Олифант Маргарет

Открытая дверь и другие истории о зримом и незримом

Маргарет Олифант

ОТКРЫТАЯ ДВЕРЬ

(The Open Door, 1881)

Я арендовал дом Брентвуда по возвращении из Индии в 18… году для временного размещения моей семьи, пока не смогу найти для нее постоянное жилье. У него было много преимуществ, которые делали его особенно подходящим. Он располагался недалеко от Эдинбурга, и мой мальчик Роланд, чье образование было в значительной степени запущено, мог ходить в школу пешком, что, как считалось, было для него лучше, чем пансион или приглашенные учителя. Первый из этих способов казался предпочтительнее мне; второй — его матери. Доктор, будучи человеком рассудительным, имел свое мнение. «Дайте ему пони, и пусть он каждое утро ездит в школу; это будет для него лучше всего, — сказал доктор Симсон. — А если погода плохая, — существует поезд». Его мать приняла это решение проблемы легче, чем я мог надеяться, и наш бледнолицый мальчик, никогда не знавший ничего более бодрящего, чем Шимла, узнал, что такое колючие северные ветра, чья суровость слегка смягчалась майской порой. Перед июльскими каникулами мы с удовольствием увидели, как он начинает приобретать что-то похожее на смуглый и румяный цвет лица своих школьных товарищей. В те дни английская система еще не была принята в Шотландии. В Феттсе не было маленького Итона, но я не думаю, что если бы он был, то благородная экзотика этого заведения соблазнила бы мою жену или меня. Этот мальчик был нам вдвойне дорог, поскольку остался единственным из многих; мы считали, что здоровье его оставляет желать лучшего, а, кроме того, он обладал чувствительной натурой. Оставить его дома и в то же время посылать в школу, — сочетание преимуществ этих двух подходов, казалось, было самым оптимальным решением. Обе девочки также нашли в Брентвуде все, чего только могли пожелать. Дом располагался достаточно близко к Эдинбургу, чтобы они могли иметь столько учителей и уроков, сколько им требовалось для завершения того бесконечного образования, которое, по-видимому, требуется молодым людям в наши дни. Их мать вышла за меня замуж, когда была моложе нашей Агаты, а мне хотелось бы, чтобы они могли во всем превзойти свою мать! Мне самому тогда исполнилось не более двадцати пяти лет; я вижу, как молодые люди этого возраста сейчас увиваются вокруг них, не имея ни малейшего представления о том, что они собираются делать в жизни. Однако, я полагаю, у каждого поколения есть самомнение, возвышающее его над предыдущими, и уж конечно же над тем, которое следует ему на смену.

Брентвуд расположен на том красивом, изобильном склоне — одном из самых богатых в Шотландии — который лежит между Пентлендскими холмами и Фиртом. В ясную погоду можно было увидеть голубое сияние, — подобное изогнутому луку, охватывающему возделанные поля и разбросанные фермы, — огромное устье реки по одну сторону от вас, а по другую — синие высоты, не такие гигантские, как те, к которым мы привыкли, но достаточно высокие, чтобы вместить все великолепие атмосферы, игру облаков и нежные отблески, придающие холмистой местности очарование, с которым ничто другое не может сравниться. Эдинбург — с его двумя меньшими высотами, Кастлом и Калтонским холмом, его шпилями и башнями, пробивающимися сквозь дым, и Троном Артура, подобным стражу, в котором больше нет особой нужды, а потому отдыхающим рядом с любимым подопечным, который теперь, так сказать, может сам позаботиться о себе без него, — лежал по правую руку от нас. Из окон гостиной мы могли видеть все эти разновидности ландшафта. Цвет был иногда немного холодноват, но иногда так же оживлен и полон превратностей судьбы, как сценическая драма. Мне это никогда не надоедало. Цвет и свежесть оживляли глаза, уставшие от засушливых равнин и пылающих небес. Ландшафт всегда был веселым, свежим и полным покоя.

Деревня Брентвуд лежала почти под самым домом, на другой стороне глубокого оврага, по которому между скалами и деревьями текла речка, — прелестная, резвая речушка. Однако она, подобно многому другому в этой местности, в прежние времена была принесена в жертву торговле и стала ужасно грязной от отходов производства бумаги. Но это не повлияло на получаемое нами удовольствие, поскольку нам доводилось видеть куда более грязные реки. Возможно, от того, что ее течение было быстрым, она была менее забита грязью и отбросами. Наша сторона лощины была очаровательно чиста и покрыта прекрасными деревьями, по ней петляли многочисленные тропинки, ведущие к реке и к деревенскому мосту над речкой. Деревня лежала в лощине и поднималась, очень прозаическими домами, на другую ее сторону. Деревенская архитектура не процветает в Шотландии. Голубые сланцы и серый камень — заклятые враги живописности; и хотя я, со своей стороны, не испытываю неприязни к интерьеру старомодной церкви с галереями и маленькими семейными склепами со всех сторон, — квадратная коробка с небольшим шпилем, похожим на ручку, чтобы ее поднимать, нисколько не украшает ландшафт. И все же, скопление домов на разных высотах, между которыми виднелись клочки садов, живые изгороди с разложенной для просушки одеждой, широкая улица, по которой снуют деревенские жители, женщины у дверей, медленно двигающийся фургон — все это образует весьма милый пейзаж. На него было приятно смотреть, он был красив во многих отношениях. Мы много гуляли, и лощина всегда была прекрасна во всех своих ипостасях, — будь то зеленый лес весной или красноватый осенью. В парке, окружавшем дом, виднелись развалины бывшего брентвудского особняка — гораздо меньших размеров и более скромного, чем то солидное здание в георгианском стиле, в котором мы жили. Руины, однако, были живописны и придавали этому месту особую прелесть. Даже мы, бывшие всего лишь временными жильцами, испытывали смутную гордость за них, как будто имели какое-то непосредственное отношение к их былому величию. От старого здания сохранились лишь остатки башни — неразличимая масса каменных глыб, заросшая плющом, а оставшиеся фрагменты стен были наполовину засыпаны землей. Мне стыдно признаться, но я никогда не рассматривал их вблизи. Там имелась большая комната, или то, что раньше было большой комнатой, с окнами, наполовину заполненными землей и скрытыми зарослями ежевики и другой всевозможной растительности. Это была самая старая часть из всех сохранившихся. Чуть поодаль виднелись какие-то очень обычные и разрозненные фрагменты здания, один из которых отличался своей самой обычной обычностью и был почти полностью разрушен. Он являл собой окончание низкого фронтона, кусочек серой стены, сплошь покрытой лишайниками, в которой имелась обычная дверь. Вероятно, это был вход для слуг, черный ход или вход в то, что в Шотландии называют «кабинетами». Не осталось ни одного помещения, куда можно было бы войти, — кладовая и кухня исчезли с лица земли; зато осталась дверь, одинокая, открытая всем ветрам, кроликам и диким зверям. В первый раз, когда я приехал в Брентвуд, мне это бросилось в глаза, как грустный комментарий к жизни, которая уже закончилась. Дверь, которая вела в никуда, — закрываемая когда-то, возможно, с тревожной осторожностью, тщательно запираемая на засов, — что теперь не имело никакого смысла. Она произвела на меня впечатление, насколько мне помнится, с самого начала; так что, пожалуй, можно сказать, что мой ум был готов придать ей ничем не оправданное, исключительное значение.

Лето было счастливым периодом отдыха для всех нас. Жар индийского солнца все еще тек в наших венах. Нам казалось, что мы никогда не сможем насытиться зеленью, росой, свежестью северного пейзажа. Даже его туманы были приятны нам, изгоняя из нас горячку и наполняя энергией и бодростью. Осенью мы последовали тогдашней моде и решились искать перемен, которые нам нисколько не требовались. И именно тогда, когда мы устроились на зиму, когда дни были короткими и темными, когда нагрянули суровые морозы, произошли события, которые только и способны послужить оправданием моему рассказу о своей личной жизни. Эти происшествия носили столь любопытный характер, что я надеюсь, неизбежные упоминания моей семьи и кое-каких личных моментов найдут всеобщее понимание и прощение.

Я отлучился в Лондон, когда все это началось. Тот, кто провел много времени в Индии, вернувшись в Лондон, снова возвращается в атмосферу, которой была пронизана все его былое существование, на каждом шагу встречая старых друзей. Я проводил с ними время, наслаждаясь возвращением к своей прежней жизни, — хотя когда-то был даже рад ее окончанию, — и не получил несколько домашних писем, потому что с пятницы до понедельника гостил в деревне у старины Бенбоу, а на обратном пути остановился пообедать и переночевать у Селлара, а потом заглянуть в конюшни Кросса, что заняло еще один день. Письма всегда следует читать. В этой преходящей жизни, говорится в молитвеннике, — как можно быть уверенным в том, что случится завтра? Дома все было хорошо. Я точно знал (как мне казалось), что мне пишут: «Погода стоит прекрасная, Роланд еще ни разу не пользовался поездом, в полной мере получая наслаждение от верховой езды». «Дорогой папа, убедись, что ты ничего не забыл, и привези нам то-то и то-то» — с приложением списка, длиной с мою руку. Чудесные мои девочки, и ваша дорогая мама! Я ни за что на свете не забыл бы ваших поручений и не потерял бы их милые письма, даже ради всех Бенбоу и Кроссов в мире.

Я был совершенно уверен, что в моем доме царят уют и безмятежное спокойствие. Однако, когда я вернулся в клуб, там лежали три или четыре письма, причем на некоторых я заметил пометки «немедленно», «срочно», — все еще оказывающих влияние на скорость доставки почты, как полагают люди старого времени. Я уже собирался вскрыть одно из них, когда портье принес мне две телеграммы, одна из которых, по его словам, пришла накануне вечером. Разумеется, я вскрыл эту последнюю, и прочел следующее: «Почему ты не приезжаешь и не отвечаешь? Ради Бога, возвращайся. Ему гораздо хуже». Эти слова были сродни молнии, обрушившейся на голову человека, у которого был единственный сын! Другая телеграмма, которую мне удалось вскрыть не сразу, по причине сильной дрожи в руках, была почти того же содержания: «Улучшения нет. Доктор опасается лихорадки мозга. Он зовет тебя днем и ночью. Оставь все, и возвращайся». Первое, что я сделал, — это взглянул на расписание поездов, чтобы узнать, есть ли какой-нибудь способ отправиться раньше, чем ночным поездом, хотя прекрасно знал, что это невозможно; а потом я прочел письма, в которых, увы! не содержалось ничего из того, что я себе воображал. Вместо этого в них сообщалось, что мальчик уже некоторое время был бледен и выглядел испуганным. Мать заметила это еще до того, как я уехал, но не сказала ничего такого, что могло бы меня встревожить. Этот состояние усиливался день ото дня, и вскоре было замечено, что Роланд возвращается домой через парк бешеным галопом, его пони храпит и покрыт пеной, а сам он «бледен как полотно», хотя со лба у него струится пот. Долгое время он не желал отвечать ни на какие вопросы, и, в конце концов, стал подвержен странным переменам настроения; он не желал идти в школу, или просил отвезти его туда ночью в экипаже, — совершенно нелепая просьба, — боялся выходить в сад и нервно вздрагивал при каждом звуке, — так что мать, в конце концов, настояла на объяснении. И когда мальчик, — наш Роланд, не знавший, что такое страх, — заговорил с ней о голосах, которые слышал в парке, и о тенях, которые показывались ему среди развалин, моя жена уложила его в постель и послала за доктором Симсоном, что, конечно же, было единственным выходом.

Как и следовало ожидать, я, крайне встревоженный, поспешил уехать тем же вечером. Не могу сказать, чего мне стоили часы, проведенные в ожидании поезда. Мы все должны быть благодарны железной дороге за ее быстроту, особенно когда нас что-то тревожит; но сесть в почтовую карету, если бы только можно было запрячь лошадей, было бы большим облегчением. Я добрался до Эдинбурга очень рано, в темноте зимнего утра, и едва осмеливался взглянуть в лицо вознице, у которого спросил: «Какие новости?» Моя жена прислала за мной коляску, и я решил, что это дурной знак, еще до того, как он заговорил. Его ответ был тем стереотипным ответом, который предоставляет воображению абсолютную свободу: «Все по-прежнему». Все по-прежнему! Что бы это могло значить? Лошади, как мне показалось, едва плелись по длинной темной проселочной дороге. Когда мы ехали через парк, мне показалось, будто кто-то застонал среди деревьев, и я яростно погрозил кулаком в его сторону (кем бы он ни был). Почему эта глупая женщина у ворот позволила кому-то войти и нарушить тишину этого места? Если бы я так не спешил попасть домой, то, наверное, остановил бы коляску и вышел посмотреть, что за бродяга явился сюда и выбрал именно мой участок, когда мой мальчик так болен! — чтобы ворчать и стонать. Но у меня не было больше причин жаловаться на нашу медлительность. Лошади с быстротой молнии пронеслись по дорожке и остановились у дверей, тяжело дыша, словно после забега. Моя жена стояла, ожидая меня, с бледным лицом и свечой в руке, отчего казалась еще бледнее, когда ветер раздувал пламя. «Он спит», — сказала она шепотом, как будто ее голос мог разбудить его. И я ответил, когда снова обрел дар речи, также шепотом, словно мой голос мог прозвучать громче звона лошадиной упряжи и стука копыт. Я немного постоял рядом с ней на ступеньках, почти боясь войти в дом теперь, когда оказался здесь; и мне показалось, что я увидел, — не замечая, если можно так выразиться, — что лошади не хотели поворачивать назад, хотя их конюшни находились в той стороне, или что слуги не торопились этого делать. Все это пришло мне в голову впоследствии, хотя в тот момент я был не способен ни на что другое, кроме как задавать вопросы и выслушивать ответы о состоянии мальчика.

Я посмотрел на него из-за двери его комнаты, потому что мы боялись подойти ближе, чтобы не потревожить этот благословенный сон. Это было похоже на настоящий сон, а не на летаргию, в которую, по словам моей жены, он иногда впадал. Она рассказала мне все в соседней комнате, сообщавшейся с его, время от времени вставая и подходя к двери между ними; и в этом было много такого, что очень поражало и смущало ум. Оказалось, что с самого начала зимы — с тех самых пор, когда он начал возвращаться из школы после наступления темноты, — он слышал голоса среди развалин: сначала только стоны, сказал он, пугавшие его пони не меньше, чем его самого, но мало-помалу стал слышен голос. Слезы текли по щекам моей жены, когда она рассказывала мне, как он просыпался ночью и кричал: «О, мама, впусти меня! О, мама, впусти меня!», голосом, разрывавшим ей сердце. Она сидела рядом с ним, готовая сделать все, что только он пожелает! И хотя она пыталась успокоить его, говоря: «Ты дома, мой дорогой. Я здесь. Разве ты меня не узнаешь? Твоя мать здесь!» — он только смотрел на нее и через некоторое время снова вскакивал с тем же криком. В другое время он был вполне благоразумен, сказала она, и нетерпеливо спрашивал, когда я приеду, заявляя, что должен пойти со мной, как только я вернусь, «чтобы впустить их». «Доктор считает, что его нервная система, должно быть, пережила шок, — сказала моя жена. — Ах, Генри, неужели мы слишком загружаем его учебой — такого хрупкого мальчика, как Роланд? Что значит учеба в сравнении с его здоровьем? Даже ты не будешь думать о почестях и призах, если это повредит здоровью мальчика». Даже я! — словно я был жестокосердным отцом, приносящим своего ребенка в жертву своим амбициям. Но я не стал усугублять ее беспокойство возражениями. Через некоторое время меня уговорили лечь, отдохнуть и подкрепить силы, что было совершенно невозможно с тех пор, как я получил их письма. Сам факт нахождения на месте, конечно, сам по себе был великой вещью; а когда я понял, что меня могут позвать в любое мгновение, как только он проснется и захочет меня видеть, я почувствовал, что даже в темных, холодных утренних сумерках смогу позволить себе часок-другой сна. Так вышло, что я был измучен тревожным напряжением, а он — спокоен, узнав, что я вернулся, и меня не беспокоили до самого вечера, когда сумерки снова сгустились. Было достаточно светло, чтобы разглядеть его лицо, когда я пришел к нему; но какая перемена случилась в нем всего лишь за две недели! Он был бледнее и казался измученным еще сильнее, чем в те ужасные дни на равнинах перед нашим отъездом из Индии. Мне показалось, что его волосы стали длинными и тонкими, а глаза — похожими на сверкающие огни, горевшие на его белом лице. Он схватил меня за руку холодными дрожащими пальцами и махнул всем, чтобы они ушли. «Уходите, и ты, мама, тоже, — сказал он, — уходите». Ей было больно это слышать, поскольку ей не нравилось, что мальчик доверяет мне больше, чем ей; но моя жена никогда не думала только о себе, и оставила нас одних. «Они ушли? — наконец, нетерпеливо сказал он. — Я не хотел говорить при них. Доктор обращается со мной так, словно я слабоумный. Но ты же знаешь, что я не слабоумный, папа».

— Конечно, мальчик мой, я это знаю. Но ты болен, и тебе необходима тишина. Ты не только не слабоумный, Роланд; ты — мальчик рассудительный и все понимаешь. Но когда ты болен, то должен забыть на время себя прежнего; ты не должен делать все, что мог делать, будучи здоровым.

Он с каким-то негодованием махнул своей худой рукой.

— Отец, я вовсе не болен, — воскликнул он. — О, я думал, когда ты приедешь, то поймешь меня! Как ты думаешь, что со мной происходит, со всеми нами? Симсон вполне здоров, но он всего лишь врач. Как ты думаешь, что со мной происходит? Я болен не больше вашего. Врач, стоит ему только посмотреть на вас, сразу считает вас больным, — и он здесь именно для этого, — и его единственная цель — это уложить вас в постель.

— Это самое лучшее место для тебя сейчас, мой дорогой мальчик.

— Я решил, — сказал он, — что буду терпеть все, пока ты не вернешься домой. Я сказал себе, что не буду пугать маму и девочек. Но теперь, отец, — воскликнул он, чуть не вскакивая с постели, — я скажу тебе: это не болезнь, а тайна.

Его глаза сияли, его лицо горело так, что у меня сжалось сердце. Это могла быть только лихорадка, а лихорадка вполне могла оказаться смертельной. Я взял его на руки, чтобы уложить обратно в постель. «Роланд, — сказал я, стараясь подыграть бедному мальчику, что, как я знал, было единственно возможным в данной ситуации, — если ты собираешься открыть мне эту тайну, намереваясь сделать что-то хорошее, то должен совершенно успокоиться и не волноваться. Но если ты будешь волноваться, я буду вынужден не позволить тебе говорить».

— Хорошо, отец, — ответил мальчик. Он был спокоен, как если бы все прекрасно пониял. Когда я уложил его обратно на подушку, он устремил на меня тот благодарный, ласковый взгляд, которым дети, когда они больны, разбивают сердце; слезы, вызванные слабостью, показались у него на глазах. — Я был уверен, что как только ты приедешь, то сразу поймешь, что нужно делать, — сказал он.

— Ты можешь быть уверен в этом, мой мальчик. А теперь, спокойно, расскажи все, как подобает настоящему мужчине. — Подумать только, я лгал своему собственному ребенку! И сделал это только потому, что полагал его рассудок нездоровым.

— Да, отец. В парке есть кто-то… с кем плохо обошлись.

— Успокойся, мой дорогой, ты же помнишь, что волноваться тебе нельзя. И кто же этот «кто-то», с кем плохо обошлись? Мы все исправим.

— Это не так просто, — воскликнул Роланд, — как ты думаешь. Я не знаю, кто это. Там просто кто-то плачет. О, если бы ты только мог это услышать! Он проникал в мою голову во сне. Я слышал его ясно, очень отчетливо, а они думают, что я все выдумал или, может быть, у меня бред, — сказал мальчик с презрительной улыбкой.

Этот его взгляд озадачил меня; он был не так уж похож на больного лихорадкой, как я думал. — А ты уверен, что тебе это не приснилось, Роланд? — спросил я.

— Приснилось? Нет! — Он снова вскочил, как вдруг спохватился и лег обратно, с той же самой улыбкой на лице. — Пони тоже это слышал, — сказал он. — Он подскочил, как будто его подстрелили. Если бы я не схватил поводья, — ведь я был напуган, отец…

— Тебе нечего стыдится, мой мальчик, — сказал я, сам не зная почему.

— Если бы я не вцепился в него, как пиявка, он бы перебросил меня через голову; он мчался и, казалось, даже не дышал, пока мы не оказались возле двери. Неужели и пони это тоже почудилось? — произнес он с легким презрением, но все же проявив снисходительность к моему непониманию. Потом он медленно добавил: — В первый раз это был всего лишь крик; я услышал его до твоего отъезда. Я ничего не сказал тебе, потому что это было так ужасно — бояться. Я подумал, что это может быть заяц или кролик, попавший в силки, и пошел утром посмотреть, но там ничего не было. Но уже после того, как ты уехал, я услышал очень отчетливо; кто-то говорил. — Он приподнялся на локте, подвинулся поближе ко мне и посмотрел в лицо: — «О, мама, впусти меня! О, мама, впусти меня!» — Когда он произнес эти слова, его лицо затуманилось, губы задрожали, мягкие черты лица исказились, а когда он закончил произносить эти слова, из глаз его хлынули слезы.

Может быть, это была галлюцинация? Может быть, это была лихорадка мозга? Не было ли это фантазией, порожденной большой телесной слабостью? Откуда мне было знать? Я подумал, что разумнее всего будет принять это за истину.

— Это очень трогательно, Роланд, — сказала я.

— Ах, если бы ты только слышал это, отец! Я сказал себе, что если бы отец услышал это, он бы что-нибудь сделал; но мама, знаешь ли, позвала Симсона, а этот доктор, — он только и думает, как бы уложить вас в постель.

— Мы не должны винить Симсона за то, что он врач, Роланд.

— Нет, нет, — сказал мой мальчик с восхитительной снисходительностью, — о, нет, это хорошо, я знаю. Но ты… ты — другой; ты просто отец; и ты сделаешь что-нибудь, папа; сегодня же ночью.

— Конечно, — сказал я. — Без сомнения, это какой-нибудь маленький потерявшийся ребенок.

Он бросил на меня быстрый, испытующий взгляд, изучая мое лицо, как бы желая узнать, действительно ли это то, что оказалось способно понять его величество «отец». Затем он схватил меня за плечо и сжал его своей тонкой рукой.

— Послушай, — сказал он с дрожью в голосе. — А что, если бы это было вовсе не живое существо?

— Мой дорогой мальчик, тогда как бы ты его услышать? — спросил я.

Он отвернулся от меня с раздраженным восклицанием: «Ты делаешь вид, будто не понимаешь!»

— Ты хочешь сказать, что это призрак?

Роланд убрал руку; лицо его приняло выражение величайшего достоинства и серьезности; по губам пробежала легкая дрожь.

— Как бы там ни было, ты всегда говорил, что мы не должны никого обижать. Это был кто-то… попавший в беду. О, папа, в страшную беду!

— Но, мой мальчик, — сказал я (я был в полном смятении), — если это был потерявшийся ребенок или какое-нибудь несчастное человеческое существо… Роланд, что ты хочешь, чтобы я сделал?

— На твоем месте, я бы это знал, — с жаром ответил он. — Я всегда говорил себе: отец знает, что делать. О, папа, папа, мне приходится сталкиваться с этим ночь за ночью, с такой ужасной, ужасной бедой, и я не в состоянии помочь! Я не хочу плакать, как маленький, — но что я могу сделать еще? С ним что-то случилось, и никто не хочет ему помочь! Я этого не вынесу! Не вынесу! — воскликнул мой великодушный мальчик. И, по причине слабости не будучи в силах сдержаться, разразился слезами.

Не знаю, бывал ли я когда-нибудь в большей растерянности, но потом, вспоминая об этом, мне казалось, что в той ситуации присутствовало что-то комическое. Достаточно плохо, само по себе, обнаружить, что ум вашего ребенка одержим убеждением, будто он видел или слышал призрака; но то, что он потребовал от вас немедленно пойти и помочь этому призраку, — было самым ошеломляющим требованием, с которым мне когда-либо приходилось сталкиваться. Я — здравомыслящий человек, не склонный к суевериям; по крайней мере, не больше, чем все. Конечно же, я не верю в привидения; но я не отрицаю, как и другие люди, что есть истории, которые я не могу объяснить. У меня кровь застыла в венах при мысли, что Роланд может видеть призраков, ибо это обычно означает истерический темперамент и слабое здоровье, — то, что мужчины больше всего опасаются увидеть в своих детях. Но то, что мне нужно было встретиться с привидением и выручить его из беды, являло собой такую миссию, какая могла озадачить любого. Я сделал все возможное, чтобы утешить моего мальчика, не давая никаких конкретных обещаний; но он не хотел моих утешений. С рыданиями, прерывавшими время от времени его голос, и каплями дождя, падавшими с век, он все же нашел в себе силы вернуться к разговору.

— Он там!.. Он будет там всю ночь! Ты только, подумай, папа, только подумай, — а если бы это был я! Я не могу успокоиться, думая о нем. Не надо! — воскликнул он, отталкивая мою руку. — Не надо! Ты пойдешь и поможешь ему, а мама позаботится обо мне.

— Но, Роланд, что я могу сделать?

Мой мальчик широко раскрыл глаза, — блестевшие от слабости и лихорадки, — и улыбнулся мне такой улыбкой, на какую, как мне кажется, способны только больные дети. — Я был уверен, что ты знаешь, как нужно поступить. Я всегда говорил, что отец знает. А мама, — воскликнул он, и черты его лица стали смягчаться, его руки и ноги расслабились, и он опустился на постель, — мама может прийти и позаботиться обо мне.

Я позвал ее и увидел, как он повернулся к ней с трогательной покорностью ребенка матери, а потом вышел и оставил их, растерянный так, как был бы растерян на моем месте любой мужчина в Шотландии. Должен сказать, однако, что у меня появилось некоторое утешение относительно состояния Роланда. Возможно, у него случилась галлюцинация, но разум его был достаточно ясен, и я не думал, — в отличие от остальных, — что он так уж сильно болен. Девочки были поражены той легкостью, с которой я это воспринял.

— Как он? — воскликнули они на одном дыхании, подходя ко мне и обнимая меня.

— И вполовину не так плохо, как я ожидал, — ответил я. — Совсем не так уж плохо.

— Ах, папа, ты просто прелесть! — воскликнула Агата, поцеловав меня и припав к моему плечу, а маленькая Джини, такая же бледная, как Роланд, обняла меня обеими руками и совсем не могла говорить. Я и вполовину не знал того, что знал Симсон; но они верили в меня: у них было предчувствие, что все будет хорошо. Бог очень добр к вам, если ваши дети смотрят на вас таким образом. Но это не повод для гордости, это делает человека смиренным. Я не был достоин этого; а потом я вспомнил, что должен буду сыграть роль отца для призрака Роланда, и это заставило меня почти рассмеяться, хотя с таким же успехом я мог бы заплакать. Это была самая странная миссия, которую когда-либо поручали кому-нибудь из смертных.

Внезапно я вспомнил взгляды слуг, которыми они обменялись, когда они, в темноте, свернули к конюшне. Им это не нравилось, да и лошадям тоже. Я вспомнил, как услышал, несмотря на беспокойство за Роланда, быстрое и громкое движение коляски, и мысленно дал себе слово выяснить причину этой странности. Мне показалось, — сейчас наступил самый подходящий момент, чтобы сделать это, — то есть, пойти в конюшню и поговорить. Умы деревенских жителей понять сложно, если вообще возможно; это могла быть какая-то дьявольская шутка, или же они просто могли быть заинтересованы, по какой-то причине, в том, чтобы за Брентвудской аллеей закрепилась дурная слава. К тому времени, как я вышел из дому, уже стемнело, и никому из тех, кто знает эту местность, не нужно объяснять, как черна ноябрьская ночь под высокими лавровыми кустами и тисами. Я два или три раза входил в самую гущу кустарников, ничего не различая впереди себя далее шага, пока не оказался на широкой дороге, где деревья слегка раздались и стало видно слабое серое мерцание неба, под которым темнели, подобно призракам, огромные липы и вязы; но когда я приблизился к развалинам, снова стало темно. Как и следовало ожидать, я напрягал зрение и слух, но ничего не видел в абсолютном мраке и, насколько помню, ничего не слышал. Тем не менее, у меня возникло ощущение, что там кто-то есть. Ощущение, которое на моем месте испытало бы большинство людей. Оно было достаточно сильным, чтобы пробудить меня ото сна, — ощущение того, будто кто-то наблюдает за мной. Полагаю, на мое воображение повлиял рассказ Роланда, а тьма всегда полна тайн. Я яростно затопал ногами по гравию, чтобы прийти в себя, и резко крикнул: «Кто здесь?» — Никто мне не ответил, да я и не ожидал, что кто-нибудь ответит; к тому же, из моей затеи ничего не вышло — ощущение, будто за мной кто-то наблюдает, охватывало меня с прежней силой. Я оказался настолько глуп, что не хотел оглядываться назад, а отступил в сторону и обернулся, пристально вглядываясь в мрак. С огромным облегчением я заметил, что в конюшне горит свет, создавая в темноте своего рода оазис. Я быстро проследовал в это освещенное и веселое места, подумав о том, что звон ведра конюха, пожалуй, один из самых приятных звуков, которые я когда-либо слышал. Кучер был главой этой маленькой колонии, и именно к нему я отправился, чтобы продолжить свое расследование. Он был местным уроженцем и в течение многих лет заботился о поместье в отсутствие семьи; он должен был знать все, что происходит, и все традиции этого места. Я видел, как слуги с тревогой следили за мной, когда я являлся среди них в столь поздний час, и провожали меня взглядами до самого дома Джарвиса, где он жил один со своей старой женой; их дети обзавелись собственными семьями и покинули отчий кров. Миссис Джарвис засыпала меня тревожными вопросами. Как чувствует бедный молодой джентльмен? Но остальные знали, — я видел это по их лицам, — что именно привело меня сюда.

