передача, так передача стала выходить! Саша Невзоров делает, «600 секунд» называется, никого не боится, всех питерских начальничков на чистую воду выводит. Я тоже, наверное, скоро в Питер перееду – там свобода, Европа рядом, финны на выходные пить приезжают!

– Да, – согласилась Антонина, – у нас с алкоголем совсем плохо стало, за тройным одеколоном с утра очередь!

30 декабря

Акиль кричала, Мухаммед Ахмед ждал.

– Мальчик! – вбежала к Мухаммед Ахмеду мать.

Встал подполковник Фарис во весь рост и торжественно сказал:

– Как и обещал своим русским друзьям-космонавтам, назову сына в честь своего полета на советскую космическую станцию!

Замахала руками мать Фариса, побежала к его отцу:

– Проснись, Ахмед, муж мой, отец детей своих! Наш Мухаммед, да простит его Аллах, после богопротивного полета на небо, совсем с ума сошел! Хочет сына, только что благочестивой женой его Акилью в муках рожденного, назвать ни Мухаммедом, ни Ахмедом, ни Кутайбой в честь твоего дедушки, а так, как этим русским безбожникам обещал!

– Космосом? – встрепенулся отец первого сирийского космонавта.

– Ох, сошел с ума! Ох, совсем сошел! – запричитала мать.

– Неужто Советским Союзом?! – отставил в сторону пиалу с зеленым чаем отец.

– Ну не до такой же степени, Ахмед! – укоризненно покачала головой мать, – станцией Мир хочет назвать!

– Ну Мир – не страшно, у моего дедушки Кутайбы друг был, так его дядю по материнской линии тоже Дамиром звали, – отец Мухаммеда Фариса опять взял пиалу и сделал маленький глоток, – вах! Совсем остыл, подлей горячего.

* * *

Валентина Петровна привезла мясо, соленья, варенье, домашнюю сметану, творог и пирожки:

– Ешь, пока теплые! Говядину со свининой три раза через мясорубку пропустишь, белую булочку в молоко обмакнешь и добавишь, может на этот раз Радик котлетки и не выплюнет! – сказала и потупилась, – ты уж, доченька, не сердись, я Новый год обещала с Генкой встретить, он целую компанию трактористов с женами назвал, ты второго января или лучше третьего-четвертого в Иглино приезжай, когда трактористы снег чистить уедут.

Антонина удивленно посмотрела на мать, никогда не любившую застолья, и тут же перекроила свои планы:

– Да мы с Люсей и другими девчонками уже договорились – ко мне придут. Так что не переживай.

31 декабря

Люся забежала с утра и сказала, что поздравляет, но сам Новый год будет справлять в общаге с мальчишками.

– Представляешь, Жоржик Кукин познакомил Верку-буфетчицу с двоюродным братом Загогуйлы Стасом – это тот, который из тюрьмы вышел – сказал, что он завскладом на Уфимской швейной фабрике «Мир» работает, и вытребовал за это знакомство ящик шампанского! Ты только Верке не говори, чтобы не обиделась, – она мне столько модной одежды продала – от вареных джинсов до футболок с аппликацией.

* * *

Василий Загогуйло зашел к обеду, принес Радику шоколадного медведя в цветной фольге, Антонине белую футболку с наклеенным на грудь огромным гербом СССР и сказал, что в следующий раз придет только в 1988 году, потому что справляет Новый год в общаге с девчонками.

– Лилька-почтальонка самогону на все Тимашево нагнала, дочка ее Луизка-практикантка канистру первача стащила и к нам в общагу привезла, тут еще Аленка-акушерка обещала в третьем роддоме у какой-то тети Розы трехлитровую банку со спиртом выцыганить!

* * *

Шишкин заглянул после обеда:

– Вот последние покупки перед Новым годом, – Павел Семенович поставил на табурет две тяжелые сумки, достал из одной большое красное яблоко и протянул Антонине, – Радику!

Антонина взяла яблоко, Шишкин вытащил из кармана измятый листок, весь испещренный убористым почерком:

– Черт! Морковку с яйцами забыл! Ну ладно, не болейте и это… В общем, главное – здоровье! Побежал!

* * *

Лева чмокнул Антонину в щеку и протянул книгу доктора Спока «Ребенок и уход за ним»:

– Это тебе, по большому блату дали почитать на новогодние каникулы, ты не тяни, сразу начинай, я тоже потом перед возвратом прочту! Ну пошел, дядя Гриша не любит, когда опаздывают. У тебя, кстати, нет какой-нибудь ленточки коробку с новогодним подарком перевязать? Во! Этот розовый бант на грифе гитары – самое то!

«Читай, Зьягьюбина! – помахал Антонине Рональд Рейган, выглянув в окно из овального кабинета Белого дома под софиты телерепортеров, и добавил на американском диалекте английского языка: – у нас все вумены своих чилдренов по этому бестселлеру к большой американской мечте готовят!»

* * *

В полночь Антонина потерла большое красное яблоко Шишкина о футболку с гербом Советского Союза на животе и надкусила. Радик проснулся и, взревев, тоже потребовал пищу. Он неожиданно с удовольствием съел две малюсенькие протертые до гомогенного состояния котлетки из привезенного Валентиной Петровной мяса. Съел и улыбнулся:

– Миша!

– Мама! – поправила Радика Антонина.

– Миша! – хлопнул ладошкой по столу Радик.

Михаил Сергеевич расплылся в улыбке:

– Мы тоже с Раисой Максимовной на государственной даче одни кукуем, решили Ирине с Анатолием не мешать, пусть без нас попразднуют, а завтра уж приедем, подарки внучкам привезем. Насте-то понятно, как и твоему Радику, – дари не дари – только гукает, а вот чего семилетней Ксюше такого придумать, чтобы, как ее бабуля, потом не обиделась – головы не приложу. Кстати, у Раисы Максимовны как раз голова разболелась, спать пошла, так что, за нас с тобой, Антонина! – Михаил Сергеевич налил в сверкающую в электрическом свете хрустальную рюмку сильногазированный напиток «Байкал» и выпил.

– Михаил, ты с кем там? – строго спросила из своей спальни Раиса Максимовна, – опять со своей Загубиной? Ложился бы спать уже! Завтра с утра к Ире поедем с Настей нянчиться, потом на ипподром, не забыл, что ты Ксюше обещал белого пони подарить?

– Пони?! – Генеральный секретарь от неожиданности отхлебнул напиток «Байкал» прямо из горлышка, отхлебнул и шепнул Антонине: «Хорошо, что не комбайн СК-6 «Колос»!»

Часть III

Трамвайное депо № 1. Год 1988

Глава первая

Трамвай на морозе

6 января

Почесывая правой рукой лысину, а левой – круглый, как Земной шар, живот, в большую столовую комнату вошел Генка:

– Что, новогодний подарок людям приготовил? – равнодушно кивнул на Генерального секретаря в телевизоре.

Антонина примерила на голову Радика только что связанную шапочку. Радик сорвал с себя красный колпачок с желтым помпоном и забросил его на старинный резной буфет Прасковьи Луковны.

– Ба! Город Брежнев обратно в Набережные Челны переименовал! Это опять значит, все канцелярские бумажки будут переделывать! – Генка подтянул тренировочные штаны, но они тут же соскользнули с живота вниз.

– А чего их переделывать! Достанут из шкафов старые бланки с печатями и будут себе справки выдавать как выдавали! С ноября восемьдесят второго года прошло-то совсем ничего – шесть лет каких-то! – Антонина встала на цыпочки и стянула шапочку с буфета.

Шерстяная шапочка собрала всю пыль, скопившуюся за сто лет, Антонина чихнула, чихнул Генка, чихнул Радик, чихнул Михаил Сергеевич:

– Эх, Антонина! Шесть лет для нее совсем ничего! Я тоже раньше думал: пятилетний план выполнили и слава богу, то есть слава КПСС, конечно! А сегодня за утреннем кофе меня Раиса спрашивает: «Помнишь, как тридцать один год назад из роддома нас с Ириной забирал?» Я аж круассаном поперхнулся: «Как, говорю, тридцать один?! Только что ведь маленький невесомый сверток дрожащими руками с великой осторожностью к себе прижимал!» Раиса рассмеялась, сдержано, конечно, как она умеет: «Через две недели уже твоей внучке восемь лет! Что Ксюше дарить будем? Может быть вместо калькулятора полноценный компьютер купим?» Я опять удивился, но слабины не дал: «Решили калькулятор, пусть будет калькулятор!» Улыбка с лица Раисы…, впрочем, что это я разболтался! Геннадий ваш, кстати, вроде бы похудел, а живот у него вырос, ему бы обследоваться в стационаре, а потом кумыс попить в санатории «Юматово».

Антонина несколько раз ударила желтым помпоном об колено и опять чихнула:

– Это он после новогоднего застолья с друзьями-трактористами аппетит никак не восстановит.

Генка снова подтянул штаны, обернулся и крикнул в спальню Валентины Петровны:

– Валь! Завтракать будем или… Хотя чего завтракать, если есть неохота…

– Хорошо, если так, – осторожно согласился с Антониной генсек.

14 января

Утром после бессонной ночи Старого Нового года Люся Кренделькова и Люба Лесопосадкина решили, что хватит! Так и сказали завгару Шишкину:

– Хватит! Надоело! Пусть Горбачев горбатится в троллейбусном депо номер два, а мы уходим в трамвайное номер один! Зарплата такая же, а нагрузки никакой – два рычага – вперед-назад, газ-тормоз! А тут руки к концу смены от рулевого колеса сами в рычаги превращаются! А дуги, в дождь и снег с проводов слетающие?! А у трамвая ничего не слетает! Катишь себе по чугунным рельсам и позваниваешь.

И положили на расстеленную на столе завгара передовицу газеты «Правда» два заявления с абсолютно одинаковыми орфографическими ошибками. «Прямо мне на лицо! – жаловался потом Антонине Генеральный секретарь ЦК КПСС, – двоечницы безграмотные! Легкой работы захотели за те же деньги! А колхозники хлеб растят за еще меньшую зарплату! И горячей воды у них нет и туалет на улице! Я вот свой первый орден, когда получал на Ставрополье, так даже и не думал искать более легкую работу, так и планировал комбайнером всю жизнь в селе Привольном на ордена зарабатывать! Это уж партия потом с комсомолом поручили, доверили, возложили… Но опять же! Ничуть не более легкую, а куда как поответственнее…»

Антонина выключила радиоприемник – «сто раз слушала!», Люся собрала чайной ложкой со дна вазочки малиновое варенье, сваренное Валентиной Петровной по старинному рецепту рода Загубиных:

– И тогда мы с Любкой, прямо ему на стол два заявления – бац!

– А он чего? – Антонина поставила вазочку в раковину.

– Ну остолбенел, конечно, стал нас пугать, что там премии меньше, очередь на автомобиль «Таврия» длиннее и совсем убил: среди трамвайщиков мужиков нет! – захохотала Люся.

– А вы чего? – Антонина вытерла вазочку полотенцем.

– А мы ничего! – бодро начала Люся и вдруг загрустила: – Как будто нормальные мужики в другом месте есть! Я покурю в форточку, Радик же большой уже?

Антонина махнула рукой:

– Кури, – и опять включила приемник.

«…и решили мы на Политбюро: пусть-ка поработает министром без портфеля…и скажи своим подругам самое для них главное: мужиков-то в трамвайном депо – раз-два и обчелся!» Антонина вдруг вскипела: «Да не нужны вы нам!»

Люся испуганно затушила сигарету о спичечный коробок и суетливо засобиралась домой:

– Побежала: надо комнату сдать, обходной подписать, химку обновить, маникюр восстановить, у Соньки на дальнюю дорогу погадать… Ты, это, витамины какие-нибудь принимай…

* * *

– А министр без портфеля – это хорошо или плохо? – спросила Антонина, положив голову на плечо Леве Сидорову.

– Ты про Ельцина, что ли? Да, дожимает нашего Борю Горбачев! В Госстрой замом бросил! Борю не на строительство надо, его наоборот – людьми руководить, городом, областью, может быть, даже… Эх! Не будет жизни в этой стране! – Лева встал, слегка оттолкнув голову Антонины.

– В какой этой? – не поняла Антонина.

– Да вот в этой! – Лева топнул ногой по полу, – черт! выиграть бы американскую грин-карту и свалить отсюда!

Антонина грустно ухмыльнулась:

– Люська с Любкой тоже валят! Им трамвайное депо имени Степана Зорина грин-карты выписало на перевод без отработки.

– В смысле? – перестал махать руками Лева и встал столбом, – как грин-карты?! Люське с Любкой грин-карты?!

Антонина прыснула в ладошку, Лева быстро сообразил, перестроился, приобнял Антонину и в такт хихикнул:

– Ну ты даешь! Ну поддела! Тихоня-тихоня, но шпилька всегда наготове! А я не расслышал и не понял сначала! Чего они там делать-то будут? В трамвайном депо мужиков-то, наверное, вообще нет!

– Ой, этого добра! Да и нужны вы им, нам, то есть! – весело ответила Антонина, но голову на плечо Левы больше класть не стала.

22 января

В бильярд играли в шапках-ушанках, толстых свитерах, а Васька Загогуйло так даже в связанных Антониной шерстяных перчатках. В Красном уголке общежития троллейбусного депо № 2 стоял такой стылый воздух, что заглянувший в большую комнату с красным знаменем в углу капитан Лампасов, возмутился:

– Кто позволил курить у святыни?! – и зачем-то тряхнул за древко тяжелое бархатное полотно, отделанное по периметру желтой бахромой.

Изо рта Лампасова, как и у всех присутствующих, тоже пошел пар.

– Вот и товарищ участковый закурил! – съязвил Серега Шептунов.

Но поднявшееся от красного знамени густое облако пыли быстро вобрало в себя белые клубы мнимых курильщиков.

Загогуйло чихнул и промазал верный шар в лузу. Шар перелетел борт, ударился о ребро чугунной батареи и лопнул пополам.

Серега Шептунов, зажав нос двумя пальцами правой руки и отгоняя от себя пыль ладошкой левой, уверенно констатировал:

– От мороза лопнул! Помню в ПТУ на практике, сунул в жидкий азот разводной ключ, потом бросил его на бетонный пол, так он, словно сосулька, на мелкие кусочки разлетелся!

– Все дело в перепаде температур, – добавил Ричард Ишбулдыевич, щуря в сером облаке глаза, – шар промерз до сердцевины, а когда ударился о горячую батарею, его поверхность расширилась, но ядро внутри все еще оставалось скукоженным, поэтому он и разорвался, как брошенное в кипяток яйцо из холодильника! Ведь так, товарищ капитан?

– Какие еще яйца в жидком азоте и сосульки в кипятке?! – закашлялся участковый Лампасов, – вы что, гестаповцы?! Товарищи! Налицо порча казенного имущества! При свидетелях! Особо замечу: близким родственником лица, находящегося под пристальным наблюдением недремлющего ока внутренних органов!

– Чего?! – возмутился Загогуйло.

– В силу вышесказанного, – продолжил Лампасов, – предлагаю пройти для превентивно-профилактической беседы на свежий, но в тоже время теплый воздух находящейся в соседней комнате библиотеки.

* * *

В библиотеке воздух был относительно свежее, но нисколько не теплее, чем в Красном уголке. Укутанная в пуховую шаль, в накинутой на плечи шубе из модного красного стекловолокна, Соня Иванова пыталась расписать замерзшую шариковую ручку в томике Достоевского. Антонина стояла рядом и терпеливо ждала заполнения читательской карточки, она взяла по совету Левы Сидорова «Муху-Цокотуху» для умственного развития Радика и, ничего не сказав Леве, первую часть «Тихого Дона» для собственной разгадки тайны писателя Шолохова.

– Вам чего, товарищи? – не поднимая головы, спросила вошедших Соня.

– Опять порча государственного имущества! – возмутился Лампасов.

Родион Раскольников вынул из пришитой к подкладу пальто петли топор, взмахнул им обеими руками и несильно ударил обухом по голове старуху процентщицу.

– Это списанные «Преступления и наказания», они даже без обложки, – равнодушно парировала Соня и перевернула несколько страниц.

– Преступления списанными не бывают! – строго возразил Лампасов, – а наказания тем более! Мы проведем в вашей библиотеке небольшую политинформацию на уголовную тему. Рассаживайтесь, товарищи!

Родион Раскольников услышал, что в комнате, где была старуха, ходят, схватил топор, выбежал из спальни и ударил топором беременную сестру старухи Лизавету.

Соня пожала плечами:

– Сколько угодно. В минус тридцать два только Загубина может за книжками прийти, и участковый – про американских шпионов рассказывать.

Антонина хотела возмутиться, но не успела вклиниться.

– Боюсь, вы недооцениваете ухудшение криминогенной обстановки в стране, – с тревогой в голосе ответил капитан милиции, и объявил: – Сегодня пришло оперативное сообщение о столкновении под нашей столицей двух организованных преступных группировок – долгопрудненской и люберецкой. Когда такое было, товарищи?! Нет, я понимаю: в деревнях ходили стенка на стенку, пацаны шли в чужой двор бить ухажеров своих девчонок, но, чтобы физкультурники из клубов «В здоровом теле – здоровый дух!» срастались с рецидивистами, сколачиваясь в преступные группировки, а потом на пустырях под Москвой, там, где наши отцы с Мамаем воевали, делили родину на сферы влияния, калеча и убивая друг друга! Такого ж, тебе говорю, Степан Загогуйло и твоему братцу, никогда не было! Даже в 1913 году дореволюционного царизма!

– А мы с брательником при каких делах?! – огрызнулся Загогуйло.

Все обернулись и внимательно посмотрели на Загогуйлу, предполагая, что они со Стасом, конечно, не при делах, но, быть может, Васька специально разбил бильярдный шар о батарею?

– При каких, спрашиваешь?! – Лампасов взял с полки «Анти-Дюринг» Фридриха Энгельса, – а где твой брат?

«Что он сторож брату своему?» – тихо сказал кто-то из глубины библиотеки с самых дальних полок, на которых скапливался весь ветхозаветный хлам.

– Ой! – вскрикнула Соня Иванова, – осторожнее с ним, его на моей памяти еще никто с полки не доставал, вдруг, как Достоевский рассыплется!

Соня Мармеладова молча выложила на стол перед Катериной Ивановной тридцать целковых, накрыла голову драдедамовым платком и легла на кровать лицом к стене. Катерина Ивановна, целуя ноги Сонечки, весь вечер простояла перед ней на коленях. Пьяненький Мармеладов наблюдал за ними сквозь опущенные ресницы.

– Вы, товарищ капитан, главное его, как знамя, за древко не трясите! – опять съязвил Серега Шептунов.

Но Лампасов пропустил мимо ушей слова ничего не значащего для него человека и продолжил:

– Где, повторно задаю вопрос, товарищ Загогуйло, организованное Георгием Кукиным и вашим братом Станиславом, преступное сообщество, выманивающее у честных граждан слабоалкогольный газированный алкоголь? Где твой так называемый завскладом Уфимской швейной фабрики «Мир»?

– Вот в чем сыр-бор! Верка-буфетчица накапала! Новогоднее шампанское простить не может! Решила счеты свести с Загогуйлами! – вдруг догадался Серега Шептунов в чем дело.

– Ага! – еще один подельник образовался! – Лампасов ткнул указательным пальцем в Серегу и выронил «Анти-Дюринг».

«Анти-Дюринг», словно проклеенный на Полиграфкомбинате в ночную смену «Блокнот агитатора», веером рассыпался по полу, вместе с пожелтевшими страницами выпала непонятно как там оказавшаяся тщательно отретушированная фотография генералиссимуса в белом парадном кителе. Гнев вдруг охватил Антонину, развернулась она на добросовестно подшитых Генкой валенках и прожгла взглядом Лампасова:

– Так вы, товарищ капитан, воровку пришли защищать! Рабочий класс пугаете! Энгельса топчете! Красное знамя руками трогаете! Да я сейчас Генеральному секретарю Коммунистической партии Советского Союза лично сообщу о том, как участковые Орджоникидзевского района города Уфы сначала бесплатно пожирают за раз по три порции пельменей, которые лепят матери-одиночки, а потом Верок, бессовестно обирающих этих матерей-одиночек, подло покрывают!

Антонина шагнула к висящему на стене сетевому радиоприемнику и включила его на полную мощь. Приемник зловеще зашипел. Все замерли в тихом, безмолвном ужасе.

– Лампасова расстрелять, Верке-буфетчице – десять лет без права переписки, свидетелей за недоносительство – на рытье канала под Ла-Маншем, – раскурил трубку Иосиф Виссарионович.

Соня чихнула:

– Говорила же: осторожнее! Теперь еще Энгельса списывать.

– Гражданочка, – почти шепотом обратился Лампасов к Антонине, – вы не нервничайте, за пельмени я с первой же квартальной премии рассчитаюсь, ваш сигнал на индивидуального предпринимателя Верку э… – забыл фамилию – мы проверим! Не надо про алкоголь никому сообщать даже про слабоалкогольный, даже про газированный, мы же тут все свои, у нас всего лишь дружеская профилактическая беседа, чего выносить из избы, так сказать, пустые бутылки из-под шампанского? Ведь так, товарищи? Товарищи, наш диспут подошел к концу, о следующем круглом столе будет объявлено заранее, всем спасибо, все свободны, благодарю за внимание.

Народ, уважительно обходя Антонину, вышел. Капитан Лампасов быстро собрал с пола листки «Антидюринга» и протянул Соне:

– Немного подшить, чуть-чуть подклеить и еще сто лет простоит!

Соня Иванова наконец расписала ручку и большими концентрическими кругами закрасила склонившихся над воскрешением Лазаря Соню Мармеладову и Родиона Раскольникова.

Иванова вынула библиотечные вкладыши из «Мухи-Цокотухи» и «Тихого Дона», занесла над ними ручку и задумчиво посмотрела на Антонину:

– Аванс вчера давали или позавчера? Сегодня двадцать первое или двадцать второе?

– Ну ты, Загубина, даешь! – не дали ответить Антонине Горбачев с Фридрихом Энгельсом, Сталин пыхнул трубкой и пустил к потолку одобряющее никотиновое колечко, Лазарь не сказал ничего, просто воскрес.

7 февраля

Министр государственной безопасности ГДР Эрих Мильке протянул аккуратную коробочку с бронзовой медалью «За заслуги перед Национальной народной армией ГДР» молодому симпатичному майору КГБ Володе и пожал ему руку. Майор КГБ задумался, служит ли он в данный момент Советскому Союзу, на всякий случай пробуравил немигающим взглядом министра госбезопасности ГДР и сказал на хорошем немецком, что премного благодарен и что рад служить в замечательном городе Дрездене, который им с женой Людмилой очень нравится.

Глава вторая

Агонизирующий организм

13 февраля

– Мужиков в трамвайном депо и правда нет! – Люся намазала большой ломоть упругого с хрустящей корочкой иглинского хлеба деревенской сметаной, поверх сметаны положила три ложки белого липового меда и с удовольствием его надкусила, – один только Варданян из ремонтного цеха симпатичный, но у него пунктик – с чего бы не начал, все своим Карабахом кончает!

Антонина поставила перед подругой полулитровую кружку чая:

– Карабах – это кто?

– Народ какой-то армянский в горах Азербайджана живет, – Люся с еще большим удовольствием впилась крепкими широко расставленными зубами в ломоть хлеба.

– Живут плохо или правду ищут? – Антонина тоже намазал себе бутерброд медом.

– Да откуда я знаю! Ашот говорил, что у них сегодня в Степанакерте митинг начался по отделению от Азербайджана и присоединению к Армении, – мед с бутерброда потек по рукам Люси вместе со сметаной.

– А разве так можно?! – удивилась Антонина.

«Конечно, нельзя! – вмешался Михаил Сергеевич, – так и до отделения от СССР додумаются! Но с другой стороны, не запрещать же многочисленным народам Страны Советов высказывать свои волеизъявления!»

– Сейчас все можно, скоро Аляску Америке отдадим! – большая белая капля соскользнула с бутерброда Люси и приземлилась ей на коленку, – блин! Новые колготки! Первый раз сегодня надела! Меня же Ашот в кинотеатр «Искра» позвал!

– Сейчас застираем, не верещи! Снимай с себя все, я тебе халат принесу – Шишкин вчера подарил, под конец рабочего дня в промтоварах выбросили, по одному в руки давали, Шишкин говорит сначала жене за желтеньким отстоял, потом мне, представляешь, сиреневый купил! – Антонина побежала в комнату.

Осторожно ступая, на кухню бесшумно вошел Радик и, открыв в изумлении рот, встал оловянным солдатиком – он первый раз в жизни увидел голую женщину.

– Тьфу, напугал! Чего уставился?! – Люся неожиданно покраснела и попыталась прикрыть обильное белое тело свежим номером газеты «Вечерняя Уфа», – еще один васька загогуйла растет!

* * *

– Да ты что, Тоня! Мы Аляску продали еще в 1867 году за семь миллионов двести тысяч долларов, а не продали бы американцам, ее англичане с французами у нас отобрали бы! Они же не только на Севастополь, но и на Петропавловск-Камчатский нападали во время Крымской войны! – Лева развеселился и положил в кофе к двум кубикам рафинада щепотку соли, – сегодня в память о героической осаде Севастополя по-турецки пить буду.

17 февраля

Генка угас в три дня. Прилег пятнадцатого февраля на кушетку Валентины Петровны и задремал, утром шестнадцатого февраля открыл глаза и тихо попросил не тормошить его до обеда, в обед выпил полстакана воды и попросил не тревожить его до ужина, на ужин допил воду в стакане и сказал, что вставать смысла нет, все равно скоро ложиться, а утром семнадцатого открыл глаза и сказал Валентине Петровне:

– Я ведь, Валь, мечтал на подводной лодке плавать, к американским авианосцам незаметно под водой подкрадываться и топить назло империализму. А Колька-брательник, баянист чертов: «На тракториста учись – это самая лучшая в мире профессия! Все бабы с огородами твои будут!» Надо у Тоньки спросить сколько в двигателе самой большой атомной подлодки тракторов Беларусь в лошадиных силах вмещается – она быстро в твоей тетрадочке доходов и расходов карандашиком вычислит.

Валентина Петровна расправила слипшиеся волосики на бледном сократовском лбу Генки:

– Вот приедет на выходные, и спросим.

– Ты уж не забудь, обязательно спроси… – Генка закрыл глаза и помер.

* * *

– Боюсь я что-то, мама! Генка, кажись, партийный был! – Антонина накинула черный платок на зеркало в коридоре.

– Сиротой он был, а не партийным! Как Кольку Лилька-почтальонка отравила своим самогоном, так им и стал, никого у него кроме меня, тебя и Радика не было, – Валентина Петровна всхлипнула и застегнула верхнюю пуговицу на рубашке хитро щурящегося в потолок Генки, – как живой! Люська твоя не подведет, настоящего батюшку привезет?

Антонина хотела возразить, что они с Радиком никаким боком Генке не приходились, но передумала и тоже всхлипнула:

– Обещала! Они у него с Любкой и Сонькой тайно крестились, Алексеем зовут – молодой, симпатичный, веселый…, грамотный, то есть. Мам, ты рубашку расстегни, чтобы поп крест увидел, а то не увидит, разгневается и не будет Генку на тот свет отправлять.

Валентина Петровна вытянула за белую нитку из-под рубашки Генки новенький алюминиевый крест и положила сверху:

– Так лучше? Гена тебя перед смертью вспоминал, просил передать, чтобы мать слушалась, хозяйство вела, как в Белоруссии его ведут, чтобы тоже завела тетрадь расходов и доходов и все туда карандашиком записывала.

«Что ж вы его совсем напоказ-то вытащили?! – возмутился Михаил Сергеевич, – любой Хома Брут сразу догадается, что крест минуту назад на партийного тракториста надели».

– Приемник! Приемник выключи! Грех! – всплеснула руками Валентина Петровна.

* * *

Отец Алексей приехал в Иглино с Людмилой Крендельковой. Кренделькова прихватила с собой Любовь Лесопосадкину, за Лесопосадкиной потянулся Василий Загогуйла, за Василием – Ричард Ишбулдыевич. Вместе со всеми приехали фарцовщик Жоржик и спецкор «Трезвости – нормы жизни» Непролевайко.

– Проходите! – запустила в дом отца Алексея с товарищами усопшего Валентина Петровна и шепнула Антонине: – Мальчик же совсем! У него и бороды-то нет – три волосинки торчат, как у Генки на лбу!

– Я же говорила, что молодой и пока еще симпатичный… – потупилась Антонина.

Мужчины сняли шапки, женщины сделали испуганные лица.

Отец Алексей вошел в большую столовую комнату, строго осмотрел столпившихся у гроба иглинцев и приехавших уфимцев, зажег свечи, замахал кадилом и тоненько речитативом запел отходную.

– Терапевт Крамарова и фельдшер Спартак Ильгизович сказали – рак печени. Ну с чего у него мог быть рак печени, он же пил только по праздникам и на день пограничника! – шепотом рассказывала на ухо Любке Валентина Петровна.

– Им бы только на рак все свалить, – шмыгала носом Любка, – сами насморк вылечить не могут.

* * *

Похоронили Генку рядом с братом Колькой. Сваренную из листового железа пирамидку памятника Кольке венчала выкрашенная в красный цвет звезда, а сваренную из такого же листового железа пирамидку Генке – православный крест, братья застенчиво улыбались с овальных фотографий, сделанных перед выпускными экзаменами бессменным школьным фотографом дядей Костей. Муж тети Шуры дядя Костя тоже неподалеку застенчиво улыбался с овальной фотографии. Кто фотографировал дядю Костю не знал никто, но похоронила его Александра Павловна торжественно – тогда она еще была классной руководительницей Антонины и привела попрощаться с супругом весь 10 «б».

* * *

Поминки прошли быстро. Несмотря на то, что на кладбище завьюжило, и все основательно промерзли, пили мало. Василий так тот даже отказался от предложения напарника Генки тракториста Ильдуса продолжить поминание товарища в теплом гараже на машинном дворе.

– Из этих теплых гаражей потом не выползешь – проходили, – говорил он потом в холодной электричке Ричарду Ишбулдыевичу.

Ричард Ишбулдыевич кивал:

– А выползешь, дороги не найдешь – в сугробе околеешь. И потом, нас в общаге Выдов ждет, у него тоже какой-то друг по Свердловску помер!

– Да, он еще обижался: у меня – поэт Башлачев, а у вас – тракторист Генка! – усмехнулся Василий.

– В смерти все равны – и поэты, и трактористы, – тихо сказала сидящая напротив Антонина.

Василий задумался, Ричард Ишбулдыевич открыл рот, чтобы адекватно ответить, но Лесопосадкина, плюхнувшись рядом с Антониной, объявила:

– Мальчишки, а я в депо возвращаюсь! Надоели эти трамваи на железном ходу, хочу опять троллейбусы на резиновом! Там у них, представляете, на всех баб один нормальный мужик, и тот – Ашот.

– Ты моего Ашота не тронь, предательница! – усаживаясь, Люся сдвинула задом подругу вплотную к Антонине.

– Кстати, девчонки, – анекдот! – аккуратно присел рядом с Ричардом Ишбулдыевичем спецкор «Трезвости – нормы жизни» Непролевайко, – поехали Чапаев с Петькой в Японию.

Мальчишки и девчонки развеселились, мать тети Шуры тетя Клава взяла за руку внука Валерика и пошла в тамбур, чтобы успеть слезть на платформе 1646 километр, где проживала ее двоюродная сестра тетя Лена, с которой можно было обсудить мировые новости и почти всех родственников. Ни тетя Клава, ни Валерик не расслышали сквозь звонкий смех глухой голос машиниста, объявившего, что вечерняя электричка с сегодняшнего утра является скоростной и перед Уфой остановится только в Тауше.

* * *

Лева участливо спросил:

– Замерзла?

Антонина растроганно кивнула головой, но Лева уже шагал из угла в угол в ее маленькой кухне:

– Да, вот судьба какая! Один всю жизнь жил, как все, снег убирал, огороды пахал и умер, как все, – от цирроза печени! Другой протестовал против этого «как все» и, не выдержав беспросветности, в двадцать семь лет выбросился с восьмого этажа душной кухни! Одного звали Генка, другого…, впрочем, имя это тебе ничего не скажет, ты ведь так далека от современной рок-культуры!

Антонина вздохнула, она как-то сразу догадалась о ком речь:

– Поэт Башлачев был и твоим другом тоже? А на счет «как все», так Шишкин рассказывал, что первый завгар нашего депо Комариков три раза с пятого этажа протестовал. Ничего, хорошую пенсию получает.

Лева растерялся:

– Какой еще Комариков! Ты откуда про Башлачева знаешь?! Тебе кто?.. Что значит: тоже? В нашей Уфе только Юра Шевчук был его другом! Неужели я о ком-то не знаю?.. Погоди, кажется, я утюг не выключил! – и убежал к себе выключать утюг.

23 февраля

День Советской армии и флота Люся Кренделькова решила встретить нетривиально. Сначала она предложила Любке Лесопосадкиной посидеть со своими парнями в кафе на улице Коммунистической с загадочным названием «Гриль-бар». Но Любка, задумавшись:

– С кем? Не с Васькой же Загогуйлой! – тут же решительно отказалась: – Нет. Я ведь только что в депо вернулась, лучше по старинке в общаге с мальчишками как-нибудь.

Потом Люся предложила Соне Ивановой, но Соня сказала, что Сашка Антонов ей сказал, что никакой это не праздник, и лично он, Сашка, этот праздник отмечать не будет, а будет заседать в комитете обкома комсомола по развитию индивидуально-трудовой деятельности и кооперативного движения. Ну а без Сашки она точно никуда не пойдет, поэтому закроется в библиотеке, чтобы книжки подклеивать и карточки, плохим почерком заполненные, хорошим почерком переписывать. «Опять будет на трефового короля гадать, на Сашку, то есть» – догадалась Люся, но ничего не сказала, а пошла к Антонине.

– Двадцать четвертого девять дней Генке… – возразила Антонина.

– Ну так не двадцать третьего! – парировала Люся.

– А с кем? – спросила Антонина.

– Васька в общаге будет бухать, Шишкин с женой Лелей и тещей праздновать, сама решай, кого звать! – кивнула в сторону квартиры напротив Люся.

И Лева неожиданно согласился:

– А что, место приличное, там такой полумрак, кабинки, коктейль «Старый Таллин», да и дядя Гриша уезжает на Павловское водохранилище обучать делегацию с берегов Средиземного моря подледному лову.

* * *

– Мы имеем полное юридическое право! – кричал Ашот, – Областной совет Нагорного Карабаха большинством голосов проголосовал за переход из состава Азербайджанской ССР в состав Армянской ССР!

– Это решение нелегитимно, – посмеивался Лева, – ваш областной совет превысил свои полномочия! Прямо как в анекдоте: город Урюпинск объявил войну Соединенным Штатам и через полчаса сдался вместе со всей своей территорией на милость победителю!

– Сам ты анекдот! – Ашот вцепился в лацканы Левы и, страшно вращая глазами, тряхнул того.

Бокал с коктейлем упал на бок, «Старый Таллин» липкой лужицей растекся по столу, бокал, прокатившись по гладкой поверхности, нырнул между ногами Антонины и Люси в черную пустоту. На звон разбитой посуды из соседних кабинок выглянули любопытные посетители. Антонов прервал рассказ о том, как его друг из идеологического отдела Кайбышев ездил в Свердловск, побывал на концерте группы «Агата Кристи», привез их первую кассету, и эта кассета – закачаешься, какая альтернативная, – лежит у него, Сашки, в квартире, в которой случайно никого нет. Комсорг троллейбусного депо Александр Антонов и медсестра депо Алена Синицына тоже выглянули из своей кабинки.

– Сейчас милицию вызову! – лениво крикнул бармен Славик.

Антонина и Люся испугано огляделись и прижались друг к другу. Подошедшая официантка Марго, уперла руки в широкие бока и, глядя в потолок, сказала, что за бокал надо расплатиться немедленно. Люся и Антонина суетливо схватились за сумочки, раскрыли их и полезли внутрь.

– Не надо, девушки! – остановил их Ашот, – я разбил – я плачу!

– Ну как же, – вмешался Лева, – это и моя вина, значит, половину суммы понесенного ущерба возмещаю я.

– Э, дорогой, перестань! – стоял на своем Ашот, – я уронил – я заплатил!

– Позвольте, спровоцировал-то вас я! Девушка, возьмите у меня половину суммы! – не сдавался Лева.

– Девушка, не бери у него половину, возьми у меня всю! – стал вращать глазами Ашот.

– Девушка, возьмите половину! – Лева упорствовал.

– Возьми всю, говорю, девушка! – Ашот вскочил.

– Половину, будьте добры! – Лева был тверд, но на всякий случай отодвинулся вглубь кабинки.

– Всю держи! – Ашот вывернул карманы и вывалил на стол мятые купюры, белую и желтую мелочь.

Официантка Марго оторвала взгляд от потолка, сняла руки с боков, шагнула назад и крикнула через плечо бармену:

– Славик, вызывай наряд! Клиент платить отказывается! Еще и цирк устраивает в хулиганской форме!

29 февраля

– А мой Ашот улетел! – сказала Люся Радику.

Радик пристально посмотрел на Люсю и плюнул себе на слюнявчик. Антонина вытерла платочком губы Радика, Радик недовольно забасил, Антонина толкнула подшитым Генкой валенком санки:

– Сейчас пойдем с горки кататься! Куда улетел?

– Армян своих защищать, их азербайджанцы громить стали, – Люся пошла рядом с Антониной к детской горке.

– В Карабахе? – ужаснулась Антонина.

– Нет, в Сумгаите, – вздохнула Люся.

– Сейчас с горки скатимся, сейчас! Не кричи! А где это? – Антонина ускорила шаг.

– Ашот сказал где-то около Баку, у них, как и у нас много смешанных семей было, сейчас по живому режут! – всхлипнула Люся.

– Так надо же что-то делать! Они же не в эфэргэ живут, а в эсэсэсэре! – возмутилась Антонина.

Репродуктор на столбе возле дворца Машиностроителей спел бодрую песню голосом Льва Лещенки и голосом Михаила Сергеевича строго сказал:

– Ты, Загубина, горячку не пори! Мы тут не Ашоты Варданяны, чтобы дрова ломать, а потом расхлебывать! Может там рассосется все, само уладится, а мы перед всем миром опозоримся – пошлем каких-нибудь милиционеров из Рязанского десантного училища для защиты жен от мужей и наоборот, а там тишь, да благодать!

Люся рассмеялась.

– Ты чего? – удивилась Антонина.

– Да Винокур смешно Горбачева пародирует! – сквозь смех ответила Люся.

– Раньше за такие шутки на Колыму золото для гонки вооружений мыть отправляли, а теперь все можно – свобода слова и действия, желания и хотения, замысла и поступка, базиса и надстройки! – подошел к подругам Идрисов.

– Как? – удивились Антонина с Люсей, – вас уже выпустили?

– А чего его держать? – возразили Горбачев, Винокур и репродуктор, – он же не буйный!

Глава третья

Во цвете сил

2 марта

Валерик скучал, его бабушка и тетя Лена пили чай. Телевизор ничего интересного не показывал, двоюродные сестры в сотый раз обсудив несчастливую жизнь матери Валерика и будущую несчастливую жизнь самого Валерика, устало замолчали.

Вдруг Игорь Кириллов торжественно, но очень радостно сообщил телезрителям:

– Коллектив Ивановской трикотажной фабрики сердечно поздравляет Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева с днем рождения!

Включилась прямая телетрансляция из Ивановской трикотажной фабрики, и передовая мотальщица Зульфия Коромыслова чуть не забыла вызубренный текст:

– В этот сердечный, то есть торжественный день сердечно, в смысле торжественно поздравляем вас и желаем нам… вам… им… Ой, Михайло Сергеевич! Давайте я своими словами скажу: не болейте, зарабатывайте хорошо и жену свою, нашу Раису Максимовну, любите почаще, сильно, то есть!

– Так он по гороскопу рыба, Клавка! – всплеснула руками тетя Лена, – вот поэтому Шурке, мамаше твоей, – тетя Лена дала Валерику не сильный, но обидный подзатыльник, – так не везет в общественной и личной жизни!

* * *

– Уроки все сделал? – спросила Шура у Валерика вечером.

– Все, – неуверенно соврал Валерик.

– Дневник в порядке? – зевнула Шура.

– В порядке, – добавил в голос солидной хрипотцы Валерик и на всякий случай еще соврал: – Дневники на проверку собрали, завтра или даже на следующей неделе отдадут.

– Это хорошо, – потянулась Шура, взяла со стола газету с программой телепередач и отчеркнула ногтем художественный фильм после программы «Время»: – Чего у тети Лены делали?

– Ничего, – успокоено буркнул Валерик.

– О чем говорили-то? – включила телевизор Шура.

– Не о чем, – опять буркнул Валерик.

– Так уж и не о чем, – равнодушно не поверила сыну мать.

Валерик увидел в телевизоре Горбачева:

– Тетя Лена сказала бабушке, что ты несчастная, одинокая и беспутная, потому что он по гороскопу карась!

Шура возмущенно встрепенулась:

– Сам ты карась, и тетя Лена твоя старая курица! Вечно не в свои дела лезет! – но призадумалась: – А ведь точно – рыба! Надо еще кому-нибудь рассказать!

* * *

Увидев Валентину Петровну, Радик захлопал в ладоши. Валентина Петровна радостно расцеловала внука:

– Пока на станцию шла, встретила Таньку с почты, одноклассницу твою, разговорились, замуж собирается.

Антонина занесла тяжелые сумки с продуктами на кухню:

– Она со школы замуж собирается.

– Ваша бывшая классная Александра э-э…, ну Шура которая, ей звонила на переговорный из Тавтиманово, тоже хорошо живет.

Антонина стала выкладывать из сумок банки, мешочки, пакетики, Радик подбежал к матери и сказал:

– Дай!

– Танька говорит, что Шура где-то прочла, будто конец света скоро, потому что Горбачев водяной знак и всемирного потопа не избежать! – зашла следом за Радиком на кухню Валентина Петровна.

– Мама, ты уже говорила, что все в Библии наперед написано! Какой он водяной?! У него, между прочим, сегодня день рождения – 57 лет! – Антонина раздраженно поставила на стол трехлитровую банку с ядреными солеными огурчиками.

– Ну я не знаю, какой он водяной! За что купила эту рыбу, за то ее и продаю! – слегка обиделась Валентина Петровна.

Радик дотянулся до стоящего на подоконнике приемника и включил его.

– Да не обращай внимания, Антонина! Сейчас все свихнулись на этих знаках зодиака! Ну а что поделаешь, в коммунизм веру потеряли, зато в хиромантию нашли – это и есть свобода совести!

– Странная какая-то у совести свобода, Михсергеич… – прошептала Антонина.

– Ты чего, доченька? Я же так! Да пес с этой Шуркой-самогонщицей и ее рыбой! Не расстраивайся ты так! – испугано всплеснула руками Валентина Петровна.

– Ыба! – сказал Радик.

Глава четвертая

Бег

8 марта

Михаил Сергеевич долго шипел, трещал, издавал какие-то кошачьи звуки, потом ясным и твердым голосом сказал Антонине:

– Поздравлять с праздником не буду – не до поздравлений! Слушай, чего произошло – в лицах рассказываю!

* * *

– Интервью в Лондоне будем давать только за деньги! – подытожил план побега Василий Овечкин.

Братья, все «Семь Симеонов», посмотрели на Нинель Овечкину. Мать промолчала. Тогда три сестры посмотрели на мать, а десятилетняя Ульяна спросила:

– Что же ты молчишь, мама?

Нинель Овечкина поднялась с табурета, сколоченного покойным мужем Дмитрием, и встала посреди комнаты:

– Дети мои! Раз выпало вам несчастье с душой и талантом родиться в СССР, то делать нечего, одна у нас дорога – в Лондон!

* * *

– Почему в Лондон, Михсергеич, они же в Токио на гастроли ездили? – удивилась Антонина.

– Хоть у нас с японцами мирный договор не подписан, Загубина, скажу тебе по правде: англичанин нас не любит во сто раз больше, чем японец! А любимая пословица у англичанина какая? Правильно: враг моего врага, мой друг! – пояснил глава государства.

– А как же Маргарет Тэтчер? – еще больше удивилась Антонина.

– Ты Марго не трогай! Ей самой, знаешь, как от своих англосаксов достается! Она им экономику поднимает, они ее в газетках пропечатывают! Но ты меня не перебивай, дальше слушай! – повысил голос Генеральный секретарь.

* * *

– В Лондоне джаз любят! – подтвердил Дмитрий Овечкин и стал отпиливать у двустволки часть ствола так, чтобы она поместилась в контрабасе.

– В Нью-Йорке его любят больше! – возразил Олег Овечкин, отпиливая ствол у одностволки.

– До Нью-Йорка далеко, не долетим из Иркутска! – Василий аккуратно положил собранную из подручных материалов бомбу в контрабас и отогнал девятилетнего Сергея: – провода не замкни, а то раньше времени взлетим!

Нинель Овечкина погладила Василия по кудрявой голове:

– Мастеровитый! Весь в отца! Зря вы его тогда на майские праздники его же табуретом с Димкой избили, может бы не помер потом через неделю.

– Так он же забухал по-черному! Тебя слушаться перестал! – запротестовали Александр и Игорь Овечкины.

– Так-то оно так, – согласилась мать, но вздохнула: – Сегодня бы пригодился, наверное, еще какую-нибудь бомбу на всякий случай смастерил бы!

* * *

– Так их что, Михсергеич, в аэропорту не досматривали, опять разгильдяйство со спущенным рукавами?! – возмутилась Антонина.

– Досматривали, конечно, – поморщился главнокомандующий, – но футляр контрабаса в металлодетектор-то не лезет! А он, этот семейный джаз-банд «Семь Симеонов», уже как бы звездный стал! И по радио в саксофоны дудят, и в газете о них репортаж за репортажем, кому придет в голову детей по полной шмонать, если только что их по телевизору показывали?!

* * *

На высоте десять тысяч метров Василий молча передал записку стюардессе Тамаре Жаркой. Дмитрий и Олег достали обрезы, Нинель приказала всем пассажирам оставаться на своих местах.

– Никак не долетим до Лондона! – вышел к «Симеонам» бортинженер Иннокентий Ступаков, – нужно у финнов дозаправиться!

– Так садись и заправляйся! – навел на Ступакова обрез Дмитрий.

– Авиалайнер производит посадку на дозаправку в аэропорту финского города Котка, – объявил по громкой связи командир корабля и посадил самолет на полосу военного аэродрома Вещево.

– Наши! – Тамара Жаркая увидела в иллюминаторе солдат, бегущих к самолету.

– Может быть финны? – предположила Нинель Овечкина.

– Звезды красные! – стиснул зубы Василий Овечкин.

– Обманули падлы! – завыл Дмитрий Овечкин и в упор выстрелил в Тамару Жаркую.

– Стреляй, как договорились, и в меня, – сказала Нинель Овечкина старшему сыну.

Василий убил мать, убил брата Дмитрия, убил брата Олега, убил брата Александра, взорвал бомбу и застрелился сам.

* * *

– Михсергеич, может, отпускать всех этих с душой и талантом куда подальше, а то зверства от них больно много? – жалобно спросила Антонина.

Библиотекарю Соне что-то почудилось, и она тревожно оглядела стеллажи.

– Да я тоже так думаю, – хмуро согласился генсек, – пусть катятся в адисс-абебы со своими контрабасами! Не подозревают кудрявые, что еще чуть-чуть, еще вот-вот и у нас тоже будет по сто сортов колбасы в одном отдельно взятом магазине!

«Кремлевский мечтатель», – выписала из томика Герберта Уэльса Соня Иванова. Задумчиво погрызла кончик авторучки и решила, что для зачета по научному коммунизму в автодорожном техникуме достаточно. Захлопнула толстую общую тетрадь, захлопнула «Россию во мгле» и всхлипнула – после того, как Люська Кренделькова и Тонька Загубина ей по-товарищески рассказали, что видели в «Гриль-баре» ее Сашку с медсестрой Аленой, и после того, как она высказала Сашке все об его моральном облике и все об внутреннем мире и внешнем достоинстве метелки Синицыной, Сашка до сих пор у нее не попросил прощения.

11 марта

Антонина собрала волю в кулак и робко постучала этим кулачком в дверь бытовки Шишкина.

– Да-да! – радостно прокричал Шишкин.

– Можно, Павел Семенович? – Антонина совсем робко просунула голову.

– Можно, Загубина! – Шишкин расплылся в улыбке.

Антонина замялась, потом расстегнула две верхние пуговицы пальто и вынула из-за пазухи сложенный вчетверо желтоватый лист бумаги канцелярского формата.

– Вот… – положила она перед завгаром заявление о переводе.

Накануне подруга Люся позвала Антонину к «нам, трамвайщикам!». Завгар трамвайного депо имени Степана Зорина Раис Абдрахманович Кильмаматов встретил ее с распростертыми, как железнодорожные рельсы, объятиями: «Тоже с троллейбуса? Давно пора! С маленьким ребенком? Берем! Ясли? Есть! Пионерлагерь – будет! Турбазу – строим! Премия, матпомощь, доска почета! Все в комплекте! – прокричал он ей в лицо, – когда выходишь?!»

– Вот… – повторила шепотом Антонина.

– Молодец, Загубина! – Шишкин приобнял Антонину и написал в углу «Не возражаю».

Антонина удивленно подняла на Шишкина глаза:

– Павел Семенович…

Шишкин подкрался к забитому пыльными папками шкафу, вытянул одну из них и достал из глубины початую бутылку «Плиски»:

– У меня ведь тоже повод есть! Давай за новую жизнь! – предложил завгар, сверкая глазами.

Тут же замелькало перед Антониной платье в горошек, она схватила заявление и отпрянула к двери:

– Нет!

– Правильно! – радостно согласился Шишкин, пряча бутылку в шкаф, – мне ведь теперь тоже нельзя! Угадай, на чем я к тебе сегодня заеду?!

– Неужели? – спросила Антонина уже из коридора.

– А то! – услышала она через дверь.

* * *

И Шишкин заехал.

– Ты чего не слышала, как я тебе снизу сигналил? Минут пять клаксонил! – Шишкин сиял.

– Может чай, с земляничным вареньем, как вы любите? – предложила Антонина.

– Да что чай, Тоня! У моей «Таврии» по паспорту максимальная скорость 158 километров в час! А если бы у меня был двигатель не один и два, а один и три, то максимальная скорость была бы 165 километров в час! А вазовская девятка так может?! Нет, ты мне, как шофер шоферу, скажи, может?! – распалялся Шишкин.

– Не знаю, Павел Семенович, я же только на троллейбусе ездила, сейчас на трамвае буду, еще Генка покойный на Беларуси своем давал порулить… – не вступала в полемику Антонина.

– Ну какой трамвай – он же на электричестве! Какой Беларусь – он же на солярке! – махал рукой Шишкин, – ты знаешь, какой у нее расход?! Не знаешь?! А пять и три на трассе и семь и три в городском режиме не хочешь?!

– Не хочу, то есть хочу, я в смысле бензина, – запуталась Антонина.

Шишкин вскочил:

– А если бы у меня был двигатель один и один, то по трассе на скорости 90 километров в час расход был бы четыре и шесть! Это два раза заправил тридцатидевятилитровый бак и уже в Москве! В гостях у Игорешки со Светкой!

Антонина устало присела:

– А цвет какой?

– Что значит какой?! Ты еще ни разу в окошко на нее не посмотрела?! – возмутился Шишкин.

Антонина встала и подошла к окну.

– Вон та белая? – спросила она.

– Слоновая кость, – поправил Шишкин.

– Что-то наша шпана цыганская вокруг нее крутится.

Не успела Антонина произнести свои слова, как Шишкин без пальто, шапки и в домашних тапочках бросился к своей машине вниз.

Через пять минут Шишкин без тапочек, в одних носках влетел назад.

– А где тапочки? – спросила Антонина.

– Вызывай милицию, дура! – заорал на нее Шишкин, – бензобак открыли, шланг в него чуть не засунули, колеса пинали, наверное, и дверь хотели открыть! Надо сигнализацию ставить!

– Как же я ее вызову, у меня телефона нет! – обиделась Антонина, – и, по-моему, вы сами ненормальный!

– Все! Поехал в автомагазин на Индустриальной, там, может быть, сигнализацию продают! – судорожно впихивая ноги в ботинки, сказал Шишкин, вышедшему из комнаты Радику.

* * *

– Не твои? – спросил Лева, протягивая тапочки Антонине, – опять пьяный Загогуйла пешком по лестнице спускался?

– Нет, пацаны во дворе новую Таврию Шишкина разглядывали, – поблагодарила за тапочки Антонина, оба протерла влажной тряпкой и тут же предложила их Леве, – проходи.

– Других нет? – брезгливо поморщился Лева и тут же поделился новостью: – Французы-то с помощью ракеты Ариан-3 сразу два спутника запустили со своего космодрома Куру в экваториальной Гвиане!

– А мы что? – спросила Антонина.

– Мы? – удивленно переспросил Лева и пожал плечами, – не знаю, ничего, наверное.

Усмехнулись Михаил Сергеевич с Игорем Кирилловы, и Игорь Кириллов объявил Советскому Союзу, что с рассекреченного не так давно приполярного космодрома Плесецк с помощью ракеты-носителя «Космос-3М» были выведены восемь спутников одновременно: «Космос-1924», «Космос-1925», «Космос-1926», «Космос-1927», «Космос-1928», «Космос-1929», «Космос-1930», «Космос-1931».

– Не буду я эти тапочки надевать! – вдруг вскипел Лева и ушел к себе.

Игорь Кириллов еще раз усмехнулся, Михаил Сергеевич пожал плечами.

– Зато он Радику журавлика сделал из тетрадного листа в клеточку, – заступилась за соседа Антонина.

Глава пятая

Принципы

13 марта

Обходной лист Антонине никто не подписывал, все куда-то суматошно бежали.

– Потом, – отмахнулась от Антонины председатель профкома Ольга Львовна.

– Не до тебя, – даже не остановилась библиотекарь Соня Иванова.

– Ну какой обходной в этот тревожный и судьбоносный момент?! – поднял палец вверх комсорг депо Саша Антонов.

Антонина сначала чуть не расплакалась от равнодушия окружающих, а потом испуганно растерялась.

– Я у тебя спрашивал «Советскую Россию»? – вырос перед Антониной Загогуйла.

– Нет, – Антонина поняла, что, если Вася Загогуйла спрашивает «Советскую Россию», то что-то действительно произошло, потому что в «Советской России» голых мэрлин монро не печатали и в каждый нечетный номер по чекушке не заворачивали.

– Ну так спрашиваю! – Загогуйла протянул совковой лопатой натруженную ладонь.

– Всем в актовый зал, Калмыков экстренное собрание созвал! – опять пробежала Соня Иванова, но уже в другую сторону.

– Доигрались! – тихо вышел из мужского туалета Идрисов, – принципы, они, поважнее хозрасчетов будут! Сейчас мы вас, шпионов американских, быстро по пальцам пересчитаем! Всех врагов народа на стройки народного хозяйства отправим!

– Масгут, так ты же сам первый баламут! – хлопнул Идрисова по плечу Серега Шептунов.

Идрисов аккуратно снял со своего плеча ладонь Шептунова:

– Мы с вами, гражданин Шептунов, в одном классе учились или на брудершафт пили? Не Идрисов, а Масгут Мударисович, не баламут, а тайный сотрудник Комитета государственной безопасности СССР, внедренный в троллейбусное депо номер два для проверки на вшивость мелких комсомольских активистов.

Шептунов на мгновение побледнел, но быстро сообразил, что к чему:

– Чуть не напугал, товарищ майор! Пошли в актовый, а то директиву от Нины Андреевой пропустим!

* * *

Калмыков свернул газету «Советская Росссия» в трубочку и прицельно хлопнул ею по отогревшейся на мартовском солнышке мухе, муха взлетела, Калмыков попытался сбить ее на лету, муха увернулась.

– Не попал, – нагло и во всеуслышание ухмыльнулся Серега Шептунов.

Калмыков смерил Шептунова взглядом:

– Значит так! – Калмыков развернул газету, – тут черным по белому: не тем путем, товарищи! Опять же наш дорогой Леонид Ильи… Тьфу! Михаил Сергеевич однозначно процитирован, вот зачитываю… Черт! Где это? Ольга Львовна где вы отчеркнули?! А, нашел: «мы должны и в духовной сфере, а может быть, именно здесь в первую очередь, действовать, руководствуясь нашими, марксистско-ленинскими принципами. Принципами, товарищи, мы не должны поступаться ни под какими предлогами»! То есть, сказано, процитировано, дана оценка, товарищи, в указанном направлении. Ну однозначно, одним словом! Кто хочет высказаться по наболевшему вопросу?

Высказаться после кивка Калмыкова захотел Антонов:

– Тогда как некоторые товарищи решили, что уже все, мы со всей ответственностью заявляем: совсем не все, товарищи! Наш паровоз вовсе не на запасном пути, в руках у нас все та же хорошо смазанная, готовая к бою винтовка, и мы все знаем, где наше единство противоположностей, а по закону отрицания отрицания в какой политической формации наша конечная остановка!

Первой захлопала Алена Синицына, Соня Иванова демонстративно фыркнула, но зал бурно подхватил аплодисменты Синицыной, а Калмыков даже привстал в президиуме:

– Про паровоз с винтовкой это ты хорошо сказал, молодец, можешь, когда от сердца! Шептунов! А ты чего не хлопаешь?!

– А у нас свобода самовыражения! – вдруг звонко сказал Серега, не вставая с места.

Оборвались аплодисменты, тишина повисла в актовом зале.

– Ольга Львовна, запиши, – Калмыков ткнул пальцем в Шептунова.

Серега заерзал на стуле.

Через ряд от Сереги Идрисов внятно пояснил завгару Шишкину:

– Шпион! На Рональда Рейгана работает!

Серега неуверенно поднялся со стула.

– Шептунов, – Ольга Львовна занесла ручку над белым листом бумаги, – продиктуйте ваше полное имя и отчество так, как записано в вашем паспорте.

– Как в паспорте?.. – Серега нервно сглотнул.

Все услышали звук пересекающей на бреющем полете актовый зал одинокой мухи.

– И адрес проживания, надеюсь, он у вас совпадает с адресом прописки? – добавила Ольга Львовна.

– Товарищи! – глухо произнес Серега, – вы меня не так поняли, я за свободу самовыражения всех прогрессивных людей нашей голубой планеты, таких, как старший преподаватель Ленинградского технологического института имени Ленсовета химик Нина Александровна Андреева, таких, как начальник нашего депо Алексей Кузьмич Калмыков, таких, как вы Ольга Львовна, председателей профкома, таких, как мы все здесь прогрессивно собравшиеся! Не надо меня в черные списки на белом листе, я тоже против этого бесконечного: репрессии, репрессии! Как будто и тем других нет! Лучше про достижения науки чего-нибудь рассказали бы, про инопланетян каких-нибудь или про Марс! Когда мы наконец на Марс полетим, товарищи?! Ведь ничего не говорят – молчат средства массовой информации!

– Ладно, – согласился Калмыков, – не записывай, Ольга Львовна, шариковой ручкой, на карандаш только возьми! Кстати, товарищи! Мы с другими начальниками депо на выходные собрались на рыбалку по последнему льду, пришли на наше любимое место у Князевского острова за мостами у Шакшинской тюрьмы, ну, перекусили, лунки стали сверлить и видим, начальник первого трамвайного депо Шарунас не даст соврать, летающая тарелка под автомобильным мостом раз, потом под железнодорожным два и в небо! Глазом не успели моргнуть – одна звездочка осталась. Космонавтика! А клев какой был! Никому баклешек не надо, а то весь холодильник забит?

– Не о том, Алексей Кузьмич! – укоризненным шепотом остановила начальника Ольга Львовна.

* * *

– Может, мне пока не поступаться принципами и не переходить к трамвайщикам? – спросила Антонина Михаила Сергеевича.

– Какие принципы, Загубина! Троллейбусы и трамваи в нашей стране одинаковые! И те, и другие железные, социалистические! – вместо Генерального секретаря сомнения Антонины развеяла Люся.

А Калмыков, выводя в левом углу ее заявления «В приказ», даже напутствовал:

– Шарунас мужик хороший! Передавай ему привет, будем дружить депами… депопами… В общем, скажи этому Шарунасу пусть блесну, зараза, вернет! Попросил, понимаешь, в сентябре два раза к камышам закинуть, так и унес на своем спиннинге!

* * *

Сосредоточенный и озабоченный Лева окликнул Антонину с остановки:

– Ты откуда?

Антонина весело махнула обходным:

– С экстренного собрания рабочего коллектива!

Лева в ответ не улыбнулся:

– Что, уже стали резолюции принимать на фабриках и заводах? Предупреждал меня дядя Гриша: не болтай в этой стране языком! Если что, я тебе ничего не говорил!

– Чего не говорил? – не поняла Антонина.

– Да так!.. – отмахнулся Лева и открыл перед Антониной дверь подъезда на тугой ржавой пружине.

– Вы там, Загубина, не паникуйте! – протяжно скрипнул Михаил Сергеевич вместе с дверью, – мы тут с Яковлевым тоже не дремлем, на днях Политбюро соберем и…

– Ничего не могут! Даже петли смазать! – Лева в раздражении шагнул в темноту.

– Осторожно! – крикнула Антонина.

Но Лева уже спотыкнулся о мирно посапывающее на ступеньках тело Стаса Загогуйлы.

15 марта

Прошел день. Страна тревожно покупала в киосках «Союза печати» центральные газеты, но ни разъяснений текущей ситуации, ни директив к исполнению не было.

Антонов вернулся к Соне. Пришел в библиотеку, сел в углу за стол, положил слева и справа от себя две стопки бумаги, достал из верхнего кармана пиджака для платочков две ручки и торжественно объявил:

– Наверху велели доклад к отчетно-выборному собранию написать.

Соня молча прикрыла ладошками затертую колоду карт.

– Велели сразу два писать, ввиду двусмысленности ситуации и дуализма обстановки.

Соня незаметно выдвинула ящик стола и столкнула в него карты.

Антонов вывел на левом листе бумаге: «Враг не пройдет!», подумал и на правом листе тоже вывел: «Враг не пройдет!»

– А Синицына ненадежной оказалась и аполитичной, я ей говорю: «Сейчас главное не ошибиться, гайки все еще на болтах сидят, можно в одну сторону крутануть, а можно в другую, поэтому следи за новостями, товарищ комсомолец!» А она мне: «самая главная новость – доклад НАСА в США о темпе разрушения озонного слоя». Тьфу!

Соня задвинула ящик стола и замерла.

Антонов написал на обоих листках: «Тогда как» и задумчиво спросил:

– Вот ты за кого, Соня? За Андрееву или за капиталистический мир во всем мире?!

Соня влажно посмотрела на Антонова:

– Я как ты, Саша.

17 марта

Василий Загогуйла ругался, включал микрофон, объявлял остановки, отключал микрофон, и опять ругался. Антонина сидела в его кабине и ждала, когда он объявит «Сельхозинстут», чтобы выскочить из чужого Васькиного троллейбуса, перебежать по подземному переходу на другую сторону проспекта Октября, немного вниз по Давлетшиной, нырнуть в Зоринское депо и сесть в свой единоличный – Люся не считается – трамвай.

– Что за шпана в твоем подъезде завелась? – вдруг спросил Василий, после того, как обматерил вставший перед ним на светофоре жигуленок.

– Кроме твоих дружков, никто из новых не попадался … – удивилась Антонина.

– Стас-брательник жаловался, – Загогуйла выкрутил рулевое колесо, – зашел к вам немного обогреться, а его мужик, зверь какой-то, испинал всего, с ним еще, говорит, баба была, он в темноте их не разглядел. Когда лампочку в подъезде вкрутите?

– Так вы же со своим несчастным Стасом ее и разбили! – возмутилась Антонина, – забыл, что ли! Отобрали у мальчишек во дворе рогатки и стали по лампочкам стрелять – детство вспомнили, во всех подъездах нашего двора лампочки перебили защитники Отечества!

Загогуйла смущено замолчал и даже ничего не сказал вслед обогнавшему его автобусу двадцать девятого маршрута, только перед остановкой «Сельхозинститут» осторожно спросил: «Это мы на двадцать третье февраля или на восьмое марта?»

– Тормози! – вскрикнула Антонина.

Василий вжал педаль тормоза в пол, народ в салоне троллейбуса повалился друг на друга, испуганные лица за стеклом двадцать девятого автобуса отпрянули назад, Загогуйла остановился в пяти сантиметрах от заднего бампера. Антонина непонятно отчего стала судорожно перечитывать данные ЗиУ-682В на металлической пластине, намертво прикрепленной алюминиевыми клепками к водительской панели: пассажирских мест для сидения – 30, включая стоящих пассажиров – 91, максимальных – 126.

* * *

Вечером по телевизору опять ничего не сказали, как жить стране дальше. Кириллов лишь сообщил, что в городе Уфе троллейбус рейса номер два с девяносто одним стоящим пассажиром на борту чуть не столкнулся с автобусом рейса номер двадцать девять с неизвестным количеством пассажиров на борту. Жертв, благодаря умелым и профессиональным действиям капитана троллейбуса Загогуйлы, удалось избежать. В это же время из колумбийского города Кукута в другой колумбийский город Картахена вылетел Боинг 727 рейса 410 компании Avianca, через 25 километров после взлета, самолет врезался в гору Эль-Эспартильо, вместе с экипажем погибли 143 человека.

21 марта

Телеведущие программы «Взгляд» хитро переглянулись и предупредили телезрителей, чтобы те не выключали телевизор, потому что сейчас они увидят самого Кашпировского! Антонина так вымоталась за день, что не послушалась молодых, симпатичных, словоохотливых ребят, нажала на упругую красную кнопку и зарылась в больших пуховых подушках.

24 марта

Люба Лесопосадкина была не в настроении, поэтому всю дорогу до «Сельхозинститута» говорила Антонине, какая она, Загубина, дура, что поддалась на уговоры Люськи, ушла из депо и теперь ни свет, ни заря таскается на работу с Курочкиной горы за швейную фабрику «Мир». Антонина молчала, спорить с Лесопосадкиной было бесполезно, потому что день 24 марта на висящем за ее водительским креслом календаре был остервенело закрашен красным фломастером.

– А за проезд что, платить не собираемся?! – вдруг гневно спросила Любка, когда Антонина шагнула из ее кабинки.

Антонина безропотно достала пятачок и положила на панель справа от спидометра. Любка открыла переднюю дверь, Антонина выскочила, и Любка тут же дверь закрыла. Дверь захлопнулась перед самым носом главврача роддома № 3 Вехновского. Напрасно Вехновский стучал в дверь тростью, подаренной ему на юбилей зав отделением Розой Ибрагимовной. Лесопосадкина замигала поворотником и резко бросила свой троллейбус влево.

* * *

Дурное расположение передалось и Антонине, она включила перемотанный изолентой «ВЭФ 202» и строго спросила:

– Михаил Сергеевич! Вы когда с Андреевой решите?! Устал народ от неопределенности!

– Да второй день на Политбюро твою Андрееву обсуждаем! – ответил вместо Михаила Сергеевича Дмитрий Тимофеевич, – а в это время израильтяне Вануну восемнадцать лет одиночки присудили за то, что рассказал миру правду об их ядерных бомбах!

– Какому Вануну? – растерялась Антонина.

– Какому-какому! Мордехаю, конечно! Выкрали его с помощью девки моссадовской из суверенного Рима и впаяли по полной! Наверное, чтобы других своих техников-ядерщиков запугать до полусмерти! – прохрипел министр обороны и хохотнул в кулак: – А то мы не знали, что они уже 400 бомб у себя в Димоне нахимичили!

– Загубина! То есть, генерал армии Язов! – строго вмешался в разговор главнокомандующий, – вы меня будете слушать, как бороться с химиком Андреевой или Загубиной про официально неподтвержденные атомные заряды рассказывать?

– Ну вас, конечно, товарищ Генеральный секретарь ЦК КПСС, – пробасил Язов и тут же шепотом добавил Антонине: – Сейчас еще полтора часа будет Сталина разоблачать.

– Загубина! Ты кого слушаешь, меня, твоего непосредственного начальника или шипение своего радиоприемника?! – строго спросил завгар трамвайного депо Кильмаматов, – я ей тут про политическую обстановку в мире, про Мордехая Вануну, а она радиоприемник свой крутит! Ты что услышать хочешь, Горбачева что ли?

– А как вы догадались, Раис Абдрахманович? – искренне удивилась Антонина.

Кильмаматов покраснел от возмущения:

– Да ты еще шуточки шутить! А с виду такая тихоня, такая простушечка! Иди к Шарунусу – вызывает!

* * *

– Чего тебе? – спросил Шарунус.

– Так вызывали, Юзефас Адомайтисович, – Антонина попятилась назад к двери.

– Зачем? – нахмурился Шарунас, но тут же исправился: – Ну как осваиваешься на новом месте? Рельсы от шпал научилась отличать? Электричества не боишься?

– Так у нас в троллейбусном тоже электричество, – возразила Антонина и вдруг вспомнила: – Калмыков просил передать, чтобы вы ему блесну вернули, которую еще в прошлогодний сентябрь порыбачить взяли!

– Какую блесну?! – взвился Шарунус, – да он мне ее сам подарил, так и сказал: «Дарю тебе, друг Шарунус, на долгую память!» У меня, Загубина, если хочешь знать, ее уже племянник, гад, стырил и утопил на Кандрыкуле! В общем, так и передай своему Калмыкову – фиг ему с маслом, а не блесну! Мы не в вино-водочном магазине, подарки возврату не подлежат!

– А вино-водочном подлежат? – совсем удивилась Антнонина.

– Иди, Загубина! Не мешай работать! Вечно придут с утра со своими просьбами, жалобами, то им не это, это им не так! – махнул Шарунус рукой в направлении двери, вывалил на стол карандаши из стаканчика и стал их по очереди очинять с помощью прикрученной к столу большой, похожей на мясорубку точилки.

* * *

Референт бесшумно появился из узкой боковой двери, скользнул к Генеральному секретарю и положил ему на стол сложенный вдвое лист бумаги. «От Раисы Максимовны», – сказал он одними губами и бесшумно выскользнул в противоположную боковую дверь.

– Засиделись мы, товарищи! Ужин давно осты… Ведь есть еще и другие неотложные дела, товарищи! Не одной же Андреевой заниматься! Моей внучке Настеньке, к примеру, через три дня годик исполняется! – Михаил Сергеевич сложил белый лист бумаги вчетверо и положил во внутренний карман, члены Политбюро раскрыли блокноты в кожаных переплетах и записали в них черными ручками с золотыми перьями: «Через три дня дн. ржд. внучки – не забыть!!!», – в общем, Александр Николаевич, готовь отповедь этой учительнице химии в нашей главной газете! Если конкретных замечаний и возражений по существу нет, то объявляю наше плодотворное заседание закрытым.

Яковлев кивнул головой, референты подскочили к встающим членам Политбюро и отодвинули тяжелые стулья. За окнами Кремля стремительно смеркалось.

Глава шестая

Поступление принципами

31 марта

Валентина Петровна бросила сумки у порога и, не снимая сапог, пробежала мимо Антонины и шагнувшего к ней Радика, прямо к телевизору.

– Мама, ты чего?! Война что ли?! – испугалась Антонина.

– Хуже! То есть лучше! – Валентина Петровна включила «Горизонт» и присела у него на детский стульчик Радика, – ученый Кашпировский операцию по телевизору делает! Сам в Москве сидит, а больная в Киеве!

– Так не бывает! – не поверила Антонина.

– Ага! В бога не веруете, в экстрасенсов не верите и в науку верить не хотите! – возмутилась Валентина Петровна и тут же торжествующе добавила: – А профессор Кашпировский сказал по телемосту пациентке, что ей не больно, и той преспокойненько без всякого наркоза грудь через телевизор отрезают! Вон, сама смотри, она еще и песни поет!

– Кошмар! – поразилась Антонина, – чего показывать стали!

Усмехнулась Валентина Петровна:

– Для кого кошмар, а для кого – новая, незамутненная недугами жизнь! Кашпировский за пять телесеансов в Киеве вылечил всех украинских детей от энуреза! У тебя Радик писается?

– Ну, как все в его возрасте… – растерялась Антонина.

– Вот, пусть тоже здоровье впитывает! – Валентина Петровна ласково, но настойчиво повернула голову внука к телевизору: – смотри на дядю Толю, не пугайся, он только с виду на Емельяна Пугачева похож! Если долго его будешь слушать, то от всех болезней вылечишься, станешь сильный и умный, как Ленин!

Радик вдруг схватился обеими руками за спинку своего стульчика и грозно потребовал:

– Отдай!

* * *

Бывший корреспондент газеты «Ленинское знамя» Аллан Владимирович Чумак раздраженно выключил телевизор – он узнал психотерапевта сборной СССР по тяжелой атлетике Анатолия. «Каков, однако!» – сам себе сказал Аллан Владимирович. Он задумчиво снял полиэтиленовую крышку с трехлитровой банки пива, поднял банку на уровень глаз, полюбовался на играющие в янтарном напитке солнечные лучи, коснулся указательным пальцем белой, нежной пены, облизал палец и решил: «Мы пойдем другим путем!» Чумак вылил пиво в раковину, залил в банку холодной воды, поставил на подоконник и целый час, сидя на табурете, следил за поднимающимися со дна банки тоненькими струйками пузырьков воздуха.

5 апреля

– Блин! – сказал Радик и затолкал себе в рот обеими руками сочащийся сливочным маслом блин.

Антонина и Валентина Петровна умилились. Радик вытер руки о новую фланелевую рубашечку, схватил чашку с кофейным напитком «Утро», отхлебнул сколько мог, остальное выплеснул себе на живот.

– Поросенок! – сказали дочь с матерью и тут же встревожено спросили: – Не обжегся?!

* * *

– Блин! – сказал Калмыков, развернув газету «Правда».

– Блин! – в досаде сказала Ольга Львовна, не обращая внимание на вызов Калмыкова по селектору. Шикарные югославские сапоги на десятисантиметровых каблуках, принесенные Веркой-буфетчицей, никак на ее икрах не сходились.

«Блин, – подумала Верка, – теперь осталось только Лесопосадкиной предложить».

– Ну что за блин! – прошептал Шишкин, отпустил податливый локоток молодого водителя Луизы и крикнул в микрофон селектора: – Бегу-бегу, Алексей Кузьмич!

* * *

– Вот блин! – пришел Антонов в библиотеку к Ивановой.

– Опять Андреева письмо в «Советскую Россию» написала?! – встревожилась Соня.

– Нет, – Антонов небрежно, но демонстративно бросил на стол новую фетровую шляпу, привезенную из Москвы другом Кайбышевым и оказавшуюся тому маловатой, – Яковлев в «Правде» накатал «Принципы перестройки, революционность мышления и действий»!

– И что? – Соня восхищенно погладила мягкие, слегка бархатистые поля.

– Ну как чего! – Антонов водрузил на Соню свой головной убор: – Тебе идет! А мне теперь комсомольскую линию корректировать, разоблачать этот «манифест антиперестроечных сил»! Я тут где-то второй вариант своего доклада оставлял, никуда не убирала?

Соня крутанулась перед висящем на стене овальным зеркалом:

– Ты же сказал порвать на мелкие кусочки и сжевать, не запивая! Весь твой доклад номер два в кладовке в полиэтиленовом ведре для мусора лежит.

Антонов открыл маленькую дверку в темный шкаф для технического инвентаря и, опрокинув два звонких оцинкованных ведра, вытянул синее беззвучное, поднял его за болтающуюся на одном боку ручку и вывалил на стол два огрызка яблока, засохший пирожок с повидлом, пивную пробку, пять смятых фантиков от карамелек, истыканную булавкой библиотечную карточку Алены Синицыной и свой доклад, тщательно разодранный на кучу мелких квадратиков.

* * *

Телевизор тоненько и очень противно свистел.

– Нет, Загубина, тут и разговора никакого не может быть! – не поддавался на уговоры Антонины Генеральный секретарь ЦК КПСС, – нельзя таких, как Андреева допускать до работы с молодежью!

– А жить ей на что? – не сдавалась Антонина, – ей же до пенсии еще пять лет работать, она ведь не водитель троллейбуса, ей льготная не положена!

– Ничего, ничего, Загубина! Андреева химик? Вот пусть и идет на какой-нибудь химкомбинат! – Михаил Сергеевич был тверд, как гранит мавзолея Владимира Ильича, – кстати, Яковлев, Загубина, тоже считает, что таким место только на стройках народного хозяйства! А то, времени много у этих преподавателей – расписались, понимаешь, развели демократию, как будто гласность с ускорением для них придумали!

– Так кто ж ее возьмет в ее пятьдесят лет на химзавод реактивы взрывоопасные и сильноотравляющие смешивать! – всплеснула руками Антонина.

В дверь два раза настойчиво позвонили.

– Не в моих традициях, Тоня, поддерживать Политбюро, – сказал стоящий на пороге Лева Сидоров, – но в данном случае всецело поддерживаю друга Михаила Сергеевича Александра Николаевича.

– А я, Тоня, в чьей прямой обязанности парторга поддерживать ЦК КПСС, не могу поступиться принципами и возражаю! – возразил тоже стоящий на пороге Павел Семенович Шишкин.

Шишкин с Левой посмотрели друг на друга с классовой неприязнью и одновременно удивились:

– Чего у тебя телевизор так орет?!

Удивились и одновременно попытались шагнуть в маленький коридор Антонины, но Антонина захлопнула перед ними дверь, два раза повернула замок и накинула цепочку. Радик нажал своим маленьким пальчиком на красную кнопку выключателя телевизора и сказал:

– Блин!

8 апреля

Один из «восьми бессмертных Коммунистической партии Китая» Дэн Сяопин приобнял другого из «восьми бессмертных Коммунистической партии Китая» Яна Шанкуня, коснулся своей правой щекой его правой щеки и шепнул на ухо: «Я буду следить за тобой товарищ Ян, сдается мне, что ты с симпатией поглядываешь на возню русского медведя в марксистской берлоге!». Дэн Сяопин отпустил из своих объятий слегка побледневшего Шанкуня и широко улыбнулся миллиарду своих соотечественников:

– Сегодня Всекитайское собрание народных представителей сделало исторический выбор, проголосовав за избрание Председателем Китайской народной республики Яна Шанкуня!

* * *

Выдов перегнулся через Любу Лесопосадкину, дотянулся до тумбочки, вытащил из лежащей на ней пачки сигарету, взял зажигалку и опять откинулся на подушку.

– А что! Давай поженимся! – пустил он к потолку два никотиновых кольца.

Лесопосадкина замерла, потом осторожно взяла из пальцев Выдова сигарету и глубоко затянулась:

– Мы же только вчера померились.

Выдов забрал сигарету назад:

– Ну померились же!

Люба опять взяла сигарету у Выдова и на всякий случай, как советовала Люся Кренделькова, которую научила Соня Иванова, прочитавшая толстую переводную книжку «Как управлять мужчинами», осторожно возразила:

– Так тебе же сначала развестись надо.

Выдов закашлялся, чертыхаясь про себя: «Когда успел проболтаться!», снова перегнулся через Любу и взял с тумбочки еще одну сигарету:

– Что-то не накурился! Ну так съезжу в Свердловск, разведусь!

Люба сжалась стальной пружинкой и зло вдавила сигарету в тумбочку:

– Терпеть не могу, когда в постели курят!

10 апреля

– Христос воскрес! – сказала Люся Кренделькова.

– Воистину! – ответила Соня Иванова и потянулась к Люсе для положенных поцелуев.

– Любку видела? – спросила Люся после первого поцелуя.

– Пьет с Васькой, Ишбулдыичем и Шептуновым – подлость Выдова заливает, – ответила Соня после второго поцелуя.

– А Выдов чего? – в третий раз чмокнула в щечку подругу Люся.

– Да ничего, тоже вместе с ними пьет, – Соня достала платочек, – ты меня своей помадой не испачкала?

– А ты меня?! – испугалась Люся и тут же озаботилась: – куда пойдем яйца крашенные есть?

– К Тоньке, куда еще, – тщательно вытерла щеки Соня.

16 апреля

Стас подлил Василию еще пятьдесят грамм для храбрости. Братья Загогуйлы одновременно замахнули.

– Ты главное не дрейфь! – взбадривал брата Стас, – там делов-то! Я уже все разведал.

Василий, потряхивая казацким чубом, сосредоточено молчал – он взвешивал предложение Стаса пробраться в здание ЖЭУ через полуподвал слесарки сантехников и пошуровать потом где-нибудь на втором этаже в бухгалтерии. Сквозь пыльное окно подъезда Василий смотрел на детвору, играющую возле расползающейся в холодную лужу ледяной горки, и никак не мог сложить в голове уравнение из своего уже немальчишеского возраста, хронической невезучести брательника, смутной, негарантированной добычи и вполне реального срока через знак равенства.

* * *

Молодые выжидающе смотрели на Фоссу, самый авторитетный из оставшихся боевиков молодежного крыла «Красных бригад» молча собирал тщательно вычищенную беретту. Первой не выдержала недавно влившаяся в «Союз Сражающихся Коммунистов» первокурсница Миланского университета Кэприсия:

– Может быть, не будем убивать Руффилли? А как раньше было принято в «бригадах» – дадим очередь по коленным чашечкам?

Фосса вскипел.

* * *

Второй человек в Организации Освобождения Палестины после Ясира Арафата 53-летний Халиль аль-Вазир Абу Джихад сидел в своем кабинете и думал. Хитрый лис Арафат отжимал его от ООП с двух сторон. Молодой полковник Абу аль-Тайеба создал по поручению Ясира спецподразделение «Отряд-17» и стал вовсю претендовать на его Абу-Джихада место в ФАТХ. В тоже время на юге Ливана хитроумный Ясир создал новое движение, назначил руководителем верного себе Абу Таарк Хаувари, и теперь тот проводит теракты против Израиля, миную его, Абу-Джихада! Будто не он, Абу-Джихад, двадцать лет руководил диверсионными операциями! Не он угонял самолеты, захватывал заложников, обстреливал ненавистный Израиль самодельными ракетами!

* * *

Стас весело толкнул брата кулаком в плечо:

– Помнишь, как на летних каникулах после седьмого класса киоск в санатории «Зеленая роща» подломили?

Василий в тысячный раз прочел выколотое на фалангах пальцев синие имя брательника и рассеянно кивнул:

– Помню: две пачки «Опала», кофейный напиток «Утро» и семьдесят две копейки медяками.

– Зато сколько готовились! Как потом по копейке на кон до утра в секу резались!

* * *

Фосса вскипел:

– Ну тогда иди к старикам в их «Коммунистическую Сражающуюся Партию», стреляй вместе с ними по коленкам – это как раз бабское дело! Мы в «Союзе Сражающихся Коммунистов» стреляем только наповал!

Фосса вставил обойму в «беретту» и обернулся к остальным:

– Ведь так, парни?!

– Так, – хмуро прохрипели парни.

Кэприсия вскипела.

* * *

Абу Джихад поднял телефонную трубку, гудков не было. Абу Джихад чертыхнулся: «Шайтан!» Не смотря на район Сиди Бо-Саид – самый престижный в пригороде столицы – связь прерывалась по нескольку раз на дню.

Трое арабов, поселившиеся в центре Туниса под ливанскими паспортами, в один и тот же поздний час вышли из своих отелей, сели в арендованные ими микроавтобусы Фольксваген и выехали в неизвестном направлении. Чуть позже к берегу Туниса пристали несколько резиновых лодок «Шаетет-13» спецподразделения Генштаба Израиля «Сайерет Маткаль». Двадцать спецназовцев пересели в подъехавшие Фольксвагены и поехали в сторону виллы Абу Джихада. В это время агенты МОССАД при помощи специального оборудования отключили телефонную связь на вилле и в ближайшем к ней полицейском участке.

* * *

Смеркалось. Братья Загогуйлы допили бутылку и оставили ее на подоконнике, стакан аккуратно спрятали за батарею отопления – пригодится.

– Пошли! – вдруг решительно согласился Василий.

Стас обнял брата:

– Вот хоть ты мне и двоюродный, а люблю тебя больше, чем родного! Вроде вначале всегда выкобениваешься, а потом раз – и человек! Щас махом все обустроим!

* * *

Кэприсия вскипела:

– Бабское?! А про Маргариту Кагол ты забыл, Фосса?! Если забыл, то вспомни: в 1975-м – еще до этого проклятого раскола – в тюрьме Монферрато томился наш вождь зачинатель «Красных бригад» Ренато Курчо! И 18 февраля его верная жена Маргарита вошла в эту тюрьму, распахнула перед этими кобелями охранниками свое шикарное пальто от Армани, но не ее прекрасное белое тело они увидели! А черное дуло беспощадного автомата! Так освободила баба Маргарита своего мужика, нашего вождя Ренато!

– Героическая была женщина! – согласились молодые, полные нерастраченных сил боевики, – с распахиванием пальто она здорово придумала!

Фосса представил увешанное автоматами белое тело Маргариты Кагол и тоже, поиграв желваками, согласился:

– Выдающаяся! Со мной пойдешь, Кэприсия, на стреме будешь в машине сидеть! Пальто только надень…

* * *

Часть бойцов «Сайерет Маткаль» окружила виллу, и перекрыла близлежащие дороги.

Получив последнее подтверждение о том, что Абу Джихад находится в своем кабинете, МОССАДовцы дали отмашку. Первым был убит личный телохранитель, дремавший в автомобиле, припаркованном у ворот виллы. Ворота взломали гидравлическим домкратом, проникли во двор и тут же убили второго телохранителя, мирно сидевшего на ступеньках дома Абу Джихада, а потом убили третьего телохранителя, тоже мирно сидевшего на ступеньках дома Абу Джихада рядом со вторым телохранителем, после чего искрошили автоматными очередями дверной замок и ворвалась внутрь виллы.

* * *

Дверь в полуподвал была не заперта. Стас с Василием беспрепятственно вошли в слесарку, одновременно спотыкнулись о валявшиеся на полу кирзовые сапоги и одновременно шарахнулись от телогреек, висящих на гвоздях, вбитых в стену. Успокоились и, осторожно ступая по бетонным ступенькам, медленно поднялись на второй этаж ЖЭУ. У двери с табличкой «Бухгалтерия» остановились, подались назад, потом с разбегу выбили плечами дверь. Братья влетели в небольшое помещение с тремя столами, платяным шкафом у одной стены и стеллажами, забитыми распухшими папками, у другой. Одинокие полированные столы отражали тусклый фонарный свет из окна, приставленные к ним пустые стулья не отражали ничего, просто навевали грусть.

– Даже несгораемого шкафа нет, – шепотом оценил обстановку Василий.

– Щас! – вытянул ящик письменного стола Стас.

Карандаши, ручки, бумаги с круглыми печатями и угловыми штампами рассыпались по полу.

– Щас! – Стас вытянул остальные два ящика из письменных столов.

– А чего мы ищем?! – вдруг громко спросил Василий брата, – тут же одна канцелярия!

– Во! – Стас поднял над головой портянку серой бумаги, разлинованную на мелкие квадратики, и сощурился: – Талоны!

– На водку хоть?! – тоскливо поинтересовался Василий.

– Не! – Стас бросил талоны на пол, – на мыло!

– На бельевую веревку поищи! – внезапно вспыхнувший в комнате свет резанул братьям Загогуйлам по глазам, бригада слесарей-сантехников с тяжелыми разводными ключами, кувалдами и огнетушителями наперевес грозно ввалилась в бухгалтерию, – вяжи мазуриков!

* * *

– Наконец-то! С утра вас жду! – сенатор Роберто Руффилли сам открыл дверь и махнул рукой в сторону журчащей где-то в конце коридора воды, – нельзя ли побыстрее, мне надо успеть принять душ, прежде чем идти к премьер-министру Чириаку де Мита! Надеюсь, вам известно, что я его советник! И, вообще, сенатор! Но это так, к слову.

Фосса в оранжевой униформе водопроводчика, с чемоданчиком в правой руке и разводным ключом в левой шагнул за порог. Руффилли, прежде чем захлопнуть дверь, встретился с напряженным взглядом сидящей за рулем маленького Фиата Кэприсией. Девушка понравилась:

– Крошка с вами? Ну тогда я беру свои слова обратно, я бы в вашем случае и сам не торопился ко всем этим кранам, смесителям, канализациям – тьфу! Позовите ее, я полчаса назад открыл бутылочку кьянти и вино уже подышало!

Фосса вздрогнул и побледнел:

– Нет! Она не пьет!

– Да полноте, молодой человек! Нельзя быть таким ревнивцем! Всего глоток солнечного кьянти! Скажу вам по секрету: кто ревнует, у того рога растут! Ха-ха! – Руффулли высунул голову за дверь и весело крикнул: – Крошка! Бокал вина, козий сыр, оливки, хрустящая французская булка! Неужели вы откажетесь?!

Кэприсии вдруг стало не хватать воздуха, она часто испуганно задышала и, не смотря на строжайший запрет Фоссы привлекать какое-либо внимание, завела тут же взревевший на весь квартал двигатель старенького Фиата. Руффилли опять расхохотался:

– Молодой человек, я все знаю!

Фосса медленно поставил чемоданчик на пол. Руффилли снова хохотнул:

– Вы со своей девушкой из одной деревни и только что нашли в городе работу сантехников! Ха-ха!