* * *

— Звуки?.. О да, там постоянно шум… ветер в деревьях, вода в низинах журчит. Что же касается бродяг, полковник, то здесь они почти не появляются, да и Мерран, что сторожит у ворот, женщина решительная. — Говоря это, Джарвис смущенно переминался с ноги на ногу. Он держался в тени и старался не смотреть на меня без необходимости. Очевидно, его разум пребывал в смятении, и у него были причины держать свое мнение при себе. Его жена сидела рядом, время от времени бросая на него быстрый взгляд, но ничего не говоря. Кухня была очень уютной, теплой и светлой — создавая поразительный контраст с холодом и таинственностью ночи снаружи.

— Я думаю, что вы шутите, Джарвис, — сказал я.

— Шучу, полковник? Кто угодно, только не я. С чего бы это мне шутить? Даже если сам дьявол поселился в старом доме, меня это не интересует…

— Сэнди, замолчи! — повелительно воскликнула его жена.

— Чего ради я должен молчать, если полковник стоит здесь и задает мне вопросы? Я же говорю, если сам дьявол…

— А я тебе говорю — замолчи! — воскликнула женщина в сильном волнении. — Такой темной ночью, в ноябре, при такой погоде… Как ты смеешь называть… имя, которое не следует произносить? — Она отложила чулок и встала. — Я же говорила, тебе все равно не удастся сохранить это в тайне. Это не та вещь, которую можно спрятать. Расскажи полковнику все, — или я сделаю это сама. Я не хранительница твоих секретов и тайн дома! — Она щелкнула пальцами с видом полного презрения. Что же касается Джарвиса, румяного и полного, каким он был, то перед этой решительной женщиной он как-то сразу съежился. Он повторил ей два или три раза ее же собственное заклинание: «Замолчи!», а затем, внезапно изменив тон, воскликнул: — Так скажи ему, черт тебя побери! Да пусть хоть все призраки Шотландии поселятся в старом доме, разве это моя забота?

После этого я без особого труда узнал всю историю. По мнению Джарвиса и местных жителей, то, что это место населено призраками, не вызывало никаких сомнений. По мере того, как Сэнди и его жена с жаром рассказывали эту историю, перебивая один другого в своем стремлении изложить ее как можно подробнее, она постепенно превращалась в самое обычное суеверие, впрочем, не лишенное своеобразной поэзии. Сколько времени прошло с тех пор, когда этот голос был услышан в первый, с уверенностью не мог сказать никто. Джарвис считал, что его отец, служивший кучером в Брентвуде до него, никогда ничего об этом не слышал, так история началась, скорее всего, около десяти лет назад, после того, как старый дом был полностью разобран, что было на удивление недавней датой для столь хорошо укоренившегося в умах поверья. Согласно этим двум свидетелям, а также некоторым из тех, кого я расспросил впоследствии, — чьи рассказы полностью соответствовали уже услышанному мною, — «посещения» случались только в ноябре и декабре. В течение этих месяцев, самых темных в году, едва ли хоть одна ночь проходила без этих необъяснимых криков. Говорили, что никто никогда ничего не видел, по крайней мере, ничего такого, что можно было бы опознать. Некоторые люди, более смелые или наделенные большим воображением, чем прочие, утверждали, будто видели, как движется «сама ночная мгла», — таковы были бессознательно поэтические слова, использованные миссис Джарвис. Звуки начинались с наступлением ночи и продолжались через определенные промежутки времени, пока не наступал рассвет. Очень часто это были только нечленораздельные крики и стоны, но иногда отчетливо слышались слова, овладевшие воображением моего бедного мальчика: «О, мама, впусти меня!» Джарвисы не знали, проводилось ли когда-либо какое-нибудь расследование. Поместье Брентвуд перешло в руки представителей дальней ветви семьи, которые пробыли там очень недолго, а из многих людей, арендовавших его, подобно мне, лишь немногим удалось прожить в нем хотя бы год. И никто не взял на себя труд тщательно изучить эти факты. «Нет, нет, — сказал Джарвис, качая головой, — Нет, нет, полковник. С чего бы это кому-то выставлять себя на посмешище в деревенской глуши, толкуя о привидениях? В призраков никто не верит. Должно быть, это ветер в деревьях, сказал последний джентльмен, или это вода, текущая среди скал. И хотя, по его словам, объяснение было совершенно очевидным, он отказался от аренды. Когда приехали вы, полковник, мы очень боялись, как бы вы не услышали эти разговоры. С какой стати я должен был стать причиной срыва сделки, вот так, ни за что ни про что?»

— Неужели вы ни во что не ставите жизнь моего ребенка? — воскликнул я в самый неподходящий момент, не в силах сдержаться. — И вместо того, чтобы рассказать все это мне, вы рассказали это ему, нежному мальчику, неспособному критически ее воспринять и отделить правду от вымысла, юному существу…

Я в гневе ходил по комнате; случившееся казалось мне выходящим за рамки добра и зла. Мое сердце было полно горечи в отношении равнодушных слуг, которым были безразличны жизнь чужого ребенка и чужое спокойствие, лишь бы не пустовал дом. Если бы я был предупрежден, я мог бы принять меры предосторожности, или покинуть это место, или отослать Роланда, — предпринять сотню вещей, которые теперь я сделать не мог; и вот я здесь, с моим мальчиком, у которого воспаление мозга, и сама его жизнь, самая драгоценная жизнь на земле, висит на волоске, — и зависит от того, смогу ли я добраться до причины банальной истории о привидениях или нет! Я расхаживал взад и вперед в сильном раздражении, не зная, что мне делать, потому что увезти Роланда, — даже если бы он мог уехать, — не значило успокоить его взволнованный ум; и я боялся даже того, что научное объяснение преломления звука, или реверберации, или любое другое простое истолкование, которого нам, людям в возрасте, вполне достаточно, окажет на мальчика очень слабое воздействие.

— Полковник, — торжественно произнес Джарвис, — жена свидетель, что молодой джентльмен никогда не слышал от меня ни слова… ни от меня, ни от конюха, ни от садовника. Во-первых, он не тот парень, с которым тебе хочется поговорить. Есть разговорчивые, а есть и такие, из которых слова не вытянешь. Мастер Роланд, — его мысли заняты только книгами. Да, он вежлив, добр и славный малый, но не из разговорчивых. Вы понимаете, полковник, это в наших интересах, чтобы вы остались в Брентвуде. Я твердо решил, — ни единого слова ни мастеру Роланду, ни молодым леди, — ни единого слова. Женщины-служанки, у которых нет причин гулять по ночам, почти ничего об этом не знают. А некоторые считают, что это здорово — иметь привидение, пока оно им не мешает. Если бы вам рассказали эту историю с самого начала, возможно, вы бы и сами так подумали.

Это было достаточно верно, хотя и не проливало никакого света на мое недоумение. Если бы мы с самого начала услышали об этом, вполне возможно, что вся семья сочла бы обладание призраком явным преимуществом. Такова мода нашего времени. Мы никогда не задумываемся, как рискованно играть с юным воображением, но с радостью восклицаем: «Призрак! Ах, как это романтично!» Я и сам поддался бы этому. Конечно, я улыбнуться бы при мысли о призраке, но мое тщеславие было бы удовлетворено. О, я не претендую на то, чтобы быть исключением. Девочки были бы в восторге. Я мог представить себе их нетерпение, интерес и волнение. Нет, если бы мы были предупреждены, это не принесло бы никакой пользы, — мы заключили бы сделку с еще большей охотой.

— И никто не пытался заняться исследованиями, — спросил я, — чтобы понять, что это такое на самом деле?

— Ах, полковник, — ответила жена кучера, — кто бы стал заниматься исследованием, как вы это называете, того, во что никто не верит? Он бы стал посмешищем для всей округи, как сказал мой муж.

— Но вы же верите в это, — сказал я, поспешно поворачиваясь к ней. Женщина была застигнута врасплох.

— Господи, полковник, вы меня напугали! Это я-то! Да, в этом мире есть очень странные вещи. Необразованный человек не знает, что и думать о них. Но священник и господа просто посмеются вам в лицо. Исследовать то, чего нет! Нет, нет, пусть все остается, как есть.

— Идемте со мной, Джарвис, — торопливо сказал я, — и мы хотя бы попытаемся узнать причину. Ничего не говорите слугам, и вообще никому. Я вернусь после ужина, и мы предпримем попытку выяснить, что это такое, — если там вообще что-то есть. Если я услышу эти звуки, — в чем я сомневаюсь, — то можете быть уверены: я не успокоюсь, пока не разберусь до конца. Будьте готовы к десяти часам.

— Полковник! — жалобно произнес Джарвис. Я не смотрел на него, поглощенный своими мыслями, но когда взглянул, то обнаружил сильную перемену, произошедшую с полным и румяным кучером. — Полковник! — повторил он, вытирая пот со лба. Его румяное лицо обвисло дряблыми складками, колени подогнулись, голос, казалось, наполовину застревал в горле. Затем он начал потирать руки и улыбаться мне с осуждающей, глупой улыбкой. — Нет ничего, что я не сделал бы, чтобы доставить вам удовольствие, полковник, — он сделал один шаг назад. — Я уверен, что никогда не имел дела с более честным и порядочным джентльменом… — Тут Джарвис замолчал, снова глядя на меня и потирая руки.

— И?.. — сказал я.

— Видите ли, сэр! — продолжал он все с той же глуповатой, вкрадчивой улыбкой. — Не подумайте, что я не доверяю своим ногам… Но я, определенно, ничуть не хуже прочих, если у меня имеется лошадь между ними или поводья в руке… Понимаете, полковник, я всю свою жизнь был кавалеристом, — произнес он с легким хриплым смешком. — И встретиться лицом к лицу с тем, чего не понимаешь… стоя на ногах…

— Ну, сэр, если на это способен я, то почему бы и вам этого не сделать?

— Видите ли, полковник, разница огромна! Во-первых, вы бродите по холмам и нисколько не устаете; меня же прогулка утомляет больше, чем сто миль езды верхом; кроме того, вы джентльмен, и для вас это одно удовольствие; вы не так стары, как я; вы делаете это ради вашего ребенка, полковник; и потом…

— Он верит в это, полковник, а вы в это не верите, — сказала женщина.

— А вы пойдете со мной? — спросил я, поворачиваясь к ней.

Она отскочила назад, в замешательстве опрокинув стул.

— Я! — воскликнула она, а потом разразился каким-то истерическим смехом. — Я бы пошла; но что скажут люди, услышав о полковнике Мортимере, за которым по пятам идет старая глупая женщина?

Это ситуация показалась мне забавной, хотя я и не испытывал особого желания смеяться.

— Мне очень жаль, что в вас так мало мужества, Джарвис, — сказал я. — Думаю, мне придется найти кого-нибудь другого.

Джарвис, задетый этими словами, начал было возражать, но я оборвал его: мой дворецкий был солдатом, служившим вместе со мной в Индии, и не боялся ничего, — ни человека, ни дьявола, — во всяком случае, первого; я чувствовал, что понапрасну теряю время. Джарвисы были рады, когда я уходил. Они проводили меня до двери, осыпая любезностями. Снаружи стояли двое конюхов, немного смутившиеся при моем внезапном появлении. Не знаю, может быть, они подслушивали, — по крайней мере, стояли они довольно близко, и могли слышать обрывки разговора. Проходя мимо, я помахал им рукой в ответ на их приветствия, и мне стало совершенно ясно, что они тоже рады моему уходу.

Это покажется странным, но было бы слабостью не добавить, что я сам, хотя и был увлечен расследованием, которое клятвенно обещал Роланду провести, ибо чувствовал, что здоровье моего мальчика, а может быть, и жизнь его зависят от его результатов, — при этом я ощущал необъяснимое нежелание проходить мимо этих развалин по дороге домой. Только сильное любопытство заставляло меня двигаться вперед вопреки этому моему нежеланию. Осмелюсь предположить, что ученые люди не согласились бы со мной и приписали бы мою трусость расстроенному состоянию моего желудка. Я двигался вперед; но если бы я последовал своему порыву, то повернулся бы и убежал. Все во мне, казалось, восставало против меня: мое сердце бешено колотилось, пульс бился в ушах подобно кузнечному молоту, и это биение отзывалось в каждой части тела. Как я уже говорил, было очень темно; старый дом с его обвалившейся башней вырисовывался во мраке тяжелой каменной массой. Огромные темные кедры, которыми мы так гордились, казалось, заполонили ночь. Мое смятение и окружавший меня мрак стали причиной того, что я соступил с тропинки и с криком отшатнулся, когда почувствовал, что наткнулся на что-то твердое. Что это было? Соприкосновение с твердым камнем, известью и колючими кустами ежевики немного вернуло меня к действительности. «О, это всего лишь старый фронтон», — сказал я вслух, коротко рассмеявшись, чтобы успокоить себя. Грубое прикосновение камней придало мне уверенности. Пробираясь на ощупь, я стряхнул с себя свой глупый страх. Что может быть так легко объяснимо, как то, что я сбился с пути в темноте? Это вернуло меня к обычному существованию, как будто мудрая рука вытряхнула из меня суеверные глупости. В конце концов, как это было глупо! Какая разница, по какой дороге я пойду? Я снова рассмеялся, на этот раз с большим облегчением, как вдруг кровь застыла у меня в венах, по спине пробежала дрожь, и мне показалось, что мои чувства вот-вот покинут меня. Совсем рядом со мной, у моих ног, раздался вздох. Нет, не стон, ничего такого определенного, — очень слабый, невнятный вздох. Я отскочил назад, и мое сердце остановилось. О, если бы мне это просто показалось! Но нет, ошибиться было невозможно. Я слышал его так же ясно, как слышу свой собственный голос: долгий, тихий, усталый вздох, высвобождавший опустошающий груз печали, наполнявший грудь. Услышав это один, в темноте, ночью (хотя было еще рано), я испытал ощущения, какие не могу описать словами. Я почувствовал, как что-то холодное ползет по мне, вверх к волосам и вниз к ногам, которые отказываются двигаться. Я воскликнул дрожащим голосом: «Кто здесь?» — как и прежде, но ответа не последовало.

Я добрался до дома, сам не помню как, но в моем сознании уже не было никакого сомнения в том, что в этих развалинах обитает нечто. Мой скептицизм рассеялся, подобно туману. Я был столь же твердо уверен, что там что-то есть, как и Роланд. Я ни на минуту не стал притворяться перед самим собой, будто был обманут; там присутствовали движения и шумы, которые я понимал, — треск маленьких веток на морозе и маленькие камешки гравия на дорожке, которые иногда производят очень жуткий звук и озадачивают вас вопросом, кто это сделал, при отсутствии настоящей тайны; но, уверяю, все эти маленькие движения и звуки в природе совершенно не влияют на вас, когда она присутствует. Их я понимал. Вздоха — нет. Это не было чем-то природным; в нем был смысл, чувство, душа невидимого существа. Это — то, перед чем трепещет человеческая природа, — существо невидимое, но обладающее ощущениями, чувствами, способностью как-то выражать себя. У меня не возникло прежнего желания повернуться спиной к месту таинственного происшествия, которое я испытал, идя в конюшню; но я почти побежал домой, побуждаемый желанием сделать все, что нужно было сделать, приложить все силы к тому, чтобы найти его источник. Когда я вошел, Бэгли, как обычно, был в холле. Он всегда был там днем, и всегда с занятым видом, но, насколько я знаю, никогда ничего не делал. Дверь была открыта, так что я поспешил войти, не задерживаясь, переводя дыхание; но его спокойный вид, когда он подошел, чтобы помочь мне снять пальто, сразу же успокоил меня. Все непонятное исчезло, превратилось в ничто, в присутствии Бэгли. Глядя на него, нельзя было не удивляться тому, каков он; пробор в его волосах, его белый шейный платок, покрой его брюк, — все это было прекрасно, словно произведение искусства; но вы могли видеть, что это — реально, и это все меняло.

— Бэгли, — сказал я, — я хочу, чтобы ты пошел со мной сегодня ночью на охоту.

— Браконьеры, полковник? — спросил он, и искры удовольствия мелькнули в его глазах.

— Нет, Бэгли, гораздо хуже, — ответил я.

— В котором часу, сэр? — спросил он, хотя я еще не сказал ему, на что именно мы собираемся охотиться.

Было уже десять часов, когда мы отправились в путь. В доме царила тишина. Моя жена была с Роландом, который оставался совершенно спокоен, — сказала она, — и который (без сомнения, лихорадка уже прошла) чувствовал себя лучше с тех пор, как я приехал. Я велел Бэгли надеть поверх вечернего сюртука толстое пальто и сам надел крепкие сапоги, потому что земля была как губка, а то и хуже. Разговаривая с ним, я почти забыл, что мы собирались делать. Было еще темнее, чем вчера, и Бэгли держался близко ко мне, пока мы шли. В руке у меня был маленький фонарь, который отчасти помогал нам ориентироваться. Мы дошли до поворота тропинки. С одной стороны располагалась лужайка, из которой девочки сделали площадку для крокета, — чудесная лужайка, окруженная высокой живой изгородью из остролиста, которому было лет триста или даже больше; с другой — развалины. Я решил, что лучше всего остановиться здесь и перевести дух.

— Бэгли, — сказал я, — в этих развалинах есть что-то такое, чего я не понимаю. Именно туда мы и направляемся. Держи свои глаза открытыми, будь внимателен. Хватай любого незнакомца, какого увидишь, — мужчину или женщину. Не делай больно, но хватай, когобы ни увидел.

— Полковник, — отозвался Бэгли с легкой дрожью в голосе, — говорят, что там есть вещи, которые не мужчина и ни женщина.

У меня не было времени на пререкания.

— Ты готов следовать за мной, друг мой? Это единственное, что я хотел бы знать, — сказал я.

Бэгли, не говоря ни слова, отдал честь. Я понял, что бояться мне нечего.

Мы шли, насколько я мог судить, точно тем же путем, каким я шел, когда услышал вздох. Однако мрак был настолько полным, что мы не видели ни деревьев, ни тропинки. Мы чувствовали, как наши ноги ступают по гравию, а спустя мгновение, — как они бесшумно погружаются в скользкую траву, вот и все. Я выключил фонарь, не желая никого пугать, кто бы это ни был. Бэгли следовал, как мне казалось, точно по моим следам, когда я, как и предполагал, направился к громаде разрушенного дома. Казалось, мы долго шли на ощупь, ища нужное место; всхлипы влажной почвы под ногами были единственным признаком нашего продвижения вперед. Через некоторое время я остановился, чтобы посмотреть или, скорее, прочувствовать, где мы находимся. Темнота была очень тихой, но не более тихой, чем это обычно бывает в зимнюю ночь. Звуки, о которых я упоминал, — треск веток, шорох гальки, сухих листьев или ползущей по траве твари, — становились слышны, когда вы прислушивались, и все они были достаточно таинственны, если ваш ум не был занят чем-то другим, но для меня они были сейчас радостными признаками живой природы, даже в смертельных объятиях мороза. Пока мы стояли неподвижно, из-за деревьев в долине донеслось протяжное уханье совы. Бэгли вздрогнул, пребывая в состоянии общей нервозности и не зная, чего он боится. Но для меня этот звук был ободряющим и приятным, так как был вполне понятен.

— Сова, — пробормотал я себе под нос.

— Д-да, полковник, — сказал Бэгли, стуча зубами. Мы стояли около пяти минут, пока звук, прервавший неподвижную задумчивость воздуха, не расширился кругами и не умер в темноте. Этот звук, отнюдь не веселый, придал мне бодрости. Он был естественным и снял напряжение. Я двинулся дальше, мое нервное возбуждение постепенно стихало.

И вдруг, неожиданно, совсем близко от нас, у наших ног, раздался крик. Вздрогнув от удивления и ужаса, я отскочил назад и наткнулся на ту же грубую каменную кладку и кусты ежевики, на которые натыкался прежде. Этот новый звук донесся от земли, — низкий, стонущий, плачущий голос, полный страдания и боли. Контраст между этим криком и уханьем совы был неописуем: последний обладал целебной естественностью, которая никому не причиняла боли; первый — звук, от которого кровь стыла в венах, был полон человеческой боли. С большим трудом, — ибо, несмотря на все мои усилия собраться с духом, руки у меня дрожали, — мне удалось отодвинуть шторку фонаря. Свет вырвался наружу, словно нечто живое, и через мгновение все стало различимо. Мы находились в месте, которое можно было бы назвать внутренним помещением разрушенного здания, если бы от него осталось что-нибудь, кроме стены, которую я описал. Она была совсем близко от нас, дверной проем в ней выходила прямо в темноту снаружи. Свет падал на кусок стены, плющ блестел на ней облаками темно-зеленого цвета, ветви ежевики колыхались, а внизу виднелся дверной проем — ведущий в никуда. Именно оттуда исходил голос, который затих в тот самый миг, когда вспыхнувший свет озарил эту странную сцену. На мгновение воцарилась тишина, а затем звук раздался снова. Он был так близок, так пронзителен, так жалок, что, когда я нервно вздрогнул, фонарь выпал из моей руки. Пока я нащупывал его в темноте, мою руку схватил Бэгли, который, кажется, упал на колени; но я был слишком взволнован, чтобы подумать об этом. Он вцепился в меня в смятении ужаса, забыв обычные приличия.

— Ради Бога, в чем дело, сэр? — ахнул он.

Если я тоже поддамся страху, то, очевидно, это будет концом наших поисков.

— Я знаю не больше твоего, — ответил я. — Именно это нам и предстоит выяснить. Вставай же, вставай! — Я поднял его на ноги. — Ты обойдешь стену и осмотришься с другой стороны или останешься здесь с фонарем?

Бэгли ахнул, глядя на меня с выражением ужаса на лице.

— Разве мы не можем остаться вместе, полковник? — сказал он, и колени у него задрожали. Я толкнул его к углу стены и вложил ему в руки фонарь.

— Стой и не шевелись, пока я не вернусь; встряхнись же, и пусть ничто не проскочит мимо тебя, — сказал я. Голос раздавался в двух-трех футах от нас, в этом не могло быть никаких сомнений.

Я двинулся вдоль наружной стороны стены, держась поближе к ней. В руке Бэгли дрожал огонек, но, как он ни трепетал, он все же пробивался сквозь дверной проем — продолговатая полоска света высвечивала осыпающиеся углы и свисающие массы листвы. Может быть, то, что мы искали, представляло собой вон ту темную кучу рядом с ней? Я бросился вперед через освещенный дверной проем и уперся в нее руками; но это был всего лишь куст можжевельника, растущий у самой стены. Между тем, вид моей фигуры, пересекающей дверной проем, довел Бэгли до предела: он бросился на меня и схватил за плечо. «Я поймал его, полковник! Я поймал его!» — воскликнул он с ликованием в голосе. Он решил, что неведомое существо оказалось человеком, и сразу же почувствовал облегчение от этого. Но голос тотчас же снова раздался между нами, у наших ног, — ближе, чем могло располагаться какое-либо существо. Он отскочил от меня и привалился к стене, его челюсть отвисла, словно он умирал. Наверное, в тот же миг он понял, что поймал меня. Я, со своей стороны, владел собой едва ли лучше него. Я выхватил фонарь у него из рук и стал размахивать им вокруг себя. Ничего; куст можжевельника, который, как мне казалось, вырос тут только что, густая поросль блестящего плюща, колышущиеся ветви ежевики. Но звук раздавался совсем близко от моих ушей, плачущий, умоляющий. То ли я услышал те же слова, что и Роланд, то ли в моем возбужденном состоянии его воображение передалось мне. Голос продолжал звучать, становясь все отчетливей, раздаваясь то в одном месте, то в другом, как будто его обладатель медленно двигался взад и вперед. «Мама! Мама!» — а потом раздался плач. По мере того как мой разум успокаивался, привыкая (ибо человек привыкает ко всему), мне казалось, что какое-то беспокойное, несчастное существо расхаживает взад и вперед перед закрытой дверью. Иногда, — но это, скорее всего, было результатом возбуждения, — мне казалось, что я слышу звук, похожий на стук, а затем снова: «О, мама! Мама!» Все это происходило близко к тому месту, где я стоял с фонарем, — то передо мной, то позади меня: существо беспокойное, несчастное, стонущее, плачущее, перед дверью, которую никто больше не мог ни закрыть, ни открыть.

— Ты слышишь это, Бэгли? Ты слышишь, что он говорит? — воскликнул я, входя в дверной проем. Он лежал у стены с остекленевшими глазами, полумертвый от ужаса. Он сделал движение губами, как бы отвечая мне, но не издал ни звука; затем поднял руку странным повелительным движением, как бы приказывая мне замолчать и слушать.

Как долго это происходило, я сказать не могу. Это начало вызывать во мне интерес, возбуждение, которое я не мог описать словами. Казалось, это зримо воспроизводило в мозгу сцену, понятную любому, — нечто несчастное, беспокойно блуждающее взад и вперед; иногда голос затихал, словно удаляясь, иногда приближался, становясь резким и ясным. «О, мама, впусти меня! О, мама, мама, впусти меня! О, впусти меня!» — Я отчетливо слышал каждое слово. Неудивительно, что мой мальчик обезумел от жалости. Я попыталась сосредоточиться на Роланде, на его уверенности, что я могу что-то сделать, но голова у меня шла кругом от возбуждения, даже когда я частично справился с ужасом. Наконец слова прекратились, и послышались рыдания и стоны. Я воскликнул: «Во имя Господа, кто ты?» — в душе я чувствовал, что произносить имя Божие, — это нечестиво, так как я не верил ни в привидения, ни во что сверхъестественное; но я все равно сделал это и ждал, и сердце мое трепетало от страха, что мне ответят. Не знаю, почему, но у меня было такое чувство, что если бы последовал ответ, то это было бы нечто большее, чем я способен был вынести. Но ответа не последовало; стоны продолжались, а потом, в страшной реальности, голос снова возвысился, и снова послышались разрывавшие душу слова: «О, мама, впусти меня! О, мама, впусти меня!»

Страшной реальности! Что я хочу этим сказать? Наверное, по мере того, как все это происходило, я все меньше тревожился. Я начал понемногу приходить в себя, — мне казалось, что я объясняю себе все это тем, что это уже было, что это всего лишь воспоминание. Почему в этом объяснении должно было заключаться что-то удовлетворительное и успокаивающее, я сказать не могу, — но именно так оно и было. Я прислушивался, словно к происходящему на сцене, забыв о Бэгли, который, как мне кажется, чуть не падал в обморок, прислонившись к стене. Я вздрогнул от этого странного зрелища, которое внезапно обрушилось на меня, снова заставив мое сердце бешено заколотиться: большая черная фигура в дверном проеме размахивала руками. «Входи! Входи! Входи!» — хрипло выкрикнул бедняга Бэгли во весь голос, а потом без чувств рухнул на порог. Он был менее искушен, чем я, — он больше не мог этого выносить. Я принял его за нечто сверхъестественное, — как и он меня, — и прошло некоторое время, прежде чем я осознал происходящее. Только потом я вспомнил, что с того момента, как я обратил свое внимание на него, я перестал слышать другой голос. Прошло некоторое время, прежде чем я привел его в чувство. Должно быть, это была странная сцена: светящийся в темноте фонарь, белое лицо человека, лежащего на черной земле, я над ним, делаю для него все, что могу, и, вероятно, меня приняли бы за убийцу, если бы кто-нибудь нас увидел. Когда мне, наконец, удалось влить в него немного бренди, он сел и огляделся с диким видом. «Что случилось? — спросил он; затем, узнав меня, попытался подняться на ноги со слабым возгласом: — Прошу прощения, полковник». Я отвел его домой, как мог, заставив опереться на мою руку. Этот большой человек был слаб, словно ребенок. К счастью, какое-то время он не помнил, что произошло. С того момента, как Бэгли упал, голос прекратился, и все стихло.

* * *

— У вас в доме эпидемия, полковник, — сказал мне Симсон на следующее утро. — Что все это значит? Вот уже и ваш дворецкий бредит по поводу голоса. И, насколько я могу судить, именно вы приложили к этому руку.

— Да, доктор, вы правы. Я думаю, что мне будет лучше поговорить с вами. Конечно, вы очень внимательны к Роланду, но мальчик не бредит; он такой же нормальный, как вы или я. Все это правда.

— Такой же нормальный, как… я… или вы. Я никогда не считал этого мальчика ненормальным. У него умственное возбуждение, лихорадка. Но что с вами, я не знаю. Хотя в вашем взгляде присутствует нечто очень странное.

— Послушайте, — сказал я. — Вы же не можете всех нас уложить в постели. Вам лучше выслушать меня, и только потом ставить диагноз.

Доктор пожал плечами, но терпеливо выслушал меня. Он не поверил ни единому слову из этой истории, — это было ясно, — но он выслушал ее от начала до конца.

— Мой дорогой друг, — сказал он, — мальчик рассказал мне то же самое. Это настоящая эпидемия. Когда один человек становится жертвой такого рода вещей, это относительно безопасно; но вас здесь уже двое или трое.

— Тогда как же вы это объясняете? — спросил я.

— Объясняете! К сожалению, нет никакого объяснения той болезни, которая воздействовала на ваш мозг. Если это обман, если в основе его лежит эхо или ветер, то мы имеем дело с каким-то слуховым нарушением или чем-то в этом роде…

— Пойдемте со мной сегодня вечером, и вы все увидите сами, — сказал я.

Услышав это, он громко рассмеялся, а затем сказал:

— Это не такая уж плохая идея, но если бы стало известно, что Джон Симсон охотится за привидениями, моя репутация погибла бы безвозвратно.

— Вот оно как, — улыбнулся я. — Вы обвиняете нас, неученых, в каких-то слуховых расстройствах, но не осмеливаетесь сами исследовать, что же это такое на самом деле, из страха быть осмеянными. И это вы называете наукой!

— Это не наука, а здравый смысл, — ответил доктор. — Эта штуковина ни что иное, как просто наваждение. В данном случае, взяться за исследование — означает потворствовать нездоровой тенденции. Что хорошего может из этого выйти? Даже если я получу доказательства, я не собираюсь в них верить.

— Я должен был сказать вам это еще вчера, — я не собираюсь вас убеждать, и не хочу, чтобы вы обязательно поверили, — сказал я. — Если вы докажете, что это заблуждение, я буду вам весьма обязан. Пойдемте, — кто-нибудь должен пойти со мной.

— Вам следует успокоиться, — ответил доктор. — Вы вывели из строя этого вашего беднягу и сделали его, — в некотором смысле, — сумасшедшим на всю жизнь, а теперь хотите вывести из строя и меня. Но в кои-то веки я нарушу свои принципы. Чтобы сохранить лицо, если вы предоставите мне, где переночевать, я приду к вам после моего последнего обхода.