Фосса сунул руку за пазуху. Руффилли оборвал смех:

– Уважаемая сельская молодежь! В большом городе нельзя быть такими буками! – и возмущенно посмотрел на чемоданчик: – Что же вы его на пол поставили?! Я вам еще полчаса назад сказал, что опаздываю! Меня премьер-министр…

Фосса вдавил в солнечное сплетение Роберто Руффилли ствол никогда не подводившей его беретты и стал нажимать на спусковой крючок до тех пор, пока не выпустил всю обойму.

* * *

Абу Джихад, услышав шум, сразу все понял. Он резко выдернул ящик стола, на пол упали карандаши, ручки, бумаги, любимая беретта, Абу поднял пистолет и подскочил к двери кабинета. Его четырнадцатилетняя дочь и жена с двухлетним сыном тоже все поняли, выбежали из спальни на балкон и стали заклинать Аллахом охранников, полицию, сердобольных соседей. Фешенебельный пригород возможно не спал, но заниматься делами этих увальней-полицейских, не понятно за что получающих их, налогоплательщиков, деньги, не спешил, в полицейском участке тоже не спешили заниматься делами этих увальней-телефонистов, не понятно за что получающих деньги из городского бюджета, который один на всех.

Семья кричала, спецназовцы с первого этажа стреляли из всех видов оружия по кабинету Абу Джихада на втором. Не смотря на шквальный огонь, Абу Джихад выскочил из-за дверей, но выстрелить не успел, потому что автоматной очередью ему отсекло руку с его любимой безотказной береттой. К упавшему Абу Джихаду подошел командир «Сайерет Маткаль» Моше Яалон. Умирающий Абу Джихад взглянул на Яалона и прошептал предсмертные слова:

– Офицер, раз ты меня, Халиль аль-Вазира Абу Джихада, смог выследить и убить, то быть тебе министром обороны Израиля! – набрал в легкие воздух и выдохнул в последний раз: – Лет так через двадцать пять, конечно…

18 апреля

– Загубина! – усмехался вечером Михаил Сергеевич, – нет, ты только послушай этого премьера Ицхака Шамира! Об убийстве врага израильского народа, говорит, я узнал из сегодняшних утренних газет!

Антонина всхлипнула в радиоприемник:

– Ваську заарестовали, Михсергеич! Он не виноват, он слабохарактерный! Это его брат двоюродный Стас-уголовник с понталыги сбил! Может Ваську на поруки отдадут трудовому коллективу? Он исправиться!

Но главнокомандующий Страны Советов не слушал Антонину:

– А о семидесяти пулях, извлеченных из тела Абу Джихада, ему что, утренние газеты сообщили? Мне, например, зам председателя КГБ Крючков докладывал – думаю, кстати, осенью его в председатели двинуть – что наши советские «утренние газетчики» в Тунисе обо всем знали еще вечером! Еще, говорит, американцы сегодня задумали операцию «Молящийся богомол» против Ирана, за то, что ихний фрегат «Сэмюэль» на иранской мине четыре дня назад подорвался. Но я думаю это вряд ли, чего американцам в ирано-иракскую войну влезать, ведь чужими руками воевать всегда проще!

– Васька как же? – Антонина продолжала всхлипывать.

И Михаил Сергеевич вскипел так, будто он не Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза, а член «Союза Сражающихся Коммунистов»:

– Твой Васька водку пил перед тем, как распределительные талоны народного добра грабить?! Пил! Так вот! Это раньше алкоголизм был смягчающим обстоятельством, а теперь пьянство усугубляет всю низость преступления, и карающий меч правосудия будет глубже входить в язву на теле светлого будущего! Поэтому пусть-ка твои Загогуйлы, изобличенные в групповом сговоре и отягощенные пьяным видом, получат по всей справедливости: одному, как рецидивисту, – три года, другому, как начинающему, – год колонии-поселения!

* * *

Взвыла Антонина.

Эскадренные миноносцы американской группы кораблей «Браво» начали артиллерийский обстрел из 127-милимметровых орудий иранской нефтяной платформы «Сассен».

Антонина взревела.

Иранцы ответили огнем из зенитных установок ЗУ-23.

Проревев с полдня, Антонина успокоилась.

Отряды морской пехоты США с помощью ударных вертолетов «Кобра» высадились на иранскую платформу и захватили в плен единственного оставшегося в живых иранского солдата. После эвакуации морской пехоты платформа с помощью подрывных зарядов была полностью уничтожена. Операция «Молящийся богомол» победно завершилась.

Глава седьмая

Пролетариат всех стран

22 апреля

Штаб по спасению Васьки Загогуйлы заседал в общеговской библиотеке.

– Сашка сказал, что надо характеристику написать комсомольскую! – объявила подругам Соня Иванова.

– А мне Ольга Львовна посоветовала – коллективное письмо от трудящихся! Оно, говорит, действеннее! – возразила Люба Лесопосадкина.

– А Лева у дяди Гриши своего спрашивал и выяснил, что самое верное средство по вызволению из ежовых рукавиц советского правосудия – это несовершеннолетние дети на иждивении, которых надо кормить, поить и воспитывать из них строителей коммунизма! – оттарабанила Антонина и пустила слезу уже от себя, – а еще они беспомощные!

– Так в чем же дело?! – спросил штаб у Антонины, – записывай своего Радика на Ваську, регистрируй его своим супругом, спасай, одним словом, человека от злого рока!

Девушки решили время не тянуть и всей гурьбой пошли в двести четырнадцатую комнату к томящемуся подпиской о невыезде Ваське.

* * *

– За подписку, потому что она во сто раз лучше, чем СИЗО! – поднял стакан плодово-ягодного вина «Солнцедар» Ричард Ишбулдыевич и выгреб серой алюминиевой ложкой всех оставшихся в консервной банке килек в томате.

– Эх! Елы-палы! Я тут жирую, пью под закусь, а брательник Стас сейчас в камере баланду хлебает! – грустно кивнул Василий, запрокинул голову и влил в себя вино. Василий побледнел, подавляя усилием воли рвотный рефлекс, но только занюхав спичечным коробком, смог окончательно проглотить солнечный напиток.

– Чего надо?! – строго спросил ввалившуюся в комнату гурьбу женщин Ричард Ишбулдыевич.

– Сейчас будут спасать! – догадался прозорливый Василий.

Женщины смущенно потупились, но быстро взяли себя в руки.

– Василий, мы нашли выход! – шагнула вперед Люба Лесопосадкина.

– Тебе нужен весомый аргумент для судебного снисхождения! – встала рядом с Любой Соня Иванова.

– Только жена-комсомолка с младенцем на руках помогут тебе! – протиснулась между подругами Люся Кренделькова.

– Вася! Женись на мне с Радиком! Мы станем ячейкой общества, и тогда Михаил Сергеевич нам поможет – он обещал! – крикнула из-за широких, развитых тяжелым физическим трудом женских спин Антонина Загубина.

Ричард Ишбулдыевич взял из рук Василия Загогуйлы спичечный коробок, изготовленный на уфимской фабрике имени 1 мая, ткнулся в него носом и глубоко вдохнул целебный запах фосфора, серы и бертолетовой соли:

– Вы чего, девушки? – вдохнул он еще: – Зачем ему трамвай с прицепом? – и еще раз вдохнул: – Василий, тебе это надо?

– Пошли в …!!! – взревел Загогуйла, – не знаете, к кому своего спиногрыза пристроить?! Нашли папашу! К Шишкину идите! К Леве своему зубоврачебному! К Шарунусу трамвайному! Сколько там по счету?! Спасатели, елы-палы! Да я лучше десять лет отсижу!

Девушки вспыхнули одновременно:

– Сам пошел! – крикнула Люба, – козлом был, козлом и остался!

– На зоне таким кабелям самое место! – взвизгнула Люся, – ведь всю общагу перепахал! Производитель!

– Мы в таком контексте можем и другое ходатайство написать! – пригрозила Соня.

– Эх Вася, Вася! Тебе ли не знать, каким ты был по счету! – всхлипнула Антонина, – еще песни пел про любовь до гроба!

* * *

Антонина включила телевизор.

Лидер канаков выпускник Сорбоны Жан-Мари Тжибау не хотел брать заложников, но партизаны на острове Увеа уже захватили двадцать семь судей и служащих французской жандармерии. Пришлось Тжибау в очередной раз потребовать предоставение Новой Каледонии в обмен на освобождение французов полную политическую независимость от протектората Франции. В ответ, французский военный корабль «Мокез» открыл огонь по поселению канаков, проживающих на другом острове Меланезии – Пуэбло. Тжибау приказал освободить несколько заложников.

Антонина выключила телевизор.

1 мая

Трамваи скопились на кольце между остановкой «Строительная» и остановкой «Юрюзань» – по проспекту Октября шла демонстрация трудящихся. «За мир во всем мире!» – предлагал трудящимся приятный баритон. «Ура!» – соглашались с предложением Игоря Кириллова трудящиеся. «Ура», – солидарно с трудящимися согласилась скучающая в своей кабинке Антонина. «Что же ты, Загубина, сама себе ура шепчешь?» – строго спросил ее Горбачев из ящика с инструментами. Антонина повязала на торчащую антенну радиоприемника «ВЭФ-202» красный бант:

– Я пролетариат жду и примкнувшую к нему интеллигенцию, чтобы после искреннего пешеходного волеизъявления развести их во все концы нашего очень протяженного города, – спокойно ответила Антонина.

Генеральный секретарь засвистел и затрещал:

– Мне бы твои заботы! Вон в Польше чего делается! Металлургический завод имени нашего Ленина в Кракове бастует! Гданьская судоверфь имени тоже нашего Ленина бастует! Тысячи людей на демонстрацию без спроса вышли! Легализацию профсоюза «Солидарность» им подавай! Все этот их электрик! Нобелевский лауреат, прости господи! Валенса! Елы-палы, как говорит твой Васька!

– А что нам Польша? – удивилась Антонина.

– Что значит что?! – возмутился генсек, – она же на подступах к нашей Родине! Это же страна СЭВ! – продолжал распаляться Главнокомандующий, – Варшавский договор против НАТО где был подписан?!

– Где? – растерялась от неожиданного напора Антонина.

– Ну совсем наш рабочий класс соображать перестал! Где может быть подписан Варшавский договор?! В Варшаве, елы-палы!! – столице Польской народной республики! У вас комсорг Антонов, когда в последний раз политинформацию проводил?! – генеральный свистнул так пронзительно, что у Антонины заложило в ушах.

– Я ж теперь, Михсергеич, не под Сашкой Антоновым! Ушла я из троллейбусов, в трамваях теперь, забыли разве? А в нашем депо имени Зорина комсорг Дилечка Миниахметова из декрета вышла и тут же опять в него ушла, потому что у нее жених из Армии пришел. Любка Лесопосадкина, временно ее исполняющая, месяц поруководила молодежью, но заскучала и к нашим троллейбусникам вернулась, – ответила Антонина и грустно добавила: – Может мне тоже вернуться, а то в самом деле скучно без мужского откровенного взгляда, короткого емкого слова, не забитого дешевыми духами однозначного аромата?..

5 мая

– Господин министр, – помощник министра обороны Франции Жан-Поль остановился в дверях.

– Чего тебе? – хмуро спросил вымотанный предвыборными гонками Андре Жиро.

– Верховный комиссар Новой Каледонии запрашивает, начинать операцию «Виктор»? – Жан-Поль оценил состояние министра и остался стоять в пяти метрах от его огромного стола, – спецназ рвется отомстить за унижение наших соотечественников этими э… канаками.

– Какая Каледония?! Какой «Виктор»?! Какие канаки?! Ширак с Миттераном ноздря в ноздрю идут, никто не знает, кто президентом станет! Через неделю в моем кресле может, тьфу-тьфу-тьфу, другой министр обороны сидеть! Пусть делают чего хотят!

Жан-Поль кивнул, подумал и добавил:

– Мой знакомый – Лев Борисович из русского посольства – говорит, что в Кремле тоже очень обеспокоены предвыборной ситуацией. Не знают под кого агентуру готовить.

Андре Жиро махнул рукой:

– Пусть, как Рейган, у астрологов своих жен поинтересуются.

Жан-Поль усмехнулся и вышел.

* * *

Радиоволны, как обычно, несли нестройные звуки с бестолковыми обрывками человеческой речи, вдруг Антонина услышала внятное пиканье азбуки Морзе.

– К вам Крючков из КГБ, – наклонился к Генеральному секретарю помощник.

– Чего тебе? – Горбачев хмуро спросил Владимира Александровича.

– Пришла шифрограмма от третьего секретаря посольства Франции Льва Борисовича, – четко начал Крючков, – докладывает, что на Елисейских полях полная чехарда, все в ожидании результатов выборов, никто никаких решений не принимает.

– Кто у них там в кандидатах?.. – от обилия мировых проблем у главнокомандующего голова шла кругом.

– Ширак с Миттераном ноздря в ноздрю идут! – напомнил Крючков.

– Да знаю! Забыл просто немного, – генсек подавил зевок: – А мы за кого?

– Ширак – правый, Миттеран – социалист… Хотя, если честно!.. – начал Крючков.

– Не надо твоих «честно»! – остановил его Михаил Сергеевич, – иди, Владимир Александрович, продолжай свою кропотливую работу на невидимом фронте.

Крючков шагнул к дверям, но приостановился:

– Лев Борисович докладывает, что его знакомый Жан-Поль из министерства обороны сообщил, будто французы готовят спецоперацию в Новой Каледонии, может быть, нашей атомной подводной лодке всплыть невзначай у какого-нибудь из островов?..

– Не надо всплывать! Готовят и пусть себе готовят! – раздраженно махнул рукой главнокомандующий, – у нас что, дел мало?! Надо и с Афганистаном заканчивать и с Рейганом ракеты сокращать! Кстати, астролога его жены так и не удалось завербовать?

– Работаем, Михаил Сергеевич! – вздохнул Крючков.

* * *

Под покровом ночи французские спецназовцы высадились на острове Увеа, незаметно прокрались к гроту, в котором удерживались заложники, и сразу пошли на его штурм. Канаки сдались почти сразу, но это не спасло их от сурового спецназовского возмездия – все девятнадцать борцов за независимость были тут же расстреляны при попытке к сопротивлению.

8 мая

Худой, но очень высокий прокурор Идрисов потребовал для рецидивиста Станислава Загогуйлы пять лет с конфискацией имущества, а для попавшего под его влияние Василия Загогуйлы – два года с возмещением нанесенного ЖЭУ-37 ущерба. Зал охнул, Антонина в ужасе спрятала лицо в ладонях.

– Позвольте! – сказал маленький круглый адвокат Сидоров.

Масгут Мударисович Идрисов наклонился к Сереге Шептунову и доверительно прошептал: «Прокурор мой близкий родственник, если что, обращайся».

Лева Сидоров положил на колено Антонине чистый носовой платок: «Я узнавал у дяди Гриши про адвоката – не из наших».

* * *

– Где? – спросил Владимир Вольфович.

– Прямо на платформе Кратово, – ответила Валерия Ильинична.

– Где-где?! – нахмурил брови Владимир Вольфович.

– На метро до Выхино, потом пересаживаетесь на Раменскую электричку, не перепутайте с Гжельской и Лыткаринской! Проезжаете Люберцы, Томилино, Малаховку, Удельное, Быково и, не доезжая двух станций до Раменского, выходите! – объяснила Валерия Ильинична.

– Не! Я, наверное, не смогу! У меня тут всякие мероприятия внутри Садового кольца запланированы, – Владимир Вольфович проделал в своей голове весь длинный замысловатый путь.

Валерия Ильинична решила, что мужчины с ярко выраженными ораторскими способностями просто необходимы «Демократическому союзу», и попыталась уговорить Владимира Вольфовича:

– Молодой человек! Чтоб вы знали, в наш союз на платформе Кратово вольются: «Демократия и гуманизм», «Доверие», «Мемориал», «Перестройка», демократы из семнадцати городов СССР! Будут Царьков, Скубко и Дебрянская от лесбиянок!

– От лесбиянок? – оценил информационный повод Владимир Вольфович, – ну ладно, я перенесу, скорректирую, перепланирую, перестрою стратегию для участия в учредительном съезде.

* * *

– Ну? – спросил министр обороны Франции Жиро своего помощника Жан-Поля.

– Миттеран – пятьдесят четыре, Ширак – сорок шесть, – ответил Жан-Поль.

Андре Жиро ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу:

– У тебя есть «запасной аэродром»?

Жан-Поль неопределенно махнул в воздухе рукой.

– Я тоже каким-нибудь консалтингом займусь, – министр откинулся на спинку кресла, – знаешь, как нашего Ширака прозвали его женщины?

Жан-Поль знал, но изобразил на лице любопытство:

– Как, господин министр?

– «Три минуты, включая душ»! – расхохотался Андре Жиро.

Жан-Поль скользнул взглядом по пустой бутылке кальвадоса на полу у массивного стола и улыбнулся чуть менее сдержано, чем обычно.

* * *

Судья был суров: «путем поглощения менее строгого наказания более строгим наказанием…», но справедлив: «принимая во внимание…» Прокурор Идрисов наклонился к адвокату Сидорову:

– Раньше прокуроров на такую ерунду не вызывали, давали по пятнадцать суток и вывешивали на доску «Они позорят коллектив предприятия!», а теперь целый выездной судебный процесс! Тьфу!

Адвокат Сидоров осторожно кивнул головой:

– Ну так, то раньше! Теперь другие времена…

Прокурор немного подумал и добавил:

– Да, поднимают головы алкоголизм и сопутствующая ей преступность! Правильно говорит Генеральный секретарь ЦК КПСС, сечь надо эти головы! Вы как, согласны со мной?

– Я согласен с Генеральным секретарем ЦК КПСС, – нежно улыбнулся адвокат.

Судья нахмурил брови и зыркнул в сторону шептавшихся коллег, потом сделал паузу в двадцать семь секунд и назначил Станиславу Загогуйле наказание в виде двух лет общего режима, а Василию в виде года колонии-поселения.

– Вася! – крикнула сквозь слезы Антонина.

Масгут Мударисович Идрисов вскочил и зааплодировал, завгар Шишкин оторвался от толстой промасленной книги «Ремонт ЗАЗ-1102 «Таврия», встал и тоже зааплодировал, старший диспетчер Зинаида, поймав краем глаза движение, оборвала на полуслове наставление молодому водителю Луизе, встала и зааплодировала, бригада ремонтников на среднем ряду встала вслед за Зинаидой и зааплодировала, задние ряды недоуменно переглянулись, дружно поднялись и зааплодировали. Весь зал встал и зааплодировал. Адвокат посмотрел на длинного прокурора и на всякий случай привстал, прокурор поймал взгляд кругленького адвоката и зааплодировал, адвокат положил потертый пузатый портфельчик на стул рядом с собой и тоже три раза хлопнул в ладоши.

– Это они кому?! – спросил Василий Загогуйла Станислава Загогуйлу.

Брат пожал плечами.

* * *

Семенящие по Кратовской платформе пассажиры электричек неодобрительно косились на странных людей, толпившихся у пригородных касс. Странные люди на кратовский демос не обращали никакого внимания, они выбирали Центральный координационный совет.

– В совет вступлю, – почти согласился с выдвижением Владимир Вольфович, – а в партию «Демсоюз» погожу!

– Кто за то, чтобы признать основной задачей нашей партии – изменение общественного строя СССР?! – Валерия Ильинична спросила так зычно, что у половины депутатов подкосились ноги от осознания причастности к возможному подвигу.

Сержант Шаймарданов на подходе к платформе тоже услышал вопрос, тянущий по его соображению лет на десять, он побледнел и расстегнул кобуру. Но неприметный человек в неприметной курточке, в неприметной кепочке шагнул ему навстречу и неприметно шепнул: «Все под контролем!»

– Чего?! – рявкнул сержант Шаймарданов, вытаскивая пистолет Макарова.

Неприметный человек окинул Шаймарданова стальным взглядом, перевернул прижатую к сердцу ладонь и увидел Шаймарданов знаменитое красное удостоверение с золотыми буквами по нижнему краю.

Сержант пересчитал все буквы на корочке удостоверения, сам себе удивлено сказал: «семь» и, приставив пистолет Макарова к виску, отдал честь неприметному человеку:

– Служу Советскому Союзу!

Неприметный человек незаметно сел в неприметный «жигуленок», сержант Шаймарданов пошел разгонять маленький стихийный рынок из старушек около продуктового магазина.

«Железнодорожник, я Семафор, доложите обстановку!» – кто-то спросил из недр «жигуленка».

«Семафор, я Железнодорожник, наш человек успешно внедрен», – ответил приборной панели «жигуленка» неприметный человек.

– А еще, товарищ Генеральный секретарь, они приняли декларацию с требованием упразднить политотделы в МВД и КГБ, – докладывал два часа спустя зампредседателя КГБ Крючков.

– Правильно, нечего им там у вас делать, – кивнул генсек.

– Расформировать КГБ и создать вместо него новую службу безопасности на новой идейной и кадровой основе, – продолжил Крючков.

– Почему бы и нет? – опять кивнул генсек.

– Отменить смертную казнь, – голос Крючкова чуть изменился.

– Еще не отменили?! Я же европейцам обещал! – вскинул голову глава государства.

– Предлагают похоронить тело и дело Ленина! – повысил голос Крючков.

– Ну это они погорячились, рано еще об этом, – миролюбиво сказал генеральный.

Красные пятна выступили на лице Крючкова:

– А руководителей государства судить, как преступников, совершивших преступления против человечности!

– Хм, – хмыкнул Горбачев, – думаю, проблему смертной казни надо еще обсудить, у нас в стране вон сколько Азии, чего нам все на Европу смотреть!

* * *

– Андре? – спросил в телефонную трубку Шевенман.

– Кто это? – Андре Жиро конечно же узнал голос ненавистного Шевенмана.

– Это я новый министр обороны Франции, – сладко и с удовольствием проговорил Жан-Пьер Шевенман.

– Указа еще не было, поэтому я!.. До тех пор, пока!.. Я еще!.. – Жиро задохнулся от ярости, хотя мысленно сто раз проигрывал этот диалог.

– Да полно, Андре!.. – расхохотался Шевенман, – держи себя в руках!

– Все дела, господин Шевенман, будут вам переданы согласно протоколу, – собрался Жиро.

– Так-то лучше! – хохотнул Шевенман, – кстати, свою любимую бронзовую пепельницу можешь забрать на память – я все равно не курю!

Жиро раскрыл портфель, вынул из него антикварную пепельницу, подаренную ему Шираком, и почти бросил ее на стол.

Глава восьмая

Будни империи

1 июня

Радик капризничал. Антонина носилась из комнаты на кухню и обратно – она опять опаздывала.

– Раз ты так! – взвизгнула Антонина, – то пойдешь без манной каши! В яслях за государственный счет невкусным геркулесом позавтракаешь!

Радик взревел, примерно через час взревел завгар трамвайного депо номер один Кильмаматов:

– Загубина! Опять опоздала! Где шлялась?! Все, кончилось наше с Шарунасом терпение, лишаешься квартальной премии!

– У меня ребенок! – жалобно всхлипнула Антонина.

– И у меня ребенок! И у Шарунаса двое! И Ашот, пока в Карабах не уехал, алименты платил! Нечего безмолвными и невинными херувимами прикрываться! – Кильмаматов бушевал.

На помощь подруге пришла Люся:

– У вас, Раис Абдрахманович, взрослые школьники, за которыми и учителя с дворниками, и милиционеры с пожарниками приглядывают, а у Антонины Радику всего полтора годика!

– Радику?! – обомлел Кильмаматов и тут же обрадовался: – Что ж ты сразу не сказала! Моего дедушку, папиного папу тоже Радиком звали! Не будем тебя премии лишать! Мы тебя только в «Молнии» нарисуем, чтобы Шарунас, когда о мерах пресечения безобразий будет спрашивать, не сердился. Вот, Кренделькова и нарисует, она же у нас культмассовый сектор!

– Ой, не надо! – сильно испугалась Антонина.

– Да не бойся, ты! – успокоила подругу Люся, – уж лучше нарисованной быть, чем без премии!

* * *

Президент США Рональд Рейган и Генеральный секретарь ЦК КПСС СССР Михаил Горбачев вышли на Красную площадь и, сладко жмурясь на летнем солнышке, весело помахали советскому народу ладошками. Антонина подняла голову от расстеленного на кухонном столике ватмана и тоже помахала им в ответ. Люся дернула Антонину за рукав назад к ватману:

– Ну как?

– Что ж ты, Люся, мне нос картошкой нарисовала?! – возмутилась Антонина.

– Какой есть, такой и нарисовала! – огрызнулась Люся.

– Тогда и комсомольцам, показывающим на меня указательными пальцами, тоже рисуй носы картошкой! В нашем депо у всех носы одинаковые! – не сдавалась Антонина, – а то мне – картошку, а им – орлиный профиль, как у Рейгана.

Рональд Рейган встрепенулся и удивлено посмотрел на Антонину, но его тут же окружили случайные прохожие.

– Господин президент, – обратились к Рейгану случайные прохожие на хорошем английском, – вы по-прежнему считаете Советский Союз империей зла?

– Ну нет, что вы! – миролюбиво ответил Рональд Рейган и подмигнул Антонине, – это я про старый СССР говорил, а нынешний – он уже и не империя никакая!

– Что ты все в телевизор пялишься! Мы так стенгазету никогда не дорисуем! Пойми! Это же «Молния»! А ты отрицательный персонаж, тебя положено рисовать как пьяниц в «Крокодиле»!

По пустой Красной площади от ГУМа к Мавзолею Ленина деревянной походкой шел отобранный среди передовиков АЗЛК молодой отец семейства Многолетов, за руку он вел сына Витю. Где-то посредине Красной площади Многолетов встал, поправил на голове сына белую панаму, шепнул самому себе: «раз-два!», четко повернул на девяносто градусов, и повел Витю к группе весело беседующих людей в серых костюмах и ослепительно белых рубашках.

– Какой замечательный мальчик! – обрадовался Михаил Сергеевич.

Группа людей тут же расступилась, и два руководителя супердержав с умилением посмотрели на мальчика.

– Это ваш? – спросил Михаил Сергеевич Многолетова.

– Никак нет, Витей зовут! – Мнологетов снял панаму с головы сына и смял ее в кулаке.

Рональд Рейган поздоровался с мальчиком за руку и рефлекторно улыбнулся Многолетову:

– Припекает, может быть, панаму лучше вернуть на голову мальчика?

– Ду ю спик инглиш, – согласился с американским президентом Многолетов, расправил панаму и надел на голову сыну.

Рейган удивлено посмотрел на своего переводчика, переводчик шепнул, что русские для связки слов каких только выражений не употребляют. Михаил Сергеевич поднял мальчика Витю на руки и охнул про себя: «Какой тяжелый, зараза!», нашел взглядом возвышающегося над толпой офицера Драгина и возмущенно нахмурился. Драгин вздохнул и пожал плечами, как бы оправдываясь: «Раиса Максимовна сказала, что нужен спокойный, симпатичный славянин и чтобы обязательно со здоровым духом в здоровом теле!» Горбачев вздохнул, а Многолетов продолжил:

– Ребята с бригады просили зарплату повысить, начальник цеха уволить, и чтобы войны не было!

– А ты, можно подумать, такая вся положительная! – съязвила Антонина, – ничего, придет моя очередь «Молнию» рисовать, я тоже тебя изображу с перпендикулярными ушами и двойным подбородок вместо шеи!

– Где ты у меня двойной подбородок нашла! – взбеленилась Люся и в бешенстве вылила туш на бегущую по белому ватману к проходной трамвайного депо Антонину, – сама себя рисуй, раз такая раскрасавица!

Люся выскочила из кухни и закрылась в туалете. Мимо туалета прокрался Радик. Он подошел к матери и, потребовав: «Дай!», вытянул из ее рук кисточку. Радик размазал черную лужицу туши сначала в черные волны, потом в черное солнце, потом просто размазал чернила по всему ватману, полу вокруг и только что постиранным шортикам.

– Эх, Антонина! – крякнул Михаил Сергеевич, – жила бы ты поблизости, мы бы твоего Радика запустили на Красную площадь, он же у тебя легонький совсем, не то что этот двухпудовый Витя с папашей! Через час договоры по уничтожению малых и средних ракет подписывать, соглашения всякие, а у меня рука онемела – дрожать будет в ответственный момент!

7 июня

Шишкины ехали по проспекту Октября к универмагу Уфа, в котором, по расчету Лели, должны продаваться необходимые к стремительно надвигающемуся сентябрю школьные ранцы, тетради, ручки, карандаши и счетные палочки. Леля вращала рулевое колесо, муж Лели Павел сидел рядом на пассажирском сиденье и вращал выпученными глазами. Леля давила на педаль тормоза, Шишкин одновременно с Лелей остервенело давил ногой в черный резиновый коврик.

– Налево! – шептал Шишкин, одновременно вспоминая про ноющий зуб и тещу, – ты же маму хотела взять советоваться.

– Без тебя знаю! – рявкала Леля и поворачивала направо.

– Налево! – стонал Шишкин и показывал пальцем поворот на улицу Шафиева.

– Не загораживай обзор своим пальцем! Опять грязь под ногтями! – Леля резко бросала «Таврию» влево, Шишкин давил ногой в черный резиновый коврик, водители, ехавшие на своих автомобилях параллельно с шишкинской «Таврией», давили на клаксоны.

Жоржик Кукин тоже протяжно просигналил, еще более протяжно выругался и чудом успел проскочить на своем жигуленке между трамваем Антонины и автомобилем Шишкиных. В зеркало заднего вида Жоржик увидел, как нежный бок белой «Таврии» со скрежетом прижимается к могучему боку красного трамвая.

Антонина не поверила «Маяку», когда тот рассказал ей об успешной стыковке космического корабля «Союз ТМ-5» с орбитальным комплексом «Мир»:

– Отчего тогда скрежет такой, дорогой «Маяк»?! – прямо спросила Антонина любимую радиостанцию, остановив трамвай перед светофором на перекрестке улиц Шафиева и проспекта Октября.

И тут же получила ответ:

– Куда прешь на своем паровозе, дура! – кричал ей выскочивший из «Таврии» Шишкин.

Дверь со стороны Лели Шишкиной была прижата к трамваю, поэтому она не могла выскочить из машины, но по ее перекошенному бардовому лицу Антонина поняла, что ругалась она еще более длинными и еще более несправедливыми словами, чем ее муж.

– Ой! Извини, дорогой «Маяк», – прошептала Антонина, – и вы, товарищ командир Соловьев, товарищ бортинженер Савиных, товарищ болгарский космонавт-исследователь Александров, извините – плохо о вас подумала! Это оказывается ко мне Шишкины успешно пристыковались!

– Ничего, бывает! – дружелюбно ответил командир Соловьев и, конечно, улыбнулся, решила Антонина, по-гагарински!

– Не переживай, уважаемая вагоновожатая, ты же не виновата, что Шишкины в тебя врезались! – поддержал Антонину космонавт-исследователь Александров, – а как наступит у тебя отпуск, возьми в охапку Радика и приезжай к нам в Болгарию, у нас, знаешь какие помидоры! – широко улыбнулся космонавт-исследователь, и Антонина знала, что тоже по-гагарински!

– Чего ты смеешься, полоумная?! – бесновался Шишкин, – новенький автомобиль изуродовала и хохочет!

Но развить мысль Шишкин не успел, неожиданно словно из-под земли рядом с ним вырос родной дядя участкового Лампасова старшина Лампасов и сказал:

– Так-так!..

– Как вы быстро! Мы даже позвонить не успели, – удивился Шишкин.

– Работа такая, – снисходительно объяснил инспектор ГАИ Лампасов, – документы на автомобиль, водительское удостоверение, медицинскую справку, талон техосмотра будьте добры!

Шишкин нырнул в салон автомобиля и прошептал жене:

– Леля, сейчас, все улажу! – вынул из бардачка кипу бумаг и опять вынырнул к Лампасову: – За рулем был я, жена не причем!

– Как же она оказалась на вашем месте?! – не поверил инспектор.

– Пересела, чтобы, если что, контролировать ситуацию с помощью педали тормоза и сцепления! Вот у водителя трамвая Загубиной спросите, она подтвердит! Подтвердишь, Загубина?! – Шишкин стал так интенсивно подмигивать Антонине, что ей показалось будто у него случился нервный тик.

Но и в этот раз не произошло продолжение разговора, потому что словно из-под земли вырос завгар трамвайного депо номер один Кильмаматов:

– Товарищ инспектор, это наш начальник Шарунас вас вызвал, а меня послал! Что ж вы делаете, товарищи! Трамваи по всему проспекту Октября стоят! Народ передвигаться не может и нервничает в статическом состоянии!

– Ничего, пусть на троллейбусах передвигается, они комфортнее, быстрее, водители у нас квалифицированные, не врезаются на каждом перекрестке в новые честно заработанные автомобили трудящихся! – парировал завгар троллейбусного депо номер два Шишкин.

– А! – узнал конкурента Кильмаматов, – так значит?! Зафиксируйте, пожалуйста, товарищ инспектор всю подлость этого троллейбусного завгара! – обратился к Лампасову Кильмаматов.

Старшина поморщился:

– Не надо нагнетать, товарищ! Без вас разберемся!

Но Раис Абдрахманович не сдавался:

– Хорошо! Пусть наши пассажиры за причиненные им неудобства пишут жалобу первому секретарю обкома КПСС Хабибуллину! Пусть откровенно, без прикрас обрисовывают обстановку в нынешнем свете нового мышления! Ведь напишите, товарищи?! – просунул голову Кильмаматов в открытую дверь трамвая Антонины.

– Напишем! – пообещали изнутри трамвая четыре школьника, два садовода, один временно безработный и один командированный на Уфанефтехим инженер-технолог из Ханты-Мансийска.

– Э… – задумался Лампасов.

– Товарищи! – воззвал Шишкин.

– Гласность! – развел руками Кильмаматов.

Через десять минут пробка из красно-желтых трамваев на проспекте Октября рассосалась, инспектор ГАИ Лампасов выписал Шишкину штраф, примчавшаяся на место происшествие теща успокоила дочь и потребовала у Павла Семеновича водительские права, доверенность и ключи от автомобиля с гаражом, чтобы впредь неповадно было!

* * *

Вечером нетрезвый Шишкин пил кружку за кружкой крепкий индийский чай, выскабливал из вазочки земляничное варенье мамы Антонины Валентины Петровны и в сотый раз говорил:

– Нет у меня к тебе претензий, Тоня!

Антонина давно перестала слушать завгара, но Шишкин все повторял:

– Но ущерб налицо, Тоня! Опять же жена Леля с тещей, мамой, то есть! У тебя больше варенья нет?

– А?.. – Антонина удивленно взглянула на Шишкина, она слушала, как по всему Союзу Советских Социалистических Республик раздается колокольный звон – Валентина Петровна накануне ей рассказала, что в далеком Загорске в Троице-Сергиевой лавре Поместный собор отмечает тысячелетие крещения Руси. Антонина знала, что космонавты Соловьев, Савиных, Александров тоже радуются со всем православным народом и сверху по-гагарински улыбаются.

Глава девятая

Мировая нестабильность

12 июня

Люба Лесопосадкина сидела за столом, плотно уставленном бутылками, салатами, соленьями, нарезками и ревела. Выпивала рюмку самодельной клюковки, закуривала «Золотое руно», отодвигала локтем «Оливье», роняла голову на руку и ревела. Любу Лесопосадкину никто не поздравлял с тридцатилетием. Мужская половина общежития сослалась на непреодолимые обстоятельства и битком набилась в Красном уголке перед телевизором, болея за сборную СССР на чемпионате Европы по футболу. Женская половина, пообещав доделать несколько пустяковых, но неотложных дел и тут же вернуться, заперлась в библиотеке Сони Ивановой, чтобы у маленького переносного телевизора в подробностях разглядеть всех претенденток на звание «Московской красавицы» первого в Стране Советов конкурса красоты.

Через полтора часа дверь в комнату Любы все же распахнулась:

– Ты чего хнычешь?! – удивился Выдов, – мы же выиграли! Один – ноль! Гуллита с ван Бастеном обыграли! Пятнадцатого с ирландцами будем играть! Ладно потом расскажу, как все было! – и убежал дальше по коридору радостно распахивать двери.

Следом за Выдовым робко постучала Антонина и тихо вошла:

– Я с Радиком, поэтому ненадолго. Поздравить только и домой.

– Проходи, Загубина, – Лесопосадкина криво усмехнулась: – На безрыбье и Радик кавалер! Давай, хоть с тобой выпьем!

Антонина нахмурилась, протянула Лесопосадкиной шоколадного зайца, оставшегося от новогоднего подарка Радику, подняла рюмку с клюковкой и решила тоже криво усмехнуться:

– Не плачь, Люба, Лева Сидоров сказал, что тридцать лет – это бальзаковский возраст, а он для мужчин самый лучший, потому что женщина на четвертом десятке начинает мудреть и перестает капризничать!

– Это у меня бальзаковский возраст на четвертом десятке?! – вскипела Лесопосадкина, – это я мудреть буду?! Это я капризничать перестану?! Молодуха нашлась! Да на таких, как ты, только Васьки-уголовники зарятся да женатые завгары-подкаблучники!

Побледнела Антонина, но не успела выдать Лесопосадкиной в ответ длинный мужской список троллейбусного депо номер два, потому что в комнату влетели общаговские женщины и мужчины:

– Ни кожи, ни рожи! – фыркнула Соня Иванова.

– Вася Рац – красавец! – цокнул языком Ричард Ишбулдыевич.

– Жердь малолетняя – 183 сантиметра! – пискнула молодой водитель Луиза.

– Как он подключился по левому флангу! – поддержал Ричарда Ишбулдыевича Серега Шептунов.

– Десятиклассница, 1971 года рождения! Они бы еще детишек из яслей привели! – Люся положила себе на тарелку салат горкой, зацепила вилкой несколько кружков колбасы и надкусила большой сочный огурец.

– С угла штрафной, под правую штангу! А вратарь только руки развел! – Выдов налил себе полстакана клюковки, – ночью под утро непременно стишок сочиню – но близок, близок миг победы, ура! мы ломим; гнутся эти…

– Улыбка до ушей, корона малюсенькая – чуть с головы не свалилась! Машей зовут, Калининой! – Соня, Луиза и Люся попытались разъяснить Лесопосадкиной суть дела.

– Какой-такой Калинин?! – бурно вмешались Ричард Ишбулдыевич, Серега Шептунов и Денис Выдов, – это Рац гол забил! Давай, Люба, выпьем за наш первый гол! Давай, Лесопосадкина, за твой удачно совпавший день рождения, за Ваську Раца!

Антонина взяла за руку Радика, сказала всем «до свидания» и вывела сына из галдящей комнаты. Ее уход не заметил никто, лишь Люба Лесопосадкина молчаливым взглядом проводила Антонину до дверей, развернула шоколадного зайца и откусила ему голову.

Летний вечер был мягок и необычайно уютен, теплый ветерок шелестел в молодой листве, воробьи веселой гурьбой купались в пыли, грузные голуби гукали и ходили кругами, молодая мама держала мальчика за маленькую ладошку, они жмурились от удовольствия и нежно улыбались друг другу.

25 июня

– А я знал, что проиграют! – говорил Лева Сидоров под скрип качелей, на которых Антонина раскачивала Радика, – ну никак они не могли два раза у голландцев выиграть!

– Люся говорит войска ввели в Армению с Азербайджаном, ей Ашот шепотом по секрету в телефон сказал, – жалобно поскрипывала качелями Антонина.

– Этот секрет во всех утренних газетах! Ну что, скажи мне, могла сборная СССР предпринять против Гуллита?! Ничего! Какой он гол забил! Да погоди ты скрипеть, – поморщился зубной врач Сидоров и добавил: – А войска давно надо было вводить, пожар гасят, когда он только начинается, а не тогда, когда вовсю полыхает!

«Ишь, какой вумный! – скрипнул Михаил Сергеевич, – то этим стоматологам демократию подавай ускоренными темпами, то, понимаешь, топчи кирзовым сапогом огоньки свободы!»

– Это он, Михсергеич, просто нервный и очень непостоянный, – тихо скрипнула в ответ Антонина и печально спросила Леву: – Зачем же они воюют? Мы ведь в одном эсэсээсэре живем!

Радик сполз с качелей и побежал к песочнице давить маленькой ножкой девчоночьи куличи из песка. Скрип прекратился, Лева облегчено вздохнул:

– Не беспокойся, Тоня! Сейчас рынок наступит, он все выправит, все на место поставит! – и опять с удовольствием вспомнил: – А какого красавца ван Бастен во втором тайме положил в наши ворота!

28 июня

Антонина задумчиво пересчитывала в уме сдачу, ей показалось, что в домовой кухне за молоко с диетическим творожком с нее взяли больше, чем обычно. Неожиданно перед ней вырос Идрисов и преградил путь:

– Слышала новость?!

– Васька?! – вдруг екнуло сердце Антонины.

– Ельцин с трибуны потребовал политическую реабилитацию! – грозно ответил Идрисов.

– А с Загогуйлой что?! – не успокоилась Антонина.

– Да откуда я знаю! – вспылил Идрисов, – ты чего, девятнадцатую партконференцию по телевизору не смотришь, по радио своему не слушаешь?! Конституцию переписываем, съезд народных депутатов назначаем, а она – Васька Загогуйла! Таким, как Васька, не место в светлом ближайшем будущем, там народные депутаты заседать будут!

Антонина развернулась и пошла назад в домовую кухню требовать недоданную сдачу.

3 июля

Командир иранского лайнера Airbus A300B2-203 рейса IR655 Мохсен Резайян был в прекрасном расположении духа, из Тегерана в Бендер-Аббас долетели в штатном режиме, осталось простейшее – подняться до 4300 метров, потом по прямой в Дубай, снижение и посадка. С его 7000 часов налета никакой иракский истребитель Саддама Хусейна не сможет ему помешать. В дубайском торговом центре он купит жене праздничную паранджу, детям игрушечные пистолеты, а себе… Мохсен задумался, чего бы купить себе – новую автомагнитолу в старенький Пежо или большой позолоченный кальян, такой же, какой подарили на свадьбе внучатому племяннику двоюродной тети?

* * *

Капитан ракетного крейсера «USS Vincennes» Уильям Роджерс Третий был в скверном расположении духа. С утра погнались за наглыми иранскими катерами, обстрелявшими вертолет с их крейсера. Иранцы, похоже, вообразили, что флот США не имеет право находится там, где он захочет. Видишь ли, их территориальные воды! Еще эта новая управляющая система «Иджис», недавно установленная на Vincennes ботаниками из информационного отдела, с которой никто из команды разобраться не может! Иракцы с иранцами воюют, а его экипаж психует, офицеры хнычут, маскировочное затемнение командного центра им мешает, не видят они ничего! Набрали в Военно-морской флот дефективных салабонов, скоро бабы начнут крейсерами командовать, а то и в президенты баллотироваться!

* * *

– Скажи мне, Бехруз, – ласково спросил Мохсен стюарда, – почему по твоей нерасторопности мы опять опаздываем? Сегодня на двадцать семь минут позже расписания вылетели!

– Двести девяносто человек на борту, командир Резайян, одних детей шестьдесят пять, пока всех рассадишь, успокоишь, упросишь по салону не бегать, заставишь ремни пристегнуть… – взволнованно ответил стюард.

– Командир, мы отклонились от курса на пять километров! – сообщил первый помощник.

– А куда ты, Зхубин, смотришь?! – возмутился Мохсен, но тут же благодушно махнул рукой: – Ничего страшного, воздушный коридор Amber 59 – международный, тут мы с Ираком не воюем.

* * *

– Неопознанный самолет отклонился от воздушного коридора Amber 59 на пять километров, возможен заход на атаку! – доложил дежурный офицер Вальтер Скотт капитану Уильяму Роджерсу Третьему.

– Лейтенант Кизи, срочно идентифицируйте тип самолета по справочнику! – нахмурил брови капитан.

– Профиль самолета похож на иранский F-14, но от этого маскировочного затемнения в командной рубке ничего не видно, я не уверен… – неуверенно ответил лейтенант Кен Кизи.

– Посылайте запрос! – нервно отдал команду Роджерс Третий – с каких пор очкариков на флот стали брать?! Дьявол вас всех побери!

* * *

– Командир! От американцев радиозапрос на военной частоте! – доложил первый помощник Мохсену Резайяну.

– Это, Зхубин, не нам – мы гражданские! Это они, наверное, разведывательному «Ориону» запрос послали, он где-то здесь крутится, за иракцами следит.

* * *

– Цель на запросы не отвечает, подозрительное движение продолжает! – доложил капитану Роджерсу Третьему дежурный офицер Скотт.

«А может и не F-14…», – сам себе прошептал лейтенант Кизи.

«Как в прошлом году! – Роджерс Третий вдруг с ужасом вспомнил обстрелянный иракским «Миражом» фрегат «USS Stark», – тогда наших тридцать семь человек погибло, корабль чуть не затонул! Командира корабля хотели судить за бездействие!»

– Сбивайте его, сынки! – хрипло сказал Уильям Роджерс Третий, – пока не поздно…

* * *

– Что будем делать, Михаил Сергеевич? – мрачно спросил главнокомандующего министр обороны СССР Язов.

Закаменел лицом главнокомандующий:

– Осуждать! – подумал и добавил: – Осуждать и еще раз осуждать! Без всяких там компромиссов!

– Но, Михсергеич… – робко заметила Антонина, – и все?..

– Никаких но, Загубина! – отрезал Генеральный секретарь, – осуждать и еще раз осуждать!

11 июля

Парторг троллейбусного депо № 2 Павел Семенович Шишкин и комсорг этого же депо Александр Витальевич Антонов остановились около киоска «Союзпечать».

– Нет, каково! – обратился Шишкин к Антонову, – на добровольной основе, этот Рейган говорит, денег семьям погибших дадим, а юридической ответственности не признаем!

– Оправданная оборона, заявил! – согласился с Шишкиным Антонов, – виновными себя не считаем, иранцы, мол, сами виноваты!

– Надо будет еще добавить на политинформации, что его вице-президент Джордж Буш Старший сказал, что США никогда ни за что не будут ни перед кем извиняться, – Шишкин сложил только что купленную газету в трубочку.

Торопливо шагающий в бухгалтерию ЖЭУ врач-стоматолог Лева Сидоров не мог не остановиться около беседующих на животрепещущую политическую тему, он переложил расчетную книжку с абсолютно неверным начислением ему квартплаты за июнь месяц из правой руки в левую и вытянул указательный палец в сторону свернутой в трубочку газеты Шишкина:

– Это вы про случайно сбитый иранский самолет, осуществлявший провокацию американского крейсера?

– Сам ты провокация! – купил в Союзпечати пачку сигарет водитель троллейбуса Денис Выдов.

– А может и провокация, – вынырнул из-за угла временно безработный активист Масгут Мударисович Идрисов, – на пять километров же отклонился от курса!

– Пять километров – это ерунда! – закурил Выдов и дал закурить подошедшим Ричарду Ишбулдыевичу с Серегой Шептуновым, – это не пятьсот километров, на которые в 1983 году влетел к нам корейский Боинг.

– Вот, кстати! – поднял вверх указательный палец Лева Сидоров, – Рейган пообещал каждой погибшей в авиакатастрофе иранской семье по 250 тысяч долларов, а вы ни одному сбитому корейцу ни копейки не дали!

– Мы?! – переспросили Ричард Ишбулдыевич и Серега Шептунов.

– Вы, вы! – ответил за Леву стоящий около него Идрисов.

А Лева вдруг вошел в раж:

– Да! За свое преступление, как сказал тогда Рональд Рейган, против человечества, которое никогда не должно быть забыто! Вы заплатили?! Семье погибшего конгрессмена Ларри Макдональда соболезнование выразили?!

– Позвольте, гражданин хороший! – протиснулся между Ричардом Ишбулбыевичем и Серегой Шептуновым слегка выпимший собкор газеты «Трезвость – норма жизни» Евгений Непролевайко, – мы, значит, не имеем право реагировать на пятисоткилометровое нарушение границы, а, если среагируем, то это преступление против человечества, а вы, находящиеся в чужих территориальных водах, можете сбивать отклонившийся на пять километров пассажирский самолет, потому что это оправданная оборона?!

Евгений Непролевайко вдруг выхватил из рук парторга Шишкина свернутую в трубочку газету и ударил ею Леву Сидорова по лбу.

– Бей его! – крикнул стоящий около Левы Идрисов и ударил ему в ухо маленьким кулачком.

– А!!! – закричал Лева, – всех все равно не перебьете! – выскочил из испуганно расступившегося круга политических оппонентов и побежал в противоположную от бухгалтерии ЖЭУ сторону.

Непролевайко хотел вернуть свернутую в трубочку газету Шишкину, но тот замахал руками и быстрым шагом ушел прочь.

– Вот так, – сказал Идрисов вслед Шишкину, – первым все начал, драку затеял и первым сбежал с поля боя!

* * *

– Всей толпой, представляешь, навалились на одного! – не мог успокоиться Лева.

– А ты как же? – Антонина гладила Леву по голове, – не болит?

– Ну раскидал их, конечно! – раздувал ноздри Лева, – но какая темнота! Какая узость мышления! А этот мне по голове со всего размаха! У него, кажется, дубинка была такая специальная для драк! Потом другой кирпичом в ухо – у шпаны такой прием известный, потом еще этот же кирпич купить заставляют! Но не на того напали! Что-что, а удар я держать умею! Включи телевизор, что там?

«Ну что я могу сказать по поводу этого локального инцидента у киоска «Союзпечати», – сказал глава государства, – осуждаю!»

– Весь советский народ осуждает, – строго сказал Игорь Кириллов советскому народу, сделал паузу и печально добавил: – и соболезнует.

* * *

– Не переживай, Вилли! – позвонил Уильяму Роджерсу Третьему вице-президент США Джордж Буш Старший, – сейчас эта трескотня с шумихой улягутся, мы тебя за успешную службу родине к ордену «Легион почета» представим.

3 августа

Без ненужного шума отсидевший чуть больше года вместо положенных четырех лет был освобожден Матиас Руст. «Это я в честь подписания с Рейганом договора о нераспространении ядерного оружия, – пояснил Горбачев Антонине и добавил: – И в знак доброй воли, конечно!».

Глава десятая

Женихи и просто приятные во всех отношениях мужчины

10 августа

Антонина уже сорок минут стояла в продмаге на Вологодской за турбаслинскими бройлерными курами.

– И жарятся быстро! – говорила очередь Антонине, – варятся еще быстрее! А по вкусу!.. Побольше перца, чеснока с луком и ни за что не отличишь от настоящих!

– И заметь, Антонина, – добавлял Горбачев из выплевывающего чеки кассового аппарата, – стоят эти страусята дешевле, чем обычные куры по талонам!

– Ешь ананасы, рябчиков жуй! День твой последний приходит, буржуй! – позвякивая в авоське «Жигулевским» пивом, прошел вдоль очереди пролетарский поэт Денис Выдов.

– Загубина! – подмигнула Антонине председатель профкома троллейбусного депо № 2 Ольга Львовна, – ты предупредила очередь, что я перед тобой стояла?

Очередь грозно загудела, Антонина в растерянности захлопала глазами:

– Нет…

– Спокойно, товарищи! – властно приструнила очередь Ольга Львовна, – не видите, девушка беременная! В таком состоянии любая забудет! Правда, мамаша? – Ольга Львовна спросила стоящую в конце очереди Мотю Крамарову.

Вся очередь посмотрела на Мотю, Мотя густо покраснела и, не веря своим собственным словам, прошелестела сухим языком:

– Правда, любая забудет…

Очередь смилостивилась. Ольга Львовна показала продавщице на Антонину:

– Ждем девочку! – и взяла в одни руки вместо положенных двух бройлерных цыплят, четыре синих тушки с полуметровыми ногами.

– Я же не беременная, Ольга Львовна, – Антонина вышла из магазина вместе с председателем профкома.

– Какие твои годы! – вздохнула Ольга Львовна, – будешь! Моя Катька тоже говорила, что не беременная, теперь срочно жениха ищем! У тебя, кстати, нет какого-нибудь завалящего очкарика на примете?

– Я полтора года, как Радика родила, – тоже вздохнула Антонина, – а из очкариков один Лева на примете, но он в женихи не хочет, в товарищи только…

– Не о тебе речь, – поморщилась Ольга Львовна, но тут же переключилась: – Полтора годика, говоришь? В отпуск этим летом уже ходила?

– Я же недавно в трамвайщики перевелась, рано мне в отпуск, по графику зимой пойду, – грустно ответила Антонина.

– С полуторогодовалым зимой?! Ну, Загубина, ты даешь! – Ольга Львовна даже умилилась, – ладно, решу твою проблему, пиши своему эстонцу заявление с понедельника! Как миленький подпишет!

* * *

Начальник трамвайного депо № 1 Юзефас Шарунас был мрачен с утра, точнее с предыдущего вечера. Поехали в воскресенье на рыбалку в Татарию, и надо было послушать этого идиота Калмыкова и свернуть к Нижнекамскому водохранилищу перед Мензелинском, а не после него! В итоге заехали в обычную с виду лужайку, поросшую обычной с виду осокой, потом полдня пытались вытащить увязший в болотине уазик своими силами, потом полдня ждали трактор, потом ночью грязные и мокрые возвращались домой. Удилища даже не расчехляли!

– Кого-кого в отпуск?! – Шарунас поднял трубку телефона и возмущенно переспросил Ольгу Львовну.

Сидящие на оперативке подчиненные встрепенулись.

– Это мне решать, кому и когда! – рявкнул Шарунас.

Подчиненные уважительно закивали головами.

– Я вовсе не кричу, товарищ старший инспектор! – Шарунас смягчил тональность.

Подчиненные переглянулись.

– Штраф не только предприятию, но и мне лично?! – тихо изумился Шарунас.

Подчиненные замерли.

– Я читаю КЗОТ, товарищ старший инспектор, каждый день читаю… – залепетал Шарунас.

Подчиненные вписали в пустые бланки нарядов: «срочно прочесть КЗОТ!». Некоторые поставили три восклицательных знака.

– В свете ускорения, гласности и нового мышленья не пройду аттестацию?!.. – с ужасом переспросил Шарунас.

«Хм», – сказал кое-кто из подчиненных про себя и поставил рядом с восклицательными знаками еле заметный знак вопроса.

– Так прямо сейчас, при вас, то есть заочно, конечно, и подпишу! Я тоже за демографический взрыв в нашей стране, республике, отрасли и нашем депо, товарищ старший инспектор! Всегда на проводе! Всегда готов на любые вопросы! Был рад! Премного! Все усилия! – Шарунас положил трубку и вытер пот со лба, потом вынул из коробочки новый карандаш, разломил его пополам, поочередно вставил каждую половинку в прикрученную к столу большую точилку и очинил их.

Подчиненные привычно следили за сосредоточенными действиями начальника.

– Загубина в минтруд телегу накатала! – хрипло объявил Шарунас, – взяли, блин, троллейбусный кадр! Знал ведь!.. Тебе говорю, Кильмаматов! Знал ведь, что, если от Калмыкова, то жди: либо свинью в минтруд напишет, либо вся рыбалка коту под хвост! Так что, Кильмаматов, давай, оформляй ей отпуск, может еще путевку куда-нибудь, ну и матпомощь обязательно, и продуктовый набор дайте, который для ветеранов. Инспекторша сказала, что я, мы, то есть, вы все, одним словом, под контролем! Так что ухо востро с этими беременными, матерями-одиночками, многодетными, да и с практикантками тоже востро! Варданян! Тебе гово!.. Что, не вернулся еще из своего Карабаха?! Может и к лучшему…

* * *

– А как же я? – остановила на проходной Антонину Люся Кренделькова, – мне что, одной в феврале на лыжах кататься?

Антонина переложила «ВЭФ-202» из правой руки в левую:

– А что я могу? Михаил Сергеевич сказал Шарунасу, чтобы тот с большим вниманием о будущих инженерах трамвайных путей сообщения заботился, вот он нам с Радиком и дал летний отпуск для поддержания здоровья и умственных способностей!

* * *

– Сегодня, – объявил телезрителям Игорь Кириллов, – население Азии впервые превысило три миллиарда человек!

– Мы же тоже немного Азия, нас посчитали? – спросила Антонина у задумавшегося за ее кухонным столом соседа Левы.

– А?.. – встрепенулся Лева, – мне бы твои проблемы!

«Нашу азиатскую часть населения считали?!» – строго спросил Горбачев Кириллова. Кириллов испуганно пожал плечами. «Ну как они могли нас не посчитать, Михсергеич! – усмехнулся генерал армии Язов, – у нас одна Красноярская РЛС всю Азию вместе с Тихим океаном сканирует!»

– Посчитали, – удовлетворенно сообщила Антонина Леве.

– А?.. – ответил Лева и озабоченно поведал: – Позвали вот в гости к каким-то дальним родственникам дяди Гриши.

– Зачем?

– Ну, у нас иногда так зовут… И дядя Гриша сказал, чтоб обязательно сходил, иначе ему неудобно будет перед Ольгой Львовной.

– Сходи, раз дядя Гриша просит, – пожала плечами Антонина.

– Сам просит, а сам говорит, чтобы ухо востро держал! – Лева опять нахмурился.

– Тогда не ходи, – Антонина выключила Игоря Кириллова и включила Аллу Пугачеву.

– Как не ходи! Просит же! Обязан он чем-то этой Ольге Львовне! – Лева раздраженно смахнул ладонью хлебные крошки со стола на пол.

Антонина вдруг рассмеялась:

– Наша Ольга Львовна из депо тоже, наверное, молодых людей в гости зазывает – дочка ее Катя забеременела! Теперь отца ищут, хоть какого-нибудь!

– Катя?! – удивился совпадению Лева, – не может быть! Ольга Львовна – высокая, дородная, дымчатые очки, две золотые коронки, каштановый парик?!

– Она… – обомлела Антонина.

17 августа

Калитка, жалобно скрипнув, распахнулась и тут же скособочилась, повиснув на одной петле. Старый, посеревший от времени забор, охнул и слегка качнулся.

– Валентина Петровна! – крикнул со двора бывший напарник Генки-тракториста Ильдус-тракторист, – гвозди давай, молоток давай, закуску готовь, забор чинить буду!

Валентина Петровна выскочила на крыльцо в одной ночной рубашке, всплеснула руками и охнула:

– Что ж ты ни свет ни заря пришел?! Перебудишь всех!

Ильдус оглядел хозяйку, улыбнулся и цокнул языком. Валентина Петровна зарделась и довольная убежала назад в дом.

– Ильдус, – пояснила Валентина Петровна поднявшей голову от подушки Антонине.

– Какой, зачем?! – недовольно спросила сонная Антонина.

– Ответственный! Обещал с утра и с утра пришел! – удовлетворенно ответила Валентина Петровна, – калитку чинить будет, может еще чего-нибудь починит! Надо картошку варить поставить, банку огурцов открыть, как думаешь, грузди уже засолились?

– Опять! – вздохнула Антонина и уронила голову в подушку.

– Да, доча, опять! – вдруг взвилась Валентина Петровна, – попробуй без мужика в сельской местности!

– Без мужика, мама, и в городской местности скучно, – миролюбиво согласилась Антонина.

* * *

Через три с половиной часа Ильдус крякнул, поставил пустую рюмку на стол и остановил ладонью порывистое движение Валентины Петровны:

– Грибов не надо!

Валентина Петровна удивленно поставила глубокую тарелку с белыми, подобранными один к одному груздями обратно на стол:

– Под сметаной и с хренком?.. Крепкие, плотные! Хрустят так, как огурцы пупырчатые не хрустят!.. И Колька покойный любил… И Генка, упокой, Господи, его душу, тоже очень жаловал…

– Мы, – Ильдус положил себе в тарелку с лапшой длиннющую ногу турбаслинского бройлера, привезенного Антониной, – грибов не едим! Нам либо дичь подавай, либо кумыс, либо с киргизами повоевать!

– С какими киргизами, у нас их отродясь не было! – удивилась Валентина Петровна и щедро положила груздей Антонине с Радиком.

– Кайсаки, которые! – обглодал ногу бройлера Ильдус, – у нас с ними исторический армяно-азербайджанский конфликт!

«Ну тогда, тебе надо было не в трактористы идти, а в охотники или еще лучше прапорщиком в танковые войска!», – вступил в беседу Генеральный секретарь ЦК КПСС.

– Вон чего делается! – ткнул в сторону телевизора куриной костью Ильдус, – опять Горбачев с Рейганом атомные бомбы взрывают, теперь уже совместно!

– Сколько ж можно?! – спросила Валентина Петровна небо.

Давно небеленый потолок промолчал. Антонина тоже вопросительно посмотрела на жестикулирующего в телевизоре главнокомандующего. Михаил Сергеевич снисходительно вздохнул: «Это наш с Рональдом эксперимент по верификации».

– Верификация, – внятно произнес Радик, протянул маленькую ручку и стащил с тарелки Ильдуса соленую помидорку.

– Эй, малай! – возмутился Ильдус.

– Радик! Отдай дяде помидорку – у него рюмка налита! – зашумели мама с бабушкой.

Но Ильдус умилился:

– Ладно! Пусть ест, пока не пьет! Правильно мальчика назвали!

Ильдус замахнул рюмку и закусил огурчиком:

– Хотя лучше Салавата имени нет, моего отца Салаватом звали! Когда я был маленьким, как Радик, он в Эстонию уехал, там, говорят, в тюрьму сел, а после, вообще женился!

– Верификация! – возразил Радик и положил надкусанную помидорку обратно на тарелку Ильдусу.

– Товарищи! – снисходительно улыбнулся телеведущий Игорь Кириллов, – чтобы отказаться от испытаний ядерного оружия, надо научиться контролировать друг дружку! Вот мы и тренируемся совместно – сначала взрываем, а потом с американцами, каждый на своих приборах, смотрим, как этот взрыв отображается!

– Ну так бы сразу и сказал! – Ильдус закусил надкусанной Радиком помидоркой, – у меня тоже верификация была, когда я в Уфе на тракториста учился: иду как-то в вашей Черниковке по улице Кольцевой к себе в общагу, никого не трогаю. Вдруг! Валентина Петровна, плесни! Стоит на углу красивая девушка и сумку тяжелую держит. Ну помочь, конечно, хочу. Чего, спрашиваю, такое тяжелое в сумке прячешь? А она достает красный кирпич и говорит: «А помоги, маленький батыр, купи кирпич, пожалуйста!» Ну я, конечно… Валентина Петровна, плесни! А она меня хулиганами стала пугать, тогда в Черниковке семья такая была, Загогуйлы называлась!

Антонина вздохнула:

– Пересажали всех!

– Да ну?! – удивился Ильдус, выгреб столовой ложкой из миски остатки свиного холодца, спросил Валентину Петровну: «Халяль?» и продолжил: – решил, одним словом, помочь девушке, купил за три рубля кирпич, иду дальше. Кирпич, раз он стал моей собственностью, решил пожертвовать народному хозяйству и бросил через забор на стройку какую-то. Иду дальше. Валентина Петровна, плесни! Стоит на следующем углу здоровый, рыжий мужик – самый старший и самый страшный из Загогуйл. Спрашивает меня этот Загогуйла, зачем я выбросил кирпич, проданный его невестой мне от чистого сердца? И предлагает мне купить такой же кирпич у его младших братьев. Я, конечно, возмутился сначала, почему это за точно такой же кирпич с меня требуют не три рубля, а уже пять! Валентина Петровна, плесни! Дали рассмотреть кирпич у самого носа и со всех сторон… Убедили! Валентина Петровна, плесни! У вас где-нибудь сеновала нет, подремать немного?

Валентина Петровна вскочила и распахнула дверь в соседнюю комнату:

– Диванчик есть в спальне! Зачем сеновал?

Ильдус отрицательно помотал своей головой из стороны в сторону, погладил голову Радика и тяжело поднялся из-за стола:

– Я диванчики не люблю, я сеновалы люблю. Пойду поищу…

* * *

Антонина мыла посуду, Валентина Петровна ее вытирала полотенцем и ставила на полку, Радик крутился под ногами, Ильдус храпел в спальне, свернувшись калачиком на диване.

– Уморился, – грустно вздохнула Валентина Петровна и спросила дочь: – у тебя когда отпуск заканчивается?

– Сколько всего пережил человек! – согласилась Антонина и ответила: – Каждый день спрашиваешь. Мам, ты тарелку не протерла, мокрую в сервант поставила!

– Щас, как дам кирпичом в ухо! – кому-то пригрозил во сне Ильдус.

– В результате взрыва, – вздохнул Игорь Кириллов, – летевшие в одном самолете «Геркулес С-130» президент Пакистана генерал Мохамад Зия уль-Хак и американский посол Арнольд Рейфел погибли. В последний момент отказавшийся лететь этим же самолетом генерал Аслам Бег доложил о трагедии руководству страны, и оно ввело в Пакистане чрезвычайное положение.

7 сентября

Ричард Ишбулдыевич выкрутил кончиком кухонного ножа все винтики из задней панели радиоприемника «ВЭФ-202», поддел ее все тем же ножом, панель затрещала, кончик ножа обломался, Ричард Ишбулдыевич выругался. Радик удивленно повторил незнакомые слова, Антонина вздохнула, Михаил Сергеевич возмутился: «Что это, Загубина, твой мастер-ломастер при маленьком строителе общества с человеческим лицом чертыхается матерными словами?!» Ричард Ишбулдыевич посмотрел на Радика и извинился:

– Блин, вырвалось! – взглянул на Антонину и спросил: – Зачем тебе этот хлам? Говорил же, отдай на запчасти!

Панель опять затрещала под давление обломанного ножа и отскочила. Ричард Ишбулдыевич сдунул с конденсаторов, резисторов и транзисторов пыль.

«Ни в коим случае, Антонина! – чихнул вместе со всеми Генеральный секретарь ЦК КПСС СССР, – сейчас такие приемники перестанут выпускать, а в светлом будущем, вообще, такую дрянь начнут производить, что можно будет сразу на помойку выбрасывать, не распаковывая!»

– У меня отпуск заканчивается, на работу выхожу, мне в трамвае надо помимо припадочных пассажиров и заполошных диспетчеров новости слушать, за мировыми событиями следить! А приемников таких выпускать больше не будут! – ответила Антонина.

– Кто это тебе сказал, что выпускать не станут? Кто тогда нам радиоприемники делать будет? – Ричард Ишбулдыевич набрал в легкие воздух и еще раз дунул на конденсаторы, резисторы и транзисторы.

Опять поднялось облако пыли и радиоприемник ответил Ричарду Ишбулдыевичу:

– Это я сказал! А делать их нам будут китайцы, вьетнамцы и может быть даже кхмеры!

– Ну вот, готово! – Ричард Ишбулдыевич захлопнул панель ВЭФа и высыпал в ладошку Антонине маленькие шурупчики, – закрутить не могу, инструмент сломался! Изолентой замотаешь – как новый будет!

Антонина обняла приемник, вопросительно посмотрела на Ричарда Ишбулдыевича и прислушалась к потрескиванию в приемнике. «И чего задумалась?! – спросил из приемника Михсергеич, – ты же отлила этому радиомастеру в чекушку маминого самогона, который Ильдус не допил?! Вот и отдай! У меня сегодня родному брательнику Александру сорок один год, я и то не парюсь! Посоветовались с Раисой Максимовной, обсудили варианты, я предложил полковника дать, Раиса Максимовна возразила, что хватит ему в ракетных войсках стратегического назначения радиацию впитывать, пусть в наградном отделе Министерства обороны поработает! Думаю, воплотим!»

– Вот! – Антонина протянула Ричарду Ишбулдыевичу чекушку.

Ричард Ишбулдыевич взвесил на ладони маленькую бутылку:

– Нож сломал, пыли наглотался…

Радик вдруг внятно повторил всю связку недавно услышанных матерных слов, Ричард Ишбулдыевич поперхнулся и спрятал чекушку во внутренний карман пиджака:

– Но не корысти ради! По-товарищески! Заходи, Тоня, если сломается что! И ты, Радик, заходи, не ругайся только…

20 сентября

«Идрисов», – Антонина опознала в размахивающей руками фигуре избранного народом и снятого медкомиссией начальника депо. «Не к добру», – мысленно добавила Антонина, спускаясь с крыльца домовой кухни.

– Триста тысяч эстонцев вышли на демонстрацию! Требуют независимости! – кричал Идрисов поэту Выдову, пускающему никотиновые кольца над головой Масгута Мударисовича.

– Если у эстонцев отнять детей, стариков, психбольных и русских, то их и трехсот не наберется! – негромко возражал Выдов.

– А не надо отнимать! Я вот, например, солидарен! И, если бы жил по соседству, то вышел бы в едином порыве! – продолжал кричать Идрисов в открытое лицо Выдова.

«Неужели опять обсчитали в домовой кухне!» – Антонина достала из кармана мелочь и тщательно пересчитала. «Нет, – удовлетворенно сказала сама себе Антонина, – на этот раз точно!»

– Во! Загубина! – вырос перед Антониной Серега Шептунов, – выручай! Дай сорок четыре копейки до завтрашнего утра! По зарез нужно! У тебя я вижу, как раз наберется!

Серега Шептунов ссыпал из мягкой, податливой ладошки Антонины себе в волевую, мозолистую ладонь всю мелочь и побежал к ожидающему его с пустой трехлитровой банкой Ричарду Ишбулдыевичу.

– Рубль за мной! – не мелочась, пообещал на ходу Серега, – с получки сразу же!

– Не отдаст, – тихо сказал подошедший завгар Шишкин, – получка только что была.

Антонина шмыгнула носом: «Не к добру!» и пошла домой, Шишкин зашагал рядом.

– Игорешка со Светкой из Москвы приехали! – торжественно объявил Шишкин.

Антонина шмыгнула.

– Представляешь, Тоня, у них в Химках сортовой разруб мяса на рынке! – продолжил Шишкин.

– Вы, Павел Семенович, уже сто раз про этот разруб говорили! – раздраженно вздохнула Антонина.

– Да, но ведь у нас ни на Колхозном, ни на Центральном его до сих пор нет! – распалился Шишкин.

Антонина подумала, что, может быть, попросить у Шишкина двадцать копеек на хлеб, но сражу же поморщилась.

– А еще Игорешка говорит, чтобы я свою «Таврию» продавал и копил деньги на подержанную иномарку из Германии, их сейчас начинают через Польшу гнать! – Шишкин перешел на конфиденциальный шепот, – лучше всего брать Ауди-80, в народе ее бочкой называют, но она, конечно, никакая не бочка, у нее просто бока такие закругленные, наши такие еще делать не научились, но главное кузов! Представляешь, ну совсем не ржавеет! А движок!..

– Чего шепчетесь?! – Идрисов втиснулся между Шишкиным и Антониной.

Шишкин и Антонина вздрогнули, Идрисов продолжил:

– Слыхали?!

– Эстония? – у Антонины голова заболела еще больше.

– Что Эстония! – Идрисов одновременно приобнял Антонину и Шишкина, – Маргарет Тэтчер не хотите?!

– Хочу, в смысле померла что ли?! – Шишкин попытался интеллигентно высвободиться из объятий Идрисова.

– Не померла, а заявила! На Совете Европы! Всем странам-участницам ЕЭС! – Идрисов поднял указательный палец вверх, – движение к политическому и экономическому объединению Европы – это есть безрассудство!

– Почему безрассудство? – спросила Антонина.

– А ты вокруг посмотри, Загубина! – Идрисов нарисовал указательным пальцем над своей головой нимб, – кругом одна центробежность! Вот теперь я расскажу про Эстонию!

– Нет! – одновременно сказали Антонина и Шишкин.

– У меня Радик не кормлен, – добавила Антонина и прибавила шагу.

– А у меня Игорешка со Светкой шашлык без костей требуют! – поддержал Шишкин Антонину, свернул к своей «Таврии», открыл ее и тут же полез под руль отключать душераздирающую сирену противоугонного устройства.

* * *

– Не надо отдирать изоленту от радиоприемника, в нем и так после дяди Ричарда ни одного шурупа не осталось! – Антонина поставила «ВЭФ-202» на полку так, чтобы Радик не мог до него дотянуться.

Радик захныкал.

«Да не переживай ты, Загубина! – подбодрил Антонину Михсергеич, – у нашего народа после отпуска всегда вошь на аркане! А у вас еще почти целая буханка с прошлого раза осталась! Порежь ее на ломтики, поставь в духовку ненадолго, и будут у тебя тостеры с хрустящей корочкой – мне всегда такие подают! А с Идрисовым твоим, то есть с Маргаритой я согласен, ничего хорошего в этих союзах нет – конфликты одни, протесты да демонстрации! Раиса, правда, со мной, с Идрисовым, то есть, почему-то не очень…

Глава одиннадцатая

Власть. Единогласно

26 сентября

– Во второй декаде октября, – объявил телезрителям Игорь Кириллов, – состоится официальный визит главы государства Председателя Президиума Верховного Совета СССР Андрея Андреевича Громыко в Северную Корею.

– Как главы государства? – выронила чайную ложку с детским питанием Антонина.

Радик удивленно закрыл пустой рот.

– У нас же Михсергеич главный! – возмутилась Антонина.

– Успокойся, товарищ Загубина! – отечески улыбнулся Игорь Кириллов, – Громыко всего лишь глава нашего государства, а Горбачев – глава нашей партии, которая руководит всем государством, которым руководит Громыко!

– Значит, Михсергеич главнее?! – с сомнением уточнила Антонина.

– Ну, конечно, – Лева надкусил второе яблоко, привезенное Антониной из Иглино, – хотя формально он всего лишь секретарь партии, у которой по шестой статье конституции руководящая роль. А что такое руководящая роль никак не расшифровано, не прописано и не расписано!

Антонина осталась в тревоге.

29 сентября

– Сегодня, – торжественно объявил телезрителям Игорь Кириллов, – глава государства Председатель Президиума Верховного Совета СССР Андрей Андреевич Громыко подписал Указ о созыве Внеочередной сессии Верховного Совета СССР!

– Опять! – Антонина выбежала на лестничную площадку, нервно забарабанила в дверь к Леве Сидорову и тут же вспомнила, что Лева ушел к дяде Грише играть в лото по десять копеек на кон.

Лестничным пролетом ниже у самого мусоропровода фарцовщик Жоржик Кукин в засос целовался с дочкой Ольги Львовны Катериной. Жоржик оторвался от жирных губ Катерины, поднял голову и измазанным помадой ртом сказал Антонине:

– Ты бы к Ваське в Стерлитамак съездила – посылочку подвезла. Пацана подогреть надо, думаешь на стройках большой химии лафа?

30 сентября

– Андрей Андреевич Громыко обратился в ЦК КПСС, – Игорь Кириллов сделал паузу, – с просьбой о переходе на пенсию…

В дверь позвонили, Антонина открыла дверь.

– Здорово! – сказал бригадир и поэт Выдов, – сегодня в Союзе писателей Айдамолодцов выдвигался на премию Салавата Юлаева – прокатили! Дай стакан на пять минут!

– Нет у меня стаканов! И чайные чашки все перетаскали! – возмутилась Антонина и захлопнула дверь.

Выдов позвонил в квартиру Левы Сидорова, Антонина сделала Игоря Кириллова погромче.

– Пленум удовлетворил просьбу Андрей Андреевич Громыко и освободил его от обязанностей члена Политбюро ЦК КПСС, – торжественно продолжил Кириллов.

1 октября

– Внеочередная сессия Верховного Совета СССР, – Игорь Кириллов выдержал традиционное паузу, – освободила Андрея Андреевича Громыко от обязанностей Председателя Президиума Верховного Совета СССР.

В дверь Антонины позвонили. Антонина, сидевшая на табурете, обняв колени, не шелохнулась.

– Депутаты единогласно приняли Постановление Верховного Совета СССР об избрании депутата Горбачева Михаила Сергеевича председателем Президиума Верховного Совета СССР, – с расстановкой зачитал Кириллов и вместе с телезрителями всего Советского Союза с умилением стал наблюдать за продолжительными аплодисментами депутатов.

Антонина умилилась вместе со всеми:

– Ну слава богу!

– Довольна?! – спросил Антонину сияющий Горбачев.

– Конечно! – радостно ответила Антонина и тут же потупилась: – Андрея Андреевич только жалко, он ведь столько для вас сделал! В восемьдесят пятом году в Генеральные секретари назло Гришину и Романову выдвинул!..

– Тьфу! – настроение нового главы государства подпортилось, – вообще, с тобой больше говорить не буду!

В дверь застучали. Радик вопросительно взглянул на мать.

– Пусть стучат, – сказала мать сыну, – надоели эти обыватели со своей простой, скучной жизнью! У них даже ковров нет, чтобы под ними борьбой заниматься!

В дверь забарабанили:

– Эй! Соседи! Мать-перемать! Щас дверь ломать будем! Три этажа уже затопили!

2 октября

В Таллинском городском концертном зале был аншлаг.

– Господа! – воззвал Эдгар Сависаар к учредительном съезду, – необходимо выбрать руководителя нашего Народного фронта! Имея большой организационный опыт, предлагаю свою кандидатуру на эту нелегкую, хлопотную и даже опасную роль.

– Марью Лауристин в председатели! Она еще в 1980-м подписала письмо сорока против русификации Эстонии! – зашумел съезд.

– Абсолютно не против! – миролюбиво согласился Сависаар, – предлагаю возложить нелегкую обязанность председателя сразу на два плеча, то есть на четыре! На плечи Марью Лауристин и вашего покорного слуги. Кто за Лауристин и покорного слугу? Единогласно!

3 октября

– Александр Николаевич, у тебя есть кто на примете? – спросил главнокомандующий Яковлева.

– Бакатина может быть? – предложил Яковлев.

– Нет, но каков этот Власов! Ничего не сказал, просто взял и организовал девятнадцать отрядов милиции особого назначения в двенадцати городах страны! – возмущался главнокомандующий.

– Да, нехорошо получилось, от нас во всем мире либерализма ждут, а тут на тебе – ОМОН! – Яковлев согласно нахмурился, – от таких названий дети заиками становятся! Кстати, не докладывали, появился экстрасенс Чумак и лечит от заикания и всех болезней водой заряженной!

– Говорили же от энуреза? – возразил гланокомандующий.

– От энуреза и облысения – это гипнотизер Кашпировский! – поправил Яковлев.

– Гипнотизер? Может?.. – заинтересовался главнокомандующий.

– Не стоит! – провел ладонью по обширной плеши соратник, – люди уже привыкли, начнут домысливать, версии придумывать, зачем нам с тобой это надо?

– Ну ладно, – согласился главнокомандующий, – не надо, так не надо! Кого ты говорил вместо Власова – Бакатина? Что ж, на стройках смог, на партийной работе не подкачал, значит и милицейским министром справится!

7 октября

– С сегодняшнего дня, – объявил Председатель Верховного Совета Литовской ССР Витаутас Астраускас, – литовский язык на территории нашей республики является государственным!

Глава двенадцатая

Тесто

16 октября

За ночь тесто подошло, оно подняло и сбросила на пол тяжелую железную крышку большой ведерной кастрюли. «А?!» – проснулась Антонина. «Что?! Что такое?!» – вскочила с раскладушки Валентина Петровна. «Хны-хны!», – сквозь сон произнес Радик и тут же опять сладко засопел. «Вставай, Загубина! – бодро начал новый день Михсергеич, – через пять минут гимн Советского Союза запущу! Вам с мамашей всего полтора часа времени осталось пирожков напечь и на автовокзал к первому автобусу в Стерлитамак успеть!»

– Ты чего? – Валентина Петровна щелкнула ручкой выключателя, – опять радиоприемник всю ночь слушала?

– Я чуть слышно, – смутилась Антонина, – под шепот внешней и внутренней политики спится лучше.

Валентина Петровна осуждающе покачала головой:

– Вылезай из постели, пора пирожки стряпать! Не успеем, твой Васька-уголовник голодный останется! Радика не разбуди!

– Василий не уголовник, он попавший под влияние и оттого случайно оступившийся! – возразила Антонина.

Валентина Петровна и Михаил Сергеевич вздохнули.

* * *

Работа шла споро, за какой-то час Антонина с Валентиной Петровной напекли три десятка румяных пирожков с картошкой, капустой, луком и яйцами, яблочным вареньем и нажарили на сливочном масле двенадцать беляшей с золотистой корочкой. Пирожки с беляшами завернули в несколько слоев «Вечерней Уфы» так, чтобы в каждом свертке был только один вид кулинарного изделия: «Чтобы Загогуйла не путался и матерно не ругался в малознакомом обществе!».

Валентина Петровна помогла Антонине донести большую хозяйственную сумку до остановки, к которой тут же подъехал троллейбус. Заспанный Выдов открыл переднюю дверь и впустил Антонину в кабину.

– Сумку не забудь обратно привезти! – помахала вслед мама и отчего-то всплакнула.

– Куда в такую рань? – равнодушно поинтересовался Выдов.

– Загогуйле передачу везу! – многозначительно и даже гордо ответила Антонина.

– А… – кивнул Выдов, – это… Привет передавай!

Минут через сорок троллейбус остановился на «Универмаге Уфа», Антонина сунула руку в сумку, вытащила еще теплый пирожок с картошкой и улыбнулась:

– Угощайся!

Выдов удивленно посмотрел на Антонину, вытер пальцы о штанину, аккуратно взял пирожок указательным и большим, надкусил и неожиданно покраснел:

– Вкусный! Маманя такие же пекла!..

– Мы долго стоять будем?! – в стекло кабины гневно забарабанила сухеньким кулачком теща Шишкина Серафима, – у меня зять главный троллейбусный начальник! Я ему доложу, как вы посреди маршрута обеденные перерывы устраиваете! Он вас всех в Магадан отправит лес валить! Шишкин его фамилия!

* * *

– Похудел-то как! – всплеснула руками Антонина.

– Чего раньше не приезжала?! – хмурый Василий сел напротив.

– Не знала… Думала в тюрьму не пускают. А тут у вас и на тюрьму не похоже… – заволновалась Антонина.

– Какая тюрьма! Это колония-поселение! – Василий поморщился, – привезла чего?

Антонина стала доставать из сумки свертки и выкладывать их на стол:

– Конечно, привезла! Утром с мамой пекли, еще теплые! Ешь, тебе поправляться надо! И вообще за здоровьем следить! У вас, говорят, все болеют!

Василий чуть не сплюнул:

– Ты что, блин?! Какие, блин, пирожки?! Мне чай нужен плиточный для чифа и обычный для чаепития, консервы, сахар, курево, мыло, зубную пасту, носки теплые черные, футболку с коротким рукавом черную, с длинным рукавом черную!

Антонина захлопала глазами и стал испуганно складывать свертки обратно в сумку:

– Откуда же я знала, Вася? Ты же не писал ничего!

– Спросила бы! Вокруг столько знающих людей, которые по не первому разу! – Василий встал с табурета и взял из рук Антонины сумку, – ладно, и на том спасибо!

– Сумку!.. – слабо запротестовала Антонина.

– Я что, в руках твои пирожки понесу?! – рявкнул Загогуйла, но сжалился и снисходительно приобнял Антонину: – не переживай! Тут пацаны сто лет домашнего не ели – сгодится! – и пошел на выход.

* * *

– Ой, мама, только не ругайся! – Антонина вошла в квартиру под звуки вечерних новостей.

– Ой, доча! До чего интересный фильм стали показывать! Жалко, что ты не посмотрела! Но ничего, там еще много серий будет, а первую я тебе сейчас расскажу! – Валентина Петровна повесила плащ Антонины на вешалку.

– Я сумку у Васьки в колонии оставила! – Антонина решила сразу выслушать все о своей никудышности, безвольности, упущенном шансе выучиться на медсестру.

Но Валентина Петровна усадила ее за кухонный стол, налила полную тарелку борща и начала:

– Фильм называется «Рабыня Изаура»! Она, конечно, рабыня, но как бы и не рабыня, потому что, ни как некоторые, хорошее образование получила и культурным манерам обучилась! Но тут появился злодей Леонсио, он как бы ее хозяин, а потому хочет ее овладеть без ее спроса!

– Если он хозяин, а она рабыня, зачем ему ее спрос? – Антонина макнула в горячий суп сухарь ржаного хлеба.

– Как у тебя все просто! – возмутилась Валентина Петровна, – а я с первых минут фильма плакать начала, потому что искусство и правда жизни! Не пропустить бы завтра вторую серию! Теперь слушай начало во всех подробностях!

* * *

17 октября над второй серией плакали Валентина Петровна, Антонина, забежавшая на секунду Люся Кренделькова, зашедшая за ней Люба Лесопосадкина, потерявшая их Соня Иванова, всхлипывал Радик и даже Михсергеич – Антонина знала – когда в кадре появлялся злодей Леонсио, хмурился.

30 октября

Айртон Сенна на Гран-при Японии стартовал лишь шестнадцатым, его напарник по команде и соперник по чемпионату Ален Прост был спокоен – победить в гонке с такого места невозможно.

Трамвай Антонины Загубиной подъехал к остановке «Госцирк» одновременно с троллейбусом Любы Лесопосадкиной. Вдруг Лесопосадкина, Антонина потом клялась Люсе Крендельковой: «Ну мамой клянусь, Радиком, Михсергечем!», нарисовала на стекле улитку и презрительно усмехнулась. «Это мы еще посмотрим!» – Антонина в ответ показала Любе язык и двинула ручку тормоза в одну сторону, а ручку движения вперед – в другую.

Айртон Сенна сразу же обошел несколько болидов. Ален Прост уверено шел впереди.

На остановку «Горсовет» Антонина пришла первой. Лесопосадкина опять ей стала показывать что-то неприличное. Антонина сделала каменное лицо и отвернулась.

Айртон Сенна обошел еще двоих гонщиков. Ален Прост был почти так же спокоен, как в начале гонки.

На остановке «Юрюзань» первой оказалась Лесопосадкина, она несколько раз издевательски – Антонина не сомневалась – посигналила ей. Антонина закусила губу: «Ничего!»

От Алена Проста Айртона Сенну отделяли всего трое гонщиков. Ален Прост слегка занервничал.

К остановке «Строительная» Лесопосадкина и Антонина подъехали одновременно. Лесопосадкина еще раз посигналила и, когда Антонина посмотрела в ее сторону, покрутила указательным пальцем у виска. «Сама такая!» – огрызнулась Антонина.

Айртон Сенна сидел на хвосте Алена Проста, Ален Прост перекрывал Айртону Сенне любую возможность обгона.

На «Бульваре славы» Антонина уже отъезжала от трамвайной остановки, когда к троллейбусной подъезжала Лесопосадкина. Антонина торжествовала, Люба долго и протяжно сигналила ей вслед.

И все-таки Ален Прост ошибся на повороте, Айртон Сенна проскочил в чуть приоткрытую «калитку», обогнал напарника, выиграл Гран-при Японии и в первый раз стал чемпионом мира Формулы-1!

На «Дворце «Синтезспирта» Антонина зазвенела параллельному транспорту и стала поворачивать свой трамвай направо, когда неожиданно троллейбус Лесопосадкиной перекрыл ей путь.

– Ты меня обязана пропускать, я – трамвай! – выскочила из кабины разъяренная Антонина.

– Я тебе, припадочная, уже сколько остановок сигналю и показываю, чтобы ты притормозила на минуту! – тоже выскочила из кабины разъяренная Лесопосадкина.

– Я – трамвай… – зачем-то повторила Антонина и растерялась.

Люба бросила в руки Антонины большую хозяйственную сумку, вскочила в кабину и, перед тем, как резко тронуться вперед, крикнула в открытую форточку:

– Аленка Синицина с Луизкой в Стерлитамак ездили, к Загогуйле ходили, он их попросил тебе сумку передать, а то, говорит, ты из-за нее чуть не разревелась!

Всю дорогу до стадиона «Гастелло» Антонина шмыгала носом: «И не ревела я вовсе! И не из-за сумки совсем! Нашел через кого передавать! Всех девок в свой Стерлитамак созвал! Бабник! Алкоголик! Уголовник! Ищи ему черные футболки!»

А Лесопосадкину, не успела она отъехать от Дворца «Синтезспирта», остановил небрежным движением полосатого жезла инспектор ГАИ старшина Лампасов и потребовал объяснения по какой причине водитель троллейбуса, являясь «хрупкой женщиной, эффектной внешности, работающей явно не по призванию и, очевидно, не знающей, что делать сегодня вечером», устроила затор на опасном перекрестке?!

Глава тринадцатая

Прогресс

15 ноября

Красная кнопочка мигнула, Антонина взяла утюг с подставки и с материнским удовлетворением стала гладить фланелевую рубашечку Радика. Утюг давил белые ромашки на зеленом поле и с удовольствием шипел. Глава Советского Союза шептал в такт утюгу: «Загубина! Включи телевизор! Включи телевизор, тебе говорят!» Антонина капризничала: «Не хочу, Михсергеич! «Рабыня Изаура» кончилась, а больше ничего смотреть не желаю!» На влажном воротничке рубашечки утюг зашипел еще сильнее: «Включи!..»

В дверь позвонили. «Не забудь меня на подставку поставить!» – взволновано прошипел утюг.

– Телевизор включи! – с порога крикнул Шишкин.

– Да что вы все со своим телевизором! – возмутилась Антонина.

Шишкин заглянул в комнату, в ванную и на кухню:

– У тебя же нет никого!

И тут же постучал сосед Лева давно условленным стуком: тук-тук, тук-тук-тук, тук.

– Телевизор… – начала Лева и увидел Шишкина: – Здрасьте, давно не виделись! Как ваш «Запорожец», бегает?

Павел Семенович проигнорировал Леву.

Антонина для разрядки обстановки решила телевизор все-таки включить!

Первый советский многоразовый космический корабль «Буран» в сопровождении истребителей садился в беспилотном режиме на полосу аэродрома «Юбилейный» около Байконура.

– Вначале четыре полета будут беспилотные, а следующие четыре – с космонавтами! – объявил Шишкин Антонине.

– Какой-то он некрасивый… – протянула Антонина, – нос картошкой и черный какой-то!

– Слизали с американского «Шаттла», а оформили по-советски! – согласно ухмыльнулся Лева Сидоров.

«Некрасивый! – щелкнул утюг и стал опять нагреваться, – это специальные панели из композиционных материалов, выдерживают до 1650 градусов, американцы до таких еще не додумались!»

– У нашего грузоподъемность в полтора раза выше, – снисходительно возразил Леве Павел Семенович, – десять космонавтов на борт можем взять, против ваших семи! В автоматическом режиме летаем, а вы только в ручном!

«Про ожидаемый экономический эффект в шесть миллиардов не забудь, Шишкин! – добавил утюг, – про запускаемый в производство самый большой самолет в мире Ан-225, который будет «Буран» перевозить, добавь!»

– И когда это чудо техники поднимет в Космос наше народное хозяйство? – с сарказмом спросил Лева утюг.

– В 1991 году полет 2К1 на станцию «Мир»! – утюг раскраснелся, – в 1992 году полет 2К2 на втором корабле! В 1993 году полет 1К2 на первом корабле, в 1994 году пилотируемый полет 3К1 на третьем корабле!

Лева демонстративно и оттого натужно расхохотался. Антонина, чтобы прекратить спор, выдернула вилку утюга из розетки.

Глава четырнадцатая

Если завтра война

21 ноября

Антонина открыла свой железный ящичек, но переодеться после смены не успела – к ней подскочила взволнованная Люся:

– Ашот приехал! Раненый!

– Не могу, Люся! – сразу ушла в глухую оборону Антонина и закрылась ВЭФом, – у меня Радик! А мама в Иглино, ее Ильдус на день рождения пригласил, а чтобы она не тащила соления с закуской к нему через весь поселок, предложил справить его появление на свет у нее дома.

– Ясно, – сникла Люся и задумчиво спросила: – Ты что, приемник каждый раз туда-сюда носишь?!

– Мне не тяжело, я привыкла – смутилась Антонина и спросила шепотом: – Сильно раненый?

– Голова обвязана, кровь на рукаве, – рассеяно проговорила Люся, оглядывая раздевалку в поисках подмены, – в бытовке с мужиками сидит, сходи, посмотри.

Ашот наливал коньяк на донышки стаканов, закрывал бутылку и прятал ее во внутренний карман.

– Настоящий! – размазывал языком по небу густую, терпкую жидкость Кильмаматов.

– Букет! – соглашался Шарунас, втягивая носом сложный коктейль из запахов, перемешанных в стакане, из которого чего только не пили.

– Как ты, Ашот? – жалобно спросила Антонина.

Ашот коснулся рукой перевязанного уха:

– Стреляет! – и кивнул на радиоприемник: – Включи-ка, чего там нового?

Антонина включила. Незнакомый голос без чувства и выражения зачитал:

– В Баку, Кировабаде, Нахичевани, Ханларе, Шамхоре, Шеки, Казахе, Мингечауре и других населенных пунктах произошли погромы армянского населения!

Антонина испугалась: «Михсергеич! – позвала она одними губами, – вы где, тут такое творится!»

– Да здесь он! – ответил Антонине незнакомый голос.

«Здесь я, – подтвердил главнокомандующий, – думаем с товарищами, как консенсус найти!»

Незнакомый голос продолжил:

– Начата полная депортация всех азербайджанцев, проживающих в Армении!

– А сколько их у вас? – спросила Антонина Ашота.

Ашот взял пустой стакан, дунул в него, протер край ветошью, налил на донышко чуть заметную лужицу и протянул Антонине:

– Как считать! Бывает, что мать – армянка, отец – азербайджанец, а бывает, что отец – армянин, мать – азербайджанка! Как их посчитаешь?!

«Да двести тысяч азербайджанцев в Армении!» – встрял в разговор министр обороны Язов.

– Давай, – поднял стакан Ашот, – за победу!

22 ноября

Антонина покачивалась в кабине своего трамвая, вместе с нею покачивались пассажиры в вагоне.

– Введенный сегодня в строй «Севморпуть» – самый крупный из четырех когда-либо построенных в мире невоенных торговых судов с ядерной энергетической установкой, – удовлетворенно сообщил радоислушателям ВЭФ-202.

Антонина смотрела в зеркало заднего вида, пассажиры проездных талонов не компостировали, лишь покачивались.

– Спроектирован атомный лихтеровоз ленинградскими конструкторами в ЦКБ «Балтсудопроект», а построен украинскими инженерами в Керчи на заводе «Залив», – ВЭФ-202 был горд за советское судостроение.

«Ничего, – зловеще думала Антонина, – не компостируйте! Сейчас зайдут неожиданные контролеры, замаскированные под обычных советских людей, и попросят вас предъявить талончики!»

– Судно предназначено для транспортировки грузов в лихтерах и контейнерах в отдаленные северные районы. Способно самостоятельно следовать во льдах, толщиной до одного метра! – восхищался новым советским атомоходом ВЭФ-202.

Антонина еще издали увидела знакомую ей группу контролеров, стоящих на остановке «Медучилище». «Попались, голубчики! – злорадно подумала она и в охотничьем азарте даже не стала объявлять остановку, – не спугнуть бы только!»

– Раз-так его и так! – вдруг громко выругался председатель Президиума Верховного Совета СССР, – я им атомный лихтеровоз «Севморпуть», а они мне – голодовку! Ну скажи, Загубина, чего этим студентам в Тбилиси надо? Уж чего я только нашей молодежи не дал! Еще больше пообещал! Нет, подавай им то не знай что! Доголодаются они у меня, получат «Кузькину мать»!

Пассажиры в вагоне вдруг встрепенулись, поспешно подошли к висящим между окон компостерам и все, как один, пробили свои проездные талончики.

26 ноября

Пилотируемый космический корабль Союз ТМ-7 с командиром корабля Волковым, космонавтом Крикалевым и Жан-Лу Жак Мари Кретьеном успешно стартовали с космодрома Байконур и стыковались со станцией «Мир». Жан-Лу Кретьен был произведен в генералы и ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

1 декабря

Якшиянц выкрошил из папиросы «Беломорканал» табак, забил гильзу коноплей и сел на корточки. Рядом сели Муравлев, Вишняков, Анастасов и Джафаров. Косяк пустили по кругу.

– Сейчас сядем в автобус, – растягивая слова, произнес Якшиянц, – подъедем к какой-нибудь школе, заманим детей в салон, а дальше по плану.

Джафаров хихикнул.

– Что, Тофик, торкнуло? – медленно спросил Якшиянц.

– Просто прикольно! По плану, говоришь, а мы тут как раз план курим! – опять хихикнул Джафаров.

Анастасов с Вишняковым тоже хихикнули.

– Зону не топтали – слабые! – затянулся Муравлев и прошептал, ловя кайф: – два миллиона, ЮАР! Там негритяночки – доллар штука! Паша! – бессмысленно посмотрел Муравлев на Якшиянца, – давай три миллиона потребуем!

* * *

Автобус подъезжал к школам, дети садиться в него не хотели, пятеро не внушающих доверия дядей вращали глазами с расширенными зрачками, матерились и ехали дальше. Наконец, у республиканской типографии Якшиянц заметил выходящих учеников.

– Мальчик, ты из какой школы? – Якшиянц послал на разведку самого молодого, еще похожего хоть и на потрепанного, но все же комсомольца, двадцати двухлетнего Вишнякова.

– Из сорок второй! – крикнул беспечный пионер.

– Так садись скорее, место занимай самое лучшее у окошка – автобус за вами прислали! – осклабился из водительского окна Якшиянц и вписал в путевку корявым почерком: «Орджоникидзевская средняя школа № 42».

– Куда это вы моих детей собрались везти?! – строго спросила Вишнякова классный руководитель Наталья Ефимова.

– В ЮАР… – честно ответил Вишняков.

– Шефы из ОПАП № 1 автобус прислали, – Якшиянц, не выходя из кабины, протянул Ефимовой через окно путевой лист, – школа номер сорок два? Ну так рассаживайте своих учеников! Нам с товарищами еще надо туда-сюда, то-другое, в аэропорт, наконец!

– Дети! – строго крикнула классный руководитель, – в школу возвращаемся не общественным транспортом, а присланном за нами автобусом! Организованно, не толкаясь, – мальчики пропускают вперед девочек – садимся на свободные места!

* * *

Переговоры шли час за часом. Якшиянц с подельниками на уступки не шли, детей не выпускали, требовали: два миллиона, самолет, оружие, бронежилеты, ЮАР с дозаправкой в Израиле.

– Упертые! – полковник КГБ Шереметьев вернулся от автобуса с заложниками ни с чем.

– Подразделение «Альфа» готово на штурм в любую минуту! – в очередной раз доложил штабу командир спецподразделения КГБ Карпухин.

Ждали решение Москвы.

– Да отпустите вы их, Михсергеич! – предложила Антонина прямо в телевизор, – а то получиться, как с музыкантами Овечкиными! Людей только зря постреляют!

– С Израилем, товарищ главнокомандующий, договорились! – доложил недавно назначенный председатель КГБ Крючков, – примут, как положено, выдадут, несмотря на отсутствие дипломатических отношений! Одно но…

– Какое но, Владимир Александрович?! – главнокомандующий возмущенно хлопнул ладошкой по столу, – нет, Загубина, похоже будем штурмовать!..

– Настаивают, чтобы мы к захватчикам не применяли смертную казнь, вдруг они за права евреев борются! – закончил Крючков.

– Так вот в чем дело! Это никакое не но, товарищ Крючков! Я и сам вместе со всей прогрессивной Европой против казней, против этого узаконенного убийства, даже, если оно за другое убийство! – главнокомандующий махнул рукой: – Пусть летят! Загубина, пусть летят! Все равно этих наркоманов с незаконченным средним образованием нам вернут, а мы им по пятнадцать лет тюремного режима!

* * *

Несколько раз ходил к автобусу с измученными детьми полковник Шереметьев, он перенес бандитам деньги, восемь бронежилетов, четыре пистолета и один автомат. Все пятеро захватчиков под прикрытием детей перешли в «Ил-76». Самолет взлетел и совершил посадку на военной базе в Израиле, там подельников арестовали и поместили в знаменитую тюрьму Абу-Кабир.

– Ну и слава богу! – вздохнули Антонина, родители детей, силовики, руководство страны и мировая общественность.

Усмехнулись Шамиль Басаев с Салманом Радуевым.

7 декабря

– Манфред, ты это слышал?! – спросил директор ЦРУ Вильям Вебстер Генерального секретаря НАТО Манфреда Вернера.

– Ушам своим не верю, Вильям! – ответил Вернер.

Меж тем Генеральный секретарь ЦК КПСС продолжал с высокой трибуны ООН: «…мы обязуемся в одностороннем порядке сократить вооруженные силы на пятьсот тысяч военнослужащих! Из Восточной Европы будут выведены тысячи танков!»

– Что это, Дмитрий Тимофеевич? – спросил маршал Ахрамеев министра обороны СССР Язова.

– Пока не знаю, Сергей Федорович… – озадаченно ответил Язов.

– Что это, сенатор, не хитрая ли ловушка Советов? – спросил Даниэля Мойнихэна корреспондент «Нью-Йорк Таймс».

– Это самое поразительное заявление в истории о капитуляции в идеологической войне! – ответил американский сенатор и добавил: – или очень хитрая ловушка!

– Михсергеич! – заломила руки Антонина, – миленький! Остановись, пожалуйста, не сокращай больше наших солдатиков!

– Действуя, согласно принятой мною с самыми близкими товарищами Программе ослабления противостояния, Советский Союз в одностороннем порядке сокращает свои вооруженные силы на десять процентов! – главнокомандующий Страны Советов высоко поднял голову над трибуной ООН и оглядел рукоплещущий зал.

В это время к Горбачеву подошел помощник, одной рукой поставил справа от микрофона стакан с минеральной водой Есентуки-17, а другой положил перед ним сложенный вдвое лист бумаги.

– Товарищи! – Горбачев развернул лист и опять поднял голову, – случилась беда! Сегодня в Армении произошло страшное землетрясение! До основания разрушен город Спитак и пятьдесят восемь сел, двадцать пять тысяч человек погибли, пятьсот тысяч остались без крова, 40 % промышленного потенциала советской республики выведено из строя! Вынужден закончить свое выступление, свернуть обширную программу в США и отправиться в разрушенные районы Армянской ССР для непосредственного овладения ситуацией и принятия быстрых конкретных решений!

Антонина прижала ладонь к губам.

Глава пятнадцатая

Ну здравствуй, Новый год!

21 декабря

Спецкор газеты «Трезвость – норма жизни» Евгений Непролевайко делал летучий спецрепортаж у общежития троллейбусного депо № 2, он останавливал прохожих, показывал свое красное удостоверение и совал им под нос редакционный диктофон.

– Девчонки! – остановил он Любу Лесопосадкину и Люсю Кренделькову, – как будете Новый год встречать?

– Ну… – ответили девчонки.

– А Рождество Христово? – напирал Непролевайко.

– Ну… – отвечали девчонки.

– А 23-е февраля и 8-е марта? – не отставал Непролевайко.

– На 23-е мы подарим своим мужчинам… – Люба с Люсей переглянулись и задумались, – а на 8-е марта мы хотим… – Люба с Люсей опять задумались.

– Чего к девушкам пристал?! – вышел из общежития Серега Шептунов, – неизвестные террористы над шотландским городом Локерби взорвали американский Боинг! Погибло двести пятьдесят девять человек на борту самолета и одиннадцать – на земле! А ты – Новый год!

Непрлевайко бросил Любу с Люсей и подбежал к крыльцу общежития.

– Как это неизвестные?! – вышел из общежития, а заодно и из себя Идрисов, – а кусочек зеленого пластика! Швейцарская фирма его опознала и созналась, что делала из этой пластмассы таймеры для ливийской разведки!

– Кусочек?.. – закурил на крыльце Ричард Ишбулдыевич.

– А как вы относитесь… – попытался задать вопрос Непролевайко.

– Ты мне свой диктофон не суй! – вспомнил давнюю подставу спецкора Ричард Ишбулдыевич.

Люба с Люсей, немного потоптавшись, недоуменно переглянулись и пошли дальше к Соне Ивановой гадать на новый 1989 год какими-то хитрыми картами Таро.

– А брюки и зонтик в чемодане, где бомба лежала! – Идрисов встал между Ричардом Ишбулдыевичем и Непрлевайкой, – кто их купил в бутике на Мальте?! Опознали голубчика – глава службы безопасности авиакомпании, а на самом деле сотрудник спецслужб Ливии Абдель аль-Меграхи!

Непролевайко, почувствовав обострение обстановки, вернулся к прохожим.

– Чем вам запомнится сегодняшний день? – спросил Непролевайко девушку, везущую в санках закутанного бутуза.

Девушка остановилась, Радик произнес:

– Самолет!

– Да, – согласилась с сыном Антонина, – самолет!

– Самолет уже был! – поморщился Непролевайко и отключил диктофон.

– Сегодня, передали по радио, был запущен самый большой и грузоподъемный самолет в мире Ан-225 «Мрия», – с выражением сказала в выключенный диктофон Антонина, – его спроектировали и построили на Киевском механическом заводе!

– На киевском? – встрепенулся Непролевайко и включил диктофон.

– Да, – с выражением продолжила Антонина, – его специально сделали для космического корабля «Буран», чтобы наши космонавты не на парашюте в круглой бочке спускались, а как американцы, это мне сосед Лева Сидоров рассказывал, в комфортабельных условиях, словно в первом классе самолета!

– Ну что ты, Тоня! – остановился около Антонины и спецкорра Лева Сидоров, – совсем не так я тебе рассказывал! Никогда нам не догнать Америку!

– Молодой человек, – перенаправил свой диктофон Непролевайко, – не могли бы вы…

– Ни в коем случае! – выставил вперед ладошку Лева, – я в этой стране интервью не даю!

– Так ты же вчера сетовал, что помрешь, а по телевизору в этой стране никогда не покажут! – удивилась Антонина непоследовательности Левы.

31 декабря

Ильдус занес с мороза пушистую елку и тряхнул ее посреди комнаты.

– Чего ж ты снег на пол стряхиваешь?! – Валентина Петровна деланно замахнулась на Ильдуса тряпкой и принялась ею вытирать уже образовавшиеся лужи.

– Радику! – улыбнулся Ильдус Радику и протянул елку Антонине: – подержи вертикально!

– Долго? – Антонина с удовольствием вдохнула запах хвои.

– До 1989-го! – Ильдус улыбнулся еще шире, – до прощания Горбачева со старым и встречей нами нового года осталось совсем ничего!

Радик вслед за матерью тоже схватился за липкий от смолы ствол и тут же захныкал, уколовшись об иголки. Антонина положила елку на бок и стала дуть на маленькую ладошку сына.

«Прав ваш Ильдус, – издалека начал новогоднее поздравление глава государства, – новое надо начинать со старого! Поэтому, Загубина, не будет больше городов имени Черненко, а будут старые добрые Шолданешты в Молдавии и Шарыпово в Красноярском крае!»

– За Шолданешты не скажу, а Шарыпово – это он правильно вернул! – внес из сеней в комнату тяжелую дубовую крестовину Ильдус, – вашу Черниковку заодно не переименует!?

– Не знаю, – Антонина подняла елку и воткнула ствол в вырезанное по размеру отверстие в центре массивных поперечин.

«Да причем тут ваша Черниковка! – рассердился главнокомандующий, – и, вообще, я же не бессердечный злодей, оставим в честь Константина Устиновича улицу – чать, не абы кем – Генеральным секретарем ЦК КПСС был! Мы с Раисой Максимовной думаем в Астрахани ему выделить тихую, спокойную, без транспорта!»

– Во! Тютелька в тютельку! – довольно оглядел елку Ильдус, – сегодня на мехдворе в столярке с мужиками две крестовины выстругали, хотели и третью, но подустали! Когда за стол Валентина Петровна?!

– Тоня с Радиком елку нарядят, – Валентина Петровна постелила на стол белую, пахнущую одновременно лавандой, нафталином, порошком «Ариэль» скатерть и стала раскладывать тарелки, – дослушаем речь Горбачева, тогда и сядем.

Михаил Сергеевич согласно кивнул головой:

– …общие интересы человечества, как основание внешней политики СССР и, в значительной степени… Валентина Петровна! Ты же вилки неправильно кладешь, нож должен быть справа, а вилка – слева! …настоятельную необходимость принципа свободы выбора, как универсального принципа, в котором не должно быть никаких исключений…

– Михсергеич! С Новым годом! – Антонина повесила на лохматую зеленую ветку маленький заснеженный домик из тонкого раскрашенного стекла.

– …в этом контексте у нее должна быть… И тебя, Загубина, с Новым годом! А Ильдус-то ваш уже пьяненький пришел! За Радиком, за Радиком смотри! Сейчас елочный шар разобьет – порежется! …общепризнанная доктрина, которая отражала бы права народов, их право на свободу выбора, права человека…

Часть IV

Троллейбусное депо № 1. Год 1989

Глава первая

Любовь с первого подсчета

14 января

Субботнее утро Старого Нового, тысяча девятьсот восемьдесят девятого года было морозным и солнечным.

– Мороз и солнце, день чудесный! – продекламировала Антонина зарывшемуся в подушки Радику. – Пора, красавец, проснись!

Радик хныкнул и еще глубже зарылся в привезенные перед Новым годом Валентиной Петровной подушки – «специально для Радика! Сама весь пух перебрала, ни одного колючего перышка не оставила!».

– Ах так! – деланно возмутилась Антонина. – Тогда я буду смотреть мультики по телевизору, а ты спи себе сколько хочешь!

Кукольный козлик сосчитал кукольного теленка, кукольную корову и кукольного быка, все сосчитанные парнокопытные с негодованием погнались за козликом. Радик вылез из подушек и узнал козлика:

– Козлик!

Козлик тем временем сосчитал непарнокопытного коня. «Он нас сосчитал!» – домашние животные кричали и пытались догнать козлика, но спотыкались и смешно падали. Радик хлопал в ладоши и от души хохотал. В это время в дверь требовательно постучали беспрекословной рукой.

– Загубина Антонина Ивановна? – спросил молодой человек в строгих очках и застенчиво улыбнулся.

– Да, – застенчиво улыбнулась Антонина и зачем-то прикрыла ладошкой грудь, и без того прикрытую толстым свитером, привезенным Валентиной Петровной вместе с подушками, – «бордовая нить у меня была, а за желтой для ромбиков к Шурке в Тавтиманово на тракторе с Ильдусом ездили – полгуся отдала, а второго полгуся Ильдус за канистру самогона отдал. Обратно в Иглино чуть доехали – на проселочных дорогах одни наледи да колдобины, болтало из стороны в сторону так, будто в стобалльный шторм – Ильдус всю дорогу вспоминал свою службу в стройбате под Мурманском!».

– Всесоюзная перепись населения! – вышла из-за молодого человека маленькая, но очень свирепого вида женщина совершенно неопределенного возраста.

– Сколько человек проживает в вашей квартире? – спросил молодой человек.

– Я с Радиком и мама Валентина Петровна из Иглино приезжает, продуктами помогает, с ребенком сидит, иногда ночует, соседи заходят, вчера Люся приходила… – растерянно начала Антонина.

– Какая Люся, гражданка Загубина! Мы ваших Люсь потом всех пересчитаем по месту жительства! – маленькая женщина цыкнула языком и покачала головой.

Быстро вписав в таблички нужные сведения, переписчики пошли к выходу.

– Если вы подзабыли что-то важное спросить, то приходите еще, – вдруг сказала на прощание молодому человеку Антонина и покраснела.

– Хорошо, – покраснел в ответ молодой человек и добавил: – У вас хорошая энергетика в квартире, я ее чувствую.

Маленькая свирепая женщина опять цыкнула языком и покачала головой:

– Пошли, Мазаев, в малосемейках матери-одиночки почти в каждой квартире, насмотришься, начувствуешься – еще три дома переписывать!

Антонина нахмурилась и захлопнула дверь.

– Козлик! – радостно крикнул на прощание Радик.

– Ну не знаю, – не согласилась с сыном Антонина, – не все, кто считать умеет, козлики, наверное, среди них и неженатые есть…

* * *

Михаил Сергеевич беззвучно багровел в телевизоре от возмущения, Лева Сидоров повторял по четвертому кругу:

– Так им и сказал в замочную скважину: «Не буду переписываться, и все! Не желаю!» Угрожать пытались, но я знаю, как с ними говорить, еще раз наклонился к замочной скважине и в самую дырочку: «Сейчас не тридцать седьмой год – не заставите! В Европейский суд по правам человека пожалуюсь! Пересу де Куэльяру в ООН напишу!»

– Пересу?! – ужаснулась Антонина.

– Козлик! – хлопнул в ладоши Радик.

Лева от неожиданности поперхнулся на полуслове. Михаил Сергеевич согласно кивнул головой. Антонина улыбнулась:

– Это он не про тебя! Это он про другого дядю – доброго, который электричество в квартире чувствует.

Лева наморщил лоб:

– Какое электричество?! – но решил не отвлекаться от выбранной темы и нахмурился: – Детей надо с самого рождения воспитывать! Американский доктор Спок что говорит? До шести лет не воспитал – пиши пропало – приличный бизнесмен не получится! Ладно, пойду дядю Гришу проведаю, он тоже хотел мужественно отказаться от переписи в знак поддержки Гдляна и Иванова в Узбекистане!

19 января

Не успел Игорь Кириллов объявить советскому народу, что его, народа, в 1989 году стало 286 миллионов 700 тысяч, а главных политических оппонентов – американцев – по подсчетам наших компетентных товарищей всего каких-то миллионов двести пятьдесят, как следователи по особо важным делам Прокуратуры СССР Тельман Гдлян и Николай Иванов собрали пресс-конференцию.

– Нет, Загубина! Ты только послушай этих следаков особо важных! – возмущался Горбачев сквозь джазовые переливы радиоприемника ВЭФ-202. – Они уже на неприкосновенное стали замахиваться, на ЦК КПСС! Будто и мы с товарищами замешаны в этом «хлопковом деле»! А я их еще защищал перед прокурором Сухаревым, говорил, что рано делать оргвыводы, надо внимательно разобраться, неосмотрительно сейчас отстранять Гдляна с Ивановым, народ может подумать, что мы против своей собственной перестройки, и западные товарищи могут подумать! Защитил, в общем! А они…

Антонина сначала выключила Гдляна в телевизоре, потом выключила Горбачева в джазовых переливах, тепло оделась, вышла из дома и пошла в сторону Курочкиной горы искать пункт переписчиков населения. Долго искать не пришлось – единственным государственным зданием на всю округу была серая панельная двухэтажка ЖЭУ. Антонина открыла первую попавшуюся дверь и оказалась в слесарке сантехников, она спотыкнулась о кирзовые сапоги на полу, шарахнулась от висящих на гвоздях в стене телогреек, после чего медленно поднялась по бетонной лестнице на этаж инженерно-технических работников. Дверь бухгалтерии была открыта, в ярко освещенной комнате переписчики пробивали дыроколами дырки в важных протоколах, ставили где надо фиолетовые штампы, завязывали тесемочки пухлых папок и складывали их в коробки.

– Вам чего, гражданочка?! – спросила маленькая свирепая женщина.

– Я за талонами… – неуверенно соврала Антонина и покраснела.

– А, понятно, – женщина узнала Антонину, – Мазаев повез списки в городской комитет, скоро вернется, если по пути другая мать-одиночка не перехватит.

Но Мазаева никто не перехватил, он хмуро зашел в ЖЭУ через главный вход, поднялся на второй этаж и быстро, но задумчиво зашагал по длинному гулкому коридору. Антонину, попавшуюся ему навстречу, он даже не заметил. Антонина беззвучно вздохнула и пошла к выходу.

– Выговор! Строгий! – пожаловался Мазаев коллегам. – Я им первый среди микрорайонов отчитался, а они!

– За что?! – выронила папку с протоколами маленькая женщина.

– За нечуткость! Какой-то Сидоров Лев Борисович жалобу написал Горбачеву, ну и как обычно, «свинью» спустили вниз по цепочке, – Мазаев устало сел на расшатанный дотошными посетителями ЖЭУ стул.

– Это тот, который с нами через замочную скважину разговаривал?! – свирепость на лице маленькой женщины сменилась растерянностью. – Мы же и так без сна и без отдыху! У меня за время переписи Ромка совсем от рук отбился! Четверку с минусом получил, на нехорошее слово в лифте смотрел, не отрываясь, а вчера подозрительно пах никотином! – маленькая женщина всхлипнула, но собралась, скрипнула зубами и опять стала свирепой: – Кстати, раз уж зашла речь про нас, одиночек, к тебе, Мазаев, мамаша приходила, соседка этого Сидорова. Не повстречал в коридоре?

* * *

Антонина стояла на крыльце ЖЭУ и грустно ловила на теплую ладошку холодные снежинки.

– Привет, – сказал вышедший Мазаев.

– Привет, я за талонами, а вы там, оказывается, людей пересчитываете… – смутилась Антонина.

– Уже пересчитали, в архив опросники сдаем, – улыбнулся Мазаев, – вас ведь Антониной зовут? А меня Мазаевым, в смысле Костей.

Антонина поймала на ладошку еще одну снежинку и задорно рассмеялась:

– Знаю, Константин Андреевич! На двери, которую полгода назад Васька с брательником вышибли, листок с вашими ФИО приклеен!

– Тогда, может быть, Антонина Ивановна, в кино сходим в субботу? – рассмеялся в ответ Мазаев.

Антонину так редко называли по имени отчеству, что она тут же кивнула головой:

– Сходим!

20 января

Антонина крутила ручку ВЭФа и мечтательно улыбалась. Далеко за океаном Джордж Буш Старший говорил инаугурационную речь. «…Тоталитарная эра проходит, старые идеи сдуваются как листья со старых безжизненных деревьев. Дует новый бриз, и нация, обновленная свободой, готова к действиям. Есть новая земля, которую следует вспахать…»

– Это он нас, Михсергеич, вспахивать будет? – спросила Антонина Генерального секретаря ЦК КПСС.

– А то кого же! – ответил Горбачев. – Хорошо говорит, образно!

– А меня один молодой человек в кино позвал, – похвасталась Антонина, – завтра вечером пойдем!

– А меня не позвали, – грустно ответил главнокомандующий, – хотя, конечно, не по протоколу на чужие инаугурации ездить, да и листьев у нас еще столько не сдуто…

Глава вторая

Св. Валентин, «интердевочка» и другие рабыни изауры

21 января

На первый фильм про непростую жизнь советской проститутки шли парами, семьями, студенческими группами и школьными классами. В фойе кинотеатра «Победа» Антонина с Мазаевым сначала повстречали Леву Сидорова с дочкой Ольги Львовны Катей. Лева попытался передать гримасами Антонине сложную информацию о том, что это та самая Катя «по просьбе дяди Гриши» и чтобы она, Загубина, сделала вид, будто они не знакомы, в то же время объяснила бы, кто этот хмырь рядом с ней. Антонина легко прочла шифрограмму Левы, усмехнулась, взяла Мазаева под руку и сказала:

– Пойдем, Костя, посмотрим, что в буфете продают!

В буфете гоготали школьники, пожирали пирожные и снова гоготали, запивали пирожные газировкой «Буратино» и опять гоготали. От школьников презрительно отворачивались уже совсем взрослые первокурсники нефтяного института. «Механик Гаврилов у Тодоровского не очень, а вот «Военно-полевой роман» – вещь! – говорили друг другу первокурсники. – А «По улице с оркестром» опять не очень! Поглядим, как он с «Интердевочкой» справился!»

– Тонька! – бросилась к Антонине Люся. – Ты чё тут?! А мы с Ашотом в кино пришли!

– И мы с Костей в кино пришли! – обрадовалась подруге Антонина.

– У тебя новый Костя? А чего ты мне не говорила?! Фильм-то знаешь про кого?! – перешла на шепот Люся, – про валютных проституток! Они за ночь знаешь сколько зарабатывают? Любка говорила, да я в долларах не разбираюсь. Вон она одна за столиком сидит, «Жигулевское» пьет, если хочешь, спроси.

– Не, не хочу. А чего это Любка одна сидит? – Антонина помахала рукой Лесопосадкиной, но та лишь поморщилась и залпом допила стакан пива.

– Да позавчера на Крещение ее Выдов на спор в прорубь нырнул! – вздохнула Люся.

– И?! – ужаснулась Антонина.

– А когда вынырнул, не перекрестился! – опять перешла на шепот Люся.

– Ой! – еще больше ужаснулась Антонина и замерла в ожидании концовки.

– Теперь в восьмой больницы с двусторонней пневмонией! – закончила Люся и, заслышав нервные нотки в голосе недалеко стоящего Ашота, повернулась к нему.

– Из независимой Армении недавно вернулся, – Ашот испытующе посмотрел в глаза Мазаеву и добавил: – из нашего независимого армянского Карабаха!

– Там у вас, наверное, тепло? – не оценив многозначительность, рассеянно спросил Мазаев.

– Н-да! – разочаровано отвел взгляд Ашот. – Жарко… Пойдем, Людмила, занимать места согласно купленным билетам!

Люся, перед тем как засеменить за Ашотом, наклонилась к уху Антонины и влажно сообщила:

– А еще у всех валютных проституток женихи – двухметровые шведы! Они за них замуж выходят!..

«Ну чего городит! – сказал Лешка Квакин из 9-го «Б» голосом Михаила Сергеевича, допил «Буратино» и вытер липкие ладони о синие школьные брюки. – Надо сначала фильм от начала до конца просмотреть, а потом, Антонина Ивановна, огород городить!»

– Антонина! Антонина Ивановна! Ты чего?! – испугался Мазаев неожиданному ступору Антонины.

– А?! – захлопала глазами Антонина. – У Любки жениха чуть под лед не затянуло, ищи его потом в какой-нибудь Швеции!

* * *

Антонина, Люся и Люба ревели навзрыд: «Задушевный! Не хуже «Рабыни Изауры»! И наши режиссеры, когда захотят, могут!» Ашот хмурился, Мазаев протирал очки, Лева объяснял Кате тонкости оформления визы в Швецию. Почти все девочки из 9-го «Б» определились с выбором жизненного пути.

4 февраля

– Хватит, навоевались! – сказал стране Михаил Сергеевич.

Антонина согласно кивнула головой.

– Сегодня подписано советско-китайское соглашение о сокращении войск на советско-китайской границе и выводе войск СССР из Монголии, – задушевно объявил народу теледиктор Игорь Кириллов.

– Правильно! – сказала Антонина Радику. – Чего нам у этих татар-монголов делать, иго ведь сто лет назад кончилось!

Радик запустил столовую ложку с манной кашей в телевизор.

– Ты что же такое говоришь, Загубина! – возмутился маршал Ахромеев где-то в глубине телевизора. – Два дня назад в Вене завершили с США переговоры о разоружении в Европе, и на тебе, тут же с китайцами договорились о выводе из Монголии!

– Михсергеич не глупее вас будет! – Антонина подняла ложку, вымыла под горячей водой, вытерла чистеньким вафельным полотенцем и опять зачерпнула ею манную кашу. – Кушай, маленький! Каша на деревенском козьем молоке, его бабуля с дядей Ильдусом вчера из Иглино привезли!

– Ты только послушай ее, Сергей Тимофеевич! – обратился к генералу армии Язову и тут же поперхнулся от негодования маршал Ахромеев.

– Они теперь хорошие, потому что наши союзники! – Антонина поднесла к маленькому рту Радика ложку с кашей.

Радика неожиданно стошнило.

– Да какие союзники! – зарокотал министр обороны Язов. – Русский царь Александр III Миротворец что говорил?! Во всем свете у нас только два верных союзника – наша армия и наш флот!

– Ну, не знаю, – вздохнула Антонина и вытерла чистеньким вафельным полотенцем Радику рот, щеки, шею, руки, грудь и живот, потом этим же полотенцем вытерла пол рядом с Радиком и бросила полотенце в стирку.

14 февраля

– На! – сказала Ольга Львовна и протянула дочери Кате шоколадное сердечко, завернутое в золотистую фольгу с красной каемочкой.

– Да не хочу я! Тошнит меня! – поморщилась Катя.

– Не тебе, дура! – сверкнула глазами Ольга Львовна. – Встретитесь сегодня с Левой, и подаришь ему, скажешь с Днем святого Валентина! И поцелуй его обязательно! Хотя бы в щечку!

– Да не хочу я! Тошнит от него! – застонала Катя.

– Знаю, кого хочешь! Шпану из подворотни! Вот от нее тебя теперь и тошнит – догулялась! Кому ребенка своего сбросишь?! Маменьке своей?! Она ведь все сдюжит! Папашку твоего малахольного двадцать лет по жизни за ручку веду, тебя, неблагодарную, тащу, бастрюков только на мой хребет не хватает! – завелась Ольга Львовна.

– Опять началось! – Катя закатила глаза. – Ну развелась бы, а меня в детдом отдала!

– Развелась?! То есть он меня, наивную и неопытную, после бокала шампанского случайно пару раз задремавшую на его скрипучей панцирной кровати в коммуналке на пять соседей обрюхатил, а теперь ему свобода и счастливая жизнь?! Кукиш с маслом не желаете?! А вот насчет детдома надо было подумать! В общем, пойдешь и, как миленькая, подаришь шоколадное сердце этому придурку-стоматологу с малосемейкой в Цыганских дворах! – поставила точку Ольга Львовна.

* * *

– Подождите! – крикнул Лева, взбегая по ступенькам.

Антонина подставила колено, двери лифта, плотно прижавшись к женской плоти, тут же автоматически отпрянули назад.

– Привет! Это ты? – обрадовался Лева и поздравил: – С праздником святого Валентина!

– Так ведь нет такого святого! – удивилась Антонина.

– Это у нас, малообразованных, нет, а на Западе – сколько угодно! Там все есть! Днем всех влюбленных называется! В этот день можно кому хочешь в любви признаться, и ничего тебе за это не будет! – Лева порылся в кармане, вытащил шоколадное сердечко в золотистой фольге с красной каемочкой. – Вот, подаришь своему самому любимому мужчине!

Антонина вдруг смутилась и покраснела. Лева недовольно крякнул:

– Радику, в смысле!

Лифт открылся и Леву с Антониной чуть не сшибли Люба Лесопосадкина и Люся Кренделькова:

– Вот они!

– Мы вовсе не они, – возразила Антонина, – мы просто в лифте поднялись, у нас этажи одинаковые!

Люба махнула в раздражении рукой, Люся, бурно жестикулируя, стала говорить:

– Да причем тут они, вы, то есть! Денис Любкин, в смысле Выдов, сегодня ночью прибежал к Любке почти совершенно трезвый, хотя ему в рейс только послезавтра, а сам весь бледный! А может, и красный! Люб, бледный или красный?

– Не знаю! – отрезала Лесопосадкина. – Угрожают ему!

Люся опять принялась за бурную жестикуляцию:

– В общем, то бледный, то красный! И взволнованный! А почему?!

– Почему? – повторила за Люсей Антонина.

– Почему, Люб? – повернулась к подруге Люся.

Но вместо Лесопосадкиной ответил взбежавший на девятый этаж Выдов:

– Потому что я следующий!

– Следующий за кем? – поинтересовался Лева.

– Вы что же!.. Ничего не знаете?! – Выдов никак не мог отдышаться. – Хомейни Салмана приговорил!

Антонина придвинулась к Люсе:

– Ты же говорила, что он трезвый!

Люся с укором посмотрела на Лесопосадкину, та неожиданно смутилась:

– Ну, показалось! Бывает же так: приходит к тебе мужчина как стеклышко, посидит, покурит, а потом выясняется, что он в дрыбаган!

Лева в предвкушении интересной беседы схватил Выдова за пуговицу:

– Вы про два миллиона восемьсот тысяч долларов, которые аятолла Рухолла Хомейни пообещал за голову индийского писателя Салмана Рушди?

– Про них, родимых! – отдышался Выдов. – Про два миллиона! И восемьсот тысяч!

– Вы тоже написали чего-нибудь сатанинское?! – восторженно спросил Лева.

– Бери выше! – вздохнул полной грудью Выдов. – Про мировой заговор!

Антонина равнодушно пожала плечами и шагнула к своей двери:

– В моей квартире все равно нельзя прятаться, я уже говорила, что у меня Радик маленький и, вообще, личная жизнь!

– Поэму написал про Ротшильдов! Как они нас, простой народ, за наши же личные ниточки дергают! – выдохнул Выдов.

– Какая личная жизнь?! – одновременно подняли брови Люся Кренделькова и Люба Лесопосадкина.

– Ну!.. – разочарованно отпустил пуговицу Выдова Лева Сидоров.

– А вот такая! – скрылась за своей дверью Антонина.

– Зря вы испугались! За такие поэмы голов не снимают, щелбаны разве что дают, – прошмыгнул за свою дверь Лева.

– Ить! – замахнулся вслед Леве шоферским кулаком Выдов.

– Тихоня! – возмутились личной жизнью Антонины Люба и Люся.

Все трое сели в лифт и тут же сговорились скоротать Валентинов день за игрой в дурачка под сладкую вишневую настойку у Соньки Ивановой в библиотечном закутке между стеллажами.

Глава третья

И в пульсации вен

Перемен!

24 февраля

Накануне в мужской праздник Советской армии и Военно-морского флота Антонина подарила Мазаеву танк. У танка была похожая на картошку башня, из башни торчала длинной макарониной пушка и пуляла пузатыми, красными, как помидоры, снарядами, на башне стоял огромный пулемет «Максим» и стрелял желтыми кривыми очередями. Гусеницы у танка отсутствовали, но зато было множество колес разных диаметров. На танке красовалась надпись из печатных букв: «Дяде Косте от Радика и Тони».

– Это тебе! – Антонина протянула Мазаеву ватман с Люсиной стенгазетой с одной стороны и танком с другой. – Весь день с Радиком рисовали!

Мазаев искренне умилился танку, погладил по голове Радика и поцеловал в щечку Антонину. Радик взбрыкнул, Антонина радостно хихикнула.

– А это вам! – Мазаев протянул Антонине завернутый в свежую, еще пахнущую типографской краской «Вечернюю Уфу» торт, – мой любимый «Степка-растрепка», мама пекла!

– Дай! – потребовал Радик.

– Пока борщ не поешь, не получишь! – осадила защитника Отечества мать.

– Дай! – упорствовал защитник и пытался вырвать клок печатного слова из «Вечерней Уфы».

– На! – сказал Радику Мазаев и вынул из внутреннего кармана красный пластмассовый пистолет.

Радик обомлел от счастья.

* * *

А двадцать четвертого февраля утром к Антонине зашел Лева, в это же время в далеком Таллине к Марью Лауристин зашел Эдгар Сависаар.

– Какой вкусный «Наполеон»! – доел остатки вчерашнего торта Лева.

– Марью, народ требует акции! – сказал один руководитель Народного фронта другому.

– Это не «Наполеон», это «Степка-растрепка», он еще вкуснее! – поправила Леву Антонина.

– Что ж, Эдгар, я готова! Против чего надо подписать письмо? – достала из сумочки шариковую ручку Марью.

– Ну какой еще Степка! Ты еще Наполеона Васькой назови! Что я торт «Наполеон» не знаю?! Каждый раз у дяди Гриши его ем, когда на чай зовут, конечно, – снисходительно растолковал Лева.

– Нет, Марью, бери выше! Будем на «Длинном Германе» флаг менять! Это раньше, подписал письмо против подлого проникновения русских слов в эстонский язык – и слава правозащитника на весь свободный демократичный мир! Сегодня поступок нужен! – Эдгар поднял вверх длинный худой палец.

– А Костя говорит, что его мама этот торт «Степкой» называет, может, он поэтому вкуснее вашего «Наполеона»! – Антонина не сдавала позицию.

– Русский, красный, сорвем, а наш, сине-черно-белый, водрузим?! – одновременно от ужаса и восторга у Марью перехватило дыхание.

– Ну знаешь! – от возмущения у Левы перехватило дыхание. – Накормить несвежим тортом, непонятно кем приготовленным и неизвестно из чего, – это верх гостеприимства!

Радик прицелился в Леву из красного пистолета и выстрелил, маленькая стрелка с присоской, не долетев до лба Левы, упала в его чашку с чаем.

– Бандита растишь! – вскочил Лева, – а стране, дядя Гриша говорил, скоро нужны будут совсем другие люди!

– Какие-такие совсем другие?! – обиделась за сына Антонина.

– Интеллектуалы! Юристы, адвокаты, менеджеры, банкиры, брокеры, трейдеры и, быть может, даже мерчендайзеры! – пошел к выходу Лева.

– Кошмар какой! – испугалась Антонина. – А я Радьку хотела на фельдшера выучить!

Лева хлопнул дверью.

Флаг независимой Эстонии, подхваченный холодным балтийским ветром, затрепетал над башней «Длинный Герман».

Михаил Сергеевич вздохнул: «Ну, наверное, право имеют, они же республика в добровольном составе, так сказать. Пусть самовыражаются через атрибуты, потому как для чего они тогда еще нужны, эти атрибуты?..»

Антонина переключилась на другую волну. «Завтра ожидается пурга, а местами метель с возможным налипанием снега на проводах», – грустно продолжил Михаил Сергеевич.

2 марта

Как хорошо было вечером! Над продолжением «Рабыни Изауры» всплакнула, заодно все белье перегладила, Радика почти без усилий спать уложила, Михсергеича в радиоприемнике послушала, сыночка, сладко сопящего подвинула, рядом прилегла и удовлетворенно заснула. А ранним утром началось! В дверь Антонины тихо постучала сухоньким кулачком соседка с пятого этажа тетя Рая и сказала, что она свой телефон, единственный на весь подъезд, заслужила тяжелым передовым трудом, а теперь ей, заслуженному ветерану троллейбусного движения, приходится как простой почтальонке ходить по всем этажам и передавать молодухам, у которых телефонов нет, потому что они работать не хотят, всякие новости от их мамаш!

– Мама звонила?! – испугалась Антонина. – Случилось чего?!

– Проходить не буду! – недовольно буркнула тетя Рая, тут же шагнула через порог и огляделась: – Коридор малюсенький, у меня побольше будет.

– А мы спим еще, мне во вторую, – затеребила лямочки на вороте ночнушки Антонина.

– Я и говорю, сейчас никто работать не хочет! А мы раньше по две смены пахали! Я и сейчас во дворце Машиностроителей за порядком слежу! – тетя Рая заглянула из коридорчика на кухню: – Малюсенькая, у меня побольше будет.

– У меня ребенок, – Антонина завязала лямочки на вороте бантиком, – одна воспитываю.

– Где? – тетя Рая заглянула из коридора в темную комнатку: – Малюсенькая, у меня побольше будет. А муж куда делся или просто так нагуляла?

– Просто так! – потеряла терпение Антонина. – Что с мамой?!

Тетя Рая открыла кладовку и просунула туда голову:

– А что это у тебя кладовка больше моей?! Не приедет твоя мамаша сегодня! Передала через вашу иглинскую телефонистку Таньку, что Ильдуска у нее заболел – на тракторе перевернулся, сам целый, а трактор вдребезги, ты, кстати, мой ВЭФ-202 тоже небось разбила?!

– Так дядя Ильдус целый или заболел? – Антонина сделала вид, что реплика о доставшемся ей в наследство радиоприемнике, пустяковая и ничего не значащая.

– Какая разница?! Все равно в тюрьму посадят за порчу народного имущества! – тетя Рая открыла входную дверь. – Пашешь, пашешь передовиком производства, а квартиры с большими кладовками потом тунеядцам за разврат дают!

* * *

– Как же я буду сидеть с твоим Радиком?! – удивилась Люся Кренделькова. – Я же для того и попросила тебя подменить меня во вторую смену, потому что у меня планы были! Ашот, представляешь, в кафе «Цыплята табака» позвал!

Антонина шмыгнула носом:

– Зачем?

– Ну это!.. Цыплят закажем, после, наверное, покурим… А ты Соньку Иванову попроси! – вдруг осенило Люсю. – Она давно потренироваться хотела! А то, говорит, вдруг чего-нибудь образуется от общения с Санькой Антоновым, а она неподготовленная!

И Сонька согласилась.

* * *

– А где Кренделькова?! – рявкнул завгар Кильмаматов.

– Я за нее! – крикнула из кабинки трамвая Антонина и звякнула предупреждающим сигналом.

– Вылазь! – Кильмаматов махнул рукой так, словно дал какому-то невидимому мальчику лет десяти-двенадцати подзатыльник. – Тебе не положено во вторую смену!

– Всегда было положено, а сейчас не положено! – возмутилась Антонина.

– Вылазь, сказал! – Кильмаматов опять дал невидимому мальчику подзатыльник. – Кто на Шарунаса в минтруд жаловался, будто мы в нашем депо детородных комсомолок обижаем?!

– Это не я, это Ольга Львовна за несчастных и обездоленных заступалась! – вдруг расстроилась Антонина.

Ничего не сказал завгар Кильмаматов, только дал очередной подзатыльник невидимому мальчику.

«Что же вы его, Раис Абдрахманович, все бьете?!» – гневно спросил завгара Генеральный секретарь ЦК КПСС и одновременно Председатель Президиума Верховного Совета.

– А?!. – растерянно переспросил Кильмаматов.

– Между прочим, – почувствовав поддержку, перешла в наступление Антонина, – Михсергеич говорил, что у нас первая и вторая модель хозрасчета, а не волюнтаризм с субъективизмом! Права не имеете меня лишать работы!

– А?.. – совсем растерялся Кильмаматов, одной рукой погладил по голове невидимого мальчика, а другой слабо махнул, выпуская Антонину в рейс.

* * *

– Уйду я от них, – пожаловалась вечером Антонина приехавшей из Иглино матери.

– Твоя Соня так обрадовалась, когда я за Радиком пришла, – не слушала дочь Валентина Петровна.

– Это ты хорошо, про первую и вторую модель хозрасчета ввернула, – хвалил Антонину в телевизоре глава государства, – но мы на этом не остановимся, сначала индивидуально-трудовая деятельность, потом кооперативы, а потом, вообще, совместные предприятия с капиталистами по всей стране организуем!

– Холодные они какие-то и звонкие, не то что троллейбусы – теплые и мягкие! – Антонина приняла из рук матери Радика. Она хотела рассказать ей и Михсергеичу, что встретила сегодня после работы Шишкина и тот позвал ее опять работать водителем троллейбуса, но не во второе депо, из которого он гордо ушел, хлопнув дверьми в кабинете Калмыкова, в кабинете парткома, в кабинете профкома, а в депо номер один, куда его тут же взяли с распростертыми объятиями. Но Антонину никто не слушал.

– Я твоей Соньке говорю, что ничего, мол, страшного с Ильдусом не случилось, шишка только на лбу выскочила, а она мне в ответ визгом кричит: забирайте скорее вашего Радика, сил моих больше нет, не хочу я детей ни от Сережки Антонова, ни от Валерия Леонтьева, ни даже от группы «На-на» в полном составе! Хочу, говорит, помереть в библиотеке между стеллажами старой девой! – смеялась Валентина Петровна, прихлебывая чай с привезенным малиновым вареньем.

– А еще я принял совместное постановление ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совета Министров СССР о возвращении городу Андропову Ярославской области исторического наименования Рыбинск! – многозначительно посмотрел на Антонину Горбачев.

Антонина взгляд не отвела и прошептала:

– Как же так, Михсергеич, ведь вы же ему всем… по гроб жизни… если б не он…

– А я знал, что ты перечить будешь! – усмехнулся Михаил Сергеевич, – но отвечу тебе так: иногда лучше неблагодарным прослыть, чем всю жизнь этот шелест слышать: «всем обязан», «по гроб жизни», «если бы не он»!

– Доча, что с тобой опять? – всплеснула руками Валентина Петровна. – Не пугай меня!

Радик захныкал, Антонина с матерью загугукали и засюсюкали.

– Утю-тю! – поддержал обеих Михсергеич, а диктор Игорь Кириллов так тот, вообще, смешную козу Радику сделал!

* * *

– К Тоньке? – остановил Костю Мазаева Лева Сидоров.

Мазаев отдернул палец от кнопки звонка:

– Нет, да, тут, в общем… А что?

– Ничего, – Лева пожал плечами, – звонок не работает, стучать надо. Раньше Шишкин звонок налаживал, а Загогуйла его опять ломал. Сейчас Загогуйла на химии срок мотает, но и Шишкин что-то не захаживает.

– Понятно, – Мазаев сжал пальцы так, чтобы постучать костяшками фаланг.

– Слышал про город Андропов? – опять остановил Мазаева Лева.

– Многочисленные свидетели видели НЛО?! – встрепенулся Костя и разжал пальцы.

– Нет, пока еще только обратно в Рыбинск переименовали, – ответил Лева, – скоро, думаю, Ленинград святым Петербургом станет!

– Появятся! – уверенно сказал Костя. – Они всегда в таких местах появляются!

– Кто?! – удивился Лева.

– Ну как кто?! – снисходительно улыбнулся Костя. – Понятно, кто – внеземной разум! Ведь там везде энергетические узлы! А для внеземного разума это, как для нас с вами, – «Булочная», «Чебуречная», «Пирожковая», а то и «Рюмочная»!

– Еще можно Киров назад в Вятку переименовать, Свердловск в… – неуверенно продолжил Лева.

– Я вам больше скажу, – загорелся Костя, – по секрету, конечно! Мы тут с энтузиастами собираемся в экспедицию! У нас на Урале, вы не поверите, тоже есть узлы, ведь, как им не быть?! Ведь любому школьнику известно, что решетка Хартмана она везде! Но если наложить на решетку Хартмана сетку Витмана-Швейцера, а на нее узлы Стальчинского, то что получим?!

– Может, ну эту Вятку… – Лева чуть заметно переместился к своей двери.

– Ничего не получим! – радостно шагнул следом за Левой Костя Мазаев. – Потому что мы забыли про зодиакальную сетку инженера Шульги! А вот когда мы ее совместим со всеми узлами, то тогда уж выньте да положьте нам в соседнем Пермском крае аномальную зону с выходом в астрал!

– Может, и со Свердловском я погорячился… – Лева никак не мог попасть ключом в замочную скважину.

– Нисколько не погорячились! Обязательно этот «пикник у обочины» по красивому назовем! А знаете что?! – Мазаев задорно ткнул Леву в правый бок.

– Даже боюсь предположить! – Лева попал ключом в замок.

– Вижу, вы человек тоже увлеченный, я энтузиастов, как геопатогенные зоны, нутром чувствую! Поедемте с нами в экспедицию! – Мазаев задорно ткнул Леву в левый бок.

– Не могу!! – Лева поспешно открыл ключом дверь своей квартиры. – Рад бы на благо науки, но никак! У меня работа – кариес, пародонтоз, зубной камень! Невесты опять же, одну Катей зовут, другую Матильдой. И не надо ничего переименовывать, чем Екатерина Алексеевна лучше Якова Михайловича?!

Лева скрылся в своей квартире, Костя постучал в гулкую дверь Антонины.

Глава четвертая

Космос как предчувствие

12 марта

– Собирайте всех наших! – кричала Валерия Ильинична в телефонную трубку. – Голодать будем!

Наши недоумевали:

– Да мы и так на одних макаронах!

– Что за!.. – ругалась Валерия Ильинична. – За правду будем голодать, за торжество свободомыслия и священность самовыражения! Гэбня в Ленинграде нашего товарища – Валерия Терехова арестовала! Прямо у Казанского собора скрутили демсоюзовца! Макароны не едим, пьем только воду! Воду перед употреблением кипятим – от гэбни все можно ожидать!

* * *

Шарунас с легкостью подписал заявление Антонины об увольнении с переводом:

– Что могу сказать, Загубина! Раз наши трудовые отношения в трамвайном депо имени Степана Зорина были без радостей, то твой переход в первое троллейбусное депо на улице выдающегося русского адмирала Макарова будет без печали!

– Как вы, Юзефас Адомайтисович, красиво по-русски стали говорить! – удивилась Антонина.

– Эх! – Шарунас вставил карандаш в точилку, привернутую к столу, и очинил грифель карандаша до игольного состояния. – Сочинение по Лермонтову для дочки, для Лаймочки, для цветочка нашего ненаглядного, всей семьей пишем, мозги уже дымятся от этих стихотворений! А еще есть химия – Цэ два Аш пять О Аш, блин! А еще, представляешь, пи радиан равно 180 градусам! Поубивал бы! Или: алгебра и начала анализа! Ты мне скажи, Загубина, зачем детям анализ, даже если он в самом начале?!

Антонина задумалась:

– Может, чтобы умными стали, коммунизм, наконец, построили…

Словно лампадки на сквозняке затрепетали электрические лампочки в кабинете Шарунаса. Затрепетали и погасли, а висящий на стене сетевой радиоприемник, наоборот, включился.

– Ну что за синекдоха, дактиль им в печень! – Шарунас сломал карандаш в точилке. – Опять Кренделькова заземление с фазой перепутала! Строители коммунизма, блин!

Вместе с Шарунасом из радиоприемника ругнулась Валерия Ильинична:

– Тьфу! Вашу Малашу! Плюрализм на всю голову! Коммунизм – это ж прощай смысл жизни! С кем бороться, чего хотеть?! Ни драйву, ни кайфу в вашем бесклассовом обществе по жирным потребностям и ленивым возможностям! Скука! Это что же, нашему пламенному борцу Валерию Терехову опять в вагон-ресторан возвращаться, подавать обкомовским работникам сосиски с зеленым горошком, а их женам в баре ананасовую воду?!

– Зря ты, Загубина!.. – кашлянул в крепкий комбайнерский кулак глава государства. – Зря, говорю, про эту политическую формацию вспомнила! Нехорошо это!.. Никиту Хрущева тоже в свое время никто за язык не тянул, а он взял да брякнул про светлое будущее в 1980 году! И что вышло? Олимпийский мишка, подвешенный к воздушному шарику?! Так ведь и его золотой миллиард человечества забойкотировал, хорошо, что угнетенные африканцы с кубинцами приехали! В общем, давай аккуратнее, нам бы сейчас страну хоть во что-нибудь перестроить, чтобы потомки крепкое пролетарское спасибо сказали!

– Только бы не убило кого! – забеспокоился Шарунас. – Загубина! Ты чего в ступоре?! Тебя током не ударило, случайно?! Бывает так, шарахнет в одном месте, а потом шаровая молния из электрической розетки выплывет в другом и в голову! Как помнишь, друга Ломоносова Рихмана Георга Вильгельмовича прямо в сократовский лоб ударила? Хороший был человек – из наших, из прибалтов – мы с Лаймочкой в детской энциклопедии читали!

13 марта

Костя Мазаев расстегнул пиджак, немного вытянул заправленную в брюки рубашку и, прихватив ее двумя пальцами, тщательно протер свои очки, после чего сунул очки во внутренний карман пиджака, щелкнул замочками худенького, истертого почти до дыр портфеля и достал из него две рамки, сделанные из жесткой стальной проволоки.

– Что это? – испугалась Антонина.

– Сейчас узнаешь, – пообещал Мазаев, выставил перед собой рамки и мелким шажками засеменил вдоль плинтусов по периметру двенадцатиметровой комнаты.

Проволочки в руках Мазаева качнулись друг к другу. «Нашел!» – зловеще прошептал он.

– Что там?! – совсем трухнула Антонина и тут же запаниковала: – Это же кроватка Радика!

– Болеет? – с надеждой спросил Мазаев.

– Нет, вроде… – Антонина не сводила глаз со страшных проволочных рамок.

– Странно!.. – недовольно нахмурился Мазаев. – Что, даже не кашляет?

– Бывает, когда простудится… – стала вспоминать упавшим голосом Антонина, – вчера чихал и сегодня утром один раз чихнул!

– Вот! – удовлетворенно опустил рамки Мазаев. – Передвигай срочно кроватку ребенка из этой аномальной зоны!

– Куда?! – оглядела свою комнатку Антонина.

– Тумбочку с радиоприемником поставь в зону отрицательной энергии, а кроватку на место тумбочки в зону положительной энергии! – сразу нашел решение Мазаев.

Антонина в нерешительности замерла, потом подошла к тумбочке, погладила ВЭФ-202 и щелкнула выключателем:

– А Михсергеич не обидится?!

– Да не обижусь! – ответил глава державы. – Ты же можешь меня, радиоприемник то есть, в руки взять, к груди прижать или поставить на подоконник!

– Какой Михсергеич?! – Мазаев поднял рамки и настороженно навел их на Антонину.

Рамки не шелохнулись. Антонина вспыхнула:

– Ты это чего, берендей очкастый, на меня свои пистолеты наставляешь?!

Радик тут же отреагировал на слова матери, достал из-за пояса штанишек свой пластмассовый пистолет и, незаметно подкравшись к Мазаеву, прицелился. Но выстрелить в берендея Радик не успел, потому что громко чихнул, шмыгнул носом и еще чихнул, прослезился и еще раз от души чихнул.

– Ой! – ужаснулась Антонина, подбегая к сыну с носовым платочком. – И вправду заболел!

Радик вытер рукавом нос и видимо от крайней досады произнес взрослое матерное слово.

– Геопатогенная! – безошибочно классифицировал аномальную зону Константин Мазаев.

Антонина сунула в руки Мазаеву радиоприемник и схватилась за спинку кроватки. Мазаев выронил звонкие стальные рамки и чуть удержал транзисторный ВЭФ, в неловком перехватывании вывернув регулятор громкости на полную мощность.

– Сегодня, без объявления войны, – зарокотал голосом Левитана Михаил Сергеевич, – на Канаду и северную часть США обрушилась геомагнитная буря! Шесть миллионов человек!..

– Мама! – вскричала Антонина.

– Мама! – заревел Радик.

– Мама! – прошептал Мазаев и поспешно убавил громкость.

Михаил Сергеевич продолжил трескучим бабьим голоском:

– …в течение 9 часов оставались без электричества. Полярное сияние наблюдали даже в штате Техас.

– Это там, где рабыню Изауру плантатор Леонсио мучил? – стала успокаиваться Антонина.

– Нет, это где дядя Том в хижине жил, – возразил Мазаев и тут же озадачился: – Наверное, НАСА сигнал послали!

– Кому? – опять встревожилась Антонина.

– Да понятно кому! Разуму! Космическому, конечно, – Мазаев задумчиво поднял с пола стальные рамки и легонько стукнул ими друг о друга. Рамки, словно серебряные колокольчики, тоненько зазвенели.

– Богу?! – догадалась Антонина и поднесла ладошку ко рту.

– А почему нет?! Ведь мы для разума, словно груши для Мичурина, словно муравьи для энтомолога! – Мазаев сосредоточенно свел брови к переносице, щелкнул замочками пустого портфеля и аккуратно сложил в него свой инструмент.

Антонина вдруг всхлипнула, задрожала всем телом и шагнула к Мазаеву.

– Мне страшно, Костя! – прижалась она к нему. – Боюсь я всего внеземного! И муравьев тоже боюсь! Покарауль нас с Радиком, пожалуйста, я тебе на кухне раскладушку поставлю.

* * *

Раскладушка скрипела, стонала, трещала и даже повизгивала.

– Ну сколько ж можно! – вскипел Михаил Сергеевич. – Ни мне, ни ребенку спать не даете! Неужели не понятно, что советская дюралюминиевая раскладушка не рассчитана на двоих! Она и на одного плохо рассчитана! Снимите с нее матрац, да положите его на пол – мы в общаге МГУ всегда так делали! А раскладушку сложите и аккуратно, чтобы не разбить банки с соленьями Валентины Петровны, поставьте в свою большую кладовку!

– Ой, Костя, – вздохнула Антонина, – давай я лучше на полу постелю, а ты пока сложи раскладушку и поставь в кладовку около банок с соленьями – не разбей смотри! Пусть на этой раскладной койке мама с дядей Ильдусом валетом спят, когда опять начнут за ужином с Михсергеичем спорить и опоздают на последнюю электричку.

22 марта

Антонина отработала смену и теперь не спеша везла в троллейбусный парк № 1 Люсю Кренделькову, старшего контролера Саныча и задремавшего на последнем сиденье девятиклассника Лешу Квакина. Люся вздыхала в кабинке Антонины:

– Скучаю по троллейбусу, по парку, по мальчишкам.

– Так возвращайся, Лесопосадкина же вернулась! – Антонина вывернула руль, чуть притормозила, чтобы дуги не слетели с проводов, и зашуршала шинами по Трамвайной.

– Не могу – гордая я! – опять вздохнула Люся. – А Любка вроде как опять хочет уйти от троллейбусников, только теперь на парикмахершу решила выучиться! У тебя-то как на новом месте?

– Хорошо! – Антонина посигналила зазевавшемуся на пешеходном переходе поэту Айдамолодцову. – Мне даже показалось вначале, будто я в нашем старом депо. Но нет, – тут все по-другому! Во-первых, собрания трудового коллектива два раза в неделю, а политинформация каждый день!

– За мир во всем мире переживаете! – Люся уважительно кивнула головой.

– Да не! Перед самым моим приходом Алию Азгаровну – начальница наша – депутатом горсовета выбрали! Вот она с головой в политику и окунулась, а Шишкина своим замом сделала, чтобы рабочей лошадкой работал. Он мне в своем новом кабинете жаловался, – Антонина недовольно нахмурилась, увидев, как в зеркале заднего вида поэт Айдамолодцов машет ей кулаком и что-то, явно нелицеприятное, декламирует.

– В новом кабинете? – криво усмехнулась Люся.

– Пытался за старое взяться, – не стала отпираться Антонина, – опять початую «Плиску» из несгораемого шкафчика доставал, но сразу сдрейфил, когда я ему про своего Костю рассказала! – Антонина довольно улыбнулась и удовлетворенно хмыкнула, увидев в зеркало, как около поэта Айдамолодцова притормозил милицейский бобик. – Встречу назначил. Еще бы! Не всякому посчастливится живого экстрасенса увидеть!

– А во-вторых? – зевнула Люся.

– Чего во-вторых? – не поняла Антонина.

– Ну ты же начала перечислять: во-первых, – Люся опять зевнула.

– Я уже не помню… – озадачилась Антонина и даже немного расстроилась.

– Ну и ладно! – Люся зевнула так, что у нее из глаз потекли слезы.

Старший контролер Саныч в ночь с субботы на воскресенье гнал самогон и теперь делил в уме две двадцатилитровые бутыли на пол-литровые «чебурашки» и умножал их сначала на пять рублей, потом на шесть, потом на семь, потом на восемь, потом, закатывая глаза, на девять пятьдесят.

– А почему, собственно, не магазинные десять рублей?! – неожиданно для себя громко произнес Саныч и смертельно испугался.

Леша Квакин протер глаза и тоже испугался, увидев вместо снившейся ему голой Лаймы Шарунас из параллельного 9 «А», тщательно выбритые складки мужского затылка:

– У меня проездной!

– Кто тут?! – пинг-понговым шариком вскочил Саныч.

– Где я?! – ткнулся в окно Леша Квакин, с ужасом наблюдая, как троллейбус сворачивает с проезжей части и въезжает через железные ворота за трехметровый бетонный забор троллейбусного депо.

* * *

– Иди вверх по Руставели, – Антонина неуверенно ткнула коротеньким указательным пальцем в висящую под плафоном освещения салона схему движения общественного транспорта города Уфы, – нигде не останавливайся, до самого проспекта Октября. Как дойдешь, поверни налево и двигайся вдоль проспекта навстречу автомобильному движению, пока не упрешься в остановку «Бульвар славы». Там встань и жди!

– Чего ждать? – тревожно вглядывался в сумерки за окном троллейбуса Леша Квакин.

– Ну, оказию, конечно! – подсказал развалившийся в кресле для инвалидов Саныч.

– Чего?! – не понял Квакин и уставился на коленку закинувшей ногу на ногу Люси.

– Ох и молодежь пошла! – криво усмехнулась развалившаяся в кресле для матерей с маленькими детьми Люся и не спеша переменила ноги. – Автобус, троллейбус, трамвай! До твоих Восьмиэтажек любой довезет.

– На троллейбусе больше не поеду! – буркнул Квакин, выскочил из ярко-желтого салона и быстро зашагал по темно-синей улице Шота Руставели.

На перекрестке с улицей Российской Квакина окликнул поэт Айдамолодцов:

– Мальчик, ты не в детскую библиотеку номер тридцать девять на встречу с городскими дарованиями? Я с тобой, проводи меня!

«Не останавливаться или не оглядываться?» – попытался вспомнить слова Антонины Квакин.

– Не оглядывайся! – развеял сомнения поэт Выдов, тоже заблудившийся в поисках детской библиотеки. – Это Гог из страны Магог! Оглянешься и, как жена библейского Лота, в соляной столп превратишься! Где тут у вас улица друга Ленина студента Ладыгина, подло лишенного царским правительством в 1888 году высшего образования?

«Останавливаться тоже нельзя!» – понял Леша Квакин и побежал что есть мочи к спасительным огням проспекта Октября.

23 марта

Астероид 4581 Асклепий беззвучно пересек орбиту Земли. Пролетев в 680 000 километрах от голубой планеты, он опять скрылся в черноте космоса.

– И что? – не глядя на собеседников, задал вопрос главнокомандующий.

Председатель КГБ Крючков, министр обороны Язов и президент Академии наук Марчук переглянулись.

– Кхе! – начал Марчук. – 680 000 – это только кажется, что далеко, а в действительности, всего два радиуса лунной орбиты!

– Я в курсе, что два больших радиуса равняются одному маленькому диаметру! – отрезал главнокомандующий. – От меня чего хотите?!

– Гурий Иванович хотел сказать, – вкрадчиво продолжил Крючков, – что, если бы Асклепий пересек орбиту Земли на шесть часов раньше, то в аккурат попал бы в наш земной шарик!

– Так не попал же! А если и попал бы, мало что ли этих метеоритов в районе Подкаменной Тунгуски падает! – стал раздражаться главнокомандующий.

– Позвольте мне, – пробасил Язов, – расчетная мощность взрыва, при попадании, равнялась бы шестистам мегатоннам в тротиловом эквиваленте!

Горбачев вопросительно взглянул на Марчука.

– Это очень много! – закатил глаза Марчук.

– Сорок тысяч Хиросим, Михаил Сергеевич! – пояснил министр обороны.

– Сорок тыщ американских Хиросим?! – вскинул голову главнокомандующий. – А в наших бомбах сколько?

– Если брать испытанную Хрущевым «Царь бомбу», это «Кузькина мать» которая, – разделил в уме Марчук, – то двенадцать штук получается!

– Всего двенадцать!.. – разочарованно скривился главнокомандующий.

– Э-э… Наоборот, – тактично поправил председатель КГБ, – «Кузькина мать» настолько мощная, что достаточно всего двенадцати штук, чтобы сравнятся в катаклизме с Асклепием!

– Я и говорю: всего двенадцать! Молодцы! Надо наградить изобретателей! – потянулся к ручке с золотым пером главнокомандующий.

– Опять награждать?! – удивились Крючков, Язов и Марчук. – Это что же, диссиденту Сахарову четвертого героя?!

Главнокомандующий поморщился:

– Нет, четвертого не надо – обидится! Подумает, что мы над ним шутим в извращенной форме! Чего хотите-то?!

– Космические войска, чтобы все угрозы можно было разом ликвидировать! – министр Язов разрубил ребром ладони воздух на две половины.

– Систему раннего обнаружения внеземных объектов, представляющих для человечества опасность! Нам бы, Михсергеич, обсерватории, зонды, луноходы, марсоходы, рефракторы, рефлекторы и зарплату эмэнэсам повысить – бедствуют! – сыпанул горохом академик Марчук.

– Мир, благодаря вашему мудрому руководству, меняется, – тихо зашелестел председатель Крючков, – а наша агентурная сеть в западных НИИ осталась прежней – идейной. Теперь, чтобы создать новую, перестроечную сеть, нужны деньги – идейные без идеи и без денег работать не хотят!

– Так! – в очередной раз вскинул голову Генеральный секретарь. – Денег не дам! Нету их! Это вам министр финансов Павлов подтвердит! Войска не то, что космические, земные до ногтя на мизинце сведем! Агентов всех легализуем, хватит исподтишка секреты тырить, в открытую просить станем! А на счет астероида не беспокойся, Гурий Иванович, сейчас Буш в Америке проснется, позвоню ему, с добрым утром поздравлю, о здоровье справлюсь, заодно метеорит твой обсудим, придумаем консенсус какой-нибудь!

Глава пятая

О силе общественного сознания, тайне индивидуальной мысли и зимней рыбалки

26 марта

Шишкин докладывал, троллейбусное депо номер один внимало. «От рыболовецких колхозов один депутат! – зачитывал заместитель начальника. – От рационализаторов пять штук! От любителей книги – один! От дизайнеров – снова пять! От борьбы за трезвость – один! От милосердия и здоровья – снова пять! От друзей кино – один! От культурных связей с соотечественниками за рубежом – снова пять! От филателистов – космонавт Виктор Васильевич Горбатко! Всего в высший орган государственной власти СССР – Съезд народных депутатов избрано 2250 человек!» Алия Азгаровна встала и зааплодировала, вместе с начальницей встало все депо и тоже зааплодировало.

– Молодец! – похвалила Шишкина Алия Азгаровна. – 2250 народных избранников – это грандиозно! Молодец Павел Семенович! Можешь, когда захочешь!

Шишкин приосанился, но справедливо возразил:

– Это не я, Алия Азгаровна! Это советский народ и чуткие руководители.

– С Михсергеичем во главе! – крикнула Антонина из глубины зала, крикнула не очень громко, поэтому ее услышал только Михсергеич и одобрительно зафонил в микрофон.

Алия Азгаровна тоже не стала слушать оправдания Шишкина, она воодушевленно повернулась к рабочему коллективу и словно дирижер взмахнула помадой в одной руке и шариковой ручкой в другой:

– А теперь за работу, товарищи!

Депо зашумело, встало со своих мест, затолкалось, Алия Азгаровна бросила сидящему на отдельном стульчике позади стола президиума водителю Бровкину: «В горсовет!», – и стремительно пошла к выходу.

* * *

Актовый зал быстро опустел. Антонина осталась одна в большом неуютном помещении. Она сидела и переживала. Накануне ей два часа пришлось уговаривать Мазаева сходить к Павлу Семеновичу и поговорить с ним по-мужски. Теперь, после собрания Костя должен был перехватить Шишкина и сказать тому все мужские слова, которые скопил за свою не очень длинную, но многообещающую жизнь. Костя так и сделал:

– Костя, – представился он и протянул руку, – я… меня… тут… Антонина…

Шишкин смерил Мазаева взглядом, смял рукописный текст своего доклада в бумажный комок и бросил его в урну:

– Павел Семенович! – грозно пробасил он. – Чего надо?!

Бумажный комок ударился о край урны и отлетел в сторону.

Костя отвел повисшую в воздухе руку в сторону урны и сделал круговое движение ладонью:

– Все ясно!

– Что такое? – насторожился Шишкин.

– Про коварный астероид Асклепий слышали? – кивнул на лежащий под пепельницей «Блокнот агитатора» Мазаев.

– Нет еще, – Шишкин стал напрягаться, – к докладу готовился, Алия Азгаровна велели, велела… дала, дали поручение!

– С Асклепием та же история! – Костя понял, что начинает контролировать ситуацию. – Медиумы нашей планеты собрали микролептонную энергию в единый экстрасенсорный кулак, сдвинули траекторию астероида и он пролетел мимо.

– Такая же история, как и с этим?.. – Шишкин показал дрогнувшим пальцем на бумажный комок около урны.

– Энергия дружеского рукопожатия не дошла до адресата, произошел легкий пространственно-временной сдвиг, – как само собой разумеющееся объяснил Мазаев, – результат на полу!

– Легкий?! – Шишкин вдруг вспомнил слова Антонины о магических способностях Кости, тут же схватил его ладонь двумя руками и сильно затряс.

– Ну, конечно, легкий! – снисходительно усмехнулся Мазаев. – Мы по пустякам энергию не тратим!

– Не тратьте, Константин! Э-э… не расслышал, как вас по батюшке, не тратьте! – Шишкин еще раз встряхнул ладонь Мазаева. – Кстати, про пустяки: у меня в правом боку по утрам давит, потом ноет, потом опять давит, в туалет, простите, стал по сто раз на дню бегать, у жены, не поверите, головные боли неделями! А то и месяцами! Не подскажите, отчего напасти такие?

– Не мой профиль! – осадил Шишкина Мазаев. – Это к Чумаку или Кашпировскому, а лучше по месту жительства! Если по глобальному спасению в локальных масштабах – тогда пожалуйста, тогда ко мне!

– Ой! – вдруг смутился Шишкин. – Мне нужно срочно по неотложным делам! Я же говорил – по сто раз на дню!

* * *

Антонина не заметила, как задремала. Приснилось ей, будто досрочно освободили Ваську Загогуйлу и привез он ей со стройки народного хозяйства целый рюкзак красных кирпичей. «Неужто опять будешь иглинским трактористам по три рубля за штуку продавать?» – спросила Антонина Загогуйлу. «Нет, – ответил Василий и стал бить тяжелые кирпичи на корявые обломки, после чего кидать в большое оцинкованное ведро, – это Косте твоему, чтобы знал, как настоящие мужские фразы должны выглядеть!» Ведро в очередной раз звякнуло, что-то противно-мокрое заскользило по ногам Антонины.

– Проснулась?! – над Антониной нависала уборщица Флюра. – Вот, сначала на собраниях спите, а потом в жизни ничего добиться не можете!

Антонина возмущенно посмотрела на швабру и поднялась с места:

– Мне Михсергеич разрешил! Лично!

Флюра громыхнула ведром:

– Куда пошла по мытому?! Кто будет грязные подошвы о тряпку вытирать?!

Михаил Сергеевич надел на голову оранжевую строительную каску, сунул белые руки в брезентовые рабочие рукавицы и строго сказал письменными словами: «Уважай, Антонина, труд уборщицы Флюры!» Антонина кивнула прикрепленному к стене канцелярскими кнопками плакату и тщательно вытерла ноги.

– Но главное! – крикнул вдогонку Генеральный секретарь. – Под стрелой работающего крана не стой!

5 апреля

Шишкин смотрел на телефон, не отрываясь, жена Леля хмурилась, теща Серафима не могла взять в толк, почему они не могут в субботу поехать в родной садово-огородный кооператив «Белочка»:

– Леля, доченька! Мы же с тобой еще в четверг приняли решение! Столько дел в саду-огороде! Надо с председателем кооператива о жизни переговорить, с бухгалтером расчетную книжку перепроверить, сторожа по каждому дню нашего отсутствия расспросить, домик после зимы внимательно проинспектировать! Вдруг, как в 87-м году, бандиты окно выставили, в грязных сапогах залезли, три литра вишневой наливки выпили, весь запас консервов «Завтрак туриста» в только что выстиранный пододеяльник свалили и унесли?!

– Подожди, мама! – раздраженно отмахивалась Леля.

– Чего это твой Пашка удумал?! – не сдавалась теща Серафима. – Кто стеклянные банки для солений на дачу повезет? Для чего машину ему купили?! Крышки к банкам пусть не забудет! Еще железные бочки пустые стоят, пока весь снег не стаял, надо его в них накидать! Талая вода для первого полива рассады самая полезная!

– Мама! – отмахивалась Леля и переключалась на мужа: – Ну?!

– Молчит, – кивал на телефон Шишкин.

На последнем заседании в управлении электротранспорта города Уфы зам по общим вопросам Сиразетдинов строго спросил Шишкина: «А почему это, Павел Семенович, на оперативке руководителей управления отсутствует первое лицо вашего депо?» Шишкин медленно, но торжественно поднял взгляд к потолку: «Алия Азгаровна в обкоме партии делает доклад от имени депутатского комитета по борьбе с домашними насекомыми». Начальник управления Казыханов поднял взгляд вместе с Шишкиным, потом строго опустил на Сиразетдинова и проникновенно произнес: «Очень злободневная проблема! Развелось этих тараканов – хоть домой не ходи!» Секретарша Леночка чуть слышно вздохнула: «И не ходил бы!» А Сиразетдинов тут же сориентировался: «Вы бы, Павел Семенович, садились поближе к нам, вон около Шарунаса с Калмыковым место свободное».

После совещания начальник трамвайного депо № 1 Шарунас шепнул начальнику троллейбусного депо № 2 Калмыкову:

– Говорят, Семеныч рыбак заядлый, может быть, позвать его на озера пока лед не сошел?

Калмыков, оценив, как Казыханов, прощаясь, по-отечески похлопал Шишкина по плечу, сразу же согласился с Шарунасом:

– Да что говорят! Я это, туды-растуды, доподлинно знаю! Помню, когда он завгаром у меня работал, чуть какой выходной или праздник – все! Бросает дом, семью, детей и на рыбалку! А снасть у него, растуды ее, до чего уловистая! Меньше картофельного мешка карасей не привозит! Такого в артельные товарищи сам бог велел! Туды его растуды!

И сговорились начальники позвать замначальника на рыбалку.

– А еще кто, кроме Юзефаса Адомайтисовича и Алексея Кузьмича, будет? – продолжала хмуриться Леля.

– Ну кто! Из управления, наверное… Может быть, Сиразетдинов, а может, и сам Казыханов! – чесал затылок Шишкин.

– Да!.. – Леля нервно дергала телефонную вилку. – Это выход на другой уровень, шанс упускать нельзя!

– Твоему Пашке шансы, что козе баян, свинье бисер, корове седло! – проскрипела теща Серафима. – Сколько Пашке козырей не сдавай, все равно в дурачках останется!

Леля с остервенением выдернула телефонную вилку и опять воткнула:

– Дяде Сереже я позвонила, обещал к вечеру привезти бахилы, ватные штаны, две зимние удочки, леску, мармышки, ледобур, ящик и живого мотыля.

– Живого?! Он же шевелиться будет! – побледнел Шишкин.

– Живого! Рыба на мертвого не клюет! Покажет, как на крючок насаживать, – Леля опять потянулась к телефонной вилке, но резко отдернула руку, услышав звонок.

«Как жизнь? – спросил Калмыков. – Как дети, растуды их? Жена с тещей, растуды обеих? Футбол смотрел вчера, растуды его? Не, ну какой там мог быть пенальти, растуды этого судью?! Азгаровна твоя, растуды ее, говорят, в Москву метит? Шарунас, туды его растуды, жаловался, ты у него молодых девок, растуды их всех, сманиваешь, Тоньку Загубину за собой таскаешь, туды тебя растуды? Ну ладно, бывай!»

– И?! – в тревоге спросила жена Леля.

Шишкин недоуменно протянул ей горячую трубку и пожал плечами:

– Матерится…

– Как?.. – растерялась Леля, вытерла белой тряпочкой трубку и положила на телефон.

– Я ж говорю, пусть банки с балкона забирает, крышки из кладовки берет и в машину тащит! На дачу едем! – пихнула кулачком Шишкину в спину теща Серафима.

Вновь зазвонил телефон. Все вздрогнули и замолчали. Шишкин вытянул из рук жены Лели белую тряпочку, положил на трубку и после этого поднял ее.

«Совсем забыл, растуды мою плешь! – рявкнул Калмыков. – Ты, растуды, туды и еще раз туды, на рыбалку-то собираешься? Тогда, чтобы около моего подъезда в пять часов, как штык, туды его!»

Глава шестая

Глоток воздуха, глоток свободы

7 апреля

– «Комсомолец» затонул, товарищ главнокомандующий! – доложил министр обороны, – 685-й проект под кодовым названием «Плавник», боекомплект из двадцать двух «Гранатов» и «Шквалов», еще торпеды САЭТ-60М!

Горбачев налил полный стакан «Боржоми» и залпом выпил:

– Единственная в мире! Из титановых листов варили!

– Абсолютный рекорд погружения среди подлодок – 1027 метров! – согласно кивал генерал армии Язов. – С 800-метровой глубины торпеды запускали!

– Деньжищ сколько стоила! – выпил еще полстакана главнокомандующий. – Кто спасся?

– Капитаны Грегулев, Коляда, Заяц, мичманы Анисимов, Копейка, а мичман Слюсаренко с полуторакилометровой глубины в спасательной камере всплыл… всего двадцать семь человек. Сорок два члена экипажа погибли, начиная с матроса Бухникашвили еще при возгорании под водой, заканчивая командиром Ваниным, тоже на дне остался, – мрачно перечислил министр.

– Больше этих лодок на верфях не закладывать! Закрываю проект! – разлил остатки «Боржоми» глава государства и показал на пустую бутылку. – Будешь?

Язов помотал головой:

– Я потом, в обед или за ужином.

* * *

Антонина печально вздыхала и время от времени смахивала слезу, Генеральный секретарь ЦК КПСС говорил в телевизоре уже почти час. Высокая миловидная девушка принесла генсеку горячий чай в белоснежной паре, аккуратно поставила на кружевную салфетку и забрала в такой же белоснежной паре остывший чай. Антонина решила тоже подбодрить Михаила Сергеевича:

– У вас, Михсергеич, в Морфлоте беда, и у нас в троллейбусном депо парторг Шишкин на зимней рыбалке по пояс в полынью провалился, весь рыболовный алкоголь, в складчину купленный, утопил! На работу с синяком под глазом пришел, но, говорит, Калмыков с Шаруносом не причем, это он сам поскользнулся на мокром льду и об рыболовный ящик два раза головой ударился.

9 апреля

Антонина толкнула плечом тугую дверь подъезда, выпустила Радика, потом выскочила сама, стальная пружина, взвизгнув, впечатала дверь в косяки, дверь привычно охнула. Антонина поймала за руку Радика, огляделась и вдалеке на углу соседнего дома увидела Костю Мазаева. Антонина радостно помахала Косте. Радик вырвал руку и тоже помахал Мазаеву, потом помахал дяде в измазанной солидолом кепке, меняющему пробитое колесо автомобиля, потом тетям, рассказывающим друг другу о болезнях и талантах своих детей, помахал детям, с воплями бегающим вокруг матерей, махнул дерущимся воробьям, а так же синей луже и плавающему в этой луже перышку. Костя Мазаев близоруко сощурился и не стал никому махать, лишь повернулся к кому-то навстречу. Антонина видела, как к Мазаеву подошла маленькая свирепая женщина с рослым мальчиком в синей школьной форме и тут же дала рослому мальчику подзатыльник. Антонина испуганно приостановилась. Костю Мазаева еще кто-то окликнул, и он обернулся. Из подворотни выбежал Лева Сидоров и стал бурно жестикулировать. Антонина поморщилась и решила спрятаться за ржавый «Москвич», повисший в воздухе на домкрате, но ее заметили и замахали, приглашая в компанию.

Лева Сидоров первым поздоровался с Антониной:

– Слушала радио «Свобода»?! Каков твой Горбачев! Демократом прикидывался! Шестьдесят тысяч свободолюбивых грузинских студентов порубал саперными лопатками!

Шофер в измазанной солидолом кепке опустил домкрат и прибавил громкость в автомагнитоле.

«Чего этот Сидоров молотит! – возмутился Горбачев. – Нашел Семена Буденного, понимаешь! Да, перестарались внутренние войска, виновных накажем, но шестнадцать погибших – это не шестьдесят тысяч! А обстановка на национальных окраинах, прямо скажем, напряженная! Тут еще подводная лодка до берега не доплыла, цены на нефть падают, производительность труда не растет, с образованием надо что-то делать!»

– Ох, надо! – согласилась с главой государства маленькая свирепая женщина. – Что-то надо делать с нашим образованием! Представляете, мы с Ромкой снова получили четверку с минусом! – маленькая свирепая женщина опять дала подзатыльник сыну.

– Михсергеич не герой Гражданской войны, чтобы людей рубать! – возразила Антонина Леве. – Он из-за утонувшей подлодки расстроился и поэтому не уследил за внутренними солдатами и вспыльчивыми милиционерами!

Мазаев наклонился к Антонине и доверительно шепнул:

– Есть информация, что подлодка «Комсомолец» вовсе не утонула, а захвачена аннунаками с планеты Нибиру, чтобы протестировать развитие наших военных технологий и оценить, насколько мы можем быть опасны для других гуманоидов Млечного пути.

– И что будет, если решат, что опасны? – усмехнулся Лева.

– Ну как что? – усмехнулся в ответ Костя. – Аннигилируют.

– Ой! – одновременно испугались маленькая свирепая женщина и Антонина, а сын свирепой женщины Ромка вдруг встрепенулся: – Как красноармейский маршал Буденый белогвардейского барона Врангеля в Крыму?!

– Мужики! – подошел шофер в измазанной солидолом кепке. – Будьте людьми, толконите «Москвичонок», а то аккумулятор, падла, сдох, совсем аннигилировал, паскуда.

21 апреля

Как не хотела Антонина ехать к маме в Иглино в эти выходные, а пришлось. После тяжелого рабочего пятничного дня пришли к ней Люся Кренделькова, Люба Лесопосадкина, Соня Иванова и прямо с порога:

– Как это не поедешь?! А кто вербу в сельской местности надерет?! Чего мы в светлое воскресенье в трехлитровые банки из-под томатного сока поставим?! Прикажешь идти в подшефный кружок «Умелые руки» и выпрашивать у детдомовцев ромашки из папиросной бумаги?!

Антонина устало вздохнула и стала собирать Радика в дорогу. Она хотела спросить Михсергеича, зачем Христу эти прутики с пушистыми почками, но глава государства, как ему и положено, был занят государственными делами: «Так и скажи, Загубина, своему Леве Сидорову, что не только у нас грузинские студенты без спроса на площади выходят, но и китайские хулиганы на своей площади Тяньаньмэнь безобразничают! Ху Яобан, видишь ли, у них помер, решили, что теперь все дозволено! Но заметь, Загубина, и Леве своему скажи, у нас кроме саперных лопаток только солдатские ремни с латунными пряжками были, а у китайских товарищей бронетехника стоит наготове!»

Подруги Антонины тоже нахмурились: зачем Христу ивовые ветки?

– Ну чего тут не понятного?! – нашла ответ Люся Кренделькова. – Ива же плакучая, вот все скорбят и сочувствуют его мучениям нечеловеческим и взваленным на себя грехам человеческим!

– Не! – возразила Люба Лесопосадкина. – Леша, отец Алексей, то есть, говорил, что в вербное все радуются, весь Земной шар ликует, потому что Господь на ослике в Иерусалим въехал!

– Есть Соломоново решение! – радостно объявила Соня Иванова. – Прямо в воскресение пойдем к Леше, отстоим службу, а потом подробно расспросим!

– Соломоново?.. – озадачились Люся с Любой, но тут же разгладили вредные для здоровья морщинки на лбу: – Езжай, Тонька, в свое Иглино и без вербы не возвращайся! Еще деревенской сметаны привези, яиц от домашних несушек и копченого сала с мясными прослойками!

9 мая

«День Победы, – оторвал лист календаря младший лейтенант Могильный, – пора бежать!»

И убежал.

– Не знаешь, чего это, вдруг, Могильный, словно он не хоккеист, а балерон Нуреев, за кордон удрал?! – остановил Антонину у проходной троллейбусного депо Шишкин.

– За кордон?! Замогильный?! – испугалась Антонина и стала вслух всех пересчитывать: – Радик в детском саду меня дожидается, мамин Ильдус трактор чинит, Левка Сидоров дома газеты про Сталина читает, Васька Загогуйло на днях из тюрьмы выходит, Мазаев хоть и собирался в астрал, но пока прирост населения за истекшую пятилетку высчитывает…

– Нашел, Павел Семенович, кого спрашивать! – усмехнулся персональный шофер Алии Азгаровны Бровкин.