Было условлено, что я встречусь с ним у ворот, чтобы никто ничего не узнал, и что мы посетим место вчерашнего происшествия, прежде чем придем в дом. Едва ли можно было надеяться, что причина внезапной болезни Бэгли каким-то образом не станет известна слугам, и было бы лучше, если бы наше предприятие прошло незамеченным. Этот день показался мне очень длинным. Я должен был провести часть времени с Роландом, что стало для меня ужасным испытанием, ибо — что я мог сказать мальчику? Его состояние понемногу улучшалось, но все еще вызывало серьезные опасения, и волнение, с которым он повернулся ко мне, когда его мать вышла из комнаты, наполнила меня тревогой.

— Папа? — тихо сказал он.

— Да, мой мальчик, я уделяю этому самое пристальное внимание; я делаю все, что в моих силах. Я еще не пришел ни к какому определенному заключению — пока. Но я не пренебрегаю ничем из того, что ты сказал мне, — ответил я.

Чего я не мог сделать, так это предложить его уму хотя бы малейшую тень возможной разгадки. Это было нелегко, потому что он хотел получить от меня хоть сколько-нибудь обнадеживающую информацию. Он задумчиво посмотрел на меня своими большими голубыми глазами, ярко сиявшими на его бледном изможденном лице.

— Ты должен мне доверять, — сказал я.

— Да, папа. Папа все понимает, — сказал он себе, как бы успокаивая какое-то внутреннее сомнение. Я ушел от него, как только смог. Он был для меня самой драгоценной вещью на земле, я, прежде всего, заботился о его здоровье; и все же, почему-то, взволнованный другим предметом, я предпочел не сосредотачиваться целиком на Роланде, пусть даже он и был самой важной частью всего происходящего, ради которой я действовал.

В тот же вечер, в одиннадцать часов, я встретил Симсона у ворот. Он приехал поездом, и я сам осторожно впустил его. Я был так поглощен предстоящим экспериментом, что прошел мимо руин, направляясь к нему навстречу, почти не думая о том, что в них происходит, если вы сможете это понять. У меня был с собой фонарь, а он показал мне приготовленную свечу.

— Нет ничего лучше света, — произнес он своим насмешливым тоном. Ночь была очень тихая, почти беззвучная, но не такая уж и темная. Мы без труда достигли развалин. Когда мы приблизились к нужному месту, то услышали тихий стон, изредка прерываемый горьким плачем.

— Должно быть, это и есть ваш голос, — сказал доктор. — Признаться, я ожидал чего-нибудь подобного. Это бедное животное попало в одну из ваших ловушек; вы найдете его где-нибудь в кустах.

Я ничего не сказал. Я не ощущал особого страха, но испытывал торжествующее удовлетворение от того, что должно было последовать. Я подвел его к тому месту, где мы с Бэгли стояли прошлой ночью. Все было тихо, как только может быть тиха зимняя ночь, — так тихо, что мы слышали вдали топот лошадей в конюшне и стук закрываемого окна в доме. Симсон зажег свою свечу и принялся осматриваться, заглядывая во все темные углы. Мы были похожи на двух заговорщиков, подстерегающих какого-нибудь несчастного путника, но ни один звук не нарушал тишины. Стоны прекратились еще до того, как мы поднялись наверх; одна или две звезды сияли над нами в небе, глядя вниз, словно удивленные нашим странным поведением. Доктор Симсон только и делал, что тихонько посмеивался себе под нос.

— Я так и думал, — сказал он. — Точно так же обстоит дело со столами и прочими приспособлениями для общения с призраками; присутствие скептика нарушает контакт. Когда я присутствую, ничего не происходит. Как долго, по-вашему, нам придется здесь оставаться? О, я не жалуюсь; мне просто хотелось бы знать, когда вы будете удовлетворены. Что касается меня, то я увидел все, что хотел.

Не стану отрицать, что я был совершенно разочарован таким результатом. Я выставил себя впечатлительным глупцом. Это давало доктору безмерную власть надо мной. Его материализм, его скептицизм возросли сверх всякой меры.

— Похоже, вы правы, — сказал я, — и сегодня не случится никакого…

— Визита, — сказал он, смеясь, — так говорят все медиумы. Никаких явлений, если присутствует неверующий.

В наступившей тишине его смех показался мне неуместным, было уже около полуночи. Но этот смех словно бы послужил сигналом; прежде чем он затих, стоны, которые мы слышали раньше, возобновились. Они начались издалека и приближались к нам, все ближе и ближе, как будто кто-то шел и стонал. Теперь уже нельзя было предположить, что это заяц, попавший в капкан. Приближение было медленным, как если бы приближавшийся был очень слаб, с небольшими остановками и паузами. Мы услышали, как он движется по траве прямо к дверному проему. Первый же звук заставил Симсона слегка вздрогнуть.

— Ребенка нельзя оставлять вне дома так поздно, — поспешно сказал он.

Но он, как и я, понимал, что это не детский голос. Когда тот приблизился, доктор, подойдя к дверному проему со своей свечой, остановился, глядя в сторону, откуда доносился звук. Незащищенное пламя свечи развевалось в ночном воздухе, хотя ветра почти не было.

Я осветил фонарем то же самое пространство. Это был круг ослепительного света посреди темноты. При первом же звуке меня охватил легкий ледяной трепет, но когда стон приблизился, признаюсь, единственным моим чувством было удовлетворение. Насмешник был посрамлен. Свет упал на его лицо, и на нем появилось озадаченное выражение. Если он и боялся, то с большим успехом скрывал это; но, по крайней мере, он был явно озадачен. А потом все, что случилось прошлой ночью, повторилось снова. Повторилось странным образом. Каждый крик, каждый всхлип казались такими же, как и прежде. Я слушал их почти без всяких эмоций, думая о том, как это действует на Симсона. Сказать по правде, он держался неплохо. То, что издавало эти звуки, находилось, если верить нашим ушам, прямо перед дверным проемом, в свете, который отражался и сиял в блестящих листьях больших остролистов, росших в некотором отдалении. Ни один кролик не мог бы остаться незамеченным, но там ничего не было. Через некоторое время, Симсон, — как мне показалось, с некоторой осторожностью и неохотой, — вышел со своей свечой в это пространство. Его фигура четко вырисовывалась на фоне остролистов. Как раз в этот момент голос, по своему обыкновению, замер и, казалось, исчез под дверью. Симсон резко отшатнулся, как будто кто-то коснулся его, затем повернулся и низко опустил свою свечу, словно изучая что-то.

— Вы кого-нибудь видите? — шепотом воскликнул я, ощущая, как холодок пробежал по моему телу.

— Это всего лишь… проклятый можжевеловый куст, — ответил он. Я прекрасно понимал, что это чепуха, потому что куст можжевельника был совсем рядом. Он ходил после этого, круг за кругом, всюду тыча своей свечой, а потом вернулся ко мне с внутренней стороны стены. Он больше не смеялся, его лицо было бледным и напряженным.

— И как долго это будет продолжаться? — шепнул он мне, как человек, который не хочет прерывать того, кто говорит. Я был слишком взволнован, чтобы заметить, были ли перемены голоса такими же, как и прошлой ночью. Он внезапно растворился в воздухе, с тихим повторным всхлипом, затихающим вдали. Если бы там что-то было видно, я бы сказал, что человек в этот момент должен был сидеть на корточках на земле рядом с дверью.

После этого мы очень тихо пошли к дому. И только когда увидели его, я спросил:

— Что вы об этом думаете?

— Я не знаю, что и думать об этом, — быстро ответил он. Он взял с подноса, — хотя и был очень воздержанным человеком, — не кларет, который я собирался ему предложить, а немного бренди и проглотил его почти неразбавленным. — Заметьте, я не верю ни единому вашему слову, — сказал он, зажигая свечу, — но я не знаю, что и подумать, — прибавил он, когда был уже на полпути наверх.

Все это, однако, нисколько не помогло мне в решении моей проблемы. Я должен был помочь этому плачущему, рыдающему существу, которое стало для меня столь же реальной личностью, как и все, кого я знал; к тому же, что я мог сказать Роланду? Я опасался, что мой мальчик умрет, если я не найду способа помочь этому существу. Возможно, вы удивитесь, что я говорю об этом именно так. Я не знал, был ли это мужчина или женщина, но в том, что это была несчастная душа, я сомневался не больше, чем в своем собственном существовании, и моей задачей было успокоить эту боль, избавить от нее, если это было возможно. Было ли когда-нибудь подобное задание дано взволнованному отцу, опасающемуся за своего единственного сына? В глубине души я чувствовал, — каким бы фантастическим это ни казалось, — что я должен как-то исполнить это поручение или потерять своего ребенка; легко представить, что вместо этого я был готов умереть сам. Но даже моя смерть не продвинула бы меня вперед, если бы не привела в один мир с несчастным существом у двери.

* * *

На следующее утро Симсон ушел еще до завтрака и вернулся с влажными травинками на ботинках и выражением беспокойства и усталости, — свидетельством плохо проведенной ночи. После завтрака ему стало немного легче, и он осмотрел двух своих пациентов, поскольку Бэгли окончательно не оправился. Я проводил его на поезд, чтобы выслушать, что он скажет о мальчике.

— Пока все идет очень хорошо, — ответил он, — никаких осложнений нет. Но имейте в виду, Мортимер, вам нужно быть очень осторожным. Ни слова о прошлой ночи.

Мне пришлось рассказать ему о моем последнем разговоре с Роландом и о том невозможном требовании, которое он мне предъявил, и хотя он пытался шутить, я видел, что он был очень встревожен.

— Вам следует попросту солгать, — сказал он, — поклясться, что вы изгнали это существо, — но этот человек был слишком добросердечен, чтобы удовлетвориться этим. — Это ужасно серьезно, Мортимер. Я не могу отнестись к этому легкомысленно, как мне бы хотелось. Я желал бы найти выход из этого положения, ради вас. Кстати, — коротко добавил он, — вы заметили куст можжевельника слева?

— Один из них находился справа от дверного проема. Я заметил вашу ошибку вчера вечером.

— Ошибку! — воскликнул он с каким-то странным тихим смешком, подняв воротник пальто, словно почувствовав холод. — Сегодня утром там нет никакого можжевельника, ни справа, ни слева. Можете пойти и убедиться в этом сами. — Через несколько минут он уже садился в вагон; оглянулся на меня и помахал на прощание. — Я вернусь сегодня вечером, — сказал он.

Не думаю, чтобы у меня были какие-то чувства по поводу доктора, когда я шел прочь от суеты железнодорожной станции, заставлявшей меня воспринимать мои личные заботы как нечто весьма и весьма странное. Прежде я испытывал явное удовлетворение от того, что скептицизм Симсона был полностью побежден. Но теперь мне предстояла более серьезная часть дела. Я направился от станции прямо к дому священника, стоявшему на небольшой ровной поляне на берегу реки напротив Брентвудского леса. Священник принадлежал к той разновидности, какая сегодня почти не встречается в Шотландии, в отличие от прежних времен. Это был человек из хорошей семьи, прекрасно образованный, разбирающийся в философии, не столько следуя грекам, сколько собственному опыту, — человек, который встречался в течение своей жизни с большинством известных людей, когда-либо бывавших в Шотландии, и который, как говорили, был очень здрав в своих рассуждениях, не в ущерб той терпимости, которой обычно наделены старики, обладающие мягким характером. Он был старомоден; возможно, не задумывался о проблемах богословия, — обычно это свойственно молодым людям, — и не задавал себе никаких трудных вопросов об исповедании веры; но он понимал человеческую природу, и это, пожалуй, было лучшим его качеством. Он принял меня с самым сердечным радушием.

— Входите, полковник Мортимер, — сказал он. — Я тем более рад вас видеть, что считаю это хорошим знаком для мальчика. С ним все хорошо? Хвала Господу, да благословит Он его и сохранит. Я часто молюсь за него.

— Ваши молитвы помогают ему, доктор Монкрифф, — заверил его я. — Надеюсь сказать то же и о вашем совете.

И я рассказал ему всю историю, — подробнее, чем рассказал Симсону. Старый священник слушал меня, не перебивая, а когда я закончил, у него в глазах стояли слезы.

— Это просто прекрасно, — сказал он. — Я ничего не имею против того, чтобы слышать что-нибудь подобное; это так же прекрасно, как Берне, когда он желал избавления кому-то, — об этом не молятся ни в одной церкви. Ах! значит, он хочет, чтобы вы утешили бедного заблудшего духа? Да благословит Господь этого мальчика! В этом присутствует нечто, возвышающееся над обыденностью, полковник Мортимер. А также вера его в своего отца! Я бы хотел прочитать об этом проповедь. — Затем, бросив на меня встревоженный взгляд, поправился: — Нет, нет, я не имел в виду проповедь; я должен записать эту историю для детей, чтобы они читали ее и помнили о ней.

Я понял, какая мысль мелькнула у него в голове. То ли он подумал, то ли испугался, что я восприму его слова о проповеди, как о проповеди на похоронах. Понятно, что это не прибавило мне настроения.

Едва ли я могу сказать, что доктор Монкрифф дал мне какой-то совет. Как вообще можно дать совет в столь странном деле? Но он сказал: «Пожалуй, я тоже пойду с вами. Я уже старик, и мне не так страшно, как тем, кто находится дальше от невидимого мира. Мне следует подумать о моем собственном путешествии туда. У меня нет определенных убеждений на этот счет. Я тоже приду, и, может быть, в этот момент Господь подаст нам знак, что делать».

Это немного утешило меня — даже больше, чем присутствие Симсона. Разъяснение причины происходящего вовсе не было моим самым страстным желанием. Все мои мысли были заняты только одним, — моим мальчиком. Что же касается бедняги у дверного проема, то я, как уже говорил, сомневался в его существовании ничуть не больше, чем в своем собственном. Для меня это был не призрак. Я знал, что это существо, попавшее в беду. Я знал это так же хорошо, как и Роланд: услышать его в первый раз было большим потрясением для меня, но не сейчас; человек привыкает ко всему. Но сделать что-то для этого существа представлялось большой проблемой; как я мог быть полезен тому, кто невидим, кто больше не относится к смертным? — Может быть, Господь подаст нам знак, чо делать. — Это была старомодная фразеология, и за неделю до этого я, скорее всего, улыбнулся бы (по-доброму) наивности доктора Монкриффа; но в самих звуках этих слов звучало утешение, — разумное или нет, я сказать не могу.

Дорога к станции и деревне лежала через долину, в стороне от развалин; но хотя солнечный свет и свежий воздух, красота деревьев и шум воды действовали успокаивающе, мой ум был так занят интересовавшим его предметом, что я не мог удержаться от того, чтобы не повернуть направо, когда добрался до верха, и не направиться прямо к тому месту, которое я могу назвать местом сосредоточения всех моих мыслей. Оно было залито солнцем, подобно всему остальному миру. Разрушенный фронтон смотрел прямо на восток, солнечный свет струился через дверной проем, как прежде — свет нашего фонаря, освещая влажную траву за ним. Этот проем являл собой нечто странное, словно был символом тщеславия: все вокруг свободно, так что можно идти куда угодно, и при этом — существовало подобие ограды, ненужный, ни к чему не ведущий вход. И почему какое-то существо должно умолять и плакать, чтобы войти — в ничто, или быть удержанным — ничем, я не мог этого понять, и это заставляло мой мозг лихорадочно искать ответ. Однако я вспомнил, что говорил Симсон о можжевельнике, с легкой улыбкой подумав о той неточности воспоминаний, которая свойственна даже ученым людям. Я видел, как свет моего фонаря блестел на мокрой блестящей поверхности колючих листьев по правую руку, — а он готов был пойти на костер за свое убеждение, что рука была левой! Я обошел дом, чтобы убедиться в этом. И увидел, что он сказал правду. Ни справа, ни слева вообще не было никакого можжевельника! Я был сбит с толку, хотя все дело было только в деталях, ничего особенного, — куст можжевельника, трава, растущая до самых стен. Но, в конце концов, — хоть это и потрясло меня на мгновение, — какое это имело значение? Здесь были следы, как будто кто-то ходил взад и вперед перед проемом, но это могли быть и наши следы; все было светло, мирно и тихо. Некоторое время я бродил по другим развалинам — развалинам старого дома, как делал это прежде. Тут и там на траве виднелись следы, — их нельзя было в полном смысле назвать следами, — скорее, все вокруг было покрыто пятнами; но это также ни о чем не говорило. В первый же день я внимательно осмотрел разрушенные комнаты. Они были наполовину засыпаны землей и мусором, засохшими папоротниками и ежевикой, — убежища там ни для кого не было. Мне было досадно, что Джарвис увидел меня в этом месте, и подошел ко мне за приказаниями. Не знаю, пронюхали ли слуги о моих ночных вылазках, но на его лице появилось многозначительное выражение. Что-то в этом ощущении было похоже на мое собственное ощущение, когда Симсон в разгар торжества своего скептицизма лишился дара речи. Джарвис был удовлетворен тем, что его правдивость не подверглась сомнению. Я никогда раньше не разговаривал со своим слугой таким повелительным тоном. Я отослал его в очень резких выражениях, как он потом описал. Вмешательство любого рода было для меня невыносимо в такой момент.

Но самым странным было то, что я не мог встретиться с Роландом лицом к лицу. Я не сразу поднялся к нему в комнату, как это было бы естественно. Этого девочки никак не могли понять. Они увидели, что в этом есть какая-то тайна.

— Мама пошла прилечь, — сказала Агата. — Он вел себя ночью очень спокойно.

— Но ведь он так хочет видеть тебя, папа! — воскликнула маленькая Джини, как всегда, мило обнимая меня обеими руками.

В конце концов, мне пришлось пойти, но что я мог ему сообщить? Я мог только поцеловать его и сказать, чтобы он не волновался, — что я делаю все, что могу. В терпении ребенка есть что-то мистическое.

— Все будет хорошо, правда, папа? — сказал он.

— Дай Бог, чтобы это было возможно! Я надеюсь на это, Роланд.

— О да, все будет хорошо.

Может быть, он понимал, что, несмотря на мое беспокойство, я не могу оставаться с ним. Но девочки были удивлены больше, чем можно описать словами. Они смотрели на меня широко раскрытыми глазами.

— Если бы я заболела, папа, и ты остался со мной только на минуту, ты бы разбил мне сердце, — сказала Агата.

Но мальчик понял меня. Он знал, что по собственной воле я бы этого не сделал. Я заперся в библиотеке, где не мог найти покоя, и продолжал ходить взад и вперед, словно зверь в клетке. Но что я мог поделать? А если я ничего не смогу сделать, что станет с моим мальчиком? Это были вопросы, постоянно сменявшие один другой в моей голове.

Симсон прибыл после ужина, и когда в доме воцарилась тишина, а большинство слуг улеглось спать, мы вышли и встретили доктора Монкриффа, как и было условлено, при входе в долину. Симсон, со своей стороны, был склонен иронизировать над доктором.

— Если предстоят какие-то заклинания, я, знаете ли, уйду, — сказал он. Я не ответил. Я его не приглашал, он мог приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Он был очень разговорчив, гораздо более, чем прежде. — Одно я знаю наверняка: это дело рук какого-то человека, — сказал он. — Все это чушь — насчет привидений. Я никогда особо не исследовал законы звука, а в чревовещании есть много такого, о чем мы мало знаем.

— Если вам все равно, — сказал я, — то лучше держите ваши замечания при себе, Симсон. Они не соответствуют обстановке.

— О, идиосинкразию следует уважать, — ответил он. Сам тон его голоса раздражал меня сверх всякой меры. Я удивляюсь, как люди могут терпеть ученых, ведущих себя подобным образом, если вы не обращаете внимания на их хладнокровную уверенность. Доктор Монкрифф встретил нас около одиннадцати часов, в то же время, что и накануне вечером. Это был крупный мужчина с серьезным выражением лица и седыми волосами, старый, но полный сил, и он меньше думал о ночной прогулке в холодную погоду, чем многие молодые люди. У него был фонарь, как и у меня. Мы имели фонари, и были настроены решительно. По пути наверх мы коротко посовещались и разделились. Доктор Монкрифф остался внутри стены, — если можно назвать внутренним пространством место, где имелась только одна стена. Симсон встал сбоку от развалин, чтобы перехватить любого, кто попытается пройти к ним или из них выйти, на чем полностью сосредоточился. Я встал с другой стороны. Стоит ли говорить, что никто не смог бы приблизиться к развалинам незаметно для нас. Так было и в предыдущую ночь. Теперь, когда наши три фонаря горели во мраке, все вокруг казалось освещенным. Фонарь доктора Монкриффа, большой, без затвора, — старомодный фонарь с открытым, украшенным орнаментом верхом, — светил ровно, и лучи его устремлялись вверх, в темноту. Он поставил его на траву в то место, где должна была находиться середина комнаты, если бы это была комната. Обычный эффект света, льющегося из дверного проема, был предотвращен освещением, которое мы с Симсоном обеспечивали с обеих сторон. За исключением этого, все остальное выглядело так же, как и накануне вечером.

И то, что произошло, было совершенно таким же, и повторилось в той же последовательности, шаг за шагом, как и прежде. Мне казалось, будто владелец голоса отталкивает меня в сторону, пока беспокойно ходит взад и вперед, — хотя слова эти не имеют ровно никакого смысла, поскольку поток света от моего фонаря и от свечи Симсона охватывал широкое пространство, не создавая ни малейшей тени и не оставляя ни малейшего темного уголка. Что касается меня, то я даже перестал тревожиться. Мое сердце разрывалось от жалости и горя, — от жалости к бедному страдающему человеческому существу, которое так стонало и умоляло, — и от горя за меня и моего мальчика. Боже мой! если я не смогу оказать никакой помощи, — а какую помощь я могу оказать? — Роланд умрет.

Мы все стояли совершенно неподвижно, пока, как я знал по собственному опыту, не закончилась первая сцена. Доктор Монкрифф, для которого это было в новинку, застыл по другую сторону стены. Мое сердце почти не изменило ритма своего обычного биения, пока раздавался голос. Я уже привык к нему; он не действовал на меня сейчас так, как вначале. Но как раз в тот момент, когда он с рыданиями бросился к двери (я не могу подобрать других слов), внезапно произошло нечто такое, от чего кровь побежала по моим венам, а сердце подпрыгнуло к горлу. Это был голос за стеной, хорошо знакомый голос священника. Я был готов услышать какое-нибудь заклинание, но не был готов к тому, что услышал. Он произнес это с каким-то заиканием, как будто был слишком взволнован, чтобы говорить.

— Вилли, Вилли! О, храни нас Господь! Это ты?

Эти простые слова произвели на меня такое впечатление, что я перестал слышать голос невидимого существа. Мне показалось, что старик, которого я подверг опасности, сошел с ума от ужаса. Я бросился к другой стороне стены, наполовину обезумев от этой мысли. Он стоял там, где я его оставил, и его тень, расплывчатая и большая, падала на траву рядом с фонарем, стоявшим у его ног. Я поднял свой собственный фонарь, чтобы увидеть его лицо, и двинулся вперед. Он был очень бледен, глаза его влажно блестели, приоткрытые губы дрожали. Он не видел и не слышал меня. Он даже не подозревал, что я здесь. Все его существо, казалось, было поглощено тревогой и нежностью. Он протянул ко мне руки, которые дрожали, но мне показалось, — от нетерпения, а не от страха. Все это время он продолжал говорить.

— Вилли, если это ты, — а это ты, если это не обман Сатаны, — Вилли, мальчик! Зачем ты пришел сюда, пугать тех, кто тебя не знает? Почему ты не пришел ко мне?

Казалось, он ждал ответа. Когда он умолк, его лицо, каждая линия которого двигалась, продолжало говорить. Симсон испугал меня, прокравшись в открытый проем со своим фонарем, столь же испуганный, столь же сгорающий от любопытства, что и я, но священник продолжал, не видя Симсона, говорить с кем-то еще. В его голосе появились нотки упрека.

— Разве это хорошо — приходить сюда? Твоя мать покинула нас с твоим именем на устах. Неужели ты думаешь, что она когда-нибудь закроет свою дверь перед собственным сыном? Неужели ты думаешь, что Господь закроет дверь перед тобой, малодушное создание? — Нет! Я тебе запрещаю! Я тебе запрещаю! — воскликнул старик. Рыдающий голос снова начал обретать твердость. Он сделал шаг вперед, выкрикивая последние слова повелительным тоном. — Я тебе запрещаю! Не взывай больше к человекам. Ступай домой, блуждающий дух! иди домой! Ты меня слышишь? Я, который крестил тебя, который боролся за тебя, призывая на помощь Господа! — Тут резкие интонации его голоса сменились нежностью. — И она тоже, бедная женщина! бедная женщина! та, к которой ты обращаешься. Ее здесь нет. Ты найдешь ее вместе у Господа. Иди туда и ищи ее там, а не здесь. Ты слышишь меня, мальчик? Иди за ней туда. Она впустит тебя, хотя уже поздно. Если ты будешь рыдать, стонать и просить впустить тебя, то пусть это будет у врат рая, а не у разрушенной двери твоей бедной матери.

Он замолчал, чтобы перевести дух, и голос умолк, но не так, как раньше, когда его время кончилось, и все было сказано, а со всхлипывающим прерывистым вздохом, как будто его прервали. Затем священник снова заговорил.

— Ты слышишь меня, Уилл? О, мальчик, ты же всю свою жизнь любил нищенствовать. Покончим с этим. Иди домой к Отцу — к Отцу! Ты меня слышишь?

Тут старик опустился на колени, подняв лицо кверху, с дрожащими руками, бледный на свету посреди тьмы. Я сопротивлялся так долго, как только мог, хотя и не знаю почему; потом тоже упал на колени. Симсон все это время стоял в двери с таким выражением лица, которое невозможно было выразить словами: нижняя губа у него отвисла, взгляд был диким. Ему, этому образу полного невежества и удивления, казалось, что мы молимся. Все это время голос с тихим прерывистым рыданием раздавался как раз с того места, где он стоял, — как мне показалось.

— Господи, — сказал священник, — Господи, прими его в Свои вечные жилища. Мать, к которой он взывает, с Тобой. Кто может открыть ему, кроме Тебя? Господи, для Тебя не бывает слишком поздно или слишком тяжело. Господи, пусть эта женщина примет его в свои объятия! Позволь ей сделать это!

Я рванулся вперед, чтобы схватить нечто, метнувшееся в дверь. Иллюзия была так сильна, что я не останавливался до тех пор, пока не почувствовал, как мой лоб уперся в стену, а руки вцепились в землю, потому что там не было никого, кто мог бы уберечь меня от падения, как это показалось мне по моей глупости. Симсон протянул мне руку, чтобы помочь подняться. Он дрожал от холода, нижняя губа его отвисла, а речь была почти невнятной.

— Он исчез, — произнес он, запинаясь, — он исчез!

Мы на мгновение прижались друг к другу, дрожа так сильно, что вся сцена вокруг нас задрожала, словно собиралась вот-вот раствориться и исчезнуть; пока я жив, мне никогда не забыть этого: сияние странных огней, мрак вокруг, коленопреклоненная фигура и свет, сосредоточенный на ее белой почтенной голове и поднятых руках. Странная торжественная тишина, казалось, сомкнулась вокруг нас. С интервалами в один слог: «Господи! Господи!» — вырвалось из уст старого священника. Он никого из нас не видел и не думал о нас. Я не знал, как долго мы стояли, подобно часовым, охраняющим его во время молитвы, держа: я — фонарь, а Симсон — свечу, смущенные, ошеломленные, не понимая, что мы делаем. Наконец, он поднялся с колен, выпрямился во весь рост, поднял руки, как шотландец в конце богослужения, и торжественно произнес апостольское благословение — на что? на безмолвную землю, темный лес, открытое пространство, на все, чему мы были всего лишь зрителями… Аминь!

Мне казалось, что сейчас, должно быть, середина ночи, когда мы возвращались назад. На самом деле, было уже очень поздно. Доктор Монкрифф взял меня под руку. Он шел медленно, с видом полного изнеможения. Это было так, как если бы мы все поднялись со смертного одра. Что-то тихое и торжественное повисло в самом воздухе. В нем было то чувство облегчения, которое всегда бывает в конце смертельной схватки. Мы ничего не сказали друг другу и какое-то время шли молча; но когда мы выбрались из-за деревьев и подошли к просвету возле дома, сквозь который было видно небо, первым заговорил доктор Монкрифф.

— Мне пора, — сказал он. — Боюсь, уже очень поздно. Я пойду вниз по долине, тем же путем, каким пришел.

— Только не в одиночку. Я провожу вас, доктор.

— Ну, я не стану возражать. Я старый человек, и волнение утомляет меня больше, чем работа. Я вам очень благодарен. Сегодня вечером, полковник, вы сделали для меня больше, чем кто-либо.

Я сжимал его ладонь в своей руке, чувствуя, что не могу заговорить. Но Симсон, который вернулся вместе с нами и все это время шел с зажженной свечой в бессознательном состоянии, очнулся, очевидно, при звуке наших голосов, и быстрым движением, как бы стыдясь, потушил свой маленький факел.

— Позвольте мне нести ваш фонарь, — предложил он, — он очень тяжелый. — Он пришел в себя и в одно мгновение из испуганного зрителя превратился в самого себя, — скептика и циника. — Я хотел бы задать вам один вопрос, — сказал он. — Вы верите в чистилище, доктор? Насколько мне известно, это не входит в догматы Церкви.

— Сэр, — ответил доктор Монкрифф, — такой старый человек, как я, иногда не вполне уверен в своих убеждениях. Есть только одна вещь, в которой я убежден — это любовь Господа.

— Мне кажется, чистилище — это наша жизнь. Я не богослов…

— Сэр, — заговорил старик, и я почувствовал, как дрожь пробежала по всему его телу, — если бы я увидел своего друга у врат ада, я бы не отчаялся, ибо его Отец все равно взял бы его за руку, если бы он плакал как тот, кого мы слышали.

— Готов признать, что это очень, очень странно. Я не могу доказать это, но уверен, что здесь не обошлось без человеческого вмешательства. Доктор, почему вы решили, что это именно этот человек, и его зовут именно так?

Священник всплеснул руками жестом человека, которого спросили, как он узнал своего брата.

— Почему!.. — произнес он своим обычным тоном, а затем добавил, более серьезно. — Как же мне было не узнать человека, которого я знаю лучше, гораздо лучше, чем вас?