– Не так все просто!.. – многозначительно ответил Бровкину Шишкин и, понизив голос, опять навис над Антониной: – Может, твой Мазаев по своим энергетическим каналам узнал чего, о чем мы, в темечко не поцелованные, не догадываемся?! Зачем надо было лучшему хоккеисту Советского Союза, купающемуся в любви болельщиков, репортеров, доверчивых женщин и лично старшего тренера ЦСКА товарища Тихонова, сбегать к Джорджу Бушу? Горбачев у нас тоже не сегодня завтра капитализм построит!

– Я вам так скажу, товарищи! – возразил руководитель державы через репродуктор на столбе, – однозначности в нынешней многополярности нет, чего строить никто не знает, а строить надо, потому что вопросов много и они все сложные, а ответы есть, но они все простые, поэтому, если у нас и будет частная собственность на средства производства, то с человеческим лицом, подчеркиваю, с человеческим!

Главнокомандующий говорил и говорил:

– …а младший лейтенант Могильный, он же понарошку в Советской армии служил, поэтому разве можно его осуждать?! Кто из современной прогрессивной молодежи не поступил бы так же? Пусть бросит в меня шайбу!

– Ты чего остолбенела? – щелкнул пальцами перед носом Антонины Шишкин.

– Михсергеича заслушалась, – показала на столб с репродуктором Антонина и добавила: – Про хоккей и правда не знаю, я фигурное катание люблю, оно такое плавное и под музыку все время, а Костика, конечно, спрошу, аннунаки с планеты Нибиру не только подлодки, но и хоккеистов, наверное, воруют!

«Если у человека нет свободы – это не жизнь, – читала секретарша Джеймса Бейкера прошение заслуженного мастера спорта СССР Александра Могильного, – это все равно, что жить в клетке. Для меня это все равно, что быть мертвым!»

Государственный секретарь США смахнул слезу и высморкался в полосатый батистовый платочек:

– Ускорьте процесс по выдаче политического убежища, пожалуйста.

– Его сейчас наши агенты КГБ в Америке найдут, – усмехнулся персональный шофер Бровкин, – и зонтиком с цианистым калием ткнут в ягодицу! Он ведь офицером в ЦСКА служил, а значит дезертир! Таких только зонтиком!

– Бровкин! В горсовет! – вышла из проходной Алия Азгаровна. – Шишкин! Ветеранов встреть, поздравь, продуктовые наборы раздай и концертом силами самодеятельности в актовом зале порадуй! Загубина! Песни поешь? Стихи читаешь? Яблочко пляшешь? Ладно, цветочки в целлофане дарить будешь!

«Уезжал нищим, – рассказывал журналистам хоккеист Могильный, – я был олимпийским чемпионом, чемпионом мира, при этом не имел ничего! Кому нужна такая жизнь? И эти грамоты с медалями?»

«А какова ваша мечта свободы?» – спрашивали журналисты.

«Роллс Ройс хочу! – смущенно улыбался Могильный. – И дом за полмиллиона долларов».

Глава седьмая

Русский с китайцем – братья навек

Плечи расправил простой человек

15 мая

Велосипедисты на площади Тяньаньмэнь сновали туда-сюда. Ли Бо два раза звякнул звоночком и затормозил, около него тут же остановился Мо Янь.

– Хань Юй говорит, русский медведь прилетел, – сразу выдал Ли Бо.

– Слышал, – усмехнулся Мо Янь, – но Бо Цзюйи считает, что это хитрый трюк Сяопина, не тот медведь – двойник!

– А иероглиф на лбу? – недовольно возразил Ли Бо.

– Это самое простое! – рассмеялся Мо Янь. – Давай я тебе кисточкой такой же нарисую!

– Нарисуй! – усмехнулся Ли Бо. – Но и жену не забудь нарисовать! Видели ее, вымоталась в дороге, новые туфли-лодочки ноги натерли, все, что думает, за сомкнутыми губами прячет, но русским и не надо говорить, у них все слова на лице написаны, Хань Юй прочел – таким короткими фразами может себе позволить ругаться только жена генсека!

– Тогда пора начинать! – достал из-за пазухи картонку с иероглифом «Гласность» Мо Янь и повесил на руль своего велосипеда.

– Генеральный секретарь КПК Чжао Цзыян с нами! – согласился Ли Бо и повесил на руль своего велосипеда картонку с иероглифом «Перестройка».

Через час вся площадь Тяньаньмэнь была в велосипедистах с картонками на рулях. Еще через два часа Мо Янь и Ли Бо с трудом протискивались сквозь толпу, молодежь заполонила не только площадь, но и все прилегающие улицы.

* * *

– Ты не поверишь! – Люся впустила Антонину в кабинку своего трамвая и задвинула дверь.

– Ашот? Любка? Шарунас? Туфли-лодочки больше не носят? – попыталась угадать Антонина.

– Сонька Иванова из библиотеки уволилась! – Люся двинула один рычаг на себя, другой от себя, рывком тронулась и наклонилась к микрофону: – Граждане пассажиры, своевременно компостируем билеты, на линии работает бригада контролеров, контролеры из разведенок и временно непьющих – упрашивать бесполезно!

– Упрашивать бесполезно?.. – повторила за Люсей Антонина.

– Да говорили ей: куда ты, дура?! Где ты найдешь место лучше?! Светло, тепло, тяжелее Карла Маркса ничего не поднимаешь! Нет, уперлась, хочу свободного предпринимательства: товар-деньги-товар! Надоело, отвечает, жить на нищенскую зарплату, буду индивидуально-трудовым деятелем или, быть может, даже кооператором!

– Так ведь она, кроме выдачи книг, делать ничего не умеет, – озадачилась Антонина, – неужто люди платить станут, чтобы «Муму» прочитать?

– Какие книги! В кинематограф решила податься! – хохотнула Люся. – Так и сказала: внешность у меня фотогеничная, Ольга Львовна с нужными людьми сведет, а Санька Антонов в остальном поможет, потому что деваться ему уже некуда!

– Неужели?! – всплеснула руками Антонина. – Антонову уже деваться некуда?! Вот молодец Сонька!

– Задержка вторую неделю, – Люся хотела еще раз хохотнуть, но вдруг сморщилась и зашмыгала носом.

– Люсь, – Антонина погладила подругу по плечу, – ну Люсь…

Люся сбросила руку Антонины:

– Чего разлюськалась?! Думаешь, я мечтаю к вам, одиночкам, записаться, чтобы байстрюков растить и крест на себе ставить?!

Антонина вспыхнула:

– Ты, между прочим, микрофон забыла выключить!

* * *

Неласково встретил Китай руководителя сверхдержавы. Государственная площадь Тяньаньмэнь гудела, как только что отделившийся от основной пчелиной семьи и повисший на ветке осины рой. Генерального секретаря ЦК КПСС, Председателя Президиума Верховного совета СССР Михаила Сергеевича Горбачева пришлось принимать во внутреннем дворике Всекитайского собрания народных представителей. Почетный караул с трудом вместился в маленькое пространство, вымуштрованные солдаты сбивались с шага и ломали строй. Раиса Максимовна была очень недовольна, к тому же продолжалась китайская пытка туфлями-лодочками. Раздражение естественным путем передалось Михаилу Сергеевичу. Он хмурился и заводился. Потом уже в российском посольстве, в специальной, защищенной от прослушки комнате сказал дипломатам, резидентам и группе сопровождения:

– Вот мне здесь некоторые подбрасывают, что нужно изучать китайский опыт, что надо идти по китайскому пути.

Напряглись дипломаты и резиденты. Артисты, художники, литераторы из группы сопровождения перестали бесцеремонно перешептываться и вытянули шеи.

– Мы не пойдем по китайскому пути, – Михаил Сергеевич поймал взгляд Раисы Максимовны, Раиса Максимовна согласно опустила ресницы, – иначе мы придем к тому, что у нас на Красной площади будет такое же безобразие, как сейчас на площади Тяньаньмэнь. Поэтому перестаньте мне это подбрасывать, мы пойдем своим путем, у нас есть перестройка, и мы ее будем продолжать!

Артисты, художники, литераторы бурно зааплодировали. Резиденты и дипломаты сдержанно два раза сомкнули ладони. Михаил Сергеевич крепко пожал руки группе сопровождения, холодно кивнул дипломатам с резидентами и поехал на встречу с Дэном Сяопином.

Дэн ласково улыбнулся Горбачеву:

– Как вам Китай?

– Я так скажу, – заговорил руководитель Советского Союза, – некоторые мне подбрасывают ваш опыт, но у нас есть перестройка!

Горбачев говорил, Сяопин улыбался.

– Поэтому мы будем продолжать перестройку, – заключил свою речь главнокомандующий Страны Советов, – а подбрасывать нам не надо!

Дэн еще раз ласково улыбнулся Михаилу Сергеевичу и пригласил отужинать.

– Понравилась ли северному гостю утка со вкусом свинины и свинина со вкусом утки? – тихо спросил Дэна Сяопина его сын Дэн Жифань после ужина.

– Он решил, что утка это и есть свинина, а свинина это есть утка, – устало ответил Сяопин.

– Вы хотите сказать отец, что он идиот? – изумился Дэн Жифань.

– Да, – вздохнул Сяопин и бросил помощнику: – Собирайте Политбюро ЦК КПК и вызывайте Генерального секретаря Чжао Цзыяна, похоже он заигрался со студентами.

20 мая

Перед прогнозом погоды Игорь Кириллов вскользь сообщил телезрителям:

– В Китайской народной республике введено военное положение, Генеральный секретарь Коммунистической партии Китая Чжао Цзыян снят со всех постов и помещен под домашний арест, нового Генерального секретаря ЦК КПК Дэн Сяопин назначил, простите, конечно же, его выбрала Коммунистическая партия Китая! Новым генсеком выбрали Цзян Цзэминя!

Антонина тревожно оглянулась на телевизор.

– Не отвлекайся, Загубина, – мягко улыбнулся ей Игорь Кириллов, – это не у нас, это в Китае, у них всегда все не слава богу!

– Вместо нормальной перестройки своим особым путем решили идти! – тоже развеселился Михаил Сергеевич.

– Китайский особый путь – это только в каменный век! – усмехнувшись, поддержала мужа Раиса Максимовна и погрузила ноги в специальную ванночку с настоянной на тибетских травах теплой водой.

Антонина решила не отвлекаться. Перед ней стоял Костя Мазаев и, смущаясь, беспрерывно протирал кухонным полотенцем свои очки.

– Оно же мокрое! – Антонина забрала у Мазаева полотенце и дала чистую, только что выглаженную майку Радика, – яичницу с гренками будешь?

– Буду… – задумчиво произнес Мазаев и попытался засунуть майку Радика во внутренний карман, – тут такое дело…

– Опять твои контактерши из общества «Знание» услышали внеземной голос о землетрясении в Уфе и ее окрестностях? – Антонина вытянула из рук Мазаева майку и бросила в стирку. – Ты только Шишкиным больше об этом не говори, они в прошлый раз на дачу из квартиры даже трюмо вывезли, Шишкин отгул взял, три дня твое землетрясение всем семейством ждали.

– Космическая связь – штука тонкая, тут по телефону говорят, ничего не поймешь, а во Вселенной кругом черные дыры, красные гиганты, белые карлики и зеленые человечки! Но я не о том… – Мазаев опять снял очки, посмотрел через них на свет, дыхнул на стекла и опять потянулся к мокрому полотенцу, – как бы это сказать…

– Другую нашел! – вдруг догадалась Антонина и бросила мокрое полотенце Мазаеву в лицо. – Ну, конечно, нас же много! Как там твоя переписчица, у которой сын двоечник, говорила: в малосемейных квартирах матери-одиночки почти в каждой – выбирай любую!

– Да нет! – Мазаев повесил мокрое полотенце на торчащий в стене шуруп, который полтора года назад начал заворачивать Шишкин, пробовал довернуть Загогуйло, трогал указательным пальцем Лева Сидоров, но так и оставшийся торчать между полом и потолком, – наоборот, в смысле, давай в кино сходим, только не в кинотеатр, а во дворец Машиностроителей, там видеосалон открыли и фильм интересный показывают, все, кто смотрел, под большим впечатлением. «Греческая смоковница» называется.

– Давай… – удивилась Антонина неожиданному переходу, – только отчего ты так мнешься? Мы ведь с тобой каждую субботу, если не моя смена и не твое дежурство, в кино ходим!

– Тут понимаешь, какое дело, мы с тобой государственные фильмы смотрим, а тут подпольное зарубежное кино! На видеокассете! Запрещенное! Как пить дать, запрещенное! И это… – Мазаев вдруг сделался пунцовым, – оно для взрослых!

– Так Радик может дома с мамой остаться, – не поняла проблемы Антонина.

* * *

«А где?..» – шепотом спрашивали у вахтера с опаской входящие во Дворец машиностроителей люди.

– На втором этаже ваше, тьфу, кино, – отвечала тетя Рая, – в Красном уголке за занавесочками.

Люди гуськом поднимались на второй этаж.

– А где?.. – шепотом спросил Костя Мазаев.

– Надоело вкалывать?! – тетя Рая узнала Антонину, прячущуюся за спиной Мазаева, и тут же добавила в голос побольше децибел: – И тебя, Тонька, на культурный отдых потянуло?! Вы с кавалером за какую занавесочку? Секас будете смотреть или насилие?

– Не знаю, – вопросительно повернулась к Мазаеву Антонина, – про любовь, наверное…

Не успели Мазаев с Антониной подняться на второй этаж, как к Антонине на шею бросилась Соня:

– Тонька! Как я рада тебя видеть! Стулья, стулья скорее разбирайте, пока конкуренты не расхватали! И к нам налево, я вас поближе к телевизору посажу! Сильвестр Сталлоне такой красавец! «Рембо, первая кровь номер два» – такой фильм! Мы всегда думали, что вьетнамцы хорошие, а они, представляешь, сплошь злодеи, насильники и садисты! Еще жадные, некрасивые, дураки глупые и по пояс не раздетые!

– Вот он, оказывается, какой твой кинематограф! Я и не знала, что ты из библиотеки прямо в Голливуд ушла! – Антонина захлопала глазами.

– Ой, только не надо на меня таращиться! – брезгливо поморщилась Соня. – На меня мама с папой каждый день таращатся! Вся современная культура здесь в видеосалонах, а не в вашей общаговской библиотеке между стеллажами – как я эти ваши стеллажи ненавижу! К тому же я тут в день зарабатываю столько, сколько вы в вашем депо за месяц! Костюмчик на мне видишь?

– Большеват немного… – не могла прийти в себя Антонина.

– У Любки Лесопосадкиной, не торгуясь, за двойную цену перекупила! – подбоченилась Соня.

– Мы «Греческую смоковницу» хотели, – робко вмешался в разговор Мазаев.

– Молодой человек! У вас что, половое созревание?! – вышла из-за занавески Ольга Львовна и кивнула в сторону испуганно жавшихся друг к другу Лаймы Шарунас и Леши Квакина. – Вы что, молочные железы никогда не видели?! Настоящие мужчины смотрят обнаженные бицепсы и трицепсы!

– Позвольте! – откинул соседнюю занавеску Идрисов Масгут Мударисович. – Клиент вам же внятно сказал: «Греческую смоковницу» хочу!

– Клиент уже стулья в наш видеозал понес! – Соня испепелила Идрисова со всей возможной индивидуально-предпринимательской ненавистью.

– Позвольте! – не спеша вышел вслед за Идрисовым участковый Лампасов. – А на основании каких документов вы осуществляете демонстрацию видеопродукции врагов нашего отечества?!

– Товарищ капитан! – Ольга Львовна протянула участковому кипу бумаг. – Ну сколько можно проверять наши документы?! Вам же неделю назад в присутствии Кайбышева из обкома комсомола все документы показали, а вы их внимательно прочли и даже сфотографировали своим фотоаппаратом «Смена»! Нам опять звонить Кайбышеву в обком комсомола?

– Ни в коем случае! – вскинул ладонь к фуражке Лампасов. – Но порядок есть порядок, вдруг ваши документы на данный момент неожиданно утеряны?

– Товарищ капитан, – укоризненно улыбнулась Ольга Львовна, – мы же понимаем, с кем дело имеем, документы храним в сейфе, а у нотариуса заверенную копию!

– Позвольте! – вдруг откуда-то вынырнула Верка-буфетчица. – А как же рынок и сопутствующая ему здоровая конкуренция, что говорит наш всенародный лидер Михаил Сергеевич Горбачев по этому поводу?!

– Ой, Верочка! Кого ты на понт хочешь взять?! Я ж тебя как облупленную!.. – завелась Ольга Львовна.

– Так ведь и я тебя, Ольга Львовна, как облупленную! Кто бесплатными профсоюзными путевками торговал, с очередями на квартиры и машины махинации разводил, из ветеранских продуктовых наборов копченую колбасу тырил? – вскипела в ответ Верка-буфетчица.

– Верка все равно хуже Ольги Львовны! – горячо шепнула Антонина Мазаеву на ухо. – Она меня с пельменями обманула, еще с джинсами пыталась! И Михсергеича она всуе употребляет! Не пойдем к Верке за занавеску!

Костя Мазаев вздохнул, взял два стула и понуро понес их вслед за Соней Ивановой. На полпути Костя оглянулся и с сожалением посмотрел на пришпиленную к противоположной занавеске фотографию безрукой Венеры Милосской, на которой кривыми буквами было написано «грек. смак. ц. билета – свободная».

25 мая

В кабинете Алии Азгаровны было шумно, по телевизору шла трансляция I Съезда Народных депутатов СССР, а сама Алия Азгаровна распекала своего зама Шишкина и водителя троллейбуса Загубину:

– Как же так, Павел Семенович?! Когда вся страна в едином порыве избирает Михаила Сергеевича Председателем Верховного Совета, вы распускаете вверенный мной вам коллектив до полного хулиганства!

– Дык… – возражал Шишкин и косился на Антонину.

– Когда вся страна, Загубина! – стучала кулачком по большому полированному столу Алия Азгаровна. – В едином порыве! Михаила Сергеевича! На тебя приходит жалоба от гражданки Квакиной о том, что ты насильно увезла ее несовершеннолетнего сына Квакина в наше троллейбусное депо и глумилась над ним в компании мужчины и еще одной женщины, это же надо додуматься, детей Гогами-Магогами пугать!

– Я тоже в порыве, Алия Азгаровна! – шмыгала носом Антонина. – А мальчика мы не пугали, у меня самой Радик растет! Мы с Люськой и Санычем ему правильный путь указывали!

Алия Азгаровна открыла рот, чтобы продолжить выволочку, но вдруг впала в полное изумление. Телевизор показывал, как совершенно без спроса к трибуне поднимается неизвестный депутат и передает Горбачеву записку.

«Во исполнение наказов моих избирателей выдвигаю свою кандидатуру для выборов на пост Председателя Верховного Совета СССР. Готов выступить с изложением своей программы. Оболенский Александр Митрофанович, народный депутат от Ленинградского сельского национально-территориального округа РСФСР» – дрогнувшим голосом зачитал Генеральный секретарь ЦК КПСС.

– Вот тебе и единый порыв! – изумился Шишкин.

– Михсергеич, миленький! – заломила руки Антонина. – Сделайте чего-нибудь! Не хочу я с Митрофанычем по радио разговаривать!

Горбачев вытер платочком холодный пот со лба и кивнул Антонине: «Не боись, Загубина! Сделаем! Опыт имеется! Сейчас мы его через сито пропустим!»

– Уважаемый съезд! – поднялся сидевший рядом с Горбачевым зам председателя Верховного Совета Лукьянов Анатолий Иванович. – Чтобы включить товарища Оболенского в бюллетень тайного голосования, мы предварительно должны проголосовать открытым голосованием о включении в бюллетень тайного голосования товарища Оболенского и только после этого проголосовать тайным голосованием. Кто за, кто против, воздержался?

Народные депутаты ничего не поняли, но хоть и бестолково, руки взметнули. Анатолий Иванович ласково улыбнулся Оболенскому:

– Извини, дорогой Александр Митрофанович, съезд не поддержал твою кандидатуру на включение в бюллетень!

– Уф! – отлегло от сердца у Антонины.

– Хм!.. – криво усмехнулся Шишкин, но мысль развивать не стал.

– Все! – наконец обрела дар речи Алия Азгаровна. – Идите Шишкин и Загубина работать, хватит воздух сотрясать и демагогию разводить! – стукнула кулачком по столу и крикнула в приоткрытую дверь приемной: – Бровкин! В горсовет!

* * *

Вечером того же дня, после смены Антонину опять окликнул Михаил Сергеевич.

– Что ж, это делается, Загубина! – крикнул он ей из маленького телевизора в бытовке ремонтников. – Только с этим Митрофанычем разобрались, как опять напасть! Ельцин в Национальный Совет пролез! Казалось, по итогам тайного голосования, демократическим путем оставили его без работы на постоянной основе, ан нет! Этот омский юрист Казанник взял и отказался от своего депутатства в его пользу!

– А разве так можно?! – встала в дверях бытовки Антонина.

– А почему нельзя?! – хохотнули ремонтники.

– Горбачев Митрофаныча вокруг пальца обвел, а Ельцин с Казанником Горбачева! – усмехнулся вместе с ремонтниками Шишкин.

– Да не слушай ты их, Загубина! – багровел в президиуме Председатель Верховного Совета. – Но этот самоотвод я Казаннику век не забуду!

– Ну, Алексей Иванович! – в просторной курилке Дворца съездов Ельцин обнял Казанника. – Век не забуду! Ты кто по специальности? Юрист? Быть тебе, Леша, Генеральным прокурором России!

А подошедший чуть позже старший следователь и депутат Гдлян шепнул на ухо Казаннику: «Ну и наворотил ты дел, юрист. Нам, демократам, Ельцин в этом Верховном Совете не нужен! Нам Ельцин на митингах нужен – гонимый и плачущий! У нас народ гонимых и обиженных любит. Да он бы на следующих выборах все голоса собрал!»

Глава восьмая

Пепел Улу-Теляка…

4 июня

Члены Политбюро ЦК Коммунистической партии Китая ждали молча, Дэн Сяопин погрузился в думу. Дэн в легком смущении приподнял левую бровь, на лицах членов Политбюро не дрогнул ни один мышц. Дэн слегка дернул правой щекой, выказав необычайное волнение, члены Политбюро не шелохнулись. Неслышной тенью проскользнул референт, поклонился под углом в 15 градусов, положил перед Сяопином сложенный вдвое лист рисовой бумаги, поклонился под углом в 20 градусов и растворился. Дэн развернул лист бумаги:

– Сто тысяч… Многовато даже для главной площади Китая…

В голосе Дэна звучало неожиданное для Политбюро недоумение, члены Политбюро, оставаясь неподвижными, переглянулись одними глазами. Вдруг Дэн всех оглядел, остановил взгляд на министре обороны Цине Цзивэе и слабым манием руки решил судьбу «пятой модернизации»:

– Двигайте на Тяньаньмэнь танковые полки.

Министр обороны Цинь Цзивэй побледнел и чуть слышно выдавил:

– Можно обдумать операцию?..

– Конечно, – ответил Дэн Сяопин, – думайте, до четырех утра уйма времени!

«Сразу снимать не буду, – решил судьбу министра обороны Дэн Сяопин, – постепенно смещу в какое-нибудь собрание народных представителей, в какие-нибудь декоративные замы».

«В ноябре у Цинь Цзивэя 75-летний юбилей, – задумались члены Политбюро ЦК КПК, – надо будет на это время запланировать длительный зарубежный визит по обмену опытом или инспекционную поездку по самым отдаленным провинциям».

* * *

Федор Буданов попал в «окно», последняя электричка только что ушла, следующая была лишь под утро. Федя сел напротив пригородных касс на скользкую желтую скамейку из гнутой фанеры и стал ждать. Несмотря на вечер, в зале было жарко и душно. Федя отстегнул зеленый солдатский галстук, галстук сполз с воротника на грудь и повис на дембельской стальной заколке между третьей и четвертой пуговицами. Военный патруль равнодушно прошел мимо Феди, им тоже было жарко и душно, их галстуки тоже висели на заколках между третьей и четвертой пуговицами. Вдруг Федя увидел бывшую классную руководительницу своей старшей сестры.

– Александра Павловна! – Федя почему-то обрадовался и вскочил со скамейки навстречу тете Шуре.

Тетя Шура от неожиданности чуть не выронила старый чемодан с железными уголками, набитый дефицитными брикетами дрожжей:

– Вы мне, товарищ сержант?!

– Не узнаете?! Это ж я – Федька! Младший брат Таньки! Танька Буданова – ваш последний выпуск! В дневнике у нее чингачгуков рисовал, а вы ей потом двойки за это ставили – била меня этим дневником по голове, но я все равно рисовал, ну и вы тоже двойки все равно ставили! Вот дембельнулся, домой еду, да в «окно» попал – электричка уже ушла! – скалился Федя во весь ряд своих больших, наезжающих друг на друга белых зубов.

Тетя Шура, в отличие от Феди, не особо обрадовалась младшему брату Таньки, она при встрече и Таньке не очень бы обрадовалась, поэтому извиняюще улыбнулась:

– Ой, Федь, как рада, как рада! До утра бы с тобой иглинскую жизнь вспоминала, школьные годы веселые! Но надо спешить, сейчас двести двенадцатый пассажирский подойдет, он ждать не будет! Я на нем до Аши, в Аше сахарку на базе возьму – и домой в Тавтиманово.

Федя еще больше обрадовался:

– Так ведь я тоже могу сначала до Аши доехать! У меня там кореш Фаниль живет, сын дяди Радика, знаете их, наверное, их вся Аша знает!

Тетя Шура скисла:

– В Аше каждый второй – Фаниль и через одного – сын дяди Радика.

– У них мотоцикл «Иж», белый такой, с коляской! Фаня меня на нем до Иглино довезет, после того, конечно, как мы мой дембель хорошенько обмоем! – Федю продолжало распирать от радости.

Тетя Шура вдруг приободрилась:

– Встреча старых друзей – дело хорошее! Друзья познаются в э… И не может ли твой Фаниль в коляске своего Ижа пару мешков сахара до Тавтиманово довезти? А то наш Урал столько бензину жрет! Я вам после помогу с недорогим, но высококачественным алкоголем, у меня для пенсионеров, дембелей и беременных скидка!

Поезд Адлер – Новосибирск опоздал. Как объяснила тете Шуре и Феде проводница, на каком-то богом забытом полустанке пришлось срочно высаживать роженицу.

– Не повезло тетеньке! – Федя закурил в открытое окно вагона. – Могла бы до челябинского роддома дотерпеть!

– Что-то сигареты у тебя какие-то странные, у нас в Тавтиманово газовая станция так воняет! – отгоняла от себя табачный дым тетя Шура.

– Это не сигареты, это паровоз на газе работает! – разъяснял Федя и затягивался.

– А-а! – понимающе соглашалась тетя Шура, но все равно морщилась и отгоняла дым.

– Хотя нет, паровоз же электрический – вон провода висят! – сам себе возражал Федя, показывал сигаретой на провода и опять затягивался: – Во! Смотрите, Александра Павловна, встречный поезд Новосибирск – Адлер! Наш с моря, а ихний – на море! Хорошо люди живут!

– Улу-Теляк проехали, скоро Аша, – предупредила Федю и тетю Шуру проводница, – одиннадцать километров осталось, в Аше стоянка – одна минута!

– Сначала к Фанилю, потом на его Иже к вам, Александра Павловна, у вас сахар из коляски выгрузим, бутылками с самогоном доверху набьем – и по одноклассникам! – Федя глубоко затянулся и щелчком выстрелил бычок в открытое окно. Маленький бычок взлетел красной точкой в черное ночное небо, его тут же подхватил и понес к звездам огромный желтый шар.

* * *

– Сколько, Николай Иванович? – в сотый раз спрашивал Генеральный секретарь ЦК КПСС председателя Совета министров СССР.

– Пятьсот семьдесят пять, Михаил Сергеевич, – в сотый раз отвечал Рыжков, прилетевший в Уфу вместе с Горбачевым, – сто восемьдесят детей, девять хоккеистов из «Трактора», есть неидентифицированные, одного демобилизованного солдатика только по галстучной заколке сослуживцы опознали, говорят, что он ее сам из высоколегированной стали выточил, потом все сто дней до приказа шлифовал, с ним рядом еще останки нашли с железными уголками от чемодана, но командиры уверяют, что второй не из их части, – один домой возвращался.

* * *

Китайский танк «88В» расплющил гусеницами велосипед, на руле которого болталась картонка с иероглифом «Гласность»; лежащий рядом велосипед с картонкой «Перестройка» уже был расплющен другим танком «88В».

– Сколько, товарищ Цинь? – Дэн Сяопин задал вопрос министру обороны Цинь Цзивэю.

– Три тысячи, товарищ Дэн! – ответил Цинь Цзивэй.

– Что у военных? – задал второй вопрос Дэн Сяопин.

– У военных в основном колото-резаные, – ответил Цинь Цзивэй.

6 июня

– Что ж вы, Михсергеич, в Уфе были, а к нам в депо не заехали?! – обиделась Антонина, – я понимаю, очередное горе всенародное – не до водителей электрического транспорта! Но так хотелось с вами поближе познакомиться, руку, которая нами водит, пожать, одеколон ваш понюхать…

Глава государства ничего не ответил, лишь задумчиво зашипел на ультракороткой волне. Антонина поставила ВЭФ 202 на подоконник открытого окна, облокотилась на правую руку и покрутила ручку настройки левой:

– А у нас Васька Загогуйло из тюрьмы вышел, весь в наколках и говорит, что теперь он, наверное, вор в законе, потому что вел себя с пацанами нормально, а они ему за это кличку дали авторитетную – теперь его в суровом, но справедливом уголовном мире Троллейбусом зовут!

Глава государства запикал. Антонина вдохнула полной грудью пряный ночной воздух и продолжила:

– Но пацаны на «химии» в день его освобождения чуть не передрались, потому что месхетинский нормальный пацан Ахмет узнал, что узбеки в Ферганской долине вырезали пятьдесят два турка. Ахмет пошел к узбекскому нормальному пацану Махмуту и предъявил ему нехорошие слова. Махмут с другими узбекскими пацанами схватились за арматуру, Ахмет с турецкими пацанами вытащили заточки. Лишь когда потомственный вор Лаврик из Батуми сказал, что турки-месхетинцы тоже вырезали в Ферганской долине тридцать шесть узбеков, все успокоились и пошли пить чифирь.

– И для чего ты мне, Загубина, все это рассказываешь?! – вдруг внятно спросил руководитель державы на волне 346. – Я тут к встрече с Гельмутом готовлюсь в Бонне, а ты мне про Ваську! Мы, если хочешь знать, решили всем народам, которые под Советским Союзом страдали, самим позволить выбрать свой путь в светлое будущее! Так и пропишем в меморандуме 12 июня!

– Поубивают ведь друг дружку… – всплакнула Антонина.

– Эй ты, полоумная! – крикнула с пятого этажа в свое открытое окно тетя Рая. – Долго будешь со звездами разговаривать и радиоволны в головной мозг спящего пролетариата пускать?! Рабочему классу завтра с утра, между прочим, на работу!

22 июня

– Накаркала! – ругался в газете «Правда» Генеральный секретарь ЦК КПСС. – Только мы с Гельмутом консенсус нашли для народов соцлагеря, как казахи в Новом Узене братьев с Кавказа громить стали! Пришлось срочно первого секретаря Колбина из Алма-Аты отзывать и временно Нурсултана Назарбаева на руководство ставить, думаю, через неделю-другую подберем подходящую кандидатуру.

– Загубина! – грозно постучал по полированному столу карандашом Шишкин. – Не спать на политинформации! Горячо участвовать и задавать животрепещущие вопросы!

– А Гельмут, он кто по должности, ровня ли нашему Михсергеичу? – животрепещуще спросила Антонина.

– Ну кто-кто! Понятно кто! – Шишкин оглядел присутствующих и показал карандашом на старшего контролера Саныча.

– Гельмут – это Коля ихней! Он у немцев канцлер, секретарь по-нашему, так что не беспокойся, Загубина, одного полета птицы! – разъяснил Саныч.

– А наш иглинский дядя Коля давно помер, забродившим вареньем отравился, которое в самогон перегнали, – вдруг вспомнила Антонина и загрустила: – И брат его Гена помер от вздутия живота; друг Гены дядя Ильдус, хоть и живой, но на тракторе все время переворачивается, а вот тетя Шура как пропала в Улу-Телякский черный день, когда два поезда и тысяча двести восемьдесят четыре пассажира взорвались от разгильдяйства, так и осталась без вести пропавшей; Валерка, сын ее, у дедушки с бабушкой в Тавтиманово горюет, плакал сначала, а сейчас молчит все время, а от Танькиного братика Федьки Буданова одна дембельская заколка из нержавейки осталась…

Глава девятая

Возвращение домой

30 июня

В особняке Ростовых на Поварской собрался секретариат Союза писателей СССР.

– Вчера Политбюро ЦК КПСС обсуждало проблему Солженицына, – многозначительно встал со своего места главный редактор «Нового мира» Сергей Залыгин.

– И?.. – настороженно спросил секретариат.

– Никакого постановления принято не было, – продолжил Залыгин, – лишь принята к сведению устная информация.

– Что же это значит?! – разволновался секретариат.

– А значит следующее: мы, писатели, должны сами принять соответствующее решение! – Сергей Залыгин сел.

– Сами?! – запаниковал секретариат.

– Ну вам же ясно сказали, – успокоил секретариат присутствующий на собрании председатель Идеологической комиссии ЦК КПСС Медведев, – соответствующее! Открывайте дискуссию, а решение потом примем!

* * *

В двести четырнадцатой комнате общежития троллейбусного депо № 2 собрались Василий Загогуйла, Серега Шептунов, Денис Выдов, Люба Лесопосадкина, Ричард Ишбулдыевич и Антонина. Голый по пояс Загогуйла показывал наколки на своем теле и рассказывал об их замысловатых значениях.

– Ну Загогуйла, ты прямо якудза! – восторгался Серега Шептунов.

– Следи за базаром! – кривил рот Васька. – Мы, пацаны, без узды живем!

– Они теперь у тебя на всю жизнь, до самой старости будут? И ничем их не смоешь?! – Синие наколки Загогуйлы тревожили Антонину, а простые слова, которым Васька придавал какой-то особый таинственный смысл, пугали.

Васька хохотнул:

– Следи за базаром! Наколка – не ваша бабья штукатурка, чтобы ее смывать! Как говорил Лаврик Батумский после чифиря, она наполнена глубоким внутренним содержанием!

– А отчего ты троллейбус не нарисовал, я на дембель уходил из туркестанского погранотряда, мне кореша пограничника с овчаркой на плечо накололи! – разглядывал воробья в клетке на левой груди Загогуйлы Ричард Ишбулдыевич.

– Следи за базаром! Овчарку ему накололи! – Васька медленно, с достоинством выпил полстакана водки и демонстративно сморщился: – Бычий кайф!

– Бычий?! – поразился Денис Выдов и посмотрел на свет через свои полстакана. – Нормальная человечья водка! Если не ее, тогда чего пить рабочему классу и творческой интеллигенции?!

– Есть кое-что повеселее! – снисходительно хлопнул по плечу Выдова Загогуйла. – Попадешь на зону, столько среди настоящих людей всего узнаешь, о чем вы, мужики, и не подозреваете! В темноте живете!

– Вась! А как вы там без женщин обходитесь? – хихикнула Люба Лесопосадкина.

– Следи за базаром! – Васька снял загорелую ладонь с плеча Выдова, положил на белое колено Лесопосадкиной и осклабился.

Антонина подумала, что ей абсолютно все равно, но вдруг проворно поднялась со стула, привстала на цыпочки и стянула со шкафа гитару:

– Сыграй, Василий, сто лет твоих задушевных песен не слушали!

– Следи за базаром! Сто лет – это пожизненно! – Загогуйла снял ладонь с колена Лесопосадкиной и погладил изгиб гитары желтой, потом подергал струны, покрутил колышки настройки, взял несколько аккордов и хрипло запел мимо нот песню про молодого вора, которого злые менты везут на расстрел.

Всхлипнула Антонина, всхлипнула Люба, разлил остатки водки Ричард Ишбулдыевич, задумался над странной рифмой Выдов, а Серега Шептунов весело предположил:

– Наверное, было за что, раз на расстрел везли!

– Следи за базаром! – пьяно просипел Загогуйла и обвел всех осоловелым взглядом.

* * *

Дебаты на Поварской шли второй час.

– «Ленин в Цюрихе» Солженицына – это пасквиль на Ленина, – мрачно поднималось со своих мест коммунистическое крыло секретариата Союза писателей СССР.

– Солженицын измывается над жертвами сталинского террора 30-х годов, мол, вы создали Советскую власть, вы же стали ее жертвами! – звонко протестовали сплоченные либералы секретариата.

– «Великий мыслитель» оправдывает предателей, бравших во время Великой отечественной войны из рук фашистов оружие и воевавших против Советского Союза, – гудели в бороды писатели-патриоты.

– Солженицына пытаются представить чуть ли не совестью человечества! А ведь выступает он против советской идеологии не с общечеловеческой позиции, а с позиции антисоциализма! – взял завершающее слово член ЦК КПСС Медведев. – Но раз Солженицына не вычеркнешь из современной политической обстановки, предлагаю журналу «Новый мир» начать публикацию тенденциозного «Архипелага ГУЛАГа», исключение его из Союза писателей признать ошибочным и обратиться в Верховный Совет СССР с просьбой вернуть ему гражданство.

Андрей Вознесенский поднял руку, подняли руки Алесь Адамович, Сергей Залыгин, Владимир Крупин, Сергей Михалков. Медведев посмотрел в глаза Янису Петерсу, поднял руку Янис Петерс, подняли и все остальные.

– Единогласно! – объявил первый секретарь правления Союза писателей СССР Владимир Карпов.

* * *

– Нет, Вася! – отбивалась от Загогуйлы Антонина.

– Что значит «нет»? – упорствовал Васька, прижав Антонину к стене в конце коридора около пожарного щита с конусными ведрами и длинными крюками.

– У меня жених есть, Костей зовут, Мазаевым! – Антонина из последних сил вырывалась из настойчивых объятий Загогуйлы.

– Не убудет! – Васька пытался затащить Антонину в распахнутую дверь Красного уголка. – Я тоже, блин, жених!

Вдруг дверь двести четырнадцатой комнаты распахнулась, и пробкой из-под шампанского выскочил Денис Выдов:

– Все баловством занимаетесь, словно дети малые! А Горбачев только что Солженицына восстановил!

– Солженицына?! По амнистии или по УДО? – выпустил из рук Антонину Васька. – Это который авторитет или который в законе?

– По телевизору сказали, что он теперь снова в Союзе, гражданстве и в «Новом мире», журнал который! Авторитет, наверное, – возбужденно размахивал руками Выдов, – со следующего месяца все советские люди с его «ГУЛАГом» ознакомятся!

– ГУЛАГом? – задумался Загогуйла. – Нет, не авторитет! Вор в законе!

– Дурак уголовный! – крикнула Антонина Ваське уже с улицы. – Скажу своему Костику, он тебе устроит геопатогенную зону, все твои загогуйлины отсохнут!

Васька прислушался, потом, нахмурившись, спросил Выдова:

– У Тоньки хахаль не из прокурорских? Чего это она меня зоной пугает?

Глава десятая

Ласковый май в июле

5 июля

– Дядя Ильдус! – упрашивала Антонина. – Переночуйте с мамой у меня на кухне!

– Не могу, – не поддавался Ильдус, – дел в Иглине много! Надо и то, и это! А трактор?! Как он там без меня?!

– Мама! – продолжала упрашивать Антонина. – Переночуйте с дядей Ильдусом у меня на кухне!

– Да на что тебе этот концерт дался?! – изумлялась Валентина Петровна. – Ты же не пигалица какая, чтобы по концертам бегать, у тебя Радик растет, он скоро сам на концерты ходить будет! И бабулю будет с собой на концерты брать! Ведь так, мой сладенький?!

Радик прицелился в бабулю из пистолета и стрельнул в нее стрелкой с присоской. Стрелка пролетела мимо Валентины Петровны и упала перед Ильдусом в вазочку с земляничным вареньем. Валентина Петровна вынула стрелку из вазочки, вымыла под краном горячей водой, вытерла насухо тряпочкой и опять зарядила пистолет Радика:

– Будешь бабулю на концерты водить? Ух ты, мой солдат-милиционер!

– Мама, это же «Ласковый май», это ж Юра Шатунов! – Антонина включила радиоприемник. – Может быть, ихние «Белые розы» на какой-нибудь волне народ радуют?..

Радик нажал спусковой крючок, влепил самому себе присоску в лоб и тут же серебряным голоском Юры Шатунова взял верхнее до.

– Беззащитны цветы!.. – подпела Антонина сыну.

Валентина Петровна схватила Радика и понесла в ванную комнату смочить лобик мокрым полотенчиком, чтобы шишки не было. Антонина решила воспользоваться ситуацией:

– Дядя Ильдус! Вот никак не пойму, лежит у меня бутылка «Плиски» в зимнем сапоге фирмы «Скороход» и кажется мне, будто пробка у этой «Плиски» не герметичная, а может быть, даже весь коньяк поддельный!

– Вопрос серьезный! – живо отреагировал Ильдус. – Сейчас столько отравленного алкоголя развелось, что на тот свет отправиться вслед за Колькой-баянистом раз плюнуть! Неси скорее!

Антонина мигом сбегала в спальню и принесла бутылку.

– Ну, конечно, негерметичная! – открутил пробку Ильдус.

– Не побоитесь? – поставила на стол рюмку Антонина.

– Я за себя не боюсь, я за вас переживаю! – замахнул рюмку Ильдус.

– Тонька! – крикнула из ванной Валентина Петровна. – Зеленку тащи, у Радика, кажется, рассечение кожи!

«На счет болгарского коньяка «Плиска» не знаю, – вдруг заговорил Михаил Сергеевич в радиоприемник, – но руководитель «Ласкового мая» Андрей Разин никакой мне не племянник! Всего лишь односельчанин! Я в Привольном ордена на комбайне зарабатывал, а он…»

– Ну, Михсергеич!.. – расстроилась Антонина. – Кто же от «Ласкового мая» добровольно отказывается!

* * *

Дворец спорта был забит до отказа.

– Смотри, – Лайма Шарунас дернула за рукав долговязого Ромку и показала пальчиком на Антонину с Мазаевым, Люсю с Ашотом, Любу с Выдовым, растерянно топтавшихся на одном месте, – даже старики на «Ласковый май» пришли.

Ромке показалось, что он уже где-то видел этих дяденек и тетенек.

– Вон тот, в очках, на маминого начальника похож, – близоруко сощурился Ромка, – мама ругалась, у него скоро юбилей – тридцать лет.

– Тридцать лет! – прыснула Лайма. – Совсем рехнулись пенсионеры!

– Мама злится: опять на подарок скидываться, – бубнил Ромка, – а премию за перепись населения только один раз дали, еще я плохо учусь – дерется!

Незаметно протиснувшийся сквозь толпу к Ромке Лешка Квакин зло прошипел ему в затылок:

– Слышь ты, маменькин сыночек! Ты еще не знаешь, как дерутся! Узнаешь, когда я тебе морду бить буду, салабон!

Ромка вздрогнул, испуганно обернулся и в растерянности посмотрел сверху вниз на маленького, но такого же свирепого, как мать, Лешку Квакина.

Лайма Шарунас сделал вид, что ничего не услышала и, вообще, сделала вид, что не заметила Лешку Квакина, она повернула голову к сцене и, сжав кулачки, завизжала. Вместе с Лаймой завизжал весь Дворец спорта, потому что на сцену выскочил Андрей Разин, а вслед за ним дублирующий состав «Ласкового мая». Андрей Разин запрыгал и тонко запел голосом Юры Шатунова: «Что с вами сделали снег и морозы…».

11 июля

– Привет, – грустно поздоровался Лева Сидоров.

– Здравствуй, – вздохнула Антонина.

– Вниз? – кивнул Лева на дверь лифта.

– А куда же еще?! – Антонина нажала на потухшую кнопку вызова. – Мы же на последнем этаже живем! Ты чего, сосед?

– Сосед? – обиделся Лева. – Раньше ты меня так не называла!

– Так вы же, Лев Борисович, с Катькой и ее мамой Ольгой Львовной заявление в загс подали! – возмутилась Антонина.

– Лев Борисович еще хуже, чем сосед! – Лева шагнул в лифт. – Я, может быть, вообще на Мотьке Крамаровой женюсь!

– Мог бы и даму сначала пропустить! – вспыхнула Антонина. – Женись на ком хочешь, мы с Мазаевым берем отпуск и едем в экспедицию, будем в Пермском краю потусторонних инопланетян искать!

– Тебе одного инопланетянина мало, бандитом растет, пистолет свой с присосками из рук не выпускает! – вдруг взвился Лева и зло добавил: – А в лифт всегда первым мужчина входит, вдруг там нет кабинки, улетишь в шахту, никакая летающая тарелка не спасет!

– Может быть, мой Радик военным будет, на полковника выучится! – Антонина заступилась за сына и резко перешла к ситуации в стране: – А в шахту, Михсергеич жаловался, даже шахтеры не хотят спускаться!

– Кому жаловался? – усмехнулся Лева. – Папе Римскому?

– С Папой Михсергеич в конце года встречается, а жаловался народу! – разошлась Антонина. – Игорь Кириллов в программе «Время» зачитывал, чего эти шахтеры хотят. Михсергеич им дал твердые гарантии в устной форме, а они, словно им уголь в огонь подбросили, только пуще взбунтовались, еще больше требовать стали! Кузбасс, Донбасс, Караганда и Печора объединились между собой и по всей стране бастовать стали, дороги перекрывают!

– Да знаю! – поморщился Лева. – Чего ты мне телевизор пересказываешь!

Но Антонина вошла в раж:

– До чего додумались: конституцию отменить, Михсергеича тайными голосами переизбрать, министра Щадова уволить, а вот с Валерием Леонтьевым не поняла: разве он сможет Советский Союз из экономического кризиса вывести, и зачем его приглашать из-за границы, если он в Москве живет и по всей стране ездит да во Дворцах спорта задушевные песни поет?!

– Ну какой Валерий, Тоня?! Какие песни задушевные?! – Лева закатил глаза. – Экономиста Василия Васильевича они хотели, Нобелевского лауреата! Тоже глупость, конечно! Щас он все бросит и из Америки приедет наши социалистические пятилетки в капиталистическую бесконечность переделывать! Выходи из лифта, вот из лифта положено первой женщину выпускать, потому что из лифта выходить не страшно!

Антонина шагнула в темноту лестничной площадки и тут же ткнулась головой в костлявую грудь Загогуйлы.

– Мама! – вскрикнула Антонина.

– Не ори! – прохрипел Васька. – Дай рубль до получки!

– Откуда у тебя может быть получка, если ты после тюрьмы ни дня не работал?! – Антонина вытащила из кармана монетку. – Держи двадцать копеек, больше не дам!

– А жених? – повернулся Загогуйла к Леве.

– Я не ее жених! Ее жених зеленых человечков ловит! – Лева высыпал в ладонь Васьки мелочь. – И, вообще, надо валить из этой страны!

– Обознался! – равнодушно ответил Василий и пересчитал монетки: – Сорок четыре копейки… Литр жигулевского пива… Ты не боись, Загубина, работа не волк, поэтому от нее кони дохнут! Новая жизнь началась, новые дела мутить будим!

– Вся твоя муть на дне стакана, и старая и новая! – Антонина пошла к выходу.

Загогуйла презрительно махнул ей вслед рукой и повернулся к Леве.

– Куда ты собрался валить, Лева?! – Васька снисходительно приобнял Леву Сидорова. – Здесь же Клондайк! Горбачев тебе деньги под ноги бросает – подбирай! Мы тут с пацанами решили кооператив по охране порядка организовать, будем цеховиков и барыг трясти на законных основаниях. Давай пристраивайся, бросай свою стоматологию – на бухгалтера тебя выучим! Нам, которые без матерных слов разговаривают, до зарезу нужны!

Глава одиннадцатая

Первоначальное накопление капитала

1 августа

Хоть и располагался спортивный магазин «Старт» на улице Богдана Хмельницкого в необычно длинной хрущевке, длинных очередей в нем не было. Редкие покупатели ходили по полупустым помещениям и бесцельно трогали спортинвентарь, продавцы брезгливо скучали. Антонина, взвесив на ладони оранжевый баскетбольный мяч, положила его рядом с раскрашенным в шахматную клетку футбольным и потянулась к бадминтонной ракетке. Костя Мазаев оторвал от пола двухпудовую гирю и, побагровев, подтянул ее к животу.

– Энергию, Константин, все забываю ваше отчество, попросту тратите? – расплылся в улыбке вынырнувший из отдела «Отдых на воде и под водой» Шишкин.

– Да ну вот как-то так… – смутился Костя, но совладал с собой: – Отпуск у нас с Тоней, а рюкзака нет!

– И у меня отпуск! – обрадовался Шишкин. – На море всей семьей едем! Жене купил трубку с маской, теще – трубку с маской, детям – по трубке с маской, себе – сланцы вьетнамские!

– Кость, может, и мы тоже на море? – завистливо посмотрела на резиновые сланцы Антонина.

– Тонюся! Мы же обсуждали! – мгновенно надулся Мазаев. – Мы же в списке, мы же зарезервированные! Такие экспедиции раз в жизни бывают! Знаешь, сколько туда желающих! Из Прибалтики люди просятся!

– Ладно, ладно! – Антонина повернулась к прилавку и спросила боком стоящую продавщицу: – Девушка, у вас рюкзаки есть?

– Вам для картошки, детский или декоративный? – продавщица не шелохнулась и продолжала стоять в профиль.

– Ой, не знаю… – растерялась Антонина.

– Как узнаете, гражданочка, так приходите! – продавщица вытянула пальцы и стала пристально вглядываться в свои длинные, выкрашенные в нежно-розовый цвет ногти.

– У меня в машине как раз лежит временно ненужный рюкзак из-под картошки! – обрадованно пришел на помощь Шишкин.

– Ой, не надо, Павел Семенович… – еще больше растерялась Антонина.

– Самый подходящий для экспедиции! – не отступал Шишкин. – Константин! Для экспедиции самое то! И раз уж зашел разговор о картошке, вам не нужно два-три мешка с прошлого урожая? А то мы с женой и тещей в 1988 году голод ждали – заготовили, теперь новую пора выкапывать, а куда старую девать?!

– Два мешка, наверное, возьмем… – поддался напору Мазаев.

– Ты чего?! – зашептала Антонина. – У мамы в Иглино этой картошки девать некуда, они тоже с дядей Ильдусом голод ждали!

– Неудобно, – зашептал в ответ Мазаев, – человек от всей души старается, рюкзак вон предлагает.

– Сам привезу, помогу до самого лифта донести! – Шишкин открыл багажник своей «Таврии», достал старый большой рюкзак, вытряхнул из него на газон засохшие комья земли, дырявую калошу, два кривых ржавых гвоздя и протянул Антонине: – Постираешь, высушишь, как новый будет!

Антонина взяла рюкзак за лямки и поняла, что, помимо стирки, придется еще подшивать надорванный клапан и где-то искать недостающие веревочки.

– За картошку рассчитаетесь потом, не к спеху! – радостно трещал Шишкин. – Садитесь в машину, я вас подвезу! Кстати, про «рассчитаетесь»: слышали, что в Польше творится? Они там у себя государственное регулирование продуктов отменили, на пятьсот процентов цены выросли и, заметьте, в том числе на картошку! Сейчас найдем на каком-нибудь канале новости!

Шишкин включил автомагнитолу и защелкал переключателем каналов.

«У нас такое в принципе невозможно! – успокоил Антонину глава Советского государства. – Они же генерала Ярузельского выбрали президентом с перевесом всего в один голос, у него власти фактической никакой, вот кабинет министров и воротит оглобли экономики, куда электрик Валенса пальцем покажет!»

– Я понимаю, – кивнула головой Антонина.

«Только представь! – развеселился председатель Верховного совета СССР. – Что у нас хлеб и водка подорожали в пятьсот раз! Соль, сахар, спички! Спички – пять рублей коробок! Можешь себе представить, Загубина?!»

– Не могу, Михсергеич… – прошептала одними губами Антонина.

15 августа

На просторной парковке перед дачей Рустика Кайбышева стало так тесно, что два жигуленка пришлось поставить на обочине за забором.

– И последний, девятнадцатый вопрос, – ласково улыбнулся собравшимся Рустик Кайбышев, – необходимо придумать название нашему кооперативу. Какие будут предложения?

– Учитывая всеохватность уставной деятельности, предлагаю назвать Вавилонской башней! – поднялся из плетеного кресла Идрисов.

Ольга Львовна вздохнула и буркнула в сторону:

– Свою башню починил бы сначала, взяли психбольного в долю!..

– Масгут Мударисович, плохо в Вавилоне все кончилось, – авторитетно поведала Соня Иванова, – участники проекта на разных языках говорить стали, я, когда в библиотеке работала, в журнале «Наука и религия» читала!

На минуту воцарилось молчание.

– А что, если Новый Иерусалим? Мы недавно были под Москвой, – Соня посмотрела на Сашу Антонова, Антонов слегка нахмурился, Соня поправилась: – Я недавно была под Москвой, заезжала в этот монастырь – такая там красотища! Есть, так сказать, к чему стремиться!

– Высоко поставленная цель всегда оправдывает затраченные средства! – поддержала соратницу Ольга Львовна.

– Началось заседание профкома троллейбусного депо номер два! – хмыкнула Верка-буфетчица.

– Действительно, товарищи, – призвал всех Рустик Кайбышев, – давайте без пафоса! Зачем нам третий Иерусалим? Придумывайте чего попроще! И оперативнее, пожалуйста! У Славика, между прочим, шашлык уже почти готов.

Саша Антонов подмигнул Соне Ивановой и попытался разрядить обстановку:

– А если по-простому Соней назвать?

Соня покраснела.

– Можно Соней, – поддержал шутку комсомольского друга Рустик, – но в Соне как-то энергии маловато, Саня, к примеру, бодрей будет! – Рустик непроизвольно зевнул и переключился на Лампасова с Загогуйлой: – А что скажет наша служба внешней разведки и внутренней безопасности?

– Щит и меч! – встал с плетеного кресла капитан Лампасов и одернул рубашку.

– Железный кулак! – крикнул куривший около мангала Загогуйла.

– Узко, товарищи, узко, – Рустик начал расстраиваться, – у нас же не РОВД и не э… Шире надо, шире! В нашем поле деятельности будет и детское питание, и книги для школ, и алкоголь для трудящихся, и лекарства для пенсионеров!

Опять воцарилось молчание. Верка, заскучав, потянулась к глянцевому журналу на плетеном столике.

– Товарищи! – строго остановил Верку Кайбышев. – Не отвлекаемся!

Верка бросила журнал обратно на стол. Лощеный журнал тут же соскользнул со стола в аккуратно постриженную траву, и тут же Софи Лорен распахнула на полный разворот свое шикарное декольте.

– Софи, – завистливо произнесла Верка.

– Софи? – не понял Идрисов.

– Софи… – замечтался Загогуйла и бросил окурок Славику в мангал.

– Софи! – еле оторвал взгляд от декольте Софи Лорен Антонов и через силу подмигнул Соне Ивановой.

– Ну, не знаю! Уместно ли?! – помрачнела Соня.

– Кстати, когда я была в Софии, – начала Ольга Львовна.

– Мы тоже были в Болгарии! – остановил ее Кайбышев. – Почти все!

– В Карловых Варах! – подтвердил Загогуйла.

– Ничего против Софи не имею! – одернул рубашку Лампасов и сел в плетеное кресло.

– А почему бы и нет? – согласился Кайбышев. – Софи так Софи!

– Рустем Эльбрусович! – раздался голос Славика. – Шашлык готов, и мне бы на работу…

– Как я люблю, когда все вовремя, когда все тютелька в тютельку! – обрадовался Кайбышев. – Товарищи! Все на шашлыки! Не будем задерживать Славика, у него сегодня еще одно обслуживание – в Гриль-баре идеологический отдел гуляет.

* * *

Не успел бывший механик СУ-122 треста «Мосспецмонтаж» Рома Абрамович устроиться в кооператив по производству женских заколок, как его уже спустили с крыльца.

– А что не так с этим парнем, Александр Федорович? – спросил приятеля бизнесмен Тюрин, глядя из окна кабинета бывшего завода «Кировец» на подрагивающие плечи Абрамовича.

– Да задолбал своей активностью, Владимир Романович! Сил нет от его советов! – кипел Александр Федорович. – Слушай! Ты же только что кооператив по производству резиновых игрушек купил, возьми его к себе, пусть реализацией занимается!

– Роман, говоришь, зовут? – оценил немногословность Абрамовича Тюрин. – Как моего отца. Ну что, пойдешь в мой «Уют» резиновыми слониками торговать?

– На ставку нет, только на процент от выручки, – погладил щетинистую бородку Рома.

– Хм! – усмехнулся Тюрин, – двадцать процентов от реализации и можешь приступать.

– Хорошо, – почесал щетину под подбородком Рома, – но мне необходимы проверенные помощники: Женька Швидлер, Валерка Ойф.

– Ну ты… действительно!.. – забыл от возмущения все слова Тюрин.

– У вас же, Владимир Романович, – Абрамович, напротив, воодушевился, – помимо слоников, еще крокодильчики резиновые, обезьянки, коты в сапогах, Красная Шапочка! Нужна команда единомышленников! Мы организуем точки сбыта по всей стране! Расширим производство, пустим капитал в оборот, перейдем с игрушек на метизы, с метизов на ширпотреб, с ширпотреба на вычислительную технику, а там и до нефти рукой подать!

– Может быть, мне тебя сразу председателем кооператива «Уют» поставить?.. – озадачился Тюрин.

* * *

Бывший заместитель секретаря Фрунзенского райкома ВЛКСМ города Москвы Михаил Ходорковский скучал. Его Центр научно-технического творчества молодежи работал как часы, доход рос с каждым движением секундной стрелки, но матрешки, ложки, джинсы-варенки и даже компьютеры как-то поднадоели!

«Пора использовать Лешку Голубовича, – решил Михаил, – иначе на кой он нужен в нашем центре творческой молодежи!»

– Алексей! – Михаил взял паузу и посмотрел на Голубовича своим знаменитым, ничего не выражающим взглядом.

– Да? – заерзал на стуле Голубович.

– Надо расти, Алексей, двигаться по экспоненте вверх, – продолжил Михаил своим не менее знаменитым тихим, ровным голосом, – наш Центр НТТМ выработал свой ресурс, нам нужны финансовые институты, сначала банк, а потом международное финансовое объединение создадим, название я уже за вас придумал – «МЕНАТЕП». В общем, Алексей, выходи на своих родственников в Госбанке СССР, будем создавать Коммерческий инновационный банк научно-технического прогресса!

* * *

Ильдус специальным приспособлением выдавливал из яблок серединку с семечками, Антонина резала их на дольки и складывала в кастрюлю, Валентина Петровна варила на плите в большом медном тазу яблочное варенье, Радик играл во дворике с резиновой Красной Шапочкой.

– Столько яблок уродилось! – радовалась Валентина Петровна и тут же тревожилась: – Тонька! За ребенком следи! Ильдус, ты забор починил? В дырку Радик не пролезет, на дорогу не выскочит, у нас в Иглино трактористы, как мотоциклисты по улицам гоняют!

– Да кто гоняет! – обиделся Ильдус. – Один раз в кювет трактор свезло, всю жизнь вспоминать будет! Включи, Тоня, телевизор, а то твоя мамаша все кудри своим воспитанием изведет!

– Здравствуй, Загубина! – обрадовался Антонине Игорь Кириллов.

– Здравствуйте, Игорь Леонидович! – помахала в ответ рукой Антонина.

– И чего ты все время с ними разговариваешь, как с живыми? – покачал головой Ильдус.

– А с кем еще разговаривать! – задорно ответила Антонина. – Они советы, как правильно жить, дают!

– Пусть разговаривает, тебе жалко, что ли! – оторвалась от плиты Валентина Петровна. – Хоть в телевизоре с умными пообщается! За Радиком следите, чего он там на дворе делает?!

– Не волнуйтесь, телезрители Загубины и примкнувший к вам Ильдус! – улыбнулся Игорь Кириллов. – Сейчас я вам зачитаю официальные новости.

«В целях создания эффективной и надежной системы обеспечения народного хозяйства и населения газом, – стал читать Кириллов, – Совет Министров СССР постановляет:

1. Образовать Государственный газовый концерн «Газпром».

2. Включить в состав Газпрома: Укргазпром, Оренбурггазпром, Средазгазпром, Туркменгазпром, Астраханьгазпром, Севергазпром, Кубаньгазпром, Уренгойгазпром, Сургутгазпром, Надымгазпром, Тюментрансгаз, Мострансгаз, Томсктрансгаз, Лентрансгаз, Западтрансгаз, Кавказтрансгаз, Уралтрансгаз, Волготрансгаз, Югтрансгаз, Азтрансгаз, Армгазпром, Грузтрансгаз…»

– О народе Михсергиеч заботится! – оценила постановление Антонина.

Игорь Кириллов согласно кивнул Антонине и продолжил: «…Зарубежгаз, Союзгазкомплект, Союзгазавтоматика, Союзгазтехнология, Союзгазификация, Запсибгазпромстрой, Союзэлектрогаз, Союзспецгазремстрой, Союзцентргаз, Союзпромгаз, Союзтурбогаз, Тюменгазтехнология, Южниигипрогаз, ВНИПИгаздобыча, ВНИПИтрансгаз, Союзгазпроект, Гипрогазцентр…»

– Да! – поддержал реструктуризацию отрасли Ильдус, – силища какая! Целое министерство газовой промышленности Советского Союза в один карман затолкали! Вот бы к ним трактористом устроиться, у них зарплаты, наверное, не чета нашим Иглинским!

– Не чета, товарищ Ильдус, ни вашим тракторным, ни нашим телевизионным не чета! – закатил глаза вверх Игорь Кириллов и взял со стола следующий лист бумаги.

«…ВНИИЭгазпром, Союзгазмашаппарат, Союзгазстройдеталь, Союзбургаз, Союзоргэнегрогаз, Союзгазавтотранс, Союзгаз, Норильскгазпром, Якутгазпром…»

– Ну, погоди! – ткнул пальцем в появившегося на экране председателя Газпрома Виктора Черномырдина забежавший с улицы Радик.

– Найдите ребенку мультфильм «Ну, погоди!», хватит ерунду смотреть! – оторвалась от яблочного варенья Валентина Петровна и с большой ложкой наперевес пошла к внуку: – Хочешь пенок сладеньких, мой сладенький?

«Никогда такого не было, и вот опять!» – начал с афоризма Черномырдин…

Глава двенадцатая

Пятое измерение

24 августа

Жители деревни Молебка были ошарашены, столько городских вместе они сроду не видели. В ярких курточках, в белых кроссовках городские гомонящим выводком ходили по дворам и задавали вопросы непонятными словами.

– Не! Зон у нас отродясь не было, это вам в Соликамск ехать надо, там у нас зоны, – качали головами деревенские, – да и уголовников, кроме Силантия, один раз в вокзальном изоляторе Перми переночевавшего, считай, и нет.

– Аномальные?! – чесали затылки мужички. – Не слыхали про такие, это надо Силантия спросить, может, ему чего в Пермском изоляторе рассказали.

Но скурив все городское куриво, молебкинцы смекнули, чего хотят люди с фотоаппаратами, диктофонами, изогнутыми под прямым углом стальными проволоками.

– Есть шары! – отвечали бабы уфологам. – И большие, и малые! Светятся таким красным, желтым и зеленым светом. А в лес мы с измальства боимся ходить – нечисть там! Как стемнеет, бросаем грибы-ягоды и домой, не разбирая дороги! До заката не успеешь из чащобы выбраться – пропадешь! У Силантия спросите, он как-то до темноты не успел из стога на опушке вылезти, так пришел утром к сельмагу весь заколдованный, рубаха разодрана, борода всклочена, волосы в соломе!

Городские посмотрели на солнце, стремительно ползущее к горизонту, тут же сложили в рюкзаки свои телефоны, диктофоны, фотоаппараты, изогнутые проволочки и помчались в жутко шелестящий листвой лес.

– Костя, а мы долго их ждать будем? – толкнула в бок Мазаева Антонина, проснувшись посреди ночи.

Мазаев зачмокал губами, что-то промычал и засопел опять.

– Вступил! – вдруг раздался крик за палаткой. – Вступил! В контакт вступил!

Весь лагерь мгновенно проснулся, кто в чем был повыскакивали из своих спальников.

– Пошел воды набрать, – махал пустым ведром корреспондент рижской газеты «Советская молодежь» Паша, – а они непонятно откуда, со всех сторон, размером с апельсин, нет, с футбольный мяч, светятся белым светом, а переливаются внутри фиолетовым!

– Это приглашение к обмену информацией! – сразу поняли уфологи. – Разбиваемся на группы и идем от лагеря в разных направлениях! Постоянно фотографируем! Потом на пленке будем непонятные тени и силуэты искать!

Антонина шла, держась за полу штормовки Мазаева. Со всех сторон раздавались крики: «Вижу!», «Вон они!». Антонина вглядывалась в темноту, Мазаев озирался.

– У нас такое воодушевление было, когда люди за руки взялись, – фотографировал темноту корреспондент Паша, – два миллиона человек соединили Латвию, Литву, Эстонию ко дню пакта Риббентропа-Молотова! Шестьсот километров! Мировой рекорд поставили!

– Вижу! – крикнул кто-то совсем рядом.

Мазаев не выдержал и тоже крикнул:

– Вижу!

– Где, Костя? – прижалась к Мазаеву Антонина.

– Вон там… – неуверенно направил в темноту луч фонарика Костя, – шар голубой… между елочками…

– Внимание! На фоне инопланетян! – крикнул Паша. – Фотографию!

Антонина обернулась, Паша нажал спуск, вспыхнула вспышка и на время ослепила Антонину.

Через час все вернулись в лагерь. Несмотря на возбуждение, старались не шуметь, потому что самые авторитетные уфологи с самыми неординарными экстрасенсорными способностями сели в круг, взялись за руки, чтобы собрать свою энергию в пучок и выпустить ее в направлении внеземной цивилизации. В сторонке Паша допрашивал Антонину и тут же записывал на диктофон:

– И что было потом?

– На миг я как бы ослепла… – вспоминала Антонина.

– А мысли неожиданные? Голоса в голове? – записывал Паша.

– Нет, Михсергеича не слышала, испугалась только на мгновение, что вдруг так все и останется, – морщила лоб Антонина, – так и буду ходить ослепленной!

– Понятно, инопланетяне очень обеспокоены за нашу страну и хотят донести до главы государства Горбачева, что очень боятся, вдруг он остановится на полпути, и все останется прежним, – надиктовал сам себе Паша и опять спросил: – А дальше?!

– Потом предметы различать стала, Костю различила, вас различила, елочки… – напрягалась Антонина.

– А шары, шары видела?! – напирал Паша.

– Да… Казалось, что прямо перед глазами белое пятно, – кивала Антонина.

– Может, это был вход в астрал, в который вы испугались войти, потому что моральный закон внутри вас не соответствовал звездному небу над головой?! – продолжал диктовать себе Паша.

– Я уже говорила, что испугалась… – устало сказала Антонина и предложила: – Давайте завтра, спать хочу, три часа ночи!

– Только физические возможности земного человека помешали контакту с высшим разумом, – продиктовал себе Паша, – но мы знаем, что известный уфимский космоантрополог Антонина стояла на пороге неведомого! Научный подвиг чуть не стоил ей жизни, но, открыв через трое суток глаза, она сказала своему научному руководителю Константину: «Жизнь прожита не зря, Константин!»

Наутро пошел дождь. Костер не горел, только едко дымил. Невыспавшиеся члены экспедиции хмуро ходили по поляне в неясном ожидании то ли снега, то ли медведя из лесу. Ожидание вылилось в общее решение – идти!

– Необходимо прочесать всю местность, ограниченную вот этой ЛЭП, этим оврагом и этой речушкой! – чертили на тетрадном листе карту местности самые авторитетные уфологи.

– Так это же равносторонний треугольник! – воскликнул Паша. – Как назовем?

– Координаты аномальной зоны надо держать в секрете! – мрачно постановил уфолог с сединою на висках. – А то понабегут туристы с гитарами, начнут свое «Солнышко лесное» до утра петь! Зона тишины требует! Деревня Молебка в информации для широкой публики звучать не должна никак!

– Тогда… – ненадолго задумался Паша, – М-ский треугольник! У них Бермудский, у нас – Эмский!

Дождь лил как из ведра. Группа, в которой шли Антонина с Мазаевым, медленно передвигалась по просеке вдоль ЛЭП. Антонина вымокла насквозь.

– Я больше не могу! – прошептала она Мазаеву.

Уфолог с сединою на висках достал из своего рюкзака полиэтилен, укутал им Антонину и показал Мазаеву направление:

– Срезайте расстояние через лес, выходите к речке, там все и встретимся.

В лесу к дождевым каплям прибавилась вода, скопившаяся на листьях деревьев. Мазаев тоже вымок до нитки.

– Костя, давай и ты под мой полиэтилен залезешь, так и пойдем, вместе укрывшись? – предложила Антонина.

Через полчаса Антонина с Мазаевым, укутанные одним куском полиэтилена, вышли к речке и тут же встали как вкопанные. К ним сквозь стену падающей с неба воды шли инопланетяне. Капли дождя отскакивали от их прозрачных скафандров, разлетаясь на множество мелких брызг. Было красиво и страшно, сердце то замирало, то стучало, как капли по полиэтилену. Инопланетяне остановились, от них отделился один и сделал несколько неуверенных шагов в сторону Антонины и Мазаева:

– Мы земляне! – сказал инопланетянин, прижал левую руку к груди, а правой направил на Антонину с Мазаевым согнутую пополам стальную проволоку.

– Нет, это мы земляне! – направил на инопланетянина свою проволоку Мазаев.

– Вы чего, мужики, кино снимаете?! – вдоль реки шел Силантий и тащил упирающуюся корову за привязанную к рогам веревку.

Антонина с Мазаевым вылезли из-под пленки.

– Ну что за астролябия! – откинул с головы целлулоидный капюшон Паша. – Такой контакт испортили!

– Сам такой! – зло ответила измотанная Антонина.

– Да вашу бабаньку, мужики, хоть отжимай! – поразился Силантий. – Она ж дрожит вся! Захворает ведь! Пошли скорее ко мне, я как раз баньку стопил, и лекарство нужное припасено! Мой дом тут недалеко, на пригорке, – Малебку всю видать, и лес рядом. Буренка только, зараза, все сбежать норовит, по два дня ее ищу!

– Наверное, пришельцы ее заманивают, чтобы эксперименты ставить… – предположил Мазаев.

– Не говори, очкарик! Как заманят в заросли полыни, как поставят свой эксперимент зловредный, так потом молоко без самогона пить невозможно – горечь одна!

Распаренная после бани Антонина лежала на печи под огромным пахучим тулупом и, проваливаясь в сон, слушала громкие голоса за столом. Силантий и те из уфологов, что не храпели на полу в своих спальных мешках, вели долгую принципиальную беседу: «Эти межгалактические каналы называются кротовыми норами… Так я и говорю! Житья от этих кротов нет! Весь огород перерыли!.. Черные дыры – это врата вселенной… И я про то же! Кругом дыры! До сортира не дойдешь, чтобы в черную дыру не угодить!.. Микролептонные облака окутывают все живое и неживое… Да что облака, тучи свинцовые висят! Как зарядили дожди с июля, так и не прекращаются!.. Биоэнергетика… Только попроси! У меня этого навоза!.. Флуктуация… А вот в глаз я и сам могу!.. Сингулярность… Не боись, город! С деревней не пропадешь! У меня в сенях двухведерная бутыль стоит!.. Нет, Силантий, больше твой самогон пить не будем, наш коньяк «Плиску» пить начнем!..»

– Опять «Плиска!.. – бормотала сквозь сон Антонина.

– Близко, близко, – отзывался из-за стола Паша, – завтра-послезавтра вступим мы с тобой в полноценный контакт!

– А че не сегодня? – снизив голос, спрашивал Пашу Силантий, кивая в сторону печки: – Дни, что ли, неподходящие? Девка-то хорошая, сразу видно, работящая! Ты ее попросту по лесу не гоняй, если со скотиной и огородом управилась, придумай дело какое-нибудь домашнее, пусть носки штопает, варежки вяжет, половики из тряпочек плетет…

5 сентября

Запущенная с Земли в 1977 году космическая станция «Вояджер-2» приблизилась к планете Нептун, аппаратура станции засняла Великое Темное Пятно, несущееся над поверхностью Нептуна со скоростью шестьсот километров в час и имеющее размер равный планете Земля.

* * *

После серии статей «М-ский треугольник, или Чужие здесь не ходят» корреспондента Паши тираж латвийской газеты «Советская молодежь» вырос почти до миллиона.

* * *

Космонавты Александр Викторенко и Александр Серебров успешно пристыковали к орбитальному комплексу «Мир» космический корабль «Союз ТМ-8».

21 сентября

Дверь в квартиру Антонины была распахнута, с кухни доносились новости: «Указ Президиума Верховного Совета СССР об отмене указа Президиума Верховного Совета СССР».

– Чего там? – кряхтел Шишкин, вытаскивая с Мазаевым из лифта мешки с картошкой.

– Да Горбачев у мертвых генсеков награды отбирает! – наблюдал за работой с порога своей квартиры Лева Сидоров.

– И правильно! – вытирал пот со лба Шишкин, – тут я нашего руководителя всецело поддерживаю! Нечего Брежневу орден «Победы» носить, пяти звезд героя хватит!

Антонина с ужасом смотрела, как огромные мешки занимают все место в ее крохотном коридорчике, и качала головой:

– Разве можно умерших обижать!

– Какая разница: живой – мертвый! – усмехался Лева. – Кончилось твоя власть, будь добр, сдай машину, дачу, секретаршу и ордена с медалями! А при этой жизни или при той – значения не имеет!

– Так ведь и с Михсергеичем могут поступить таким же образом! – встревожилась Антонина.

«Ты, Загубина, обо мне не беспокойся! – крикнул из кухонного сетевого приемника глава государства. – Меня свободный западный мир в обиду не даст! А картошку вы у Шишкина купили наполовину гнилую!»

– Что-то ваша картошка немного того, – подтвердил слова генсека Лева, – гнильцой попахивает.

– Да где попахивает! – возмутился Шишкин. – Ты бы, носатый, вообще, дверь закрыл с обратной стороны! Стоит, наблюдает! Народный контролер, ё-моё!

Антонина повела носом и тоже почувствовала отчетливый запах гнили. Слезы обиды навернулись на ее глаза.

– Да за такую цену другой не найдешь! – хорохорился Шишкин. – Промоешь картошку в ванной, самую плохую выбросишь, остальную на газеты выложишь, просушишь – всю зиму благодарить будете!

Антонина перебрала один мешок и принялась за второй. Гнилую картошку она бросала в железное ведро, негнилую – в пластмассовое. Когда железное ведро наполнялось, Мазаев брал его и нес к мусоропроводу. Когда наполнялось пластмассовое, опрокидывал его в полотняный чистый мешок, садился рядом с Антониной на маленький стульчик и говорил:

– Зато рюкзак оставил, не нужно говорит – дарю…

Через два часа в дверь Антонины позвонили, и в дверях появилась Валентина Петровна:

– Ой как хорошо, что Костик здесь! Скорее, Тонька! Машина внизу грузовая ждет! Мы с Ильдусом вам картошки привезли! Пять мешков! Переберешь, просушишь – всю зиму благодарить будете!

Глава тринадцатая

«СПИД-инфо», Кашпировский, спички, мыло, соль и энурез

28 сентября

Киоск «Союзпечать» и ларек «Пиво» стояли недалеко друг от друга, к обоим змеились одинаковые очереди. Очереди переговаривались:

– Эй, очкарики, чего нового пишут?! – посмеивалась пивная.

– Про стиральный порошок пишут, как его в скисшее пиво добавляют, чтобы оно пенилось, словно свежее! – скалилась в ответ газетная.

Антонина с Радиком медленно и равнодушно шли мимо. Антонина скользнула взглядом по обеим очередям и от неожиданности встала как вкопанная. Радик, шагая по инерции, ткнулся в материнское бедро лбом и тоже повернул голову к заталкивающей в маленькую сумочку толстую газету Люсе Крендельковой.

– Ты чего, Люська! – Антонина схватила за рукав ничего не видящую, бегущую мимо подругу. – Как Левка Сидоров, союзпечать стала читать?!

– Ой, Тонька! Не до тебя! – отмахнулась Люся. – Тороплюсь, девчонки ждут! Если хочешь, приходи к Любке Лесопосадкиной в комнату, будем новую газету конспектировать, «СПИД-инфо» называется! Там, – понизила голос Люся, – такое, о чем мы раньше даже в школьном туалете не шептались! Вся правда про жизнь! Половую!

– Неужто вы с Любкой чего не знаете?! – удивилась Антонина. – У обеих по полсотни абортов!

– А ты, мамаша многодетная, много знаешь?! – возмутилась Люся. – Про куннилингус, к примеру, слышала?!

– Я однодетная… И это, наверное, больно?.. – предположила Антонина и покраснела, как сваренная для селедки «под шубой» свекла.

– Э… точно не знаю… – задумалась Люся, – мы с Любкой эту статью не успели прочесть, у нас Луизка с Аленкой газетку украли и в Красном уголке до дыр зачитали, вот пришлось еще одну покупать!

Люся в досаде махнула рукой, нахмурилась и сосредоточено засеменила в сторону общежития второго троллейбусного депо. Не успела Люся скрыться в подворотне, как появился Лева.

– Люди! – крикнул он пивной очереди. – Товарищи! – вознес руки к газетной. – Только что было совершенно подлое покушение на нашего всенародного лидера!

– Горбачева убили! – пунцовость Антонины в мгновение сошла на нет, побледнели даже ее пухлые губы.

– Мама! – заревел Радик, пытаясь удержать обмякшую, теряющую равновесие Антонину.

«Война началась!» – решила выходящая из продовольственного магазина ветеран труда тетя Рая и тут же вернулась назад к прилавку, чтобы купить десять килограммовых пачек поваренной соли и двадцать кусков хозяйственного мыла. Стоящая в очереди за тетей Раей теща Шишкина Серафима купила пятнадцать килограммовых пачек поваренной соли и тридцать кусков хозяйственного мыла.

– Бориса нашего, Николаевича! – кричал Лева. – Коммунисты средь бела дня чуть вероломно не утопили в омуте реки Москва!

* * *

– Собирайте всех наших! – кричала Валерия Ильинична в телефонную трубку. – Голодать будем!

Наши вздыхали:

– Опять?..

– Что за!.. – ругалась Валерия Ильинична. – За Ельцина голодать будем! Гэбня на митинге в Раменках подмешала ему в минералку самогон и с помощью своего агента Леночки заманила в Успенское на правительственную дачу к Башиловым, по дороге накинула ему на голову мешок и сбросила с моста вместе с букетом роз в бурлящие воды Москвы-реки! Хорошо, что Борис Николаевич волейболом занимался! Задержав дыхание, сорвал под водой мешок с головы и вынырнул в трехстах метрах вниз по течению!

– Как же он не разбился?! – удивлялись наши. – Там Москва-река по колено, а успенский мост метров десять высотой?!

– Что за!.. – ругалась Валерия Ильинична. – Вы что, Ельцину не верите?! Тогда объявляю сухую голодовку! Макароны не едим! Воду тоже не пьем! В солидарность с Борисом Николаевичем! Он, бедненький, этой воды, наверное, столько нахлебался!

* * *

Радик перевернул маленькое нарядное ведерко, Антонина аккуратно приподняла ведерко за дно, и на загляденье другим мамашам и их чадам в песочнице появился еще один очень симпатичный кулич.

– Купила?! – подбежала к песочнице взмыленная Валентина Петровна.

– Мама! – обомлела Антонина. – Ты тоже за газетой «СПИД-инфо» приехала?!

– В Иглино соль и мыло пропали! – потащила в продовольственный магазин дочь и внука Валентина Петровна.

Из продмага вышли Люба Лесопосадкина и Люся Кренделькова. В руках у Любы был кусок хозяйственного мыла, а у Люси – пачка соли.

– Все! Нам последние достались! – пояснили они семье Загубиных.

– Пойдем, доча, хоть спичек купим! – потянула в магазин Антонину Валентина Петровна.

* * *

– Ситуацию, – ласково улыбнулся Советскому Союзу телеведущий Кириллов, – прокомментирует Председатель Совета министров СССР.

– Товарищи! – незаметно смахнул набухшую на ресницах слезу Николай Рыжков. – В стране огромное количество соли, предостаточно мыла и в изобилии спичек, не создавайте, пожалуйста, ажиотажа, у нас в правительстве ажиотажи и так по сто штук на дню!

– Надо было еще мыла прикупить! – понимающе кивнула телевизору ветеран труда тетя Рая.

– В сельпо должны спички остаться! – вдруг хлопнула себя по лбу теща Шишкина Серафима и забарабанила в дверь туалета: – Леля! Пашка с работы придет, пусть не ужинает – сразу же едет в Чишминский район скупать спички в деревенских магазинах!

– Мама, зачем тебе спички?! – отозвалась из-за двери Леля. – У нас же электрическая плита в квартире, и на даче тоже элетроплитка! Хочешь, чтобы Павел разбил на проселочных дорогах нашу «Таврию»?! Так он ее уже почти разбил! Додумался картошку перевозить! Сейчас ремонт ходовой в миллион спичечных коробков встанет!

– Ну и живите своим умом! – обиделась Серафима, – когда побираться будете, ко мне не обращайтесь! – и пошла смотреть по телевизору изобильную колхозную жизнь в задорном фильме «Кубанские казаки».

* * *

– Михсергеич! – тихо включила радиоприемник Антонина, когда зачмокал Радик и засопел на раскладушке Мазаев. – Посоветоваться решила: консервированную морскую капусту стоит про запас брать или не стоит?

– Ты чего, Загубина, хочешь, чтобы и на эту дрянь распределительные талоны ввели?! – раздраженно ответил главнокомандующий. – У меня тут Ельцин под боком безобразничает, еще ты со своими спонтанными дефицитами! Будет вам и мыло, и… небо в алмазах! А вот поведение Ельцина мы в самое ближайшее время обсудим на Верховном Совете, пусть не воображает, что пьяные ночные похождения руководителя Комитета по строительству – частное дело руководителя Комитета по строительству! Это же политическая дискредитация всего Верховного Совета! Коммунистической партии Советского Союза! Самого Союза Советских Социалистических…

Антонина, чтобы Михсергеич не обиделся, радиоприемник выключать не стала, но громкость убавила до нуля.

9 октября

– Я шел к вам двадцать семь лет! – психотерапевт Анатолий Кашпировский пронзил взглядом Антонину, кормящую манной кашей Радика.

– Долго!.. – покачала головой Антонина.

– Долго! – согласился с мамой Радик и сплюнул кашу на слюнявчик.

– Пробивался, продирался, падал, но неизменно вставал, – Кашпировский просверлил взглядом Василия Загогуйлу, отсчитывающего Жоржику Кукину задаток на покупку праворульной десятилетней «Тойоты».

– А мы что, не пробивались и не продирались?! – ухмыльнувшись, качнул головой Загогуйла.

– Падали, но всегда вставали! – поддержал Василия Жоржик, тоже качнув головой.

– Миллионы смотрели мне в глаза, но и я смотрел в глаза миллионов! – психотерапевт пробурил взглядом Ильдуса и присевшую рядом с ним на диван Валентину Петровну.

– Миллионы! – в восхищении покачал головой Ильдус.

– Миллионы! – крутанула головой Валентина Петровна, после чего прибавила громкость телевизора.

– Наш организм представляет сложнейшую фармацевтическую систему, которая может вырабатывать любые лекарства! – Кашпировский придавил взглядом Шишкина, его жену Лелю и тещу Серафиму.

– Я так и думал! – кивнул головой Шишкин.

– Думал он! – презрительно повела головой теща. – Телевизор бы убавил! Денег много – на громкость электричество тратить?!

– Зачем же мы аспирин пьем да к врачам ходим?! – жена Леля в недоумении мотнула головой.

Кашпировский выпустил на сцену излеченных пасторским словом пациентов. Вышли обретший слух глухой, прозревший слепой и гвоздь телевизионного лечения – похудевшая на сто килограммов без всяких диет и изнурительных гимнастик женщина.

– Вот это, я понимаю, наука! – надкусила бутерброд с толстым ломтем докторской колбасы Люся Кренделькова, тут же закивав головой, словно китайский болванчик.

– И не говори! – запрокинула голову, чтобы вытрясти из двухсотграммового стакана остатки сметаны, Люба Лесопосадкина. – Настоящий профессор!

* * *

– Жоржик, я тебе деньги отдал?! – перестал мотать головой Загогуйла.

– Не! – отрицательно покачал головой Жоржик. – Не отдавал!

– Да вон же они у тебя из кармана торчат! – Загогуйла дал оплеуху Жоржику, выключил телевизор и налил себе стакан портвейна: – До чего додумались, падлы!

– Энурез!.. – ошеломленно повторил за Кашпировским Радик, наблюдая за тем, как Антонина его чайной ложкой из его миски с желтым цыпленком на дне доедает его манную кашу и не отрывает взгляд от страшного дяди в телевизоре.

– Ильдус! Ильдус! Просыпайся! – Валентина Петровна толкнула сожителя в бок.

– А?! – очнулся Ильдус.

– У меня седина, кажется, пропадать стала! – вырвала из темени рыжий волос Валентина Петровна и посмотрела на свет.

– Не знаю, я дальтоник! – не стал отвлекаться на пустяки Ильдус и задрал на животе белую майку: – Вот у меня шрам от аппендицита рассосался!

– В жировых складках затерялся, ищи лучше! – обиделась Валентина Петровна.

– Мама! – крикнула Леля. – Хватит ходить по комнате туда-сюда! Сеанс давно закончился, это Горбачев в телевизоре, а не Кашпировский!

– Может, в Дом престарелых?.. – робко предложил Шишкин.

– Вот, значит, как! – тут же пришла в себя теща и побежала в свою комнату перепрятывать сберкнижку.

– Люська! Ты завтра во вторую? – разрабатывала план действий на ближайший день Люба Лесопосадкина.

– Во вторую… – насторожилась Кренделькова.

– К зубному пойдем! – хлопнула по столу пухлой ладошкой Люба.

– Ой, нет! – замахала Люся. – Не хочу, они сверлить начнут!

– Дура! – Люба опять хлопнула по столу. – Тебе чего профессор сказал?! Он тебе профессорским языком сказал: тот, кто завтра пойдет к зубному, тому будет не больно! Хоть все зубы повыдергивай – даже не пикнешь!

– Я не хочу все! – прикрыла ладошкой рот Люся.

* * *

– Вам бы тоже, Михсергеич, полечиться у телевизора! – увидела в новостях главу государства Антонина. – Лоб у вас вон какой замечательный! Нужно, чтобы родимое пятно его красоте не мешало, а то мама говорит, что про вас даже в Библии написано – Михаил Меченый!

– Да не помогает мне психотерапевт, Загубина! – вздохнул председатель Верховного Совета. – Экстрасенса хочу попробовать! На днях запустим по телевизору, будет молчанием воду в трехлитровых банках заряжать!

– Поздравляем вас, Аллан Владимирович! – представитель Комитета по делам изобретений и открытий СССР пожал Чумаку руку. – Вам вручается государственный патент на изобретение в области экстрасенсорики – «Перенос биоактивной информации на влагосодержащие субстанции»! Продолжайте и впредь приносить людям пользу!

18 октября

С американской авиабазы «Эдвардс» стартовал челнок «Атлантис», с которого был запущен по хитроумной траектории через Венеру к Юпитеру космический аппарат «Галилео». Ученые НАСА вздохнули с облегчением – после взрыва «Челленджера» в январе 1986-го, исследовательская программа почти четыре года висела на волоске.

Глава четырнадцатая

«В общем-то, всё это были лишь кирпичи в стене»

7 ноября

Холодный ветер гонял по проспекту Октября поземку, демонстранты города Уфы шли к горсовету, где на трибуне им махали ладошками первый секретарь Башкирского обкома КПСС Равмер Хабибуллин, председатель исполкома Уфимского горсовета Михаил Зайцев и другие официальные лица. Из-за широких спин официальных лиц выглядывали официальные лица помельче. Начальник троллейбусного депо № 1 время от времени вставала на цыпочки и всматривалась в марширующий мимо народ.

– Смотрите, Павел Семенович! – Антонина повернула портрет Генерального секретаря ЦК КПСС в сторону трибуны. – Алия Азгаровна в просвете между пыжиковыми шапками!

– Где?! – засуетился Шишкин. – Надо ей помахать, чтобы заметила!

– Молодой человек! – осадил Шишкина корреспондент газеты «Трезвость – норма жизни» Евгений Непроливайко. – Строй не ломайте! И не топчите начищенные с утра ботинки трудящихся!

– Я не специально! – оправдывался Шишкин. – Там Алия Азгаровна!

– Там! – поправляя Шишкина, кивал на трибуну Непроливайко. – Товарищи Хабибуллин и Зайцев, прежде всего!