— Значит, вы увидели человека?

Доктор Монкрифф не ответил. Он сделал нетерпеливое движение и пошел дальше, тяжело опираясь на мою руку. Мы долго шли, не говоря ни слова, по темным тропинкам, крутым и скользким от зимней сырости. Воздух был очень спокоен, — нас сопровождали лишь слабые вздохи в ветвях, смешивавшиеся с шумом воды, к которой мы спускались. Когда мы снова заговорили, речь шла о посторонних вещах, — об уровне воды в реке и недавних дождях. Мы расстались со священником у двери его дома, где его встретила старая экономка, ожидавшая его в большом волнении.

— Ах! — воскликнула она. — Молодому джентльмену стало хуже?

— Совсем наоборот — лучше. Да пребудет с ним Господь! — ответил доктор Монкрифф.

Я думаю, что если бы Симсон снова обратился ко мне со своими вопросами, когда мы возвращались, я бы столкнул его вниз; но он молчал, словно по наитию. Небо было чище, чем много ночей назад, оно поднялось высоко над деревьями, и то тут, то там сквозь сплетение темных и голых ветвей слабо мерцала звезда. Воздух, как я уже говорил, был очень мягким, слышались тихие шорохи. Они были реальны, как любой естественный звук, и доносились до нас, принося с собой покой и облегчение. Мне показалось, что этот звук похож на дыхание спящего, и мне вдруг стало ясно, что Роланд сейчас, должно быть, спит, наконец-то успокоившись. Мы поднялись в его комнату, когда пришли. Здесь было очень тихо. Моя дремавшая жена открыла глаза и улыбнулась мне: «Я думаю, ему гораздо лучше, но вы очень задержались», — сказала она шепотом, заслоняя свет рукой, чтобы доктор мог осмотреть своего пациента. Мальчик возвращался к жизни. Он проснулся, когда мы стояли вокруг его кровати. Я наклонился и поцеловал его в лоб, влажный и прохладный.

— Все хорошо, Роланд, — сказал я. Он с благодарностью посмотрел на меня, взял мою руку, прижался к ней щекой и заснул.

* * *

В течение нескольких последующих ночей я приходил к руинам, проводя здесь темные часы до полуночи, обходя кусок стены, ставший причиной такого количества волнений, но ничто меня не потревожило; жизнь в природе текла своим чередом; и, насколько мне известно, больше здесь никто ничего никогда не слышал. Доктор Монкрифф рассказал мне историю мальчика, имя которого скрыл. Я не стал спрашивать, подобно Симсону, как он с ним познакомился. Он был блудным сыном, — слабым, глупым, легко поддававшимся чужому влиянию. «Все, что мы слышали, действительно произошло некогда в его жизни», — сказал доктор. Молодой человек вернулся домой через день или два после смерти своей матери, служившей экономкой в старом доме, и, пораженный этим известием, бросился к двери и крикнул ей, чтобы она впустила его. Старик едва мог говорить об этом из-за мешавших ему слез. Мне показалось, что… да поможет нам Бог, как мало мы знаем! — подобная сцена могла каким-то образом запечатлеться в скрытом сердце природы. Я не претендую на то, чтобы узнать — как, но ее повторение поразило меня своей странностью и непостижимостью, механической точностью, словно невидимый актер ничего не мог изменить, и должен был каждый раз играть свою роль, не отступая ни на йоту. Кроме того, меня поразило сходство между старым священником и моим мальчиком в отношении этих странных явлений. Доктор Монкрифф не был так напуган, как я сам и все остальные. Это был не «призрак», как, боюсь, мы все вульгарно его называли, а бедное существо, которое он тотчас же узнал, как прежде знал его во плоти, не сомневаясь в его личности. И для Роланда это было то же самое. Страдающий дух, — если это был дух, — этот голос из невидимого, — был бедным несчастным существом, которому нужно было помочь, — так считал мой мальчик. Когда ему стало лучше, он совершенно откровенно рассказал мне об этом.

— Я знал, что папа сможет это сделать, — сказал он. Это было сказано тогда, когда он полностью выздоровел и окреп, и всякая мысль о том, что он станет истериком или будет страдать галлюцинациями, исчезла навсегда.

* * *

Я должен добавить к своему рассказу один любопытный факт, который, как мне кажется, не имеет никакого отношения к вышесказанному, но который Симсон представил как доказательство человеческого вмешательства, и который он был полон решимости найти во что бы то ни стало. Во время этих событий мы очень внимательно осмотрели руины; но потом, когда все было кончено, когда мы, воспользовавшись праздностью воскресного дня, неторопливо обходили их, Симсон своей тростью ткнул в старое окно, полностью заваленное осыпавшейся землей. Он спрыгнул в него в сильном волнении и позвал меня. Мы обнаружили маленькую каморку, — ибо это была скорее каморка, чем комната, — полностью скрытую плющом и обломками, в углу которой лежала охапка соломы, как если бы кто-то устроил себе постель, и несколько хлебных корок на полу. Здесь кто-то жил, причем, не так уж много времени тому назад, — заявил Симсон; более того, он был теперь полностью убежден в том, что это неизвестное существо и стало причиной таинственных звуков, которые мы слышали.

— Я же говорил вам, что это дело рук человека, — с торжеством произнес он.

Я думаю, он забыл, как мы с ним стояли с нашими фонарями, ничего не видя, в то время как пространство между нами пересекало нечто, способное говорить, рыдать и страдать. Но с людьми подобного склада не поспоришь. Он готов был посмеяться надо мной.

— Я сам был озадачен, — поскольку не мог понять этого, — но я всегда был убежден, что в основе всего этого лежит человеческая воля. И вот вам очевидное доказательство; ловкий парень, нечего сказать, — заявил доктор.

Бэгли покинул меня, едва только поправился. Он уверял, что это вовсе не недостаток уважения, но он терпеть не мог «таких вещей»; он был так потрясен и напуган, что я с радостью пошел ему навстречу и отпустил его. Что касается меня, то я решил остаться в Брентвуде на все время аренды, но не стал ее возобновлять. К тому времени мы нашли другой уютный дом и приобрели его.

Должен добавить, что когда доктор начинает подтрунивать надо мной, я всегда могу вернуть серьезность его лицу и заставить замолчать, когда напоминаю ему о кусте можжевельника. Для меня это не имело особого значения. Я могу поверить, что ошибся. Так или иначе, меня это не волновало, но на него это напоминание производило совершенно иной эффект. Жалобный голос, мятущаяся душа, — все это он мог принять за результат чревовещания, или реверберации, или… чего угодно: тщательно продуманной мистификации, устроенной каким-то бродягой, нашедшим пристанище в старой башне; но можжевеловый куст ставил его в тупик. Разные люди по-разному воспринимают важность одних и тех же вещей.

Маргарет Олифант

ОКНО БИБЛИОТЕКИ

(The Library Window, 1896)

ГЛАВА I

Поначалу я как-то не интересовалась многочисленными дискуссиями, возникавшими вокруг этого окна. Оно располагалось почти напротив одного из окон большой старомодной гостиной дома, в котором я провела лето, имевшее такое большое значение в моей жизни. Наш дом и библиотека находились на противоположных сторонах широкой главной улицы Сент-Рулса, — прекрасной улицы, широкой, просторной и очень тихой, как думают те, кто приехал из более шумных мест; но в летний вечер она временами также становится оживленной, и тишина наполняется звуками — звуками шагов и приятных голосов, смягченных летним воздухом. Бывают даже исключительные моменты, когда становится очень шумно: во время ярмарок, а иногда субботними вечерами, когда приходят экскурсионные поезда. Тогда даже самый мягкий солнечный воздух вечера не может сгладить резкие тона и громкие шаги; но в эти неприятные минуты мы закрываем окна, и даже я, которая так любит глубокую нишу, где я могу укрыться от всего, что происходит снаружи, сделав себя при этом зрительницей происходящих там разнообразных событий, удаляюсь из своей сторожевой башни. По правде говоря, внутри никогда ничего особенного не происходило. Дом принадлежал моей тете, с которой (она говорит, слава Богу!) также ничего никогда не происходило. Я думаю, что, на самом деле, с ней много чего случалось в ее время; но все это осталось в прошлом, а в то время, о котором я говорю, она была стара и очень тиха. Ее жизнь текла по заведенному порядку, никогда не нарушавшемуся. Каждый день она вставала в один и то же час и делала одно и то же в одном и том же порядке; день за днем одно и то же. Она говорила, что это самое лучшее в мире, и что рутина — это своего рода спасение. Может быть, это и так; но это очень скучное спасение, и раньше я чувствовала, что предпочла бы стать участницей какого-нибудь события, каким бы оно ни было. Но тогда я не была такой же старой, как тетя, и это все объясняет. В то время, о котором я говорю, глубокая ниша окна гостиной служила для меня убежищем. Хотя тетя и была старой леди (возможно, потому, что была очень старой), она была очень терпима и испытывала ко мне какие-то чувства. Она никогда не произносила ни слова, но часто улыбалась мне, когда видела меня с моими книгами и корзиной работы. Боюсь, что я очень мало работала — по нескольку стежек, когда дух двигал мной, или когда я была более склонна вязать, чем читать книгу, как это иногда случалось. В другое время, если книга была интересной, я проглатывала том за томом, сидя там и не обращая ни на кого внимания. На самом деле, мне это только казалось. Тетушкины старушки подходили ко мне поздороваться, и я слышала, как они разговаривали, хотя очень редко прислушивалась к их разговорам; но если они говорили о чем-нибудь интересном, — любопытно, что я потом обнаруживала это в своей голове. Они приходили и уходили, и мне казалось, что их старые шляпки скользят туда-сюда, а платья шуршат, и время от времени мне приходилось вскакивать и пожимать руку кому-нибудь, кто знал меня, и отвечать на вопросы о папе и маме. Потом тетя Мэри снова слегка улыбалась мне, и я проскальзывала обратно к окну. Казалось, она никогда не возражала. Моя мать не позволила бы мне сделать это, я знаю. Она бы напомнила о десятке вещей, которые нужно было сделать. Она послала бы меня наверх за чем-нибудь, чего, — я была совершенно уверена, — ей вовсе не было нужно; или вниз, чтобы передать горничной совершенно ненужное сообщение. Ей нравилось заставлять меня бегать. Может быть, именно поэтому я так любила гостиную тети Мэри, глубокую нишу у окна, и занавеску, наполовину закрывавшую его, и широкую лавку под окном, где можно было сложить так много вещей, не будучи обвиненной в неопрятности. Всякий раз, когда с нами что-нибудь случалось в эти дни, хотя бы отдаленно похожее на болезнь, нас отправляли в Сент-Рулс, чтобы мы набрались сил. И именно это случилось со мной как раз в то время, о котором я собираюсь рассказать.

С тех пор как я научилась говорить, все утверждали, что я мечтательна, и обладаю пылким воображением, и прочее, в том же духе, что так часто смущает девушку, которая любит поэзию и размышлять о прочитанном. Люди зачастую и сами не понимают, что они имеют в виду, когда говорят «мечтательна». Нечто, похожее на Мейдж Вильдфайр или что-то в этом роде. Мама считала, что я всегда должна быть занята, чтобы не думать о всякой чепухе. Но на самом деле я вовсе не любила «всякую чепуху». Я была скорее серьезна, чем наоборот. Я бы никому не доставила хлопот, если бы была предоставлена самой себе. Просто у меня имелось нечто вроде второго зрения, и я воспринимала даже те вещи, на которые не обращала никакого внимания. Когда я читала самую интересную книгу, до меня доносилось то, о чем шла беседа; я слышала, что говорили люди на улице, проходя под окном. Тетя Мэри утверждала, что я могу делать две или даже три вещи одновременно — читать, слушать и видеть. Я уверена, что не слишком прислушивалась и редко выглядывала из окна с определенной целью, как это делают некоторые люди, замечающие, какие шляпки носят дамы на улице; но я действительно слышала то, что не могла не слышать, даже когда читала свою книгу, и видела много разных вещей, хотя часто в течение получаса не могла поднять глаз.

Впрочем, это не объясняет того, что я сказала в начале, а именно, многочисленных дискуссий относительно окна. Оно было (и остается) последним окном университетской библиотеки, расположенной напротив дома моей тети на Хай-стрит. То есть, оно располагается не строго напротив, а немного западнее, так что мне лучше всего было видно его с левой стороны моей ниши. Я принимала как должное, что это такое же окно, как и любое другое, пока впервые не услышал разговор о нем в гостиной.

— Вы так и не решили, миссис Белкаррес, — сказал старый мистер Питмилли, — окно напротив — это окно или нет? — Он произнес «миссис Белкаррес», а его всегда звали «мистер Питмилли».

— По правде говоря, я никогда не была в этом уверена, — ответила тетя Мэри, — никогда за все эти годы.

— Господи благослови! О каком окне идет речь? — спросила одна из старушек.

Мистер Питмилли имел обыкновение смеяться во время разговора, что мне не нравилось; но, может быть, он и не желал мне нравиться. Он ответил: «О, всего лишь об окне напротив», — затем рассмеялся и продолжил: «Наша дорогая миссис Белкаррес никогда не могла решить, что это, хотя живет напротив него с тех пор, как…»

— Обойдемся без дат, — сказала старушка. — Окно библиотеки! Господи, да что же это может быть, как не окно? На такой высоте это не может быть дверью.

— Вопрос в том, — ответила тетя, — настоящее ли это окно со стеклом, или оно просто нарисовано, или когда-то было окном и было впоследствии заложено. И чем чаще люди смотрят на него, тем больше сомневаются.

— Позвольте мне взглянуть на это окно, — сказала старая леди Карнби, очень подвижная и энергичная; и тут все они столпились вокруг меня — три или четыре суетливые старушки; над их головами виднелись седые волосы мистера Питмилли; моя тетя, осталась сидеть, глядя на них с улыбкой.

— Я очень хорошо помню это окно, — сказала леди Карнби. — И не только я. В своем теперешнем виде оно точно такое же, как и любое другое; но, на моей памяти, его никогда не мыли.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, — отозвалась одна из старушек. — Это просто очень грязное окно, в котором ничто не отражается; но я и раньше видела такие же грязные окна.

— Да, оно достаточно грязное, — ответила другая, — но это, скорее, исключение; эти ленивые уборщицы…

— Нет, уборщицы ни при чем, — произнес самый мягкий голос из всех, принадлежавший тете Мэри. — Я, например, никогда не позволю им рисковать своей жизнью, очищая снаружи мое окно. В старой библиотеке нет женщин-служанок; может быть, правда, здесь что-то не так.

Все они теснились в моей нише, давили на меня; старые лица вглядывались во что-то, чего они не могли понять. У меня возникло ощущение, что это должно быть очень любопытно: пожилые дамы в старых атласных платьях, еще не утративших до конца свой блеск, леди Карнби с кружевами на голове. Никто не смотрел на меня и не думал обо мне; но я бессознательно ощущала контраст моей молодости с их старостью и смотрела на них, а они смотрели поверх моей головы на окно библиотеки. До сих пор я не обращала на это никакого внимания. Меня больше занимали старые дамы, чем то, на что они смотрели.

— По крайней мере, с рамой все в порядке, я это вижу, и она вся черная.

— Стекла тоже покрыты черной пленкой. Это не окно, миссис Белкаррес. Оно было заложено в то время, когда был введен оконный налог: вы должны это помнить, леди Карнби.

— Помнить! — отозвалась самая пожилая дама. — Я помню, когда ваша мать выходила замуж, Джини, а это случилось не вчера и не позавчера. Но что касается окна, — это просто иллюзия; таково мое мнение на этот счет, если вы хотите знать мое мнение.

— В этой большой комнате колледжа очень мало света, — сказала другая. — Если бы это было окно, в библиотеке было бы больше света.

— Ясно одно, — подвела итог один из младших, — это не то окно, через которое можно смотреть. Оно может быть заложено или заклеено, но это не такое окно, чтобы давать свет.

— Разве кто-нибудь когда-нибудь слышал об окне, через которое ничего не видно? — сказала леди Карнби. Я была очарована выражением ее лица, странно презрительным, словно у человека, знающего больше, чем он хочет сказать; и тут моя блуждающая фантазия была привлечена ее рукой, когда она подняла ее, и кружево рукава заструилось вниз. Это было тяжелое, черное, испанское кружево с крупными цветами. Все, что она носила, было отделано им. Большая кружевная вуаль свисала с ее старой шляпки. Но на ее руку, ту часть, которая была свободна от тяжелого кружева, было любопытно посмотреть. У нее были очень длинные пальцы, очень тонкие, которыми в молодости восхищались; ее рука была очень белой, или, скорее, более чем белой, — бледной, обесцвеченной и бескровной, с большими синими венами, выступающими на запястье; она носила несколько прекрасных колец, среди которых было одно с большим бриллиантом в уродливой старинной оправе. Кольца были слишком велики для нее, и пальцы были обмотаны желтым шелком, чтобы кольца держались; и эта маленькая шелковая подушечка под бриллиантом, потемневшая от долгого ношения, закрутилась так, что была заметнее драгоценности; в то время как большой камень сверкал внизу, в углублении ее ладони, словно некая опасная вещь, прячущаяся и посылающая стрелы света. Рука, с этим странным орнаментом под ней, вцепилась в мое полубезумное воображение. Это тоже, казалось, значило гораздо больше, чем было сказано. Я почему-то подумала, что она может вцепиться в меня острыми когтями, а притаившееся ослепительное существо укусить, — или ужалить, — в самое сердце.

Вскоре, однако, кружок пожилых дам распался, они вернулись на свои места, и мистер Питмилли, маленький, но статный, встал посреди них и заговорил, подобно маленькому оракулу. Только леди Карнби всегда противоречила аккуратному маленькому пожилому джентльмену. Когда она говорила, то жестикулировала, подобно француженке, и вытягивала вперед свою руку с кружевами, так что я всегда успевала заметить притаившийся бриллиант. Я подумала, что она похожа на ведьму среди милой маленькой компании, которая так внимательно слушала все, что говорил мистер Питмилли.

— Что касается меня, то я считаю, — там вообще нет окна, — сказал он. — Это очень похоже на то, что на научном языке называется оптической иллюзией. Обычно она возникает, — если мне будет позволено употребить такое слово в присутствии дам, — по причине расстройства печени, когда привычная работа этого органа нарушена, — и тогда вы можете увидеть все, что угодно: в одном случае, помнится, это была синяя собака, а в другом…

— Этот человек сошел с ума, — сказала леди Карнби. — Мне больше не о чем заботиться, кроме как об окнах старой библиотеки. Кстати, сама библиотека тоже является оптическим обманом?

— Нет, нет, — ответила старая леди.

— Синяя собака, конечно, это нечто странное; но библиотека настоящая, и мы все помним ее со времен своей юности, — сказала другая.

— А я помню, как в прошлом году там проходили собрания, когда строилась ратуша, — добавила третья.

— Для меня это просто небольшое развлечение, — сказала тетя Мэри, но было странно, что она, помолчав, тихо добавила: «сейчас», а затем продолжила: — Потому что, кто бы ни приходил в мой дом, все говорят об этом окне. Я сама не пришла ни к какому определенному выводу. Иногда мне кажется, что все дело в этих огромных оконных пошлинах, как вы сказали, мисс Джини, когда половина окон в наших домах была заложена, в целях экономии. Иногда я думаю, это может быть как-то связано с тем пустым зданием, — одним из больших новых зданий на Земляном холме в Эдинбурге, — где окна — просто украшения. Иногда, — я в этом уверена, — я могу видеть, как блестит стекло, когда солнечные лучи падают на него днем.

— Вы могли бы легко удовлетворить свое любопытство, миссис Белкаррес, если бы захотели…

— Дайте какому-нибудь мальчишке пенни, чтобы он бросил камень, и посмотрим, что получится, — сказала леди Карнби.

— Но я совершенно не уверена, что у меня есть хотя бы малейшее желание удовлетворить свое любопытство, — ответила тетя Мэри. Потом в комнате что-то задвигалось, и мне пришлось выйти из своей ниши, открыть дверь перед пожилыми дамами и посмотреть, как они, уходя, спускаются по лестнице, следуя друг за дружкой. Мистер Питмилли подал руку леди Карнби, хотя она постоянно ему противоречила, и чайная компания разошлась. Тетя Мэри со старомодной любезностью вышла на лестничную площадку вместе с гостями, а я спустилась вместе с ними. Когда я вернулась, тетя Мэри все еще стояла в нише и смотрела на улицу. Вернувшись на свое место, она сказала с каким-то задумчивым видом: «Ну, милая, а каково твое мнение?»

— У меня нет своего мнения. Я все время читала книгу, — ответила я.

— Ты, милая, вела себя не совсем вежливо, но все равно я прекрасно знаю, что ты слышала каждое наше слово.

ГЛАВА II

Был июньский вечер, обед давно закончился, и будь сейчас зима, горничные уже запирали бы дом, а тетя Мэри собиралась подняться к себе в комнату. Но на улице все еще присутствовал дневной свет, оставшийся после зашедшего солнца, но лишившийся розовых отблесков; свет, имевший нейтральный жемчужный оттенок — все еще дневной, хотя день уже закончился. После обеда мы прогулялись по саду и вернулись к тому, что называли своими обычными занятиями. Тетя читала. Пришла английская почта, она получила свой «Таймс», служивший ей вечерним развлечением. «Шотландец» был ее утренним чтением, но по вечерам она любила читать «Таймс».

Что касается меня, то я тоже была занята своим обычным делом, то есть, ничем особенным. Я, как всегда, сидела с книгой, и была поглощена ею; но все равно сознавала, что происходит вокруг. Прохожие прогуливались по широкому тротуару, и, проходя под открытым окном, обменивались замечаниями, которые я воспринимала смутно, но иногда они заставляли меня улыбнуться. Интонации, произношение, казались мне «чем-то невразумительным», были для меня необычными и ассоциировались с чем-то приятным и праздничным; иногда они рассказывали друг другу что-нибудь забавное, но часто нечто, наводившее на мысль о целой истории; вскоре они стали доноситься до меня реже, голоса смолкли. Было уже поздно, хотя на улице все еще царил мягкий дневной свет. Весь долгий вечер, состоявший, казалось, из бесконечных часов, — долгих, но не утомительных, растянутых, словно чарам света и уличной жизни никогда не суждено было кончиться, — я, время от времени, совершенно неожиданно для самой себя, бросала взгляд на таинственное окно, о котором говорили моя тетя и ее подруги, и чувствовала себя, хотя и не осмеливалась признаться в этом, довольно глупо. Оно привлекло мой взгляд без всякого намерения с моей стороны, когда я остановилась, как бы для того, чтобы перевести дух, посреди потока неразличимых мыслей и вещей извне и внутри, которые несли меня вперед. Сначала мне пришло в голову, с легким ощущением совершённого открытия: как нелепо утверждать, будто это не окно, — обычное окно, через которое можно смотреть! Почему же тогда они в этом сомневались, эти старики? Подняв глаза, я вдруг увидела слабую серость как бы видимого пространства позади него — комната, конечно, была тусклая, поскольку, естественно, за окном должна была располагаться комната, — очень тусклая, но вместе с тем настолько очевидная, что если бы кто-нибудь, находившийся в ней, подошел к окну, в этом не было бы ничего удивительного. Ибо за стеклами, о которых спорили эти старые полуслепые дамы, — были ли они стеклами настоящими или только вымышленными, обозначенными на стене, — определенно чувствовалось пространство. Как глупо! глаза, которые могли видеть, помогали понять это за минуту. Сейчас это была всего лишь серость, но она была безошибочно узнаваема; пространство, которое снова погрузилось во мрак, подобно любой комнате, когда смотришь в нее с улицы. В ней не было занавесок, чтобы определить, обитаема она или нет, но комната — о, она была совершенно реальной! Я была довольна собой, но ничего не сказала, пока тетя Мэри шуршала газетой, ожидая благоприятного момента, чтобы объявить об открытии, которое сразу же разрешало ее проблему. Потом меня снова унесло течением, и я забыла про окно, пока кто-то не бросил мне из внешнего мира: «Я ухожу, скоро стемнеет». Стемнеет! о чем только он думал? Никогда не будет темно, в чем легко убедиться, блуждая в мягком воздухе еще несколько часов; я снова посмотрела через дорогу.

Вот она!.. На самом деле, никто не подходил к окну, и не было зажжено ни одного огонька, потому что читать по-прежнему было бы приятно — при мягком, ясном свете; но комната внутри определенно стала больше. Я могла видеть серое пространство немного глубже, нечто очень смутное, — стену и что-то на ее фоне; что-то темное, почти черное, — цвет, при котором твердый предмет, хотя и смутно видимый, воспринимается как более светлый в окружающей его темноте, — большая, черная, темная вещь, видимая серой. Я пригляделась повнимательнее и убедилась, что это предмет мебели — то ли письменный стол, то ли большой книжный шкаф. Без сомнения, скорее всего, это должен был быть книжный шкаф, — как обычный предмет мебели в старой библиотеке. Я никогда не бывала в старой университетской библиотеке, но видела подобные места прежде, и вполне могла себе это представить. Как странно, что за все то время, пока эти старики смотрели на окно, они никогда не видели этого раньше!

Стало гораздо тише, мои глаза, наверное, устали от пристального взгляда на окно, когда я изо всех сил старалась рассмотреть его получше, как вдруг тетя Мэри сказала: «Мне нужна моя лампа».

— Твоя лампа? — удивилась я. — Но ведь еще совсем светло.

И тут я снова взглянула на свое окно и с удивлением обнаружила, что освещение действительно изменилось, потому что теперь я ничего не видела. Было еще светло, но освещение стало таким, что комната с серым пространством и большим темным книжным шкафом исчезла, и я больше их не видела, потому что даже шотландская июньская ночь, хотя и кажется, что она никогда не наступит, в конце концов, наступает. Я чуть не вскрикнула, но сдержалась, и решила, что ничего не скажу тете до следующего утра, когда, конечно, все прояснится.

На следующее утро, как кажется, я совсем забыла об этом, — был занята, или же более праздна, чем обычно: эти две вещи для меня означали почти одно и то же. Во всяком случае, я больше не думала об этом окне, хотя все еще сидела около своего собственного, напротив него, но занятая какой-то другой фантазией. Гости тети Мэри приходили, как обычно, во второй половине дня, но они говорили о других вещах, и в течение дня или двух ничего не происходило, чтобы вернуть мои мысли в нужное русло. Может быть, прошла почти неделя, прежде чем эта тема вернулась, и снова — именно старая леди Карнби заставила меня задуматься; хотя она и не говорила ничего конкретного. Но она была последней из послеполуденных гостей моей тети, и когда она встала, чтобы уйти, то вскинула руки с той оживленной жестикуляцией, которая свойственна многим старым шотландским леди.

— О Господи! — сказала она. — Этот ребенок все еще там, словно уснул. Может быть, это существо заколдовано, Мэри Белкаррес? Неужели она будет сидеть там днем и ночью до конца своих дней? Вы должны помнить, что есть вещи, сверхъестественные для женщин нашей крови.

Сначала я была слишком поражена, чтобы понять, что она говорит обо мне. Она была похожа на фигуру на картине, с ее бледным лицом пепельного цвета, с большим узором испанского кружева, наполовину закрывающим ее; ее рука была поднята вверх, и большой бриллиант сверкал на внутренней стороне ее поднятой ладони. Рука была поднята в знак удивления, но выглядела так, словно была поднята в знак проклятия; а бриллиант метал стрелы света, сверкал и мерцал на меня. Если бы он был на обычном месте, это не имело бы никакого значения; но там, на открытой ладони! Я вскочила, наполовину в ужасе, наполовину в гневе. Старая леди рассмеялась и опустила руку.

— Я пробудила тебя к жизни и разрушила чары, — сказала она, кивая мне своей старой головой, в то время как большие черные шелковые цветы кружев угрожающе колыхались. Она взяла меня за руку, чтобы я помогла ей спуститься вниз, смеясь и приказывая мне не дрожать и не трястись, как сломанный тростник.

— В твоем возрасте, ты должна быть тверда, как скала. Я была похожа на молодое дерево, — сказала она, наклоняясь так сильно, что мое гибкое девичье тело задрожало, — я была опорой добродетели, как Памела, в свое время.

— Тетя Мэри, леди Карнби — ведьма! — воскликнула я, после того как проводила ее.

— Ты так думаешь, дорогая? Ну, может быть, когда-то и была, — сказала тетя Мэри, которую ничто не удивляло.

И вот в тот же вечер, после ужина, после того как пришла почта и «Таймс», я вдруг снова увидела окно библиотеки. Я видела его каждый день и ничего не замечала; но сегодня вечером, все еще пребывая в легком смятении из-за леди Карнби и ее бриллианта, — который желал мне зла, и ее кружев, — которые угрожали и предостерегали меня, я посмотрела через улицу и совершенно ясно увидела комнату напротив, гораздо более четко, чем прежде. Я смутно разглядела, что это, должно быть, большая комната, а большой предмет мебели у стены — письменный стол. Через мгновение, когда мой взгляд впервые остановился на нем, все стало совершенно ясно: это был большой старомодный секретер, стоявший в глубине комнаты, и я поняла по его форме, что в нем было много больших и маленьких ящичков, а также большой письменный стол. В домашней библиотеке моего отца был точно такой же. Я была настолько удивлена, увидев все это так ясно, что на мгновение у меня закружилась голова, и я закрыла глаза, не понимая, как папин стол мог оказаться здесь, а потом, когда напомнила себе, что это чепуха, и что таких письменных столов много, кроме папиного, и снова посмотрел — ах! все стало таким же смутным и расплывчатым, как и вначале, и я не видела ничего, кроме пустого окна, в котором старые дамы никогда не могли быть уверены, — было ли оно заложено, чтобы избежать налога на окна, или нет.

Это очень занимало меня, и все же я ничего не сказала тете Мэри. Во-первых, я вообще редко видела что-либо в начале дня; но тогда это вполне естественно, что вы не можете заглянуть в какое-то место снаружи, будь то пустая комната или зеркало, или глаза людей, или что-то таинственное, в течение дня. Наверное, это как-то связано со светом. Но вечер в июне в Шотландии — самое время смотреть и видеть. Ибо свет остается дневным, но это не день, и есть в нем качество, которое я не могу описать; оно таково, как если бы каждый предмет был отражением самого себя.