– Совершенно верно, товарищ! – почтительно соглашался Шишкин.

– А на главной трибуне Советского Союза прежде всего Михсергеич! – поставила на место Непроливайку Антонина.

«Отступать некуда – позади застой!» – с напором выкрикнул Игорь Кириллов стране.

«Ура!» – ответила страна.

«Нет повышению цен!» – с легким сомнениям крикнул Игорь Кириллов.

– Ура! – обрадовалась Антонина.

– Конечно, не на талоны же их повышать! – усмехнулся Непроливайко.

– Какой-то вы неправильный… – покосилась на корреспондента «Трезвости – нормы жизни» Антонина, – Михсергеич сейчас вам ответит.

И руководитель сверхдержавы ответил: «Когда над нами – сейчас скажу очень жестко – Дамоклов меч нерешенных проблем, связанных с продовольствием и состоянием рынка, то что людей беспокоит?! Людей беспокоит то, что жизнь привносит элементы раздражения, а надо не забыть этого главного! Не забыть, что мы двинулись по пути вот этого… Я вот голосую за вон тот короткий лозунг!»

– Хорошо сказал! – махнул флажком Шишкин.

– Смело! – пустил в небо воздушный шарик Непроливайко.

«Долой бюрократию и антиперестройщиков!» – радостно предложил Игорь Кириллов.

«Ура!» – захлопала бюрократия.

– Все-таки военный парад без ракет стратегического назначения как-то не того… – удрученно сказал министр обороны Язов председателю КГБ Крючкову.

– Не парад, а фигулька на пять минут, – кисло усмехнулся Крючков. – Зато неформалов пустили с «Долой тоталитаризмом!»

«Народные депутаты – вы в ответе за страну!» – рокотал Игорь Кириллов.

«Ура!» – отвечали народные депутаты.

«СССР – наш общий дом», – продолжал Игорь Кириллов.

«Ура!» – кричали в ответ национальные республики.

«Рабочий класс – против экстремизма в национальных отношениях!» – не останавливался Кириллов.

– Владимир Александрович, – наклонился к председателю КГБ референт, – в столице Молдавии Кишиневе начались беспорядки.

– После демонстрации доложу, – решил Крючков.

«Решительный бой разгулу преступности!» – в голосе Кириллова появился металл.

– Ура! – чокнулся Василий Загогуйла с Жоржиком. – В общем, забивай стрелку с этими залетными за железкой у Курочкиной горы, мы с пацанами будем их там ждать!

* * *

– Устала? – спросил Мазаев.

Антонина кивнула головой:

– Замерзла сначала, потом ничего, разогрелась от ходьбы, а когда под новые лозунги стали всем Советским Союзом «ура» кричать, так даже жарко стало! А вы чего делали?

– Как ты и велела, Радика покормил, спать уложил, – Мазаев помог Антонине снять плащ, – Лева заходил.

– Опять спорили? – зевнула Антонина.

– Немного, но обо всем, – подтвердил Мазаев. – Представляешь, в США губернатором чернокожего африканского американца выбрали, Дугласом зовут.

– А у них что, другие бывают? – не поняла Антонина.

– Этот пока первый и единственный, – разъяснил Мазаев. – Вот Лева и не верит, что это политическая эволюция, говорит, случайный сбой в политической системе.

– А ты? – Антонина достала из холодильника кастрюлю борща и поставила на плиту разогревать.

– А я верю! Еще при нашей с тобой жизни угнетенный негр будет американским президентом! – Мазаев порезал хлеб и расставил на столе тарелки. – В кино о будущей жизни давно их показывают, а в кино зря показывать не станут!

– Так, наверное, и женщину когда-нибудь выберут… – Антонина разлила борщ по тарелкам.

– Ну это не знаю! – снисходительно улыбнулся Мазаев. – Это совсем не скоро!

– А Радик всю кашу съел?! – вдруг встревожилась Антонина.

– Половину точно съел, потом баловаться стал, – Мазаев попытался приобнять Антонину: – Вообще-то, Тонь, я о другом хотел…

– Я же просила! – настроение у Антонины вдруг резко испортилось, – чтобы Радик обязательно съел всю сваренную кашу! Ничего поручить нельзя! И на демонстрацию не ходят, и женщины у них люди второго сорта, и ребенка покормить не в состоянии!

– Тонь, ну ты это… – все еще тянул к Антонине руки Мазаев, – в общем, это, того то есть…

– Михсергеича дразнишь?! – совсем рассердилась Антонина.

– Нет, – тихо сказал Мазаев, – просто хотел сказать: давай поженимся…

– Костя!.. – заплакала Антонина и уткнулась в грудь Мазаева.

9 ноября

– Только ничего не трогай! – строго предупредила Антонина Радика. – А то устроишь короткое замыкание, в трамвае начнется пожар, тетю Люсю начальник депо Шарунас и завгар Кильмаматов ругать будут, опять премии лишат!

Антонина ввела сына в кабинку к Люсе и задвинула за собой дверку. Через пять минут Радик включил и выключил в салоне свет, открыл и закрыл передние двери, вытащил из ящика с инструментами плоскогубцы, прищемил ими себе палец и попытался дотянуться до микрофона и крикнуть в него: «Энурез! Вашу мать!»

Люся не обращала на Радика никакого внимания, она была полностью поглощена беседой с подругой.

– Что?! – возмущалась Люся. – Без цветов?! Вот так просто на кухне у раковины с немытой посудой: давай поженимся? И не вздумай! Выкинь из головы! Если мужик сразу о тебя ноги вытер, считай, всю жизнь вытирать будет! Поверь моему опыту! Платье какое думаешь шить? Шей розовое, чтобы потом можно было и на юбилей какой-нибудь надеть и на Новый год в Доме культуры. Свадьбу где решили справлять? В кафе дорого, у тебя тесно, у Мазаева – мама, делай, как все деревенские, – у родителей на свежем воздухе! Езжай, в общем, в свое Иглино к Валентине Петровне с Ильдусом и договаривайся!

– Костик?! – Ильдус вез на своем тракторе с железнодорожной станции в Иглино Антонину с Радиком. – Так он же кардан от коленвала не отличит! Он же зимой трактор летней соляркой заправит! Начнет соседям огороды вспахивать, так все заборы посшибает!

Радик потянул приглянувшийся ему рычаг на себя, трактор дернулся и чуть не заглох. Ильдус матюкнулся и вернул рычаг в исходное положение:

– Но ты, Тоня, не переживай – обучим, к семейной жизни подготовим!

– А что! – радостно собирала на стол Валентина Петровна. – Странный немного, зато непьющий! В очках опять же! Как мне, которые в очках нравятся! Помню, в молодости у нас в Иглино завклубом в очках и галстуке ходил, зыркнет, бывало, на тебя зайчиками от своих стеклышек – сердце замрет, и идешь на сеновал, как загипнотизированная! Но недолго бедняга очки носил, разбили ему комбайнеры всю интеллигентность на свадьбе твоей классной руководительницы Шуры и школьного фотографа Константина. Теперь уж ни Шуры, ни мужа ейного, да и клуб старый сгорел, а новый Дворец культуры уже не тот – скучный!

Валентина Петровна всплакнула:

– Ильдуска! Хватит телевизор смотреть, книжки лучше почитал бы, потом сходил бы в медпункт, зрение проверил, вдруг Крамарова со Спартаком Ильгизовичем очки выпишут!

– Танюха! – кто-то окликнул на станции Черниковская возвращавшуюся домой Антонину.

Антонина закрутила головой, услышав знакомый голос.

– Садись, подвезу! – распахнул широкую дверцу белой «Тойоты» Загогуйла.

Антонина обомлела, Радик тут же влез внутрь автомобиля и попробовал на зуб желтый кожзаменитель изогнутого кресла.

– Только что из Владивостока! – посигналил высыпавшим из Иглинской электрички пассажирам Загогуйла, – Япония! Ничего не дребезжит! Масло не течет! Салон – кожа! Подвеска – «Мак-Ферсон»! Аудиосистема – «Сони»!

Радик нажал на кнопочку в подлокотнике и опустил стекло.

– Следи за пацаном! А то не расплатитесь! – повернулся к матери с сыном Загогуйла. – Шучу! Не боись! А на счет свадьбы – поможем! Мы недавно кафе-стекляшку «Дуслык» под контроль взяли – устроим! Ладно, Танюха, я тебя на остановке высажу, потому что мне в кооператив «Софи» срочно надо, собрание у нас, Кайбышев какую-то новую схему обналички придумал.

Не успели Антонина и Радик вылезти из автомобиля Загогуйлы, как подъехал Шишкин на «Таврии».

– Видел, как ты с этим бандюгом ехала! Ну как его «Тойота»? Масло течет? Врет! Панель дребезжит? Врет! Амортизаторы стучат? Врет! Ну какая может быть в салоне кожа?! А расход на сто километров? А максимальная скорость? О чем вы, вообще, говорили?!

Радик дернул пластмассовую пипочку на двери и вырвал ее с корнем.

– Что же это такое! То теща ручку выломает, то твой вундеркинд – новенькую пипочку! – возмутился Шишкин, но вернулся к разговору: – Так, говоришь, твой Костик живет в хрущевке с мамой, котом и велосипедом? Значит, к тебе переезжает?

Лева пропустил в лифт Антонину и Радика:

– Что тут скажешь – теперь между нами, можно сказать, стена выросла.

– Какая стена?

Радик нажал на кнопку вызова диспетчера.

– Ну что значит «какая»! – рассуждал Лева, пока лифт покачивался с первого до девятого этажа. – Такая же, как, например, Берлинская!

– Сейчас я вам устрою Берлинскую стену! – грозно сказал диспетчер звонким девичьим голосом. – Мигом в гестапо окажитесь! Хулиганы!

* * *

В двенадцать часов ночи Антонина и Мазаев открыли глаза.

– Что это, Костя?! – испуганно спросила Антонина.

– Кажется «Пинк Флойд», – ответил Костя, – альбом «Стена».

– Левка Сидоров! – вскочила с кровати Антонина.

– Куда ты?! – всполошился Костя. – Халат набрось!

Лева был нетрезв:

– Победа, Тоня! Только мы с тобой в лифте о стене упомянули, как немцы ее сломали, теперь братаются в Берлине! Ростропович к ним из Парижа прилетел, сидит у пролома в свободный мир и на виолончели Баха играет!

Антонина выдернула вилку проигрывателя из розетки:

– Совсем спятил! Сейчас от твоего грохота стены нашего дома без всяких немцев обвалятся!

– Шампанского?! – осклабился Лева.

– Ну давай, – зашедший следом за Антониной Мазаев подтянул сползающее с худых ягодиц трико.

Шампанское выпили быстро.

«А что, второй бутылки нет, что ли?! – удивился Горбачев, – а по поводу этой стены так скажу: никому она не нужна была!»

– Что значит, Михсергеич, «не нужна была»?! – запротестовала Антонина. – Враги-то теперь в нашу ГДР беспрепятственно проникать будут!

«Еще один кирпич в стене! – подпевал группе Пинк Флойд главнокомандующий. – Я тебе так скажу, Загубина, не надо мне тут подбрасывать! Хоть я и приветствую перемены, но подчеркиваю, объединение Германии на повестке дня не стоит. Вот не стоит на повестке дня объединение Германии, Загубина, и все!»

– Опять?! – спросил Мазаева Лева и поднял иголку звукоснимателя над пластинкой.

– Спросонья, – объяснил Мазаев, приобнял Антонину и повел к выходу, – а тут еще и шампанское! Ничего, сейчас спать ляжем, завтра как огурчик будет!

«Папа, что ты оставил мне после себя? – протяжно тянули вслед Антонине с Мазаевым Михаил Сергеевич с Левой. – Лишь кирпичи в стене!».

* * *

Председатель партии «Демократический прорыв» Вольфганг Шнур открыл портфель, вытащил из него обломок Берлинской стены и аккуратно положил в шкаф за стеклянными дверцами: «Потомкам!» – и тут же обернулся к Меркель:

– Ангела! Это твой шанс, не все же тебе мониторы протирать да бумагу в принтер подкладывать, собирай молодежь – и в Дрезден! Штаб-квартиру Штази громить! Архивы не забудьте сжечь! Если все удачно пройдет, сделаем тебя референтом, а то и разработку партийных листовок поручим!

– Я справлюсь, герр Шнур! – заверила Ангела.

Ангела с активистами «Демократического прорыва» и местной опившейся пивом молодежью справились. Штази разбежались, как тараканы, штаб-квартиру разгромили, архивы вынесли, канцелярию пожгли.

– Погоди, – Меркель остановила бежавшего с папками личных дел активиста, – у тебя папок на букву «Ш» нет? Дай-ка посмотрю!

Ангела вынула из стопки завербованных агентов папку Вольфганга Шнура и сунула за пояс просторных штанов – «пригодится!».

– А теперь пошли КГБ громить! Их резидентура через забор от Штази! – местная молодежь открыла еще по бутылочке пива.

Активисты настороженно посмотрели на Меркель: «К русским?!»

Ангела сделала большой глоток предложенного пива и воспылала:

– «Демократический прорыв» мы или нет?! – Ангела допила пиво и аккуратно поставила пустую бутылку в урну: – Пошли на Москву!

Толпа ввалилась во двор резидентуры КГБ. Под ногами зловеще зашуршал гравий. Толпа невольно замедлила шаг. Тихо скрипнула дверь служебного входа. Толпа приостановилась. На крыльцо вышел невысокий, худенький блондин с немигающим взглядом. Толпа замерла. Блондин спустился с крыльца и, слегка покачиваясь, медленно подошел к толпе. «Дзюдоист», – решили активисты «Демократического прорыва» и непроизвольно сделали шаг назад. Блондин вынул руки из карманов, в одной оказалась обойма, в другой – пистолет. Задние ряды молодежи заметно поредели.

– Я подполковник КГБ СССР, – сказал блондин и вставил обойму в пистолет: – Это табельное оружие. Один патрон я вынул для себя, остальные – для вас!

Блондин развернулся на каблуках и, слегка покачиваясь, медленно пошел назад к крыльцу.

– Ну его на фиг! – сказали активисты «Демократического прорыва».

– Этим русским только бы на амбразуру лечь! – согласилась с активистами местная молодежь и сунула бутылки с недопитым пивом во внутренние карманы курток.

– Как твое имя, герр подполковник?! – крикнула Ангелина.

– Володей меня зовут, – обернулся подполковник в ярко освещенном проеме двери, а его огромная тень накрыла собой всю толпу.

– Чует мое сердце, Володя, мы еще встретимся с тобой в другом месте и в другое время! – помахала папкой Вольфганга Шнура Меркель и попятилась вместе со всеми со двора.

– О чем ты с ней говорил? – спросила жена подполковника Людмила.

– Да не о чем – так, – задумчиво ответил подполковник.

– Из Москвы чего-нибудь пишут? – Людмила кивнула на портрет, висящий над письменным столом.

– Никто не пишет… – хмуро ответил подполковник.

– Что делать-то будем? – Людмила села рядом с подполковником на диван.

– Домой возвращаться… – еще задумчивее ответил подполковник.

– А там чего? – жена коснулась руки подполковника.

– Поначалу, может быть, таксовать, – подполковник встал, подошел к окну и посмотрел между плотных штор в черное ночное небо Дрездена, – заработанную тут Волгу в Питер перегнал, есть на чем.

– А девочки как же? Катеньке всего три года! – всхлипнула Людмила.

– Не пропадут! Прокормим, обучим, на ноги поставим! – подполковник вдруг развеселился: – Еще первыми невестами нашей страны станут!

Глава пятнадцатая

Ламбада

23 ноября

– Костя, тебе какая ткань больше нравится шифон, атлас или шелк? – Антонина прижалась к Мазаеву.

– Ну не знаю! – задумался Мазаев. – Наверное, бархат – хорошая ткань.

– Какой бархат, Костя! – Антонина почти обиделась. – Кто из бархата свадебное платье шьет?!

– Зато он всем на ощупь приятный, – Мазаев включил телевизор, – не зря чехи со словаками свою капиталистическую революцию бархатной назвали!

– Выключи ты этого Кириллова! – Антонина рассердилась. – Я ему о деле, а он мне про политику! Сколько гостей будем звать? Сколько водки покупать и сколько самогону гнать?!

– Мы же сто раз это обсуждали, – зевнул Мазаев.

– Если тебе не интересно, иди к Левке Сидорову и обсуждай с ним бархатных чехословацких студентов! – Антонина надула губы.

– Мне про свадьбу интереснее! – соврал Мазаев и погладил Антонину по плечу. – Давай опять всех будущих гостей пересчитаем, вдруг забыли кого.

Антонина шмыгнула носом и опять прижалась к Мазаеву:

– Я, между прочим, в первый раз замуж выхожу! Поэтому волнуюсь! А твой бархат на ощупь, может быть, и приятный всем, но, знаешь, сколько пыли собирает!

«Пыли в любой революции хватает, – ласково улыбнулся с экрана телеведущий Кириллов, – но Михаил Сергеевич говорит, что какая бы пыль не была противной, она все равно во сто раз лучше, чем пролитая кровь!»

– Скорее! – вдруг вскрикнула Антонина.

– Что случилось?! – вскочил со стула Мазаев.

– Банки трехлитровые доставай! – заметалась по кухни Антонина. – Сейчас Аллан Чумак воду через телевизор заряжать будет!

«И крема всякие и даже газеты буду, газетами потом можно обертывать все тело – очень полезно для здоровья!» – поправил Антонину Чумак, после чего замолчал и, словно дирижер, стал пассами рук поднимать в трехлитровых банках с водой пузырьки воздуха и шевелить газеты на сквозняке.

* * *

В семи километрах от осетинского Цхинвала в селе Ередви Звиад Гамсахурдия остановил свою колонну из четырехсот автобусов и сказал вышедшим боевикам: «Скоро, мои соколы, будем в Цхинвали. Мы им свернем шею! Вся Грузия будет с нами, и станет ясно, кто кого победит, чьей крови больше прольется!»

«Ну что вы мне опять подбрасываете! – отмахнулся от Крючкова и Язова главнокомандующий. – Он же писатель, Раиса Максимовна сказала, что у писателей это фигура речи, гиперболой называется!»

2 декабря

– Может, в кино сходим? – предложил Костя Мазаев.

– Опять в кино, – вздохнула Антонина, – надоело! Никакого разнообразия! Бери пример с Михсергеича – не успел с Папой Римским в Ватикане встретиться, как уже на Мальту приехал с американским президентом мериться до полного разъяснения всех недоразумений!

«СССР готов больше не считать США своим противником!» – подтвердил Горбачев.

Джордж Буш удивленно поднял брови. Мазаев опять предложил:

– Ну давай в гости к кому-нибудь сходим…

«Угрозы насильственных действий, недоверие, психологическая и идеологическая война – все это теперь должно кануть в вечность!» – глава Советского Союза вскинул голову.

Джордж Буш переглянулся с помощниками.

Антонина почувствовала неладное: «Михсергеич, миленький, не отдавайте им ничего!»

Мазаев с тревогой посмотрел на Антонину. Переводчик Джоржа Буша вкрадчиво произнес:

«Господин президент Соединенных Штатов интересуется у Генерального секретаря ЦК КПСС: как отнесется СССР к желанию народов ФРГ и ГДР, если такое вдруг возникнет, объединиться?»

Повисла гнетущая пауза. «Только когда НАТО и Варшавский Договор, – референт шепотом напомнил Горбачеву принятую накануне встречи директиву Политбюро ЦК, – будут распущены или объединены по взаимному согласию».

Главнокомандующий Страны Советов отмахнулся:

«Пусть история распорядится, как будет протекать процесс и к чему он приведет в контексте новой Европы и нового мира!»

Делегация Советского Союза побледнела. Делегация Соединенных Штатов расслабленно расстегнула пиджаки, заулыбалась и загомонила:

«Поправку Джексона-Вэника? – вернемся домой, отменим! Вступление в ВТО? – да без проблем! Миллиарды на поднятие экономики? – считайте, что кредиты у вас в кармане!»

– Как же так, Михсергеич! – всплеснула руками Антонина. – Вы же Маргарет Тэтчер обещали!

«Маргарет – это Маргарет! – возразил председатель Верховного Совета. – А Раиса Максимовна – это Раиса Максимовна!»

– Тонь! Давай на лыжах сходим, свежим воздухом подышим, с Курочкиной горы покатаемся! – приобнял Антонину Мазаев.

– Свежим воздухом – это хорошо, – задумчиво согласилась Антонина, – доставай лыжи, они в кладовке под потолком подвешены, хорошо, что их моль не ест. Только банки с мамиными соленьями не разбей!

12 декабря

Библиотека в общежитии троллейбусного депо № 2 была закрыта, Антонина подергала ручку и несколько раз постучала. Проходящая мимо Луизка весело бросила:

– Зря ломишься, тетя Тонь! С тех пор как тетя Соня уволилась, библиотека на замке – нету библиотекарш, все в большую кооперацию ушли деньги делать!

– Я «Муху-цокотуху» с «Мойдодыром» брала для Радика, сдать хотела… – начала объяснять Антонина и вдруг возмутилась: – Какая я тебе тетя!

Луизка хохотнула:

– Кому они нужны, эти книжки! Их теперь только пенсионеры читают! Себе оставь, тетя Тонь!

– Сама ты тетя! Племянница нашлась! – совсем расстроилась Антонина и зачем-то зашла следом за Луизкой в Красный уголок.

В Красном уголке телевизор на полную мощь транслировал II Съезд народных депутатов СССР.

– Здорово, Загубина, – ухмыльнулся комсорг бригады ремонтников Серега Шептунов, – Ваську ищешь?

– Зачем мне ваш Загогуйла?! – удивилась Антонина.

«На основе прочитанного мною доклада предлагаю осудить пакт Риббентропа-Молотова!» – член Политбюро ЦК КПСС Александр Яковлев пристально посмотрел поверх очков в глаза народных депутатов съезда.

– Загогуйла – теперь птица высокого полета, гангстером работает, – вставил Ричард Ишбулдыевич.

«Предлагаю также осудить ввод советских войск в Афганистан!» – продолжал Яковлев.

– Да не нужен мне Васька! – Антонина хлопнула «Мойдодыром» по «Мухе-цокотухе».

– Не там ищешь! Он, как «Тойоту» купил, так к нам теперь почти и не заезжает! – скривилась медсестра Аленка Синицына.

«И применение военной силы в Тбилиси 9 апреля этого года!» – Яковлев снял очки, положил в очечник, а очечник сунул во внутренний карман.

– Да мне все равно, заезжает он к вам или не заезжает! Я замуж выхожу, между прочим! – гордо сказала Антонина. – За Костю Мазаева!

Луизка перестала насмешливо улыбаться, помрачнела и Аленка.

«Товарищи! – закаменел лицом Яковлев. – Сегодня после продолжительной болезни от нас ушел видный диссидент-правозащитник академик Андрей Сахаров».

«Предлагаю, – встал в президиуме Михаил Горбачев, – помянуть создателя советской водородной бомбы минутой молчания!»

22 декабря

Сто одиннадцать военных транспортных самолетов США для обеспечения безопасности граждан и интересов США начали десантирование американских войск в государство Панаму. Страна была завоевана за один день. Полковник Майк Снелл показал репортерам пакеты с мукой для мексиканских лепешек и объявил, что в доме командующего вооруженными силами Панамы Мануэля Норьеги найдено пятьдесят фунтов кокаина. Норьегу арестовали и вывезли в Майями. Американский суд приговорил его к сорока годам лишения свободы. Новый президент Панамы прибыл в страну вместе с американскими войсками и принял присягу на военной базе США. Военные силы Панамы были распущены за ненадобностью.

25 декабря

Армейские части Румынии перешли на сторону демонстрантов, президент Николае Чаушеску и его жена Елена были арестованы, в тот же день состоялся суд, приговоривший супругов к расстрелу, приговор привели в исполнение сразу же по окончании суда.

31 декабря

Свадьбу решили справлять в последний день тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, чтобы потом плавно переместиться в новый, девяностый год и оттого стать еще счастливее.

– Представляешь, Костя! – светилась Антонина. – Все кричат сначала: «Горько-горько-горько!», а как двенадцать часов пробьет, начинают добавлять: «Любви, благополучия, здоровья в новой жизни с самого первого января!»

– Хорошо, что в год Змеи успеваем, – согласился Мазаев, – потому что 27 января начнется год железной Лошади, и уже не до свадеб будет! Железная лошадь своими чугунными копытами всех в землю втопчет, катаклизмы начнутся, неурожаи и падеж скота!

– Опять ты меня своей хиромантией пугаешь! – расстроилась Антонина.

* * *

Валентина Петровна с трудом уговорила начальницу Иглинского загса Люцию Робертовну зарегистрировать 31 декабря дочь Тоньку с уфимской пропиской и ее тоже совсем не местного жениха Костика: «И не проси, Валентина!» – «По гроб жизни буду обязана, Люция Робертовна!» – «Мне и так скоро в гроб, я семь лет на пенсии!» – «Ильдуска мой тебе первой весной огород вспашет!» – «Твой Ильдуска потом сдерет три шкуры!» – «Только за солярку и скромный обед!» – «Ладно, выйду с утра на пять минут, но чтобы ровно к 9:00, опоздаете – пеняйте на себя!».

С половины девятого Антонина и Мазаев топтались на промерзшем крыльце загса, вместе с ними топтались Валентина Петровна и Ильдус. Люси, обещавшей приехать и стать свидетельницей, не было, не было и Левы Сидорова, тоже обещавшего – «о чем разговор! без вопросов! как штык!» – свою подпись.

Пятнадцать минут десятого Люция Робертовна сказала, что ей пора домой лепить пельмени, варить холодец, месить салат оливье, чтобы было с чем «Голубой огонек» в новогоднюю ночь смотреть.

– Сделай чего-нибудь! – стукнула кулачком в грудь Мазаева Антонина.

– Щас! – вместо Мазаева ответил Ильдус и вышел из стылого помещения загса.

– Это тебе, Люция Робертовна! – Валентина Петровна вынула из вместительной хозяйственной сумки душистое копченое сало, завернутое в белую тряпицу.

– Ну погожу еще чуток, – Люция Робертовна прикинула на ладони вес подарка.

Через двадцать минут Люция Робертовна вспомнила, что у нее посуда не мыта, пол не метен, елка не наряжена, а с минуту на минуту приедут дети, внуки и прочие родственники.

– Люция Робертовна, это для прочих родственников! – Валентина Петровна вынула из сумки бутылку портвейна «777».

– По талонам? – начальница загса спрятала бутылку в ящик стола.

– Из старых еще, догорбачевских запасов, – вздохнула Валентина Петровна.

– Понятно, – кивнула Люция Робертовна, – из развитого социализма, значит.

Антонина, услышав в голосах женщин нотки недовольства современным состоянием дел в государстве, собралась вступить с ними в дискуссию, но в это время дверь распахнулась, и в комнату вместе с паром ввалились Ильдус и его двоюродная сестра Флюза:

– Вот вам второй свидетель!

– А где первый? – спросили все хором.

– Ну, Иглино! – хохотнул Ильдус. – Я же только по месту жительства ваш, а по прописки я свой собственный! Значит, имею право быть номером один!

Стол ломился от яств. Антонина и Костик сидели во главе стола и ждали. В 12:00 никто не пришел. К 13:00 Ильдус выпил бутылку первача и пошел спать. Антонина сгрызла корочку хлеба, Костик выпил полтора литра вишневого компота. В 14:00 никто не пришел.

– Может, заблудились? – предположила Валентина Петровна.

Антонина вдруг заревела, Радик оторвался от маленьких красных машинок, подаренных Дедом Морозом, бросился к матери и тоже заревел. Валентина Петровна обняла дочь и затряслась в рыданиях. Костик всхлипнул. Из спальни вышел Ильдус, шмыгнул носом, смахнул слезу и поднял рюмку:

– Совет да любовь! В смысле, горько!

– Всецело поддерживаю! – весело присоединился глава государства. – У меня тоже праздник! Поздравь, Загубина, американцы человеком десятилетия выбрали! Это, я тебе скажу, дорогого стоит, это тебе не пять героев СССР Брежнева, это!.. Ладно, потом, мне еще к поздравлению народа надо готовиться, музыку пока какую-нибудь послушайте!

Зажигательная «Ламбада» полилась из телевизора, девушки в бикини выстроились паровозиком и, упруго подергивая ягодицами, зашагали приставным шагом по белому песочку курортного пляжа где-то на Мальдивах. Девушки шли и шли, потом стали плавно выплывать из кинескопа, тут же надевали на себя шапки-ушанки, толстые свитера, длинные шарфы, влезали в подшитые валенки, к ним присоединялись парни в тулупах, все вместо они продолжали идти паровозиком теперь уже вокруг свадебного стола.

– Люся! – кинулась к подруге Антонина.

– Лева! – обрадовался Мазаев.

– Люба! Соня! Таня! Луизка! Аленка! Ольга Львовна! Алия Азгаровна! Михаил Сергеевич! – Антонина обнимала всех, все обнимали Антонину.

– Серега! Ричард Ишбулдыевич! Фаниль! Спартак Ильгизович! Жоржик! Василий! Денис! Михаил Сергеевич! – крепко жал руки Мазаев, получая в ответ не менее крепкие пожатия.

Часть V

Мир да любовь. Год 1990

Глава первая

Йети под Уфой

6 января

– Тонь, а где рюкзак, который нам Шишкин перед свадьбой подарил? – Мазаев озадачено хмурился и ходил из комнаты на кухню, из кухни обратно в комнату.

Радик ходил за Мазаевым по пятам и тоже спрашивал мать:

– Тоня! Где рюкзак?! Где Шишкин?! Где подарки?!

Антонина отмахивалась от обоих:

– Дался вам этот рюкзак! Зима на дворе!

Мазаев и Радик продолжали ходить. Через пять минут Антонина торжественно объявила:

– Я в него водку, ту, что Михсергеич на талоны выдает, складываю.

– Водку Горбачева? – удивленно встал посреди кухни Мазаев.

Радик ухватился за штанину Мазаева и тут же потребовал:

– Дай водку!

– Тебе еще рано! – Антонина ласково погладила по головке сына, – ты еще в школу не ходишь! А вот папке из бутылочки Михсергеича можно и налить рюмочку, потому что сегодня ночью дядя Христос родится!

– Папке? – тихо удивился Мазаев.

– А что?! – подбоченилась Антонина, – раз замуж, когда невтерпеж было, взял, так уж от приданого, будь добр, не отказывайся!

– Да я не отказываюсь… – промямлил Мазаев и тоже погладил Радика по голове.

Радик недовольно взбрыкнул, стряхнул ладонь Мазаева и строго спросил мать:

– Тоня! Где рюкзак?!

– Да, Тонь, – вернулся Мазаев к началу разговора, – рюкзак нужен. Тут наши энтузиасты недалеко от Уфы йети нашли!

– Кого?! – Антонина сразу поняла, что новогодние каникулы закончились, медовый месяц, возможно, тоже, – опять энтузиасты! Опять инопланетяне!

– Нет, Тонь, это не инопланетянин, хотя гипотеза интересная! Это снежный человек такой, только рыжий, вонючий и в два раза больше! Его в поселке Алкино завклубом Ремпель вместе с художником-оформителем Фахретдиновым опознали по косвенным уликам! Не сегодня завтра самого зафиксируют! – Мазаев свел брови к переносице. – В глубоких сугробах, что за фермой намело, огромные следы, уходящие в сторону лесопосадки, – раз! Разрушенная загородь из толстых жердей перед коровником – два! Обильные экскременты неясной консистенции – три!

– И все?! – Антонина застыла с бутылкой водки, вытащенной из рюкзака.

– Ну почему все?! На ферме наверняка пропала какая-нибудь буренка, а то и две! – Мазаев возбужденно закружил по кухне, – но с этими доярками бесполезно разговаривать, у них на все вопросы только шутки ниже пояса! А зоотехника только спроси, сразу весь падеж скота на йети спишет, еще и недостачу по молоку повесит!

– Так вот, значит, какой ремпель ниже пояса! – Антонина положила бутылку обратно в рюкзак, затянула тесемку и завязала на большой бабский узел. – Не дам! С полиэтиленовым пакетом езжай, в самый раз для гостинцев твоим дояркам! Они неприхотливые!

* * *

«Ну как дела, как жизнь новобрачная?» – загудел кран горячей воды.

– Нормально, Михсергеич! – Антонина сполоснула тарелку и поставила ее в дюралевую сушилку.

«А у меня дочка сегодня родилась!» – похвастался главнокомандующий.

– Как?! – выронила из рук чашку Антонина, – неужто Раиса Максимовна еще того?..

Михаил Сергеевич загудел с переливами:

«Ты чего, Загубина, совсем спятила! Тридцать три года назад это было!»

– Ой, Михсергеич, как же вы так с Рождеством-то подгадали?! – Антонина присоединила отколотую ручку к чашке, вздохнула, выбросила ручку в мусорное ведро, покалеченную чашку, подумав, поставила в дюралевую сушилку. – Я не спятила, просто плохо соображать стала от эмоционально-психического расстройства, потому как семейная жизнь обязывает!

«Да никуда твой Костик не денется! – брал протяжную ноту глава государства, – а если так тревожишься, то езжай вместе с ним! Радику заодно красоту родного края покажете!»

– И то! – согласилась Антонина.

– Тонь, – зашел на кухню озабоченный Мазаев, – надо что-то с краном делать! Не кран, а прямо саксофон какой-то!

«Кстати, о саксофоне! – поддержал разговор Генеральный секретарь ЦК КПСС, – в Америке есть такой штат, Арканзас называется. Сам по себе заштатный штатишко, по размеру и численности населения меньше вашего Башкортостана будет! Но работает там губернатором парень по имени Билл. Так вот, этот Билл, Крючков из КГБ докладывал, на саксофоне играет так, что стоит ему взять ноту “ля”, как все девушки из губернаторской обслуги просто на колени падают!»

– И что? – не поняла аллюзии Антонина.

«Как что! – пояснил Горбачев. – Согласился с Крючковым, что к этому Биллу Клинтону надо присмотреться, есть у него потенциал! Глядишь, и с ним какой-нибудь договор заключим!»

– Как что?! – удивился Мазаев. – Надо сантехников вызывать, пусть кран чинят!

Антонина положила в сушилку последнюю тарелку и выключила воду.

– Мне не мешает! А в Алкино рыжих, вонючих инопланетян мы вместе с тобой едем искать! Заодно будем Радику зимнюю красоту родного края показывать, нечего всеми днями черниковские нефтезаводы нюхать! Доставай из кладовки лыжи!

7 января

Художник-оформитель Фахретдинов ходил в распахнутом ямщицком тулупе по платформе станции Алкино и время от времени спрашивал у завклуба Ремпеля:

– Приедет?

Ремпель отмахивался и, стоя на одном месте, покачивался в новеньких осенних ботинках с носок на пятки и обратно. Специально надетые по торжественному случаю ботинки мало того, что совершенно не грели, оказались еще и малы.

– Надо было зоотехника Ильяса взять для солидности, – продолжал ходить кругами Фахретдинов, – вдруг из Уфы целая делегация прибудет!

– Идет! – зашевелилась платформа.

Ремпель с Фахретдиновым вместе с толпой сначала пошли навстречу притормаживающей электричке, потом торопливо засеменили следом, а когда, зашипев, электричка наконец встала, заметались между дверьми вагонов.

– Товарищ Ремпель! – крикнул Фахретдинову Мазаев из тамбура, – принимайте!

Фахретдинов схватил протянутые лыжи и передал их Ремпелю.

– Я же говорил, зоотехника Ильяса надо было брать – делегация!

Лыжи из окоченевших рук Ремпеля тут же вывалились и рассыпались по платформе.

– Твой Ильяс уже неделю лыка не вяжет! – Ремпель погнался за детской деревянной лыжей, пытавшейся ускользнуть под беспощадные стальные колеса электрички.

– Фахретдинов! – расплылся в улыбке Фахретдинов, протянул Антонине руку и продолжил: – Художник! Монументальный живописец, в некотором роде! На пленэре тут, можно сказать. На свежем воздухе, в каком-то смысле. В гордом одиночестве, не побоюсь этого слова.

– Вы заодно и погостить решили? – озадаченно спросил Ремпель Мазаева, оценивая набитый под завязку рюкзак.

Антонина, не обратив внимания на руку Фахретдинова, развернулась на железной ступеньке вагона, взяла за подмышки Радика и крикнула что есть мочи:

– Костик, помогай!

– Так надолго?! – обомлел Ремпель, увидев перед собой закутанного карапуза.

– Э-э… Тут такое дело… У меня теща, тесть, жена, брат жены со своей женой, телята, козы, кролики, курицы, блин! – сразу помрачнел Фахретдинов, – очень все далеки от высокого, ни во что не верят, даже в коммунизме сомневались, когда еще не положено было!

– И у меня в клубе только одна служебная комната с кроватью, тумбочкой, школьной партой, черным телефоном на стене, – кисло сообщил Ремпель и совсем кисло добавил: – Но я могу временно пожить в кладовке с барабанами, горнами и балалайками…

– Не беспокойтесь! Мы ненадолго, – успокоила местную интеллигенцию Антонина. – До вашего йети на лыжах дойдем, обратно под горку скатимся и на вечерней Раевской электричке домой в Уфу на станцию Черниковская!

* * *

Напившись в клубе горячего чаю с жирным козьим молоком, съев по одному сваренному вкрутую яйцу и все привезенные Мазаевыми бутерброды, энтузиасты единогласно решили, что самое время идти на поиски йети!

К клубу тем временем стали подтягиваться любознательные и неравнодушные жители поселка.

– Комиссия! – шептались неравнодушные.

– А дите зачем? – удивлялись любознательные.

– Для прикрытия! – усмехались неравнодушные.

– Ничего святого! – качали головами любознательные.

– Снимать будут! – уверенно сплевывали шелуху от семечек неравнодушные.

– Кого?! – пугались любознательные и оглядывались на контору сельсовета.

– А всех! – зло скалились неравнодушные и добавляли в сторону того же сельсовета: – Кое-кого и посадят!

* * *

От клуба к ферме вела накатанная дорога. Сначала она была белой и скользкой, ближе к коровникам становилась рыжеватой, а потом и вовсе грязно-коричневой. Первыми шли Ремпель, Фахретдинов и Мазаев, за ними, все больше отставая, медленно ползли на лыжах Антонина и Радик, следом траурной процессией двигалась разношерстная толпа жителей поселка.

– Давайте, давайте! – настойчиво предложили свою помощь Фахретдинов и Ремпель.

– Да я бы как-нибудь справился… – Мазаев отдал одну лыжу художнику-оформителю, другую – завклубом, а сам достал из-за пазухи стальные рамки и направил в сторону приземистых коровников с облупленной белой штукатуркой.

Антонина не успевала подниматься на ноги, как опять наступала одной лыжей на другую, теряла равновесие и снова падала на бок. Радик басовито хохотал, не переставая.

Разношерстная толпа помогала Антонине полезными советами: «Палками упирайся, комиссия!», «Ноги, контролерша, выпрями!», «Спортсменка, сними ты эти доски с валенок!», «Городская! Мальца не задави!», «Эй, гласность, домой езжай, на асфальте тренируйся!». Но вдруг толпа замолчала и расступилась – в нее въехал болезненно тарахтящий зеленый уазик и со скрипом остановился.

– Что такое?! Куда?! Кто позволил?! Документы проверяли?! – крикнул председатель сельсовета в опущенное окно уазика передовой доярке Хусаиновой.

Хусаинова поправила на голове пуховую шаль, надеваемую только в особо торжественных случаях, обстоятельно вздохнула, но приступить к подробному ответу не успела, – из ближайшего коровника выскочил зоотехник Ильяс с двустволкой и тонко, но пронзительно потребовал:

– А ну ордер на обыск покажь! Без ордера не позволю коров пересчитывать!

– Рамки на него направьте, Константин Андреевич! – неожиданно посоветовал Мазаеву Фахретдинов.

Рамки в руках Мазаева дрогнули, качнулись и сошлись друг с другом, безоговорочно указывая на зоотехника Ильяса.

– Йети!.. – Фахретдинов расплылся в улыбке, отдал лыжу Ремпелю, распростер руки и шагнул к Ильясу, – а я ведь догадывался, друг!

– Стреляю на поражение… – неуверенно предупредил Ильяс, тут же поскользнулся на коровьей лепешке, высоко выбросил вверх ноги, шмякнулся задом о землю и дуплетом выпалил в воздух.

Толпа охнула, Фахретдинов крякнул, Ремпель с Мазаевым попятились, уазик председателя сельсовета зашелся в кашле, после чего намертво заглох. Антонина сбросила с ног лыжи, схватила Радика в охапку и побежала на станцию, приговаривая дорогой: «Что же это в советской сельской местности делаться стало! Не пахнет тут, Михсергеич, хоть застрелите вы меня, никакой перестройкой, гласностью и ускорением!»

* * *

– Ремпель сегодня на работу звонил, – рассказывал через день Антонине Мазаев. – Все-таки выследили они с Фахретдиновым настоящего йети!

– Да ну! – всплеснула руками Антонина, – как жалко, что Радик не увидел!

– Здоровенный лось оказался, к коровникам подходил, об углы терся и мычал неприлично! – усмехался Мазаев.

– Зачем терся, зачем мычал? – удивлялась Антонина.

– Наверное, в лесу доступных лосих не осталось, вот и пришел к изголодавшимся домашним животным, – пожимал плечами Мазаев.

– Что с мужиками любовь делает! – вздыхала Антонина и тут же беспокоилась: – Как бы его этот полоумный зоотехник не поранил из своей фашистской винтовки!

– Не! Нечем! Милиционеры ружье у него отобрали! – успокаивал Мазаев, – да и некому! За покушение на основы государственного строя в лице председателя сельсовета Ильяса отправили принудительно избавляться от алкоголизма в лечебно-трудовой профилакторий в соседний поселок Юматово.

Глава вторая

Анжела и др.

15 января

– А теперь, Ангела, – председатель партии «Демократический прорыв» Вольфганг Шнур пожал руку Ангеле Меркель, – на Берлин!

– Опять громить штаб-квартиру штази? – усмехнулась Ангела.

– А что там еще делать?! – Вольфганг открыл стеклянные дверцы шкафа и нежно сдунул пыль с бетонного обломка, – ненавистную для всех демократов стену уже прорвали!

– В качестве кого, герр Шнур? – Ангела протянула председателю «Демократического прорыва» свежую ксерокопию его личного дела.

– Э-э… – задумался Вольфганг, – референта… редактора отдела партийной агитации…

– Ну!.. – скривилась Меркель.

– А давай в качестве руководителя молодежного крыла нашей партии! – вдруг принял решение Шнур.

– Другой разговор! – просияла Ангела и шагнула к двери выполнять задание.

– Меркель! – остановил ее Шнур и кивнул на ксерокопию своего дела: – Ты бы мне заодно и оригинал вернула…

Ангела укоризненно покачала головой:

– О чем разговор, герр Шнур! Только оригинал у меня не с собой, а в надежном месте. Как вернусь с задания, так сразу со всех ног в надежное место, а оттуда уже к вам, герр Шнур!

«Далеко пойдет», – подумал председатель партии «Демократический прорыв» и добавил безобидное, беззубое немецкое матерное слово.

* * *

– Васька, растуды тебя туды! – обнял Ваську двоюродный брательник Стас.

– Стас, братуха, туды тебя растуды! – Василий Загогуйла по-донкорлионовски прикоснулся щекой к левой щеке брата, потом к правой.

– Сработало письмо Горбачеву! – радовался Стас, – дали условно-досрочное! На зоне никто из пацанов не верил, туды-растуды!

Васька снисходительно приобнял брательника:

– Правильно пацаны, туды их растуды, не верили! Горбачев из твоего письма детский самолетик сложил и с мавзолея Ленина…

– Который живее всех живых?! – перебил Стас, вспомнив коррекционную школу в Шкаповском переулке.

Василий, ненадолго задумавшись, кивнул:

– …запустил президенту Бушу в Вашингтон! А за твое УДО я проворным людям свою Тойоту отдал!

– Целую Тойоту?! – ошеломленно взглянул Стас на двоюродного брата.

– Не напрягайся, братуха! У нее радиатор потек, клапана застучали, Аленка Синицына своим каблуком обшивку на заднем сиденье продырявила! – похлопал по плечу Стаса Васька.

* * *

«Да не пускал я Джорджу Бушу самолетики из жалоб трудящихся и осужденных! Если бы я, Загубина, из приходящих мне писем самолетики складывал, то мне пришлось бы круглые сутки только этим заниматься! И все равно бы не справился, даже если бы всем Политбюро ЦК складывали! Даже если бы Раиса Максимовна вдруг отвлеклась от домашних дел и со всеми домработницами выказала желание помочь! Никак бы мы столько самолетиков из этих кляуз и рационализаторских предложений, которыми набиты картофельные мешки в подвалах Кремля, не сделали!»

– Так я, Михсергеич, тоже самое Ваське и сказала! – Антонина поставила большую кастрюлю из-под борща в раковину и прибавила горячую воду. – А он, дурачок, смеется! И брательник его, Стасик-уголовник, тоже дурачок! Тоже смеется!

– Тонь, ты чего кричишь?! – заглянул на кухню Мазаев.

– Сам кричишь! – вдруг обиделась Антонина, – готовишь им сначала с утра до вечера, за пять минут все съедят, потом с вечера до утра моешь! И слова доброго не услышишь! Не обнимет никто, в плечико не чмокнет, в шейку не подует, ушко не пощекочет! Попреки одни! Кричу я, видишь ли! Я у себя дома, между прочим!

– Ну ладно… – кивнул Мазаев, – вижу, что все нормально, – и закрылся в туалете с журналом «Новый мир», перегнутым пополам на «Архипелаге ГУЛАГе» Солженицына.

18 января

Антонина купила буханку хлеба и зачем-то десять консервных банок морской капусты. Кассирша, усмехнувшись, пересчитала банки:

– Может, еще возьмете, женщина? А то нам эту капусту девать некуда.

– Она полезная! – покраснела Антонина. – Михсергеич говорил, там йода много.

– Он скажет! – высыпала сдачу на прилавок кассирша.

Антонина расстроенно сложила банки в большую хозяйственную сумку, вышла из магазина и приостановилась – знакомая фигура махала ей рукой.

– Тонька! Загубина! – кричала издалека Люся Кренделькова и семенила в новых сапогах на высоком каблуке.

– Ты чего вырядилась? – с завистью посмотрела на сапоги Антонина.

– Земляки Ашота кооператив открыли, теперь такую дольчу и, прости господи, габану шьют! Вот, из первой партии! – приподняла ногу Люся. – Но я по делу! Костик дома?

– Нет, ушел в общество «Знание» рассказывать гражданам, привезенным из Юматовского ЛТП, о том, как жизнь на Земле из метеоритов образовалась, – вздохнула Антонина. – А на обратном пути хотел лыжные ботинки в спорттоварах посмотреть, потому что мои ботинки состарились и в креплении не держатся.

– Жалко! – расстроилась Люся, – мне у него надо было рюкзак попросить.

– Так у меня попроси! – Антонина еще раз вздохнула и кивнула на сапоги: – В подъеме не жмут?

– Ну ты скажешь! – Люся опять приподняла ногу, – как влитые! Сегодня в первый раз надела, а словно всю жизнь носила! А теплые! Теплее, чем твои валенки будут.

– Так сегодня нулевая температура! – Антонина попыталась закрыть свои белые валенки в черных калошах большой хозяйственной сумкой, – рюкзак тебе зачем?

– Да Ашот опять на войну собрался. Их армянское государство объявило войну азербайджанскому государству, вот он мне и говорит: иди сходи к Мазаеву Константину за рюкзаком, – Люся еще раз приподняла ногу и еще раз полюбовалась сапогом, – но раз его нет, значит, в другой раз зайду.

– Так я ж тебе только что сказала, что дам рюкзак! – почти вспылила Антонина и рассудительно добавила: – только он старенький и штопаный, много патронов в нем не унести.

– Не! – помотала головой Люся, – Ашот не любит, когда в мужские дела бабы вмешиваются! И когда только у них эта война кончится! Уж немцев, наверное, в этом Азербайджане не осталось, а все остановиться не могут!

– Каких немцев, Люсь?! – не поняла Антонина.

– Ну тех, с которыми наши все время воюют! – Люся внимательно посмотрела на задумавшуюся Антонину, потом и сама нахмурилась. – Ой! Ты меня не путай, пожалуйста! Мне Ашота с его бу-бу-бу на весь ужин знаешь как хватает! Пошла я, вечером за рюкзаком зайду.

– Люсь! – остановила подругу Антонина.

– Чего?! – недовольно повернулась Люся.

– Ты бы на каблуки, пока новые, набойки набила! – шмыгнула носом Антонина.

* * *

– Что это?! – отпрянул Мазаев, когда Антонина к желтой вареной картошке подложила на тарелку столовую ложку слизкой коричневой массы.

– Ешь Костя! Очень полезно для мужского мозга! – Антонина положила Мазаеву на тарелку еще одну ложку морской капусты.

– А себе чего не кладешь? – Мазаев с усилием затолкал в себя капусту.

– Я уже ела, к тому же для женского мозга она не так полезна. – Антонина зачерпнула из консервной банки еще ложку. – Правда, вкусно? Еще положу?

– Нет! – рявкнул Мазаев и тише добавил: – Радику оставь.

– Детям нельзя, – вздохнула Антонина, – они плюются и ругаются по-взрослому, я проверяла.

Решив, что больше в мужа капусты не напихать, жена налила ему стакан переработанного серым толстым грибом чая. Мазаев задумчиво посмотрел на покачивающийся в трехлитровой банке слоистый гриб.

– Интересно, если его пожарить на сковородке, сможет он по вкусу сравняться со свиной отбивной?

– Я же говорила, на мозг действует! – всплеснула руками Антонина. – Ты только смотри, не переешь морских витаминов, а то начнешь в общество «Знание» несмышленых девушек космосом заманивать!

Мазаев поморщился:

– Какие девушки! Одни уголовники!

– Бандиты про инопланетян слушают?! – изумилась Антонина.

– Ну не совсем еще бандиты, пока просто алкоголики, – Мазаев залпом выпил приятный сладко-кислый грибной чай и подвинул к Антонине пустой стакан: – Помнишь зоотехника Ильяса из Алкино? Самый дотошный оказался!

Антонина опять налила Мазаеву грибной чай, наполнила и свою кружку с отломанной ручкой, потом аккуратно поставила банку на подоконник:

– Это который из двустволки в остатки советской власти стрелял?!

– Он! Представляешь, ухмыляется во время лекции и перебивает! – вскочил с табуретки Мазаев, – если, говорит, жизнь на Земле от упавших астероидов образовалась, то откуда она на астероидах взялась?! А я откуда знаю, откуда она на них взялась! А эти его товарищи-собутыльники хохочут, шутки отпускают – алкаши недопитые! Стал им объяснять, что есть теория, будто жизнь – естественное состояние космоса, вот она, эта жизнь, и летает по нашему Млечному Пути в виде аминокислот в разных каменных глыбах, потом падает на подходящую планету и начинается синтез белка, сахаров, образование клеток, бактерий и венца пирамиды – человека!

– Ты бы сел, Костик, – забеспокоилась Антонина, – и чего этот Ильяс? Не согласен?!

– Понятно чего, – сел на табуретку Мазаев, – ерничать стал венец аминокислот, нам бы, загоготал, как раз сахарку бы побольше и дрожжей немного для синтезу! Остальные тоже ржут. В общем, сорвали лекцию.

– Бедненький! – расстроилась Антонина и перелила из своей кружки в стакан Мазаева грибной чай.

Глава третья

Первый фастфуд в Советском Союзе и фенол в Шугуровке

1 февраля

Борис Николаевич был невесел, несмотря на наступившее с самого утра пятидесяти девятилетие.

– Ты только глянь, – говорил Борис Николаевич сидящим за столом соратникам и показывал тремя пальцами левой руки на экран телевизора.

По телевизору шел репортаж об открытии в Москве на Пушкинской площади первого в Стране Советов фастфуда «Макдоналдс».

– На опережение Горбачев работает! – озадачились соратники, – ставропольский лис на противоходе решил нас сделать!

– Пока я с Японией договариваюсь, понимаешь, – обхватил пятью пальцами правой руки большую хрустальную рюмку Борис Николаевич, – о передачи им Курил, понимаешь, Горбачев, понимаешь, американские тошниловки открывает!

– Да, Борис Николаевич, – кивали соратники и тоже обхватывали пальцами большие хрустальные рюмки, – вы на японских рыбных рынках с продавцами и перекупщиками связи налаживаете, запахами осьминогов, кальмаров, каракатиц и других головоногих пропитываетесь с головы до ног, а он тут на все быстро готовенькое!

– Фугой! – хлопнул ладонью по столу Борис Николаевич.

– А?! – не поняли соратники.

– Рыбой фугой еще провонял на этом японском рынке! – пояснил Борис Николаевич.

– Это да! – закивали соратники, – нелегко ходить по местам капиталистического достатка и искать ответ, как нам победить их материальное благополучие!

– Россию надо от СССР отделять! – принял решение и опять хлопнул трехпалой ладонью по столу Борис Николаевич. – Как снимем хомут, как сбросим ярмо, так сразу у нас все наладится! Будут и у нас эти кишащие морскими гадами рынки!

– Ой, верно! – взмахнули руками соратники. – Будут и у нас гады! Но сейчас главное Горбачева обдурить, отвлечь съездом СССР от съезда РСФСР и взять в Верховном совете России-матушки власть, а дальше сама пойдет!

– Сама пойдет? – засомневался Борис Николаевич, но тут же предложил: – Тогда ухнем! – закусил соленым груздем в сметане, глянул в телевизор и вернулся к началу разговора: – Чего с фастфудом-то делать?

Помрачнели соратники:

– Инициативу надо перехватывать! Вот прямо сейчас все дела отложить, все документы на стол аккуратно поставить и ехать на Пушкинскую, жать руки персоналу в красных футболках и бейсболках, покупателям, одетым черти во что, и непременно заказать какой-нибудь здоровенный бургер!

– Да не люблю я их круглые резиновые булки с плоскими котлетами внутри! Еще лук натолкают, огурцов маринованных напихают, кетчупом весь измажешься! – Борис Николаевич скорчил гримасу и аккуратно поставил недопитую рюмку на стол, – выпить там есть чего?

– Горбачев же закусочную для Москвы выбирал! – огорчили соратники. – Безалкогольный этот ресторан быстрого питания.

– Что, и пива из краников не разливают?! – возмутился Борис Николаевич. – Небось, как обычно, заставите еще и в общую очередь встать?!

– Только кока-колу в картонные стаканчики с пластмассовыми трубочками, – вздохнули соратники, – а в очереди, конечно, надо бы постоять вместе с народом, мы же для него, родимого, жизни свои кладем! Но очень уж она, эта очередь, длинная – по периметру всей Пушкинской площади тянется, до утра будем быстрый фуд ждать!

– До утра?! – испугался Борис Николаевич и обхватил тремя пальцами хрустальную рюмку. – Не! Я только туда, руки пожму, воздух рубану, фразу скажу и обратно! Вон сколько еще дел дома!

– Так и поступим! – засуетились соратники. – Только, Борис Николаевич, домашний синий тренировочный костюм необходимо снять и надеть выходной светло-серый костюм, он вас так свежит!

8 февраля

– Ты чем чайник мыла?! – сморщился Выдов и поставил недопитый стакан с чаем на стол.

– Я вообще его никогда не мыла! – огрызнулась Люба Лесопосадкина.

– Вот-вот! А надо бы! – Выдов раздраженно разжевал спичку. – Твой чайник уже карболкой стал вонять!

* * *

– Что-то Радик плюется и плюется! – пожаловалась Мазаеву Антонина, – не хочет овсяный «Геркулес» есть! Кость, может, ты доешь? Жалко продукт!

Мазаев вздохнул, взял большую столовую ложку и в два приема доел кашу.

– Ты в кастрюльку, когда варила, медицинский бинт не обронила случайно?

– Какой бинт, Костя?! – удивилась Антонина и тут же догадалась: – Это, наверное, соль из новой пачки, на ней же написано, что она йодированная, а значит, очень полезная! Михсергеич говорил, от щитовидной железы, от мужской непослушности, от чернобыльской радиации и…

– Понял, понял! – остановил жену Мазаев и настороженно прислушался к своему желудку. – Что-то они перестарались с йодом!

* * *

– Леля, – робко позвал жену Шишкин, – с Серафимой Ивановной надо что-то делать!

– Чего опять случилось?! – хмурая спросонья Леля недобро посмотрела на Шишкина.

– Похоже, твоя, в смысле наша, мама что-то в кофе подсыпала! – Шишкин дал жене понюхать свою чашку.

– Ничем не пахнет! – недовольно буркнула Леля. – Тебе лишь бы на маму!..

– А ты попробуй! – перебил жену Шишкин.

Леля отхлебнула из чашки мужа.

– Ничем не… Мама! Ты зачем Пашке в банку растворимого кофе свой корвалол накапала?! Я же тоже иногда кофе пью!

– А! – влетела на кухню Серафима Ивановна. – Оговор! Подлог! Мошенники! Вырастила на свою голову! В дом Иуду впустила! Я на тебя, Пашка, Ельцину напишу!

* * *

– Отравили! – ворвался в двести четырнадцатую комнату общежития троллейбусного депо № 2 Идрисов, – коммунисты Шугуровку отравили!

– Зачем? – удивился Ричард Ишбулдыевич. – В этом ручье – автомобильные покрышки да мусор садоводческих товариществ!

– Вам бы, Масгут Мударисович, – вяло потянулся на своей кровати Серега Шептунов, – только бы напраслину возводить на коммунистов после своего неудачного вхождения во власть!

– Слышали?! – просунул голову в дверь двести четырнадцатой корреспондент «Трезвости – нормы жизни» Непролевайко. – Химпром в Шугуровку фенол слил!

– Во! – встал рядом с головой Непролевайки Идрисов. – А я что говорил! Фомы неверующие! Отравили Шугуровку! А северный водозабор откуда воду качает? Из подземных вод, что под Шугуровкой текут!

– Так они что? – удивился Непролевайко. – Еще воду из-под крана не пили?!

– Еще нет… – налил в свою кружку остатки пива Ричард Ишбулдыевич.

* * *

Уфимский горком партии уверил горожан, что ситуация под неусыпным контролем и не сегодня, так завтра-послезавтра из их замечательно гудящих по ночам кранов потечет чистая, как в роднике Кургазак, вода!

Деморализованный обком партии не обещал ничего, он оцепенело смотрел на перебирающего бумаги Хабибуллина.

10 февраля

Партком троллейбусного депо № 1 сидел в кабинете начальника депо Алии Азгаровны и молчал. Алия Азгаровна тоже молчала – она слушала телефонную трубку.

– Кхе-кхе, – чуть слышно кашлянул в кулачок Шишкин.

Алия Азгаровна нажала указательным пальчиком на рычажки телефона, потом осторожно положила на них трубку. Несмотря на бесшумную осторожность начальника депо, партком все равно вздрогнул. Алия Азгаровна обвела всех растерянным взглядом.

– Только что, – почти шепотом произнесла Алия Азгаровна, – внеочередной седьмой пленум обкома партии удовлетворил просьбу первого секретаря Хабибуллина!

– Взял и сразу удовлетворил? – зачем-то спросил Шишкин.

– Нет, не сразу, – еще тише и оттого еще более зловеще ответила Алия Азгаровна, – сначала заслушали первого секретаря горкома Гареева об ихнем вотуме недоверия обкому и только после этого проголосовали за коллективную отставку членов и кандидатов в члены бюро Башкирского обкома КПСС!

– Это что же, секретарь Риф Рахимович победил секретаря Равмера Хасановича?! – всплеснул руками Шишкин.

– Когда такое было, чтобы горком побеждал обком?! – поразился партком троллейбусного депо № 1 и тут же допустил в своих головах крамольную мысль: – Ведь так и мы можем на наш Орджоникидзевский райком замахнуться!

– Ну-ну! – остановила крамольную мысль Алия Азгаровна, перейдя с шепота на хорошо поставленный голос.

Вдруг Шишкин, не вставая со стула, с шумом отодвинулся от большого полированного стола и демонстративно положил ногу на ногу.

– Ты это чего, Шишкин, – опять перешла на испуганный шепот Алия Азгаровна, – как американец в гостях у европейских союзников себя ведешь?!

– А я вместе с горкомом! – рассказывал потом в бытовке ремонтников Шишкин, угощая всех купленными по этому случаю папиросами «Беломорканал». – Прямо в лицо Алие Азгаровне перчатку бросил: могу и на стол ноги положить, если захочу!

– Так и сказал?! – качали головами набившиеся в бытовку ремонтники, снимали с мозолистых рук брезентовые рукавицы, брали из пачки Шишкина по беломорине и закуривали. – И как, положил ноги?

– Ну что я, свинья какая-нибудь! – морщился Шишкин и тут же гоголем переводил взгляд на Антонину. – Но позицию обозначил! Мол, если что, мы тоже можем рокировочку сделать!

– Какую рокировочку? – не понимала Антонина.

– Хм! – хмыкал опьяневший от собственной смелости Шишкин. – У нас в политике это ключевое слово, Загубина! Без него ни колхозом управлять, ни троллейбусным депо, ни государством! Вот хоть…

«А что? – подумал Збигнев Бжезинский. – Пафосно, конечно, претенциозно, но ведь книга не для яйцеголовых друзей, а для простых, туповатых читателей! Так и назову: “Великая шахматная доска”».

Шишкин приподнял с расстеленной на столе «Комсомольской правды» пачку папирос и подивился моложавому виду Ельцина, пожимавшему на развороте газеты руки улыбчивым продавцам «Макдоналдса»:

– Вот хоть у Бори спроси!..

– А у Михсергеича можно? – тихо возразила Антонина.

Ремонтники загомонили, Антонину не услышали. Лишь брошенный на стол спичечный коробок выплюнул из себя несколько спичек и сказал Антонине знакомым голосом со ставропольским акцентом: «Ты меня, Загубина, в ваши региональные дела не втягивай! У меня съезд народных депутатов на носу! Да и вообще, эти обкомы, горкомы – такой вчерашний день! Власть на других принципах строить будем! Президента выберем в Союзе Советских Социалистических Республик!»

– Ну, Пал Семеныч, – сила! – окутывали Шишкина табачным дымом пролетарии, – а давай забастовку в депо устроим, как шахтеры в Кузбассе?! Троллейбус поперек проспекта Октября поставим и перегородим движение для запорожцев, москвичей и жигулей! Провода у трамвайщиков срежем и на металлолом сдадим! Автобусникам все колеса спустим!

– А поперек чего воздух спускать, в смысле бастовать, будем?! – щурился сквозь дым Шишкин.

– Да поперек всего! Поперек фенола в водопроводном кране, поперек талонов вместо мяса, поперек одеколона «Шипр» вместо коньяка «Плиски»! – бушевал рабочий класс.

– Плиски? – вздрогнул Шишкин. – Загубина, вот ключи, сбегай в мой кабинет, принеси «Плиску», она в шкафу за восьмым томом Ленина стоит, там не меньше полбутылки должно было оставаться!

Глава четвертая

Нокауты, нокдауны, хуки и просто джебы

11 февраля

Джеймс «Бастер» Даглас бил и бил, Майк Тайсон проигрывал раунд за раундом.

«Где твой “маятник”, Майк?!» – кричали в углу Тайсона. Майк в ответ качал гудевшей головой из стороны в сторону, показывая, что вот он, тут, со мной. Секунданты вздыхали, Тайсон пытался разлепить заплывший от ударов Джеймса левый глаз.

С пятого раунда Даглас начал работать сериями, он всаживал в железную голову Майка удар за ударом, проговаривая про себя все услышанные перед боем слова: «Я отправлю этого Бастера к его матери!» – хвастался еще не протрезвевший от загула с токийскими проститутками Тайсон. «Даглас в чистую проиграл Бербику, Таккеру, Фергюсону! – посмеивались боксерские обозреватели и эксперты, – Тайсон всех этих троих смел с ринга, как крошки со стола! Эй, Бастер! Продержись хотя бы пару раундов!»

В восьмом раунде Даглас пробил джебом, голова Тайсона, как обычно в этом бою, отлетела назад, словно волейбольный мячик. Даглас, забыв о защите, размахнулся так, чтобы вколотить этот мяч в канвас ринга раз и навсегда! Но вдруг на самого Бастера упала непонятно откуда взявшаяся стена, над ним наклонился непонятно откуда взявшийся маленький японский электрик и сказал, что отключил все прожекторы, софиты, даже синие зрачки телекамер, и те тоже отключил!

«Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять», – чертиком заскакал японский электрик. «Ваша мать умерла три недели назад, жена с мочекаменной при смерти в больнице лежит, может быть, перенесем бой?» – выплыли из недалекого прошлого промоутеры. «Шесть, семь», – пропел электрик. «Простите, как вас зовут? – в сотый раз спросили журналисты и опять даже не включили свои диктофоны. «Восемь», – хихикнул японец. «Как вы сказали? Джеймс? – очкастый журналист с мокрыми губами переспросил Дагласа и проводил взглядом прошедшую мимо девушку в натянутом на роскошное тело красном купальнике. – Это ваше э-э… настоящее имя?» «Сейчас я тебе расскажу, насколько оно настоящее!» – Даглас вскочил и впечатал очки в железную голову очкарика. Очкарик, как две капли воды похожий на Тайсона, попытался в ответ укусить Дагласа за ухо. Через двенадцать секунд в ринг между канатами пролезла девушка в натянутом на тело купальнике, лучезарно улыбнулась и показала ревущим трибунам огромную красную девятку на белом плакате. Потом через три минуты в ринг пролезла другая роскошная девушка в купальнике и показала красную десятку. Потом девушки больше не влезали в ринг и ничего не показывали, потому что Тайсон поймал челюстью апперкот Дагласа и с досады плюнул в того капой. После этого Тайсон одумался и стал искать капу, ползая по канвасу, конечно же, нашел, сунул в рот и, старательно жуя ее, пополз к секундантам.

«Что это было, пацаны?..» – спросил Майк. Пацаны с трудом вытащили изо рта Тайсона пережеванную капу: «С первым поражением, чемпион! Тебе только что отсчитали нокаут».

* * *

– Тут такое дело… – Лева Сидиров догнал семенящих по пушистому утреннему снежку Антонину и Радика.

– Какое такое? – Антонина повернула в сторону детского сада.

Радик, увидев знакомые синие ворота, взревел:

– Не хочу! Не пойду!

– Тут такое дело… – продолжил Лева, – Ваське Загогуйле надо передать…

– Надо, Радик! Надо, мой сладкий! Вон и дядя Лева сказал, что надо! В детском саду манная каша, которая легко отстирывается от рубашки и штанишек, рыбий жир – доктор в телевизоре говорил – полезный для цирроза печени, кофейный напиток «Утро» из безвредного для здоровья цикория, – Антонина потянула сына к синим воротам, а Леве бросила: – Я Ваське уже все передачи, какие нужно было, передала.

– Не хочу! Не буду цикорий! – упирался Радик.

– Тут такое дело… – упорно гнул Лева, – Ваське Загогуйле надо передать, что он поступил нехорошо!

– Там игрушки! Кубики, пирамидки, машинки, скакалки, обручи, прятки, жмурки! – Антонина дотянула сына почти до самых ворот и повернулась к Леве: – Вот тебе на! Вот это новость! Всегда Васька хорошо поступал, а тут вдруг взял и нехорошо поступил!

– Не хочу кубики! Не хочу скакалки! – Радик вырвал ладошку из руки Антонины и топнул ножкой.

– Тут такое дело! – повысил голос Лева, – Ваське Загогуйле надо передать, что он поступил нехорошо! Ему услугу оказали, а он взял и расплатился неликвидом! У этого неликвида радиатор течет, клапана стучат, а обивка заднего сиденья женскими каблуками продырявлена! Дядя Гриша сказал, что если Васька не возместит затраты на устранение недостатков, то он готов прибегнуть к услугам людей, решающим эти вопросы вне правового поля!

– В детском садике тебя ждут Светочка и Гулечка! – Антонина поймала ладошку Радика и удивлено посмотрела на Леву: – Так это твой дядя Гриша вытащил брательника Васьки Стаса из тюрьмы по условно-досрочному?!

– Светочка и Гулечка?! – переменился в лице Радик. – Мама! Хватит с дядей Левой разговаривать! Светочка и Гулечка Радика ждут! Светочка и Гулечка будут вместе с Радиком в дочки-матери играть!

– Ну не совсем дядя Гриша, – смутился Лева, – но тоже из наших, помнишь адвоката на суде Загогуйл?

– Пойдем, мой красавчик, пойдем скорее к Светочке и Гулечке! – Антонина открыла калитку рядом с воротами и обернулась: – Ты же говорил, что он просто однофамилец! – потом равнодушно махнула рукой: – А, все равно! Ваське, если увижу, так и передам: гони деньги, иначе дядя Гриша с дядей Левой стрелку забьют.

«Откуда ты слова такие знаешь, Антонина?!» – возмущено скрипнула калитка.

– Да их, Михсергеич, теперь все знают! – потупилась Антонина, – скоро Радик со Светочкой и Гулечкой вместо дочек-матерей в срелки-разборки играть начнут!

Калитка захлопнулась, Антонина услышала за ней еще один знакомый голос только что подошедшего человека.

* * *

– Слышал, чего в мире делается?! – прищурил взгляд Выдов.

– Ты о крахе апартеида? – пожал плечами Лева, – рано или поздно это должно было случиться, не могли же они держать Нельсона нашего Манделу в тюрьме до самой смерти, мировая общественность белому меньшинству ЮАР этого никогда бы не простила!

– Да нет! – отмахнулся Выдов, – я про Майка нашего, Тайсона! Представляешь, его буквально избил какой-то никому не известный негр! И теперь этот негр стал абсолютным чемпионом мира и будет вместо Майка биться с Холифилдом!

– Поберегись! – крикнул Леве с Выдовым дворник Филарет и пронесся мимо, сгребая огромной лопатой снег, словно трактор.

– Осторожнее, гражданин-бульдозер! – Лева на всякий случай встал за спину Выдова и продолжил ему на ухо: – В вашем профессиональном боксе такие случаи сплошь и рядом – договорные бои, коррупция, манипуляции, алкоголизм, наркомания, болезнь Паркинсона, пляска святого Витта!

– Ты наш бокс не трогай! – обиделся Выдов. – Еще посмотрим, какую демократию твой Мандела в ЮАР назло белым голландцам построит!

– Вот вы, господа хорошие, чужую Африку делите, а у нас самих, между прочим, в родном нашем Душанбе беспорядки! – остановил свою огромную лопату перед Выдовым дворник Филарет.

– А где их у нас сейчас нет?! – выглянул из-за спины Выдова Лева.

– Людей убивают и калечат! – погладил окладистую бороду Филарет.

– Полыхают окраины Страны Советов, – согласно кивнул Выдов.

– Беженцы в Россию потянутся! – поднял вверх указательный палец Филарет.

– Не без этого… – грустно вздохнул Выдов.

– А откуда мы столько рабочих мест возьмем?! На всех таджиков снега не хватит! – зыркнул на Леву с Выдовым Филарет и опять, сгребая снег, затолкал перед собой большую двуручную лопату: – Поберегись!

– Кроме снега, есть еще цементный раствор, железобетон, асфальт, красные и белые кирпичи… – возразил вдогонку Лева.

* * *

– Только что с космодрома Байконур к орбитальной станции «Мир» был осуществлен запуск пилотируемого космического корабля Союз ТМ-9, возвращение корабля планируется лишь 9 августа 1990 года, – кокетливо сказала телезрителям молодая дикторша Танечка, – командир корабля – Анатолий Савельев, бортинженер – Александр Баландин.

– Танечка! Это же полет в космос! Что за легкомысленность в голосе?! – строго сверкнул очками народный артист СССР Кириллов. – И как космонавт Соловьев у вас превратился в какого-то Савельева?!

– Ой! Ну Игорь Леонидович! Ну какая разница: Савельев – Соловьев! Всем этот космос до смерти надоел! Сейчас главное в научном прогрессе – компьютеры! Вы в «Тетрис» на редакционном компьютере играли? Такая игра, такая игра! Я могу часами в этот стаканчик загогулины из квадратиков складывать! Мне этот «Тетрис» даже во сне вместо Алена Делона снится!

26 февраля

На детской площадке за дворцом Машиностроителей нервно топтался Лева, рядом с ним хмуро озирался дядя Гриша:

– Ну и где эти бандюки?

– Очень непунктуальные! – согласился Лева и тут же почти закричал: – Вон они!

– Да не тыкай ты пальцем! – зашипел дядя Гриша. – С детского сада тебя за это по рукам били – никакого толка! Сам вижу!

– Здорово, братуха! – Васька обнял Жоржика.

– Здорово, братуха! – Жоржик обнял Ваську.

Пообнимавшись, Жоржик с Васькой сели на корточки.

– Чего это с ними? – удивился Лева. – Скамейка же есть!

– Это они тварям дрожащим демонстрируют, что являются избранными людьми, потому что мотали срок на зонах, где вертухаи со злыми овчарками чуть что, заставляли их вприсядку ходить.

– Твари дрожащие – это мы? – догадался Лева.

– Да ты что! – хлопнул по коленкам Жоржик. – Так ты ему за Стаса мою Тойоту отдал?! Жалко ласточку! Нет, за Стаса, конечно, не жалко, я только думал, что ласточка в надежных руках!

– Твоя ласточка сыпаться стала, нормальным людям предложить было неудобно, – криво усмехнулся Васька, – хорошо, что твои юристы подвернулись.

– Ну что там может сыпаться?! – Жоржик поморщился, от сиденья на корточках у него затекли ноги. – Это же Япония! Надо было позвонить, загнали бы в автосервис к моим ребятам, подшаманили бы, снова летал бы по проспекту Октября туда-сюда!

– Тогда на кой мне было бы отдавать ее твоему барыге?! – резонно возразил Васька и тоже поморщился – ноги затекли и у него.

– Ну почему барыга?! – осклабился Жоржик.

– Пусть зубной стоматолог, – отмахнулся Загогуйла, – какая разница!

– Это Левка, зубной лепила, – возразил Жоржик, – а тот, что с каракулевым пирожком на проплешине, бери выше! – Жоржик показал на покачивающийся на ветру желтый фонарь: – В планетарии астрономом работает!

Васька с кряхтением поднялся с корточек.

– Давай немного на ногах постоим, – с хрустом потянулся Загогуйла и кивнул в сторону дяди Гриши: – Так говоришь, сутулый из планетария?

– Зуб даю! – Жоржик тоже поднялся и с удовольствием разминал колени, – кандидат наук! Не, ну конечно, как и все сейчас, сахаром приторговывает, джинсы-варенки шьет, мечтает легальный бордель открыть, сейчас, уверен, столько студенток не знают, чем занять себя долгими беззвездными ночами…

– Чего это наш Жоржик Загогуйле зуб показал, а потом большим пальцем по горлу чиркнул? – не поворачиваясь, одними губами спросил Леву дядя Гриша. – Угрожает, резать Ваську собрался?!

– Да не, дядя Гриш, – снисходительно объяснил Лева, – Жоржик – вегетарианец, то есть в основном по разговорной части! Это он зуб дает, мол, все, что сказал, чистая правда. Мы тоже в школе в такие клятвы играли! Помню, Славка Бирюков мне чуть передний зуб не выбил…

– А мы в школу учиться ходили… – дяде Грише все меньше нравилось это стояние за дворцом Машиностроителей. – Наши бандюки, похоже, друзья закадычные. Опять обнимаются.

– Заканчивают, – согласился Лева, – до чего-то договорились.

– Пошли! – вдруг перед Левой и дядей Гришей появился Лешка Квакин, сплюнул им под ноги и кивнул в сторону Жоржика с Васькой: – Люди зовут!

– В общем, – Жоржик изобразил на лице торжество момента, – дело мы ваше порешали. Тойота остается у вас – это главное!

«Так…» – все понял дядя Гриша.

– Так!.. – попытался возмутиться Лева.

– Спокойно, стоматология! – поднял руку Жоржик. – Я не закончил! Вопрос с ремонтом тойоты решается просто! Сегодня загоняете ее к моим ребятам в автосервис, через две недели забираете, как новенькую! Расценки у пацанов самые э-э… В общем, божеские!

Дядя Гриша, придерживая двумя пальцами каракулевый пирожок на голове, кивнул:

– Это все?

– Обижаешь, планетарий! – возмутился Жоржик. – Тебе ситуацию разрулили?! Разрулили! Ну так проставиться надо! Вон, ресторан «Сакмар» в двух остановках отсюда!

– Скорее, Радик, скорее! – через детскую площадку бежала Антонина и тащила упирающегося сына.

– Ты куда, Загубина, не разбирая дороги?! – удивился Васька Загогуйла.

– Утюг что ли забыла выключить?! – по-соседски весело крикнул вслед Лева.

– Хуже! – на бегу обернулась Антонина. – В смысле лучше! Продолжение «Рабыни Изауры» началось! Скорее, Радик, скорее! Самое интересное пропустим, бандит Леонсио на своей фазенде уже, наверное, вовсю нашу Изаньку мучает!

Глава пятая

Шашки на шахматной доске

14 марта

– Ну, Николай Иванович! – Горбачев поймал серебряной ложечкой кружок лимона в стакане с чаем и повернул голову к Рыжкову. – Ну, Вадим Викторович! – Горбачев выложил лимон на блюдечко и повернул голову к Бакатину. – Значит, еще раз, как договорились: мы втроем выставляем свои кандидатуры на пост президента, регистрируемся, фиксируем альтернативность, а потом вы заявляете этим, прости господи, депутатам, что свои кандидатуры снимаете.

– Все как надо сделаем, Михаил Сергеевич! – бодро ответил министр МВД СССР.

– Ты, Вадим Викторович, только не перестарайся, – поморщился Генеральный секретарь КПСС, – а то, как в твоем МВД получится! Это надо же додуматься, разрешить милиционерам совмещать службу в рядах правопорядка родины, так сказать, с работой черти где!

– Михаил Сергеевич! – обиделся Бакатин, – вы же сами говорили, что вам не нужны министры-милиционеры, что нужны министры-политики. Вот я в русле общей линии и того…

– Я тебе чего говорил?! – приподнял серебряную ложечку Горбачев и подумал, что хорошо бы ею по лбу Бакатина стукнуть.

Бакатин на всякий случай зажмурился, Горбачев опустил ложку.

– Я тебе говорил, что хватит агентуру плодить среди гражданского населения! Они тебе кто, шпионы?! Пусть спокойно разговаривают друг с другом, в блокнотики ничего не записывают, только мудрые мысли тех, кто о них денно и нощно! Нечего твоим сыскарям и операм неустойчивых личностей вербовать, пускай сами уголовный элемент ищут, а то сидят в кабинетах, чаи гоняют, – отхлебнул из стакана руководитель страны и покосился на Рыжкова.

– Еще есть проблема, Михаил Сергеевич! – звякнул в ответ серебряной ложечкой Председатель Совета министров СССР.

– Выкладывай, Николай Иванович, – не ожидая ничего хорошего, Горбачев мрачно разжевал кружок лимона коренными зубами.

«А может, и не волею случая этот комбайнер оказался на гребне волны…» – глотая выделившуюся слюну, подумал Рыжков и продолжил:

– Тут Нурсултан заявил, что тоже хочет президентство в очерченных границах, конечно.

– Какой Нурсултан?! – вскинул голову Горбачев и тут же возмутился: – Назарбаев, которого мы временно вместо Колбина на Казахстан поставили?!

– Говорит, что только в этом случае поддержит новый институт власти и ваше выдвижение, – тихо произнес Председатель Совмина.

– Так следом и другие захотят новый институт! – бросил серебряную ложечку на стол Горбачев, – прибалты, кавказцы, азиаты, братья славяне, еще и внутри России малые народы потребуют себе шапочки Мономаха!

– Уже захотели! – усмехнулся Рыжков. – А про прибалтов можно уже и забыть, там уже и танками ситуацию не исправишь!..

– Ладно, – хлопнул ладошкой по полированному столу главнокомандующий, – ничего страшного! Сейчас страну в руки возьму, как ты, Николай Иванович, метко заметил, в новом институте власти – надо бы запомнить формулировочку! А потом уже без лишней говорильни, трескотни, пустобрехства, без пустого и порожнего, без огня и полымени, без коня и трепетной лани, без э… Займусь внутренними проблемами Союза Советских Социалистических Республик! Да, насчет Прибалтики, Николай Иванович, танками, может быть, все же попробуем?..

15 марта

«Внеочередной III Съезд народных депутатов СССР в порядке исключения выбрал Президента СССР», – торжественно объявил Антонине и Косте Мазаеву Игорь Кириллов.

Мазаев хмыкнул. Антонина не поняла:

– Почему в виде исключения?

«Потому, Загубина тире Мазаева, что это первые выборы, а вот все последующие будут проводиться всенародным голосованием!» – разъяснил Кириллов.

Мазаев опять хмыкнул.

– Да уж не тянул бы, дядя Игорь, кого выбрали-то?! – добавила громкости в телевизоре Антонина.

«В качестве кандидатов были выдвинуты Михаил Горбачев, Николай Рыжков, Вадим Бакатин, – посмотрел Антонине глаза в глаза Кириллов, – ввиду того, – Загубина, слушай внимательно! – что Рыжков и Бакатин сняли свои кандидатуры, первым Президентом СССР избран Михаил Горбачев, который уже принес присягу, положив руку на самое дорогое – Конституцию нашей необъятной родины».

Мазаев хмыкнул.

– Как-то это не того… – задумалась Антонина.

Мазаев собрался в очередной раз хмыкнуть, но Антонина выгнала его из кухни:

– Хватит хмыкать! Помог бы Радику из детского конструктора робота собрать, с самого утра ребенок мучается!

Антонина, выключила телевизор и включила радиоприемник.

«Чего опять не так, Загубина?!» – недовольно спросил знакомый баритон.

– Михсергеич, что же это у вас там, словно в нашем депо! У нас тоже сначала двое в Горсовет выдвигались, потому что сверху велели, а потом Шишкин перед всенародным голосованием троллейбусников свою кандидатуру снял, и никто даже воздержавшихся не стал подсчитывать – объявили Алию Азгаровну единогласной! – укоризненно крутила ручку настройки радиоволн Антонина.

«И что, Азгаровна не справляется, что ли?» – устало буркнул свежий президент СССР.

– Справляется, даже очень, – вздохнула Антонина, – на работе ее теперь вообще не видим, один Шишкин трудовым пролетариатом занимается…

«Вот, Загубина! – Антонина догадалась, что Горбачев поднял вверх указательный палец, а возможно, даже серебряную ложечку. – В нашем деле главное, чтобы плечо верного Шишкина рядом было, я вот тоже планирую перевести Янаева Геннадия Ивановича из всесоюзного никому не нужного профсоюза в свои вице-президенты!»

* * *

Штаб Ельцина, определившись со стратегией, продумывал тактику на ближайшие поездки по регионам:

– Надо изобрести такую фразу, которую все запомнят, но чтобы она ни к чему не обязывала!

Ельцин подцепил вилкой небольшой, но крепкий боровичок, попытался его проглотить, но поперхнулся и закашлялся. Соратники участливо заколотили маленькими ладошками по могучему загривку своего лидера.

– Погодите вы! – сбросил с плеч липкие ладошки лидер, – записывайте: «Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить!»

– Гениально! – тут же записали соратники.

– Может, еще пообещать лечь поперек рельсов?! – разошелся Ельцин.

– Рано, Борис Николаевич! – покачали головами соратники.

4 апреля

– Доколе нам под Москвой ходить?! – в полный голос возмущались в курилках Дома Госсобрания активные башкирские депутаты Верховного Совета Башкирской АССР, – своего надо выбирать, без всяких там консультаций!

– И кого? – спрашивали неопределившиеся депутаты, пытаясь тут же спрятаться в кабинках.

– У татар – Миргазямов председателем Совмина, у русских – Горбунов первым секретарем обкома, – кричали вслед неопределившимся башкирские активисты, – значит, председателем Верховного Совета должен быть башкир, а лучше директора нефтеперерабатывающего завода имени XXII партсъезда не найти!

– Это почему же не найти?! – демонстративно включали шумный сушитель рук принципиальные противники из старой обкомовской гвардии.

– А потому что он ввел комплекс каталитического крекинга, освоил производство малосернистого игольчатого кокса и осуществил выпуск неэтилированного бензина, – парировали башкирские активисты, – тридцать пять авторских свидетельств на изобретения имеет!

Старые обкомовцы доставали из карманов белые платочки, протирали оставшуюся влагу между пальцев и молча выходили из помещения.

Через час сессия Верховного Совета выбрала председателем Муртазу Губайдулловича Рахимова.

* * *

– И кто у нас, Рустем Эльбрусович, в Башкирии тепереча главный? – спросил Идрисов Кайбышева.

– Время покажет, Масгут Мударисович, – задумчиво произнес Кайбышев, – меня другое беспокоит…

– Прибалты, пригретые в годы войны Иосифом Виссарионовичем, а теперь рвущие кровные узы Союза Советских Социалистических Республик? – догадался Идрисов.

– Да нет… – еще более задумчиво произнес Кайбышев, – Верка-буфетчица говорила, что Васька Загогуйла шибко самостоятельный стал, на последней стрелке с затонскими цеховиками базар вел исключительно от своего имени и не совсем то, что ему поручено было. Цеховики потом Верке в ее затонской пивной за кружкой «Жигулевского» весь разговор слили.

– Думаете, Рустем Эльбрусович, Васька тоже задумал суверенитет объявить?! – поднял кустистые брови Идрисов.

– Не исключено, Масгут Мударисович… – Кайбышев посмотрел поверх «полубокса» Идрисова на Соню Иванову, с ужасом тыкающую указательным пальчиком по клавише пробела только что купленного для нужд кооператива «Софи» компьютера IBM XT.

– Ты нежнее с ним, больших денег стоит, – подошла к Соне Ольга Львовна, нажала клавишу эскейп и предложила коллегам: – Может, Ваське секвестр объявим?

– Прекратим поставку газа, нефти, угля? – понял Идрисов.

– Сепаратистов лучше всего прессовать танками! – не согласился с Ольгой Львовной капитан Лампасов и выровнял козырек фуражки строго по переносице.

– Ой! – вскрикнула Соня Иванова, – я ничего не делала, а он, она, оно написало: «пресс эни кей»! Где теперь этот «какой-нибудь ключ» искать, чтобы его вдавить?!

– Да вот же он! – повернула торчащий из системного блока маленький ключик Ольга Львовна.

Компьютер не отреагировал.

– Не тот… – озадачились члены кооператива «Софи».

– Хватит! – выдернул штепсельную вилку из розетки Лампасов.

– Что ж ты наделал, капитан! – вскрикнул Кайбышев. – Теперь опять официанта Славика вызывать из гриль-бара, он один знает, как правильно этот компьютер включать!

– Да, капитан, никогда ты не станешь майором!.. – поддержала директора Ольга Львовна.

– Но-но! – вскинул голову Лампасов. – Я сам за Славиком съезжу!

Глава шестая

Внеземной разум в черной дыре

24 апреля

– Вызывали, Юзефас Адомайтисович? – завгар Кильмаматов испуганно просунул голову в дверь начальника трамвайного депо № 1 Шарунуса.

– Заходи, Кильмаматов, – Шарунас вставил в прикрученную к столу точилку карандаш и остервенело закрутил ручкой, очиняя грифиль до игольного состояния.

Знак был верный. «Уже донесли!» – понял Кильмаматов и начал торопливо оправдываться:

– Юзефас Адомайтисович, я эту Люську Кренделькову сто раз предупреждал!..

– Да хоть сто пятьдесят, Кильмаматов! – взревел Шарунас. – Все! Лопнуло мое прибалтийское терпение, либо оба сразу пишите по собственному, либо по очереди!

Кильмаматов побледнел, на столе Шарунаса зазвонил многофункциональный телефон.

– Растуды тебя туды! – сказал телефон по громкой связи.

Шарунас судорожно затыкал пальцами в кнопки и переключил аппарат на интимную конфиденциальность. Начальник троллейбусного депо № 2 Калмыков продолжил:

– Ты чего, диверсант, нас всех подставляешь!

– Не до твоих подколов, Алексей Кузьмич! – вздохнул Шарунас. – У меня тут Люська Кренделькова стрелку забыла перевести на Госцирке и повезла пассажиров вместо девятого маршрута по Зорге четвертым маршрутом по проспекту Октября!

– Туды-растуды и якорь еще туды! – возмутился Калмыков. – Какая Люська в госцирке?! Тебе Сиразетдинов не звонил, что ли?! Люська, е-мое, в цирке!

– Казыханова сняли?! – вдруг осознал сложность момента Шарунас.

Кильмаматов заботливо налил стакан воды, начальник трамвайного депо его тут же залпом выпил.

– Кто его снимет?! Это ж Казыханов! Его пока на Тимашевское кладбище не свезут, будет управлять мною и тобою! – хохотнул Калмыков и добавил: – Профукал ты, дурачина, «Почетного работника горэлектротранспорта»! Вместе с синим нагрудным знаком и красной книжечкой к нему! Его к девятому маю хотели всем начальникам уфимских трамваев и троллейбусов вручить, теперь один нагрудный знак сэкономят!

– Как! – задрожал голос Шарунаса. – Я же давно о нем мечтал! Он мне во время каждого доклада Казыханова снился! Неужто все?! Неужто ушел трамвай?!