С каждым днем я видела все большую и большую часть этой комнаты. Большой секретер все отчетливее выделялся в пространстве: иногда на нем лежали белые мерцающие предметы, похожие на бумаги, и раз или два я была уверена, что вижу стопку книг на полу рядом с письменным столом, с покрытыми позолотой корешками, как у старинных книг. Это всегда было примерно в то время, когда мальчишки на улице начинали кричать друг другу, что они идут домой, и иногда из-за какой-нибудь двери раздавался пронзительный голос, призывающий кого-нибудь «напомнить мальчикам», чтобы те вернулись к ужину. Именно в это время я всегда видела лучше всего, хотя это было близко к тому моменту, когда спускалась вуаль вечера, и свет дня становился менее ярким, все звуки на улице стихали, и тетя Мэри говорила своим мягким голосом: «Милая! Может быть, ты позвонишь, чтобы принесли лампу?» Она говорила «милая», как иные говорят «дорогая», и я думаю, что это более красивое слово.

И вот, однажды вечером, когда я сидела с книгой в руках и смотрела прямо через улицу, ни на что не отвлекаясь, я заметила внутри небольшое движение. Его никто не видит, — но каждый может представить его себе, — легкое движение в воздухе, небольшое волнение; вы не можете сказать, что это такое, но это указывает на чье-то присутствие, даже если вы никого не видите. Может быть, это тень, которая только один раз мелькнула в месте, где все неподвижно. Вы можете смотреть на пустую комнату и мебель в ней часами, а потом вдруг возникнет движение, и вы поймете, что в нее кто-то вошел. Это может быть всего лишь собака или кошка; это может быть, если такое возможно, пролетающая птица; но это кто-то, что-то живое, сильно отличающееся, на какие-то мгновения, от того, что не является живым. Это настолько поразило меня, что я тихонько вскрикнула. Тетя Мэри слегка пошевелилась, отложила огромную газету, которая почти скрывала ее от меня, и спросила: «Что случилось, милая?» — «Ничего!» — воскликнула я, слегка задыхаясь, потому что не хотела, чтобы меня беспокоили именно в этот момент, когда кто-то вошел в комнату! Но я думаю, что она не была удовлетворена моим ответом, потому что подошла и встала сзади, чтобы посмотреть, что заставило меня вскрикнуть, положив руку мне на плечо. Это было самое мягкое прикосновение в мире, но я едва-едва не скинула сердито ее руку: в этот момент все снова замерло и стало серым, и я больше ничего не видела.

— Ничего, — повторила я, но мне было так досадно, что я чуть не заплакала. — Я же сказала, что это пустяки, тетя Мэри. Неужели ты мне не веришь настолько, что пришла посмотреть — и все испортила!

Я, конечно, не собирался произносить эти последние слова; они вырвались у меня против моей воли. Мне было ужасно неприятно, что видение растаяло, словно сон, потому что это был не сон, а такая же реальность, как… такая же реальность, как я сама или все, что я когда-либо видела.

Она легонько погладила меня по плечу.

— Милая, — сказала она, — ты на что-то смотрела? Разве не так? Что же это было?

«Что это было?» — хотела сказать я и стряхнуть ее руку, но что-то во мне остановило меня, потому что я вообще ничего не сказала, и она тихо вернулась на свое место. Наверное, она сама позвонила в колокольчик, потому что я обнаружила мягкий поток света позади себя, а вечер снаружи потускнел, как это бывало каждую ночь, и я больше ничего не видела.

Я заговорила только на следующий день, кажется, после полудня. Это было вызвано тем, что она сказала о своей работе.

— У меня туман перед глазами, — сказала она. — Тебе придется научиться моим старым кружевным стежкам, милая, потому что скоро я не смогу их накидывать.

— О, надеюсь, ты сохранишь зрение, — воскликнул я, не думая о том, что говорю. Я была тогда молода и очень деловита. Я еще не понимала, что человек может сказать то, что вовсе не подразумевает, надеясь услышать возражения, даже если эти возражения будут идти вразрез со сказанным им самим.

— Мое зрение! — сказала она, глядя на меня снизу вверх почти сердитым взглядом. — О том, чтобы потерять зрение, речи не идет, — напротив, я вижу очень хорошо. Может быть, я и не вижу мелкие стежки, но на расстоянии я вижу так же хорошо, как и раньше — так же хорошо, как и ты.

— Я не имела в виду ничего плохого, тетя Мэри, — ответила я. — Мне показалось, ты сказала… но как же твое зрение может быть таким же хорошим, как всегда, если ты сомневаешься насчет этого окна? Я вижу комнату так же ясно, как… — Мой голос дрогнул, потому что я только что посмотрела через улицу, и могла бы поклясться, что там вообще не было никакого окна, а только фальшивое изображение одного из них, нарисованное на стене.

— Ах! — произнесла она с легким оттенком живости и удивления; она приподнялась и поспешно бросила свою работу, как будто собиралась подойти ко мне; потом, возможно, увидев недоумение на моем лице, она оставила это намерение. — Значит, ты зашла уже так далеко?

Что она имела в виду? Конечно, я знала все старые шотландские фразы так же хорошо, как саму себя, но это утешение — найти убежище в незначительном невежестве; я и сама притворялась, будто не понимаю, когда меня выводили из себя.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду под «так далеко», — воскликнула я, теряя терпение. Не знаю, что могло последовать за этим, но кто-то в этот момент позвал ее, и она только взглянула на меня, прежде чем выйти и протянуть руку своей гостье. Это был очень мягкий взгляд, но встревоженный, как будто она не знала, что делать; она слегка покачала головой, и мне показалось, что хотя на ее лице была улыбка, в глазах ее присутствовало что-то печальное. Я удалилась в свою нишу, и больше ничего не было сказано.

Мои мучения продолжались, потому что иногда я видела эту комнату совершенно отчетливо — так же ясно, как могла увидеть папину библиотеку, например, когда закрывала глаза. Я, естественно, сравнивала комнату с кабинетом моего отца из-за формы письменного стола, который, как я уже говорила, был точно таким же, как у него. Иногда я видела бумаги на столе совершенно ясно, точно так же, как видела его бумаги много раз за день. И маленькая стопка книг на полу у ножек — не выстроенная в правильном порядке, а сложенная одна над другой, с углами, выступающими в разные стороны, и пятнышки старой позолоты, сиявшей здесь и там. А потом я опять ничего не видела, абсолютно ничего, и была ничуть не лучше тех старушек, которые заглядывали мне через голову, прищуривали глаза и спорили, что окно было закрыто из-за старого, давно отмененного налога на окна, или что оно вообще никогда не было окном. Мне было очень неприятно в эти скучные минуты — чувствовать, что я тоже прищуриваю глаза и вижу не лучше их.

Старушки тети Мэри приходили и уходили изо дня в день, а июнь все продолжался. Мне предстояло уехать в июле, но я чувствовала, что мне совсем не хочется уезжать, пока я окончательно не проясню, — а я действительно собиралась это сделать, — тайну этого окна, которое так странно изменялось и казалось разным не только разным людям, но даже одним и тем же в разное время. Конечно, говорила я себе, это просто световой эффект. И все же это объяснение мне не очень нравилось; я была бы более довольна, если бы мне стало ясно, что во мне есть какое-то превосходство, если бы это оказалось не только превосходство молодых глаз над старыми, потому что этого было недостаточно, чтобы удовлетворить меня, ибо это превосходство я разделяла со всеми маленькими девочками и мальчиками на улице. Я скорее хотела бы думать, что во мне присутствует нечто особенное, придающее ясность моему зрению, — это было очень дерзкое предположение, но на самом деле оно не означало и половины той самонадеянности, о которой, по-видимому, свидетельствует то, что написано здесь черным по белому. Однако я еще несколько раз видела эту комнату совершенно ясно и разглядела, что это большая комната с большой картиной в тусклой золоченой раме, висящей на дальней стене, и множеством других предметов массивной мебели, создающих черноту тут и там, кроме большого секретера у стены, который, очевидно, был поставлен у окна ради света. Вещи становились видимыми мне одна за другой, пока я почти не подумала, что, в конце концов, смогу прочитать старую надпись на одном из больших томов, которая становилась с каждым разом все отчетливей; но все это было предварением великого события, случившегося в середине лета, — около дня Святого Иоанна, некогда считавшегося праздником, а теперь в Шотландии значил не больше, чем любой другой из дней святых, что я всегда буду считать великой скорбью и потерей для Шотландии, что бы там ни говорила тетя Мэри.

ГЛАВА III

Это великое событие случилось около середины лета, — не могу сказать точнее. К этому времени я уже очень хорошо познакомилась с большой тусклой комнатой напротив. Не только стол, который теперь был мне виден очень четко, с бумагами на нем и книгами у ножек, но и большая картина, висевшая на дальней стене, и множество других темных предметов мебели, особенно стул, который однажды вечером, как я увидела, был передвинут на место перед столом, — небольшая перемена, заставившая мое сердце забиться сильнее, потому что это ясно говорило о ком-то, кто должен был быть там, о ком-то, кто уже два или три раза заставлял меня вздрагивать от появления какой-то неясной тени или трепета, ассоциировавшихся у меня с каким-то движением в безмолвном пространстве: движением, которое заставляло меня быть уверенной, — в следующую минуту я должна увидеть или услышать что-то, что объяснило бы все это, — если бы снаружи в этот момент всегда не происходило чего-нибудь, препятствовавшего этому. На этот раз не было ни движения, ни тени. Некоторое время я очень внимательно всматривалась в комнату и разглядела все почти так же отчетливо, как прежде; а потом снова сосредоточила свое внимание на книге и прочитала одну-две самых интригующих главы; и вот я уже совсем покинула Сент-Рулс, Хай-Стрит и библиотеку колледжа, и оказалась в южноамериканском лесу, почти задушенном цветущими лианами, и ступала тихо, чтобы не наступить на скорпиона или ядовитую змею. В этот момент что-то внезапно привлекло мое внимание к тому, что находилось снаружи, я оторвалась от книги и затем, вздрогнув, вскочила, потому что не могла сдержаться. Не знаю, что я сказала, но этого было достаточно, чтобы напугать сидевших в комнате, одним из которых был старый мистер Питмилли. Все оглянулись на меня, чтобы спросить, в чем дело. И когда я, как обычно, ответила: «Ничего» и снова села, смущенная, но очень взволнованная, мистер Питмилли встал, подошел к окну и выглянул, очевидно, чтобы посмотреть, в чем дело. Он ничего не увидел, потому что вернулся назад, и я слышала, как он говорил тете Мэри, чтобы та не тревожилась, потому что мисси задремала от жары и испугалась, проснувшись, над чем все рассмеялись: в другой раз я могла бы убить его за дерзость, но сейчас мои мысли были слишком заняты, чтобы обращать на это внимание. В голове у меня стучало, а сердце бешено колотилось. Однако я была в таком сильном возбуждении, что полностью сдерживать себя, оставаться совершенно безмолвной, было мне тогда легче, чем в любое другое время моей жизни. Я подождала, пока старый джентльмен снова сядет на свое место, и только тогда оглянулась. Да, вот он, здесь! Я не была обманута. Когда я посмотрела на него, я поняла, — это было то, что я искала все время, — я знала, что он был там, и ждала его, каждый раз, когда в комнате возникало это призрачное движение, — он, и никто другой. И вот, наконец, как я и ожидала, он появился. Не знаю, ожидала ли я его, да и вообще кого-нибудь, но именно это я почувствовала, когда, внезапно заглянув в эту странную полутемную комнату, увидела его там.

Он сидел на стуле, который, должно быть, сам себе поставил или который кто-то другой, в глухую ночь, когда никто не видел, поставил для него перед секретером, повернувшись ко мне затылком, и писал. Свет падал на него с левой стороны, а, следовательно, на плечи и на ту сторону головы, которая, однако, была слишком сильно повернута, чтобы можно было разглядеть хоть какие-нибудь черты его лица. О, как странно, когда кто-то смотрит на него так же, как я, а он при этом не поворачивает головы и не делает ни одного движения! Если бы кто-нибудь стоял и смотрел на меня, даже если бы я спала самым крепким сном на свете, я бы проснулась, я бы вскочила, я бы почувствовала это даже во сне. Но он сидел и не шевелился. Вам не следует думать, хотя я и сказала, что свет падал на него с левой стороны, что там было очень много света. Ни в одной комнате, куда бы вы ни заглянули, не бывает такого света, как на той стороне улицы; но этого было достаточно, чтобы разглядеть его — очертания его фигуры, темной и плотной, сидящей в кресле, и бледность его головы, едва различимая в полумраке, вырисовывались вполне ясно. Я увидела этот силуэт на фоне тусклой позолоты рамы большой картины, висевшей на дальней стене.

Я сидела в своей нише, пока он был там, глядя на эту фигуру с каким-то восторгом. Я не знала, почему меня это так взволновало. В обычной ситуации, если бы я увидела студента у противоположного окна, спокойно занимающегося своим делом, это могло бы меня немного заинтересовать, но, конечно, не затронуло бы меня подобным образом. Всегда интересно иметь перед глазами какой-нибудь проблеск неведомой жизни — видеть так много и в то же время знать так мало, и, возможно, удивляться тому, что делает этот человек и почему он не поворачивает головы. Подходить к окну — но не слишком близко, чтобы он не увидел и не подумал, что вы шпионите за ним, — и спрашивать себя: «Он все еще там? Неужели он пишет, все время пишет? Интересно, что он там пишет?» Причем, это было бы просто развлечением, но не более того. В данном случае это было совсем не то, что чувствовала я. Это были своего рода часы, выпавшие из жизни, какое-то поглощение. Я не чувствовала, что у меня есть глаза для чего-то еще, или какое-то место в моей голове для других мыслей. Я больше не слышала, как обычно, рассказов и мудрых (или глупых) замечаний старых дам тети Мэри или мистера Питмилли. Я слышала только бормотание позади себя, голоса, один тише, другой громче; но это было не так, как в то время, когда я сидела за чтением и слышала каждое слово, пока история в моей книге и истории, которые они рассказывали друг дружке (то, что они говорили почти всегда складывалось в истории), не смешались одно с другом, и герой романа не стал каким-то образом героем (или, скорее, героиней) их всех. Но я уже не обращала внимания на то, что они говорили. И дело было не в том, что там имелось что-то очень интересное, а в том, что он был там. Он ничего не делал, чтобы поддержать мою увлеченность им. Он двигался ровно настолько, насколько это может делать человек, когда очень занят писательством, не думая ни о чем другом. Он едва заметно поворачивал голову, написав одну строчку и начиная другую; но это была длинная-предлинная страница, которая, казалось, никогда не будет закончена. Просто небольшой наклон вправо, когда он заканчивал строчку, а затем небольшой наклон влево, когда он начинал следующую. Этого было достаточно, чтобы удерживать мое внимание. Я полагаю, мой интерес был вызван постепенным ходом событий, следующих одно за другим, когда глаза привыкли к смутному свету: сначала появилась сама комната, потом письменный стол, потом другая мебель и, наконец, человек, который придавал всему этому смысл. Все это было так интересно, что походило на страну, которую только что открыли. И потом — необычайная слепота других людей, которые спорили между собой, существовало ли вообще это окно! Конечно, я не хотела быть непочтительной, ведь я очень любила свою тетю Мэри, и мне очень нравился мистер Питмилли, а еще я боялась леди Карнби. Но все же, подумать только, — я знаю, что не должна говорить эту глупость, — как они слепы, как глупы, как бесчувственны! Обсуждать это, вместо того, чтобы дать глазам увидеть предмет обсуждения! Было бы нехорошо думать, будто это из-за старости. Мне было так грустно подумать, что такая женщина, как моя тетя Мэри, не может ни видеть, ни слышать, ни чувствовать, как я сейчас, — это было так жестоко! А тут еще такая умная старушка, как леди Карнби, которая, как говорили, видит сквозь жернова, и мистер Питмилли, такой светский старик. Действительно, у меня на глаза навернулись слезы при мысли, что все эти умные люди, — только потому, что они уже не так молоды, как я, — не могут понять самых простых вещей; и при всей своей мудрости и знании, они не могут увидеть то, что такая девушка, как я, могла увидеть так легко. Я была слишком огорчена, чтобы думать об этом, и наполовину стыдилась, хотя, возможно, наполовину гордилась тем, что нахожусь в гораздо лучшем положении, чем они.

Все эти мысли проносились у меня в голове, пока я сидела и смотрела на противоположную сторону улицы. Я чувствовала, что в комнате напротив происходит так много всего! Он был так поглощен своим писанием, что не поднимал глаз, не останавливался ни на одном слове, не поворачивался на стуле, не вставал и не ходил по комнате, как мой отец. Папа — великий писатель, говорят все, но он уже подошел бы к окну и выглянул наружу, побарабанил бы пальцами по стеклу, понаблюдал бы за мухой, помог ей справиться с трудностями, поиграл бы с бахромой занавески и сделал бы еще дюжину милых, приятных, глупых вещей, пока не сложилась бы следующая фраза. «Дорогая моя, я жду прихода того самого единственного слова», — говорил он моей матери, когда та вопросительно смотрела на него, почему он бездельничает, а потом смеялся и возвращался к своему письменному столу. Тот, кто был напротив, вообще никогда не прерывался. Это было похоже на волшебство. Я не могла оторвать от него глаз, и от этого едва заметного движения, которое он сделал, повернув голову. Я дрожала от нетерпения увидеть, как он переворачивает страницу, или, может быть, бросает готовый лист на пол, когда кто-то заглядывает в окно, — как я однажды видела сэра Вальтера, — лист за листом. Я бы закричала, если бы этот неизвестный сделал это. Кто бы там ни был, я ничего не могла с собой поделать, и постепенно впала в такое напряженное ожидание, что голова моя стала горячей, а руки холодными. А потом, когда он чуть шевельнул локтем, как будто собирался это сделать, тетя Мэри позвала меня проводить леди Карнби до двери. Кажется, я не слышала ее, пока она не окликнула меня три раза, и тогда я вскочила, вся раскрасневшаяся, разгоряченная и чуть не плачущая. Когда я вышла из ниши, чтобы подать старушке руку (мистер Питмилли уже давно ушел), она подняла ладонь и погладила меня по щеке. «Что случилось с девочкой? — сказала она. — У нее жар. Ты не должна позволять ей сидеть у окна, Мэри Белкаррес. Мы с тобой знаем, что из этого выйдет». Прикосновение ее старых пальцев было странным, холодным, будто что-то неживое, и я почувствовала, как этот ужасный бриллиант ужалил меня в щеку.

Я не говорю, что это не было просто частью моего волнения и ожидания; и я знаю, что этого достаточно, чтобы заставить любого смеяться, — когда все волнение было связано с неизвестным человеком, пишущим в комнате по другую сторону дороги, и моим нетерпением, потому что он никак не заканчивал страницу. Если вы думаете, что я не была так хорошо осведомлена об этом, как кто-либо другой! — то ошибаетесь; но хуже всего было то, что эта ужасная старая леди чувствовала, как мое сердце бьется в ее руке, которой она держала мою. «Ты просто спишь, — сказала она мне своим старческим голосом почти у самого моего уха, когда мы спускались по лестнице. — Я не знаю, о ком идет речь, но это обязательно какой-нибудь мужчина, который не стоит этого. Если бы ты была мудрой, то больше не думала бы о нем».

— Я не думаю ни о каком мужчине! — сказала я, чуть не плача. — Это очень несправедливо и жестоко с вашей стороны, леди Карнби. Я никогда в жизни не думала ни о каком мужчине! — воскликнула я в порыве негодования. Старуха еще крепче вцепилась в мою руку и прижала ее к себе.

— Бедная пташка, — сказала она, — как она бьется и трепещет! Но я говорю только о том, что это еще более опасно, когда происходит во сне.

Она вовсе не была злой, но я была очень сердита и взволнована, и едва пожала старую бледную руку, которую она протянула мне из окна своей кареты, когда я помогала ей сесть. Я была сердита на нее и боялась бриллианта, который выглядывал из-под ее пальца так, словно видел меня насквозь; и, — верите вы мне или нет, — но я уверена, что он снова ужалил меня, — острый злобный укол, увы, полный особого смысла! Она никогда не носила перчаток, а только черные кружева, сквозь которые просвечивал этот ужасный бриллиант.

Я побежала наверх — она ушла последней, и тетя Мэри тоже пошла готовиться к обеду, потому что было уже поздно. Я поспешила к своему месту и огляделась, чувствуя, как мое сердце бьется сильнее, чем когда-либо. Я была совершенно уверена, что увижу готовый лист, лежащий белым пятном на полу. Но то, что я увидела, было лишь тусклым пятном того окна, которое, как они говорили, не было окном. За те пять минут, что я отсутствовала, свет каким-то чудесным образом изменился, и там, напротив, не было ничего, — ни отражения, ни проблеска. Все выглядело именно так, как они все говорили, — пустой силуэт окна, нарисованного на стене. Это было уже чересчур: я села и от волнения заплакала так, словно мое сердце вот-вот разорвется. Мне казалось, — они что-то сделали с ним, что было неестественно; я не могла вынести их жестокости — даже тети Мэри. Они думали, что это плохо для меня! нехорошо для меня! и они что-то сделали — даже сама тетя Мэри — и этот ужасный бриллиант, который прятался в ладони леди Карнби. Конечно, я понимала, что все это нелепо, как вы могли бы мне сказать, но меня раздражало разочарование и внезапный ледяной душ на мои возбужденные чувства, и я не мог этого вынести. Это был гораздо сильнее меня.

Я опоздала к обеду, и, естественно, на моих глазах остались следы слез, когда я вошла в столовую при полном свете, где тетя Мэри могла смотреть на меня в свое удовольствие, а я не могла убежать. Она сказала: «Милая, ты плакала. Я виновата в том, что ребенок твоей матери проливал слезы в моем доме».

— Никто ни в чем не виноват! — воскликнула я, а потом, чтобы не разрыдаться еще сильнее, расхохоталась и сказала: — Я боюсь этого ужасного бриллианта на руке старой леди Карнби. Он кусается — я уверена, что он кусается! Тетя Мэри, посмотри сюда.

— Глупая девочка, — сказала тетя Мэри, но при свете лампы посмотрела на мою щеку и слегка погладила ее своей мягкой рукой. — Успокойся, глупенький ребенок. Укуса нет, но щека покраснела, моя милая, и глаза мокрые. Ты должна просто прочитать мне мою газету после обеда, когда придет почта, и мы больше не будем думать и фантазировать сегодня вечером.

— Да, тетя Мэри, — сказала я. Но я знала, что произойдет вечером, потому что, когда она открывает свою «Таймс», полную новостей со всего мира, речей и всего того, что ее интересует, она забывает обо всем остальном, — хотя я не могу сказать почему. А так как я вела себя очень тихо и не издавала ни звука, то вечером она забыла, что сказала, и занавеска скрыла меня чуть больше обычного, и я сидела в своей нише, как будто была за сотню миль отсюда. Сердце мое трепетало, словно хотело выскочить из груди, потому что он был там. Но не так, как утром, — наверное, света было недостаточно, чтобы продолжать работу без лампы или свечей, — потому что он отвернулся от стола и сидел лицом к окну, откинувшись на спинку стула и повернув ко мне голову. Только не для меня — он не знал обо мне ничего. Мне показалось, что он ни на что не смотрит, но лицо его было обращено в мою сторону. У меня сердце ушло в пятки: это было так неожиданно, так странно! хотя почему это показалось мне странным, я не знаю, поскольку между ним и мной не было никакой связи, которая могла бы меня тронуть; и что может быть естественнее, чем то, что человек, уставший от своей работы и чувствующий, может быть, нужду в большем количестве света, — хотя еще недостаточно темно, чтобы зажечь лампу, — поворачивается в своем кресле, немного отдыхает и думает, — может быть, вообще ни о чем? Папа всегда говорит, что он вообще ни о чем не думает. Он говорит, что мысли проносятся в его голове, как сквозняк сквозь открытые двери, и он не несет за это никакой ответственности. Какие мысли проносились в голове этого человека? или он все еще думал о том, что писал, чтобы продолжить писать дальше? Больше всего меня беспокоило то, что я не могла разглядеть его лица. Это очень трудно сделать, когда вы видите человека только через два окна, — ваше собственное и его. Мне очень хотелось узнать его потом, если мне случится встретиться с ним на улице. Если бы он только встал и прошелся по комнате, я бы разглядела его фигуру, и узнала бы его снова; или если бы он только подошел к окну (как всегда делал папа), тогда я увидела бы его лицо достаточно ясно, чтобы узнать его. Но, конечно, он не видел никакой необходимости делать что-либо, чтобы я могла узнать его, потому что он не знал, что я существую; и, вероятно, если бы он знал, что я наблюдаю за ним, он был рассердился и ушел.

Но он все так же неподвижно сидел лицом к окну, как прежде сидел за письменным столом. Иногда он слегка шевелил рукой или ногой, и я задерживала дыхание, надеясь, что он вот-вот встанет со стула, но он этого не делал. И, несмотря на все мои усилия, я никак не могла разглядеть его лица. Я прищурилась, как это делала старая мисс Джини, которая была близорука, и приложила руки к обеим сторонам лица, чтобы сфокусировать на нем свет, но все было напрасно. То ли лицо изменилось, пока я сидела и смотрела, то ли свет был недостаточно яркий, то ли… я не знаю, что это было. Его волосы показались мне светлыми, — конечно, вокруг головы не было темной линии, как это было бы, если бы она была очень темной, — я увидела по тому, что там, где фоном ей служила старая золоченая рама на стене позади, — она должна быть светлой; я была почти уверена, что у него не было бороды. Я даже была уверена, что у него не было бороды, потому что очертания его лица были достаточно отчетливы, а дневной свет все еще был совершенно ясен на улице, так что я совершенно точно узнала мальчика булочника, стоявшего на тротуаре напротив, и которого я узнала бы снова, где и когда бы я его ни встретила: как будто это было ужасно важно — суметь узнать мальчика булочника! Однако было в этом мальчике и кое-что любопытное. Он бросал камни во что-то или в кого-то. В Сент-Рулсе у мальчишек есть развлечение — бросать камни друг в друга, и, я думаю, там происходила битва. Я полагаю также, что у него в руке остался один камень, сохранившийся после битвы, и его блуждающий взгляд изучал все, находившееся на улице, чтобы определить, куда он мог бросить его с наибольшим эффектом. Но, по-видимому, не нашел ничего достойного этого на улице, потому что внезапно повернулся, и нацелил его прямо в окно. Я заметила, не акцентируя на этом внимания, что камень ударился с глухим звуком, — стекло при этом не разбилось, — и упал прямо на тротуар. Но я не отметила этого даже мысленно, — так пристально следила я за фигурой внутри, которая не двигалась и ни на что не обращала ни малейшего внимания, оставаясь такой же смутно ясной, такой же совершенно видимой, но при этом такой же неразличимой, как и прежде. А потом свет начал понемногу угасать, не уменьшая перспективы внутри комнаты, но делая ее еще менее отчетливой, чем раньше.

Я вскочила, почувствовав на своем плече руку тети Мэри.

— Милая, — сказала она, — я дважды просила тебя позвонить в колокольчик, но ты меня не слышала.

— О, тетя Мэри! — воскликнул я в великом раскаянии, но невольно снова повернулась к окну.

— Ты должна уйти отсюда, — произнесла она почти сердито, но потом ее голос стал мягче, и она поцеловала меня. — Не беспокойся о лампе, милая; я сама позвонила, и ее сейчас принесут; но, глупый ребенок, ты не должна видеть сны — твоя маленькая головка закружится.

В ответ я лишь слегка махнула рукой в сторону окна на другой стороне улицы, потому что едва могла говорить.

Она стояла рядом, нежно поглаживая меня по плечу, целую минуту или даже больше, бормоча что-то вроде: «Это должно пройти». А потом сказала, как обычно, мягко положив руку мне на плечо: «Как сон, когда просыпаешься». И когда я снова взглянула, то увидела лишь пустую непрозрачную поверхность — и ничего больше.

Тетя Мэри больше не задавала мне никаких вопросов. Она заставила меня выйти из моей ниши, сесть возле лампы и почитать ей что-то. Но я не понимала, что читаю, потому что мне вдруг пришла в голову мысль и не желала уходить: я вспомнила глухой удар камня об окно и его падение прямо вниз, словно он натолкнулся на что-то твердое, отбросившее его, хотя я сама видела, как он ударился о стекло.

Глава IV

Боюсь, что некоторое время я пребывала в состоянии сильного возбуждения и душевного смятения. Я обычно с нетерпением ждала наступления вечера, когда могла наблюдать за своим соседом через окно напротив. Я почти ни с кем не разговаривала, и ни словом не обмолвилась о том, что меня удивляло и занимало. Я спрашивала себя, кто он такой, что делает и почему он никогда не приходит до вечера (или очень редко); и еще мне было очень интересно, в каком здании расположена комната, в которой он сидит. Как я уже не раз говорила, она была частью старой университетской библиотеки. Окно было одним из тех окон, которые, как я поняла, освещали большой зал; но принадлежала ли эта комната самой библиотеке или как ее обитатель получил доступ в нее, я сказать не могла. Я решила, что в нее, скорее всего, можно попасть из холла, и что этот джентльмен должен быть библиотекарем или одним из его помощников, возможно, занятым весь день своими официальными обязанностями и способным только вечером добраться до своего стола и заняться личными делами. Я много раз слышала о подобных вещах — о человеке, который должен был зарабатывать себе на жизнь какой-то другой работой, а потом, когда наступало время досуга, посвящал его тому, что действительно любил, — какому-нибудь учебнику или книге, которую писал. Мой отец и сам когда-то был таким же. Он весь день просиживал в казначействе, а вечером писал книги, сделавшие его знаменитым. Его дочь, как бы мало она ни знала о других вещах, не могла этого не знать! Но меня обескуражило, когда однажды на улице кто-то указал мне на пожилого джентльмена, носившего парик и часто нюхавшего табак, и сказал: «Это библиотекарь старого университета». На какое-то мгновение меня это сильно потрясло, но потом я вспомнила, что у старого джентльмена обычно бывают помощники и что человек в комнате, должно быть, один из них.

Постепенно я окончательно уверилась в этом. Наверху было еще одно маленькое окошко, которое очень сильно мерцало, когда светило солнце, и выглядело очень милым и светлым над тусклостью другого, скрывавшей так много. Я решила, что это окно его другой комнаты, и что эти две комнаты в конце красивого холла много значили для него, располагаясь так близко от всех книг, так уединенно и тихо, что никто о них не знал. Как это было чудесно! можно было видеть, как он использовал выпавшую на его долю удачу, когда сидел там, неустанно работая в течение нескольких часов подряд. Была ли это книга, которую он писал, или, возможно, это были стихи? Эта мысль заставила мое сердце забиться сильнее, но я с большим сожалением заключила, что это не могут быть стихи, потому что никто не может писать такие стихи сразу, не останавливаясь ни на едином слове, не подбирая рифму. Если бы это были стихи, он непременно встал бы, прошелся по комнате или подошел к окну, как папа, — не то чтобы папа писал стихи: он всегда говорил: «Я недостоин даже говорить о подобном таинстве», — качая головой, что вызывало у меня удивленное восхищение и почти благоговейный трепет перед поэтом, который был чем-то значительным даже для папы. Но я не могла поверить, что поэт мог оставаться неподвижным в течение многих часов. Но что же это могло быть в таком случае? возможно, это была история; грандиозный труд, над которым нужно работать, и при этом вам, возможно, не нужно будет ни двигаться, ни ходить взад и вперед, ни смотреть на небо и чудесный свет.

Однако время от времени он все-таки менял свое положение, хотя и не подходил к окну. Иногда, как я уже говорила, он поворачивался в своем кресле к нему лицом и долго сидел в задумчивости, пока свет не начинал угасать и мир не превращался в тот странный день, который был ночью, — тем бесцветным светом, в котором все было так ясно видно и отсутствовали тени. «Это случилось между ночью и днем, когда фэйри получают безраздельную власть». Это был послесвет чудесного, долгого летнего вечера, свет без теней. В нем присутствовало какое-то колдовство, — иногда оно заставляло меня бояться, и тогда всякие странные мысли, казалось, приходили ко мне; и я всегда чувствовала, что если бы только мы обладали способностью видеть немного больше, то смогли бы увидеть красивых существ вокруг нас, не принадлежащих к нашему миру. Я подумала, что, скорее всего, он их видел, потому что сидел там и смотрел на улицу; и это заставило мое сердце наполниться самым странным чувством, словно бы гордостью за то, что, хотя я и не могла видеть, он — видел, и ему даже не требовалось подойти к окну, как это делала я, сидя в глубине ниши, глядя на него и надеясь увидеть все его глазами.

Я была так поглощена этими мыслями и наблюдала за ним каждый вечер, — теперь он не пропускал ни одного вечера, и всегда был там, — что люди стали замечать, — я побледнела и мне, по их мнению, нездоровилось, потому что я не обращала внимания, когда они заговаривали со мной, и не хотела ни выходить из своей ниши, ни присоединиться к другим девушкам для игры в теннис, ни делать что-нибудь такое, что делали другие; а некоторые говорили тете Мэри, что я быстро теряю все завоеванные позиции, и что она никогда не сможет отослать меня обратно к матери с таким бледным лицом. Тетя Мэри уже давно начала тревожно поглядывать на меня и, я уверена, втайне от меня советовалась по моему поводу, иногда с доктором, а иногда со своими старушками, которые думали, будто знают о молодых девушках больше, чем доктора. Я слышала, как они говорили ей, что мне нужно отвлечься, обязательно нужно отвлечься, и что она должна больше гулять со мной и устраивать вечеринки, и что, когда начнут приезжать летние гости, возможно, устроить бал или даже два, а леди Карнби устроит пикник. «Мой молодой лорд возвращается домой, — сказала пожилая леди, которую они называли мисс Джини, — а я никогда еще не встречала юную девицу, которая осталась бы равнодушной при виде молодого лорда».

Тетя Мэри покачала головой.

— Я бы не стала ничего говорить молодому лорду, — сказала она. — Его мать слишком озабочена деньгами, а у моей бедной крошки нет никакого состояния, о котором стоило бы упомянуть. Нет, мы не должны летать так высоко, как молодой лорд, но я с радостью повожу ее по окрестностям, чтобы она увидела старые замки и башни. Возможно, это ее разбудит.

— Но если это не поможет, мы должны придумать что-нибудь другое, — сказала старая леди.

Может быть, в тот день я слышала их разговоры, потому что они говорили обо мне, а это всегда является эффективным способом заставить вас слушать, потому что в последнее время я не обращала никакого внимания на то, что они говорили, и думала про себя, как мало они знают, и как мало меня интересуют старые замки и любопытные дома, имея перед глазами нечто другое. Но как раз в это время вошел мистер Питмилли, который всегда был моим другом, и, услышав их разговор, он сумел отвлечь их и сменить тему. А через некоторое время, когда дамы ушли, он подошел к моей нише и взглянул прямо поверх моей головы. После чего спросил тетю Мэри, разрешили ли они вопрос об окне напротив: «Иногда вы думали, что это окно, а потом — что не окно, и много чего еще», — напомнил старый джентльмен.

Тетя Мэри снова посмотрела на меня, очень задумчиво, а потом сказала: «На самом деле, мистер Питмилли, мы по-прежнему там, где были, и я совершенно выбита из колеи; и я думаю, что моя племянница разделяет мои взгляды, потому что я часто вижу, как она смотрит на меня и удивляется; я понятия не имею, каково ее мнение».

— Мое мнение! — сказала я. — Тетя Мэри. — Я не мог удержаться от некоторого презрения, как это случается в очень юном возрасте. — У меня нет никакого мнения. Там есть не только окно, но и комната, и я могла бы показать вам… — Я хотела сказать: «показать вам господина, который сидит и пишет в ней», но остановилась, не зная, как он иэто воспримут, и перевела взгляд с нее на джентльмена и обратно. — Я могла бы вам описать мебель, которая там есть, — сказала я. А потом я почувствовала, как что-то похожее на пламя охватило мое лицо, и мои щеки вдруг запылали. Мне показалось, что они мельком взглянули друг на друга, но, возможно, это было глупо. — Там есть большая картина в большой тусклой раме, — сказала я, слегка задыхаясь, — на стене напротив окна.

— Вот как? — сказал мистер Питмилли с легким смешком. А потом добавил: — Тогда я скажу вам, что мы сделаем. Вы же знаете, что сегодня вечером в большом зале будет устроена вечеринка, или как там это называется, все будет открыто и освещено. Это красивая комната, и в ней есть две-три вещи, на которые стоит посмотреть. Я просто зайду после того, как мы все пообедаем, и отведу вас обеих, мадам… мисси и вас…

— Боже мой! — сказала тетя Мэри. — Я не бывала там больше лет, чем хотела бы сказать, и ни разу не была в библиотечном зале. — Потом она слегка вздрогнула и тихо добавила: — Я не могла пойти туда.

— Значит, сегодня вечером вы начнете все сначала, сударыня, — сказал мистер Питмилли, не обратив на ее слова никакого внимания, — и я буду вести за собой человека, который когда-то был украшением бала!

— Ах, когда-то!.. — сказала тетя Мэри с тихим смешком, а потом вздохнула. — И мы не будем говорить, как давно это было. — После этого она сделала паузу, все время глядя на меня, а потом произнесла: — Я принимаю ваше предложение, мы наденем наши лучшие наряды, и, я надеюсь, у вас не будет повода стыдиться нас. Но почему бы вам не пообедать здесь?

Решение было принято, и старый джентльмен с довольным видом отправился одеваться. Но я пришла к тете Мэри, как только он ушел, и умоляла ее не заставлять меня идти с ними.

— Мне нравится долгая ночь, и свет, который длится так долго. И для меня невыносимо одеваться и уходить из дома, ради какой-то дурацкой вечеринки. Я ненавижу вечеринки, тетя Мэри! — воскликнула я. — И я бы предпочла остаться здесь.

— Милая моя, — сказала она, беря меня за обе руки, — я знаю, что это, может быть, будет для тебя ударом, но так будет лучше.

— Как это может быть для меня ударом? — воскликнула я. — И все равно, я бы предпочла не ходить.

— Ты просто пойдешь со мной, милая, только в этот раз: я не часто выхожу из дома. Ты пойдешь со мной в эту единственную ночь, только в эту единственную ночь, моя милая.

Уверена, что в глазах тети Мэри стояли слезы; произнося эти слова, она поцеловала меня. Больше я ничего не могла сказать, но как же мне не хотелось идти! Обычная вечеринка, беседа, вместо волшебного часа у моего окна, мягкого странного света, и тусклого лица, выглядывающего наружу, которое заставляло меня все время гадать, о чем он думает, что ищет, кто он такой? Обычная беседа вместо чуда, загадки и вопросов в течение долгой, медленно угасающей ночи!

Однако когда я одевалась, мне пришло в голову, — хотя я была уверена, что он предпочтет свое одиночество всему остальному, — что он, возможно, также придет. И когда я подумала об этом, то достала свое белое платье, хотя Джанет положила мое голубое, а к нему — маленькое жемчужное ожерелье, которое я считала слишком хорошим, чтобы носить. Это были не очень крупные, но зато настоящие жемчужины, очень ровные и блестящие, пусть и маленькие; и хотя тогда я не придавала особого значения своей внешности, должно быть, во мне было что-то такое — бледное, но способное мгновенно покраснеть, с таким белым платьем, такими белыми жемчужинами и, может быть, такими темными волосами, — на что приятно было смотреть, потому что даже у старого мистера Питмилли был странный взгляд, словно он не только радовался, но и сожалел, возможно, считая меня существом, у которого будут неприятности в этой жизни, хотя я была молода и не знала их. Когда тетя Мэри посмотрела на меня, губы ее слегка дрогнули. Сама она была в своем красивом кружевном платье, с очень красиво уложенными белыми волосами и выглядела на все сто. Что же касается самого мистера Питмилли, то у него на рубашке была прекрасная французская оборка, заплетенная в тончайшие косички, и бриллиантовая булавка, сверкавшая так же ярко, как кольцо леди Карнби; но это был прекрасный, откровенный, добрый камень, который смотрел вам прямо в лицо и сверкал, и в нем плясал огонек, как будто ему было приятно видеть вас и сиять на груди честного и добропорядочного старого джентльмена, потому что он был одним из возлюбленных тети Мэри во время их молодости, и все еще думал, что на свете нет никого похожего на нее.

К тому времени, как мы в мягком вечернем свете пересекли улицу и направились в библиотеку, я уже пребывала в счастливом душевном смятении. Может быть, я все-таки увижу его, увижу ту комнату, которая была мне так хорошо знакома, и узнаю, почему он так часто сидел там и никогда не показывался за ее границами. Я думала, что смогу узнать, над чем он работает, и мне будет очень приятно рассказать об этом папе, когда я вернусь домой. Один мой друг в Сент-Рулсе — о, гораздо, гораздо более занятый, чем когда-либо был ты, папа! — после чего мой отец засмеется, как всегда, и скажет, что он всего лишь бездельник и никогда ничем не занят.

Комната была светлая и яркая, цветы — повсюду, где только могли быть цветы, и длинные ряды книг, которые тянулись вдоль стен с каждой стороны, освещенные бликами там, где имелась линия позолоты или орнамента. Поначалу весь этот свет ослепил меня, но я была очень взволнована, хотя и держалась очень тихо, оглядываясь вокруг, чтобы увидеть, — может быть, в каком-нибудь углу, в середине какой-нибудь группы, — он будет там. Я не ожидала увидеть его среди дам. Он не хотел быть с ними, — он был слишком прилежен, слишком молчалив; но, может быть, среди круга седых голов в дальнем конце комнаты — может быть…

Я не уверена, что мне не доставило особого удовольствия убедиться: нет никого, кого я могла бы принять за него, кто был бы хоть немного похож на мое смутное представление о нем. Нелепо было думать, что он окажется здесь, среди всех этих звуков голосов, при ярком свете этих ламп. Я испытывала некоторую гордость, думая, что он, как обычно, сидит в своей комнате, делает свою работу или так глубоко задумывается над ней, как тогда, когда он поворачивается в кресле лицом к свету.

Таким образом, я немного успокоилась в душе, ибо теперь, когда ожидание встречи с ним прошло, хотя это и было разочарованием, — но и облегчением тоже, — мистер Питмилли подошел ко мне и протянул руку.

— А теперь, — сказал он, — я поведу вас посмотреть диковинки.

Я думала, что после того, как увижу всех и поговорю со всеми, кого знаю, тетя Мэри отпустит меня домой, поэтому пошла очень охотно, хотя меня и не интересовали эти диковинки. Однако нечто странное поразило меня, когда мы шли по комнате. Это был воздух, довольно свежий, лившийся из открытого окна в восточном конце зала. Значит, там должно быть окно? В первый момент я едва поняла, что это значит, но мне показалось, будто в этом есть какой-то смысл, и почувствовала себя очень неловко, не понимая почему.

И была еще одна вещь, — напугавшая меня. С той стороны стены, что выходила на улицу, казалось, вообще не было окон. Длинный ряд книжных шкафов заполнял его от края до края. Я не могла понять, что это значит, но меня это смутило. Я была совершенно сбита с толку. Мне казалось, что я нахожусь в незнакомой стране, не зная, куда иду, не зная, что мне предстоит дальше. Если на стене не было окон, выходящих на улицу, то где же было мое окно? Мое сердце, которое все это время то учащенно билось, то снова успокаивалось, на этот раз забилось так, словно собиралось выпрыгнуть из моей груди, но я не знала, почему.

Потом мы остановились перед стеклянной витриной, и мистер Питмилли показал мне кое-что из того, что в ней находилось. Я не могла уделить этому особого внимания. Голова у меня шла кругом. Я слышала, как он продолжал говорить, а потом и сама заговорила с каким-то странным звуком, который глухо отдавался у меня в ушах; но я не понимала, что говорю, и что говорит он. Затем он отвел меня в восточный конец комнаты, сказав что-то, — кажется, что я бледна, и воздух пойдет мне на пользу. Воздух дул прямо на меня, поднимая кружева моего платья, шевелил мои волосы. Окно выходило на бледный дневной свет, на узкую улочку, тянувшуюся вдоль конца здания. Мистер Питмилли продолжал говорить, но я не могла разобрать ни слова. Затем я услышала свой собственный голос, говоривший сквозь его, хотя, казалось, не осознавала, что говорю. «Но где же мое окно? Но где же тогда мое окно?» Мне показалось, будто я что-то сказала, я повернулась, потащив его за собой, все еще держа за руку. Когда я это сделала, мой взгляд, наконец, упал на что-то знакомое мне. Это была большая картина в широкой раме, висевшая на дальней стене.

Что же это значит? О, что это значит? Я снова повернулась к открытому окну в восточном конце и к дневному свету, странному свету без тени, наполнявшему этот освещенный зал, подобный пузырю, который вот-вот лопнет, как нечто ненастоящее. Настоящим местом была знакомая мне комната, где висела эта картина, где стоял письменный стол и где он сидел лицом к свету. Но где же был свет и окно, через которое он проникал? Я думаю, что мои чувства, должно быть, покинули меня. Я подошла к знакомой мне картине, а потом — прямо через комнату, все время волоча за собой мистера Питмилли, лицо которого было бледно, но который не сопротивлялся, а только позволил мне отвести его прямо туда, где было окно, — где окна не было, — где его не было и в помине. «Но где же мое окно? Где мое окно?» — повторяла я. И все это время я была уверена, что сплю, а все эти огни были какой-то театральной иллюзией, в которой присутствовали говорящие люди; и нет ничего реального, кроме бледного, медленно затухающего дня, находящегося рядом и ждущего, когда этот дурацкий пузырь лопнет.

— Дорогая, — сказал мистер Питмилли, — дорогая! Помните, что вы находитесь на публике. Вспомните, где вы находитесь. Вы не должны кричать и пугать свою тетю Мэри. Пойдемте со мной. Идемте, моя дорогая юная леди! Присядьте на минутку-другую и успокойтесь, а я принесу вам лед или немного вина. — Он все время поглаживал мою руку, лежавшую на его руке, и очень тревожно смотрел на меня. — Благослови вас Господь! Благослови вас Господь! Я никогда не думал, что это будет иметь такой эффект, — сказал он.

Но я не позволила ему увести меня. Я снова подошла к картине и посмотрела на нее, не видя, а затем снова пересекла комнату с какой-то дикой мыслью, что если я буду настойчива, то найду его. «Мое окно… мое окно!» — все время повторяла я.

Один из профессоров услышал меня. «Окно! — сказал он. — А-а, так вы были захвачены тем зрелищем, которое появляется, если глядеть снаружи. Оно был устроено на одном уровне с окном на лестнице. Но оно никогда не было настоящим окном. Оно как раз за этим книжным шкафом. Оно вводит в заблуждение многих людей», — сказал он.

Его голос, казалось, звучал откуда-то издалека, и, казалось, он будет звучать вечно; зал плавал вокруг меня в ослепительном сиянии и шуме; дневной свет в открытом окне становился все более серым, ожидая, когда он закончится, и — пузырь лопнул.

Глава V

Мистер Питмилли отвел меня домой; вернее, это я сама отвела его, слегка подталкивая вперед, крепко держа за руку, не дожидаясь ни тети Мэри, ни кого-либо еще. Мы снова вышли на дневной свет, я — без плаща и шали, с голыми руками, непокрытой головой и жемчугом на шее. Вокруг толпился народ, и мальчик из пекарни, тот самый мальчик из пекарни, встал прямо у меня на пути и закричал: «Красотка!» — остальным: это слово почему-то поразило меня, как прежде его камень — окно, без всякой причины. Но я не обращала внимания на то, что люди пялятся на меня, и поспешила через улицу, опередив мистера Питмилли на полшага. Дверь была открыта, Джанет стояла около нее, выглядывая наружу, чтобы посмотреть на дам в пышных платьях. Увидев, что я торопливо перехожу улицу, она вскрикнула, но я проскочила мимо нее, толкнула мистера Питмилли вверх по лестнице и, задыхаясь, повела его в нишу, где бросился на сиденье, чувствуя, что не могу сделать больше ни шагу, и махнула рукой в сторону окна. «Там! Там!» — воскликнула я. Ах! вот она — а в ней не бессмысленная толпа, не театр, не пузырь, не шум разговоров. Никогда за все эти дни я не видела эту комнату так ясно. В ней был слабый отблеск света, как будто это был отблеск какого-то обычного света в холле, и он сидел напротив окна, спокойный, погруженный в свои мысли, повернувшись к нему лицом. Никто, кроме меня, его не видел. Джанет могла бы увидеть его, если бы я позвала ее наверх. Это было похоже на картину, — все то, что я видела; а атмосфера была полна ничем не нарушаемой тишины. Я потянула мистера Питмилли за руку, прежде чем отпустить его, и сказала: «Смотрите! Видите?» Он бросил на меня самый растерянный взгляд, как будто ему хотелось заплакать. Он ничего не видел! Я была уверена в этом по его глазам. Он был стар, и в нем не было никакого видения. Если бы я позвонила Джанет, она бы все это увидела. «Дорогая! — сказал он. — Дорогая!» — он беспомощно развел руки. «Он был там все эти ночи, — воскликнула я, — и я подумала, что вы могли бы рассказать мне, кто он и что делает, и что он мог бы отвести меня в эту комнату и показать ее мне, чтобы я могла рассказать папе. Папа поймет, он хотел бы услышать. О, не могли бы вы сказать мне, чем он занимается, мистер Питмилли? Он никогда не поднимает головы, пока свет отбрасывает тень, а потом, когда это происходит, он отворачивается, думает и отдыхает!»

Мистер Питмилли весь дрожал, то ли от холода, то ли от чего-то еще. «Моя дорогая юная леди… моя дорогая…» — произнес он с дрожью в голосе, а затем замолчал и посмотрел на меня так, словно собирался заплакать. «Успокойтесь, успокойтесь, — сказал он и добавил уже другим голосом: — Я вернусь туда, чтобы привести вашу тетю Мэри домой; вы понимаете, моя бедная малышка, я собираюсь привести ее домой — вам будет лучше, когда она будет здесь». Я была рада, когда он ушел, так как он ничего не мог видеть; и я сидела одна в темноте, которая была не темной, а совсем светлой — светом, подобного которому я никогда не видела. Как же все было ясно в этой комнате! не такой ослепительный, как в той, где горел газ и раздавались голоса, но такой тихий; и все было таким, словно принадлежало другому миру. Я услышала легкий шорох позади себя, и увидела Джанет, которая стояла, уставившись на меня широко открытыми глазами. Она была лишь немного старше меня. Я позвала ее: «Джанет, иди сюда, подойди, и ты увидишь его. Иди сюда и увидишь его!» — меня раздражало, что она была такой застенчивой и держалась позади. «О, моя милая юная леди!» — сказала она и разрыдалась. Я топнула ногой, возмущенная тем, что она не подошла, и она бросилась бежать, шурша и размахивая руками, как будто испугалась. Ни один из них, ни один! даже такая девушка, как она, с таким взглядом, как у нее, ничего не видела. Я снова повернулась и протянула руки к сидящему там человеку, который был единственным, кто знал об этом. «О, — произнесла я, — скажи мне что-нибудь! Я не знаю, кто ты и что ты; но ты одинок, и я тоже; и я только… сочувствую тебе. Скажи мне что-нибудь!» Я не надеялась, что он услышит, и не ждала никакого ответа. Как он мог слышать, когда между нами была улица, его окно было закрыто, а еще весь этот шум голосов? На мгновение мне показалось, что во всем мире есть только он и я.

У меня перехватило дыхание, уже почти покинувшее меня, когда я увидела, как он шевельнулся в своем кресле! Он услышал меня, хотя я и не понимала — как. Он встал, и я тоже встала, безмолвная, не способная ни на что, кроме этого механического движения. Он, казалось, притягивал меня, как будто я была марионеткой, движимой его волей. Он подошел к окну и остановился, глядя на меня. Я была уверена, что он смотрит на меня. Наконец-то он увидел меня; наконец-то он узнал, что кто-то, пусть — всего лишь девушка, наблюдает за ним, ищет его, верит в него. Я находилась в таком волнении и смятении духа, что не могла удержаться на ногах и облокотилась на подоконник, чувствуя, как из меня вырывается сердце. Я не могу описать его лицо. Оно было тусклым, но все же в нем был свет; я думаю, что это была улыбка; и так же пристально, как я смотрела на него, он смотрел на меня. Затем он положил руки на окно, чтобы открыть его. Это было нелегко, но, в конце концов, он распахнул его со звуком, эхом разнесшемся по всей улице. Я увидела, что люди услышали его, некоторые подняли головы. Что касается меня, то я сложила руки вместе, прислонилась лицом к стеклу, так, словно могла выйти сквозь него, мое сердце рвалось из груди. Он открыл окно с шумом, который был слышен от Западного порта до аббатства. Разве можно в этом сомневаться?

А потом он наклонился вперед и выглянул в окно. Сначала он взглянул на меня, слегка махнув рукой, как будто это было приветствие, но и не совсем так, потому что мне показалось, что он отмахнулся от меня; потом он посмотрел вверх и вниз в тусклом сиянии уходящего дня, сначала на восток, на старые башни аббатства, а затем на запад, вдоль широкой линии улицы, где ходило много людей, но при этом создавалось так мало шума, что, казалось, это были зачарованные люди в зачарованном месте. Я смотрела на него с таким глубоким удовлетворением, которое невозможно выразить словами, потому что теперь никто не мог сказать мне, что его там нет, — никто не мог сказать, что я сплю. Я смотрела на него так, словно не могла дышать — мое сердце билось в горле, мои глаза были устремлены на него. Он посмотрел вверх и вниз, а затем снова посмотрел на меня. Я была первой и последней, хотя это длилось недолго: он знал, он видел, кто именно видел его и сочувствовал ему все это время. Я была в каком-то восторге, но и оцепенении тоже; мой взгляд перемещался вместе с его взглядом, следуя за ним, как будто я была его тенью; а потом он вдруг исчез, и я больше его не видела.

Я снова откинулась на спинку сиденья, ища, на что бы опереться, чтобы хоть как-то поддержать себя. Перед тем, как исчезнуть, он поднял руку и помахал мне. Как и куда он ушел, я не могу сказать, но через мгновение он был уже далеко, окно было открыто, а комната погрузилась в тишину и полумрак, видимая на всем своем пространстве, с большой картиной в золоченой раме на стене. Мне не было больно видеть, как он уходит. Мое сердце было так спокойно, я была так измучена и удовлетворена — ибо какие сомнения или вопросы могли быть теперь о нем? Когда я сидела, ослабев, откинувшись на спинку сиденья, тетя Мэри подошла сзади и с легким шорохом, как будто прилетела на крыльях, обняла меня и притянула мою голову к своей груди. Я начал понемногу плакать, всхлипывая, как ребенок. «Вы видели его, вы видели его!» — сказала я. Когда я прижималась к ней и чувствовал ее, — такую нежную, такую добрую, — мне было так приятно, что я не могу описать, как она обнимала меня, и слышала ее голос: «Милая, моя милая!» — как будто она тоже чуть не плакала. Сидя, я пришла в себя, успокоенная, довольная всем. Но я хотела получить некоторую уверенность, что они тоже его видели. Я махнула рукой в сторону окна, которое все еще оставалось открытым, и комнаты, которая постепенно исчезала в слабой темноте. «На этот раз ты все это видела?» — нетерпеливо спросила я. «Милая!» — сказала тетя Мэри, целуя меня, а мистер Питмилли принялся ходить по комнате маленькими шажками, как будто у него кончилось терпение. Я выпрямилась и убрала руки тети Мэри. «Вы не можете быть так слепы! — воскликнула я. — О, только не сегодня, по крайней мере — не сегодня!» Но ни тот, ни другая ничего не ответили. Я встряхнулась, совершенно высвободилась, и приподнялась. Там, посреди улицы, стоял мальчик пекаря, похожий на статую, уставившись в распахнутое окно, с открытым ртом и удивленным лицом, затаив дыхание, словно не веря своим глазам. Я метнулся вперед, окликнула его, и сделала знак подойти. «О, приведите его сюда! приведите его, приведите его ко мне!» — снова воскликнула я.

Мистер Питмилли тотчас же вышел и взял мальчика за плечо. Тот не хотел приходить сюда. Странно было видеть маленького пожилого джентльмена в красивом костюме с бриллиантовой булавкой, стоявшего на улице, положив руку на плечо мальчика, и других мальчиков, собравшихся вокруг небольшой толпой. Но вот они направились к дому, и все остальные последовали за ними, изумленно разинув рты. Он вошел неохотно, почти сопротивляясь, и выглядел так, словно мы хотели причинить ему какой-то вред. «Пойдемте, мой мальчик, поговорим с молодой леди», — говорил Мистер Питмилли. А тетя Мэри взяла меня за руки.

— Мальчик, — спросила я, — ты тоже это видел, ты это видел, скажи им, что ты это видел! Это то, чего я хочу, и ничего больше.

Он смотрел на меня так же, как и все остальные, словно думал, что я сошла с ума. «Чего она хочет от меня? — пробормотал он, а потом добавил: — Я не причинил никакого вреда, даже если бросил в него камень, потому что бросать камни — это не грех.»

— Ах ты, негодяй! — сказал мистер Питмилли, встряхивая его. — Ты что, бросал камни? Когда-нибудь ты убьешь кого-нибудь своими камнями. — Старый джентльмен был смущен и встревожен, потому что не понимал, чего я хочу и что произошло. А потом тетя Мэри, притянув меня к себе, заговорила:

— Юноша, — сказала она, — ответь молодой леди, будь хорошим мальчиком. Я вовсе не собираюсь придираться к тебе. Ответь ей, мой друг, и тогда Джанет накормит тебя ужином, прежде чем ты уйдешь.

— О, говори, говори! — воскликнула я. — Ответь им, скажи! Ты видел, как это окно открылось, как джентльмен выглянул наружу и помахал рукой?

— Я не видел никакого другого джентльмена, — ответил он, опустив голову, — кроме этого маленького джентльмена.

— Послушай, юноша, — сказала тетя Мэри. — Я видела, как ты стоял посреди улицы и смотрел. На что ты смотрел?

— Ни на что. Просто там, в библиотеке, было открыто окно, там, где его не было. И оно было открыто, и это верно, как смерть. Вы можете смеяться, если хотите. Это то, что она хочет услышать от меня?

— Ты несешь чушь, парень, — сказал мистер Питмилли.

— Говорю вам, оно было открыто, как и все остальные окна. Это так же верно, как смерть. Я сам не мог в это поверить, но это правда.

— Вон оно! — воскликнул я, оборачиваясь и указывая им на окно с великим торжеством в сердце. Но свет поблек, окно изменился. Теперь оно было тем же, что и всегда, — темной нишей в стене.

Весь этот вечер со мной обращались как с больной; меня отнесли наверх в постель, а тетя Мэри просидела в моей комнате всю ночь. Когда я открывала глаза, она всегда сидела рядом и смотрела на меня. Никогда в моей жизни не было такой странной ночи. Когда я возбужденно начинала говорить, она целовала меня и успокаивала, как ребенка.

— Ах, дорогая, ты не одна такая! — сказала она. — Бедный, бедный ребенок! Мне не следовало позволять тебе видеть его!

— Тетя Мэри, тетя Мэри, ты тоже его видела?

— Бедная, бедная, дорогая! — сказала тетя Мэри. Ее глаза сияли, в них стояли слезы. — О, бедная, бедная! Выкинь это из головы и постарайся уснуть. Я больше не скажу ни слова! — воскликнула она.

Но я уже обнял ее и прижалась губами к ее уху.

— А кто он — там? Скажи мне это, и я больше ни о чем не буду спрашивать…

— О, милая, постарайся уснуть! Это просто… как я могу тебе сказать? Это сон, просто сон! Разве ты не слышала, что сказала леди Карнби? Женщины нашей крови…

— Что же? Что? Тетя Мэри, о, тетя Мэри…

— Я не могу тебе сказать, — вскричала она в волнении, — я не могу тебе сказать! Как я могу тебе сказать, когда знаю только то, что знаешь ты, и ничего больше? Это — на всю оставшуюся жизнь — поиск того, что никогда не приходит.

— Он придет! — возразила я. — Я увижу его завтра, я знаю, знаю!

Она целовала меня и плакала, ее щека была горячей и влажной, как и моя.

— Моя дорогая, попробуй, если сможешь, уснуть; попробуй, если сможешь, поспать: мы будем ждать, и увидим, что принесет нам завтра.