Кильмаматов налил второй стакан воды, начальник трамвайного депо его тоже выпил залпом.

– Трамвай ушел, вся надежда на троллейбус! Попробуй Шишкину в первое троллейбусное позвонить, – посоветовал Калмыков, – зря, что ли, мы его на зимнюю рыбалку в прошлом году брали?

– Ой, Кузьмич, да чем этот Шишкин поможет! – скривился Шарунас и кивнул Кильмаматову, чтобы наливал третий стакан, – а про рыбалку лучше бы не вспоминал, такой день был, такой клев намечался, а этот идиот взял и в полынью провалился со всем провиантом!

– Ну, Адамыч, ты прямо как трамвайный рельс, не гибкий совсем! – опять хохотнул Калмыков. – Твоя задача, чтобы он тебя, как бы невзначай, вывел на свою начальницу депутатшу нашего горсовета Алию Азгаровну!

– Так у нее же короткое замыкание не поймешь в какой из двадцати восьми дней!.. – трухнул Шарунас.

– Ищи подход, Адамыч, и главное, не перечь, туды ее растуды! – посоветовал Калмыков и тут же торопливо закончил разговор: – Все, отбой, ко мне школьников на экскурсию привели. Здравствуйте, дорогие дети! Здравствуйте, наши будущие водители, будущие кондукторы, будущие ремонтники замечательных советских троллейбусов!

Алия Азгаровна была по государственному деловой, четкой и ясной.

– Автобиографию, характеристику, выписку из протокола собрания коллектива и справку об отсутствии судимости привезешь ко мне завтра перед заседанием горсовета в девять ноль-ноль!

– Так, когда я… – залепетал Шарунас.

– Не обсуждается! – отрезала Алия Азгаровна.

Кильмаматов протянул начальнику четвертый стакан воды, Шарунас обессиленно его отодвинул.

– Это еще не все! – продолжила Алия Азгаровна. – Пришла разнарядка: на одного почетного работника мужского пола изыскать двух работниц женского пола, чтобы вручить им грамоты минтранса, одну – замужней комсомолке с ребенком, вторую – незамужней диссидентке без ребенка.

– Э-э… – обомлел Шарунас.

– Не обсуждается! – прервала возможное возражение Алия Азгаровна. – К тому же, Шарунас, я всю работу за тебя уже сделала! Замужняя комсомолка с ребенком – мой водитель троллейбуса Тонька Загубина, диссидентка без ребенка – ее подруга, твоя вагоновожатая трамвая Люська Кренделькова!

– Только через мой… – начал было Шарунас.

– Чего?! Мужской шовинизм?! Антиперестроечная колонна?! – взвизгнула начальник троллейбусного депо на начальника трамвайного депо.

– Не обсуждается… – тут же сдался Шарунас.

– Н-да… – Шарунас налил стакан воды и протянул Кильмаматову, – что-то мы с тобой все о работе и о работе! А чего, к примеру, в мире делается?

– Да как обычно, – сделал глоток Кильмаматов, – чехи со словаками Чехословакию на две страны раздирают, а немцы, наоборот, ГДР с ФРГ объединяют, в аккурат к 9 маю общую валюту введут.

– Давно телевизор не смотрел: с утра на оперативку, потом в депо, тут ты с Крендельковой, после заседание у Казыханова, потом разъяснение каждого пункта у Сиразетдинова, а тут оказывается тектонические движения кругом, «Саюдис» вон на историческую родину зовет… – отчего-то загрустил Шарунас, но тут же попытался взбодриться: – Дома все нормально? Дети здоровы, в школу ходят?

– Да как обычно, – сделал еще глоток воды Кильмаматов, – дома стирка, борщ, рабыня Изаура, дети чихают, но в школу ходят, тройки, четверки с минусом…

– А моя Лаймочка от рук отбилась, – опять нахмурился Шарунас, – дружит с каким-то Квакиным, курит втихаря, мне кажется, от нее даже пивом попахивает, – Шарунас опять полыхнул: – Я сам уже два месяца пива не пил! Свежее, с белой шапкой, под вяленого двухкилограммового леща, собственными руками пойманного… Эх!

Шарунас вынул карандаш из точилки и поставил его в специальный оранжевый пластмассовый стаканчик. Кильмаматов допил воду и отчего-то вспомнил:

– Наc раньше пороли!

– А толку? – возразил Шарунас и достал пачку бумаги. – Давай выписку из протокола общего собрания сочинять.

* * *

Техники компании «Перкин-Элмер» мистер Смит и мистер Джонсон насвистывали «Серенаду солнечной долины» – им было отчего находиться в отличном расположении духа. Американский космический корабль «Дискавери» наконец-то вывел на земную орбиту автоматическую обсерваторию «Хаббл». При сборке зеркала для телескопа «Хаббл» Смиту пришлось понервничать, его лазерный штангенциркуль оказался неоткалиброванным, и в итоге между огромной линзой и поддерживающей ее конструкцией образовался зазор. Но Смит не сильно переживал, потому что знал – у его приятеля Джонсона есть заветный ящичек, набитый всевозможными болтиками, гайками и шайбочками! Они порылись в ящичке, подобрали подходящую по размеру шайбу, Смит вздохнул с облегчением и вставил ее в зазор, исказив коническую константу зеркала на сущий пустяк: с 1,00229 до 1,0139. Ни в НАСА, ни в Европейском космическом агентстве об этом еще не знали, а потому продолжали ликовать, не подозревая, что на исправление «шайбочки» техника компании «Перкин-Элмер» Смита понадобится еще несколько лет и не один миллиард долларов.

11 мая

– Все готовы? – строго спросил поэт Выдов молодежное крыло литкружка при газете «Ленинец».

Молодежное крыло помялось, но головами кивнуло.

Выдов разлил остатки перцовки и повторил план действия:

– Проникаем в библиотеку имени Надежды Константиновны Крупской, берем в читальном зале двенадцатый номер «Трезвости и культуры» за 1988 год и первые три номера за 1989 год и…

– Зачем?! – втиснулся в молодежное крыло поэт Айдамолодцов.

Выдов проигнорировал Айдамолодцова:

– …аккуратно выдираем листы с поэмой Венечки Ерофеева «Москва-Петушки» и…

– Торжественный акт вандализма в память о скончавшемся сегодня Венедикте Васильевиче, – пояснили Айдамолодцову члены литкружка при «Ленинце».

– Как же потом посетители библиотеки познают творчество Ерофеева? – резонно спросил Айдамолодцов. – Лучше скиньтесь и купите в «Знании» на Ленина поэму отдельным изданием. Всего четыре рубля двенадцать копеек по цене водки «Экстры», как завещал покойный.

Айдамолодцов достал из-за пазухи тоненькую книжку в мягком переплете и демонстративно пролистал. Молодежное крыло зашепталось, полезло в бренчащие мелочью карманы и вдруг стаей воробьев вспорхнуло и исчезло в вечерних огнях улицы Ленина.

Выдов сжал мозолистые пальцы в кулак и замахнулся на Айдамолодцова во весь пролетарский размах водителя троллейбуса, но Айдамолодцов тоже исчез в сумерках.

Выдов купил бутылку яблочного вина «Солнцедар», доехал на трамвае до вокзала. «Представляешь, – жаловалась потом Люся Антонине, – прошел мимо моей кабинки и сделал вид, что не узнает! Встречай после этого в их компании 23 февраля!» На вокзале Выдов сел в электричку Уфа – Тавтиманово, чтобы вылезти на станции Черниковская, но выпил в тамбуре весь «Солнцедар», после чего очнулся в Иглино в грядке редиски, только что посаженной Валентиной Петровной Загубиной.

17 мая

Не успел Костя Мазаев начать лекцию о внеземном разуме, таящемся в черной дыре Млечного Пути, как в маленькую комнатку, выделенную Дворцом культуры химиков районному обществу «Знание», ворвалась Матильда Крамарова и потребовала выпустить на свободу всех узников совести.

– Разве они не на свободе давным-давно? – удивился Костя.

– Нет, господин хороший, живущий в скорлупе своих летающих тарелок! – сверкнула очками на носу-пипочке Матильда. – Их насильно лечат в психиатрических больницах от однополой любви! Между тем, сегодня Всемирная организация здравоохранения во всеуслышание заявила об исключении гомосексуальности из списка заболеваний!

Полтора десятка пенсионеров, сидящих в зале, нервно заерзали и зашептались. Приведенный матерью поднабраться перед экзаменами уму-разуму – «Вы уж с ним, Константин Андреевич, построже!» – восьмиклассник Рома открыл от изумления рот.

– Но мы не психбольница… – робко возразил Мазаев.

– Ха-ха! Очень смешно, мистер остроумие! – Мотя Крамарова смерила Мазаева презрительным взглядом, – вам и вашим слушателям предлагается подписать петицию толерантности, если вы, конечно, прогрессивная общественность!

Слушатели задвигали стульями, тяжело встали со своих мест и загудели:

– Конечно, мы – прогрессивная общественность! Давайте свою бумагу! Подпишем, чтобы Горбачев прочитал и понял, не только в Москве живут люди с пытливым умом, горячим сердцем и высшем образованием!

Матильда положила на стол воззвание и потребовала все подписи расшифровывать, указывать место работы и адрес проживания с телефоном. Половина желающих тут же вернулась на свои места.

«Отменить позорящую человека, поднявшего одну ногу в двадцать первый век, 121-ю статью уголовного кодекса…» – читала оставшаяся половина прогрессивной общественности и поднимала над бумагой шариковую ручку. «Разрешить парады всех угнетенных инакомыслящих и инакочувствующих…» – шариковая ручка задумчиво повисала в воздухе. «…и не только гетеросексуальные браки…» – шариковая ручка откладывалась в сторону, прогрессивная общественность мрачно шла к выходу. В итоге петицию подписал только ученик восьмого класса Рома Жуков.

– Рома! – с ужасом попытался остановить его Мазаев. – Что я твоей маме скажу?! Она же меня затерроризирует на работе!

– Молодой человек право имеет! – тут же спрятала петицию на своей груди Крамарова и застегнулась на все пуговички.

– Право имею! – вскинул голову Рома и с торжественным вызовом оглядел окружающих.

– А против гендерного насилия на рабочем месте мы напишем дополнительную петицию! – одобряюще усмехнулась Матильда Крамарова Константину Мазаеву.

* * *

– Мотя?! – переспрашивала Костю Антонина. – Так она же в нашем классе самая пугливая была! Писала Александре Павловне докладную записку о мальчишках, курящих на перемене за общественным туалетом, потом от страха, что записку перехватят, и ее после школы поколотят, рвала докладную на мелкие кусочки и проглатывала!

Разъяснил все встретившийся с Антониной у мусоропровода на лестничной площадке Лева Сидоров. Оказывается, это дядя Гриша посоветовал Моте Крамаровой начать правозащитную деятельность, чтобы в случае удачного выезда из СССР иметь диссидентские преференции для вида на жительство – «Уверяю вас, Матильдочка! Почти в любой европейской стране раскроют объятья, а может быть, даже и в самих Соединенных Штатах!».

Вечером президент Советского Союза удивленно спросил Антонину: «Что это за гей такой еще неполовозрелый, а уже толерантный у вас в Черниковке образовался? Радио Свободы в каждом новостном блоке рассказывает! Ты предупреди через своего Костика эту мамашу Жукову, что, если ей по телефону американцы будут звонить домой, пусть говорит на ломаном русском, что она по-иностранному ни бельмеса не понимает!»

– Она, Михсергеич, и так не понимает, после нашей школы даже на матерном с ошибками в подъездах пишут! Да и звонить ей никто не будет, у нас на все Цыганские дворы под Курочкиной горой телефон только у ветерана труда и участника Великой Отечественной – тети Раи, – успокоила президента Антонина.

«Это хорошо!» – свистнул президент на коротких волнах ВЭФа.

Глава седьмая

Свободная от Страны Советов Россия

29 мая

Президент СССР спустился с балкона к трибуне и стал в пух и прах разносить кандидата в Председатели Верховного Совета РСФСР Ельцина. Горбачев сверкал очками и громил кандидата, громил и сверкал. А потом протянул руку к стакану в подстаканнике, сбросил с него нервным движением нежно-белую салфетку, одним махом отхлебнул половину и гневно сверкнул очками в Воротникова, сидящего в президиуме: «Виталий Иванович, чего чай такой холодный?!» Бывший председатель Верховного Совета втянул голову в плечи: «Виноват, остыл, накажем…», повернулся в сторону старшего референта и сверкнул в него очками. Старший референт побледнел и сверкнул очками в сторону младшего референта. Младший референт покрылся красными пятнами и сверкнул очками в каждую пуговку на белой блузке, в облегающую бедра черную юбку, в чулки телесного цвета, в лакированные лодочки на шпильках: «Жанна, я же предупреждал! Менять стакан с чаем каждые семь с половиной минут!» Жанна повела себя неожиданно, она не стала заламывать руки, шмыгать носом, заикаться, посмотрела в упор младшему референту в его сверкающие очки и усмехнулась: «Увольняй! Я к Ельцину пойду! У вас чай с лимоном, а у него виски с колой!» Задумался младший референт и без обычного подобострастия кивнул старшему референту, мол, будет вам кипяточек!

– Вот ответь мне, Загубина, у мамы своей спроси, у друга ее сожителя Ильдуса поинтересуйся, – продолжал метать молнии Горбачев, – как советский народ сможет справиться с труднейшей задачей придания социализму второго дыхания на путях демократизации?!

– Ох, не знаю, Михсергеич! И мама не знает, у нее рассада помидоров на подоконнике вянет, – поспешно отвечала Антонина, – народу и с первым дыханием тяжело, а второе сдюжит ли?! Вон Ильдус еще только на крыльцо поднялся, а весь дом уже соляркой провонял, Радик уже кашлянул несколько раз!

– Кхе-кхе! – подтвердил Радик.

– Если Россия пойдет в направлении, указанным товарищем Ельциным, то не сдюжит никак! – заверил Горбачев.

– Узнать бы, для чего они против нашего Бори сначала выпустили краснодарского секретаря Полозкова, а когда с первого раза не получилось, то бывшего чеченского секретаря Власова? – кивнул на телевизор вставший в дверях зала Ильдус.

– А потому, – ответил вместо Антонины президент СССР, – что мы с Яковлевым так решили! Собрали в Кремле четыреста преданных коммунистов и объяснили, что стратегия момента требует замены! Полозков – консерватор, и есть подозрение, что в перестройку верит без огонька, а Власов хоть и милиционер в душе, но нужный стране ОМОН придумал!

Преданные и непреданные депутаты проголосовали. За Ельцина отдали 535 голоса, за Власова – 467.

– За это ж и выпить в самый раз! – воскликнул Ильдус и тут же позвал Валентину Петровну: – Валь! Надергай редиски, так закусить хочется чем-нибудь свеженьким, весенним!

– Из чего я ее надергаю! – строго шагнула в зал Валентина Петровна, – твой друг Дениска, пока в грядке стихи свои орал, утрамбовал ее так, что теперь только заасфальтировать осталось!

– Выдов не может быть моим другом, он, как и Тонька, – троллейбусный шофер, а вовсе не тракторный! – замотал головой Ильдус и предложил альтернативу: – Ну, огурцов тогда давай соленых, но чтобы с пупырышками и хрустящие!

– Кхе-кхе! Огурцов давай! – вдруг поддержал Ильдуса оторвавшийся от разбросанных по полу оловянных солдатиков Радик.

12 июня

Люся ревела на кухне Антонины.

«Чего она ревет?» – спросил главнокомандующий.

– Ну как не реветь, Михсергеич, – вздохнула Антонина, – обстановка в стране развитого социализма очень к горючим слезам располагает.

«Пусть не переживает, – успокоил глава государства, – мы эту Ельцинскую декларацию о суверенитете РСФСР всерьез не воспринимаем. Удумал: приоритет законов России над законами СССР! Да его Ленин за такие загогулины в свердловском подвале бы расстрелял!»

– Да она не об этом, ей Ашот сказал, что раз Советская Армия в Ереване в армянских ополченцев стреляет на поражение, то он больше в Россию не приедет! – возразила Антонина.

«Объявил 12 июня государственным праздником Российской Федерации! – продолжал возмущаться президент СССР, – каков шельмец! Да кто ему такое право давал!»

– Да выключи ты этот телевизор! – всхлипнула Люся, – Ашот еще не уехал, это, когда он уедет на родину, вот тогда уже не вернется!

Антонина выключила телевизор.

– Может, еще останется? – Антонина сочувственно подложила Люсе на тарелку еще один кусок пирога с зеленым луком и яйцами. – У него же родственники тут женские сапоги стали производить в больших количествах?

– Может, и останется… – затолкала пирог в широко открытый рот Люся, – тогда бросит, потому что говорит, я толстеть стала. Ну с чего мне толстеть-то! А он: ты корова!

– Так Ашот сам не худенький! – обиделась за подругу Антонина.

– Ты что! – раскрыла в ужасе глаза Люся, – ему даже намекать на это нельзя! Весь мозг вынесет!

– Еще кусочек? – кивнула на пирог Антонина.

– Нет, хватит, – расслабила пояс Люся, – с собой возьму, Ашота угощу. Как у твоей мамы тесто такое пышное получается? Дай рецепт!

– Сто раз уже брала! С тестом главное не торопиться, оно деликатности требует, а ты суетишься все время! – Антонина завернула Люсе остатки пирога в газету.

– Ой! – всплеснула руками Люся, увидев в газете программу передач. – Ты чего телевизор выключила?! Сейчас Чумак начнет воду в банках заряжать!

Алан Чумак молча взмахнул руками и жестом пригласил Люсю с Антониной поставить перед телевизором трехлитровые банки с водопроводной водой.

– Люська! – в ужасе зашептала Антонина. – Я же все банки маме в Иглино отвезла под соленья и варенья!

– Разворачивай пироги! Чумак газеты тоже заряжает лечебной энергией! И тащи крема всякие! – затормошила подругу Люся. – Чумак все, что хочешь, может энергией зарядить!

– А зубную пасту?! – забежала и тут же обратно выскочила из ванной Антонина.

Алан Чумак кивнул головой: «И зубную пасту тоже», после чего сделал дирижерский пас ладошками. Штепсельная розетка в стене привычно заискрила.

– О! – показала Люся на розетку толстеньким пальчиком с длинным красным ногтем.

– Вот, значит, она отчего! – дошло до Антонины. – Надо сказать Костику, чтобы не чинил – бесполезно!

«Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, – прошептал Кашпировский махнувшему с экрана нежной ладошкой Чумаку, – чтоб тебя энурез измучил! И откуда ты только взялся, немтырь очкастый!»

* * *

Поехал Ельцин по стране. В Казань приехал.

– Ну что, опробуем домашнюю заготовку? – спросил Ельцин соратников.

– Как договорились, Борис Николаевич, в конце речи рубаните так, чтобы в Кремле со стульев попадали! – поддержали сподвижники.

– А берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить! – рубанул председатель Верховного Совета РСФСР.

Национальная элита Татарстана обомлела.

«Большому куску рот радуется!» – возликовали Адыгея, Калмыкия, Карачаево-Черкесия и тут же объявили о праве своей нации на далеко вытекающее самоопределение.

Дальше поехал Ельцин. В Уфу приехал.

– Сколько сможете проглотить, столько и берите! – рубанул председатель Верховного Совета РСФСР.

Национальная элита Башкортостана потеряла дар речи.

«Вот он локоток, наконец-то!» – обрадовались Горный Алтай, Ямало-Ненецкий автономный округ, Чукотка и основательно, с перерывами на обед заговорили о своей ни от кого не зависимой государственности.

Одна лишь Еврейская автономная область не стала выделяться из Хабаровского края, потому как не доехал Ельцин до Биробиджана. Запротивились еврейские сибиряки, не пошли на поводу своей национальной элиты. Стояли московские и зарубежные эмиссары, смотрели через реку Амур на бурно строящиеся деревообрабатывающие комбинаты Китая и грустили.

Глава восьмая

Митоз – непрямое деление клеток, амитоз – прямое

12 июля

Стас Загогуйло кивнул на Лешку Квакина:

– Возьмем мальца на стрелку с твоим Кайбышевым?

Васька Загогуйло поморщился:

– Воробей еще!

Лешка Квакин насупился, потом нахохлился, потом взъерошился и шмыгнул носом.

– Ладно, шкет, втискивайся к пацанам на заднее сиденье, – смилостивился Васька.

Лешка ужом влез в щель между квадратными торсами пацанов, Васька сел на переднее пассажирское кресло праворульной Мазды, Стас завел двигатель и с эффектной пробуксовкой рванул вперед.

– Туды тебя растуды! – ругнулся Васька, – не успели мне пацаны Жоржика новую точилу из Владивостока пригнать, а ты уже муфту сцепления жжешь, резину Бриджстоун об асфальт крошишь!

– Не дрейфь, братуха! – добавил газку Стас, – скоро отдадим наши праворульные точилы бойцам!

Бойцы на заднем сиденье довольно крякнули.

– А сами, – продолжил Стас, – на мерсах рассекать будем!

Бойцы на заднем сиденье недовольно засопели.

– А вообще, я о «Ламборджини-Дьяболо» мечтаю! – вдавил в пол педаль газа Стас.

Бойцы на заднем сиденье задумчиво нахмурились.

* * *

– Опять заседают! – взмахнула руками Валентина Петровна, – смородина осыпается, малину лесной клоп жрет, из крыжовника еще ни одной банки варенья не сварено, а они заседают!

«Товарищ Загубина-старшая! Судьбоносный момент требует на время забыть о сельском хозяйстве, металлургическом производстве и даже о добыче полезных ископаемых!» – остановил Валентину Петровну кандидат в Генеральные секретари ЦК КПСС.

– Мама! – Антонина взволновано прижала левую руку к груди, а правой вытерла нос Радику. – Это же двадцать восьмой съезд партии! Против Михсергеича вороги опять казуистику задумали! Какой-то Теймураз из Кузбасса на его место претендует!

* * *

Ваську на даче уже ждали. Рустик Кайбышев мрачно жевал жвачку, Лампасов стоял как вкопанный, Ольга Львовна наблюдала за всем происходящим через заднее стекло автомобиля Лампасова, Верка-буфетчица – через лобовое стекло собственного автомобиля. Сонька тревожилась за топтавшегося на месте Сашку Антонова в увитой декоративным виноградом беседке.

– Ну че?! – вылез из «Мазды» Васька.

– Ниче! – Выплюнул жвачку Кайбышев.

– А чего?! – Стас тоже вылез из автомобиля.

– А ничего! – Сунул руки в карманы джинсов Сашка Антонов.

– Ы! – Высунули в окна задних дверок круглые лысые головы пацаны.

– Отставить! – Грозно выпучил глаза Лампасов.

– Перо в бок и мясо в речку! – Выскользнувший из машины Лешка Квакин нагло ощерился на Лампасова.

– Ах ты шпаненок! – Открыла дверцу и поставила грузную ногу в туфле на мощном каблуке Ольга Львовна. – Я тебе устрою профсоюзную путевку в пионерлагерь «Козленок»!

– Эй, доходяги! – Нажала на клаксон Верка-буфетчица. – Пива со стиральным порошком обпились, детский труд эксплуатируете?!

– Мальчик, – вышла из беседки Соня, – попроси в своей школьной библиотеке или детской по месту жительства «Мойдодыр» Чуковского, «Что такое хорошо и что такое плохо» Маяковского и обязательно «Как закалялась сталь» Островского!

– Гляди, Стас, как воспитательницы на нашего шкета накинулись! – поразился Васька.

– Это у них рефлекс такой, помнишь, Гриша-астроном в кабаке «Сакмар» рассказывал, – пояснил Стас.

– Дядя Левки, соседа Тоньки Загубиной? – вспомнил Васька.

– Он самый, – кивнул Стас. – Говорил, что это у них безусловный рефлекс, его академик Павлов на собаках доказал.

– На суках? – уточнил Васька.

– Ну не на кобелях же! – сплюнул Стас неожиданно выделившуюся обильную слюну.

* * *

Генерального секретаря впервые в истории КПСС избирали тайным голосованием. Из четырех тысяч шестисот восьмидесяти трех депутатов против Горбачева проголосовали в общей сложности тысяча сто шестнадцать человек.

«Чего так много?» – возмутился президент СССР. «Ну! – Пожал плечами друг Яковлев. – Демократическое волеизъявление, наверное…».

Пятьсот одиннадцать делегатов проголосовали за председателя забастовочного комитета Кузбаса Теймураза Авалиани.

«Ну я устрою им Кузькину мать!» – пообещал вечером Раисе Максимовне Михаил Сергеевич. «Устрой, Миша», – согласно звякнула золотой ложечкой в почти прозрачной чашке саксонского фарфора Раиса Максимовна. «Полностью обновлю Политбюро, никого из старых не оставлю!» – президент СССР взял серебряными щипчиками белоснежный кубик сахара и осторожно опустил в чашечку, почти до краев наполненную черным кофе.

* * *

Константин Мазаев привез в Иглино большую хозяйственную сумку с консервами морской капусты, расфасованным в полиэтиленовые мешки сахарным песком, брикетами мыла, позвякивающими бутылками водки.

– Это что, в вашем избиркоме спецпаек выдают? – заглянул в сумку Ильдус.

– Не наговаривайте зазря, дядя Ильдус, Костик не в избиркоме, а в статистике работает! – Антонина выложила продукты на стол. – Это он талоны отоварил, у вас точно такие же! У всей страны точно такие же! Михсергеич обо всех одинаково заботится!

– У нас, Валь, такие же?! – отчего-то удивился Ильдус, вытащил из сумки бутылку водки, взболтал и стал завороженно следить за поднимающимися со дна пузырьками.

Валентина Петровна выдернула бутылку из рук Ильдуса и сунула Костику.

– Я к чему, Валь, – Ильдус постучал ногтем указательного пальца по бутылке в руках Костика, – сравнить бы между собой иглинские талоны и уфимские? Вдруг сельскую местность, как всегда, обделяют! Может, у наших талонов градус не тот или того хуже – недолив!

– Ничего другого в твою башку не пришло?! – замахнулась на сожителя кулаком Валентина Петровна, а потом покачала головой: – Даже нормальный повод предложить не можешь для дегустации!

* * *

– Предлагаю, – предложил Ельцин, – переименовать Коммунистическую партию Советского Союза в партию демократического централизма и разрешить в ней свободу фракций!

* * *

– Ну а ты чего мне взамен предложишь?! – криво усмехнулся Васька.

– Колхозный рынок не отдам, – не очень уверенно заявил Кайбышев.

* * *

– Это что за централизм такой демократический?! – испугалась Валентина Петровна.

– Ну это этот… – начал объяснять Ильдус, но перевел недоуменный взгляд на Антонину: – А?

– Михсергеич, народ вопрос задает: а?! – обратилась Антонина за разъяснением к главнокомандующему.

– Ну это как бы пирамида такая, какую в Египте инопланетяне построили, чтобы знать, куда приземляться, если что, – загородил телевизор Костик, – снизу народ, который избирает себе на плечи вышестоящих начальников, начальники – на свои плечи стоящих, а на самом верху, в центре то есть, самый большой начальник, который у всех на шее сидит и всеми управляет!

– И зачем тогда наше старое шило, на это новое мыло менять?! – удивилась сути перемен Валентина Петровна.

– Ну, Валя! – дошло до Ильдуса. – Это же проще, чем эта!..

– Пареная репа? – подсказала Валентина Петровна.

– Еще проще! – возразил Ильдус. – Проще карданной передачи трактора «Беларусь», был ихний коммунистический Горбачев, а станет нашенский центровой Ельцин!

– Ой! – Махнула белым полотенчиком Валентина Петровна. – Сравнивайте свою водку! Все равно без нее не разобраться!

* * *

– Хорошо, – сдался Кайбышев, – забирай свой Колхозный рынок! Но!..

– Чего «но»?! – Васька обнажил зубы в коронках из желтого металла. – Ты разве не понял?! Выхожу я из вашей богадельни! Свое дело с пацанами мутим!

– Рустем Эльбрусович, Рустем Эльбрусович! – выбежал из внутреннего дворика с недожаренным шашлыком на шампуре официант Славик.

Бритоголовые квадратные пацаны шагнули от Мазды поближе к Ваське Загогуйле.

– Только что, Рустем Эльбрусович, передали, – спрятал за спину шампур Славик, – Борис Николаевич вышел из Коммунистической партии!

– Совсем? – спросил Ваську Кайбышев.

– Навсегда! – ответил Васька.

* * *

«Может быть, не надо было параграф номер двадцать два в устав партии вводить? Может, зря мы Яковлева послушали? Как считаешь, Рая?» – спросил вечером жену Генеральный секретарь КПСС.

«Надо двигаться вперед, Миша, – возразила Раиса Максимовна, – весь мир на нас смотрит!»

«Не начнут они сейчас в своих автономиях собственные уставы шлепать, не перестанут ли к нашим указаниям прислушиваться?» – продолжал беспокоиться глава государства.

«Не посмеют, Миша! Ты ведь не только Генеральный секретарь, но и кандидат в лауреаты Нобелевской премии!» – гордо поправила перед большим зеркалом в полный рост безупречную прическу Раиса Максимовна.

* * *

– За центральный демократизм! – поднял рюмку Ильдус, – семимильными шагами идущий на смену развитого социализма!

– За мудро правящий человечеством инопланетный разум! – согласно кивнул Костя Мазаев и тоже поднял рюмку, – за Альфу нашу Центавру!

* * *

Ольга Львовна к шашлыку даже не притронулась, она отхлебывала маленькими глотками сухое вино из бокала и продумывала, как вывести свою долю из кооператива «Софи» так, чтобы Кайбышев это понял в самый последний момент, когда предпринять было бы уже ничего нельзя.

– С ними только так, Рустем Эльбрусович! По-другому с этими васьками, с этими загогуйлами никак! – ласково улыбнулась Ольга Львовна, поставила недопитый бокал на стол и повернулась к Лампасову: – Товарищ капитан, вы меня до перекрестка Цурюпы с Пушкиным подбросите?

Верка взяла третий шампур, впилась крепкими зубами в нежный, сочный кусок мяса и окончательно решила, что оказавшийся слабым в коленках Кайбышев ей совсем не нужен.

– Славик! – полезла зубочисткой в рот Веерка. – И когда ты, наконец, научишься шашлык жарить! Не шашлык у тебя, а подошва!

«А что, – продолжала размышлять Верка, – почти все пивные точки в Затоне под контролем, с местной братвой Васька свел, с РОВД – Лампасов, в райком Антонов ввел, всем, конечно, всегда самое свежее пиво, но затраты отбиваются стократно! Одним словом, эта громоздкая баржа «Софи» только тормозит ее катер на подводных крыльях!»

– Славик! – Верка бросила зубочистку в пепельницу. – Ты завтра вечером ко мне подъезжай часов в девять, в ресторан сходим, квалификацию твою повысим.

1 августа

– Вулкан, Вулкан! Доложите обстановку!

Два Геннадия, Манаков и Стрекалов, стартовали с Байконура на космическом корабле «Союз ТМ-10» к орбитальной станции «Мир». Через три месяца Казахская ССР провозгласит о своей независимости, а через 130 суток, 20 часов, 35 минут и 51 секунду, прихватив на станции «Мир» первого в мире космонавта-журналиста японца Тоехиру Акияму, «Союз ТМ-10» приземлится около казахского городка Аркалык.

– Земля, Земля! Полет нормальный! Акияму только, Тоехиру, блин, опять тошнит!

* * *

Евгений Непроливайко натренированным репортерским движением выбросил вперед руку и схватил Идрисова за пуговицу на пиджаке:

– Вы-то мне и нужны, Масгут Мударисович!

– Что такое?! – испугался Идрисов, – мне некогда! Я к стоматологу записан! Мне зуб мудрости надо вырвать, Лева Сидоров обещал не больно, но по договоренности!

– Погодите, Масгут Мударисович, мудрости лишаться, она нам еще пригодится! – Непроливайко крепко зажал пуговицу между пальцами.

– Да? – пощупал языком ноющий зуб Идрисов.

– Именно! – уверил Непроливайко, – про закон о средствах массовой информации читали?!

– Отмена цензуры и учреждение трудовыми коллективами не зависящих от государства и политических партий газет, журналов, теле- и радиопрограмм, агентств новостей?! – отбарабанил Идрисов.

– Я же говорил, с удалением мудрости надо повременить! – обрадовался Непроливайко.

– И?! – Идрисов попытался вытянуть пуговицу из крепких пальцев Непроливайки.

– Отвечаю на ваш бескомпромиссный вопрос! – горячо зашептал Непроливайко, – решили мы всем трудовым коллективом в моем лице приватизировать нашу «Трезвость – норму жизни!», чтобы правду народу доносить, рассказывать не только о вреде алкоголя, но и о ежедневной пользе стакана красного, не только разврат обличать, но и о культуре сексуальных отношений просвещать, не только про скучную космическую станцию «Мир» долдонить, но и про веселых зеленых человечков в летающих тарелках материалы выкладывать, не только наукой с ее дурацкой математикой народу мозги засорять, но и про всем понятную экстрасенсорику, эзотерику, хиромантию школьникам рассказывать!

– От меня-то чего?! – недоумевал Идрисов.

– Опыт! Мудрость, опять же! – горели глаза Непроливайки, – и так необходимые сейчас финансовые вливания! Инвестировать нужно сущий пустяк, а отдача будет ого-го!

– Ого-го?.. – задумался Идрисов. – Может быть, Кайбышеву предложить приумножить капитал?

– Почему нет?! – тут же согласился Непроливайко.

– Вперед! – рванулся к подошедшему троллейбусу Идрисов.

Пуговица с торчащими из нее нитками осталась в пальцах Непроливайки. Антонина сказала в микрофон, что следующая остановка «50 лет СССР» и закрыла двери.

– Рустем Эльбрусович! – ворвался в кабинет Кайбышева Идрисов. – Вот!

– Чего «вот»? – мрачно процедил Кайбышев.

– Вот! – показал на Непроливайку Идрисов. – Бизнес-план! Как вы на последнем совещании требовали!

– Я сейчас все объясню, Рустем Эльбрусович! – взял слово Непроливайко. – Газетное дело сегодня – это Клондайк! В Уфе живет миллион жителей, газеты будем продавать по десять рублей за штуку, то есть за раз – десять миллионов! Это означает, что на один вложенный рубль мы получим…

– Ольга Львовна сейф опустошила! Весь неоприходованный нал забрала, – Кайбышев налил в чайный стакан водки и протянул Идрисову.

– Мне же нельзя, Рустем Эльбрусович, – Идрисов передал стакан Непроливайке, – у меня же голоса, колокольчики, песнопения в голове начнутся!

Непроливайко выпил, сморщился и закусил сочным листком стоящей на подоконнике герани.

– Как же секьюрити вашей фирмы такое допустили?!

– Лампасов вместе с Ольгой Львовной свалил! – Кайбышев налил еще водки и опять протянул Идрисову.

Идрисов опять передал стакан Непроливайке и пощупал языком ноющий зуб мудрости.

Мазаев долго выбивал забитое ведро в мусоропровод на лестничной площадке.

– Я сегодня тоже намучился с четырьмя корнями! – пожаловался спустившийся из своей квартиры Лева Сидоров.

– Сто раз Тоньке говорил: не запихивай! – стукнул ведро о край мусоропровода Мазаев.

– Тяну! А щипцы срываются! – Лева бросил в мусоропровод аккуратный сверток с мусором. – Терпеть не могу эти зубы мудрости!

– А Тонька все запихивает и запихивает! – Мазаев посмотрел в ведро, вдруг что осталось.

– Кстати! – вспомнил Лева. – Идрисов говорил, что Непроливайко организует информационно-политический, литературно-художественный, научно-альтернативный холдинг и ему позарез нужны люди со свежими взглядами на природу окружающей нас загадочной действительности!

– Куда идти?! – тут же нажал кнопку лифта Мазаев.

– Ну не с мусорным же ведром, Константин, – остановил его Лева, – не в домашних тапочках! И с Тоней посоветуйся!

Глава девятая

Гибель богов

15 августа

В Нью-Йорке было душно. Сергей Донатович запил.

Над лесным озером висело марево. Виктор Робертович рыбачил третий час. Не клевало.

Стояло полуденное пекло. Антонина повернула с проспекта Октября на 50 лет СССР. Графитовые токосъемники на штангах троллейбуса скользили по проводам как по маслу.

Нейманис вывел с хутора Дреймани корову, отвел ее подальше от дороги, вбил железный колышек в землю и привязал к нему длинную веревку. По пустой дороге проехал набитый людьми «Икарус». Корова проводила автобус долгим равнодушным взглядом.

Старший лейтенант Петерсон сидел за служебным столом и читал книгу про латышских стрелков. О стекло билась муха. «Дура, – в сотый раз подумал Петерсон, – форточка же открыта».

Водитель Фибикс подъехал к таллиннскому аэропорту и открыл двери своего «Икаруса», ленинградская тургруппа вывалилась из автобуса. «Шумная», – сказал сам себе Фибикс, закрыл двери и поехал назад в Талсы.

* * *

– У тебя молоко есть? – спросил Сергей Донатович у Али по телефону.

– Сережа, опять? – сразу догадалась Аля.

– Так есть? – повторил Сергей Донатович.

– Есть, – вздохнула Аля, – когда ждать?

– Скоро! – бросил трубку Сергей Донатович.

Виктор Робертович смотал удочки и бросил в багажник, подержал на ладони две плотвички – «чего не отпустил, пока живые были…» – и положил рядом с удочками.

– Промсвязь, – объявила остановку Антонина.

Нейманис подошел к речке Теитупе. «Хорошо бы запрудить эту речушку, – подумал Неймас, – и запустить в пруд мальков карпа, потом карпов вылавливать и продавать на рынке в Таллинне по…» Нейманис стал прикидывать, по какой цене хорошо бы продавать карпов, чтобы починить забор, отремонтировать крыльцо, поставить новую баню, купить новый «Москвич 2141», выстроить для него кирпичный гараж, к гаражу хозблок, надстроить второй этаж, да лучше вообще – новый дом…

Петерсон хлопнул книгой по оконному стеклу, тут же перевернул ее и посмотрел на обложку – латышский стрелок в серой шинели был строг, непроницаем, безупречен, большая черная муха висела на его революционном, беспощадном штыке.

Фибикс ехал по пустынной дороге, скоро хутор Дреймани, потом поворот, мостик, остановка «Криволинейная», хуторянин Нейманис обязательно помашет рукой, но он не ленинградский водитель, поэтому в ответ ему сигналить клаксоном не будет.

* * *

– Сережа, тебя же врачи предупреждали! – Аля открыла литровую бутылку молока и передала Сергею Донатовичу.

– Ладно! – Сергей Донатович отхлебнул.

– Доведешь ты себя! – Аля вытерла кухонным полотенцем с поверхности стола белый кружок.

– Ладно! – Сергей Донатович еще отхлебнул и отставил бутылку: – Уже и молоко не идет!

«Но если есть в кармане пачка сигарет», – Виктор Робертович подумал, что надо бы закурить, а то клонит в сон, но останавливаться и лезть в багажник за курткой не хотелось. «Звезда по имени Солнце…» – зашуршали шины по обочине. Виктор Робертович вынырнул из секундного сна, резко дернул руль влево и вылетел на встречку. «Группа крови на рукаве…» – медленно выплыл из-за поворота «Икарус».

Обе штанги троллейбуса подпрыгнули на стыке проводов и тут же разлетелись в разные стороны. Троллейбус замолк, Антонина чертыхнулась.

Нейманис помахал Фибиксу. «Хоть бы раз в ответ посигналил!» – грустно опустил руку Нейманис и тут же охнул. «Икарус» Фибикса резко сдал вправо, уворачиваясь от несущегося на него «Москвича-2141». Удара лоб в лоб удалось избежать, но это не спасло «Москвич», он в мгновение был смят в гармошку, «Икарус» сорвался с асфальта, скатился с насыпи и через несколько метров воткнулся в вязкое мелководье речушки Теитупы.

– Авария на тридцать пятом километре трассы Слока – Талсы! «Икарус» и «Москвич»! Со смертельным! – Петерсон бросил телефонную трубку и побежал к машине. Книга про латышских стрелков упала со стола и распласталась на полу, подмяв под себя несколько страниц.

Фибикс мотал головой, одновременно давил ногой на тормоз и продолжал выворачивать руль вправо, который уже давно заклинило намертво. Речушка Теитупа плавно обтекала кабину автобуса и неспешно журчала дальше, яркое летнее солнышко играло в воде. Корова Нейманиса пережевывала траву и с тупым любопытством смотрела на большой прямоугольный предмет, перегородивший ее речку.

* * *

Через несколько дней Аля вызвала скорую.

– Что с ним? – спросил один санитар другого по-испански.

– Не знаю, пусть несколько раз присядет и скажет, сколько ему полных лет, – ответил пуэрториканец.

– Сорок восемь, – Сергей Донатович встал и, держась за спинку стула, присел. Ему стало дурно.

– Клади его на носилки! – встревожился пуэрториканец по-испански.

– Привязывать? – спросил первый санитар.

– Конечно! – удивился вопросу пуэрториканец.

– Я тоже! – собралась Аля.

– Жена? Мать? Дочь? – спросил пуэрториканец по-английски.

– Друг! – гордо ответила Аля.

– Не положено! – остановил ее первый санитар.

Сергея Донатовича привязали к носилкам, погрузили в карету скорой помощи и повезли в больницу. Не успели отъехать, как попали в жуткую бруклинскую пробку. В душной кабине лежащему на спине и привязанному к носилкам Сергею Донатовичу стало совсем плохо. В больницу его привезли мертвым.

– He choked on his own vomit, – сказал первый санитар.

– Да, – согласился пуэрториканец по-испански, – захлебнулся собственной рвотой. Куда следующий вызов?

Рома Жуков и Лайма Шарунас стояли у стены дома № 37 на Арбате.

– Давай напишем, что Цой жив! – предложила Лайма.

– Так вон же уже написано! – возразил Рома.

– Какой ты скучный! – обиделась Лайма и написала белым школьным мелком на красном кирпиче: «Цой жив!».

– Я не скучный! – насупился Рома, – просто мать, наверное, все милиции обзвонила.

– Ты скучный! – топнула ножкой Лайма, – надо было с Квакиным ехать! Думаешь, меня отец по больницам и моргам не ищет! Я же не хнычу! Доставай давай!

Рома вытащил из кармана свечку и спички. Лайма вырвала спички из его рук и стала неумело чиркать. Переломав полкоробка, отдала Роме:

– Никакого от тебя толку!

Рома сразу же зажег спичку и запалил свечку. Лайма вставила свечку между кирпичей:

– Двадцать восемь лет! – шмыгнула она носом, – старый, конечно, но мог бы и пожить еще немного!

– И что это, молодые люди, мы тут делаем?! – рявкнул откуда-то сверху сержант Шаймарданов.

Лайма тут же бросила свечку на землю и затоптала ее белой кроссовкой:

– Ничего, товарищ милиционер!

Троллейбус Антонины стоял на конечной около диспетчерской, Зинка отчитывала ее по громкой связи:

– Загубина! Ты опять от графика отстаешь! Все о принцах на остановках мечтаешь! Сколько ж можно, не девочка, чать!

«Чего мне о принцах мечтать, – молча пожимала плечами в своей кабинке Антонина, – Костик у меня уже есть, правда, со вчерашнего дня сильно озабоченный, потому что у его подчиненной Жуковой сын пропал. Всю милицию Уфы обзвонили – Ромку ищут. Вот так и мой Радик подрастет, станет слабохарактерным, из дома выйдет с плохой компанией и куда-нибудь пропадет в неизвестном направлении!» Антонина всхлипнула.

Нейманис выглянул в окно, на мостике через Теитупу группа молодых людей пила водку из пластиковых стаканов и жгла свечки. «Сейчас допьют и придут опять спрашивать, как ехал, куда ехал, с какой скоростью, где этот водитель “Икаруса” проживает?!»

Молодые люди допили водку и пошли к хутору Дреймани.

– А ничего подозрительного вы не заметили, товарищ старший лейтенант? – в пятый раз спрашивал Петерсона приехавший из Риги корреспондент «Советской молодежи».

– Ну как! Три удочки, две рыбки, магнитофон, колонки, запасное колесо… – потел Петерсон.

– Фибикс! – крикнул начальник гаража. – К тебе опять следователь, только теперь уже русский – из Москвы!

* * *

– Второй день работаем, а уже такая новость! – редактор службы новостей первой свободной от советских мыслей радиостанции «Эхо Москвы» протянул диктору распечатку.

– …скончался великий русский писатель армянского происхождения… – шепотом проговаривал диктор и недоуменно поднимал голову от бумаги: – А он разве армянского?!

– Пусть будет армянского! – поморщился редактор новостей, – не надо муравейник ворошить, потом в отдельной передаче разворошим.

– Сегодня в Нью-Йорке скоропостижно скончался великий русский писатель армянского происхождения Сергей Довлатов! – торжественным баритоном зачитал диктор в прямом эфире, – а вчера его титульная родина Армянская ССР, вслед за ним объявила о своей независимости от Советского Союза!

3 октября

– Германец-то того! Опять соединил свои половинки и стал таким же большим и страшным, как в сорок первом, когда он на нас вероломно напал! – пересказывал Валентине Петровне газету «Правда» Ильдус.

– Что же, – пугалась Валентина Петровна, – война опять будет?!

– Конечно, будет! – авторитетно заявлял Ильдус. – Без нее человечество никак не может – диалектический и исторический материализм в одном стакане! Кстати…

– Никаких «кстати»! Собирайся! Тоньке продукты повезем! Стратегический запас делать будем! – тут же приняла решение Валентина Петровна.

– Мама! – всплеснул руками Антонина. – У нас этих банок с соленьями! И картошки полкладовки! – но увидев в руках Валентины Петровны завернутое в белую тряпицу ароматное сало, сдалась: – А вот его, копченое и с мясными прожилками, Костик очень уважает!

– Еще консервы купи всякие! – наказала Валентина Петровна.

– Где ж их купишь! – загрустила Антонина. – Если только морскую капусту опять?..

– Не надо! – сказали одновременно Ильдус и Костик.

– Сама ешь! – выпятил нижнюю губу Радик.

Вечером Антонина все-таки решила узнать у главнокомандующего – ждать лихолетья или как? Она долго крутила в ванной комнате ручку настройки радиоприемника «ВЭФ 202». Сначала попала на захлебывающуюся в восторге речь «Немецкой волны», потом услышала настороженную французскую речь, а покрутив еще, – жесткую отповедь Маргарет Тэтчер. «Я тебе так скажу, – тут же вмешался президент СССР, – Марго не права! Ну какая может быть угроза стабильности международной ситуации! Кто на их великую британскую безопасность покушается!»

– А на нашу, Михсергеич? – задала бестактный вопрос Антонина.

«Да что вы все! – возмутился глава государства. – Мы с Колей, Гельмут который, железно договорились, что НАТО после объединения Германии на Восток не продвинется ни на шаг, ни на полшага, ни на сантиметр! А если учесть, что немцы нам дадут двенадцать миллиардов марок на перевозку наших солдат и нашей техники, то мы еще и в барыше, Загубина! И это еще не все! Гельмут пообещал в придачу дать трехмиллиардный кредит на пять лет, чтобы мы могли для вас, для народа, майонез, консервированный горошек, маринованные огурчики, вареную колбасу и спирт «Рояль» к Новому году закупить!»

– Это хорошо, что войны не будет! – облегченно вздохнула Антонина, – и салат «Оливье» к Новому году хорошо, жалко только, что в долг…

А госсекретарь США Джеймс Бейкер, плеснув в тяжелый резной стакан виски, спросил у канцлера ФРГ Гельмута Коля по селектору спецсвязи: «Герр Коль, как там наш товарищ Горби, не заломил цену? Не слишком ли дорого нам достается социалистическая ГДР?» Канцлер поднял литровую глиняную кружку и отхлебнул баварского: «Не поверите, мистер Бейкер, по цене бутерброда! – Коль поддел вилочкой тушеную капусту и этой же вилочкой ловко подцепил сосиску. – Я бы ему и сто миллиардов дал, а он мне: деньги, Коля, не главное, главное установить отношения взаимного доверия!» Бейкер взял никелированными щипчиками похожий на маленький айсберг кусочек льда и бросил в свой стакан виски: «Не человек, а прямо слеза младенца! Как-то надо его все-таки поощрить, но аккуратно, чтобы Раиса Максимовна восприняла как должное, а то ведь вмиг все объединение расстроит!» Гельмут Коль с удовольствием проглотил сосиску с капустой: «Так позвоните шведам, они к вам безропотно прислушиваются, пусть утвердят кандидата!» Бейкер недовольно дернул щекой: «Не шведам, а норвежцам!» – пригубил виски и бросил в стакан еще один маленький айсберг. «Норвежцы тоже безропотно!» – гоготнул Коль, отхлебнул баварского и отправил в рот еще один навильник тушеной капусты с сосиской. «Сам-то!» – подумали офицеры прослушки Швеции и Норвегии.

Глава десятая

Золото и свинец

15 октября

«Норвежский Нобелевский комитет решил присудить Нобелевскую премию мира за 1990 год Президенту Советского Союза Михаилу Сергеевичу Горбачеву!» – кричал репродуктор на столбе в парке культуры и отдыха имени Победы.

– Тонька! Тонька! Загубина! – кричала Люся Кренделькова Антонине, с которой договорилась встретиться по неотложному делу.

Антонина ошеломлено смотрела на подругу и не узнавала:

– Люська! Ты это в чем?!

«…за его ведущую роль в мирном процессе…», – репродуктор тоже внимательно осмотрел Кренделькову.

Люся крутанулась перед Антониной, ее новая дубленка крутанулась вслед за ней:

– Земляки Ашота кооператив по пошиву сапог закрыли, по пошиву дубленок открыли! Теперь Женька Версаче и Сенька Лоран отдыхают! Вот, Ашот из первой партии принес и подарил!

«Который сегодня характеризует важную составную часть жизни международного сообщества!» – репродуктор потерял интерес к подругам.

– Теплая? – пощупала мех Антонина.

– Спрашиваешь! – Люся распахнулась. – Можно сказать, на голое тело, а жарко!

– Так сегодня плюс четырнадцать по радио объявили! – показала на репродуктор Антонина.

Репродуктор подтвердил:

«В последние годы в отношениях между Востоком и Западом произошли весомые перемены!»

– Ой, да причем тут четырнадцать градусов! – возмутилась Люся. – Это же натуральный мутон, только наизнанку!

– А земляки Ашота всем желающим дубленки шьют? – осторожно спросила Антонина.

– Ну ты даешь, Загубина! – всплеснула руками Люся. – У них же кооператив! Они еще в развитом социализме подпольно шили, а теперь при капитализме, Ашот объяснял, для них главное – рынок сбыта!

– Это как? – не поняла Антонина. – Если что, мне можно чего-нибудь из второй или даже третьей партии!

– Товар – Деньги – Товар… или: Деньги – Товар – Деньги… – запуталась Люся. – Мне вчера Ашот весь вечер мозг эксплуатировал прибавочной стоимостью! У него сестренка Карла Маркса в нефтяном институте сдает – всей семьей ночами зубрят!

– А мне Костик ночами про микролептонные облака и кротовые норы во Вселенной рассказывает… – поделилась в ответ сокровенным Антонина.

– И там кроты?! – поразилась Люся. – Представляешь, эти кроты всю лужайку английского газона на даче у Кайбышева изрыли! Сонька Иванова рассказывала, ей тоже дубленка понравилась, но она со стразами хочет!

– Со стразами! – у Антонины перехватила дыхание, но она быстро пришла в себя. – Стразы, наверное, царапаться будут! А мне Радика обнимать, в очередях стоять, нет, мне, пожалуй, обычную, теплую…

Люся одобрительно кивнула:

– Мне Ашот тоже сказал: не надо! По секрету добавил, что эти стразы у них через неделю все осыпаются, потому что клей с уфимского завода резиново-технических изделий только надувные лодки хорошо клеит! Но чур, Тоня, такую же, как у меня, дубленку не брать! А то я Любку Лесопосадкину к Ашотовским кооператорам привела, а эта эгоистка взяла и выбрала точно такие же сапоги, как у меня!

«Невзирая на идеологические, религиозные, исторические и культурные различия!» – надрывался репродуктор, а ветер носил его слова по всему парку Победы.

– В общем, копите с Костиком капитал! – помахала на прощание Люся. – Надо еще Лесопосадкиной дубленку показать, – и побежала к подъехавшему троллейбусу.

– Счастливая ты, Люська! – крикнула вслед Антонина и посмотрела вверх. – И ты, Михсергеич, тоже счастливый!

«Внес такую весомую лепту!» – согласился репродуктор и, как показалось Антонине, даже слегка кивнул.

7 ноября

Слесарь Александр Шмонов вспотел, он печатал на пишущей машинке воззвание. Шмонов заносил над клавишами указательный палец правой руки и задумывался: «Дамы и господа! Прошу вас убе или уби?..» Непривичный к интеллектуальной деятельности указательный палец распух, Шмонов пробовал печатать указательным пальцем левой руки, но пару раз промахнувшись мимо клавиш, опять стал набивать текст правым. «…бивать руководителей СССР», – шепотом диктовал сам себе слесарь и заправлял в машинку еще одну пухлую партию листов бумаги, проложенных через копирку.

Напечатав четырнадцать листовок, Шмонов напильником затер литеры пишущей машинки, потом положил ее вместе с небольшой саперной лопатой в большую хозяйственную сумку и отвез в ближайший лесопарк. Стараясь не озираться, Шмонов сошел с асфальтированной тропы, продрался через непролазные кусты к заваленной строительным мусором полянке и достал лопату. «Только бы труп какой-нибудь не откопать, в нынешних свободных газетах писали про жутких маньяков, насилующих и убивающих женщин и мужчин в Ростовской области», – Шмонов бросил машинку в яму и закидал землей.

«Пусть думают, что он сломан», – Шмонов наложил на нос вату с бинтом и сверху заклеил лейкопластырем. Все четырнадцать листовок Шмонов расклеил вдоль трассы на Кутузовском проспекте. «Переносица у него, что ли, сломана?» – подумал президент Советского Союза, пронесшийся в черном бронированном ЗИЛе мимо Шмонова, но тут же о нем забывший. Остальные москвичи почти не обращали внимания на странного мужчину с ватным носом, они ни на кого не обращали внимания, шли себе и шли торопливой толпой. «Хорошо, что у столичных жителей от их многочисленности полностью атрофировалось любопытство, – подбадривал себя Шмонов, – в родном Колпино меня давно бы скрутили, ватный нос оторвали, в КГБ отвели – пролетариат с Ижорского завода бдительный!»

На листовки никто не отреагировал. Старший сержант Шаймарданов принялся было читать приклеенное к столбу плохопропечатанное воззвание, но отвлекся на отдавание чести пролетавшему мимо кортежу правительственных лимузинов.

«План Б», – решил Шмонов.

– А я потом за тебя отдежурю! – уговаривал Шаймарданов старшего сержанта Мыльникова. – Ко мне сестра из Уфы на 265-м поезде приезжает.

– Ну и что, что на 265-м, – хмурился Мыльников, – мне тоже надо с женой и туда и сюда, и в гости к маме, ее, блин, маме…

– Во! Андрюха, – ткнул пальцем в сослуживца Шаймарданов, – у тебя жена есть, а у меня нет! Сестра обещала с подругой приехать, у нее имя красивое – Любовь! А фамилия редкая – Лесопосадкина! Вдруг чего выгорит: в кино сходим, с родителями познакомлю, сначала комната, потом квартира, может быть, даже не за МКАДом, подержанная иномарка из Германии, садовый участок в сторону Калуги или Ярославля, дети, кружки, секции, сын – в институт, дочь – в консерваторию!

– Ну ладно… – с опаской посмотрел на сослуживца Мыльников, – скажу жене, что теща на Новый год переносится.

«Эту тесьму сложил он вдвое, снял с себя свое широкое, крепкое, из какой-то толстой бумажной материи летнее пальто (единственное его верхнее платье) и стал пришивать оба конца тесьмы под левую мышку изнутри. Руки его тряслись, пришивая, но он одолел – и так, что снаружи ничего не было видно, когда он опять надел пальто. Иголка и нитки были у него уже давно приготовлены и лежали в столике, в бумажке. Что же касается петли, то это была очень ловкая его собственная выдумка: петля назначалась для топора. Нельзя же было по улице нести топор в руках. А если под пальто спрятать, то все-таки надо было рукой придерживать, что было бы приметно», – ну и скучища, зевнула Лайма Шарунас, придумал же отец наказание за поездку в Москву с Ромкой Жуковым – того мамаша вообще ремнем, как маленького, выпорола! – все «Преступление и наказание» прочесть и пересказать своими словами!

Шмонов к своему толстому летнему пальто пришил изнутри длиннющий карман на лямках. В карман как раз входила немецкая двустволка шестнадцатого калибра – девятьсот рублей отдал! – с аккуратно отпиленным прикладом. Дополнительно, чтобы нельзя было прощупать при осмотре, Шмонов обернул ружье резиновым ковриком, потом все обмотал медицинским бинтом, мол, аппендикс только что вырезали! Металлоискатель Шмонов решил обмануть по-простому: смастерил плакат и прикрутил его к железной трубе, если остановят – труба звенит!

С девяти утра пытался Шмонов пройти на Красную площадь, только через три часа ему удалось пристроиться к колонне Бауманского района.

– У-у! Коммуняки! – Валерия Ильинична прочитала на плакате Шмонова «Крепись, государство!», пихнула его в обмотанную резиновым ковриком двустволку и прошла мимо, повыше поднимая свой плакат «Ленина из Мавзолея! Остальных под суд!»

«Так можно себе в ногу выстрелить!» – испугался Шмонов и мысленно пожелал Валерии Ильиничне долгих лет жизни.

– Не отставай, товарищ! Мы тоже сейчас сорок первые москвичи, как пирожки печем, тойоты с мерседесами скоро за пояс заткнем! – одобрил плакат передовик производства завода АЗЛК Многолетов и крякнул, сдвигая чуть в сторону сидящего на шее сынишку: – Ну и потяжелел ты, Витек, с прошлого года!

В 11 часов 10 минут Горбачев подавил зевок и помахал демонстрантам рукой: «Ничего, недолго осталось, ноябрьская демонстрация поспокойнее будет, чем майская! Где я этого странного человека видел, который отстал от колонны и что-то там со своим дурацким пальто делает?»

Антонина помахала Горбачеву в ответ белой от муки ладошкой – она лепила пельмени к празднику.

Старший сержант Мыльников, пройдя с демонстрантами несколько метров, встал напротив мавзолея. «Что за непорядок! – нахмурился Мыльников. – Кто позволил участнику колонны сбавить шаг?! Вот идиот! Вообще остановился!»

Шмонов распахнул пальто, выхватил ружье и прицелился Горбачеву в лоб. До мавзолея было сорок семь метров, в правом стволе был патрон с пулей «Полева» убойной дальности в 1060 метров, в левом – патрон с пулей «Спутник» убойной дальности в 915 метров.

«Что это за две черные дырочки прямо в мою голову?!» – не успел испугаться президент СССР.

Мыльников схватился за стволы немецкой двустволки и дернул ее вверх, первый выстрел ушел в небо, Мыльников дернул двустволку вниз, второй выстрел ушел в брусчатку.

– Убили! – грохнулась в обморок Антонина.

На Шмонова набросились офицеры КГБ, схватили его за руки и ноги, подняли над своими головами и быстро потащили с Красной площади.

– Папа! – крикнул Многолетову сын Витя. – Там какого-то дядю выше меня подняли и к дедушке Ленину в мавзолей понесли!

– Не болтай чушь, сынок, двоим в мавзолее не место! Повернись и смотри вперед на храм Василия Блаженного, – шея Многолетова затекла, и он мечтал наконец сбросить родное чадо на землю.

– Не храм Василия Блаженного, а Собор Покрова Пресвятой Богородицы на Рву! – зыркнула на Многолетова Валерия Ильинична. – У-у, гегемоны! Понаехали в столицу, а книжки кто читать будет?!

«Как же я не видал прежде этого высокого неба?» – поразился Шмонов и отчего-то вспомнил Сергея Бондарчука, пьющего без закуски третий стакан фашистского шнапса.

«Меня никогда на руках не носили…» – неожиданно и одновременно нахмурились стоящие на трибуне мавзолея Анатолий Лукьянов, Борис Ельцин и Гавриил Попов.

– Да никого не убили, Тоня! – Костя набрал в рот воды и прыснул на жену. – Вон твой Михсергеич стоит живее всех живых на могиле Ленина! Даже не бледный, ошарашенный только немного…

Уже в 11.30 всех милиционеров Москвы перевели на круглосуточное дежурство. Освободили от него только старшего сержанта Андрея Мыльникова.

– Теперь тебе, Андрюха, наверное, героя дадут… – вздыхал Шаймарданов, принимая вахту от напарника. – А Любовь Лесопосадкина, как приехала, как увидела мои билеты в кино, так сразу ушла к налоговикам в двести четырнадцатую комнату, до сих пор не вернулась…

«За проявленную отвагу, – рокотал Игорь Кириллов в программе «Время», – старший сержант Мыльников представлен к ордену «За личное мужество» и к пригласительному билету на концерт в День милиции 10 ноября!»

Глава одиннадцатая

Сумрачная зона

20 ноября

Чикатило отложил «Известия». «Шмонов, Шмонов… – Чикатило вдруг вспомнил восемьдесят седьмой год, сентябрь, командировку в Ленинград, как в буфете Финляндского вокзала подсел к худенькому, плохо одетому пареньку и стал тому рассказывать про дачу в Лемболово и как за соседним столиком раздалось: Шмонов, хватит антисоветчиной заниматься!» Чикатило тогда еще оглянулся, чтобы пошутить, что Шмонова шмонать не надо, но Шмонов на него так посмотрел, что Чикатило сразу понял, такой за идею стрельнет и не задумается! А потом все как обычно: электричка, станция, лес, тропинка, шпагат, нож, оргазм, худенького паренька засыпал землей.

Чикатило взял трехлитровую стеклянную банку и пошел за пивом.

– Половину одного литра «Жигулевского», пожалуйста! – Чикатило протянул двадцать две копейки.

Очередь хохотнула, продавщица взяла полулитровую кружку, налила в нее пиво и презрительно выплеснула на дно банки.

– Странный дядечка… – напряженно посмотрели куда-то вдаль опера.

– Будем брать! – принял решение старший опер Колесников.

Авоська с банкой чуть не соскользнула с указательного пальца Чикатилы на щербатый асфальт, две пары крепких рук взяли его локти в профессиональный захват. Двенадцать лет промелькнули перед глазами Чикатилы как одно мгновение.

Первой была девятилетняя девочка, потом проститутки, первый мальчик, слабоумные подростки, мать и дочь одновременно…

Ростов, Шахты, Ташкент, Домодедово, Запорожье…

Мать десятилетнего мальчика показывала ему в электричке фотографию: «Уже год хожу по вагонам, по вокзалам, станциям, может, видели?» Конечно, видел, на кладбище закопал…

И как его эти ростовские милиционеры отпустили шесть лет назад?! Тоже на Центральном рынке, почти вот на этом же самом месте подошли вдвоем: «Гражданин, пройдемте!» А в портфеле лежали нож, веревка, вазелин, грязное полотенце, которым вытирал вазелин с рук. Но сказал, что снабженец, поэтому нужна веревка – коробки перевязывать, а нож – эту веревку обрезать, вазелин – вместо крема для бритья! И ведь все прокатило у Чикатило – отпустили сыщики! После того первого ареста в 1984 году еще двадцать одного раскромсал…

* * *

– Загогуйло?! – инспектор ГАИ задумчиво постучал водительскими правами по милицейскому планшету.

– Ну командир, там же написано! – небрежно процедил Васька в щель слегка опущенного окна своей длинной сигарообразной почти новой «Ауди-100», которую на днях ему пригнали из Калининграда пацаны Жоржика.

Что-то тревожило инспектора, что-то такое говорили сегодня на утренней вводной про город Ростов, который то ли на Дону, то ли на Днепре.

– Родственники в Молдавии есть?! – инспектор еще раз прочитал по слогам: – За-го-гуй-ло!

– Местные мы, командир! – Васька еще немного опустил стекло. – Может, тебе денег дать, старшина?

– А ну дыхни! – сунул нос в щель приспущенного окна инспектор.

Васька поглубже затянулся сигаретой «Мальборо» и выдохнул весь дым в нос инспектору.

– Кхе-кхе! – закашлялся инспектор и просунул водительские права в щель. – Больше того! Не того! А то в следующий раз!

* * *

– Нет, профессор! Это невозможно! – жестко ответил начальник Ростовского управления внутренних дел.

– Но мозг Чикатилы должен быть сохранен. Это ведь классический пример серийного убийцы – пятьдесят три доказанные жертвы и шестьдесят пять – по оперативным данным, – настаивал профессор Бухановский, – его мозг должен стать предметом международных исследований!

– Профессор, есть установленная процедура смертной казни – выстрел в голову. И менять эту процедуру из-за одного случая никто не собирается! – закончил разговор начальник Ростовского УВД.

«Так точно!» – подтвердил прапорщик в подвале Новочеркасской тюрьмы и перезарядил пистолет Макарова.

Глава двенадцатая

Объятья Брута

28 ноября

Утюг зашипел и разгладил морщинистый воротничок рубашки. Антонина удовлетворенно посмотрела на свою работу.

– Я в троллейбусное депо, в общагу, в красный уголок, – закряхтел в коридоре, натягивая ботинки, Константин.

– Опять в красный уголок?! – Антонина тревожно зашипела утюгом. – Ты ж там уже три раза был!

– Это цикл лекций! – Мазаев завязал шнурки на ботинках. – Людям нравится, работники советского электротранспорта тоже к знаниям тянутся! Представляешь, они и не подозревали, что электричество состоит из тех самых электронов, которые имеют одновременно и волновую, и корпускулярную структуру! Что за вредность им платят, потому что они по восемь часов находятся в электромагнитном коконе! И вышедший на льготную пенсию водитель троллейбуса, может быть, уже и не человек, а новая мыслящая субстанция – плазмоид! И…

– Сам ты плазмоид недоделанный! – чуть не прожгла рубашку Мазаева Антонина, – нашел мыслящую субстанцию! Дуй в свой красный уголок с глаз моих долой!

Дверь хлопнула, утюг зашипел.

«Мой тоже стал подозрительный, – неожиданно мигнула красной лампочкой на утюге Раиса Максимовна, – сахар в стакан с чаем щипчиками положит, а потом серебряной ложечкой не размешивает!»

– Так у Михсергеича забот сколько! – заступилась за главу государства Антонина. – Вон, в Узбекистане беспорядки, солдатиков наших в Намангане поубивали!

«Беспорядки, они сейчас куда ни плюнь! – возразила Раиса Максимовна. – А закручинился наш Михсергеич не поэтому!»

«Наш?» – повторила про себя Антонина и покраснела.

«Маргарет его, видишь ли, в отставку подала! – продолжала развивать свою мысль Раиса Максимовна. – Не захотела в своей собственной консервативной партии бороться за лидерство до победного конца! Обиделась! Предали ее, видишь ли!»

– Так у них, у вас то есть, это ж обычное дело! – тоже удивилась Антонина.

«Да это-то понятно! Тут другое, Тоня! – сдержанно, но саркастически улыбнулась Раиса Максимовна. – Нне будут они теперь с Михсергеичем на высшем уровне сидеть рядышком, ручки друг другу жать прилюдно, совместно улыбаться для обложек пухлых газет и глянцевых журналов!»

– Вон оно что! – Антонина с любовью сделала стрелки на штанишках Радика. – Это хорошо! Только бы наш Михсергеич по примеру баронессы Тэтчер бдительности не потерял от наград, премий, аплодисментов и подобострастия!

«Не боись, Тоня! А я на что?! – успокоила Антонину Раиса Максимовна. – К тому же у него теперь чрезвычайные полномочия – Верховный Совет наделил! Что угодно пресечет и кого хошь арестует, если что!»

* * *

Проходчик Жюль рубил породу под проливом Ла-Манш с юга на север, а проходчик Дик рубил породу с севера на юг. И первого декабря они встретились. Жюль обнял Дика, Дик обнял Жюля.

Потом Жюль и Дик повернулись к софитам и, белозубо улыбаясь, объявили европейской общественности о завершении прокладки Евротоннеля. Жюль и Дик хотели оттереть свои лица от черной базальтовой пыли махровыми полотенцами, но фоторепортеры и телевизионщики запротестовали:

– Ни в коем случае!

Первым зачитал послание на бланке Форин-офиса проходчик Дик:

– Сердечно поздравляю вашего президента Франсуа-Морис-Андриен-Мари Миттерана с этим чудом света! Этот тоннель – плод труда великого британского народа и французского!

Вторым зачитал послание проходчик Жюль:

– Сердечно поздравляю вашего премьер-министра Маргарет Хильду Тэтчер…

Чиновники с Елисейских полей не дали договорить Жюлю, они выхватили у него официальный бланк и тут же вручили другой:

– …сэра Джона Мейджора с этим чудом света! Этот тоннель – плод труда великого французского народа и британского!

2 декабря

«Союз ТМ-11» с нарисованным на боку японским флагом стартовал с космодрома Байконур.

– Дербент, Дербент! Доложите обстановку!

– Земля, Земля! Полет нормальный! – доложил командир корабля Афанасьев.

– Дербент, Дербент! Как там японский журналист?

– Земля, Земля! – доложил Афанасьев. – Тоехира Акияма пока в норме и спрашивает, будет ли виден японский флаг на корабле, когда он будет возвращаться со станции «Мир»?

– Дербент, Дербент! Скажите Тоехире, что он с вами на этом коммерческом ТМ-11 только туда, а обратно вернется с Манаковым и Стрекаловым на абсолютно белом советском ТМ-10!

– Земля, Земля! Тоехира говорит, что его уже тошнит и он хочет курить, – доложил Афанасьев.

– Дербент, Дербент! Тоехиру, конечно, беречь, но передайте ему, что курить можно только в открытом космосе!

10 декабря

– Вулкан, Вулкан! Доложите обстановку!

Два Геннадия, Манаков и Стрекалов, отлетав сто тридцать суток на космической орбите и прихватив с собой Тоехиру Акияму, отстыковались от станции «Мир» и полетели в сторону казахского городка Аркалык.

– Земля, Земля! Полет нормальный! Акияму только, Тоехиру, блин, опять тошнит!

– Вулкан, Вулкан! Тоехиру, блин, беречь! За него японцы тридцать семь миллионов долларов заплатили, в них и ваша рублевая зарплата, между прочим! Спросите этого телерепортера, может, хочет чего?

– Земля, Земля! Курить, говорит, охота! Он же по четыре пачки в день выкуривал, пока в космос на неделю не улетел!

– Вулкан, Вулкан! Информацию про четыре пачки засекретить! А то наши советские журналисты, которых мы на медкомиссии забраковали, такой хай поднимут, особенно этот Паша-уфолог из рижской «Советской молодежи». Передайте Акиму, что в Аркалыке ему сакэ сделают из местной водки – водой напополам разбавят и в чайнике подогреют.

– Фу, Земля! Чуть тоже не стошнило, блин!

11 декабря

«Существует заговор ряда западных стран против СССР, – заявил председатель КГБ СССР Крючков по центральным каналам телевидения, – их намерения очевидны – это распад СССР!»

– А куда Михсергеич смотрит?! – спросила Радика Антонина и вытерла ему нос.

– Да не слушай ты этого Крючкова! – ответил Радик и сам вытер себе нос рукавом.

«Радик дело говорит!» – согласился президент СССР с сыном Антонины.

20 декабря

«В связи с тем, что в СССР существует угроза установления диктаторского режима, – заявил Эдуард Шеварднадзе на IV Съезда народных депутатов СССР, – я ухожу в отставку с поста министра иностранных дел СССР!»

– Михсергеич, это же соратник ваш верный! – вытерла нос Радику Антонина. – Он же вам по гроб жизни, он же до вас не имел никакого опыта дипработы, в заграницу ни разу не выезжал!

– Ну какие могут быть соратники в политике! – Радик сам вытер себе нос рукавом. – Шеварднадзе сейчас на своей исторической родине начнет козырную карту разыгрывать!

«Ты, Антонина, мальца-то слушай! Дело говорит! – побагровел в президиуме президент СССР. – А насчет «в загранке не был» так скажу: я ведь тоже поначалу помощником комбайнера карьеру строил, а теперь вот супердержавой правлю – ничего, освоил профессию!»

– Ну то вы, Михсергеич! – вздохнула Антонина и погладила сына по голове: – Какой ты у меня, Радик, башковитый!

26 декабря

– А кто это? – спросили народные депутаты СССР друг дружку.

– Да из профсоюзов, – сами себе ответили, – пусть его!

– Надежа парень! – подтвердил депутатам, стране и лично товарищу Загубиной президент СССР Михаил Горбачев.

Почти единогласно проголосовал Съезд народных депутатов за кандидатуру на пост вице-президента СССР Геннадия Янаева.

Глава тринадцатая

С огоньком и задоринкой!

27 декабря

Председатель Верховного Совета РСФСР был мрачен. «Что не так?» – шепотом спросила Жанна младшего референта. «Недоволен, что надвигающийся Новый год надвигается без огонька», – пояснил младший референт.

– И без задоринки! – хлопнул дланью по столу из маренного дуба председатель.

«А чего хочет-то?» – Жанна огладила юбку, обтягивающую шикарные бедра.

«Не! – замотал головой младший референт. – Для народа чего-нибудь надо!»

«А что ему, народу, может быть надо?! – удивилась Жанна. – У него же праздники новогодние на носу!»

– Во! – осенило председателя Верховного Совета.

– Что такое, Борис Николаевич? – мимо Жанны и младшего референта промчался старший референт.

– Записывай! – показал на подарочный письменный прибор из массивного малахита Ельцин: – Объявить на территории Российской Федерации Рождество Христово выходным днем!

– Гениально! – расплылся старший референт и кивнул младшему референту.

Младший референт застрочил в блокноте и шепотом поинтересовался:

– А восьмого?

– Восьмого?! – Ельцин смерил взглядом младшего референта.

– Седьмого после первой звезды пост закончится, и крещеные разговеются, восьмого непременно нужен отдых! – быстро защебетал младший.

Председатель Верховного Совета задумался. Жанна бросила соломинку на хребет верблюду:

– Так, наверное, Верховный Совет не пропустит!

– Чего?! – взревел председатель России. – Даже Сталин во время войны гайки с православия отпустил, а мы что, хуже него, что ли?!

– Нисколечко не хуже! – замахали белыми нежными ладошками старший и младший референты.

– Виски с содовой, Борис Николаевич? – внесла поднос с напитками Жанна.

– Давай! – кивнул Ельцин и показал пальцем на референтов: – Содовую им! – тремя пальцами показал в окно: – Седьмое и восьмое – народу!

30 декабря

– Ну как там два наших крокодила? – бывший советский гроссмейстер Спасский развернул французскую газету.

– Борис, что за советская манера читать во время ланча! – жена Спасского брезгливо посмотрела на пухлую «Монд». – Остался твой Каспаров чемпионом! Еще два дня назад нужные очки набрал!

– Не так просто, Мариночка! – Спасский встряхивал, шелестел, шуршал, мял, опять встряхивал шумную, раздражающую бумагу, но так и не мог найти информацию о пятом матче за звание чемпиона мира по шахматам. – Если Карпов сегодня в Лионе выиграет, то общий результат будет ничейным, и Каспаров хоть и сохранит чемпионство, но призовой фонд в три миллиона будет поделен пополам!

– А если не выиграет?.. – Марина, не пригубив, поставила чашку кофе назад на блюдечко и с интересом потянулась к газете.

«Тогда я получу на триста семьдесят пять тысяч долларов больше!» – подумал в ответ Каспаров и сделал короткую рокировку.

«А я меньше! – Карпов пододвинул ладью к ферзю, – ну и моральные издержки!»

– Борис! – Марина отдала газету мужу и включила телевизор. – А что, если тебе опять с Фишером сыграть и заработать как два этих крокодила вместе взятых!

– Ну!.. – Спаский добавил на дистанционном пульте громкость. – Это же такая волокита! Месяц, чтобы созвонится, год на утряски капризов Боба! Начнет: то ему не так, это не то, все нервы измотает, потом выиграет – он молодец, а ты – весь измордованный, еще и оплеванный!

«Боря! – подтвердил Фишер из телевизора. – Я согласен! Но! Чтобы обязательно до победы в десять партий! Чтобы с минимальным призовым фондом в пять миллионов долларов! Обязательно в Югославии! И самое главное: обязательно на острове, чтобы американские и русские шпионы не подобрались!»

– Год на утряски – это нормально! – Марина залпом допила кофе и со звоном поставила чашку на блюдце. – В 1992-м самое то! Тебе как раз пятьдесят пять стукнет – будет на что в «Максиме» банкет закатить!

«Как же я его тогда, в 1984-м, не дожал! – Карпов сходил ферзем на D6. – Ведь пять – ноль выигрывал! После шести – ноль он бы обязательно сдулся, стал бы троечникам на сеансах одновременной игры в Домах пионеров ничьи предлагать! А теперь вот сто сорок четвертую партию играем, надоел до смерти!»

Каспаров взял ладьей слона на А4: «На первую часть в Нью-Йорке пришли судьи и два десятка пенсионеров! Телевидение ни разу не приехало! Спонсоры от Intel губы поджимали, гримасы строили!» Каспаров поправил около себя бело-сине-красный флажок новой России: «Ничего, создадим свою шахматную организацию, покончим с этим ФИДЕ, весь мир, как тогда в 1984-м во время первого матча, будет за меня болеть, за каждым ходом следить, партии разбирать – студенты на лекциях, инженеры за кульманами, рабочие в курилках, а члены КПСС на собраниях!»

– Ничья?! – импульсивно спросил Каспаров.

Карпов вытер на щеке маленькую капельку слюны, поправил около себя красный флажок с желтыми серпом и молотом: «Что-то они с Найджелом Шортом затевают, не иначе как хотят свой альтернативный чемпионат устроить! И ведь не позовут или так позовут, что… А, черт с этими тремястами семьюдесятью пятью тысячами!»

– Ничья, – Карпов встал из-за стола и безразлично добавил тонким, скрипучим голосом: – Поздравляю.

* * *

В ночь с тридцать первого на первое Лева тыкал в скользкий маринованный опенок вилкой, опенок выскальзывал из-под вилки, летел с тарелки на скатерть, со скатерти падал на пол, Лева наступал пяткой в нейлоновом носке на опенок, морщился и пытался поймать вилкой следующий опенок.

– Ты не морщься! – Ильдус подливал Леве разбавленный клюквенным соком спирт «Рояль». – Я тебе говорю, что Толя наш, иглинский, поэтому я за него!

Лева уронил опенок на коленку отутюженных бежевых брюк и мотнул головой:

– Никакой он не иглинский, он из Златоуста! Поэтому он не наш! А вот Гарик – наш! Я за него!

Антонина подперла кулаком щеку и запела: «Вот кто-то с горочки спустился…»

Валентина Петровна подхватила: «И яркий орден на груди!..»

– А ты, Константин, за кого?! – подлил Мазаеву Ильдус.

Мазаев переключил телевизор с «Голубого огонька» на «Ритмы зарубежной эстрады».

«Договорняк! – пропел Роберт Фишер, тряхнул кудрями до плеч и крутанулся на огромных каблучищах, – они не играют! У них ничьи на десятом ходу заключаются!»

«А Константин берет гитару и тихим голосом пое-е-ет…» – поддержала разговор Антонина.

«Я тоже скажу за всю Одессу, что патриотизм – это интернационализм, помноженный на электрификацию всей страны! – согласился с Антониной глава государства, тряхнул кудрями и крутанулся на огромных каблучищах. – И еврейский армянин из азербайджанского Баку хорошо, и выходец из рабочей семьи маленького уральского городка большой металлургии тоже отлично! Одним словом, нормально, Григорий! Отлично, Константин!»

– Михсергеич, миленький, с Новым годом, с новым счастьем, чтоб руководить вами нами до второго пришествия Христа нашего Спасителя! – Антонина обняла телевизор и поцеловала небольно бьющий статическим электричеством кинескоп. – Дядя Ильдус, и мне «Рояль»!

Часть VI

Листопад. Год 1991

Глава первая

Длинный Герман

8 января

– И даже не знаю, что с ними делать! – жаловалась Валентине Петровне Антонина. – Костику зарплату перед Новым годом выдали новенькими, хрустящими, красивыми! Такие тратить жалко и боязно, а жить-то на что-то надо!

– Ты, доченька, мне отдай эти пятидесятирублевки! – Валентина Петровна нежно взяла в руки ровненькие, еще пахнущие типографской краской купюры и аккуратно пересчитала: – А я тебе эти триста рублей на красные десятки и синие пятерки поменяю, их в магазин нисколечко не жалко относить.

– Тебе зачем? – удивилась Антонина.

– Надо! – зарделась Валентина Петровна, но тут же взяла себя в руки: – На счастливую старость с Ильдусом собираем! Не на вас же рассчитывать!

– И я хочу счастливую старость! – Антонина взяла пятидесятирублевки из рук матери и тоже пересчитала. – Но у тебя, конечно, она раньше начнется, поэтому забирай! Только одну пятидесятку, чур, я себе оставлю, начну, как и ты, откладывать понемногу. К счастливой, наверное, тысяч десять накоплю, а то и больше!

– Какая ты у меня разумная, доча! – похвалила Антонину Валентина Петровна.

– Вся в тебя! – согласилась Антонина. – Давай в продуктовый и промтоварный магазины сходим, вдруг в честь Рождества Христова, которое Ельцин выходным объявил, привезли чего-нибудь заморского – Михсергеич обещал!

* * *

– Загубина?! – в пустом магазине к Антонине подбежала мать Ромы Жукова.

– Здрасьте, – испугалась Антонина.

– Твоему сколько?! – свирепо спросила маленькая женщина.

– Тридцать два… – еще больше испугалась Антонина.

– Сколько твоему Мазаеву я знаю: сына в армию забирают?! – мать Ромы прижала Антонину к прилавку.

– Радика?! – ужаснулась Антонина.

– Горбачев, – перешла на зловещий шепот Жукова, – разослал по всей стране десантников, чтобы они по квартирам ходили и призывников собирали! А у меня Ромка приписное свидетельство недавно получил!

– Михсергеич?! Десантников?! – еще более ужаснулась Антонина.

– Слушай больше! – зевнула молоденькая продавщица голосом Горбачева. – В Прибалтику только! Язов говорит, что заодно и смутьянов из всяких «Саудисов» усмирим! Ему видней – он министр обороны.

– Девушка! – отодвинул от прилавка Антонину и Жукову Денис Выдов. – Чего это у вас «Жигулевское» с хлопьями на дне?!

Молоденькая продавщица взяла из рук Выдова бутылку, перевернула, и все: Антонина, Валентина Петровна, мать Ромы Жукова, Выдов, молоденька продавщица и Михсергеич – стали завороженно следить за плавно опускающимися сквозь желтое пиво зелеными хлопьями.

– Не хотите – не берите… Товар не залежится… – монотонным голосом произнесла почти загипнотизированная молодая продавщица.

– Бери, доча! – настойчиво прошептала Валентина Петровна. – Ильдусу гостинец в Иглино привезу!

– Я возьму! – крикнула Антонина.

– Нет, я! – крикнула Жукова. – У меня сына в армию забирают!

– Отставить! – завращал глазами Выдов. – Не продается! Девушка, блин! Верни, блин, пиво!

Выдов выложил на прилавок тридцать семь копеек, остервенело запихнул бутылку во внутренний карман белого полушубка и успокоил мать Ромы Жукова:

– Приписное в шестнадцать лет выдают! Через два года, мамаша, своему новобранцу пиво купишь!

Внутренний карман в полушубке Выдова не выдержал напряжения, затрещал по шву и лопнул, бутылка выскользнула на бескомпромиссный бетонный пол, тут же превратившись в шипящую белой пеной лужу.

– Ах! – всплеснула руками мать Ромы Жукова.

– Ох! – прижала ладошку к груди Антонина.

– Блин!.. – присел на корточки Выдов и задумчиво вытащил из лужи зубчатую пивную пробку.

– И кто теперь убирать за вами будет?! – молоденькая продавщица покрепче сжала в кулачке тридцать семь копеек и добавила голосом Горбачева: – Мне что, воздушно-десантные войска из Прибалтики отзывать?!

– Не, Михсергеич, – тихо забормотала Антонина, – не надо, пусть уж они там интернациональный долг выполняют, телецентры под контроль берут, а мы тут сами полы протрем!

– Если сами, – подозрительно посмотрела на Антонину молодая продавщица, – швабра с ведром в служебке, справа от входа!

13 января. Старый Новый год

– Признаю! – поставил подпись Председатель Верховного Совета РСФСР Борис Ельцин.

– Признаю! – заскрипел золотым пером по бумаге Председатель Верховного Совета Эстонии Арнольд Рюйтель.

– Признаю! – размашисто вывел свою фамилию шариковой ручкой Председатель Верховного Совета Латвии Анатолий Горбунов.

– Признаю! – загудел факс и выдавил из себя белый лист бумаги с большой черной подписью Председателя Верховного Совета Литвы Витаутаса Ландсбергиса.

После письменного признания суверенитета друг друга председатели пожали руки и обнялись. Собравшиеся в Белом зале замка Тоомпеа разразились бурными продолжительными аплодисментами.

– Чего теперь? – тихо спросил Рюйтеля Горбунов.

Рюйтель вопросительно посмотрел на Ельцина, Ельцин перевел взгляд на факс и хлопнул его по нежно-белому боку крепкой ладонью волейболиста. Красные огоньки индикаторов зайцами поскакали по панели управления, факс всосал в себя всю доступную бумагу и выплюнул жеваной гармошкой.

– Перцу надо писать! – бодро подмигнул товарищам Ельцин. – В Америку!

– Джорджу Бушу?! – догадались товарищи.

– Этому я уже звонил! – снисходительно улыбнулся Ельцин. – Перцу, который председатель ООН – Кольке с яру!

– Кому?! – не понял Горбунов.

– Де Куэльяру? – наморщил лоб Рюйтель.

– Ему, родимому! – одарил коллегу своей знаменитой ухмылкой Ельцин. – Пусть он там вопрос на общем собрании поднимет, а потом они Горбачева единогласно осудят за вмешательство в наши суверенные дела и снимут с работы с занесением в личную карточку!

Белый зал в замке Тоомпеа недоуменно переглянулся, но на всякий случай опять взорвался аплодисментами.

– Еще это, Арнольд… – замялся Ельцин.

– Да, Борис Николаевич? – Рюйтель на всякий случай загородил собой купленный на последние бюджетные деньги факс.

– На Длинного Германа хочу залезть, – лукаво потупился Ельцин, – уважь!

– Хорошо, – удивился Рюйтель, но удивления не показал и тут же по-эстонски отдал распоряжение своему старшему референту: – Проводите господина Ельцина к Длинному Герману, наш высокий гость хочет забраться на самую высокую башню замка Тоомпеа. Смотрите, чтобы из окна не выпал, Длинный Герман – это не мост над Москвой-рекой!

«Зачем русскому лезть на эстонскую башню?» – удивленно подумал старший референт, но распоряжение позаботиться о москвиче с дикого Урала отдал младшему референту совершенно бесстрастным голосом.

14 января. Старый Новый год

– Вот скажи мне, Загубина, кто он такой?! – главнокомандующий Советского Союза бушевал.

– Вот ответь мне, Раечка, кто этому Ельцину право такое давал подписывать в Таллине межгосударственный договор между Россией и прибалтами?! – стучал ложечкой по чайному стакану супруг Раисы Максимовны.

– Ох и не знаю, Михсергеич! – Антонина просунула щетку пылесоса под кровать Радика, пылесос тут же втянул в себя шерстяной носок, с десяток пластмассовых солдатиков и беспомощно захрипел, попытавшись всосать красный резиновый мячик. – У меня тоже проблема: елка сыпется и сыпется! Не успеешь иголки с пола собрать, как они опять кругом нападали! В носках у Радика застревают и больно колются! Он хнычет, а елку убирать не дает!

Антонина вытащила мячик из трубки пылесоса, пылесос прокашлялся и неожиданно тоненько запел:

– Миша, надо силу применить! – надкусила круассан Раиса Максимовна и раздраженно отложила его на блюдечко: – Черствый!

– Он же с пылу с жару, Раиса Максимовна! – возразила помощница по домашнему хозяйству.

Раиса Максимовна, не глядя на помощницу, отодвинула блюдечко в ее сторону и продолжила разговор с мужем:

– Вспомни, Михаил, что Ленин писал в «Советах постороннего»: чтобы непременно были заняты: а) телефон, б) телеграф, в) железнодорожные станции!

– Думаешь, в Таллине, Риге и Вильнюсе непременно занять телефон, телеграф, вокзалы?! – воодушевился главнокомандующий.

– Достаточно телецентра в Вильнюсе, Михаил! – поморщилась Раиса Максимовна.

– Язов скажет, что мелковато для наших могучих вооруженных сил! – задумчиво возразил президент.

– Так разве не для того Юрий Владимирович из спецназа группу «Альфа» создал, – резонно заметила жена, – чтобы телецентры на национальных окраинах Страны Советов в узде держать!

– Андропов прозорлив был! – согласился муж. – Меня вот вовремя разглядел и приблизил, а то бы до сих пор на Ставрополье за урожай бились! – согласился, задумчиво улыбнулся сам себе глава государства и тут же подсказал Антонине: – Да убирай ты эту елку, Загубина! А Радику скажи, что Старый Новый год прошел – все, хватит хороводы водить, пора ВВП страны из ямы тянуть!

– Из черный дыры? – догадалась Антонина.

– Не, Тонь! Из черный дыры ничего вытянуть нельзя! – возразил Костя Мазаев, начищая ваксой ботинки. – Иначе какая же она черная дыра! В нее ведь что попало, то пропало!

– А куда это ты опять намылился?! – ткнула щеткой пылесоса Костику в живот Антонина.

– Так ведь лекция сегодня в Красном уголке вашего троллейбусного общежития! – открыл входную дверь Мазаев.

– Ты же в прошлый раз Альфой Центавра клялся, что последнюю читал! – крикнула Антонина сбегающему вниз по лестнице Костику.

– Это я про старый цикл клялся, а сегодня новый цикл читать начинаю! – крикнул снизу от мусоропровода Мазаев. – Народ требует!

«Чего он там про народ? – пылесос собрал хлебные крошки под кухонным столиком, – не расслышал что-то».

– Я тоже, Михсергеич, не очень поняла, – вздохнула Антонина, – говорит, что народ чего-то требует. А у меня на душе неспокойно, не доведет этот Красный уголок в троллейбусной общаге до добра, по себе знаю…»

«Ты, Загубина, раньше времени не кручинься! Придумаем чего-нибудь и для народа, и для тебя лично!» – успокоил Антонину глава государства.

– Реформу что ли какую-нибудь задумал? – проницательно взглянула на супруга Раиса Максимовна.

– Думаю, пора! – кивнул президент СССР. – И реформатора подходящего уже приглядел.

– Все-таки Павлова на премьерство поставишь? – усмехнулась Раиса Максимовна и вдруг увидела рядом со своим блюдцем маленькую белую крошку от круассана: – Милочка! Забыла, как вас зовут, будьте так любезны, уберите со стола мусор, пожалуйста! Уж соблаговолите, дорогуша!

– А что? – аппетитно надкусил свой круассан президент, рассыпав по всему столу хрустящие румяные крошки. – Павлов давно в бой рвется!

* * *

Игорь Кириллов ласково посмотрел сквозь роговые очки в глаза народу: «Сегодня указом президента СССР Михаила Сергеевича Горбачева Совет Министров переименовывается в Кабинет Министров и премьер-министром назначается Валентин Сергеевич Павлов!»

* * *

Валентин Павлов ласково посмотрел сквозь тонированные очки в глаза народу:

– Вот сразу хочу заявить: никакой денежной реформы не будет! Не верьте, товарищи, досужим слухам!

* * *

– Досужие слухи – это чего? – спросила Валентина Петровна Ильдуса.

Ильдус почесал затылок:

– Точно не знаю, но чую: кирдык надвигается!

Глава вторая

Патогенная зона

17 января

– Любка! Открой! – барабанил в дверь Лесопосадкиной Выдов.

Дверь постанывала, но не открывалась.

– Любка, блин! Открывай! Серега Шептунов с Ишбулдыичем видели, как ты в общагу зашла! – пинал носком ботинка в дверь Выдов.

Дверь скрипела, вздыхала, не открывалась.

– Любка! Запах чую! Мое «Золотое руно» куришь! Открывай дверь, блин, растуды! – Выдов присел и посмотрел в замочную скважину.

Дверь размашисто распахнулась.

– Сам ты блин, туды тебя растуды! Это мое «Золотое руно»! Мне его Мазаев подарил! – гневно выкрикнула Лесопосадкина сидящему на корточках Выдову, запахнула халат на голом теле и обернулась к железной кровати в углу комнаты: – Мазаев! Подтверди!

– Подтверждаю! – со стороны кровати раздался глухой голос Константина Мазаева.

– Кто это?! Где?! – Выдов не понял, откуда голос.

– Да вылезай ты из-под одеяла! – взвизгнула в сторону кровати Лесопосадкина и топнула ножкой в сторону все еще сидящего на корточках Выдова: – А ты чего тут расселся?!

Выдов вскочил, подбежал к кровати и сорвал одеяло:

– Вот это блин, туды-растуды!

Мазаев невозмутимо достал из-под подушки очки и нацепил на нос:

– Попрошу без грубостей!

– Чего?! – взревел Выдов и поднял над Мазаевым кулак.

– Не стоит, – остановил Выдова Мазаев.

– Чего?! – Выдов задохнулся от возмущения.

Лесопосадкина с любопытством закурила еще одну сигарету «Золотого руна».

– Я ведь могу и до десяти досчитать! – строго предупредил Мазаев.

– Чего?! – Выдов пнул спинку кровати. – Я щас и до трех считать не буду!

Кровать охнула, Мазаев поправил указательным пальцем очки:

– За здоровье не боитесь?

– Чего?! – Выдов перевернул кровать набок.

Мазаев скатился на пол, но тут же встал и с достоинством стал надевать штаны:

– За мужское.

– Чего?.. – заметно сбавил тон Выдов.

– Метод профессора Кашпировского воздействует не только на детский энурез, – Костик застегнул все пуговицы гульфика и затянул ремень.

Лесопосадкина закурила третью сигарету.

– На понт берешь?.. – Выдов недоверчиво оглядел щуплую фигуру Мазаева. – Щас каждый – чумак-кашпировский!

– Сожмите пальцы рук в замок, – затолкал рубашку в брюки Костик.

Выдов машинально сунул пальцы правой руки в пальцы левой.

– Один – ваши пальцы прижались друг к другу, – тихим монотонным голосом проговорил Мазаев, – два – плотно прижались, три – вы чувствуете, что вам все труднее ими двигать, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять – ваши пальцы – одно целое, и вы не можете их разъединить!

Выдов потянул руки в разные стороны. Пальцы из пальцев не вытягивались. Выдов дернул сильнее – пальцы словно вросли друг в друга. Выдов с ужасом смотрел на торчащие в разные стороны красными сосисками пальцы и не мог поверить, что это его знаменитые на все депо стальные крючья, которыми он без ключей откручивал огромные троллейбусные гайки! Выдов еще раз с остервенением дернул, но услышав треск фаланг, побледнел и тихо прошептал:

– Мама…

– Вы уж поосторожнее! – Мазаев взял со стола часы и сверил время с пропищавшими по радио сигналами точного времени. – Так можно и покалечиться!

* * *

Президент страны пикнул в шестой раз.

– Нет, Михсергеич, Костик не такой, он космосом увлеченный, другие женщины ему неинтересны! – не соглашалась Антонина. – Если только они не инопланетянки, конечно!

«Вот!» – хотел пикнуть в седьмой раз президент, но Раиса Максимовна строго вмешалась: «Московское время восемнадцать часов!»

– Думаете? Они?! – с ужасом вдогонку президенту крикнула Антонина, но радиоприемник «ВЭФ-202» уже передавал новости про то, как две тысячи самолетов сил международной коалиции под руководством США поднялись в воздух и стали бомбить оккупировавшие Кувейт иракские войска Саддама Хусейна.

* * *

– Отпустите, Константин Андреевич! – взмолился Выдов.

– Отпусти его, Костя! – попросила ошеломленная Лесопосадкина.

– Извольте! – Мазаев защелкнул браслет часов на своем запястье. – Десять – ваши пальцы расслабляются, девять – вы чувствуете их подвижность, восемь, семь, шесть, пять, четыре, три, два, один – ваши руки свободны!

Выдов с восхищением смотрел по отдельности то на левую ладонь, то на правую:

– Константин Андреевич, а наоборот можете?

– Так только что… – не понял Мазаев.

– Я про здоровье… – порозовел Выдов, – мужское…

– Ну это, – Мазаев накинул на плечи пиджак, – дело не быстрое, тут сеансы нужны, циклы.

– Я не тороплю, – залепетал Выдов, – сеансы, так сеансы! А на счет Любки не сердитесь, это я так, на кураже! Мы уже давно того! Одним словом, если угодно, то сколько угодно, Константин Андреевич!

Выдов быстро поднял кровать, аккуратно положил на железные пружины матрац, постелил простынь, ровно застелил одеяло, все укрыл синим казенным покрывалом, взбил подушку и установил ее пирамидкой строго посередине:

– Эх! Были бы у вас табуретки, я бы вам, как в армии, кантик на койке сделал! Меня деды, когда духом в первый год был, этому искусству каждую ночь обучали!

Выдов шагнул к выходу, но остановился и торжественно развернулся:

– А хотите, я вам свою последнюю поэму прочитаю? Про всепобеждающую демократию и коварно сопротивляющийся ей тоталитаризм?

– Нет! – хором ответили Мазаев и Лесопосадкина.

Выдов вздохнул и понуро вышел.

Мазаев тоже потянулся к своей кроличьей шапке-ушанке, но Люба Лесопосадкина положила ему на плечо ладонь и хрипло спросила:

– Ты зачем, Константин, пиджак надел? Мы еще столького не обсудили!

– А как же домой? – безвольно отдал пиджак Костик в настойчивые руки Лесопосадкиной.

– Зачем тебе, мой экстрасенс, мой генерал, мой монстр, эта Тонька с Васькиным ребенком? – Любка расстегнула рубашку Мазаева.

– Если честно, я до последнего не верил, что получится! Думал, сейчас Выдов разожмет свои пальцы, сожмет в кулачищи… – Костик расстегнул браслет часов и положил их на стол.

– Ты, главное, верь в себя! – Лесопосадкина вытянула ремень из шлевок брюк Мазаева.

– Васькин, говоришь… – снял очки Костик и положил рядом с часами.

– Может быть и Шишкинский, – распахнула халат Любка, – Люська рассказывала, что еще какой-то Михсергеич у нее постоянно ошивался!

* * *

– Тут такое дело… – потупился Мазаев.

– Яичницу с гренками будешь? – спросила Антонина.

– Буду… – кивнул Мазаев и продолжил: – Тут такое дело…

– Йети? – Антонина поставила на стол сковородку.

– Не… – ткнул вилкой в желток Мазаев, желток растекся по сковородке, – тут такое дело…

– Контакт? – Антонина налила в стакан чайный гриб и поставила рядом со сковородкой.

– Не… – отпил из стакана Мазаев, – тут…

– Геопатогенная зона? – Антонина нарезала большими ломтями хрустящий батон хлеба.

– Патогенная… – задумался Мазаев и макнул белый мякиш булки в желток.

– Влюбился, что ли?! – собрала крошки со стола Антонина.

– Ну… – ткнул вилкой вот второй желток Мазаев.

– В Красном уголке! – Антонина открыла кран горячей воды.

Мазаев вздохнул и макнул мякиш булки во второй желток.

– Из общаговских?! – Антонина сложила грязную посуду в раковину. – Не зря Михсергеич предупреждал!

Мазаев встрепенулся:

– Михсергеич?!

– Надеюсь, хоть не Любка Лесопосадкина?! – Антонина поставила вымытый стакан в сушилку.

Мазаев густо покраснел.

– Нормально! – Антонина взяла сковородку со стола, соскоблила с нее яичницу в мусорное ведро и тут же стала тереть щеткой под струей, разбрызгивая по всей кухне горячую воду.

– Ниче! – Антонина вырвала из рук Мазаева недопитый стакан, вылила его содержимое в раковину и тщательно вымыла.

– В самый раз! – Антонина протерла кухонный столик мокрый тряпкой, потом сухой собрала всю влагу с гладкой поверхности.

* * *

– Господин президент, – генсек НАТО Манфред Вернер наклонился над селекторным аппаратом, – какое кодовое название дадим нашей операции в Кувейте?

– Нашей?! – не понял Джордж Буш, но спохватился: – А последняя как называлась?

– «Щит пустыни», господин президент! – еще ниже наклонился к селектору Манфред Вернер.

Джордж Буш откинулся в кресле и шепнул загорелому спортивному референту:

– Чего он все время в микрофон орет?

– Немцы! – белозубо осклабился референт. – Эти бывшие министры обороны все время думают, что они на плацу, господин президент

Джордж Буш встал из кресла и отошел от селектора к окну:

– Ну раз щит был, то назовите бурей какой-нибудь!

– А?! – не расслышал Вернер.

– Бурей! – крикнул в микрофон референт.

Вернер испуганно отпрянул от селектора, нажал на кнопку конца связи и тихо сказал секретарше:

– Пишите, Марта: кодовое название – «Буря».

– Просто буря? – равнодушно застучала по клавишам Марта.

– Ну нет… – неуверенно добавил Вернер, – в пустыне, наверное…

* * *

Первая «умная» ракета, пущенная с самолета F-117, пробила армированный трехметровый бетон бомбоубежища Амирия в Багдаде. Вторая «умная» ракета, пущенная в пробитый бетон с другого F-117, полностью уничтожила пять тысяч квадратных метров бомбоубежища, заживо спалив четыреста восемь женщин, детей и других гражданских лиц.

– Я обеспокоен страданиями невинных людей… – сказал Джордж Буш и передал слово официальному представителю Белого дома Марлину Фицуотеру.

– Это была военная цель! – бодро начал Фицуотер, но встретив гробовое молчание, запнулся: – Мы не знаем, почему гражданские лица находились в этом месте… – Фицуотер выпил стакан воды и опять приободрился: – Но мы знаем, что Саддам Хусейн не разделяет наших ценностей!

Глава третья

Досужие слухи и Сабля пустыни

22 января

«Московское время двадцать один ноль-ноль», – сказал радиоприемник.

Антонина зевнула:

– Двадцать три по-нашему! – и потянулась к выключателю приемника. – Спать пора!

«Погоди, – остановил Антонину глава государства, – сейчас мой указ зачитают! Еще и телевизор включи, чтобы понятнее было!»

* * *

– Указом президента Советского Союза с двадцати одного часа ноль-ноль минут московского времени сегодняшнего числа, – Игорь Кириллов сделал паузу, а телезрители всей страны открыли рты, – изымаются из обращения пятидесяти и сторублевые банкноты.

– Грабють! – донесся из подъезда крик ветерана труда тети Раи.

– Находящиеся на руках банкноты можно обменять с 23 января по 25 января на новые банкноты, – продолжил Игорь Кириллов.

Страна выдохнула, крик тети Раи прекратился.

– Один человек может обменять не более одной тысячи рублей, – ровным голосом добавил телеведущий, – возможность обмена большей суммы будет рассматривать специальная комиссия.

– Грабють! – опять раздался крик тети Раи.

– Да, – взял второй лист бумаги с отпечатанным текстом Кириллов, – сумма денег, доступная для снятия в Сберегательном банке СССР, ограничена пятьюстами рублями в месяц.

Тетя Рая опять выскочила на лестничную площадку, набрала в легкие воздух, но сорвала голос и беспомощно захрипела.

– Чтобы избежать обмана государства гражданами, имеющими вклады в нескольких сберкассах, – Кириллов с ужасом вспомнил про три сберкнижки тещи, открытых для сохранности в разных концах Москвы, сбился с поставленного еще в «Щепке» низкого серебристого баритона и чуть не дал петуха: – На последних страницах паспортов будут делаться отметки о снятых суммах!

Антонина вытянула из разнокалиберного ряда томиков на книжной полке совсем нетронутый «Материализм и эмпириокритицизм» Владимира Ильича Ленина, пролистала пахнущие типографской краской страницы, на девяносто первой остановилась, достала хрустящую пятидесятирублевую купюру и всхлипнула:

– Что ж вы, Михсергеич! Обещали ведь, что реформы не будет!

«Вот тут я так скажу, Загубина, – Михаил Горбачев в радиоприемнике перекричал Игоря Кириллова в телевизоре, – никаких обещаний я тебе не давал! То, что Валька Павлов там вам наобещал, это ваши личные с ним дела!»

– Вы ж, Михсергеич, начальник его! – продолжала всхлипывать Антонина. – Как же он без вашего ведома посметь мог?!

«Загубина! – возмутился глава государства. – Твой несчастный полтинник завтра в две секунды обменяют! Тебе-то чего беспокоиться?! Пусть хнычут те, у кого незаконно нажитые пачки денег!»

– А мама с дядей Ильдусом?! – возразила Антонина. – А тетя Рая с пятого этажа?! А…

Стук в дверь прервал Антонину, она замерла, потом на цыпочках прошла из кухни в коридор и испуганно посмотрела в глазок.

– Тонька! Открывай! – забарабанили в дверь.

Антонина узнала голос и открыла.

– Тонька! Выручай! Скорее одевайся и собирайся! – на пороге стоял взмыленный Васька Загогуйло.

– Куда?! С ума сошел! Я спать… – запротестовала Антонина.

– Денег дам! – Загогуйло вытащил из внутреннего кармана пухлую пачку пятидесяток, вытянул одну бумажку и протянул Антонине.

– У меня есть… – отшатнулась Антонина.

– Тонька, блин! В аэропорт – туда и обратно! Век не забуду! – Васька снял с вешалки шубу из искусственного меха и накинул на Антонину. – Норковую куплю, блин!

Антонина отбрыкивалась:

– Да иди ты в баню! И не кричи, Радика разбудишь!

Загогуйло показал пальцем на детское пальтишко с болтающимся на одно пуговице хлястиком:

– А Радьке велосипед со скоростями! – пообещал Васька. – Такой же, какой у папки-покойничка все детство выпрашивал! – видя неуступчивость Антонины, Загогуйло, слегка замялся, а потом осклабился: – Помнишь, какая у нас любовь была? Вся общага депо номер два завидовала!

– Врать-то! – неожиданно рассмеялась Антонина. – Кто завидовал-то?!

Антонина вдруг вспомнила, что теперь, после того как Костик с тощим чемоданом ушел к Любке Лесопосадкиной, она девушка одинокая, вздохнула и стала застегивать на ногах только что отремонтированные сапоги фабрики «Скороход».

Уже мчась по проспекту Октября в своей Ауди-100, Васька растолковал Антонине, что от нее требуется:

– Купишь билет туда и обратно во Владивосток, потом в Калининград туда и обратно или в Мурманск. Я в Кишинев, в Одессу-маму! И, – чертыхнулся Васька, – в Магадан.

– Я никуда не полечу! – в ужасе запротестовала Антонина. – Я высоты боюсь!

– Никуда и не надо, дура! – жал на газ Васька. – Через три дня билеты сдаем и получаем вместо этих фантиков, – Васька потряс пачкой пятидесяток, – новенькие настоящие рубли!

* * *

– Герр Вернер, – секретарша Марта равнодушно взглянула на генсека НАТО и положила бумагу в принтер, – французская пресс-служба спрашивает: какое кодовое название после «Бури в пустыне» будет у наземной операции в Кувейте?

– Откуда же я знаю, Марта! – раздраженно ответил Манфред Вернер.

– Соединить с Джорджем Бушем? – бесстрастно поинтересовалась Марта.

– Нет! – замахал руками Манфред Вернер. – С командующим межнациональными силами генералом Шварцкомпфом, у него фамилия нашенская!

– Господин генерал… – генсек НАТО наклонился над селектором.

– А Манфред, дружище! – прокричал в ответ Шварцкомпф.

– Тут наши французские союзники хотят узнать кодовое название предстоящей наземной операции, – нервно подмигнул Марте Вернер – Марта никак не отреагировала.

– Да, дружище Манфред, на войну без Франции, это все равно, что на охоту без аккордеона! – хохотнул Шварцкомпф.

– Как союзники, они все же имеют право знать под каким э… – Вернер не мог подобрать слово, – воевать с этим выдающимся преступником Саддамом Хусейном!

– Выдающийся?! – опять хохотнул Шварцкомпф. – Саддам ничего не понимает в стратегии и тактике, у него нет образования, он никогда не был солдатом, в остальном, согласен, он выдающийся! – Шварцкомф еще раз хохотнул и добавил: – А французам, дружище Манфред, передай, что наш меч уже занесен над иракскими танками…

Вдруг селекторный приемник затрещал и связь прервалась.

– Перезвонить? – поинтересовалась Марта.

– Нет, – отмахнулся генсек НАТО, – скажите французам, что кодовое название, как там этот Шварцкопф придумал: аккордеон?.. меч?.. Назовите саблей!

– Сабля чего? – застучала по клавиатуре Марта.

– Как обычно, – Вернер расслабил узел галстука, – пустыни!

Глава четвертая

Заход во власть

19 февраля

– Вызывали, Алия Азгаровна? – Шишкин робко проскользнул в приоткрытую дверь кабинета начальника троллейбусного депо № 1.

– Ну, Пал Семеныч! – Алия Азгаровна пристально посмотрела в глаза своему заму и широко улыбнулась: – Принимай палочку!

– Э-э… – испугался Шишкин, тут же вспомнил про сегодняшнее происшествие и стал быстро оправдываться: – Загубина за фургоном ехала, у того дверь распахнулась, ящик водки прямо на асфальт! Ну а Загубина, кулема! Вместо того чтобы ловко притормозить и обогнуть по траектории драгоценный ящик, она прямо на него передним колесом наехала! Еще спорит и утверждает, что это ей Горбачев велел с алкоголем бороться! В общем, два часа простоя, Алия Азгаровна! Но мы накажем, мы этого так!.. Эти шоферки, прости господи, такие водилки, что прости господи!

– Все-таки нет в тебе масштаба, Пал Семеныч! – огорченно покачала головой Алия Азгаровна. – Как же тебе палочку-то передавать?!

«Какую, елы-палы, палочку?! Себе…», – стал зло думать Шишкин, но вдруг до него стало доходить:

– Так вы что же, Алия Азгаровна, покидаете нас?..

– Ну почему так трагично, Пал Семеныч? – довольно расплылась Алия Азгаровна. – Всего лишь ухожу из горсовета в Верховный Совет, сам Муртаза сосватал!

– Вот это!! – Шишкин понял, что необходимо изобразить восторг, но, кроме того, чтобы затянуть старый лоснящийся галстук под самое горло, ничего не придумал.

– Ну а я в избиркоме сказала, что в горсовет на свое место тебя двину, Пал Семеныч, – Алия Азгаровна сменила довольную улыбку на снисходительную, – ты как?

– Я?! – не поверил Шишкин. – Я завсегда, Алия Азгаровна! Можно с женой посоветуюсь?

* * *

– Видит бог, – сказал Ельцин телеведущему Ломакину, – я сделал много попыток, чтобы сотрудничать с Горбачевым!

«Чешет! – шепнул в левое ухо Антонины Горбачев. – Много попыток!»

– Тонь, да не держи ты зла на Любку! – Люся Кренделькова налила себе еще один стакан чайного гриба. – Какой он у тебя вкусный получается! У меня либо водичка сладкая, либо уксус – Ашот ругается все время!

– Несколько попыток, – поправился Ельцин и показал кивающему Ломакину пять пальцев правой руки, – мы по пять часов, значит, обсуждали наши проблемы!

«За пять минут хотел власть заграбастать!» – возмущено хмыкнул Горбачев в правое ухо Антонины.

– Любка, она же слабохарактерная, а поэтому немножко любвеобильная, – Люся отрезала от батона ломоть и толстым слоем намазала на него густую деревенскую сметану. – Меда нет? Жаль!

– Но, к сожалению, результат был один… – развел руками Ельцин.

«А сколько ему результатов надо?! Два, три, десять?!» – хохотнул в оба уха Антонины Горбачев.

– А эти козлы пользуются слабостью Любки! – Люся взяла из вазочки конфетку, развернула, бросила в рот и застучала карамелькой о зубы: – Периодически живут у нее, а потом систематически бросают. Вот и Костик тоже козликом оказался!

– Я отмежевываюсь от позиции и политики Президента. Выступаю за его немедленную отставку. Передачу власти коллективному органу – Совету федераций республик!

«Вона как! Давай, Емеля, твоя неделя!» – Горбачев почти развеселился.

Антонина побледнела:

– Это ж призыв к свержению!

«Ниче, ниче! – успокоил Антонину Горбачев. – Горбачева так просто не свергнешь! Он крепко стоит на ногах! Это только кажется, что Горбачев никакого отпора и противодействия Ельцину не оказывает. Отвечу так: борьба за власть политическими средствами в рамках Конституции, демократических процессов через выборы – вещь нормальная. Но в данном случае налицо борьба, вступающая в противоречие с конституционными структурами. Антиконституционным действиям мы должны сказать твердо: нет, это не пройдет. Народ ждет улучшения жизни, на него свалились такие тяготы, и в этой обстановке подстрекать людей на конфронтацию – значит не дорожить ни жизнью человеческой, ни народными интересами. Люди, которые в этой обстановке зацикливаются на противостоянии, на своих амбициях, напоминают тех, кто правит пир во время чумы. Я это вижу и обязан использовать все возможности Президента, чтобы не допустить скатывания к разрушительной для всех конфронтации». В голове Антонины раздались дружные аплодисменты.

– Ты чего, Тонька! – Люся вытащила печеньку из надорванной пачки и тут же сунула обратно: – Я вообще-то по делу. Любка просила, чтобы ты Мазаевские тапочки отдала, его зубную щетку, пену для бритья, талоны на водку, мясо, мыло и еще Костик забыл свои проволочные рамки, а у Любки вся комната в геопатогенных зонах!

26 февраля

– Абдулла! – крикнул Саид.

– Да, Саид! – ответил Абдулла.

– Поджигай! – приказал Саид.

– Сколько? – спросил Абдулла.

– Все семьсот двадцать семь штук! – прокричал в ответ Саид.

– Много! – покачал головой Абдулла, поднял руку и резко махнул ею вниз.

Иракская артиллерия открыла огонь по кувейтским нефтяным скважинам, поджигая одну за другой.

Генерал Шварцкомпф опустил бинокль и слабым манием руки двинул межнациональные полки на «линию Саддама». Массированные воздушные и наземные удары почти враз уничтожили семьдесят пять процентов иракских военных сил.

– Как сладка победа! – обратился Саддам Хусейн к нации. – Сегодня наши героические войска уйдут из Кувейта… Соотечественники, я аплодирую вашей победе. Вы, доблестные сыны Ирака, противостояли всему миру. И вы одержали победу… Сегодня особые условия заставили иракскую армию отступить. Нас вынудили к этому обстоятельства, включая агрессию тридцати государств и их ужасную блокаду. Но с нами остались надежда и решимость в душах и сердцах… Как сладка победа!

– Абдулла! – крикнул Саид.

– Да, Саид! – ответила Абдулла.

– Сдавайся! – приказал Саид.

– А кто еще? – спросил Абдулла.

– Семьдесят тысяч наших солдат и офицеров! – прокричал в ответ Саид.

– Много! – покачал головой Абдулла и поднял руки вверх.

Копоть от горящих нефтяных скважин клочьями поднималась в небо и закрывала солнце, черные вязкие реки текли и текли в Персидский залив, умерщвляя все живое.

* * *

– Да я, Рустем Эльбрусович, до «Трезвости» в «Блокноте агитатора» десять лет проработал! – уверял Кайбышева в своей компетенции бывший корреспондент газеты «Трезвость – норма жизни» Евгений Непролевайко.

Кайбышев цедил виски со льдом и задумчиво играл на компьютере в «Тетрис».

– Сколько в горсовете свободных мест образовалось? – спросил Кайбышев Идрисова, плотно запихивая квадраты, прямоугольники и загогулины в плоский стакан на экране.

– Алия Азгаровна из первого троллейбусного депо уходит в Курултай – раз, Сельдереева посадили на пять лет – два и лично видевший Ленина Кипятков помер – три, – Идрисов сложил три пальца на правой руке, – но реальных вакансий только две, – отогнул один палец Идрисов.

– А что с третьей? – Кайбышев замешкался, геометрические фигуры в мгновение заполнили стаканчик, и на весь монитор выплыла бескомпромиссная надпись «GAME OVER».

– Эх, Рустем Эльбрусович! – расстроился проигрышу Кайбышева Идрисов. – Могли бы на следующий уровень выйти! А насчет третьей вакансии: на нее ликеро-водочный претендует в лице Катыкшайтанова – тут без вариантов!

– Ну а ты что предлагаешь? – Кайбышев выключил компьютер и развернулся в кресле на колесиках к Непролевайко.

Непролевайко поднял тяжелый низкий стакан с давно выпитым виски, вытряс себе в горло кусочки льда, после чего выпалил:

– Организуем мощную пропагандистскую кампанию! Напечатаем сто тысяч листовок с вашим портретом, безупречной биографией, обещаниями победить пустые прилавки, талоны на водку с мясом, фенол в речке Шугуровке, атомную станцию в городе Агидели, Юмагузинское водохранилище на реке Белой, нефтезаводы на севере Уфы!

– Так это электроэнергия с бензином мешают наполнить полки товарами?! – ухмыльнулся Кайбышев.

– Талоны, заводы, водохранилища – это так, риторика! – вертел в азарте пустой стакан Непролевайко. – Главное, ваш портрет, Рустем Эльбрусович, хорошо отпечатать и по почтовым ящикам растолкать! Человек, он же, как женщина, – прежде всего, прошу прощения, на шайбу лица внимание обращает!

– Еще что? – пригубил виски Кайбышев.

– Чтобы стать депутатом, Рустем Эльбрусович, необходимо устранить конкурентов! – брызгал слюной Непролевайко.

– Ну! – брезгливо поморщился Кайбышев. – Я вам что Васька Загогуйло – людей устранять?!

– Это фигура речи, Рустем Эльбрусович! – замахал руками Непролевайко. – Троп такой, синекдоха в каком-то смысле!

Тут же приоткрылась дверь, и в комнату просунулась голова Лампасова:

– Вызывали?

– Да вроде нет… – удивился Кайбышев.

– Я и говорю Сонечке! – Лампасов проскользнул в щель и сел на стул около двери: – Какие у Рустема Эльбрусовича могут быть трупы?! И никто там, в смысле тут, не сдох! Даже Васька, не к столу будет упомянут! Шла бы ты, говорю, Сонечка, на свежий воздух, заодно помогла бы товарищу Антонову припарковаться у дома, а то он уже десять минут буксует в сугробе на своей «Вольво» около вашего «Чероки», Рустем Эльбрусович.

Кайбышев пропустил слова Лампасова мимо ушей и взглянул на Идрисова.

– Так ведь Васька и есть… – начал было Идрисов, но его тут же перебил Лампасов.

– Разрешите! – встал со стула капитан милиции. – По поводу Васьки, Рустем Эльбрусович, вы как в лужу глядели! Есть информация, что этот Загогуйло тоже метит в наш горсовет и тоже на освободившиеся места!

– Я вас умоляю! – прижал стакан к груди Непролевайко. – Все ж знают, что у Василия судимость! Куда ему в депутаты!

Кайбышев сунул руку во внутренний карман и проверил на месте ли бумажник:

– Неужели в наше время так сложно из уголовника сделать борца за мир во всем мире?

– Если бы у него хулиганка была, а то ведь – кража с проникновением! Уж очень затратно! – поднял глаза к потолку Непролевайко. – Тут и милиция, и избирком, и свободные средства массовой информации!

– Так Васька же может вместо себя буратино выдвинуть! – вдруг осенило Идрисова. – А потом дергать его за ниточки!

– А это идея! – поднял указательный палец Непролевайко, но тут же палец опустил: – Я хотел сказать, что может, конечно! Но мы его разоблачим и победим!

– Хорошо, к делу! – Кайбышев откатился в кресле от стола к окну и с завистью посмотрел на играющих во дворе в снежки Саньку Антонова и Соньку Иванову. – Сколько?

– Да тут… В общем… Примерно… Так сказать… – Непролевайко вытянул из кармана джинсов сложенный вчетверо тетрадный лист, – я все подсчитал!

– Однако! – замотал головой Кайбышев. – И где же ты все эти прокламации печатать собираешься?

– В типография имени Феликса Эдмундовича Дзержинского, – Непролевайко сложил тетрадный лист и опять сунул в карман джинсов, – они за деньги чего хочешь напечатают!

* * *

– Василий Степанович, да не беспокойтесь вы! – Непролевайко отхлебывал пиво из бутылки и быстро продолжал: – Я в «Блокноте агитатора» двадцать лет работал, всю эту предвыборную кухню знаю как свои пять пальцев!

– Если что, один отрубим! – хохотнул Стас Загогуйло.

– Чего пацана пугаешь? – Васька Загогуйло тоже отхлебнул пиво и пояснил Непролевайко, показав бутылкой на брата: – Все ночи напролет видик смотрит, самые любимые фильмы – про якудзу!

Непролевайко допил пиво и на всякий случай спрятал руки под мышками.

– Вашу кандидатуру, Василий Степанович, скорее всего, отведут по известным причинам, – почти зловеще произнес Непролевайко и многозначительно добавил: – Но!

– Погоди! – вмешался Стас. – А если подогреть кого надо?

– Очень затратно! – Непролевайко взял со стола подлещика. – Милиция – раз!

– У, волки! – скрипнул зубами Стас.

– Избирком! – Непролевайко оторвал подлещику голову.

– У, падлы! – Стас заиграл желваками.

– Средства массовой информации! – Непролевайко разодрал подлещика пополам.

– У, топил бы, как кутят! – Стас сплюнул.

– Да ясно! – раздраженно остановил диалог Василий. – Чего у тебя там, в блокноте, еще, агитатор?!

– Если позволите, – открыл еще одну бутылку пива Непролевайко, – нам нужен буратино!

Василий встал, Стас сел:

– Что за масть такая?!

– Пиноккио, по-русски, – Непролевайко отхлебнул, – который вместо Василия Степановича станет депутатом, а Василий Степанович будет его за ниточки дергать, а тот, как нужно голосовать и лоббировать интересы реальных пацанов!

– Стоматолог! – одновременно хлопнули по коленкам и прохрипели братья. – Левка Сидоров!

– Э!.. – удивился Непролевайко. – Раз у вас уже есть буратино, то надо начинать его раскрутку. Если бы вы меня профинансировали, Василий Степанович, то я бы уже внес задаток в типографию имени Дзержинского…

– Дзержинского?! – поморщились Загогуйлы. – Другой нет, что ли?!

– Есть Полиграфкомбинат, – пожал плечами Непролевайко, – но они Катыкшайтанова печатают, остальных боятся, поэтому такие цены ломят, что дешевле в Финляндии!

– Ладно, – Васька достал из кармана свернутые в тугой цилиндр и перевязанные резинкой купюры, – держи!

– У меня тут подсчитано! – Непролевайко вытянул из заднего кармана джинсов тетрадный листочек, сложенный вчетверо.

Стас Загогуйло усмехнулся:

– Да ты, агитатор, еще и бухгалтер!

Непролевайко поспешно спрятал бумажку.

– Водку будешь? – успокоил его Василий.

10 марта

Полмиллиона москвичей на Манежной площади колыхались, топтались, шли, останавливались, говорили, шептали, кричали.

«Ба! – подумал передовик производства АЗЛК Многолетов. – Да это ж Новодворская!»

– Здрасьте! А я вас по телевизору видел! – расплылся он в улыбке.

– Здрасьте! – прищурилась за толстенными линзами очков Валерия Ильинична. – Где-то я вас тоже видела! «Демрос»? «Мемориал»? ЛДПР?

– Не! АЗЛК! Сейчас вслед за сорок первым Москвич-2142 запускаем! Седан! В 1992-м в серию пойдет! – сиял Многолетов.

– К пролетариям я обычно не хожу, но где-то, гражданин, вы мне попадались! – Валерия Ильинична подозрительно окинула Многолетова взглядом. – Не из ГэБэ?

– Не! Сборочный, – Многолетов опять расплылся, – меня тоже в телевизоре показывали, давно, правда, тогда еще Рейган к Горбачеву приезжал, и они на Красной площади с народом разговаривали! Вот, мы с Витьком – сынишка мой – народом были.

– Вспомнила! – поправила сползающие с переносицы тяжелые очки Валерия Ильинична. – Сына на шее нес! Коммуняка!

– Мы в бригаде все! – опешил Многолетов. – А Витька, сынок, дома… Бугай уже – на шею!

– Долой Горбачева! – вдруг зычно крикнула в лицо Многолетову Валерия Ильинична.

Манежная площадь подхватила: «Долой!»

– Вот, значит, как! – Многолетов набрал в грудь воздух и сверху вниз обдал Валерию Ильиничну бутылкой «Жигулевского», двумя сосисками и свежевыкуренной беломориной: – Даешь референдум!

Манежная площадь подхватила: «Даешь!»

– Вы на меня, молодой человек, не плюйтесь! – Валерия Ильинична достала из сумки зонтик и раскрыла над головой.

«Не плюйся!» – загудела Манежная площадь.

– Вы мне, товарищ Новодворская, спицей своего зонта чуть в глаз не попали! – возмущенно отпихнул от себя зонтик Многолетов.

«Не попала!» – гулко подтвердила Манежная площадь.

– Валерия Ильинична, – приставил ладонь к козырьку фуражки подошедший сержант Шаймарданов, – опять вы демарш устраиваете! Все без зонтов, а вы с зонтом! Все без дождя, а вы с дождем!

Манежная площадь притихла. Новодворская сложила зонтик и вдруг замахала им, как дирижерской палочкой:

– Ельцин! Ельцин!

«Ельцин! Ельцин!» – эхом проскандировала Манежная площадь.

* * *

– Ну принимай, хозяйка, гостей из поселка Алкино! Деньги есть – Уфа гуляем, денег нет – Чишма сидим! – коридорчик малосемейки Антонины заполнили завклубом Ремпель, художник-оформитель Фахретдинов и зоотехник Ильяс.

– Мама! – испугался Радик и стрельнул в вошедших дядей из своего пластмассового пистолета стрелкой с резиновой присоской.

– Каков! – отлепил ото лба присоску Ильяс.

– Весь в папку! – Фахретдинов взял стрелку из рук зоотехника и передал Ремпелю.

– В кого ж ему быть, как не в товарища Мазаева! – подтвердил завклубом.

Антонина сначала растерялась:

– Вы это чего?..

Потом дала подзатыльник Радику:

– Разве можно стрелять в малознакомых дядей, может быть, они хорошие?

– Мы, хозяйка, это того, – снял тяжелый ямщицкий тулуп Фахретдинов и повесил на вешалку, – хозяин-то дома?!

– Какой хозяин?! – Антонина вдруг вышла из растерянности. – Нету тут никакого хозяина!

Вешалка не выдержала тяжести тулупа Фахретдинова и сорвалась вниз, выдрав два шурупа из стены.

– Похоже, что действительно нет… – зачесал затылок Ильяс.

– А мы вам ногу привезли, – показал на огромную сумку за порогом Ремпель.

– Чью?! – побледнела Антонина.

– Йети! – хохотнул Фахретдинов.

– Мама! – схватилась за сердце Антонина.

– Я тут! – Радик пульнул в Фахретдинова вторую стрелку с присоской.

– Да уйми, хозяйка, стрелка своего ворошиловского!.. – Фахретдинов, уворачиваясь от присоски, отпрянул назад и заехал затылком Ремпелю в переносицу.

– У меня кровь сейчас будет капать! – зажал нос Ремпель.

– Только не на новое пальто тестя! – в панике выскочил из малосемейки Ильяс, зацепился ногой за сумку и растянулся на лестничной площадке во весь рост.

Сумка тоже опрокинулась, и из нее вывалилась волосатая нога с огромным копытом.

Антонина в ужасе опустилась по стенке на корточки и показала дрожащим пальцем на копыто:

– Мазаев у Любки Лесопосадкиной живет в общаге троллейбусного депо № 2, ему несите своего йети!

– Да я ж пошутил! – Фахретдинов поднял с пола свой тулуп и накинул на плечи. – Это ж тот самый лось, которого мы в прошлом году за снежного человека приняли, а ваш муж с помощью своих выдающихся способностей догадался, что во всем Ильяс виноват! Вот Ильяс, после того как товарищ Мазаев с помощью лекций о внеземном разуме излечил его от злоупотребления алкоголем, осознал свою вину и подстрелил этого зверя с помощью возвращенной ему государством двустволки!

– Душегубы! – пришла в себя Антонина.

– Мы же от чистого сердца! – прогнусавил Ремпель, прижав к носу платок. – Константина Андреевича с прошедшим 23 февраля хотели поздравить, вас с прошедшим 8 марта, а сына вашего с большим будущим, чтобы не болел и по стопам папки, так сказать, не оступался!

– Лось старый, мясо надо тушить долго, можно котлет накрутить со свининой, – встал с бетонного пола Ильяс и не заметил, что порвал пальто под обеими подмышками, – ну а копыто, хозяйка, начинай варить прямо сейчас, не забудь открыть форточки, иначе задохнешься, а завтра вечером добавь в бульон чеснок, петрушку, лавровый лист и будет у тебя лучшее средство от похмелья – армянский суп хаш! На Кавказе его уже в пять утра подают!

– Да вы что, сдурели со своим похмельем! – вскипела Антонина. – Тащите все Мазаеву, пусть Лесопосадкина копыта жрет! Эта ведьма чертятину любит!

– Пусть копыта жрет! – Радик прицелился в больших дядей и нажал курок трескучего красного автомата с мигающей лампочкой на конце ствола.

* * *

– Давно я у тебя не был! – затоптался в коридорчике Шишкин.

– Давненько, Павел Семенович, – скрестила на груди руки Антонина.

– Шишкин! – узнал Павла Семеновича Радик.

– Какой большой стал! – Шишкин пошарил в кармане и вынул замусоленную барбариску.

– Шишкин! – улыбнулся Радик, развернул конфетку и застучал ею о молочные зубы.

– Но я по делу! – Павел Семенович снял ондатровую шапку, хотел повесить, но с изумлением увидел вместо вешалки две дырки в стене: – А где?..

– Оторвалась ваша вешалка, Павел Семенович, – развела руками Антонина, – два месяца вы ее прикручивали, а все равно не выдержала напряжения!

– Я бы сейчас ее мигом починил, если бы у тебя, Загубина, чопики были! – Шишкин положил шапку на табурет.

– Нет у меня чопиков, Павел Семенович, – зевнула Антонина, – чего хотели-то?

– Без чопиков никак! Придется в следующий раз! – Шишкин поставил портфель на табурет рядом с шапкой. – Я почему к тебе домой зашел, а не в свой кабинет вызвал..

Антонина промолчала, а Радик разговор поддержал:

– Шишкин, зачем домой зашел?

– Потому что дело конфиденциальное! – Павел Семенович расстегнул портфель и достал тоненькую картонную папочку со зловеще выбитым «Дело №». – Народ нашего коллектива в лице Алии Азгаровны решил выдвинуть меня вместо себя в депутаты горсовета!

– Так вы ж и так начальство? – удивилась Антонина.

– Начальника много не бывает! Предлагают – бери! – поднял папку вверх Шишкин. – Вот я и тебе предлагаю стать моим доверенным лицом!

– Мне?! – не поверила Антонина. – Я ж всего лишь шофер Тоня!

Павел Семенович положил ладонь на плечо Антонины и закатил глаза вверх:

– Там намекнули, что нужен незамутненный человек из рабочего класса! Ну а кто незамутненнее тебя в нашем депо?! Выйдешь на трибуну, и помнишь, как в фильме: «Вот стою я здесь перед вами, простая русская баба, мужем битая, попами пуганная, врагами стрелянная…»

– Не бил меня Костик, хоть и падок на гулящих оказался! – Антонина убрала руку Шишкина со своего плеча. – Батюшка Алексей тоже не пугал нисколечко, сказал лишь, что до Пасхи, которая шестого апреля, мясо не ешьте, водку не пейте, но если болеете, то можно! Врагов не видела, но до вас приходили душегубы, я их к Мазаеву выгнала!

– Васька со своими пацанами?! – догадался Шишкин. – Я так и думал! Вешалку мою сломали, в подъезде кому-то нос разбили – кровь дорожкой до самого лифта!

– Да нет! – замахала рукой Антонина. – Загогуйло в январе был, когда Михсергеич по доброте душевной сделал Павлова начальником министров, а тот, когда Михсергеич отвлекся, взял и реформу объявил об отъеме народных денег, скопленных на счастливую жизнь при коммунизме! Мы с Васькой в аэропорт ездили пятидесятирублевки на билеты менять!

– В аэропорт?! – зачесал затылок Шишкин. – Что ж я не догадался?! У нашей Серафимы Ивановны под матрасом столько полтинников оказалось! Эта полоумная теща, то есть наша с Лелей мама, прости господи, на черный день оказывается копила! Давно Лельке предлагал: давай в дом престарелых сдадим! Сейчас бы, как Васька-бандюк, на Мазде разъезжал!..

– Он уже давно на Ауди ездит! – возразила Антонина.

– Как?! – побледнел Шишкин. – Уже на Ауди? Вот ё-моё! В общем, Загубина, учи речь! Кто, как не мы?! Сколько можно на тавриях да на троллейбусах передвигаться! Все, побежал! В избирком пора!

* * *

– Ой, Тонька! – прикоснулась щекой к щеке Антонины Соня Иванова.

– Сколько лет, сколько зим! – Антонина ткнулась носом в шею Сони.

– Ну как ты?

– А ты как?

– А Радик?

– А Сашка?

– Люську на днях!

– Ольгу Львовну позавчера!

– Сержка-то Шептунов!

– С Луизкой?!

– Зинку-диспетчершу на пенсию!

– Синицына опять аборт!

– А тут такие выточки по бокам…

– Я кладу одну дольку чеснока, закрываю крышкой и…

– Вот прямо под правым ребром!

– Верхнее – сто двадцать, нижнее – восемьдесят, а пульса нет!

– Кашпировский!

– А мне Чумак…

– Надо всем вместе, как раньше!..

– Я холодец!

– А я оливье!

– Заходи!..

– И ты!..

Вдруг Соня вспомнила:

– Я ведь к тебе по поручению!

– Ну раздевайся опять, проходи на кухню, – неискренне предложила Антонина, потому что утомилась от воспоминаний и после ухода Сони хотела прилечь к сопящему Радику подремать с полчасика.

– Может… – Соня тоже устала, и ей совершенно не хотелось расстегивать сапоги, которые только что с таким трудом застегнула на непонятно отчего располневших икрах, – быстренько?

Антонина кивнула.

– В двух словах: Кайбышеву для депутатства нужно доверительное лицо из рабочего класса! – выпалила Соня.

– Незамутненное?! – уточнила Антонина.

– А ты откуда знаешь?! – поразилась Соня.

– Так до тебя Шишкин приходил вербовать, он тоже хочет на иномарке ездить, Таврия, говорит, надоела! – разъяснила Антонина.

– А ну так ты, значит, занятая уже! – обрадовалась Соня, что так быстро разрешила вопрос. – Тогда я побежала! С тебя – холодец, с меня – оливье!

* * *

– Кто ж, как не мы с тобой, Тоня! – ходил по маленькой кухоньке Лева Сидоров. – Страну надо поднимать с колен! Ты незамутненная и я начитанный, мы сможем!

– Шишкин?! – не успев присесть, Лева опять вскочил. – Этот замшелый троллейбусный парторг тоже лезет в депутаты?! Пусть в пенсионный фонд документы собирает! Нужны новые, молодые силы, чтобы из развитого социализма с одинаковыми зарплатами сделать мир здоровой конкуренции, в котором выживает сильнейший!

– Кайбышев?! – скривился Лева. – Из комсомола который?! Еще не легче! Только что ленинские зачеты принимали, коммунистические лозунги с трибун выкрикивали, а теперь уверяют, что всегда фигу в кармане держали!

– Нет, дядя Гриша ни при чем, – замотал головой Лева, – и партактив коллектива стоматологической поликлиники ни при чем. Есть прогрессивно мыслящие ребята, Тоня, со здоровыми амбициями, которые живут по честному закону – цель оправдывает средства. В общем, я ими руковожу, указываю, так сказать, верный путь…

– Ну какой же Загогуйло бандит с большой троллейбусной дороги?! – снисходительно улыбался Лева. – Человек попал в струю времени, перенаправил текущие рядом с ним финансовые потоки в свое русло и теперь желает не только потреблять по потребностям, но и созидать по возможностям!

– А капитализм он такой, Тоня! – Лева назидательно поднял палец вверх. – Кто не с нами, тот против нас!

– Эх, Тоня! – обернулся на пороге Лева. – Ведь так и пройдет вся твоя жизнь между асфальтом и электрическими проводами! Оглянешься назад, а там одни безбилетники!

Глава пятая

113512812 человек или 76,43 %

17 марта

Антонина спустилась с крыльца школы и зажмурилась от весеннего солнышка.

«Ну как проголосовала, Загубина?!» – прочирикал радостный воробей.

– Как вы, Михсергеич, велели, так и проголосовала, – улыбнулась воробью Антонина, – за сохранение Советского Союза!

– Тебе лишь бы сохраниться, Загубина! – чуть не поскользнулся на крыльце Идрисов, но, ухватившись за рукав пробегавшей Люси Крендельковой, удержался. – Отделяться надо! Заграница нам поможет! Турки в Башкортостане уже лицеи открывают, глядишь и американцы подтянутся!

– Отпустите меня, Масгут Мударисович! – Люся выдернула руку из цепких пальцев Идрисова, и тот чуть опять не потерял равновесие.

– Когда отделимся от СССР, – стал аккуратно спускаться по ступенькам Идрисов, – людей уважать будут, на референдумы по красным дорожкам ходить будем, а не по скользкому железобетону!

– Так вон же, гражданин, резиновые коврики постелены! – попытался помочь Идрисову дежуривший у школы милиционер.

– А ты, сержант, мне не указывай, – взвился Идрисов, – кончилось ваше жандармское время! Не задушите свободу самовыражения!

Люся утянула Антонину на другую сторону широкого крыльца:

– По секрету! Но, чур – никому! Я бойкотирую! Мне Ашот велел! А на референдум пришла купить чего-нибудь вкусненького, там в фойе школы ничего к выборам не выбросили?

– Пирожки, конфеты… – стала перечислять Антонина, но озадачилась: – Разве можно бойкотировать, ты же не эстонка прибалтийская!

– Зато Ашот из свободной, суверенной, независимой Армении! – возразила Люся. – Ну чего еще там есть?

– Килька в томате, капуста морская, утром, говорят, был завтрак туриста… – загибала пальцы Антонина, но вновь нахмурилась: – Зачем же он тут русским одиноким женщинам запрещает, а к себе в суверенную страну не возвращается?

– Там же война! Тысячу раз говорила! – топнула ножкой Люся. – И какая я тебе одинокая?! Я при мужчине, между прочим! У него с родственниками кооператив по шитью и пошиву, между прочим! Это ты, Тонька, одинокая! Еще и на голову психбольная! Я у нее еще спрашиваю, что в фойе продают! Сама пойду посмотрю!

Люся побежала к школе, над крыльцом которой колыхался на ветру кумачовый призыв: «Все на референдум! Сохраним обновленную Страну Советов в цельности и сохранности!»

– Гражданочка! – дежурный милиционер указал Люсе ладошкой на резиновую дорожку. – Бегите, пожалуйста, по постеленному! А то до вас гражданин спускался по не постеленному, а потом стал Нюрнбергским трибуналом ругаться!

21 марта

«Из 185,6 миллионов граждан СССР с правом голоса в референдуме приняли участие 148,5 миллионов, то есть 79,5 %», – объявил Верховный Совет СССР с помощью телеведущего Игоря Кириллова.

– А куда же двадцать с половиной процентов делись? – поинтересовалась Антонина у Радика.

– Мультик давай! – ответил Радик.

«Ну как куда, Загубина? Прибалты, кавказские республики, да и у вас на Урале Ельцин всю Свердловскую область распропагандировал! – грустно улыбнулся Игорь Кириллов.

– Хочу «Ну, погоди!», – стукнул кулачком по столу Радик.

– Это ж сколько врагов у советской власти! – подивилась Антонина и переключила телевизор на зайца в шортиках, с 1969 года безжалостно унижающего длинноволосого волка.

«В Свердловске две трети жителей не хотят Советского Союза, – подтвердил слова Антонины веселый заяц, – в Москве и Ленинграде – почти пятьдесят процентов!»

– Они же лучше нас во сто раз жили! – обиделась Антонина.

«Но в целом за сохранение Союза Советских Социалистических Республик вместе с тобой, Загубина, высказались 113512812 человек, то есть 76,43 %, – приободрил ставропольским говорком Антонину заяц. – Следовательно, судьба народов страны неразделима, только совместными усилиями эти народы могут успешно решать вопросы экономического, социального и культурного развития!»

– Уф, – Антонина ласково улыбнулась зайцу, – от сердца отлегло, Михсергеич, теперь наше государство сохранится на веки вечные!

Волк, поднявший над зайцем передние лапы, резко их отдернул, развернулся к Антонине и почему-то гавкнул:

«А то!»

2 апреля

– Грабють! – из подъезда донесся крик ветерана труда тети Раи.

– Что это?! – испугалась Люся и зацепила вилкой сразу два маринованных масленка.

– Наверное, опять Павлов финансы Советского Союза реформирует! – догадалась Антонина.

– Как же ему твой Горбачев позволяет? – Люся потянулась вилкой к квашеной капусте.

– У Михсергеича знаешь сколько дел?! – заступилась за главу государства Антонина. – За всеми уследишь, что ли!

В дверь забарабанили.

– Не открывай! – испугалась Люся. – У меня в бюстгальтере деньги Соньки Ивановой! Ашоту надо передать! Сонька своему Сашке Антонову дубленку заказала с воротником из енота!

– Как-то не по-мужски… – не одобрила Антонина вкус Соньки.

– Много ты понимаешь! – застегнула кофточку под самое горло Люся. – Сегодня богатство скрывать нельзя, его на показ нужно выставлять – иначе какое к тебе уважение?!

– Грабють! – крикнула в замочную скважину тетя Рая. – Тонька! Загубина! Открывай! Тебе мать из Иглино звонит, спрашивает, как тепереча жить?!

Антонина открыла дверь.

– А чего жить, когда помирать надо! – продолжила тетя Рая и шагнула в квартиру. – Горбачев хлеб в три раза повысил! Молоко – в четыре! Мясо! Загубина, ты когда в последний раз в магазине мясо видела?!

– Мне мама из Иглино привозит, – потупилась Антонина.

– Вот дармоедов вырастили! – тетя Рая прошла на кухню. – Так это мясо, которое только в Москве да Ленинграде в магазинах продают, в пять раз повысили!

– Михсергеич, наверное, и не знает ниче… – опять попыталась защитить президента СССР Антонина.

Тетя Рая пропустила слова Антонины мимо ушей.

– Да у вас тут на столе разносолы! – тетя Рая взяла двумя пальцами ядреный огурчик и с удовольствием им захрустела.

– Подруга в гости пришла, – стала оправдываться Антонина, – Люсей зовут!

– Страна голодает, – продолжала хрустеть тетя Рая, – министры народу цены в десять раз повышают, а они тут объедаются!

– Угощайтесь! – Антонина подвинула к тете Рае табуретку. – Грибочки мама в сосняке у Бессоного озера, в котором соседский Егорка в восемьдесят шестом утоп, собирала, капуста с самоличного огорода, огурцы из теплицы – ее Ильдус каждый год чинит, картошку сестра Ильдуса Флюза дала – она ею весь огород засадила, сало тоже сами коптили – мамина прабабушка Прасковья Луковна секрет передала…

– Некогда мне тут с вами! – повела плечами тетя Рая. – Там мать твоя на проводе моего телефона висит, пошли, а то последние рубли, которые Павлов не отобрал, израсходует!

– Ой, Люся, извини, – всплеснула руками Антонина, – надо с мамой поговорить, она, наверное, опять к Таньке Будановой на переговорный прибежала!

– Пошли, – быстро проглотила ломтик сала с мясными прожилками Люся, – я тоже по магазинам пробегусь, вдруг что-нибудь по старым ценам осталось!

– Ну молодежь! – покачала головой тетя Рая. – Люди с утра уже все магазины и рынки оббежали – нет ничего! За хлебом очередь длиннее, чем за водкой!

– Да?! – Люся нанизала на вилку все ломтики сала, лежавшие на тарелке, и запихнула в рот.

* * *

Антонина вытянула антенну «ВЭФ 202» к самой форточке – приемник болезненно хрипел, но сквозь надсадный кашель можно было расслышать знакомый голос.

«Если мне не веришь, то послушай «Немецкую волну! – успокаивал Антонину президент Советского Союза. – Гельмут Коль уже отправил нам миллионы армейских пайков!»

– Опять пора нести радиоприемник на ремонт к Ричарду Ишбулдыевичу! – тихо шептала Антонина и крутила ручку настройки.

«А лучше, Загубина, «Голос Америки» поймай, – советовал глава Страны Советов, – тонны бройлерных окорочков Джордж Буш посылает! Летят для вас, для народа, из США «ножки Буша»! Рецепты зубри! Пока самый лучший запоминай: выложи окорочка на противень, смажь их сверху растительным маслом, почисти картошечку, разрежь ее пополам, вставь между ножками, нагрей духовку до ста восьмидесяти градусов, поставь в нее противень на сорок минут – и получится у тебя сразу и куриное мясное с хрустящей корочкой, и румяная картошечка к гарниру!»

Глава шестая

Будничная жизнь политической элиты

10 апреля

– Сегодня за Зайцева голосовали, – Лева положил в чашку с кофейным напитком «Утро» три ложки сахара, – будет теперь сразу и председателем городского Совета народных депутатов, и председателем исполкома! Твой Кайбышев пытался по своей комсомольской привычке бузу поднять: как же это так, сразу две ветви власти – представительная и исполнительная – в одних руках, давайте ему еще судебную власть отдадим! Но его быстро захлопали и согнали с трибуны, все же знают, что он сам хотел председателем исполкома стать! Я, кстати, считаю, что в нынешних непростых условиях такой настоящий полноценный мэр города Уфы и нужен – со всеми полномочиями и ответственностью!

– Кайбышев не мой, он Соньки Ивановой, – возразила Антонина, потом взглянула на криво повешенную пять лет назад Шишкиным сушилку для посуды и, подперев щеку кулачком, грустно добавила: – А Леля, жена Пал Семеныча, к бабке ходила, та ей сказала, что Шишкин сильно заколдованный, поэтому Леля послала Шишкина к моему бывшему Мазаеву, чтобы он снял с него энергетическую преграду и тот опять стал продвигаться по общественной лестнице!

– На расширение жилплощади заявление написал, хрущевку предлагают на Горсовете, – размешивал сахар Лева, – маленькая, конечно, но все-таки двушка, к тому же чистенькая. Работа опять же в двух шагах.

– А Шишкин, Люська видела, вместо того чтобы к моему бывшему Костику идти, тайно пошел к отцу Алексею и поставил Николаю Угоднику свечку, – задумчиво продолжала Антонина. – И хочет, Люська подслушала, в бизнесе себя попробовать, раз в депутаты не получилось…

Лева отхлебнул напиток «Утро» и брезгливо сморщился:

– Как ты эту гадость пьешь?!

– Так тебе же раньше он нравился! – удивленно встрепенулась Антонина. – Еще говорил, что для здоровья мужского мозга полезный!

– Раньше! – передразнил Лева, отодвинул от себя чашку с блюдцем и положил чайную ложку на белую льняную салфетку, оставив на ней противное коричневое пятно. – Ладно, принесу тебе из нашего буфета настоящий растворимый кофе! Бразильский! Пеле называется, в честь футболиста!

– В Тимашево Лилька-почтальонка самогон варит, – весело вспомнила Антонина, – так местные этот самогон тоже Лилькой зовут! Мужики, когда выпить хотят, шутят меж собой: «Лильку будешь?»

– Н-да! – Лева отвел взгляд от Антонины. – Пойду я. А Шишкину передай, чтобы не лез в бизнес, а то ведь без штанов останется! Пусть в своем троллейбусном депо эти штаны просиживает, ему до пенсии совсем ничего осталось!

27 апреля

Председатель Верховного Совета РСФСР Борис Ельцин был в раздумье. Старший референт так и ответил младшему, когда тот спросил: «Как?»:

– В раздумье!

– И? – продолжал расспрашивать младший.

– Запускай Жанну с утренним кофе, пусть поможет! – буркнул старший референт.

– Утренний? – уточнил младший.

Старший согласно моргнул, младший побежал за Жанной.

– С одной стороны, – рассуждал вслух Ельцин, – я это метро в Свердловске пробил…

– Если бы не вы, Борис Николаевич! – подтвердила Жанна, наливая кофе в большую чашку и сдабривая большой рюмкой коньяка.

– Чтобы пробить первое метро на Урале… – Ельцин сделал большой глоток. – Отличный кофе! Нужна была хитроумная тактика со стратегией!

– Тактики со стратегией вам не занимать, Борис Николаевич! – лучезарно улыбнулась Жанна.

– Как всегда, главное в политике – это выбрать время! Отличный кофе! – продолжал Ельцин. – За самой важной подписью я пошел в пятницу вечером! Хороший кофеек! Брежнев Леонид Ильич уже сидел в своем кабинете, как на иголках, потому что, как обычно, после трудовой недели собирался на дачу в Заречье ехать. Глянул он на свои знаменитые напольные часы: часы без пятнадцати шесть пробили, взял мои бумаги в руки, тряхнул, листнул, постучал краями о стол и своей размашистой подписью через всю титульную страницу утвердил! Ух, кофеек!

– Так, значит, все-таки летите в Свердловск на открытие метрополитена?! – радостно подлила еще кофе Жанна.

Но Ельцин неожиданно нахмурился:

– Хватит кофе! Они это метро одиннадцать лет строили! Народ даже анекдоты перестал сочинять про этот метродолгострой!

– Если существует негативная оценка, то, наверное, не стоит ехать, – кашлянули в кулачки подошедшие референты.

– Но ведь я лично его в 1980 году закладывал! – повысил голос Ельцин. – На митинге вместе с метростроевцами могучие кулаки – не чета вашим! – сжимал и махал ими вверх-вниз!

– Тогда Борис Николаевич, – тут же трухнули референты, – другое дело! Если прямые ассоциации, тогда и разговора нет! Прямо сейчас вылет закажем, чистое небо организуем, – засуетились младший и старший.

– Вы, Борис Николаевич, наверное, как всегда, в гущу народа окунетесь? – вмешалась собиравшая столовые приборы Жанна. – С простыми почитателями вашего таланта проделаете многокилометровый подземный путь от станции А до станции Б?

– Многокилометровый? – поморщился Ельцин.

– Протяженность тринадцатого в СССР метро составляет два километра восемьсот метров… – вслух прочитал Ельцин справку, тут же поданную референтами.

Звякнула об пол ложечка, упавшая с подноса Жанны.

– Два и ноль восемь камэ?! – скривился Ельцин. – Тринадцатого по счету?! Не, не полечу! Жанна, плесни-ка мне без всякого кофе!

* * *

Правая рука генерал-майора Лекханью, член Военного совета Лесото подполковник Элиас Рамаема совершил военный переворот. Подполковник отстранил своего патрона Лекханью от верховной власти, возглавил вместо него Военный совет и тоже стал генерал-майором.

18 мая

– И кто она? – придерживая изящной вилочкой сочную отбивную, Раиса Максимовна отрезала от нее тоненький ломтик и положила в рот.

– Точно не знаю, кажется, работала на кондитерской фабрике «Марс», – кстати, как это созвучно с Космосом! – Михаил Сергеевич с удовольствием проглотил кусок отбивной.

– Ты решил помочь девушке с шоколадной фабрики? – Раиса Максимовна отрезала еще один тоненький ломтик и положила в рот.

– Ну Хелен Шарман – химик, технолог, – Михаил Сергеевич проглотил еще один кусок, – а что тебя смущает?

– Меня смущает?! – Раиса Максимовна звякнула ножом о тарелку чуть громче, чем обычно. – У англичан нет денег на их космическую программу «Джуно», а ты этой непонятно какой «сладкой» девушке даришь полет на нашу станцию «Мир»! А меня это смущает!

– Ну что ты! – Михаил Сергеевич проглотил третий кусок отбивной. – Хелена выиграла конкурс из тринадцати тысяч кандидатов! И ничего я англичанам не дарю, они всего лишь снизили стоимость своего проекта. К тому же я обещал Маргарет, когда она еще была премьером.

– Вот с Тэтчер и начинал бы, – Раиса Максимовна чуть коснулась уголком салфетки рта, – а то «Марс», «Джуно», тридцать пять тысяч курьеров!

– Каких курьеров, Рая?! – Михаил Сергеевич проглотил четвертый кусок отбивной. – И разве я это начал?

– Ну конечно, бюджет государства волнует только меня! – Раиса Максимовна слегка повернула голову к официанту, чтобы подавал десерт.

– Какая нежная отбивная, – попытался поменять тему Михаил Сергеевич, – тает во рту!

– Отвратительная, – кивнула Раиса Максимовна, – как подошва!

* * *

Хелен Шарман протянула руку, дежурный врач Иванов надел на нее манжету и стал мерить давление.

«Какой древний тонометр, – подумала Хелен, – но лишь бы этот доктор не шутил про аромат моей фабрики, исходящий от меня!»

«Кого только нынче не посылают! – подумал дежурный врач Иванов. – Чего там Крикалев с Арцебарским предупреждали? То ли шутить, то ли не шутить про кондитерскую фабрику?»

– У вас э… – дежурный врач Иванов снял манжету с руки Хелен, – восемьдесят на сто двадцать, как мы говорим, давление – Космос! Наверное, э… это от батончиков «Марс»…

«Знаменитый русский юмор!» – подумала Хелен и, пощупав манжету, улыбнулась в ответ:

– Тонометр Гагарина? Чтите традиции?

«Крикалев с Арцебарским не зря предупреждали!» – подумал дежурный врач Иванов и мрачно возразил:

– Тонометр Комарова. Чтим традиции!

21 мая

Велупиллаи Прабхакарану стоял посреди бамбуковой хижины – бесшумно вошел помощник и одновременно телохранитель Поннатхерайте.

– Вылетел, – доложил Велупиллаи помощник Поннатхерайте.

– Наверное, как всегда, сам за штурвалом самолета, – усмехнулся основатель «Тигров освобождения Тамил-Илама», – девушки здесь?

– Позвать? – спросил Поннатхерайте и, не услышав отрицательный ответ, вышел за девушками.

* * *

– У тебя шпагат есть? – забежал к Антонине запыхавшийся Лева.

– Съезжаешь? – грустно протянула моток бельевой веревки Антонина.

Лева схватил моток и убежал.

* * *

– Ты Дхану? – спросил Велупиллаи Шубху.

Шубха покраснела и показала глазами на Дхану. Велупиллаи знал, кто из них кто, но изобразил удивление и повернулся к Дхане:

– Дхана?

Дхана покраснела и поклонилась.

– Шубха? – опять повернулся к Шубхе Велупиллаи.

Шубха покраснела и поклонилась.

«Почти девочки», – подумал Велупиллаи.

* * *

– У тебя картонные коробки есть? – забежал взмыленный Лева.

– На новоселье позовешь? – Антонина достала из кладовки большую коробку, вытряхнула из нее тряпки с лоскутками и протянула Леве.

Лева схватил коробку и убежал.

* * *

– Как вам Мадрас? – спросил Дхану и Шубху глава «тигров».

Девушки потупились.

– Да, – улыбнулся Велупиллаи, – большой, шумный, у нас в Шри-Ланке таких нет. Но вы поедете в соседний Шриперумбудур, он гораздо меньше.

Заглянул Поннатхерайте:

– Гирлянды из цветов сандала готовы.

Велупиллаи ничего не сказал помощнику, лишь еще раз улыбнулся девушкам:

– Вы гордость тамильского народа!

* * *

– Тебе кухонный столик с табуретками не нужен? – забежал ошарашенный Лева. – Недорого!

– У меня есть, – махнула в сторону кухни Антонина.

Лева потерянно прошел на кухню, сел на табурет и поскреб ногтем поверхность столика:

– Н-да! – покачавшись на табурете, Лева вдруг переключился, кивнув на телевизор: – Слышала?

* * *

Раджив Ганди, спустившись по трапу, сразу сел в автомобиль и прямо с аэродрома в сопровождении своего штаба отправился в Шриперумбудур на предвыборный митинг.

– Вы по-прежнему безупречно управляете самолетом, – польстил помощник и телохранитель Капур.

Раджив поморщился.

– Народу будет много? – безразлично спросил он.

– Как обычно, – ответил Капур, – и, пожалуйста, не позволяйте им дотрагиваться до вас!

* * *

– А чего там слышать? – пожала плечами Антонина, прибавив громкость телевизора. – Все бастуют и бастуют, все стучат и стучат своими шахтерскими касками по Горбатому мосту, требуют и требуют себе повышенную зарплату!

– Не то! – перешел на шепот Лева. – Вчера приняли закон о свободном выезде всех желающих за границу!

– И че теперь? – удивилась Левиному шепоту Антонина.

– Валить надо, пока лавочку не прикрыли! – совсем зашелестел Лева.

– Откуда? – не поняла Антонина.

– Отсюда, – стал нервно грызть ногти Лева, – из Совдепии!

– Куда же из нее?! – опешила Антонина.

Лева вдруг затих и одними губами конспиративно сказал:

– Есть варианты…

* * *

Шубха отстала. Дхана продиралась сквозь толпу одна. Раджив видел сосредоточенную девушку, почти девочку, упорно продвигающуюся к нему сквозь плотную стену людей. Раджив знал, что будет дальше: девочка в мольбе протянет руки, он остановится, ласково улыбнется ей, она поклонится в пояс, потом снимет с себя гирлянду из цветов сандала и набросит ему на шею. Дети! Но он, с огромным белым венком на шее, помашет ликующей толпе, защелкают фотокамеры, получатся красивые, но банальные снимки – то, что надо для предвыборной кампании!

Дхана в мольбе протянула руки, Ганди остановился и ласково ей улыбнулся, Дхана поклонилась ему в самые ноги, осторожно сняла со своей шеи цветочную гирлянду и накинула на шею Раджива. Раджив поднял руку, чтобы помахать ликующей толпе.

Взрыв разнес в клочья Раджива Ганди, Дхану, пятнадцать человек предвыборного штаба и тяжело ранил множество пришедших на митинг людей.

* * *

«Сегодня террористка-смертница из тамильской организации «Тигры освобождения Тамил-Илама» совершила теракт в индийском городе Шриперумбудур, – с траурной интонацией поведал Игорь Кириллов, – был взорван бывший премьер-министр и нынешний кандидат на эту должность Раджив Ганди!»

– Ужас! – расстроилась Антонина. – Как там наш Михсергеич?! Поберегся бы! Держался бы подальше от этих девушек с венками вместо бус! Подкрадется, как в прошлом году, какой-нибудь Шмонов и стрельнет из двустволки!

– Это знак, – объявил Лева, – из Рашки надо валить!

Потом жалостливо посмотрел на Антонину:

– У вас в роду иностранцы есть? Финны, шведы, а лучше немцы? Хоть поволжские, хоть даже казахстанские?

– С немцами мы только воевали… – перебрала в памяти Антонина и предложила на всякий случай: – Может, дядя Ильдус за турка сойдет?

– «Если кто и влез ко мне…» – попытался прохрипеть голосом Высоцкого Лева. – Туговато у тебя с исторической родиной! Дядя Ильдус – это только в Казань!

– Мама! – вдруг поднял голову от игрушечного самосвала Радик. – В Казань!

– Ну это, – возразил Лева, – шило на мыло!

– Мама! – внимательно осмотрел свои ладошки Радик. – Дай мыло!

Глава седьмая

Два президента и одна страна

12 июня

«Да не голосуй ты, Загубина, за этого Ельцина! – отговаривал Антонину президент Советского Союза, – голосуй за нашего верного Бакатина».

– Я, Михсергеич, – возражала Антонина, – не за Ельцина, я за его вице-президента Руцкого буду голосовать! Уж очень он мне симпатичен! Голос с хрипотцой, взгляд пронизывающий, а как усы свои мужественные огладит, так прямо голова кружится! Еще и Герой Советского Союза! Орел, а не вице-кандидат! За такого, не захочешь – бросишь бюллетень! Бакатина я и не знаю совсем: кто такой, откуда, зачем, даром что милицейский генерал!

«Ну и голосуй за своего Ельцина, – обиделся Горбачев, – я вчера полтора миллиарда у Буша взял вам на продовольствие – никто спасибо не сказал!»

– Опять?! – ужаснулась Антонина. – Они ж нам на свои миллиарды, как обычно, миллион своих же куриных окорочков пришлют!

«Ну и что?! – полыхнул главнокомандующий. – Ты ж не доллары жевать собираешься! Мы их с Павловым для того и берем, чтобы вам, матерям-одиночкам, продовольствие купить! Чего эти зеленые бумажки гонять из банка в банк, когда их сразу можно обменять на высококалорийную легкоусвояемую белковую пищу! Это же, Загубина, наука! Логистикой называется!»

– Эх, Михсергеич! И вы меня одиночеством по матери попрекаете! Не буду я в таком случае, Михсергеич, вас слушать! – выключила радиоприемник Антонина.

* * *

– За кого голосовать будем, Ильдус? – крутилась перед зеркалом Валентина Петровна, накидывая на плечи то платок с огромными красными маками, то платок с меленькими голубыми незабудками.

Ильдус нацепил галстук на резинке и отодвинул Валентину Петровну от трюмо:

– Дай-ка посмотрю!

– Где ты его откопал?! – обмерла Валентина Петровна.

– Из армии привез, – опустил воротник оранжевой рубашки на резинку Ильдус, – у прапорщика Тыркина два десятка офицерских галстуков было, мы под дембель заслали к нему духов со стенгазетой, а сами из его подсобки одну упаковку вместе с ящиком гуталина увели! А голосовать будем за Жириновского!

– Ой! – удивилась Валентина Петровна.

– Сама посуди! – Ильдус надел черный пиджак и тут же сунул руки в его засаленные карманы по бокам. – Генерал Бакатин – это Горбачев, генерал Макашев – это коммунисты, Тулеев – это черти где в Кузбассе, Рыжкова Собчак обозвал плачущим премьером – с такой обзывалкой только пенсия! Только редиска, морковка, огурцы, помидоры, колорадский жук!

– Хорошо, что напомнил, – вдруг расстроилась Валентина Петровна, – вчера градом теплицу покалечило, огурцы голые стоят! Не уродятся, чем в новогодние каникулы будешь закусывать?!

– Не перебивай мысль, когда она струится! – возмутился Ильдус. – Вот остаются нам с тобой только Ельцин, который на прямо поставленный народом вопрос: «Когда водка будет?», ответил: «Водку держит в руках Горбачев! Надо забрать у него водку вместе с Кремлем!» и Жириновский, который тоже за народ, но в рамках эсэсэсэра!

– Может, снимешь галстук? – покачала головой Валентина Петровна.

– Да ни в жизнь! – раздул ноздри Ильдус.

– Старит он тебя, – еще раз покачала головой Валентина Петровна, – ты в нем не такой симпатичный, как обычно!

Ильдус озадаченно вернулся к зеркалу, десять минут хмурился, приближался, отходил, потом, оттянув резинку, снял галстук через голову:

– Вот упрямая баба! Только бы своего добиться!

* * *

Радик держался левой рукой за руку матери, а указательным пальцем правой руки стрелял в прохожих.

– Мама, – вдруг озадачился Радик, – у меня патроны кончились!

– Вот и хорошо! – Антонина заправила выбившуюся рубашку в шортики сына. – Мы с Михсергеичем за ядерное разоружение и мир во всем мире!

– Мама, – опять озадачился Радик, – а папа за мир?!

– Папа, – грустно поправила панаму на голове сына Антонина, – папа за многоженство! Взял наш папка и ушел к другой тете!

– Зачем? – не понял Радик.

– Наверное, с ней веселее, – вдруг всхлипнула Антонина.

– Мама, – тоже всхлипнул Радик, – папу хочу!

– Кто ж папу не хочет, – промокнула платочком глаза Антонина и этим же платочком вытерла нос сыну. – Только плакать не надо! А то я хотела за бравого Руцкого с веселым Ельциным проголосовать, а как узнала, что Рыжков Николай Иванович за всю страну один плакал, так не смогла себя пересилить и ему, родимому, крестик поставила!

– Мама, – Радик вдруг увидел Рому Жукова, который на ходу облизывал эскимо и не замечал, как белые жирные капли падают на его черные брюки, полчаса назад старательно отутюженные матерью, – мороженое хочу!

– Пломбир или шоколадное? – перестала всхлипывать Антонина.

– В стаканчике! – выбрал Радик.

* * *

Ильдус чинил теплицу, прибивая полиэтиленовую пленку с помощью реечек к деревянному каркасу.

– Теперь у нас два президента: советский Горбачев и российский Ельцин! – прицелился молотком в гвоздь Ильдус.

– А кто главнее? – живо интересовалась политикой Валентина Петровна и подправляла пленку.

– Тут как посмотреть! – с одного удара забил гвоздь Ильдус. – Если сверху, из чердачного окошка Кремля, – то Горбачев, а если снизу, из нашего Иглино, – то Ельцин! Чего спишь? Гвоздь давай!

Валентина Петровна поспешно протянула Ильдусу горсть гвоздей:

– Справится ли твой Ельцин в одиночку? В любом деле верные товарищи нужны – подсказать, подать, поднести!

– Ельцин сейчас на подъеме, у него этих верных товарищей, как гвоздей в нашей теплице! – со всего размаха ударил молотком по железной шляпке Ильдус. – Вон мэром Ленинграда наши его друга Собчака выбрали! Ты по одному давай, чего ты мне целую кучу суешь! Не разберешь, какой из них кривой и подлый!

– Обещал чего? – Валентина Петровна выбрала из ощетинившихся острыми концами гвоздей самый новенький и подала Ильдусу. – Собчак-то?

– Ну много чего!.. Во-первых, никаких полумер, – вколотил гвоздь Ильдус, – а главное: вернуть Ленинграду исконно русское название – Санкт-Петербург!

Валентина Петровна вытянула из кучки короткий, но толстенький гвоздик.

– Мэром Москвы в помощь Боре мы Гавриила Попова поставили! – чуть не расщепил рейку сильным ударом Ильдус.

– А он как Москву переименует? – Валентина Петровна выбрала самый длинный гвоздь.

– Как он ее может переименовать? Он же грек! – поразился вопросу Ильдус и тут же шарахнул себе по пальцу молотком: – Чего ж ты, политнеграмотная, растуды-туды и еще раз растуды, мне кривой подлый гвоздь дала!

Глава восьмая

…когда ее совсем не ждешь…

18 августа

Бровкин скучал. После того как Алия Азгаровна ушла на постоянную работу в Курултай и не взяла его – при пацанах из электромеханического обещала! – с собой, делать Бровкину стало нечего. Исполняющий обязанности начальника троллейбусного депо № 1 Шишкин на работу приезжал на подержанной «Волге», купленной у начальника троллейбусного депо № 2 Калмыкова, уезжал на ней же, а на служебной ездил только по понедельникам на оперативку в управление. «Что ж вы, Павел Семенович, все на своей и на своей, давайте я вас утром у подъезда встречать буду?» – пытался Бровкин пересадить Шишкина с «Волги» Калмыкова на «Волгу» Алии Азгаровны. Но Шишкин сначала отнекивался, мол, еще не время, вот когда из и. о. переведут в начальники, тогда наездимся и на рыбалку, и на охоту, и в баньку, и к хм-хм!.. Но прошло почти полгода, а Шишкина все не переводили в полноценное состояние. «Да не до тебя сейчас! – отмахивался в управлении багровый Казыханов. – Тут каждое утро гадаешь, на кого поставить, к кому приткнуться, ты еще со своей ерундой!» А после того как заместитель Казыханова Сиразетдинов в туалете управления тщательно вымыл руки, потом так же тщательно высушил, после чего скривился в его сторону: «Ты зарплату начальника депо получаешь? На оперативках рядом с Шарунасом и Калмыковым сидишь? Так что тебе еще надо? Хочешь начальника?! Так проси понастойчивее – спустят тебе начальника! Будешь вокруг него, как вокруг Алии Азгаровны, зайцем скакать!» Шишкин вопросов больше не задавал и премудро решил затихнуть, глаза не мозолить, не светиться, в том числе и на служебной «Волге».

Бровкин в сотый раз протер белой тряпочкой лобовое стекло изнутри салона и краем глаза заметил торопливое движение в сторону проходной.

– Здорово, Загубина! – подмигнул Бровкин Антонине.

– С утра здоровались! – неодобрительно ответила Антонина шоферу, который весь день сидит в тенечке и автомагнитолу слушает, а зарплату больше нее получает.

– Домой? Или на свиданку? – попытался со скуки побалагурить Бровкин.

– На свиданку! Может, подбросишь?! – неожиданно звонко ответила Антонина, и сама себе удивилась.

– А почему нет? – жизнь Бровкина вдруг стала приобретать смысл. – В какую сторону?

– На Юрюзань! – бодро шагнула к распахнутой дверце Антонина.

– В ресторан? – веселился Бровкин.

– Может быть! – не отставала Антонина.

– А муж?! – почти хохотал Бровкин.

– А выгнала! – делала коромыслом бровки Антонина.

– И меня! В смысле, я тоже никому ничего не должен, кроме алиментов! – с ветерком пролетел улицу Адмирала Макарова Бровкин.

Антонина вдруг замолчала и украдкой скосила взгляд на Бровкина. Бровкин почувствовал легкое смущение, добавил газу, проскочил перекресток улиц Российской и Руставели на желтый, посигналил шагнувшему на зебру Лешке Квакину и, два раза моргнув пушистыми рыжими ресницами, ошарашенно подумал: «А почему нет?»

– Вам, мужчинам, хорошо, вы на дороге долго не валяетесь! – попыталась сменить тональность Антонина.

– Это точно! Милиция забирает! – попытался вернуть тональность Бровкин.

Антонина еще раз задумалась, но уже с сомнением.

Бровкин тоже тряхнул головой: «Может, ну его?»

– Мне на остановке, которая в Черниковку! – Антонина ткнула в лобовое стекло и оставила на нем жирный отпечаток указательного пальца.

Бровкин поморщился и пошутил уже совсем вяло:

– Ресторан на другой стороне.

– Ой, Люся! – Антонина помахала озирающейся на остановке Крендельковой. – Заждалась меня!

– Привет подруге! – почти безразлично усмехнулся Бровкин.

Но вдруг опять дунул ветерок, Люся увидела открывающую тяжелую дверь черной «Волги» Антонину и хрипло удивилась:

– Тонька!..

Антонина тоже удивилась, удивилась самой себе, когда развернулась к Бровкину и чмокнула в плохо выбритую щеку: «Спасибо».

Удивился и пунцовый Бровкин, последний раз красневший год назад. В тот день он только что слил из бака двадцать литров казенного бензина, поставил канистру в багажник, а Шишкин, которого Алия Азгаровна взяла на городскую конференцию элетротранспортников «Безбилетник – враг перестройки!», начал принюхиваться и уверять начальницу, что той небезопасно ездить в автомобиле с подтекающим бензопроводом.

– Кто это?! Что это?! – Люся сощурилась вслед Бровкину, умчавшемуся в сторону Театра кукол.

– А! – махнула рукой Антонина. – Ухажер! Проходу не дает! Надое-ел!

– Ладно, – протянула большую хозяйственную сумку Люся, – потом подробно расскажешь, сейчас меня Ашот в «Юрюзани» ждет, у них день рождения кооператива – первый зам налоговой Калининского района придет со второй женой!

– Да я… – Антонина хотела возразить, что рассказывать особо нечего, но Люся ее перебила:

– Это суповые брикеты! Отдаю по старой, еще допавловской цене!

– Не знаю… – вдруг заканючила Антонина, – у меня некому их и есть… Мазаев к Любке сбежал, а Радик такой капризный!

Люся почти насильно передала сумку Антонине:

– Бери, дура, и не думай! Не смотри, что немного просроченные, этим гороховым концентратом и через тыщу лет можно гвозди забивать!

* * *

Антонина доехала до конечной восьмого маршрута, выволокла из троллейбуса сумку и чуть тут же ее не выронила, уставившись на то, как Васька Загогуйло усаживает в свою «Ауди» Лайму Шарунас.

– Как жизнь, Загубина? – Васька Загогуйло подмигнул Антонине и захлопнул дверцу со стороны Лаймы.

– Вася, ты чего это?! – почти шепотом спросила ошеломленная Антонина. – Она же девочка совсем!

– Паспорт показать?! – опустила стекло Лайма и презрительно закурила тонкую белую сигарету с золотым ободочком на фильтре. – За своими спиногрызами следи, мамаша!

Антонина чуть не задохнулась от возмущения, но пока искала адекватные слова в ответ, Василий еще раз подмигнул: «Вот так-то!», сел в автомобиль и дал по газам.

Длинная серебристая «Ауди» Загогуйло умчалась в сторону ресторана «Сакмар», стайка воробьев, беспрерывно чирикая, пролетела мимо, зашелестела листва, сизый никотиновый бублик равнодушно проплыл мимо Антонины.

* * *

– Чего они хотели, Миша? – спросила Раиса Максимовна, тревожно провожая взглядом молчаливо идущих к своим черным автомобилям Бакланова, Шенина, Болдина, Варенникова и Плеханова.

– Да черти что удумали! – возмутился президент. – Не подписывай, говорят, 20 августа новый союзный договор, мол, новая федерация суверенных государств будет во сто раз хуже старого СССР!

– Не их ума дело! – отвернулась от окна Раиса Максимовна.

– Я так и… – почти согласился с женой Михаил Сергеевич, но покачал головой: – Нет, они же не последние люди, имеют право на плюрализм в своих головах!

– Чего еще? – Раиса Максимовна опять повернулась к окну.

– Еще предложили, – президент нахмурился, – создать комитет и ввести по всей стране чрезвычайное положение!

– Андропов бы их за такие предложения! – усмехнулась Раиса Максимовна.

– Сталина вспомни! – усмехнулся в ответ президент.

– Чего вспоминать, – слегка вскинула подбородок Раиса Максимовна, – они отсюда бы не на самолете полетели в московских палатах заседать, а в столыпинском вагоне поползли в Сибирь тундру асфальтировать!

– Вот именно так я и отбрил генерала Варенникова! – расправил плечи главнокомандующий. – Черт с вами, сказал, делайте что хотите. Но доложите мое мнение!

– Какое мнение?! – удивленно посмотрела на мужа Раиса Максимовна. – Кому доложите?!

– Ну, там!.. – сделал круговое движение рукой Михаил Сергеевич и тут же закрыл тему: – Ладно, хватит, нога вон болит!

* * *

– Тут мы и живем! – Загогуйло завел пьяненькую Лайму в просторную квартиру умершего две недели назад от обширного инфаркта тестя Жоржика Кукина – профессора Клюквина.

Лайма запинула туфли в угол коридора и потребовала выпить.

– Щас! – полез в холодильник Васька. – О! Есть холодненькая водочка!

– Мартини! – Лайма развалилась на диване недавно усопшего Клюквина.

– О! Есть болгарская «Плиска»! – обрадовался Васька.

– Только мартини! – капризничала Лайма. – Я буду пить, как Джулия Робертс, только мартини! И обязательно… – Лайма вдруг впала в ступор, потому что никак не могла вспомнить: с вишенкой или с оливкой?..

В левой руке Загогуйло была бутылка «Плиски», в правой – два хрустальных стакана, которые он держал указательным и средним пальцами, сунув их внутрь. Лайма посмотрела на длинные пальцы, причудливо деформированные в изогнутом стекле, и с трудом подавила рвотный позыв:

– Музыку поставь!

– Тото Кутуньо? – Загогуйло вытянул пластинку из плотной стопки рядом с проигрывателем «Арктур 006».

– Ой, ну кто сейчас это старье слушает?! – икнула Лайма и вдруг увидела висящую на стене гитару: – Лучше сам спой!

Василий снял гитару, ударил по струнам и запел про молодого вора, которого злые менты везут на расстрел.

Лайма с трудом дослушала:

– А Виктора Цоя можешь? «Звезду по имени Солнце» или лучше «Группу крови на рукаве»?

– Хватит про кровь! – отложил гитару Загогуйло и взял в руки стакан: – Тост скажу!

Василий приободрился и произнес свой любимый тост про девушку, ступающую в море и приподнимающую при этом платье.

– В этом году родители опять на Черное море потащат, опять в Анапу! – Лайма сделала глоток коньяка и сморщилась.

– При чем тут Анапа? – Василий налил еще и не без раздражения одним махом вплеснул в свое горло: – Тут смысл в другом, девочка!

– В чем, Василий Степанович? – сосредоточилась Лайма.

– Ну в том, что она идет, а вода все выше, а платье надо поднимать и поднимать, ну и видно ноги там, живот, грудь и вообще.

– А кому видно? Разве она при людях в воду заходит? – удивилась Лайма.

– Да откуда я знаю! – Василий налил себе еще полстакана и тут же выпил.

– Но ведь если кто и есть на берегу, – увлеклась логическим построением Лайма, – девушка-то в воду заходит, и вода ее скрывает, а когда девушка будет из воды выходить, она платье опять будет вниз спускать.

– Ну тебе только анекдоты рассказывать! – Василий вернулся к проигрывателю и поставил Тото Кутуньо. Жгучий брюнет подмигнул Загогуйло с обложки пластинки и запел на интимном регистре с хрипотцой «итальяно веро».

– Ты же говорил, что это тост! – икнула Лайма. – Но, если это анекдот, тогда другое дело! Подойди ко мне!

Василий откинул вбок и одновременно назад начинающий седеть чуб Григория Мелехова и двинулся к дивану.

Лайма приподнялась и вдруг схватилась обеими руками за огромную пряжку ремня Загогуйло.

– А твой Кутуньо ничего! В тему хрипит! – боролась с железным орлом на пряжке Лайма.

– Чего ты делаешь? – усмехался Загогуйло.

– Чего хочу, то и делаю! – выворачивала орлу шею Лайма.

– Не надо его ломать! – Васька аккуратно отнимал руки Лаймы от пряжки.

– Да ладно, чего как школьник! – пьяно улыбалась Лайма.