— Я ничего не боюсь, — сказала я и тут же, как ни странно, заснула; я была так измучена, так молода и не привыкла лежать в своей постели без сна. Время от времени я открывала глаза и иногда вздрагивала, вспоминая все; но тетя Мэри всегда была рядом, чтобы успокоить меня, и я снова затихала в кровати, как птенец в своем гнезде.

Но я не позволила им держать меня в постели на следующий день. Я была как в лихорадке, не понимая, что делаю. Окно было совершенно непрозрачным, без малейшего проблеска света, плоским и пустым, как кусок дерева. Никогда, с самого первого дня, я не видела его так мало похожим на окно. «Неудивительно, — сказала я себе, — что, глядя на все это такими старыми, не такими ясными глазами, как у меня, они думают, что поступают правильно». А потом я улыбнулась про себя, вспомнив о вечере, и о том, выглянет ли он снова или только подаст мне знак рукой. Я решила, что мне это больше всего понравится: не то, чтобы он взял на себя труд подойти и снова открыть окно, а просто повернул голову и помахал рукой. Это было бы более дружелюбно и показывало бы больше уверенности, — хотя я и не ожидала такой демонстрации каждый вечер.

Днем я не спускалась вниз, а сидела одна у своего окна наверху, пока не кончилось чаепитие. Я слышала, как они громко разговаривают, и была уверена, что все они сидят в нише, уставившись в окно и смеясь над глупой девчонкой. Пусть смеются! Теперь я чувствовала себя выше всего этого. За ужином я очень волновалась, торопясь поскорее покончить со всем этим; и тетя Мэри, по-моему, тоже волновалась. Я сомневаюсь, что она читала свой «Таймс», когда его принесли; она открыла его, чтобы защитить себя, и наблюдала из своего угла. Я устроилась в углублении, с сердцем, полным ожидания. Мне ничего так не хотелось, как увидеть, как он пишет за своим столом; чтобы он повернул голову и слегка помахал мне рукой, просто чтобы показать, что он знает, — я здесь. Я просидела с половины восьмого до десяти часов, дневной свет становился все мягче и мягче, пока, наконец, не стало казаться, что он просвечивает сквозь жемчужину и не видно ни одной тени. Но окно все время было черным, как ночь, и там не было ничего, совсем ничего.

Впрочем, в другие вечера все было так же: он приходил сюда не для того, чтобы доставить мне удовольствие. В жизни человека, такого великого ученого, есть и другие вещи. Я сказала себе, что ничуть не разочарована. Почему я должна быть разочарована? Бывали и другие ночи, когда его там не было. Тетя Мэри следила за каждым моим движением, ее глаза блестели, часто влажные, и в них была такая жалость, что я чуть не плакала, но мне казалось, что я жалею ее больше, чем себя. А потом я бросилась к ней, снова и снова спрашивая, что это было, и кто это был, умоляя ее сказать мне, знает ли она? Что случилось, когда она увидела его? И что это значит — для женщин нашей крови? Она сказала мне, что не может сказать ни как это было, ни когда: это было как раз в то время, когда это должно было быть; и что мы все видели его в свое время — «то есть, — сказала она, — те, которые похожи на нас с тобой». Что это было, что отличает ее и меня от остальных? но она только покачала головой и ничего мне не ответила. «Говорят, — начала она и вдруг резко остановилась. — О, милая, постарайся забыть все это — если бы я только знала, что ты такая! Говорят, что когда-то жил один ученый, и его книги нравились ему больше, чем любовь любой дамы. Милая, не смотри на меня так. Подумать только, что это я навлекла все это на тебя!»

— Он был ученым? — воскликнула я.

— И одна из нас, должно быть, была легкомысленной женщиной, не такой, как мы с тобой, но, может быть, это была просто невинность, потому что — кто знает? Она помахала ему рукой, чтобы он пришел; и это кольцо было знаком, но он не пришел. Но она все сидела у окна и махала рукой, пока, наконец, ее братья не услышали об этом, потому что это были суровые люди, и тогда… о, моя милая, не будем больше говорить об этом!

— Они убили его! — воскликнула я, увлекшись. А потом схватил ее обеими руками, встряхнула и отпустила. — Ты говоришь мне это, чтобы пустить пыль мне в глаза, когда я видела его только вчера вечером, и он такой же живой, как я, и такой же молодой!

— Милая, милая! — сказала тетя Мэри.

После этого я долго не разговаривала с ней, но она держалась рядом, не отходя от меня без особенной нужды, и всегда с жалостью в глазах. На следующую ночь все было так же, как и на третью. В ту, третью ночь, мне показалось, что я больше не могу этого выносить. Я должна была что-то сделать, если бы только знала, что! Если когда-нибудь стемнеет, совсем стемнеет, может быть, что-нибудь сделать и удастся. Мне снились нелепые сны о том, как я крадусь из дома, беру лестницу и взбираюсь наверх, чтобы попытаться открыть это окно посреди ночи — если, может быть, мне удастся уговорить мальчика пекаря помочь мне; а потом в голове у меня кружилось, и мне казалось, будто я это сделала; и я почти видела, как мальчик приставил лестницу к окну, и слышала, как он кричит, что там ничего нет. О, как медленно тянулась эта ночь! и как светло было, и так ясно, — ни темноты, чтобы прикрыть, ни тени, будь то на одной стороне улицы или на другой! Я не могла заснуть, хотя и была вынуждена лечь в постель. А глубокой ночью, когда во всех других местах темно, я очень тихо соскользнула вниз по лестнице, хотя на лестничной площадке скрипела одна доска, открыла дверь и вышла. От аббатства до Западного порта не было видно ни души, деревья стояли подобно призракам, тишина была ужасна, и все было ясно, как днем. Вы не знаете, что такое тишина, пока не услышите ее в таком свете, не утром, а ночью, — без рассвета, без тени, когда все ясно, как днем.

Не имело никакого значения, как медленно тянулись минуты: час ночи, два часа ночи. Как странно было слышать бой часов в этом мертвом свете, когда их никто не слышал! Но это тоже не имело никакого значения. Окно было совершенно пустым, даже отметины на стеклах, казалось, исчезли. Спустя некоторое время я снова прокралась через тихий дом, в ясном свете, холодная и дрожащая, с отчаянием в сердце.

Я уверена, что тетя Мэри наблюдала за мной и видела, как я возвращаюсь, потому что вскоре я услышала слабые звуки в доме; очень рано, когда на улице появилось немного солнечного света, она подошла к моей постели с чашкой чая в руке; она тоже была похожа на привидение. «Тебе тепло, милая, тебе удобно?» — сказала она. — «Это не имеет значения», — ответила я. Я не чувствовала, будто что-то имеет значение; разве что если бы можно было попасть куда-нибудь в темноту — мягкую, глубокую темноту, которая накроет тебя и скроет, — но я не могла бы сказать от чего именно. Самое ужасное заключалось в том, что здесь не было ничего, ничего, что можно было бы искать, от чего можно было бы спрятаться — только тишина и свет.

В тот день приехала моя мать и забрала меня домой. Я не знала, что она приедет; она приехала совершенно неожиданно и сказала, что у нее нет времени оставаться; она должна выехать в тот же вечер, чтобы на следующий день быть в Лондоне, так как папа решил ехать за границу. Сначала у меня мелькнула несуразная мысль, что я никуда не поеду. Но как может девушка сказать такое, если ее мать приехала за ней, и нет никакой причины, ни одной причины в мире, чтобы сопротивляться, да и нет никакого права! Я должна была уехать, что бы я ни желала или что бы ни сказала. Милые глаза тети Мэри были влажны; она ходила по дому, тихонько вытирая их носовым платком, и постоянно говорила: «Это самое лучшее для тебя, милая, самое лучшее для тебя!» О, как мне было неприятно слышать, что это самое лучшее, как будто это имело значение! Все старые леди собрались днем, леди Карнби смотрела на меня из-под своих черных кружев, а бриллиант прятался, посылая стрелы из-под ее пальца. Она погладила меня по плечу и сказала, чтобы я была хорошей девочкой. «И никогда не обращай внимания на то, что видишь из окна, — сказала она. — Глаза обманчивы так же, как и сердце». Она продолжала гладить меня по плечу, и я снова почувствовал, как острый злой камень ужалил меня. Не это ли имела в виду тетя Мэри, когда сказала, что кольцо — это знак? А потом мне показалось, что я вижу отметину у себя на плече. Вы скажете, почему? Как я могу ответить, почему? Если бы я знала, то была бы счастлива, и это уже не имело бы никакого значения.

Я никогда не возвращалась в Сент-Рулс, и в течение многих лет моей жизни никогда больше не смотрела в окно, если из него было видно какое-либо другое окно. Вы спросите меня, видела ли я его когда-нибудь снова? Я не могу сказать точно: воображение — великий обманщик, как сказала леди Карнби, и если оно оставалось там так долго только для того, чтобы наказать тех, кто причинил ему зло, то почему я должна была увидеть его снова? ибо я получила свою долю. Но кто может сказать, что происходит в сердце, которое часто и так надолго возвращается, чтобы выполнить свое назначение? Если это был тот, кого я видела снова, то гнев его угас, и он желает добра и больше не причиняет вреда дому женщины, которая любила его. Я видела его лицо, когда он смотрел на меня из толпы. Однажды я вернулась домой из Индии, вдовой, очень грустной, с моими маленькими детьми; я уверена, что видела его там среди людей, пришедших приветствовать своих друзей. Меня некому было приветствовать, потому что меня никто не ждал, и мне было очень грустно, потому что я не видела ни одного знакомого лица, когда вдруг увидела его, и он помахал мне рукой. Мое сердце снова подпрыгнуло: я забыла, кто он, но одно только то, что это было знакомое мне лицо, наполнило меня радостью; я подумала, что здесь есть кто-то, кто поможет мне. Но он исчез, так же как когда-то в окне, помахав мне рукой.

Снова я вспомнила обо всем этом, когда умерла старая леди Карнби, — очень старой женщиной, — и в ее завещании было указано, что она оставила мне кольцо с бриллиантом. Я все еще боюсь его. Оно заперто в старом ящике из сандалового дерева в кладовке в маленьком старом загородном доме, который принадлежит мне, но я никогда не живу в нем. Если бы кто-нибудь украл его, это было бы облегчением для меня. Но я так и не поняла, что имела в виду тетя Мэри, когда сказала: «Это кольцо было символом», и какое отношение оно могло иметь к тому странному окну в старой университетской библиотеке Сент-Рулса.

Маргарет Олифант

ТАЙНАЯ КОМНАТА

(The Secret Chamber, 1876)

ГЛАВА I

Замок Гаури — один из самых известных и интересных во всей Шотландии. Начнем с того, что это прекрасный старинный дом, совершенный в своем древнем феодальном величии, с его возносящимися башенками и стенами, которые могли бы выдержать осаду целой армии; с его лабиринтами, потайными лестницами, длинными таинственными переходами, которые во многих случаях кажутся ни к чему не ведущими, но в отношении которых никто не может быть слишком уверен, что они ни к чему не ведут. К фасаду, с его прекрасными воротами и башнями по обеим сторонам, теперь примыкают бархатные лужайки и тихая, красивая старая аллея с двойными рядами деревьев; леса, из которых вырастают эти серые башни, кажутся такими же пышными и богатыми листвой, — если и не такими высокими, — как рощи юга. Но эта мягкость облика совершенно нова для этого места, то есть нова в течение одного или двух столетий, которые мало что значат в истории замка, по крайней мере, часть которого сохранилась с тех времен, когда саксонские Ательинги привнесли свою долю искусства, чтобы укрепить и упорядочить первоначальное кельтское, воздвигавшее резные камни на грубых захоронениях и сплетавшее мистические узлы на своих крестах доисторических времен. Даже от этих примитивных украшений остались реликвии в Гаури, где изгибы и двойники рунических вензелей все еще видны на некоторых фрагментах древних стен, твердых, как скалы, и почти таких же вечных. От них до изящных французских башенок, украшающих многие замки, — какой долгий промежуток времени! Но они в достаточной степени наполнены волнующими хрониками, помимо потускневших, не всегда поддающихся расшифровке записей, которые различные достижения архитектуры оставили на старом доме. Графы Гаури находились в эпицентре всех волнений, происходивших в этой горной местности или около нее, на протяжении многих поколений, о которых не могло написать ничто, кроме кельтского пера. Мятежи, месть, восстания, заговоры — ничто из того, что было полито кровью и привело к потере земель, не имело места в Шотландии, — в чем бы они не принимали участия; летописи этого замка подробны, но не лишены многих пятен. Это была смелая и энергичная фамилия, в представителях которой было много зла и немного добра, но никогда не было ничего незначительного, какими бы они ни были. Однако, нельзя сказать, что они так же замечательны в наши дни. Со времени первого восстания Стюартов, известного в Шотландии как «пятнадцать», они не сделали ничего такого, что стоило бы записывать, но все же их семейная история всегда была необычной. Рэндольфов нельзя было назвать эксцентричными самими по себе; напротив, если вы их знали, — они представали респектабельной семьей, исполненной всех добродетелей провинциальных джентльменов; и все же их общественная карьера, какой бы она ни была, не избежала влияния странных причуд и превратностей судьбы. Вы бы сказали, что это импульсивная, причудливая семья — то хватающаяся за какое-то призрачное преимущество, то бросающаяся в невообразимые спекуляции, то вдруг вмешивающаяся в общественную жизнь, — но вскоре снова впадающая в посредственность, не способная, по-видимому, даже тогда, когда импульс был чисто эгоистичным и корыстным, следовать ему. Но это вовсе не было бы истинным представлением о семейном характере; их действительные добродетели не были воображаемыми, а их причуды были тайной для их друзей. Тем не менее, именно наиболее импульсивные из рода Рэндольфов стали известны всему миру. Покойный граф был представительным пэром Шотландии (у них не было английского титула), очень удачно начал и в течение года или двух, казалось, был близок к тому, чтобы играть очень видную роль в шотландских делах; но оказалось, что его честолюбие использовало некоторые весьма двусмысленные способы завоевания влияния, поэтому он вдруг и навсегда исчез с политической арены. Это было довольно распространенным обстоятельством в семье. По-видимому, блестящее начало, негодные средства для достижения честолюбивых целей, внезапное исчезновение и любопытный вывод в конце: что этот интриган, этот беспринципный спекулянт или политик был, на самом деле, скучным, хорошим человеком — прямым, исполненным домашней доброты и доброжелательности. Эта семейная особенность делала историю Рэндольфов очень странной, прерываемой самыми странными событиями и не имеющей никакой определенной последовательности. Однако существовало одно обстоятельство, которое еще больше привлекало к себе внимание и удивление публики. Для того, кто может оценить такое сложное дело, как семейный характер, существуют сотни людей, интересующихся семейной тайной, а этим дом Рэндольфа отличался в полной мере. Это была тайна, которая будоражила воображение и возбуждала интерес всей страны. Ходили слухи, что где-то среди массивных стен и извилистых коридоров в замке Гоури есть тайная комната. Все знали о ее существовании; но, кроме графа, его наследника и еще одного человека, не принадлежащего к этой семье, но занимающего конфиденциальный пост на их службе, никто из смертных не знал, где находится это таинственное убежище. На этот счет было сделано бесчисленное множество предположений и изобретены всевозможные способы выяснить это. Каждый посетитель, когда-либо входивший в старые ворота, — нет, даже проходящие мимо путешественники, которые видели башенки с дороги, — искали взглядом малейший след этой таинственной комнаты. Но все догадки и поиски были одинаково тщетны.

Я уже собиралась сказать, что ни в одну историю о привидениях, о которой когда-либо слышала, никто так долго и упорно не верил. Но это было бы ошибкой, потому что никто с полной уверенностью не знал, связан ли с нею призрак. Тайная комната не была чем-то удивительным в таком старом доме. Без сомнения, они существуют во многих подобных старых домах и всегда любопытны и интересны — странные реликвии, более трогательные, чем любая история, о тех временах, когда человек не мог считать себя в безопасности даже в своем собственном доме, и когда, возможно, было необходимо обеспечить убежище вне досягаемости шпионов или предателей в любой момент. Такое убежище было жизненно необходимо средневековому дворянину. Однако особенность этой скрытой комнаты заключалась в том, что в ней присутствовала какая-то тайна, связанная с самим существованием семьи. Это было не просто тайное убежище при чрезвычайных обстоятельствах, своего рода историческое помещение, являвшееся замечательной достопримечательностью; в нем, возможно, скрывалось что-то, чем семья, несомненно, не могла гордиться. Удивительно, как легко владельцы исторических особняков раздражаются слухами о наличии привидения, в то время как призрак — это знак важности, который не следует презирать; комната с привидениями стоит столько же, сколько маленькая ферма. И, без сомнения, младшие ветви семейства Гоури, — ее легкомысленная часть, — знали это и гордились своей непостижимой тайной, и чувствовали трепет приятного благоговения перед ней и испытывали возбуждение, охватывавшее их, когда они вспоминали таинственное нечто, чего не знали в своем привычном доме. Этот трепет охватывал весь круг посетителей, детей и слуг, когда граф безапелляционно запрещал предполагаемые улучшения или останавливал безрассудные поиски. Они смотрели друг на друга с приятной дрожью. «Ты слышал? — говорили они. — Он не позволил леди Гоури забрать тот шкаф, который ей так нужен, из этого куска стены. Он прогнал рабочих прежде, чем они успели прикоснуться к нему, хотя стена имеет толщину в двадцать футов, если не больше!» — восклицали гости, глядя друг на друга, и это вызвало у них возбуждение от прикосновения к тайне; но даже своей жене, оплакивающей просторный шкаф, который она намеревалась получить, граф ничего не объяснил. Оно могло располагаться рядом с ее комнатой, это сокровенное потайное место; и можно предположить, что эта возможность вызывала у леди Гоури трепет, слишком ощутимый, чтобы быть приятным. Но она не принадлежала к числу тех, кому было дано узнать истину.

Мне нет нужды говорить, каковы были различные теории на этот счет. Некоторые думали, что там случилась резня в результате предательства, и что тайная комната была завалена скелетами убитых гостей, — предательство, несомненно, покрывшее семью позором в свое время, но настолько смягченное долгими годами, что позор был забыт. На характере Рэндольфов, по крайней мере, это событие, если оно и вправду случилось, никак не отразилось. Они вовсе не были болезненно чувствительны. Некоторые говорили, будто граф Роберт, злой граф, был заключен там отбывать вечное наказание, — играть в карты с дьяволом на свою душу. Но это было бы слишком для семьи, — запереть таким образом дьявола или даже одного из его слуг, так сказать, в надежном месте, и чтобы этот факт стал причиной сколько-нибудь длительного позора. Наоборот, это было бы здорово — знать, где и как можно наложить руку на Князя Тьмы и доказать скептикам, раз и навсегда, что у него имеется копыто на ноге и все остальное, продемонстрировав его им!

Таким образом, это решение нельзя было считать удовлетворительным, равно как и не могло быть предложено никакого другого, более подходящего для этой цели. Народное сознание отвергло его, но все же не отказалось полностью; и каждый, кто посещает Гоури, будь то гость, турист, или простой проезжий, только мельком видящий вдалеке его башенки, из проезжающей коляски или мчащегося поезда, ежедневно и ежегодно с любопытством и удивлением смотрит на них, вспоминая о тайной комнате — самом необычном и неразгаданном чуде, сохранившемся нераскрытым и неразгаданным до наших дней.

Так обстояло дело, когда юный Джон Рэндольф, лорд Линдорес, достиг совершеннолетия. Это был молодой человек, характером и энергией не вполне похожий на обычных Рэндольфов, ибо, как мы уже говорили, тип характера, распространенный в этой семье, несмотря на беспорядочные происшествия, свойственные им, отличался вялостью и честностью, особенно в юности. Но молодой Линдорес был не совсем таким. Он был честен и благороден, — но не вял. Он получил замечательное образование в школе и университете, — возможно, не совсем обычным способом обучения, — вполне достаточное, чтобы привлечь к себе внимание. Он произнес не одну прекрасную речь в Союзе. Он был полон честолюбия, силы и энергии, стремился к великим свершениям и намеревался сделать свое положение ступенькой ко всему прекрасному в общественной жизни. Деревенское джентльменское существование, свойственное его отцу, было не для него. Мысль о том, что он унаследует фамильные почести и станет шотландским пэром, наполняла его ужасом, а сыновнее благочестие в его случае подогревалось всей энергией личных надежд, когда он молился о том, чтобы его отец прожил, если не мафусаилов век, то хотя бы дольше, чем любой лорд Гоури прожил за последние сто или два столетия. Он был так же уверен в своем избрании в следующий раз, когда представится такой шанс, как никто не может быть уверен ни в чем; а тем временем намеревался отправиться в путешествие, — в Америку, неизвестно куда, в поисках знаний и опыта, как это принято в наши дни у энергичных молодых людей с парламентскими наклонностями. В прежние времена он отправился бы «на войну в Германию» или в крестовый поход в Святую Землю; но дни крестоносцев и солдат удачи миновали, и Линдорес последовал моде своего времени. Он уже сделал все необходимые приготовления к поездке, и отец не возражал против этого. Напротив, лорд Гоури поощрял все эти планы, хотя и с печальной снисходительностью, которую его сын не мог понять. «Это пойдет тебе на пользу, — сказал лорд со вздохом. — Да, да, мой мальчик, так будет лучше для тебя». Это, без сомнения, было достаточно верно, но при всем том слова эти означали, что молодому человеку потребуется что-то, что пойдет ему на пользу, что он будет нуждаться в успокоении и удовлетворении своих желаний; так говорят о выздоравливающем или жертве какого-нибудь несчастья. Этот тон озадачил Линдореса, который, хотя и считал, что путешествовать и добывать информацию — прекрасное занятие, относился к идее о пользе с таким же презрением, как это естественно для любого красивого молодого человека, только что окончившего Оксфорд. Но он подумал, что старая школа по-своему относится к некоторым вещам, и остался доволен этим объяснением. Все было устроено соответствующим образом для этого путешествия, прежде чем он вернулся домой, чтобы пройти через церемониальные обряды, связанные с наступлением совершеннолетия: обед с арендаторами, речи, поздравления, банкет его отца, бал его матери. Его друг, который должен был сопровождать его в поездке, — как он сопровождал его на протяжении значительной части своей жизни, — Алмерик Ффаррингтон, молодой человек с такими же устремлениями, — приехал вместе с ним в Шотландию на эти торжества. И пока они мчались сквозь ночь по Великой Северной железной дороге, в промежутках между двумя дневными снами, они говорили о предстоящих церемониях. «Это будет скучно, но долго не продлится», — сказал Линдорес. Они оба придерживались мнения, что все, не дающее информации или не способствующее развитию культуры, является скучным.

— Но разве среди всего остального, что тебе предстоит, нет ничего интересного? — спросил Ффаррингтон. — Разве тебе не должны показать тайную комнату и все такое прочее? Я хотел бы увидеть ее вместе с тобой, Линдорес.

— Ах, — сказал наследник, — я совсем забыл об этой части дела. Право же, я не знаю, стоит ли мне об этом спрашивать. Даже семейные догмы в наши дни немногого стоят.

— О, я бы настоял на этом, — беспечно заявил Ффаррингтон. — Не многие имеют возможность нанести подобный визит — это поинтереснее, чем спиритические сеансы. Я бы на этом настаивал.

— У меня нет никаких оснований предполагать, что это как-то связано с призраками, — слегка раздраженно сказал Линдорес. Он был человеком здравомыслящим, но тайна в его собственной семье не была похожа на обычные тайны. Он не хотел, чтобы она служила поводом для распространения слухов.

— О, не обижайся, — сказал его спутник. — Я всегда считал, что поезд — самое подходящее место для призраков. Если бы кто-нибудь вдруг появился на этом свободном месте рядом с тобой, каким бы триумфальным доказательством их существования это было! Но они не пользуются своими возможностями.

Линдорес не мог сказать, что именно заставило его в этот момент вспомнить о портрете, который он видел в задней комнате замка — старого графа Роберта, злого графа. Это был плохой портрет, — попросту мазня, сделанная художником-любителем, — оригинал, из-за ужаса перед графом Робертом и его дурными привычками был снят кем-то из прежних родственников со своего места в галерее.

Линдорес никогда не видела оригинала — ничего, кроме этой копии-мазни. И все же каким-то странным образом он вспомнил это лицо — казалось, оно появилось перед его глазами, когда его друг заговорил. Легкая дрожь пробежала по его телу. Это было очень странно. Он ничего не ответил Ффаррингтону, но подумал: как могло случиться, что скрытое присутствие в его сознании некоего предвкушения приближающегося разоблачения, явленного к жизни предложением его друга, вызвало в его памяти мимолетное видение признанного семейного мага. Это предложение полно длинных слов; но, к сожалению, в данном случае требуются именно длинные слова. И этот процесс был очень прост, если его проследить. Это был самый ясный случай бессознательной деятельности мозга. Он закрыл глаза, чтобы обеспечить себе уединение, пока обдумывал все это, и, будучи усталым и нисколько не встревоженным своим бессознательным умственным упражнением, прежде чем снова открыть их, крепко заснул.

День его рождения, последовавший за прибытием в Гленлион, был очень насыщенным. У него не было времени думать ни о чем, кроме как о сиюминутных заботах. Публичные и частные приветствия, поздравления, подарки сыпались на него. Гаури были популярны в этом поколении, что не могло считаться обычным явлением в семье. Леди Гаури была великодушна и добра той добротой, которая исходит от сердца и которая является единственной добротой, способной произвести впечатление на проницательное общественное мнение; а лорд Гаури имел лишь малую долю двусмысленной репутации своих предшественников. Они могли бы время от времени блистать, хотя в целом были достаточно невзрачны; все это нравится публике. Это было скучно, говорил Линдорес, но все же молодой человек не испытывал неприязни к почестям, к лести, к сердечным речам и добрым пожеланиям. Молодому человеку приятно чувствовать себя средоточием всех надежд. Ему казалось вполне разумным, — вполне естественным, — что так оно и будет, и что фермеры будут с гордостью ожидать его будущие выступления в парламенте. Он искренне пообещал им, что не обманет их ожиданий, что он воспринимает их интерес к нему как дополнительный стимул действовать. Что может быть естественнее этого интереса и этих ожиданий? Он занимал важное положение; он был так молод, на него смотрело так много людей, исполнение столь многих надежд зависело от него; и все же это было вполне естественно. Однако его отец выглядел так, словно занимал еще более важное положение, чем Линдорес, и это было, по меньшей мере, странно. С каждым часом его лицо становилось все мрачнее и мрачнее, пока ему не стало казаться, что он недоволен популярностью своего сына или что его мучает какая-то мысль. Ему не терпелось поскорее покончить с обедом и избавиться от своих гостей, и, как только они удалились, он выказал такое же беспокойство по поводу того, что его сын тоже должен удалиться.

— Немедленно ложись спать, — сказал лорд Гаури, — окажи мне любезность. Завтра у тебя будет очень насыщенный день.

— Вам не нужно беспокоиться за меня, сэр, — сказал Линдорес, почти оскорбленный, но повиновался, чувствуя себя усталым. За весь этот долгий день он ни разу не подумал о тайне, которую ему предстояло раскрыть для себя. Но когда он внезапно проснулся среди ночи и увидел, что в его комнате зажжены все свечи, а отец стоит у его постели, Линдорес мгновенно вспомнил об этом и через мгновение почувствовал, что главное событие, — возможно, самое главное в его жизни, — произойдет именно сейчас.

ГЛАВА II

Лорд Гаури был очень серьезен и очень бледен. Он стоял, положив руку на плечо сына, чтобы разбудить его; его платье не изменилось с того момента, как они расстались. И вид этого парадного костюма очень смутил молодого человека, когда он вскочил с постели. Но в следующий момент он, казалось, точно знал, почему было именно так, и, более того, казалось, — он знал это всю свою жизнь. Объяснения казались излишними. В любой другой момент, в любом другом месте человек был бы поражен, если бы его внезапно разбудили посреди ночи. Но у Линдореса такого чувства не было; он даже не задал вопроса, а вскочил и устремил свой взор на лицо отца.

— Вставай, мой мальчик, — сказал лорд Гаури, — и одевайся как можно скорее. Я зажег свечи, все уже готово. Ты крепко и долго спал.

Даже сейчас молодой человек не спросил, что случилось, хотя в любых других обстоятельствах, сделал бы это непременно. Он встал, не говоря ни слова, с нервной быстротой и стремительностью движений, которые может дать только возбуждение, и молча оделся. Это была любопытная сцена: комната, сверкающая огнями, торопливый туалет, и тишина глубокой ночи вокруг. Дом, хотя и был полон гостей, а отголоски празднества только что стихли, выглядел так, будто в нем не было ни одного живого существа — и даже еще более тихим, ибо тишина пустоты и вполовину не так впечатляет, как тишина дремлющей или погруженной в сон жизни.

Когда он оделся, лорд Гаури подошел к столу и налил бокал вина из стоявшей на нем бутылки — золотистого вина, чей аромат сразу же распространился по всей комнате.

— Тебе понадобятся все твои силы, — сказал он. — Выпей это перед тем, как мы пойдем. Это знаменитый императорский токай; еще совсем немного, и тебе понадобятся все твои силы.

Линдорес взял кубок; он никогда прежде не пил ничего подобного, и странный аромат остался в его сознании, как это часто бывает с духами, с целым миром ассоциаций в них. Отец с сочувствием смотрел на него.

— Тебе предстоит величайшее испытание в твоей жизни, — сказал он и, взяв руку молодого человека в свою, пощупал его пульс. — Учащен, но бьется ровно, ты хорошо выспался. — После чего сделал то, что англичанам не присуще, — поцеловал сына в щеку. — Да благословит тебя Господь! — произнес он, запинаясь. — Итак, Линдорес, все готово.