– Орел не отстегивается, он для красоты приделан! – щелкнул застежкой с другой стороны пряжки Васька.

Лайма неумело выругалась тяжелыми, как кирпичи, матерными словами.

Успевший остыть диван покойного профессора Клюквина ойкнул, потом взвизгнул, затем, недолго повздыхав, напряженно затих, держа в своих пружинных объятиях непривычную тяжесть двух разнополых тел.

– Вася… – тихо прошептала Лайма, – это и есть оно?!

– Ну… оно… – засмущался Загогуйло, – потом лучше бывает…

– Ты меня хоть немного любишь? – вдруг всхлипнула Лайма.

– Конечно… – Васька, не вставая с дивана, потянул к себе джинсы, брякающие о пол тяжелой пряжкой с орлом. – Давай за любовь выпьем.

Загогуйло налил себе остатки коньяка, выпил и спел еще одну песню про то, как молодого вора не дождалась любимая.

Лайма вскочила с дивана и, шлепая босыми ногами, побежала в ванную комнату. Взгляд Василия уперся в дорожку вишневых пятен на желтом паркете – он вдруг отчетливо вспомнил, что все это уже когда-то было.

* * *

– Товарищ главнокомандующий! – приоткрыл дверь спальни на один сантиметр и тихо позвал в щелку начальник охраны.

– А?! – проснулся главнокомандующий.

– Полпятого! – возмутилась сквозь сон Раиса Максимовна. – Тундру асфальтировать!..

– Всю связь обрубили, товарищ главнокомандующий! – доложил в щелку начальник охраны.

Глава девятая

Путч трясущимися руками

19 августа

Ранним утром Илья Кричевский выглянул в окно и сам себе продекламировал:

– Рельсы, рельсы,

провода.

Ни ответа,

Ни следа.

На работу идти не хотелось, но в кооперативе «Коммунар» платили не в пример госпроекту № 6, где он два года отработал по распределению после архитектурного. Илья еще раз продекламировал: «Ни ответа, ни следа», и вздохнул: возьмет не возьмет Евгений Евтушенко в свою антологию его подборку?

Ранним утром Владимир Усов включил на кухне сетевой радиоприемник, но, услышав вместо прогноза погоды «Лебединое озеро», тут же выключил. Нужно было собираться на работу: на совместном предприятии «Иком» не любили, когда опаздывали, особенно почему-то, когда опаздывали работники экономического отдела.

Ранним утром Дмитрий Комарь завел свой автопогрузчик, снял его с ручника, выжал сцепление, включил скорость, но завгар махнул рукавицей и показал куда-то вниз под колеса. Дмитрий заглушил погрузчик, вылез из кабины и посмотрел вниз – под двигателем натекла небольшая лужица масла.

– Так вторую неделю течет! – поднял голову Дмитрий. – Что, на ремонт ставить?

Завгар опять махнул рукавицей:

– Езжай работай!

Ранним утром сержант Таманской мотострелковой дивизии Кошкарбай Баймуратов пнул заднее колесо БМП № 536:

– Рядовой Саинхаджаев! Замок десантного люка отремонтировал? Не распахнется, как в прошлый раз, растуды-туды?!

– Никак нет, товарищ сержант, не распахнется! – бодро ответил Саинхаджаев и добавил про себя: «Растуды тебя с твоим люком! Сам свой замок ремонтируй!»

* * *

Ранним утром Василий Загогуйло на скорости въехал во двор дома Шарунаса и эффектно затормозил у подъезда, вспугнув стайку воробьев, выслеживающую добычу кошку и тещу Шишкина Серафиму Ивановну, везшую пустую сумку на колесиках к открытию Центрального рынка.

– Я же просила, – надула губки Лайма, – во двор не заезжать!

– Да ладно! – осклабился Васька. – Мы же взрослые!

– Я просила! – продолжала дуться Лайма.

– Да ладно! – Василий полез во внутренний карман малинового пиджака и вынул изящную кремовую коробочку: – Это тебе!

Лайма осторожно взяла коробочку в руки и недоверчиво открыла. Лучик солнца упал на маленький прозрачный камешек и тут же застрял в нем, судорожно запрыгав внутри, запертый со всех сторон отполированными гранями. Лайма в восторге захлопала ресницами и порозовела от удовольствия.

* * *

По приказу министра обороны СССР Язова вторая мотострелковая Таманская, четвертая танковая Кантемировская дивизии, пятьдесят первый, сто тридцать седьмой и триста тридцать первый парашютно-десантные полки боевым маршем начали движение к Москве.

* * *

Лайма Шарунас бесшумно открыла дверь своим ключом, проскользнула в коридор квартиры и вздрогнула: на кухне спиной к ней и лицом к телевизору сидел отец – его напряженная, как башенный кран, спина не предвещала ничего хорошего.

– Папа, я сейчас все тебе объясню! – залепетала Лайма.

– Чего ты можешь объяснить, когда я сам ничего не пойму! – не поворачиваясь и не отрываясь от телевизора, тяжело, с расстановкой проговорил Шарунас-старший.

– Я пошла к Лизе Лейкиной, – начала вызубренную еще вчера легенду Лайма, – у нее уже сидела Лейла Авсарагова, а следом за мной подошла Земфира Кумлекулева, мы сначала пили чай, потом смотрели телепередачу «Что? Где? Когда?», потом спорили о Печорине и княжне Мери, а затем стали играть в настольную игру «Эрудит» и так заигрались!..

– Какая княжна?! Какой может быть эрудит в этой стране! – Шарунас-старший тяжело встал с табурета и размял затекшие ноги. – Надо было уезжать, пока возможность существовала! Ведь звала же папина троюродная тетя на хутор под Вильнюсом! Сейчас, наверное, и не помнит, что звала, старенькая совсем…

– А потом, когда взглянули на часы… – продолжала по инерции Лайма, но осеклась, увидев, как из телевизора ей грозит указательным пальцем телеведущий Игорь Кириллов.

«В Государственный комитет по чрезвычайному положению входят, – стал в десятый раз перечислять Кириллов, – вице-президент СССР Геннадий Янаев, премьер-министр СССР Валентин Павлов, министр внутренних дел СССР Борис Пуго, министр обороны СССР Дмитрий Язов, председатель КГБ СССР Владимир Крючков, первый зампред Совета обороны СССР Олег Бакланов, председатель Крестьянского союза СССР Василий Стародубцев, президент Ассоциации государственных предприятий и объектов промышленности, строительства, транспорта и связи СССР Александр Тизяков».

– Что значит «чрезвычайное положение в отдельных местностях СССР»?! – строго спросил отец Лайму.

– …взглянули на часы, – промямлила в ответ Лайма.

– А запрещение массовых мероприятий?! – грозно вопрошал Шарунас-старший.

– Не знаю… – прятала за спиной розовую коробочку Лайма.

– А приостановление деятельности всех политических партий и движений, кроме КПСС и ВЛКСМ? – тыкал в экран телевизора пальцем Шарунас-старший.

– Я больше не буду, папа! – на глазах Лаймы набухли слезы.

* * *

– Нет, – ответил Ельцин председателю КГБ Крючкову, – ГКЧП я не поддержу!

– Ну предложить-то я должен был, – сказал Крючков и положил трубку.

* * *

– Да! – поддержал Шарунаса Ильдус через пространство и время. – Скажи мне, Валентина, почему КПСС с ВЛКСМ такие привилегии?! Мы, к примеру, с Борей давно вышли из коммунистов! Нам что теперь – приостановление?!

– Ой, Ильдус! – испугалась Валентина Петровна. – Ты ж в партии никогда не состоял и в комсомол по здоровью не прошел, может тебя все-таки не приостановят?

– Пусть попробуют! – Ильдус показал кулак Кириллову и тут же задумался: – Чего делать-то будем?

– Не знаю, Ильдус… – сникла Валентина Петровна, – я ведь после восьмого класса не пошла в ПТУ учиться, сразу на ферму – коров доить. А так хотела швеей-мотористкой стать!

– Ты же говорила, медсестрой? – удивился Ильдус.

– Вот! – нашла решение Валентина Петровна. – К Тоньке надо ехать, она завсегда за Горбачева сильно переживает! А тут в обязанности ее Михсергеича вступил какой-то Геннадий!

* * *

– На нашу сторону перешла танковая рота майора Евдокимова! – радостно доложил Ельцину Руслан Хасбулатов. – Шесть танков!

– Хорошо! – улыбнулся Ельцин.

– Только мы без боекомплекта! – приложил руку к танковому шлему майор Евдокимов.

– Плохо! – огорчился Ельцин, залез с помощью майора Евдокимова, председателя Верховного Совета РСФСР Хасбулатова, председателя Совета министров РСФСР Силаева на танк и объявил собравшимся у Белого дома тысячам гражданам о подписании им указа № 59: – ГКЧП – это реакционный, антиконституционный государственный переворот!

Граждане тут же перегородили Тверскую улицу двумя троллейбусами и стали строить баррикады.

* * *

– Так ведь этот Гена не только себя главным вместо Михсергеича объявил, но и заболевшим его на весь мир ославил! – не находила себе место Антонина. – А вдруг они его в самом деле отравили просроченной морской капустой или гороховым концентратом? Тебе, мам, кстати, не нужно?

– А я тебе, доча, двадцать пачек привезла! – Валентина Петровна высыпала из сумки на кухонный столик маленькие твердые брикеты. – Про Горбачева не беспокойся – у него охрана, жена рядом.

– Так охранники отвлекутся ненароком, Раиса Максимовна начнет их призывать к порядку и тоже потеряет бдительность, – вздыхала Антонина, – а то и самих отравят!

* * *

– Да не волнуйся ты, товарищ Загубина! – начал пресс-конференцию в МИДе Геннадий Янаев и потянулся трясущейся рукой к графину с водой. – Горбачёв находится на отдыхе и лечении в Форосе, и ему ничто не угрожает! Еще вопросы?

Взметнулась вверх молодая, энергичная рука журналистки Татьяны Малкиной:

– Скажите, пожалуйста, понимаете ли вы, что сегодня ночью вы совершили государственный переворот?

Еще больше затряслись пальцы Янаева:

– Уверяю вас, что начатый в 1985 году курс на демократические преобразования будет продолжен.

– А как же Михсергеич?! – привстала с табурета перед телевизором Антонина Загубина.

– Товарищ Загубина! – Янаев прижал ходуном ходящую ладонь к груди. – Михсергеич – друг мне! Я тут перед всеми вами выражаю надежду, что после отдыха в Форосе он вернётся в строй и мы будем вместе работать!

– Вы можете сказать, в каком состоянии президент? – наседала бесстрашная Татьяна Малкина.

– Да! В каком?! – поддержала Малкину Антонина.

– Еще раз повторяю! – Янаев спрятал руки под большой стол, покрытый кумачовым полотном. – На отдыхе и лечении в Крыму. За годы перестройки Горбачев очень устал, и требуется время, чтобы он поправил здоровье.

* * *

– Вот что, доча, – опять осенило Валентину Петровну, – вместо того чтобы с телевизором разговаривать, спустись на пятый этаж к своей тете Рае и позвони своему депутату горсовета Левке Сидорову: он точно знает, что происходит и как жить!

– И то! – хлопнула себя по лбу Антонина, тут же выскочила из квартиры и прямо в домашних тапочках зашлепала по бетонным ступенькам вниз.

* * *

– Что дальше? – оглядел соратников Борис Ельцин.

– Может, еще указ? – задумчиво предложили соратники.

– Пиши! – приказал Ельцин старшему референту. – Указ № 61: все союзные органы исполнительной власти, включая силовые структуры, переподчиняются президенту РСФСР Борису Ельцину, подпись: Борис Ельцин!

– Сильно! – закивали соратники и тут же засомневались: – Переподчинятся?

– Пусть попробуют не того! – придал уверенности в ряды соратников Ельцин. – Вон сколько тыщ защитников вокруг нашего российского Белого дома собралось!

* * *

– Какая Тонька?! С какого девятого этажа?! – ветеран труда тетя Рая не впускала Антонину.

– Тетя Рая, дай позвонить, я вам брикет горохового концентрата принесла! – упрашивала Антонина.

– Тонька, ты? – тут же открыла дверь тетя Рая. – Чего сразу не сказала, что это ты? Давай свой концентрат!

* * *

Мощные тяжелые бронетранспортеры растолкали стоящие поперек Тверской улицы троллейбусы, словно это были не троллейбусы, а спичечные коробки уфимской фабрики имени 1 мая, и освободили проезд к Манежной площади. Демонстранты слегка приуныли.

* * *

– Лева, привет! – закричала в трубку Антонина.

– Простите, – ответил Лева Сидоров.

– Это я, Загубина! Соседка твоя бывшая! – кричала в трубку Антонина.

– Простите, – Лева положил трубку.

* * *

– Ельцин подписал еще один указ, – конфиденциально шепнул на ухо младшему референту старший референт.

– Еще один указ, – шепнул через пять минут младший референт в одном из кабинетов Белого дома в самое ушко Жанны.

– Шестьдесят шестой или шестьдесят седьмой? – отодвинулась от горячего дыхания младшего референта Жанна.

– Секретный! – опять придвинулся к ушку Жанны младший референт. – О создании дублирующего состава Совета министров РСФСР! Возглавляет заместитель Силаева Лобов, эвакуация через час в Свердловск. Полетим, Жанна, в эвакуацию!

– В Свердловск?! С Лобовым?! – скривилась Жанна.

– Со мной, Жанна! – почти касался губами ушка Жанны младший референт. – На Урал! Секретная точка в 70 км от Свердловска! Ты и я! И дублирующее правительство!

– Еще и в семидесяти ка мэ от города?! Там, наверное, в резиновых сапогах ходят?! – Жанна решительно отпрянула от младшего референта. – Лучше на баррикады, как Жанна д’Арк!

– Как Орлеанская девственница? – уточнил у Жанны зашедший в комнату старший референт и спросил у младшего референта: – Ну как, решил?

Жанна нахмурилась, младший референт покачал головой:

– Я тоже остаюсь, буду держать бронежилет перед грудью Бориса Николаевича, чтобы пуля не сразила, – и грустно добавил: – А в меня пусть себе летит!

* * *

– Дядя Гриша! – тихо сказала в трубку Лева Сидоров.

– Простите, – ответил дядя Гриша.

– Это я, Лева, – почти шепотом сказал Сидоров.

– Простите, – дядя Гриша положил трубку.

* * *

«Смелое историческое деяние!» – отправил телеграмму Муаммар Каддафи.

– Поддерживаю! – поправил черный ободок арафатки Ясир Арафат.

– Давно пора! – кивнул Слободан Милошевич.

– Хорошо сделанное дело! – оценил Садам Хусейн.

– Осуждаю! – осудил Джон Мейджор.

– Осуждаю! – осудил Франсуа Миттеран.

– Осуждаю! – осудил Гельмут Коль.

– Осуждаю! – осудил Филипе Гонсалес.

– Верните Горбачева! – потребовал Джордж Буш.

– Чего Минтимер? – спросил Муртаза ближний круг.

– Распоряжения, говорит, чрезвычайного комитета должны выполняться на территории Татарстана… – ответил ближний круг.

– Ну и мы! – принял решение Муртаза.

20 августа

На рассвете к Ленинграду выдвинулись две дивизии: Витебская и Псковская. Встали в полусотне километров от города.

* * *

Триста тысяч человек вышли на Дворцовую площадь в Ленинграде.

* * *

Главные редакторы газет «Аргументы и факты», «Коммерсантъ», «Комсомольская правда», «Куранты», «Мегаполис-Экспресс», «Московский комсомолец», «Московские новости», «Независимая газета», «Российские вести», «Российская газета», «Столица» и министр печати РСФСР Полторанин собрались в кабинете главного редактора «Московских новостей» Егора Яковлева.

– Кому-нибудь удалось? – спросил Полторанин.

Редакторы угрюмо молчали.

– Ни экстренные, ни текущие номера не вышли, – устало ответил Яковлев, – гэкачеписты все заблокировали!

– Надо собрать силы в кулак и выпустить одну общую газету! – предложили редакторы.

– Как назовем? – спросил Полторанин.

– А так и назовем! – ответили редакторы.

– Хорошо, – одобрил Полторанин, – приступайте.

Через два часа российский министр официально зарегистрировал в своем министерстве «Общую газету».

* * *

– А Павлов где? – оглядел товарищей по чрезвычайному комитету Крючков.

– Заболел, – отвел взгляд Бакланов.

– Как?! – возмутился Язов. – Вот Павлов, ё-моё!

– Госпитализировали с гипертоническим кризом, – пояснил Пуго.

– А у меня что, не криз?! – побагровел Стародубцев.

– И кто теперь премьер-министром за СССР будет отвечать? – недоуменно спросил Янаева Тизяков.

– Перед госпитализацией возложил обязанности на первого вице-премьера Догужиева, – тихо ответил Янаев.

– Вот Павлов, ё-моё! – еще раз мотнул головой Язов.

– Вводите комендантский час, Геннадий Иванович! – вздохнул Крючков.

– Я?.. – удивился Янаев.

* * *

– К подземному туннелю! – приказал сержант Кошкарбай Баймуратов.

– Не прорвемся… – прошептал Саинхаджаев.

– Разговорчики! – прохрипел Баймуратов.

БМП № 536 резко дернулась и с лязгом двинулась к пересечению улиц Чайковского и Нового Арбата.

– Ползут! – поднял над головой арматуру передовик производства завода АЗЛК Многолетов.

– Восемь штук… – сосчитал архитектор Кричевский.

– Блокируем! – замахал монтировкой водитель автопогрузчика Комарь.

– Давай, парень! – поддержал Комаря экономист Усов.

Дмитрий Комарь с разбегу запрыгнул на БМП.

– Чего он там делает?! – заорал Баймуратов.

– Брезент на смотровую щель набрасывает! – заорал в ответ Саинхаджаев.

– Наводчик, вращай башней! – заорал Баймуратов.

Комарь перескакивал через пушку медленно вращающейся башни и цепко держался за корпус.

Владимир Усов понял, что БМП с большим белым номером 536 на башне сейчас сбросит молодого ловкого парня с брезентом, выскочил из толпы и бросился к нему на подмогу.

– Водила! – заорал Баймуратов.

Механик-водитель резко дернул БМП вперед, Комарь кубарем скатился на асфальт.

– Блокируют! – заорал Саинхаджаев.

– Предупредительные! – заорал Баймуратов. – Из калашей!

Вертикально подняли люк в башне и дали очередь в воздух.

Усов уже подбегал к парню на асфальте, он уже протягивал к нему руки, сейчас он поможет ему подняться, они схватят этот брезент и вместе с парнем… Пуля, срикошетив от люка башни, пролетела сквозь Усова, как сквозь бумажную мишень на полигоне. Усов тянул руки… они схватят этот брезент и вместе с парнем… Усов видел, как парень вскочил с асфальта и, не оглядываясь на Усова, бросился за пятьсот тридцать шестым БМП. Впереди за боевыми машинами виднелся черный-пречерный туннель, света в конце туннеля не было…

– Водила, влево бери! – заорал Баймуратов.

Но машина пехоты успела врезаться правым боком в фонарный столб. От удара задний десантный люк распахнулся, как откидная крышка на огромной кружке в мюнхенский праздник пива Октоберфест.

– Саинхаджаев! – заорал Баймуратов. – Люк не наладил, падла! Растуды тебя туды!

– Сам растуды! – успел огрызнуться Саинхаджаев.

Комарь прыгнул и повис в проеме люка, держась за края.

– Водила! – заорал Баймуратов.

– Огонь! – заорал Саинхаджаев.

– Вперед! – заорал Баймуратов.

– Назад! – заорал Саинхаджаев.

Тяжелая бронированная машина дернулась так, что у нее задрался нос. Комарь не удержался на руках в проеме, вылетел назад, его давно расстегнутая куртка зацепилась за край распахнутой дверки десантного люка, и он со всего размаха впечатался хрупким виском в пуленепробиваемый корпус БМП № 536.

– Поджигай душегубов! – крикнул Многолетов напарникам по сборочному цеху.

Полетели коктейли Молотова. Бутылки разбивались о боевую машину пехоты, горючая смесь растекалась по железу и вспыхивала.

– Всем наружу! – заорал Баймуратов.

Экипаж выскочил из БМП и тут же попал под «бомбежку» камней и арматуры.

– К пятьсот двадцать первой! – заорал Баймуратов. – Предупредительные в воздух!

Саинхаджаев дал предупредительную очередь. Солдаты добежали до БМП № 521, над головой Саинхаджаева просвистел кирпич и разлетелся о броню на десятки красных осколков; из пятьсот двадцать первой в ответ дали несколько очередей в воздух.

– Отойди, задену! – крикнул Илье Кричевскому Многолетов, размахнулся тяжеленным железным прутом и запустил его в сторону бестолково дергающихся машин пехоты.

Илья Кричевский с уважением посмотрел на Многолетова. Многолетов улыбнулся:

– Арматура – оружие пролетариата!

– Булыжник, – поправил Многолетова Кричевский и сам себе прошептал:

– То, что я существую,

Это миф,

Потому что

Меня нет.

Многолетов запустил еще один железный прут в ближайшую БМП.

– И арматура тоже!.. – опять повернулся к Кричевскому передовик производства завода АЗЛК.

Многолетов хотел подмигнуть Кричевскому, но подмигнуть было уже некому.

– Прямо в голову! – кричал напарникам по сборочному Многолетов. – Откуда взялась?!

– Пуля – дура! – втягивали головы в плечи напарники.

21 августа

– Дмитрий Тимофеевич! Выведи ты войска из Москвы, – по-дружески предложил главком ВВС Шапошников министру обороны, – а ГКЧП объяви незаконным и разгони! Не поддерживает их народ, да и не товарищи они тебе!

– Поддерживаю главкома ВВС, – четко высказался главком ВМФ Чернавин.

– Поддерживаю главкома ВВС и главкома ВМФ, – с расстановкой высказался главком РВСН Максимов.

– ГКЧП – это мой крест, – ответил Язов, – буду нести его до конца! Ну а войска, что ж, отдам приказ!

* * *

– Что это у тебя, Геннадий Иванович? – спросил Крючков Янаева.

Янаев развернул «Общую газету»:

– Вот, несмотря на запрет, сегодня ночью выпустили!

– «Кошмар, на улице Язов», – прочитал заголовок статьи Крючков.

– Шутят журналисты! – сложил газету Янаев.

– Чего шутить! – усмехнулся Крючков. – Язов без всяких шуток вывел все войска из Москвы.

– Что делать будем? – задумчиво произнес Янаев.

– Раз такое дело, к Горбачеву надо лететь сдаваться, – предложил Крючков, – пока нас Ельцин не арестовал.

– Поезжайте, Владимир Александрович, – кивнул Янаев, – только уж летите со всеми, поговорите с Язовым, Баклановым, Тизяковым, возьмите Лукьянова, может быть, Ивашко…

* * *

– Борис Николаевич, группа захвата МВД РСФСР не успела! Улетели гэкачеписты в Крым к Горбачеву! – доложили президенту России.

– Раз арестовать не удалось, надо следом направить нашу делегацию, – махнул кулаком Ельцин. – Кто полетит? Есть список кандидатов?

– Руцкой, Силаев, Примаков, Бакатин, Дунаев, Федоров и тридцать пять автоматчиков! – зачитал младший референт. – Можно, Борис Николаевич, я тридцать шестым полечу?

– Лети, Аркаша, лети! – согласился Ельцин. – В ногу только себе не стрельни из автомата.

– Я ведь Константин, а не Аркадий, – жаловался потом Жанне младший референт, – а Калашникова в школе, между прочим, разбирал на «отлично» – за пятнадцать секунд! Противогаз так вообще за семь надевал!

* * *

– Как там у вас в Крыму? – спросил Янаев по спецсвязи Крючкова.

– Горбачев отказался нас принимать! – ответил Крючков.

– Все! – окончательно сник Янаев. – Подписываю указ о роспуске ГКЧП и об отмене всех постановлений комитета!

– Как там у вас в Форосе? – спросил Ельцин по спецсвязи Руцкого.

– Горбачев вылетает с нами в Москву! – ответил Руцкой.

– Все! – воодушевился Ельцин. – Подписываю указ об аннулировании всех решений ГКЧП! А Гостелерадио так перетрясу, чтобы там ни одного врага капитализма и моего лично не осталось!

Глава десятая

Кто есть Ху?

22 августа

– Освободили! – прослезилась Антонина.

Бровкин вынул из нагрудного кармана шоферской кожанки аккуратно сложенный носовой платок и протянул Антонине. Сгрудившиеся около телевизора в актовом зале троллейбусного депо № 2 водители в оранжевых жилетах, ремонтники в синих робах и итээровцы с маникюром одобрительно загудели:

– В курточке! Загорелый! Хоть бы хны!

Горбачев помахал Антонине с трапа самолета:

– Теперь, Загубина, ты знаешь, кто есть ху?

– Знаю, Михсергеич! – шмыгнула носом Антонина.

– Да не принимай ты так все близко к сердцу! – снисходительно приобнял Антонину Бровкин.

– Почти весь ГКЧП арестован! – продолжал махать Горбачев.

– Крючкова-то с трапа под руки спускают, – веселился рабочий класс и сдержанно ухмылялась техническая интеллигенция, – ноги кагэбешника не держат!

– Ой, Михсергеич, – забеспокоилась Антонина, – вы уж не расстреливайте их, пожалуйста!

– Ну ты, Загубина, скажешь! – почти рассмеялся Горбачев.

– Ну ты, Тонь, скажешь! – почти рассмеялся Бровкин.

– Но по всей строгости закона этим «кто есть ху» ответить придется! – погрозил пальцем президент СССР.

– Но в тюрьму, наверное, посадит, – Бровкин забрал из рук Антонины платок, аккуратно сложил в квадратик и вложил в карман, – по всей суровости, елы-палы, Уголовного кодекса!

– А какого закона, Михсергеич, – вдруг озадачилась Антонина, – президента СССР или президента РСФСР?

– А ты соображаешь! – удивился Бровкин и уважительно посмотрел на Антонину.

– А ведь права Тонька! – тоже с уважением посмотрел на Антонину вдруг притихший рабочий класс. – Это ж конец Горбачеву!..

– Никакой он теперь не генсек! – нахмурилась техническая интеллигенция, а Шишкин даже поднял бровь в сторону Антонины.

– Нет! – запротестовала Антонина. – Я вовсе ничего! Я нисколечко! Я только спросила!

– Подвезу? – предложил в ответ Шишкин и, понизив голос, уточнил: – До дома?

* * *

– Всех арестовали? – спросил Ельцин старшего референта.

– Иваненко с Явлинским Пуго ищут, а так, всех! – ответил старший референт.

– Борис Николаевич, на митинг пора! Силаев с Хасбулатовым уже там! – прервали разговор победители путча.

– Так вперед! – тут же встал Ельцин.

– Э… – замялись победители.

– Что такое? – опять сел Ельцин.

– Символ победы нужен! – ответили победители.

– Ну? – стал раздражаться Ельцин.

– Флаг новый! – засияли победители.

– Дело! – согласился Ельцин. – Какого цвета и что нарисуем?

– Исконно русский! – продолжали победители. – Бело-лазорево-красный!

– Лазорево?! – опешил Ельцин.

– Это синий цвет такой, – шепнул старший референт.

– Да знаю я! – встал со стула Ельцин. – Кто придумал?!

– Александр III в 1883 году! – опять шепнул старший референт.

– Это который э… – нахмурился Ельцин.

– Патриот! Русофил! Миротворец! – перешел на скороговорку референт. – При нем ни одной войны не было!

– Русофил?! – поморщился Ельцин.

– Как вы, Борис Николаевич, метр девяносто ростом! – нашелся референт.

– Другое дело! – знаменитая улыбка опять появилась на лице Ельцина. – Утверждаю символ победы! Эх, если бы вчера придумали, отправили бы активистов к прогрессивным швеям-мотористкам, и те бы за ночь полотнище сшили!

– За ночь и сшили, Борис Николаевич! Как раз к самому митингу победителей! – радостно зааплодировали победители. – Как только вы на поверженный танк взберетесь, красный серпасто-молоткастый затопчем, а бело-лазорево-красный стяг поднимем, и он взвеет над многотысячной толпой!

* * *

– Борис Карлович, – сказал Виктор Иваненко в телефонную трубку, – это говорит председатель КГБ России Иваненко, – на другой стороне трубки молчали, Иваненко добавил: – Я хотел бы с вами поговорить.

Министр МВД СССР Пуго продолжал молчать. Промолчав еще минуту, он ответил:

– Хорошо.

– Мы сейчас к вам подъедем, – быстро сказал Виктор Иваненко, – вы никуда не уходите.

– Ладно, – положил трубку Пуго.

Григорий Явлинский еще раз прочитал записку: «Он нас всех продал! Жалко: так дорого купил и так дешево продал. Всех!» Через плечо заглянул Виктор Иваненко:

– О ком он?

Явлинский красноречиво посмотрел на Иваненко, но на всякий случай пожал плечами. Подбежал молоденький лейтенант:

– Валентина Ивановна тоже застрелилась!

– Кто? – не понял Явлинский и Иваненко.

– Жена, – просипел молоденький лейтенант.

23 августа

Бело-сине-красный флаг развевался на фоне ночного неба.

– Еще бы чего-нибудь прогрессивно-созидающего! – любовался президент РСФСР.

– Активисты бронзовый памятник железному Феликсу на Лубянской площади автокраном подцепили и с постамента стаскивают! – тут же доложили соратники.

– Да ну! – не поверил Ельцин. – И чекисты в них даже не стреляют?!

– Не смеют, Борис Николаевич! – сияли соратники. – Деморализованы демократами!

– Вот тебе и чистые головы с холодными руками! – продолжал поражаться Ельцин.

– Не говорите, Борис Николаевич! – поддакнули соратники. – Зря мы их столько лет боялись! Наши сейчас уже в самом здании орудуют, к секретным архивам подбираются!

– К секретным кого попало не надо! – насторожился бывший секретарь Свердловского обкома. – Мало ли там чего! Пусть-ка сосредоточатся на столовой, актовом зале и Красном уголке!

Соратники притихли. Ельцин сориентировался:

– Вот что! Пишите указ: с сегодняшнего дня на территории России приостанавливаю деятельность Коммунистической партии РСФСР, поддержавшей ГКЧП!

Соратники зааплодировали.

* * *

– Саша, не надо! – отодвигалась от напиравшего Бровкина Антонина.

– Я же по любви, Тоня! – не отступал Бровкин.

– Все вы так говорите! – Антонина уперлась спиной в холодильник.

– Я не все, Тоня, – упорствовал Бровкин, – я два раза разведенный!

– Радик за стенкой, – почти захныкала Антонина.

Автоматически сработал компрессор, холодильник громко загудел и вместе с Антониной мелко затрясся.

– Не разбудим! – плотно прижался Бровкин.

– Раскладушка в кладовке, – сдалась Антонина.

Глава одиннадцатая

Полбочки спирта и вагон горохового концентрата

24 августа

– Мама, это кто?! – спросил Радик, показывая пальчиком на сидящего за кухонным столиком Бровкина.

– Это дядя Бровкин, сынок, – пояснила Антонина.

Бровкин поднес ко рту блюдце, сделал губами трубочку, положил в нее кубик сахара и с шумом втянул через белый кубик горячий чай.

– Чай вприкуску – самое то! – подмигнул Радику Бровкин.

– Вприкуску! – с восхищением повторил Радик и тут же потребовал: – Мама, вприкуску!

– Обольешься и обожжешься! – отмахнулась Антонина. – Давай лучше телевизор смотреть!

Бровкин встал из-за стола и включил телевизор, телевизор зарябил, Бровкин стукнул телевизор кулаком, Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев поправил очки:

– Слагаю с себя полномочия! А к членам ЦК по-коммунистически обращаюсь: настала, товарищи, необходимость самораспуститься!

Бровкин заправил белую майку в черные семейные трусы и подтянул сползшие на лодыжки носки:

– Вот сказанул!

– Мама! – задохнулся от восторга Радик и тоже заправил рубашку в детские колготки.

– Это что ж, Михсергеич, – подивилась Антонина, – вы, как Ельцин, от начертанного Лениным курса в светлое будущее отрекаетесь?!

Михаил Сергеевич снял очки и положил их в футляр:

– Я тебе так скажу, Загубина: причем тут Ельцин, когда Анджела Дэвис тоже вышла из американской компартии?! Поддержал ГКЧП? Все, будь добр, на выход! Нам не по пути, мы будем бороться против смертной казни и гомофобии в «Корреспондентских комитетах за демократию и социализм»!

– Это ж сколько людей кинул! – хлопнул по голым коленкам Бровкин.

– Саш, ты б хоть штаны надел! – возмутилась Антонина. – Радик с тебя уже минут сорок пример берет!

– Ну а че! – осклабился Бровкин. – Правильный пацан растет!

Бровкин сунул одну ногу в штанину брюк, а на другой ноге поскакал в ванную комнату:

– На работу пора! Шишкина в управление везти!

– Шишкина везти! – поскакал следом за Бровкиным на одной ножке Радик.

Антонина забыла про Горбачева и умилительно сложила на животе ладони. Но Горбачев тоже подскочил на одной ножке и доложил в самое ухо:

– Указ подписал!

– Разве указы сейчас не Ельцин подписывает? – засомневалась Антонина.

– Эх, Загубина! Все, Тонь, обидеть норовишь! – заскакал на одной ножке обратно к телевизору президент СССР. – За мужество и гражданскую доблесть, проявленные при защите демократии и конституционного строя СССР, Дмитрию Комарю посмертно присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» № 11658, Илье Кричевскому – № 11659, Владимиру Усову – № 11660.

– Это значит, – подсчитал Бровкин, – за всю историю СССР у нас было 11660 героев!

– Еще не все! – слегка шепелявя, добавила телевизионная дикторша Танечка. – Семьям Комаря, Кричевского и Усова выплатить единовременные 250 рублей!

– Половину моей месячной зарплаты? – не впечатлился Бровкин, щедро смазывая ваксой туфли.

– А Волжский автомобильный завод обещал каждой семье погибшего героя выделить по автомобилю! – парировала Танечка.

– Вечером придешь? – тихо спросила Антонина.

– Бритву, зубную щетку, домашние треники возьму? – прямо ответил вопросом на вопрос Бровкин.

– Возьми… – потупилась Антонина.

– А то так надоело в однокомнатной хрущевке с матерью, бабкой и тремя кошками! – пояснил Бровкин и взъерошил Радику волосы: – А я ведь не мальчик!

– Мама! Бровкин не мальчик! – подтвердил Радик.

* * *

– Сергей Федорович! – дежурный офицер постучал в дверь кабинета № 19. – Вы просили напомнить: двадцать один час пятьдесят минут.

За дверью не ответили, дежурный офицер постучал еще раз, незапертая дверь приоткрылась. «Как в “Крепком орешке”», – подумал дежурный офицер, хотел вынуть из кобуры пистолет и, держа его двумя руками у головы, как Брюс Уиллис, бесшумно прокрасться в кабинет. «Засмеет», – офицер вытряхнул из головы мальчишескую фантазию, кашлянул в кулачок и осторожно вошел. Маршал Советского Союза Ахромеев показывал язык и чуть заметно покачивался.

– Сергей Фе… – начал офицер и тут же все понял.

– Тело из петли не вынимать! Ничего не трогать! – приказал комендант Кремля по телефону.

Офицер положил тяжелую трубку на черный сталинских времен аппарат и, не дотрагиваясь, прочитал лежащую под настольной лампой предсмертную записку:

«Не могу жить, когда гибнет мое Отечество и уничтожается все, что я всегда считал смыслом в моей жизни. Возраст и прошедшая моя жизнь дают мне право уйти из жизни. Я боролся до конца».

25 августа

Двенадцать европейских государств признали независимость Латвии, Литвы и Эстонии.

– А Буш как же? – спросил секретаршу Марту генсек НАТО Манфред Вернер.

– Сказал, что это не ваше европейское дело, – Марта равнодушно вставила бумагу в принтер.

– Как же так! – разволновался Вернер. – Соедините меня с Джорджем Бушем! Хотя нет, с Шварцкомпфом! Нет, он же по бомбежкам! Тогда… Кому бы позвонить?!

– Уже позвонила, герр Вернер, – равнодушно ответила Марта и нажала на кнопку печати, – французы пробили: американцы второго сентября признают прибалтов.

– Ну что ж вы, Марта, сразу не сказали! – возмутился Вернер, но приободренный известием тут же засвистал военный марш.

26 августа

В пять утра из своей квартиры выпал управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина.

Через полтора месяца, 6 октября, из своей квартиры выпал предшественник Николая Кручины по управлению делами ЦК КПСС Георгий Павлов.

Через одиннадцать дней после падения Георгия Павлова, выпал из окна своей квартиры Дмитрий Лисоволик, зам. заведующего Международным отделом ЦК КПСС.

* * *

– Верочка-душечка! Только тебе, – ворковала Ольга Львовна, – за полцены, полный ликвид, можно бартер.

– Ольга Львовна, как здорово, что вы позвонили! – ликовала Верка-буфетчица. – У меня как раз под бартер два вагона товара! Хотела уже отдать Антонову, но раз вы позвонили, то только вам!

– Ой, Верунчик! – запела Ольга Львовна. – А у меня три вагона! Но я готова, не глядя, три на два и по рукам!

– А давайте! – почти подпрыгивала на другом конце провода Верка-буфетчица. – Ни с кем бы на такое не пошла, а с вами и глядя, и не глядя!

– Тогда я везу накладные! – Ольга Львовна показала рукой Лампасову, чтобы тот быстрее собирался.

– А везите, Ольга Львовна! – Верка-буфетчица замахала рукой Славику, чтобы он вылезал из постели и одевался.

– Раз уж мы железно договорились, Верунчик, то раскроем карты, – нежнее нежного выдыхала Ольга Львовна, – у тебя что?

– Мы слов на ветер не бросаем, Ольга Львовна, – хохотнула в восторге Верка, – но раз вы начали, вы первая и раскрывайте!

– Ой, Верунчик, – защебетала Ольга Львовна, – я по старой профсоюзной привычке все о людях, все о людях! У меня продукты питания!

– А я-то столько лет по столовым и буфетам! И тоже все о людях, все о людях! – кивала на другом конце Верка. – И у меня продукты питания!

– У меня длительного срока хранения! – возразила Ольга Львовна.

– А у меня вообще почти не портятся! – добавила Верка.

– Компактные? – насторожилась Ольга Львовна.

– Каждый брикет в плотную бумагу завернут! – продолжала Верка.

– Гороховый концентрат? – скисла Ольга Львовна.

– Сегодня – это самый ходовой товар, Ольга Львовна! – напирала Верка. – На ура идет!

– Да знаю, как на ура… У меня тоже концентрат! – бросила трубку Ольга Львовна.

– Старая дура! – почти сплюнула Верка и махнула рукой Славику, чтобы продолжал валяться в постели.

– Коза драная! – ответила на вопросительный взгляд Лампасова Ольга Львовна. – Этой буфетчице тоже горох спихнули!

– Кто? – не понял Лампасов.

– Прапорщик в кожаном пальто! – скрипнула зубами Ольга Львовна. – Военную часть под Уфой расформировали, вот интенданты склады и зачищают: один вагон стратегического гороха – полбочки технического спирта!

Глава двенадцатая

Запретить на всей территории Российской Федерации!

6 сентября

– Вот чем, скажи мне, – качался около Идрисова Выдов, – чем Екатерина лучше Свердлова?!

– Политика! – тянул вверх указательный палец Идрисов.

– Я родился в городе Якова Михалыча и не хочу менять его на Катьку, которая… – Выдов качнулся и матерно выругался.

– А как же царь Петр, которого мэр Собчак в Ленинград вернул?! – прицелился указательным пальцем Выдову в глаз Идрисов.

– Не! Тут другое! – Выдов оперся о плечо Идрисова. – Ленин был маленький, лысый, картавый, а Санкт-Петербург, он большой, кудрявый и прямолинейный! Тут я за! Собчак – молоток!

2 октября

Ранним утром Василий Загогуйло въехал во двор дома Шарунаса и остановился у подъезда.

– Я же просила, – надула губки Лайма, – не заезжать!

– Да ладно! – потянулся с поцелуем Васька.

– Я просила! – Лайма уперлась кулачком в грудь Васьки.

– Да ладно! – Василий полез во внутренний карман малинового пиджака и вынул длинную коробочку из черного бархата: – Это тебе!

Лайма осторожно взяла коробочку в руки и с любопытством открыла. Изящные золотые часики показывали восемь ноль-ноль. Лайма порозовела и поцеловала Ваську в колючую небритую щеку.

* * *

Двигатели «Союза ТМ-13» загрохотали и медленно приподняли космический корабль над землей.

– Нам-то что! – шутливо сказал Тохтар Аубакиров прижавшемуся к нему плечом Францу Фибёку. – Мы в этой тесной, как бочка, капсуле через неделю назад на Землю вернемся, а Волкову на МКС до 25 марта в невесомости плавать!

– Зато тебе второго героя не дадут, – парировал Волков, – отменили эту традицию, за каждый взлет – героя!

– Ничего, Саня! – усмехнулся Тохтар. – Горбачев советского не даст – Назарбаев казахстанского вручит!

«Мне, наверное, тоже, – подумал Франц Фибёк, – чего-нибудь австрийское на ленточке преподнесут в торжественной обстановке…»

13 октября

– А ты знаешь, – качался около Идрисова Выдов, – что пикник на обочине умер?

– Так его же еще шестого октября застрелили! – придержал Выдова Идрисов. – Бандиты запутались, кто за кем на концерте выступает, а значит и главнее, вот и устроили мордобой с огнестрельным решением вопроса!

– Не! – замотал головой Выдов. – Талькова во Дворце спорта убили, а Аркадий просто сказал брату: «Борис! Трудно быть богом!» и ушел в отель «У погибшего альпиниста»…

– Богом – непросто! – согласился Идрисов и опять попридержал Выдова. – Кстати, видел?!

Идрисов достал из кармана новенькие двухсотрублевую и пятисотрублевую купюры.

– Фальшивые?! – отпрянул Выдов.

– Сегодня в оборот пустили! – снисходительно пошуршал казначейскими билетами Идрисов. – Старые, мелкие деньги уже не справляются с капитализмом, сейчас новенькими, крупными дело в стране мигом поправим! Еще тысячерублевки выпустили! Но я их только у Кайбышева в бумажнике видел!

– Сильно! – качнулся Выдов. – Ну и ветер на всем божьем свете!

– Это октябрьский Акман-Тукман такой! – пояснил Идрисов. – Не мартовский, конечно, но революцию надуть может!

27 октября

Ильдус с Бровкиным допивали вторую бутылку первача.

– Не подерутся? – беспокоилась Валентина Петровна, поглядывая из кухни в приоткрытую дверь зала.

– Ну ты, мам, придумаешь! – Антонина запустила только что налепленные пельмени в кипящую воду. – Бровкин, можно сказать, интеллигенция! Столько лет возил Алию Азгаровну то в управление, то в горсовет, а последнее время – в курултай!

– Чеченцы еще не отделились от СССР, а уже своего президента выбрали! – Бровкин показал маринованным опенком, нанизанным на вилку, в телевизор, закусил, потом снял пиджак и повесил на спинку стула. – Ну и натопил ты, дядя Ильдус!

– Зато туркмены отстают, только-только независимость объявили! – захрустел ядреным огурцом Ильдус. – А дрова чего жалеть? Их жечь надо!

– Смотри-ка, генерала советской армии выбрали! – Бровкин обхватил бутылку большой шоферской ладонью. – Еще по рюмочке?

– Чеченцы не зря за Джохара Дудаева проголосовали, чую, войной на нас пойдут! – прищурился Ильдус и подставил под горлышко бутылки свою рюмку. – А первач чего жалеть? Его пить надо!

– Ну какой еще войной! У них же оружия нет! – рассмеялся Бровкин и налил себе.

– А наши москвичи на что?! Они сами этого Дудаева и вооружат, потому что для них война – мать родна! – замахнул Ильдус и крикнул в приоткрытую дверь на кухню: – Валь! Пельмени скоро там?! Сколько можно без закуски мучиться!

– Ну ты, дядя Ильдус, скажешь! Мать родна! – замотал головой Бровкин и, смеясь, тоже крикнул: – Тонь! Пельмени скоро там?! Еще чуть, и насухую придется их глотать!

– Сейчас! – крикнула Валентина Петровна.

– Несем-несем! – крикнула Антонина.

– Все-таки беспокоюсь я, доченька! В прошлый раз Ильдус с фельдшером тоже сначала мирно выпивали, а потом заспорили, кто коммунизм обещал к Олимпиаде в 1980 году построить: Ленин или Сталин?

– И кто оказался? – Антонина выкладывала горячие ладненькие пельмени в широкое и глубокое блюдо.

– Да Хрущев, будь он неладен! – поддерживала блюдо Валентина Петровна.

– А дядя Ильдус с фельдшером чего? – Антонина успела поймать скользкий пельмень шумовкой и вернуть на место.

– Чего-чего! – нахмурилась Валентина Петровна. – Понесли на стол, пока горячие, а то мужики заждались.

Валентина Петровна открыла дверь в зал, Антонина шагнула, тут же Бровкин своей спиной вышиб у нее из рук блюдо с пельменями.

– А я тебе говорю: дизель во сто раз лучше бензинового двигателя! – рвал рубашку на груди Бровкина Ильдус.

– Твой дизель воняет, как крематорий! – тянул на себя Ильдуса за лацканы пиджака Бровкин.

– Твой бензиновый жрет топливо, как корова! – давил пельмени на полу Ильдус.

– Твой дизель зимой не заведешь, а у нас вспрыск – с пол-оборота! – Бровкин тоже давил пельмени пятками.

– Вот так у них и с фельдшером Спартаком Ильгизовичем было… – всхлипнула Валентина Петровна, глядя на раздавленные пельмени.

– Полдня лепили! – зашмыгала носом Антонина.

– Мама!! Баба!! – взревел милицейской сиреной Радик.

– Сейчас промоем и на сковородке обжарим! – успокаивал Антонину Бровкин. – Я сам, Тоня, все сделаю! Мне нужны только дуршлаг, масло подсолнечное, масло сливочное, перец горошком надо растолочь в ступке, а лучок почисти, мелко порежь, отдельно пожарь, а потом добавишь в пельмени еще три зубчика чеснока, но жарь обязательно до золотистой корочки – тогда точно объеденье будет!

– А я, – уверял Валентину Петровну Ильдус, – завтра крышу курятника залатаю! Сегодня, как стемнеет, схожу на машинный двор и принесу с него бесхозный шифер.

6 ноября

– Сам возглавлю! – решил президент России Борис Ельцин.

– Мудро! – одобрили соратники.

– А первым замом Председателя правительства э… – Ельцин посмотрел на расплывшегося в улыбке Егора Гайдара.

Тоненькие волосики зачесанной пряди сползли с белого, как сметана, лба Гайдара. «На кого же он похож?» – подумал Ельцин и ткнул пальцем в статного, почти одного роста с ним Бурбулиса.

– Американцы предлагают ввести у нас, как у них, должность Государственного секретаря! – шагнул вслед за указательным пальцем Егор Гайдар.

«Ну вылитый кто-то!» – мучительно перебирал в голове Ельцин.

– Готов совмещать! – встал между пальцем Ельцина и Гайдаром Геннадий Бурбулис.

– Совмещай, Гена! – согласился Ельцин.

Гайдар выкатился из-за Бурбулиса и опять расплылся в улыбке:

– Еще нужны замы, Борис Николаевич!

– Да? – удивился Ельцин. – Тогда замом Председателя э…

– По экономике! – подсказал Гайдар.

«Чичиков!» – вдруг осенило Ельцина. На радостях он даже приобнял Гайдара.

После этого рядом с Бурбулисом и Гайдаром становились Шохин, Шумейко и просто министры нового Правительства реформ.

– Так и назовем «Правительство реформ»! – постановил Борис Ельцин.

Аплодируя, к президенту России подошел Гайдар:

– Нельзя ли, Борис Николаевич, каким-то образом дезавуировать прошлое моих родственников?

– Чего хочешь-то, Егор Тимурович?! – стал раздражаться президент России.

– А давайте народу перед 7 ноября праздник сделаем! – засиял Гайдар. – Указ издадим о запрете Коммунистической партии на всей территории Российской Федерации!

– Дело! – поддержал Бурбулис.

– Прах с ног! – поправил очки Шохин.

– Так им! – белозубо хохотнул Шумейко.

– Как при царизме будет… – задумался Ельцин.

– Да, Борис Николаевич! – закивали замы. – Как при царе-батюшке!

Президент России приосанился и дал знак референтам:

– Пишите!

21 ноября

Юлия Владимировна Друнина вытянула из пишущей машинки лист бумаги, положила на стол, взяла ручку и написала зятю: «Андрюша, не пугайся. Вызови милицию, и вскройте гараж». Потом встала, вышла из дома и сунула записку в косяк входной двери дачи. Прошла к гаражу, открыла тяжелую железную створку, с силой захлопнула. Села в старенький «Москвич», положила руки на руль. Вдруг вспомнила свои знаменитые на весь Советский Союз строчки: «Кто говорит, что на войне не страшно, тот ничего не знает о войне». Завела автомобиль. Синий выхлопной газ быстро заполнил маленькое замкнутое пространство…

Глава тринадцатая

Прекращение существования

25 ноября

Лайма Шарунас бесшумно открыла дверь своим ключом, проскользнула в коридор квартиры и вздрогнула: на кухне спиной к ней сидел отец.

– Ты где была?! – не оборачиваясь, хрипло спросил дочь Юзефас Шарунас.

– Папа, я сейчас все тебе объясню! – залепетала Лайма. – Я пошла к Лизе Лейкиной…

– Я звонил Лизе Лейкиной! – Шарунас-старший не оборачивался.

– Все правильно, папа! – щебетала Лайма. – От Лизы Лейкиной я пошла к Лейле Авсараговой…

– Я звонил Лейле Авсараговой! – Шарунас-старший не оборачивался.

– Ну конечно, папа! – не умолкала Лайма. – От Лейлы Авсараговой я пошла к Земфире Кумлекулевой, а у нее нет телефона! Мы пили чай, смотрели телевизор, играли в «Эрудит», а когда взглянули на часы…

Лайма машинально взглянула на свои золотые часики.

– Откуда это у тебя?! – взревел резко обернувшийся Шарунас-старший.

– Папа, я сейчас все тебе объясню! – хотела залепетать Лайма, но передумала и перешла в наступление: – Я уже большая! Я уже взрослая! Нечего меня контролировать! У меня личная жизнь!

* * *

Заседание в Ново-Огореве-2 шло четвертый час.

– В сложившихся условиях переходного периода надо идти не путем конституционных актов, а путем договоров и соглашений и на этой основе объединять усилия всех республик! – вещал Горбачев.

– Он это уже говорил в Верховном Совете, – шепнул Ельцину Бурбулис.

– А роль Верховного Совета в подготовке Союзного договора одна – не мешать! – президент СССР торжествующе оглядел присутствующих, никто не зааплодировал.

– Михаил Сергеевич, – бестактно вмешался украинский лидер Кравчук, – может, перерыв?

– Только на покурить, товарищи, – согласился Горбачев, – а то мы так никогда не выработаем консенсус по новому союзному договору!

Присутствующие почти демонстративно ухмыльнулись и тяжело встали со своих кресел.

– Борис Николаевич! – председатель Верховного совета Белоруссии Станислав Шушкевич подошел к Ельцину.

– Да? – хитро улыбнулся Ельцин.

– Поговорить бы, – взял Ельцина под локоток Шушкевич, – ну сколько можно все это часами слушать?

– И? – продолжал хитро улыбаться Ельцин.

– Давайте втроем, – быстро выложил Шушкевич, – я, вы, Кравчук встретимся и обговорим все оперативно, четко, конкретно, как вы любите, не разбавляя водой?

– Где? – Ельцин не менял выражения лица.

– А у нас! – уже медленнее и солиднее предложил Шушкевич. – В Вискулях, на охотничьей даче, в самом центре Беловежской пущи, всего в восьми километрах от польской границы.

– Всего в восьми километрах?! – удивился Ельцин и поинтересовался: – А когда?

– Недельки через две, – Шушкевич тоже улыбнулся, – все подготовим, накроем, связь проверим, Бушу позвоним, думаю, числа седьмого-восьмого декабря.

– Хм! – кивнул головой Ельцин.

27 ноября

– Чего ты там все читаешь?! – спросила Валентина Петровна Ильдуса.

– Горбачев опубликовал пятый и говорит, что последний вариант проекта Договора о Союзе Суверенных Государств! – шумно тряхнул газетой Ильдус.

– Шел бы лучше на двор да снег покидал, – вздохнула Валентина Петровна, – по колено намело – ни в туалет сходить, ни до калитки доползти!

3 декабря

Люся, не раздеваясь, вбежала на кухню к Антонине и прямо в шубе плюхнулась на табуретку:

– Пить хочу – умираю!

«Привет, Кренделькова! – поздоровался президент СССР и продолжил: – Старого Союза нет и возврат к нему невозможен! Это доказал и провал августовского путча. Речь идет о создании совершенно нового государственного и межгосударственного образования!»

– Ты опять со своим Горбачевым! – залпом выпила стакан чайного гриба Люся.

– Он не мой, он всенародный! – возразила Антонина.

– Ой, да ладно! – Люся кивнула подбородком на стакан, чтобы Антонина налила еще. – Я чего забежала-то! Ашот, когда обмывал свой день рождения в «Сакмаре», познакомился с военным начальством, и эти прапорщики отдали ему за партию некондиционных полушубков целую бочку спирта!

«Загубина! Тебе говорю! – хмурился с экрана телевизора президент. – Две основополагающие идеи заложены в конфедеративную концепцию Договора, которая определяет характер новой, небывалой государственности!»

Антонина хотела объяснить Горбачеву, что, после того как у нее поселился Бровкин, Люся и другие подруги нечасто стали заглядывать, поэтому она… Но Люся сама с шумом поставила стакан на стол:

– Да оторвись ты от своего Михсергеича! У тебя банка трехлитровая есть?

– Есть, только там чайный гриб плавает… – немного испугалась Антонина.

– Гриб – в кастрюлю! Банку мой и побежали! – вскочила Люся. – Ашот спирт реализует! В два раза дешевле, чем водка из магазина, выходит! Без талонов! Без очереди! Полбочки осталось!

«Загубина! Это противозаконно! – возмутился президент. – Это идея самоопределения, национально-государственного суверенитета, независимости. И это идея союзничества, сотрудничества, взаимодействия и взаимопомощи!»

– Сам виноват! – поймала взгляд Антонины Люся. – Кто людей обезвоживанием измучил?! Кто талоны ввел?!

Антонина стала быстро собираться.

– Ты чего, переодеваться не будешь?! – вдруг вмешалась Люся.

– Переодеваюсь же! – не поняла Антонина.

– А белье? – прищурилась Люся.

– Стираное… – опешила Антонина, – вчера надеванное…

– Стираное! – передразнила Люся. – Мы с Лесопосадкиной теперь на улицу выходим только в новом красивом белье!

Антонина в изумление открыла рот.

– Сама посуди, – забегала по кухне Люся, – выходишь ты из дому, подходишь к перекрестку, ждешь зеленый свет, переходишь проезжую часть, а тут вылетает пьяный Васька Загогуйло на своей «Мазде» и сбивает тебя! Ты лежишь посреди дороги с задранной юбкой, и все видят, какое у тебя стираное-застиранное, вчера надеванное белье!

Антонина в ужасе повернулась к телевизору за советом.

«Моя позиция однозначна, – ответил прямым взглядом президент, – я – за новый Союз, Союз Суверенных Государств – конфедеративное демократическое государство!»

5 декабря

Бывший Первый секретарь Кировского и Кемеровского обкомов КПСС, бывший министр внутренних дел СССР, председатель КГБ СССР, только что переименованный в МСБ СССР, Вадим Бакатин в знак доброй воли передал послу США Джеймсу Коллинзу всю техническую документацию и схему размещения сверхсекретных прослушивающих устройств, установленных в новом здании посольства США в Москве.

– Как же так, Михсергеич? – спросила Антонина светящуюся в центре кинескопа точку только что выключенного телевизора.

– Да знали американцы про эту прослушку! – раздраженно ответил Горбачев.

– Бакатин говорит, что добрую волю ему разрешили и вы, и Ельцин! – тихо шептала Антонина.

– Не до тебя сейчас, Загубина! – отмахнулся президент СССР.

Светящаяся в центре кинескопа точка потухла.

8 декабря

Несмотря на морозец, в белорусских Вискулях было жарко.

– Да я знать не знаю, где этот ваш Кремль! – громыхал президент Украины Кравчук. – Какой-такой Горбачев?! Меня 1 декабря украинский народ избрал президентом, мы теперь новое отдельное государство!

– Так и меня избрал российский народ! – соглашался президент России Ельцин. – Я тоже не знаю, кто такой Горбачев!

– Меня пока еще белорусский народ не избрал своим президентом, – выразительно показывал снующим официантам на пустые бокалы председатель Верховного Совета Белоруссии Шушкевич, – но и я не знаю, где Горбачев! Кстати, а кто ему доложит, что мы создали свое Содружество Независимых Государств?

– Ну я не знаю… – надул щеки Кравчук, – знать не знаю, где ваш Кремль!

– Э… тут, видишь ли! – расплылся в своей любимой хитрой улыбке Ельцин.

– А давайте я! – шагнул вперед Государственный секретарь Российской Федерации Бурбулис.

– Давай, Гена! – тут же подняли бокалы Ельцин, Кравчук и Шушкевич.

И Геннадий Бурбулис объявил Советскому Союзу, что по решению собравшихся в Беловежской пуще за большим дубовым столом охотничьего домика в Вискулях Союз Советских Социалистических Республик прекращает свое существование.

* * *

– Что ж вы, Михсергеич, не заарестовали их всех? – спросила Антонина поздней ночью радиоприемник «ВЭФ-202».

– Я тебе так скажу, Загубина! – начал президент отмененного государства.

Антонина плавно повернула ручку громкости влево до легкого щелчка. За окном пролетел самолетик из школьного тетрадного листа, журчала вода в чугунных батареях, где-то на нижних этажах захмелевшие гости нестройно пели «Шумел камыш».

25 декабря

Васька Загогуйло вылез из «Мазды», поймал краем глаза переминающегося с ноги на ногу Лешку Квакина и, не глядя в его сторону, бросил ключи от автомобиля:

– Загони в гараж! Только не забудь сначала снег счистить!

Квакин не шелохнулся. Ключи упали в сугроб.

– Ты чего, баклан, – взвился Загогуйло, – заледенел совсем?! Руки не можешь из своей бараньей шубы вытащить?!

– Могу! – просипел Лешка и распахнул пошитый в кооперативе Ашота полушубок.

Пухлые, ватные снежинки медленно, словно на ниточках, спускались на землю, им навстречу медленно поднимался ствол обреза. «Что это? – подумал Васька. – Куда это он? Зачем это он?» Черная дыра остановилась на уровне груди Загогуйло. «Неужели это смерть? Я не могу, я не хочу умереть, – ни с того ни с сего Васька вдруг вспомнил школу, практикантку из пединститута, уроки литературы которой постоянно срывал, – я люблю жизнь! Люблю эту траву (какую, блин, траву?!), землю, воздух!» Васька не отводил глаз от черной дыры. «Зачем я доводил до слез эту конопатую практикантку? Чуть старше Лаймы была!»

– Лайма – моя баба! – просипел Квакин и нажал на спусковой крючок.

– Ну и пробоина! – дивился санитар Юра в морге на Цветочной.

Стас Загогуйло надсадно закашлялся:

– Отморозки! Шерсть!

– Вчера Катыкшайтанова привезли, – продолжал санитар Юра, – костюмчик с иголочки, галстук шелковый фиолетовый, туфли черные лакированные, дырочка во лбу маленькая аккуратная! А тут – никакой эстетики!

Стас Загогуйло опять закашлялся:

– Молодняк подрос – у них ни законов, ни понятий, ни этой, как ты сказал, – эстетики!

* * *

– Зарплату дали одной бумажкой! – жаловалась Бровкину Антонина.

– И мне одной! – стучал ложкой под дну тарелки Бровкин. – Тебе какую дали?

– Тысячерублевку! – переживала Антонина.

– Так и мне тысячерублевку! Чем недовольна-то? – удивлялся Бровкин.

– А тратить как?! – возражала Антонина. – Жалко ее, новенькую и хрустящую, на сдачу дадут грязных да слизких!

– Вот ведь проблема! – усмехался Бровкин.

– Предчувствие у меня, Саша, – продолжала Антонина, – чего-то будет!

– Чего еще-то?! Куда больше-то, Тоня?! – кривился Бровкин. – Налей-ка мне лучше борща добавки!

– Куда больше, Тоня?! – Радик подтянул сшитые бабулей черные трусики до колен. – Борща добавки!

– Неспокойно мне! – Антонина налила глубокую тарелку до самых краев.

Бровкин осторожно опустил большую столовую ложку в суп:

– Объявили, что в девятнадцать ноль-ноль по Москве Горбачев что-то важное-преважное скажет!

– Так что вы в трусах-то сидите?! – тут же включила телевизор Антонина.

«Дорогие соотечественники! Сограждане! В силу сложившейся ситуации с образованием Содружества Независимых Государств я прекращаю свою деятельность на посту президента СССР», – грустно и торжественно объявил согражданам Горбачев.

– Как же так, Михсергеич?! – всхлипнула Антонина.

«Я твердо выступал за самостоятельность, независимость народов, за суверенитет республик. Но одновременно и за сохранение союзного государства, целостности страны. События пошли по другому пути. Возобладала линия на расчленение страны и разъединение государства, с чем я не могу согласиться», – ответил Горбачев.

– Так может побороться, Михсергеич? – предложила Антонина сквозь слезы.

«Я, дорогая моя Загубина, против кровопролития! – возразил Горбачев. – Да и ядерный чемоданчик уже отдал Ельцину, а Бушу, между прочим, сказал, что в тайге прятаться не собираюсь! Я еще ого-го! Мы еще того!»

27 декабря

«Нет, ты только послушай, Загубина! – бушевал Горбачев. – Еду я в свой кабинет, вещи кой-какие забрать, с японскими журналистами встретиться..»

– Ваську убили, Михсергеич, – чуть слышно скулила Антонина, – схоронили сегодня на Тимашевском, гранитный памятник поставили, где он во весь рост нарисован, а на пальце, как мечтал, брелок от шестисотого «Мерседеса».

«..а мне помощник и звонит: не езжайте, Михаил Сергеевич, в Кремль, потому что в вашем кабинете с утра сидят Ельцин, Бурбулис, Хасбулатов и, не стесняясь, употребляют алкоголь зарубежного производства! – багровел Горбачев. – Ну не хамство ли, ведь там на столе еще мой стакан чая не остыл?!»

– А ведь Васька, Михсергеич, был моей первой любовью! – заревела в голос Антонина.

Эпилог

29 января 1992 года

– Куда сына в такой мороз тащишь? – остановила Антонину около подъезда тетя Рая.

– Школу смотреть! – вместо Антонины ответил Радик.

– Че ее смотреть? – поразилась тетя Рая. – Она же не цирк! Сидел бы дома! Думаешь, в школе сладко?! Там всем подряд двойки ставят и только отличникам – тройки с минусом!

– Нас позвали для предварительного знакомства и эмоционально-физической подготовки! – объяснила Антонина.

– Да бог с ней! Слышала?! – переключилась тетя Рая.

– Нет… – тут же испугалась Антонина.

– Ельцин указ номер шестьдесят пять подписал! – снизила голос тетя Рая.

– Ой! – на всякий случай ойкнула Антонина.

– Тепереча гражданам и предпринимателям можно торговать в любых удобных для них местах, за исключением проезжей части улиц, станций метрополитена и территорий, прилегающих к зданиям государственных органов власти и управления! – отчеканила тетя Рая.

– И что будет? – не поняла Антонина.

– Все будет! – вышел из служебной «Волги» депутат горсовета Лева Сидоров. – Егор Гайдар дело знает! Рынок сам все отрегулирует, цены установит, товарами полки наполнит! Заживете, граждане избиратели! Ко мне вопросы по месту жительства есть?

– Какие такие цены рынок установит?! – встревожились Антонина и тетя Рая.

– Бабоньки! – сказал Ельцин из автомагнитолы служебной «Волги» Левы Сидорова и заодно из телевизоров всей страны. – Если цены станут неуправляемые, превысят более чем в три-четыре раза существующие, я сам, – президент задумчиво посмотрел на свою левую руку с тремя пальцами, – лягу поперек рельсов!

«Брешет!» – скрипнула дверь подъезда.

– А вдруг нет, Михсергеич, – шмыгнула носом Антонина, – вдруг не брешет?

– Опять Михсергеича услышала! – нахмурился Радик и топнул ножкой: – Хватит болтать, школу пошли смотреть!

1 октября 1992 года

– Один приватизационный чек, ваучер по-простому, – уверил простых граждан бывшего Советского Союза глава Госкомимущества Анатолий Чубайс, – через несколько лет будет равняться стоимости двух «Волг»!

– Мне две «Волги», – стала считать Валентина Петровна, – Тоньке – две, Тонькиному Бровкину – две… Шесть штук, получается!

– Про меня, как всегда, забыла! – обиделся Ильдус.

– Ой! Извини! – взмахнула руками Валентина Петровна. – Восемь автомобилей! Они же у нас во дворе не поместятся!

– Ну ты, Валь, даешь! – залился смехом Ильдус. – Это ж имущество Российской Федерации! Его деньгами берут!

Через год Ильдус заглянул в небольшое помещение железнодорожной станции Иглино, робко подошел к Славику с плакатом на шее «Ваучеры! Куплю, обменяю на товары и предметы первой необходимости!», поторговался с рядом стоящей Веркой-буфетчицей и отдал свой приватизационный чек за две бутылки водки.

21 сентября 1993 года

Указ президента России Ельцина № 1400 объявлял о роспуске Съезда народных депутатов и Верховного Совета Российской Федерации.

Президиум Верховного Совета на основании 121-й статьи Конституции объявил о прекращении полномочий президента Бориса Ельцина, возложении обязанностей президента на вице-президента Александра Руцкого и постановил, что Указ № 1400 не подлежит исполнению.

24 сентября 1993 года

Проходящий в Белом доме X чрезвычайный Съезд народных депутатов, созванный Верховным Советом, прекратил полномочия президента Ельцина, а его действия квалифицировал как государственный переворот.

27 сентября 1993 года

«В целях обеспечения безопасности граждан, исключения возможных провокаций и человеческих жертв правоохранительными органами рассматриваются меры по прекращению доступа к Дому советов» – объявило лояльное Ельцину ГУВД Москвы.

Тут же Белый дом был окружен войсками.

3 октября 1993 года

– Собирайтесь у здания Моссовета! – обратился к сторонникам Ельцина по доступным телеканалам первый зампредседателя Правительства РФ Егор Гайдар. – Из собравшихся будем отбирать людей с боевым опытом и формировать из них отряды для захвата райсоветов и других госорганов!

– Раздайте им оружие! – потребовал с балкона Моссовета депутат Константин Боровой.

4 октября 1993 года

– Это фашистско-коммунистический мятеж! – объявил Борис Ельцин и подписал приказ о привлечении к операции войск Министерства обороны.

Начался штурм Белого дома. В штурме участвовали тысяча семьсот военных, половина из которых были офицерами, десять танков, девяносто бронетранспортеров, двадцать БМП и шестьдесят БМД.

В результате обстрела из танков и другой бронетехники выгорели этажи Белого дома с двенадцатого по двадцатый, тридцать процентов Дома Советов – разрушено. Александр Руцкой, Руслан Хасбулатов, депутаты и остальные защитники Белого дома были арестованы и отправлены в Лефортовский следственный изолятор.

«Знаю, Загубина, чего скажешь, – тихо пел голосом Мирей Матье Горбачев в радиоприемнике «ВЭФ-202», – мол, вот какой Ельцин молодец! Власть взял и никому не отдал! А ты, Загубина, трупы посчитай! У меня в 1991 году всего трое было! А у Ельцина сто пятьдесят восемь убитыми и четыреста двадцать три ранеными!»

– Так-то оно, Михсергеич, так, – тихо соглашалась Антонина и тихо возражала: – Но ведь не отдал…

1 февраля 1994 года

– Я сначала тоже не поверила! – таращила глаза и брызгала слюной Люся Кренделькова. – А они все растут и растут! Каждый вторник и четверг прибавляют!

– Боязно! – недоверчиво слушала подругу Антонина. – МММ какой-то!

– Боязно ей! – всплескивала руками Люся. – Люди машины с квартирами продают, чтобы только в этот эмэмэм вложиться! Леня Голубков из телевизора жене не только сапоги купил, но уже и на дом замахнулся!

– Да видела я эту рекламу, каждые десять минут крутят, – задумчиво хмурилась Антонина, – у меня ведь и денег нет!

– Продай чего-нибудь! – тут же нашла решение Люся. – Ты квартиру приватизировала?

– Нет! – негромко, но твердо сказала Антонина. – Радика без крыши над головой не оставлю!

– Ну и живи в нищете всю оставшуюся жизнь! – махнула на Антонину Люся. – Пойду к Любке Лесопосадкиной открою глаза на перспективу!

– Доча! – с порога обрадовала Антонину Валентина Петровна. – Мы с Ильдусом все свои сбережения в МММ вложили! И двух недель не прошло, как у нас сбережений на безоблачную старость в три раза больше стало!

– Я не халявщик, – сказал Антонине из телевизора Леня Голубков, – я партнер!

21 июля 1994 года

– Михаил Сергеевич, – спросил популярнейший телеведущий Владислав Листьев Горбачева, – вы сейчас намерены вернуться в политику?

– У меня это частенько спрашивают, – медленно ответил Михаил Сергеевич, – вот и Раиса Максимовна на днях предложила подобное.

– И? – поднял бровь Листьев.

– И я задумался, – стал разъяснять Горбачев, – а что?! И твердо решил: пойду баллотироваться в президенты России!

– А дальше? – наступал Листьев.

– А дальше – как народ решит! – с достоинством произнес Горбачев.

3 августа 1994 года

– Сама смотри, Загубина! – снисходительно объяснял Антонине по телефону Лева Сидоров. – МММ с 1 февраля вырос в 127 раз. Если бы ты вовремя свою квартиру продала и купила бы акции, то сейчас у тебя было бы сто двадцать семь квартир!

– Как же разбогатеть-то?! Лева, миленький, – хныкала в трубку Антонина, – помоги!

– Есть варианты! – растолковывал Лева. – Хорошие люди под залог могут дать взаймы.

– Сведи, Левушка! – запричитала Антонина. – Чего хочешь, под залог дам!

– Чего хочешь не надо, – ласково рассмеялся на другом конце провода Лева, – я, к примеру, у дяди Гриши занял под залог своей двушки!

– Завтра же побегу к нотариусу оформлять! – решилась Антонина.

– Торопись, время уходит! – великодушно напутствовал Лева.

4 августа 1994 года

Антонина положила в сумочку паспорт, документы на квартиру, расходную книжку по квартплате, подумала и положила свидетельство о рождении Радика. Антонина открыла дверь и уже шагнула за порог, как услышала звук спускаемой воды в санузле квартиры этажом ниже.

– Новости перед уходом посмотреть?! – переспросила Антонина Михсергеича.

«Посмотри, посмотри!» – загудел по водопроводным трубам Михаил Сергеевич.

Не было жителя в Российской Федерации от Калининграда до поселка Уэлен, от Земли Франца-Иосифа до горы Базардюзю, который бы не побледнел и не потянулся бы к билетам с портретом кудрявого мужчины в очках. В прямом эфире на телеканалах страны показывали штурм квартиры основателя финансовой пирамиды МММ Сергея Мавроди.

1 марта 1995 года

Владислав Листьев возвращался домой поздно вечером. Он зашел в подъезд своего дома на Новокузнецкой улице. В подъезде генерального директора ОРТ, телеведущего многих программ ждали два киллера. Первый выстрелил Листьеву в правое предплечье, второй выстрелил в голову. Большая сумма наличности, бывшая у Листьева, осталась нетронутой.

Убийство ушло в историю нераскрытым.

1 марта 1996 года

– Реформы начал я – мне их и завершать! – объявил о своем намерении баллотироваться на пост Президента России Михаил Сергеевич Горбачев.

– Ох! – сказала Валентина Петровна.

– Что с тобой, мама?! – встревожилась Антонина.

– Сердце схватило, доченька… – прижала руку к груди Валентина Петровна, – накапай корвалола, на этажерке, за иконкой Николая Угодника.

24 апреля 1996 года

Безработный Малюков стоял в фойе Омского общественно-политического центра около стенда, завешенного предвыборными программами одиннадцати кандидатов в президенты России, и ждал. «Может быть, это главное событие моей двадцатидевятилетней жизни!» – думал Малюков и тихо сам себе улыбался. Окружающие зашевелились, дернулись, вытянули шеи, кто-то встал на цыпочки. Малюков не обернулся вместе со всеми, он и так понял: приехал.

Михаил Горбачев стремительно вошел в здание, шесть офицеров охраны замешкались в дверях, Малюков бросился наперерез.

Горбачев увидел быстро идущего к нему Малюкова. Малюков улыбался. «И этот, как самовар!» – раздраженно подумал кандидат в президенты.

Улыбающийся Малюков с размаху ударил Горбачева кулаком в верхнюю часть челюсти под самое ухо.

Горбачев пошатнулся, побледнел и тут же побагровел.

– За предательство! За развал Советского Союза! – улыбался Малюков.

Сбивая с ног всех попадавшихся на пути, подбегала охрана. В секунду Малюкова впечатали в пол и зафиксировали.

Горбачев вышел на сцену к избирателям, но красноречие покинуло его, он говорил всего семь минут:

– Можно кричать сколько угодно, но имейте в виду! Вы меня начали бить по голове! Но вы меня не запугаете! Не запугаете! Я думаю… Я мог бы ехать уже, и все! Все это… Это прощать нельзя! Если мы будем сдавать позиции перед этим, нам сядут на шею! Не надо аплодисментов! Я скажу кое-что, а потом! Допусти таких, как вы, до власти, вы такого натворите!

Малюкова увезли в следственный изолятор.

* * *

– Живой! – сказал Шишкин, заглянув к ремонтникам в бытовку.

– Живой! – подтвердили собравшиеся у маленького телевизора ремонтники.

– Так вот, иду я по вестибюлю, – рассказывал телеведущему Киселеву вчерашнее происшествие Горбачев, – а он был полупустой, стояли лишь небольшие группки, и тут произошло это нападение. От одной из группок отделился человек… Я думаю, совсем все выглядело бы иначе, если бы офицеры не успели в какой-то мере ослабить этот удар. А он был профессиональный. Туда бьют те, кто знает!

– С вами находились сотрудники бывшего 9-го управления КГБ. Они тоже считают, что удар был нанесен профессионалом? – перебил Горбачева Киселев.

– Чего он договорить не дает! – возмутилась Антонина, протиснувшаяся к маленькому закопченному телевизору.

– Да. Выбор места для удара – свидетельство того, что нападавший знал свое дело неплохо. Но моя охрана среагировала быстро. Он получил такой ответный удар, что тут же сел на пол.

– Запрессовали парня! – усмехнулся Бровкин.

– Так ему и надо! – сверкнула взглядом Антонина.

– Сейчас начнутся семейные разборки! – поддел обоих Шишкин.

– У нас, Павел Семенович, уже с Нового года никаких семейных разборок! – гневно возразила Антонина.

– …скажу больше! – убеждал Киселева Горбачев. – Власти стремятся придать этому инциденту характер хулиганского поступка. Мол, шел Горбачев сквозь толпу и кто-то задел его рукой. А ведь это была спланированная акция! У него ведь нож нашли!

– Нож?! – не поверил Киселев.

– Да! Милиции это уже известно! – уверил телеведущего кандидат. – От нее мои офицеры узнали, что это так. Так что это было покушение!

– Вот! – торжествующе посмотрела на ремонтников Антонина. – Покушение!

Кто-то из ремонтников посмотрел в потолок, кто-то на свои ногти, Бровкин закашлялся в кулачок, Шишкин вышел.

– В студии был Михаил Сергеевич Горбачев, – подытожил программу «Герой дня» Евгений Киселев, – который вчера в ходе предвыборной поездки по Сибири в Омске подвергся хулиганскому нападению.

– Не хулиганскому! – возмущенно запротестовал Горбачев. – Это не хулиганство, это покушение на официальное лицо, на кандидата в президенты.

Киселев сдержал улыбку:

– Покушение на официальное лицо, как считает сам кандидат. А у нас срочное сообщение!

Но Горбачев не сдавался:

– Не просто кандидат, а юрист Горбачев!

Киселев не смог сдержать улыбку. Камеры переключились на другого ведущего, и взволнованный голос сообщил:

– Стало известно, что в тридцати километрах от Грозного, в районе села Гехи-чу, с помощью самонаводящихся ракет уничтожен Верховный главнокомандующий вооруженных сил Чеченской республики Ичкерия Джохар Дудаев. Предположительно, Дудаев был запеленгован российскими спецслужбами во время разговора по телефону с депутатом Госдумы Константином Боровым.

В бытовке ремонтников сразу забыли про первое покушение и яростно стали обсуждать второе. Антонина тихо вышла из прокуренной комнаты и пошла домой.

Через три дня Михаила Малюкова перевели из следственного изолятора в городскую психбольницу, а через три месяца Омский районный суд приговорил его к принудительному психиатрическому лечению.

16 июня 1996 года

Антонина с Валентиной Петровной готовили окрошку. Антонина резала привезенную из Уфы палку вареной колбасы, Валентина Петровна резала все подряд.

– Колбасой не отравимся? – переживала Валентина Петровна. – Ильдус купил на днях «Плиску» в газетном ларьке на станции, так его вместе с фельдшером Спартаком Ильгизовичем чуть скорая потом откачала!

Антонина пожала плечами:

– Бровкин говорил, что нормальная.

– Общаетесь? – вздохнула Валентина Петровна.

– В одном депо работаем, – вздохнула в ответ Антонина, – привет-пока, сын болеет – не болеет, у тебя нормально – у меня нормально…

– Может, опять попробовать… – начала было Валентина Петровна.

Но Антонина, услышав, как Радик включил в зале телевизор, быстро перевела разговор:

– Ты голосовать-то ходила?

– Ой, ну скажешь! – отмахнулась большим кухонным ножом Валентина Петровна. – У меня грядки, теплица, куры, Ильдус вон отравился!

– Я за Михсергеича голос отдала, – Антонина вывалила порезанную кубиками колбасу в маленький тазик, – хоть и держала на него обиду! Это надо же, в кои веки в Уфу приехал, с газетами встретился, с телевизором встретился, со студентами встретился, а на рабочий троллейбусный класс времени не нашел! Ельцин 29 мая приезжал и на «Универмаге Уфа» метро заложил, Михсергеич мог бы, наоборот, строительству трамвайно-троллейбусного депо поспособствовать!

– Так он же на троллейбусе, наверное, никогда не ездил, – нашлась Валентина Петровна.

Из зала послышалась заставка новостей.

– Радя-сынок, сколько за Горбачева проголосовало? – крикнула Антонина из кухни сыну, сидящему у телевизора.

– Триста восемьдесят шесть тысяч шестьдесят девять человек! – крикнул Радик из зала.

– Как много-то! – не переставая шинковать молодую редиску, поразилась Валентина Петровна. – Уж не первое ли это место?!

Антонина напряженно замерла.

– Седьмое! – равнодушно крикнул Радик. – Полпроцента набрал! После него только какой-то Шаккум, штангист Власов и фармацевт Брынцалов.

– Квас сегодня как раз подоспел! – залила окрошку Валентина Петровна. – Ядреный!

Антонина бесшумно всхлипнула.

19 декабря 1997 года

– Ма! Куда ты меня тащишь?! – дергал Антонину за рукав пальто нахохлившийся Радик.

– В чебуречную на Сельской Богородской! – Антонина остановилась и тщательно заправила сыну выбившийся шарф.

– Зачем? – Радик недовольно расстегнул верхнюю пуговицу.

– Надо же твое одиннадцатилетие справить! – Антонина застегнула верхнюю пуговицу. – Какой ты у меня большой стал! Красивый, умный! Учишься только плохо! Всего две пятерки за год выходит – по труду и физкультуре!

– Еще по природоведению четверка! – возразил Радик и мотнул головой: – Не хочу я твои чебуреки!

– Глупенький! – ласково улыбнулась Антонина. – Они самые вкусные в Уфе! Мы, когда с девчонками в трамвайном депо работали, на конечной остановке «Гастелло» всегда выбегали и в чебуречную! «Вагоновожатые!» – кричим очереди. Купим штук пять каждая – опять в трамвай, по кольцу развернемся и на маршрут! К «Госцирку» обычно все чебуреки под сладкий крепкий чаек из термоса уже прикончишь!

– Сто раз рассказывала! – сплюнул Радик – Не хочу чебуреки!

– Как же так… – растерялась Антонина, – там, наверное, и пепси-кола есть, телевизор, говорят, к потолку подвесили…

– Кока-кола лучше! – авторитетно заявил Радик.

– Может и она тоже есть… – сникла Антонина.

– Ладно, пошли, – смилостивился Радик, – далеко еще?

– По мосту через железную дорогу перейдем и уже там! – опять воодушевилась Антонина.

* * *

Горбачев шел вместе с девятилетней внучкой Настей по Красной площади. Проголодавшись, они зашли в пиццерию. Прямо напротив мавзолея Ленина. Горбачева узнали. За соседним столиком заспорили сын с отцом. Отец ругал Горбачева, сын хвалил. Всех рассудила старушка с куском пиццы в руке: «Благодаря ему у нас есть «Пицца Хат»!» Все в пиццерии встали, подняли треугольные куски пиццы и закричали: «За Горбачева! За Горбачева! За Горбачева!»

Антонина тоже приподняла надкусанный чебурек. «Пиццу, Загубина, – ласково улыбнулся ей Горбачев из подвешенного к потолку телевизора, – «Пиццу Хат»!»

– Ма! Ма! – дернул Антонину за рукав Радик. – Ты опять!

Content

Юрий Горюхин
Шофёр Тоня и Михсергеич Советского Союза

Часть I Депо номер 2. Год 1986

Глава первая О молодой девушке тяжелого физического труда и об экологически чистом, но неповоротливом общественном транспорте

2 марта

9 марта

13 марта

1 апреля

8 апреля

Глава вторая Близость счастья

14 мая

17 мая

Глава третья Близость счастья номер два

20 мая

2 июня

29 июня

16 июля

Глава четвертая

16 июля

Глава пятая Осенние напасти Советского Союза

1 сентября

20 сентября

6 октября

11 октября

22 ноября

6 декабря

16 декабря

Глава шестая Житель планеты Земля номер 4928021966

19 декабря

26 декабря

31 декабря

Часть II Декрет. Год 1987

Глава первая Безъядерный мир с отдельными квартирами

6 января

16 января

Глава вторая Отцы и, видимо, дети

21 января

Глава третья Сквозь асфальт развитого социализма

3 февраля

5 февраля

19 февраля

Глава четвертая Красные дни календаря

23 февраля

Глава пятая Вешние воды в стране Советов

10 марта

27 марта

1 апреля

Глава шестая Христос воскрес

19 апреля

1 мая

15 мая

25 мая

Глава седьмая Проверки на прочность

28 мая

31 мая

6 июня

Глава восьмая Близость счастья № 3

23 июня

Глава девятая Братья по разуму

25 июня

3 июля

11 июля

22 июля

31 июля

Глава десятая Женщины и противоположный пол

1 августа

8 августа

Глава одиннадцатая Фашизм и алкоголизм

17 августа

1 сентября

Глава двенадцатая Дельфинарий

1 октября

13 октября

22 октября

6 ноября

Глава тринадцатая Молочный зуб в безъядерном мире

11 ноября

18 ноября

1 декабря

8 декабря

Глава четырнадцатая За двенадцать дней до боя курантов

19 декабря

21 декабря

23 декабря

30 декабря

31 декабря

Часть III Трамвайное депо № 1. Год 1988

Глава первая Трамвай на морозе

6 января

14 января

22 января

7 февраля

Глава вторая Агонизирующий организм

13 февраля

17 февраля

23 февраля

29 февраля

Глава третья Во цвете сил

2 марта

Глава четвертая Бег

8 марта

11 марта

Глава пятая Принципы

13 марта

15 марта

17 марта

21 марта

24 марта

Глава шестая Поступление принципами

31 марта

5 апреля

8 апреля

10 апреля

16 апреля

18 апреля

Глава седьмая Пролетариат всех стран

22 апреля

1 мая

5 мая

8 мая

Глава восьмая Будни империи

1 июня

7 июня

Глава девятая Мировая нестабильность

12 июня

25 июня

28 июня

3 июля

11 июля

3 августа

Глава десятая Женихи и просто приятные во всех отношениях мужчины

10 августа

17 августа

7 сентября

20 сентября

Глава одиннадцатая Власть. Единогласно

26 сентября

29 сентября

30 сентября

1 октября

2 октября

3 октября

7 октября

Глава двенадцатая Тесто

16 октября

30 октября

Глава тринадцатая Прогресс

15 ноября

Глава четырнадцатая Если завтра война

21 ноября

22 ноября

26 ноября

1 декабря

7 декабря

Глава пятнадцатая Ну здравствуй, Новый год!

21 декабря

31 декабря

Часть IV Троллейбусное депо № 1. Год 1989

Глава первая Любовь с первого подсчета

14 января

19 января

20 января

Глава вторая Св. Валентин, «интердевочка» и другие рабыни изауры

21 января

4 февраля

14 февраля

Глава третья И в пульсации вен

24 февраля

2 марта

Глава четвертая Космос как предчувствие

12 марта

13 марта

22 марта

23 марта

Глава пятая О силе общественного сознания, тайне индивидуальной мысли и зимней рыбалки

26 марта

5 апреля

Глава шестая Глоток воздуха, глоток свободы

7 апреля

9 апреля

21 апреля

9 мая

Глава седьмая Русский с китайцем – братья навек

15 мая

20 мая

25 мая

Глава восьмая Пепел Улу-Теляка…

4 июня

6 июня

22 июня

Глава девятая Возвращение домой

30 июня

Глава десятая Ласковый май в июле

5 июля

11 июля

Глава одиннадцатая Первоначальное накопление капитала

1 августа

15 августа

Глава двенадцатая Пятое измерение

24 августа

5 сентября

21 сентября

Глава тринадцатая «СПИД-инфо», Кашпировский, спички, мыло, соль и энурез

28 сентября

9 октября

18 октября

Глава четырнадцатая «В общем-то, всё это были лишь кирпичи в стене»

7 ноября

9 ноября

Глава пятнадцатая Ламбада

23 ноября

2 декабря

12 декабря

22 декабря

25 декабря

31 декабря

Часть V Мир да любовь. Год 1990

Глава первая Йети под Уфой

6 января

7 января

Глава вторая Анжела и др.

15 января

18 января

Глава третья Первый фастфуд в Советском Союзе и фенол в Шугуровке

1 февраля

8 февраля

10 февраля

Глава четвертая Нокауты, нокдауны, хуки и просто джебы

11 февраля

26 февраля

Глава пятая Шашки на шахматной доске

14 марта

15 марта

4 апреля

Глава шестая Внеземной разум в черной дыре

24 апреля

11 мая

17 мая

Глава седьмая Свободная от Страны Советов Россия

29 мая

12 июня

Глава восьмая Митоз – непрямое деление клеток, амитоз – прямое

12 июля

1 августа

Глава девятая Гибель богов

15 августа

3 октября

Глава десятая Золото и свинец

15 октября

7 ноября

Глава одиннадцатая Сумрачная зона

20 ноября

Глава двенадцатая Объятья Брута

28 ноября

2 декабря

10 декабря

11 декабря

20 декабря

26 декабря

Глава тринадцатая С огоньком и задоринкой!

27 декабря

30 декабря

Часть VI Листопад. Год 1991

Глава первая Длинный Герман

8 января

13 января. Старый Новый год

14 января. Старый Новый год

Глава вторая Патогенная зона

17 января

Глава третья Досужие слухи и Сабля пустыни

22 января

Глава четвертая Заход во власть

19 февраля

26 февраля

10 марта

Глава пятая 113512812 человек или 76,43 %

17 марта

21 марта

2 апреля

Глава шестая Будничная жизнь политической элиты

10 апреля

27 апреля

18 мая

21 мая

Глава седьмая Два президента и одна страна

12 июня

Глава восьмая …когда ее совсем не ждешь…

18 августа

Глава девятая Путч трясущимися руками

19 августа

20 августа

21 августа

Глава десятая Кто есть Ху?

22 августа

23 августа

Глава одиннадцатая Полбочки спирта и вагон горохового концентрата

24 августа

25 августа

26 августа

Глава двенадцатая Запретить на всей территории Российской Федерации!

6 сентября

2 октября

13 октября

27 октября

6 ноября

21 ноября

Глава тринадцатая Прекращение существования

25 ноября

27 ноября

3 декабря

5 декабря

8 декабря

25 декабря

27 декабря

Эпилог

29 января 1992 года

1 октября 1992 года

21 сентября 1993 года

24 сентября 1993 года

27 сентября 1993 года

3 октября 1993 года

4 октября 1993 года

1 февраля 1994 года

21 июля 1994 года

3 августа 1994 года

4 августа 1994 года

1 марта 1995 года

1 марта 1996 года

24 апреля 1996 года

16 июня 1996 года

19 декабря 1997 года