Он взял в руки маленькую лампу, которую, по-видимому, принес с собой, и пошел впереди. К этому времени Линдорес снова начал чувствовать себя самим собой. Ощущение того, что он был одним из членов семьи, у которой была тайна, и что настал момент его личной встречи с ней, было первой волнующей, ошеломляющей мыслью. Сейчас, следуя за отцом, Линдорес вдруг подумал, что он сам отличается от других людей; что в нем есть нечто, делающее вполне естественным то, что он прольет некоторый свет, — о чем и подумать не мог, — на эту тщательно сохраняемую тайну. Какая же тайна его ждет — тайна наследственной склонности, сверхъестественной силы, ментальной структуры или какого-то странного сочетания обстоятельств, одновременно более и менее могущественных, чем эти, — ему предстояло выяснить. Он полностью сконцентрировался, напомнил себе о современном состоянии науки и постарался настроить себя соответствующим образом по отношению ко всем ужасам минувших времен. Он тоже пощупал свой пульс, следуя за отцом. Провести ночь, быть может, среди скелетов той резни старых времен и покаяться в грехах своих предков — оказаться в зоне действия некоего оптического обмана, в который до сих пор верили все поколения и который, несомненно, был поразительным, иначе его отец не выглядел бы таким серьезным, — он чувствовал в себе достаточно силы, чтобы встретиться с этим. Его сердце билось ровно, он был готов ко всему. Молодой человек лишь изредка имеет возможность столкнуться с чем-то подобным, и ему представился такой шанс, который выпадает очень немногим. Без сомнения, это было что-то такое, что чрезвычайно воздействовало на нервы и воображение. Он призвал все свои силы, чтобы справиться с тем и другим. И, вместе с этим призывом к спокойствию, он испытывал не менее серьезное любопытство: наконец-то он увидит, что это за тайная комната, где она находится, как вписывается в лабиринты старого дома. Он постарался представить себе этот самый интересный объект. Он сказал себе, что охотно отправился бы в дальнее путешествие в любое время, чтобы присутствовать при таком исследовании; и нет сомнения, что при других обстоятельствах тайная комната, возможно, с каким-то немыслимым историческим интересом к ней, была бы очень увлекательным открытием. Он очень старался возбудить себя по этому поводу, но было очевидно, насколько второстепенен этот интерес; он сознавал, что это была всего лишь неудачная попытка почувствовать хоть какое-то любопытство к этому предмету. Дело было в том, что тайная комната казалась чем-то совершенно второстепенным — ее затмевало более важное. Всепоглощающая мысль о том, что находилось в ней, отогнала прочь здоровое, естественное любопытство.

Не следует, однако, думать, что отцу и сыну предстояло проделать достаточно долгий путь, чтобы у последнего было достаточно времени для всех этих мыслей. Они вышли из комнаты Линдореса и направились по коридору, не далее, чем в собственную комнату лорда Гаури, — естественно, одну из главных комнат дома. Почти напротив нее, в нескольких шагах дальше, находилась маленькая заброшенная комнатка для хранения дерева, с которой Линдорес был знаком всю свою жизнь. Почему это гнездо старого хлама, пыли и паутины находилось так близко от спальни главы дома, удивляло многих — и гостей, видевших его во время осмотра, и каждого нового слуги, который планировал разобрать этот древний склад, возмущаясь тем, что его предшественники пренебрегли им. Однако все их попытки расчистить ее встречали сопротивление, и никто не мог сказать, почему, да и вообще не считал нужным расспрашивать. Что же касается Линдореса, то он привык к этому месту с детства и потому воспринимал его как самую естественную вещь на свете. Он сто раз входил и выходил из нее. И именно здесь, как ему внезапно вспомнилось, он увидел тот ужасный образ графа Роберта, который так странно предстал его глазам во время путешествия сюда, благодаря мысленному движению, которое он сразу же определил как бессознательное. Первое, что он почувствовал, когда отец подошел к открытой двери этой кладовой, было удивление. И что же он там собирается найти? Какой-нибудь старый пентакль, какой-нибудь амулет или обрывок древней магии, чтобы послужил бы броней против зла? Но лорд Гаури, пройдя дальше и поставив лампу на стол, повернулся к сыну с выражением волнения и боли на лице, которое не позволило последнему улыбнуться; он схватил его за руку и сжал ее в своих ладонях. «Сейчас, мой мальчик, мой дорогой сын», — сказал он, едва слышно. Его лицо было полно тоскливой боли наблюдателя — того, кому не угрожает личная опасность, но участь его куда более ужасна: наблюдать за теми, кому угрожает смерть. Это был сильный человек, но его крупная фигура дрожала от волнения; на лбу выступили крупные капли влаги. Старый меч с крестообразной рукоятью лежал на пыльном стуле среди других пыльных старых реликвий. «Возьми это с собой», — сказал он все тем же неслышным, задыхающимся голосом — то ли как оружие, то ли как религиозный символ, Линдорес догадаться не мог. Молодой человек машинально взял его. Отец толкнул дверь, которую, как ему показалось, он никогда раньше не видел, и провел его в другую сводчатую комнату. Здесь даже ограниченная способность говорить, казалось, покинула лорда Гаури, и голос его превратился в хриплое невнятное бормотание. За неимением слов, он указал на другую дверь, в дальнем углу этой маленькой пустой комнаты, жестом давая ему понять, что он должен постучать в нее, и затем вернулся в кладовую. Дверь, в которую они вошли, оставалась открытой, и слабый отблеск лампы проливал свет на это маленькое промежуточное место — эту спорную область между видимым и невидимым. Вопреки своему желанию, Линдорес начал испытывать волнение. Он на некоторое время замер, чувствуя, что у него кружится голова. Он держал в руке старый меч, не зная, что это такое. Затем, собрав все свое мужество, он прошел вперед и постучал в закрытую дверь. Стук был негромким, но, казалось, эхо разнеслось по всему безмолвному дому. Неужели все услышат, проснутся и бросятся посмотреть, что случилось? Этот каприз воображения овладел им, вытеснив прочие мысли и нарушив непоколебимое спокойствие ума, с которым он должен был встретить эту тайну. Неужели они все ворвутся сюда в ночных халатах, в ужасе и смятении, прежде чем дверь откроется? Как долго она открывается! Он снова коснулся панели рукой. На этот раз никакой задержки не было. Через мгновение, как будто кто-то внутри внезапно потянул ее, она шевельнулась. Она открылась ровно настолько, чтобы впустить его, замерев на полпути, как будто кто-то невидимый держал ее, достаточно широко для приветствия, но не более того. Линдорес переступил порог с бьющимся сердцем. Что же он сейчас увидит? Скелеты убитых жертв? Призрачный склеп, полный кровавых следов преступления? Казалось, его торопят и толкают вперед, чтобы он, наконец, сделал этот шаг. Что это был за таинственный мир, в который он погружался, что он там должен увидеть?

Он не увидел ничего, кроме того, что было увидеть достаточно приятно, — старинную комнату, увешанную гобеленами, очень старыми гобеленами грубого рисунка, выцветшими до мягкости и гармонии; между их складками тут и там виднелась резная деревянная панель, тоже грубая по рисунку, со следами полустершейся позолоты; стол, со странными инструментами, пергаментами, химическими трубками и любопытными механизмами, — все причудливой формы и тусклые, что говорило об их почтенном возрасте. На столе лежала тяжелая старая бархатная скатерть, густо украшенная выцветшей почти до неузнаваемости вышивкой; на стене над ним висело что-то похожее на очень старое венецианское зеркало, — стекло было таким тусклым и покрытым коркой, что почти не отражало, а на полу лежал старый мягкий персидский ковер, потертый до неясного смешения всех цветов. Это было все, что он, как ему казалось, увидел. Его сердце, которое колотилось так громко, что он ничего не слышал, кроме его стука, успокоилось, он пришел в себя. Совершенная неподвижность, поблекшие краски, отсутствие кого-либо; здесь не имелось ни видимого источника света, ни окон, ни лампы, ни камина — и все же какой-то странный свет делал все вокруг совершенно ясным. Он огляделся, пытаясь улыбнуться своему ужасу, пытаясь сказать себе, что это было самое странное место, которое он когда-либо видел, что он должен показать Ффаррингтону часть этих гобеленов и панели с этой резьбой, как вдруг увидел, что дверь, через которую он вошел, закрылась — нет, даже более, чем закрылась; она стала неразличима, покрыта, как и все остальные стены, этими странными гобеленами. Когда он осознал это, его сердце снова тревожно забилось. Он еще раз огляделся и, внезапно вздрогнув, обнаружил то, что казалось живым существом. Неужели его глаза были неспособны увидеть его сразу? Кто это сидел в большом кресле?

Линдоресу показалось, что он не заметил ни кресла, ни человека, когда он вошел. Однако они были здесь, узнаваемые совершенно безошибочно: резное кресло, похожее на панно, человек, сидящий перед столом. Он посмотрел на Линдореса спокойным и открытым взглядом, изучая его. Сердце молодого человека, казалось, трепетало в горле, словно птица, но он был храбр, и его разум сделал последнюю попытку разрушить заклинание. Он попытался заговорить, стараясь произносить слова безразличным голосом и с пересохшими губами, не способными произвести ни звука. «Я вижу, как это бывает», — вот что он хотел сказать. На него смотрело лицо графа Роберта, и, как бы он ни был поражен, он тут же обратился к своей философии, чтобы она поддержала его. Что же это может быть, как не оптический обман, неосознанная мозговая деятельность, неестественный припадок впечатленного этим лицом разума? Но он не мог произнести ни слова, дрожа, с пересохшими губами, безмолвный.

Видение улыбнулось, словно угадав его мысли, — не злорадно, — но с некоторым удивлением, смешанным с презрением. Затем оно заговорило, и этот звук, казалось, пронесся по комнате, не похожий ни на один голос, когда-либо слышанный Линдоресом, — нечто вроде дуновения воздуха или ряби моря.

— Сегодня вечером ты поймешь: это не фантом твоего мозга, это я.

— Во имя Господа! — воскликнул юноша; он не знал, произнес ли эти слова вслух или нет. — Во имя Господа, кто вы?

Фигура поднялась, словно собираясь ответить ему, и Линдорес, подавленный этим движением, с трудом устоял. Крик вырвался из его груди, — на этот раз он услышал его, — и даже в этом своем бесчувственном состоянии ощутил боль от ужаса, прозвучавшего в его собственном голосе. Но он не дрогнул, он стоял в отчаянии, вся его сила была сосредоточена на том, чтобы не отвернуться и не отшатнуться. В его сознании смутно мелькнула мысль о том, что такой контакт с невидимым был бы самым желанным экспериментом на земле, окончательным решением сотни вопросов; но его способности были недостаточно развиты для этого. Он просто стоял, вот и все.

Фигура не стала приближаться к нему; через мгновение она снова опустилась в кресло и затихла, потому что ни малейший звук не сопровождал ее движений. Это был человек средних лет, с белыми волосами, но бородой, лишь слегка тронутой сединой, с чертами лица как на портрете — знакомое лицо, более или менее похожее на всех Рэндольфов, но с отпечатком господства и власти, совершенно не свойственными лицам этой семьи. Он был одет в длинное темное одеяние, расшитое странными линиями и символами. В атмосфере комнаты не было ничего отталкивающего или ужасного — ничего, кроме безмолвия, спокойствия, абсолютной неподвижности, бывшей такой же сильной в этом месте, как и в нем самом, что заставляло смотревшего на него юношу непроизвольно дрожать. Выражение его лица было полно достоинства и задумчивости, но не злобы или недоброжелательности. Он мог бы быть добрым патриархом этого дома, наблюдающим за его судьбой в уединении, которое сам же и выбрал. Волнение, охватившее Линдореса, понемногу утихало. Чего он так испугался? Он даже попытался посмеяться над самим собой, когда стоял там, подобный нелепому герою старинного романа, с ржавым, древним мечом, — ни на что не годным, и уж конечно не приспособленным для борьбы с этим благородным старым магом, — в руке…

— Ты прав, — сказал голос, снова отвечая на его мысли. — Что ты можешь сделать с этим мечом против меня, юный Линдорес? Положи его рядом. Почему мои дети встречают меня как врага? Ты — моя плоть и кровь. Дай мне свою руку.

Дрожь пробежала по телу молодого человека. Протянутая ему рука была большой, изящной и белой, с прямой линией поперек ладони, — фамильный знак, которым гордились Рэндольфы, — дружеская рука; старик улыбнулся ему, устремив на него свои спокойные, глубокие голубые глаза. — Пойдем, — сказал голос. Это слово, казалось, заполнило все пространство, таяло в нем со всех сторон, шепталось вокруг него с самым мягким убеждением. Оно убаюкивало и успокаивало. Дух или не дух, но почему бы ему не принять это приглашение? Какой от этого может быть вред? Главное, что удерживало его, — это старый меч, тяжелый и бесполезный, который он держал машинально, но какое-то внутреннее чувство, — он не мог сказать, что именно, — мешало ему опустить его. Возможно, суеверие?

— Да, это суеверие, — безмятежно сказал его предок. — Положи его и иди сюда.

— Вы читаете мои мысли, — сказал Линдорес. — Я ничего не говорил вслух.

— Твой разум говорил, и говорил справедливо. Опусти этот символ грубой силы и суеверия вместе. Здесь именно разум правит всем. Подойди.

Линдорес стоял в нерешительности. Он был спокоен, к нему вернулась способность мыслить. Если этот благожелательный почтенный патриарх был тем, кем казался, то почему же его отец так испугался? к чему эта тайна, в которую было вовлечено его существо? Его собственный разум, хотя и был спокоен, казалось, действовал не так, как обычно. Мысли, казалось, неслись в нем, подобно ветру. Внезапно, ему пришло в голову…

«Он смотрел ему в лицо, прекрасный и светлый ангел, но он знал, что это дьявол».

Эта мысль еще не исчезла, когда граф Роберт вдруг нетерпеливо произнес:

— Дьяволы — это порождение человеческой фантазии, равно как ангелы и другие безумства. Я твой отец. Ты знаешь меня, и ты мой, Линдорес. У меня есть сила, превосходящая все, что ты способен понять, но я желаю наслаждений плоти и крови. Подойди, Линдорес!

Он протянул ему другую руку. Действие, взгляд были полны доброты, почти тоски, и лицо было знакомо, и голос звучал как голос любого представителя семьи. Сверхъестественное! было ли сверхъестественным, что этот человек живет здесь взаперти целую вечность? Почему? Как такое возможно? Было ли этому какое-нибудь объяснение? У молодого человека голова пошла кругом. Он не мог сказать, что было настоящим — та жизнь, которую он покинул полчаса назад, или эта. Он попытался оглядеться, но не смог; его взгляд был пойман родственными глазами, которые, казалось, становились шире и глубже, когда он смотрел в них, и притягивали его со странным принуждением. Он почувствовал, что уступает, движется навстречу странному существу, которое так его манит к себе. Что может случиться, если он уступит? Он не мог отвернуться, не мог высвободиться от очарования этих глаз. С внезапным странным импульсом, причиной которого были и отчаяние, и смущение, и сознательное желание испытать одну силу против другой, он вытянул вперед крест старого меча, между собой и этими умоляющими руками.

— Во имя всего святого! — сказал он.

Линдорес не мог сказать, то ли он сам потерял сознание, то ли обморок явился следствием сильного и напряженного волнения, то ли это сработало его заклинание. Но произошла мгновенная перемена. На мгновение все поплыло вокруг него, он почувствовал головокружение и почти ослеп; он не видел ничего, кроме смутных очертаний комнаты, пустой, как и тогда, когда он вошел в нее. Но, постепенно, сознание вернулось к нему, и он обнаружил, что стоит на том же самом месте, сжимая в руке старый меч, и точно просыпаясь, узнал ту же самую фигуру, появившуюся из тумана, который — неужели только в его собственных глазах? — обволакивал все вокруг. Но фигура уже не была в прежнем положении. Протянутые к нему руки были заняты то какими-то странными инструментами на столе, двигаясь то в процессе письма, то словно бы управляя клавишами телеграфа. Линдорес почувствовал, что работа его мозга полностью нарушена; но он все еще оставался человеком своего века. Он думал о телеграфе с острым трепетом любопытства в разгар своих оживающих ощущений. Что же это за общение происходило у него на глазах? Видение за столом продолжало работать. Лицо его было обращено к жертве, но руки постоянно двигались. И Линдорес, по мере привыкания к этому положению, начал уставать — чувствовать себя забытым просителем, ожидающим аудиенции. Быть доведенным до такого напряжения чувств, а затем оставленным ждать, — было невыносимо; нетерпение охватило его. Какие могут существовать обстоятельства, — какими бы ужасными они ни были, — при которых человек не будет испытывать нетерпения? Он сделал много попыток заговорить, прежде чем ему это удалось. Ему казалось, что он испытывает больший страх, чем когда-либо, что мышцы его сжались, горло пересохло, язык отказывался подчиняться ему, хотя разум оставался незатронутым и невозмутимым. Наконец, он обрел дар речи, несмотря на все сопротивление своей плоти и крови.

— Кто вы такой? — хрипло сказал он. — Вы что, живете здесь и преследуете этот дом?

Видение подняло на него свои полные слез глаза, и снова появилась эта странная тень улыбки, насмешливой, но не недоброй.

— Ты помнишь, что видел меня, — сказал он, — когда ехал сюда?

— Это было… наваждение.

Молодой человек с трудом перевел дыхание.

— Скорее, наваждение — это ты. Ты продержался всего лишь двадцать один год, а я — несколько столетий.

— Как? На протяжении столетий… Но почему? Ответьте мне — вы человек или демон? — воскликнул Линдорес, с трудом выталкивая слова из собственного горла. — Вы живой или мертвый?

Чародей посмотрел на него все тем же пристальным взглядом, что и прежде.

— Доверься мне, и ты все узнаешь, Линдорес. Мне нужен один из моей семьи. Я мог бы выбрать многих, но я выбрал тебя. Рэндольф, Рэндольф! и ты. Мертв! неужели я кажусь мертвым? Ты получишь все — больше, чем можешь себе представить, — если доверишься мне.

Может ли он дать то, чего у него нет? именно эта мысль пронеслась в голове Линдореса. Но он не мог произнести это вслух. Что-то душило его, и слова застряли в горле.

— Могу ли я дать то, чего у меня нет? У меня есть все; власть, — единственное, что стоит иметь; а у тебя будет больше, чем власть, потому что ты молод — мой сын! Линдорес!

Аргумент против был налицо, и это придало молодому человеку сил.

— Разве это жизнь, — сказал он, — здесь? Чего стоит вся твоя сила — здесь? Сидеть взаперти целую вечность и делать семью несчастной?

Мгновенная судорога пробежала по неподвижному лицу старца.

— Ты презираешь меня, — воскликнул он с видимым волнением, — потому что не понимаешь, как я управляю миром. Власть! Большая, чем способна представить себе фантазия. И ты ее получишь! — сказал чародей с каким-то фальшивым воодушевлением. Казалось, он приближается, становится больше. Он снова протянул руку, на этот раз так близко, что казалось невозможным уклониться. Желания бурным потоком хлынули в сознание Линдореса. Что плохого в том, чтобы попытаться, если это может оказаться правдой? Попробовать, что это; возможно, — ничего, бред, показное тщеславие, и тогда от этого не будет никакого вреда; но, может быть, он обретет знания, которое и дадут власть. Попробуй, попробуй, попробуй! гудел воздух вокруг него. Комната, казалось, была полна голосов, призывающих его к этому. Его тело охватил чудовищный вихрь возбуждения, вены, казалось, набухли и лопнули, дрожащие губы, казалось, выдавили «да»… Но он нашел в себе силы призвать имя, которое тоже было заклинанием, и воскликнул: «Помоги мне, Боже!» — сам не понимая, почему.

Снова возникла пауза — он почувствовал себя так, словно его выпустило что-то, державшее его, и он упал с высоты, потеряв сознание. Возбуждение оказалось большим, чем он мог вынести. Снова все поплыло вокруг него, и он не понимал, где находится. Неужели он сбежал? это было первой мыслью пробуждающегося сознания. Но когда он снова обрел прежнюю способность мыслить и видеть, он был все еще там, на том же месте, окруженный старыми занавесками и резными панелями — но один. Он также чувствовал, что может двигаться, но оставалось странное двойственное сознание. Его тело ощущалось им так же, как испуганная лошадь ощущает на себе всадника, — нечто отдельное и более испуганное, чем он, — но при этом видящая дальше. Его конечности дрожали от страха и слабости, почти отказываясь повиноваться его воле, ноги под ним подкашивались, когда он пытался заставить себя двигаться. Волосы у него встали дыбом — каждый палец дрожал, как при параличе; губы, веки — все дрожало от нервного возбуждения. Но его разум был крепок, и призывал тело к спокойствию. Он протащился по комнате, пересек то самое место, где только что стоял чародей, — все было пусто и тихо. Неужели он победил? Эта мысль пришла ему в голову с невольным торжеством. К нему вернулось прежнее напряжение чувств. Такие усилия могут быть вызваны, возможно, только воображением, возбуждением, заблуждением…

Линдорес поднял глаза, испытывая внезапное влечение, которого он не мог понять: и кровь, кипевшая и бродившая в его венах, внезапно застыла. Кто-то смотрел на него из старого зеркала на стене. Лицо не человеческое и живое, как у здешнего обитателя, — но призрачное и страшное, как у мертвеца; и пока он смотрел, сзади появилось множество других лиц; все смотрели на него, одни печально, другие — с угрозой в страшных глазах. Зеркало не изменилось, но в его маленьком тусклом пространстве, казалось, собралось неисчислимое множество людей, толпившихся наверху и внизу, и все они смотрели на него. Его губы широко раскрылись от ужаса. Их становилось все больше и больше! Он стоял рядом со столом, когда появилась эта толпа. И вдруг на него легла холодная рука. Он повернулся; рядом с ним, отряхивая его халат и крепко держа за руку, сидел граф Роберт в своем огромном кресле. С губ молодого человека сорвался пронзительный крик. Ему казалось, что он слышит эхо, отдающееся в непостижимой дали. Холодное прикосновение проникло в самую его душу.

— Ты пытаешься наложить на меня чары, Линдорес? Это инструмент прошлого. У тебя будет кое-что получше. И так ли уж ты уверен в том, к кому обращаешься? Если Он есть, то почему Он должен помогать тебе, кто никогда не обращался к нему раньше?

Линдорес не мог сказать, были ли эти слова произнесены; они возникли в его мозгу. И он услышал, как что-то ответило, но не только ему самому. Казалось, он стоял неподвижно и слушал спор.

— Разве Бог оставит человека, попавшего в беду, даже если он никогда прежде не призывал его? Говорю тебе (теперь он чувствовал, что он сказал это сам): «Изыди, злой дух! Изыди, мертвый и проклятый! Изыди, во имя Господа!»

Он почувствовал, как его с силой швырнуло на стену. Слабый сдавленный смех, сопровождаемый стоном, прокатился по комнате; старые занавески, казалось, то тут, то там раздвигались и трепетали, как будто кто-то приходил и уходил. Линдорес прислонился спиной к стене, и все его чувства вернулись к нему. Он почувствовал, как кровь потекла по его шее, и, ощутив это соприкосновение с физическим, его тело, охваченное безумным страхом, стало более управляемым. Впервые он почувствовал, что полностью владеет собой. Хотя чародей стоял на своем месте — огромная, величественная, ужасающая фигура, — он не съежился.

— Лжец! — воскликнул он голосом, который звенел и отдавался эхом. — Цепляясь за жалкую жизнь, как червь, как рептилия, обещая все, — и при этом не имея ничего, кроме берлоги, не посещаемой дневным светом. Разве это твоя сила — твое превосходство над людьми, которые умирают? Ради этого ты угнетаешь семью и делаешь несчастным дом? Клянусь именем Господа, твое владычество окончено! Ты и твоя тайна больше никогда не будут тайной.

Ответа не последовало. Но Линдорес почувствовал, что глаза его ужасного предка вновь обретают ту гипнотическую власть над ним, которая почти преодолела его силы. Он должен отвести свой взгляд или погибнуть. Он по-человечески боялся повернуться спиной к этому противнику: встретиться с ним лицом к лицу казалось единственным спасением, но встретиться с ним лицом к лицу могло означать — быть побежденным. Медленно, с неописуемой болью он оторвался от этого взгляда: казалось, что тот вырывает его глаза из орбит, а сердце — из груди. Решительно, с дерзостью отчаяния, он повернулся к тому месту, откуда вошел, — туда, где не было двери, — слыша шаги за собой, чувствуя хватку, которая раздавит и задушит его, но слишком отчаявшись, чтобы обращать на это внимание.

ГЛАВА III

Как чудесен голубой рассвет нового дня перед восходом солнца! не с розовыми перстами, как у той Авроры греков, которая приходит позже со всем своим богатством красок, но все же мечтательный, чудесный, крадущийся из невидимого, смущенный торжественностью нового рождения. Когда встревоженные наблюдатели видят, как этот первый свет робко устремляется на ожидающие его небеса, какое смешанное облегчение и возобновление страдания заключено в нем! Еще один долгий день, сулящий заботы, еще одна печальная ночь позади! Лорд Гаури сидел среди пыли и паутины, его лампа едва горела в голубом утреннем свете. Он слышал голос своего сына, но не более того; он ожидал, что невидимые руки вынесут его оттуда, как это случилось когда-то с ним самим, и оставят лежать в долгом смертельном обмороке перед этой таинственной дверью. Так это происходило со всеми наследниками, так передавалось от отца к сыну, по мере того как тайна раскрывалась. Один или два носителя имени Линдорес так и не пришли в себя; большинство из них остались подавленными на всю жизнь. Он с грустью вспоминал свежесть бытия, которая никогда не возвращалась к нему; надежды, которые никогда больше не расцветали; уверенность, с которой он никогда больше не мог идти по жизни. И теперь его сын станет таким же, как он сам, — ему предстоит забыть о славе; его амбиции, его устремления будут разрушены. Он не был одарен так, как его сын, — он был простым, честным человеком, — ничего больше; но опыт и жизнь дали ему достаточно мудрости, чтобы иногда улыбаться кокетству ума, которому предавался Линдорес. Неужели все они теперь кончились, — эти шалости юного интеллекта, эти восторги души? Проклятие дома обрушилось на него — магнетизм этого странного присутствия, всегда живого, всегда бдительного, пронизывающего семейную историю. Его сердце болело за сына; и все же, вместе с этим он находил некоторое утешение в том, что отныне у него есть сообщник в этой тайне — кто-то, с кем он мог бы говорить о ней так, как не мог говорить с времени смерти его собственного отца. Почти вся душевная борьба, которую знал Гаури, была связана с этой тайной, и он был вынужден прятать ее в себе — прятать даже тогда, когда она разрывала его надвое. Теперь у него появился напарник в его беде. Вот о чем он думал всю ночь напролет. Как медленно тянулись мгновения! Он даже не заметил, как в комнату проник дневной свет. Через некоторое время даже мысль перестала его слушаться. Разве время еще не подошло к концу? Он встал и начал расхаживать по загроможденному пространству. В стене имелся старый шкаф, в котором хранились восстановительные средства — эссенции и сердечные капли, а также свежая вода, которую он принес сам, — все было готово; вскоре на его попечение будет брошено тело его полумертвого сына.

Но все произошло совсем не так. Пока он ждал, настолько напряженный, что все его тело, казалось, обрело способность слышать, он услышал, как хлопнула дверь, со звуком, который прокатился приглушенным эхом по всему дому, и появился сам Линдорес, действительно страшный, как мертвец, но идущий прямо и твердо, с обострившимися чертами лица и вытаращенными глазами. Лорд Гаури вскрикнул. Он был более встревожен этим неожиданным возвращением, чем появлением беспомощного тела, которого он ожидал. Он отшатнулся от сына, словно тот тоже был духом. «Линдорес!» — воскликнул он; был ли это Линдорес или кто-то другой, принявший его облик? Юноша словно не видел его. Он прошел прямо туда, где на пыльном столе стояла вода, сделал большой глоток и повернулся к двери. «Линдорес! — воскликнул его отец с горестной тревогой. — Ты не узнаешь меня?» Но даже тогда молодой человек лишь едва взглянул на него и протянул руку, почти такую же холодную, как та, что сжимала его самого в потайной комнате; слабая улыбка появилась на его лице. «Идем отсюда, — прошептал он, — идем! Идем!»

Лорд Гаури взял руку сына и почувствовал, как он весь трепещет от нервного напряжения, превосходящего человеческие силы. Он едва поспевал за ним, когда тот шел по коридору к своей комнате, спотыкаясь, словно ничего не видел, но все же очень быстро. Когда они добрались до его комнаты, он повернулся, закрыл и запер дверь, а потом рассмеялся и, пошатываясь, подошел к кровати.

— Но ведь это его не остановит, правда? — сказал он.

— Линдорес, — сказал отец, — я ожидал увидеть тебя без сознания. Я еще больше боюсь, видя тебя в таком состоянии. Мне нет нужды спрашивать, видел ли ты его…

— Да, я видел его. Старый лжец! Отец, обещай разоблачить его, прогнать, обещай очистить это проклятое старое гнездо! Это наша собственная вина. Почему мы оставили такое место закрытым от дневного света? Разве в Библии ничего не говорится о тех, кто творит зло, ненавидя свет?

— Линдорес! Ты не часто обращаешься к Библии.

— Нет, я полагаю, что нет; но во многих вещах есть больше правды, чем мы думали.

— Ложись, — сказал встревоженный отец. — Выпей немного этого вина и постарайся уснуть.

— Убери его, не давайте мне больше этого дьявольского напитка. Поговори со мной — так будет лучше. Неужели ты тоже прошел через это, бедный папа? Дай мне руку. Ты теплый — ты живой! — воскликнул он. Он накрыл ладонями руки отца, согревая их своим прикосновением; по-детски прижался щекой к руке отца. Он издал слабый смешок, но в глазах его стояли слезы. — Теплый и живой, — повторил он. — Плоть и кровь! Ты тоже прошел через это?

— Мальчик мой! — воскликнул отец, чувствуя, как рвется его сердце к сыну, который уже много лет был разлучен с ним тем развитием юношества и зрелого интеллекта, которое так часто разрывает и ослабляет узы родства. Лорд Гаури чувствовал, что Линдорес наполовину презирает его простой ум и скудное воображение, но любовь одолела его, и на глазах у него выступили слезы. — Наверное, я упал в обморок. Я так и не узнал, чем все кончилось. Он делал из меня все, что хотел. Но ты, мой храбрый мальчик, вышел сам.

Линдорес вздрогнул.

— Я сбежал! — сказал он. — В этом нет никакой чести. У меня не хватило мужества смотреть ему в лицо дольше. Я тебе потом все расскажу. Но я хочу узнать обо всем, что случилось с тобой.

Как легко было рассказывать отцу! В течение многих лет это хранилось в его груди и делало его одиноким даже среди друзей.

— Слава Богу, — сказал он, — что я могу говорить с тобой, Линдорес. Часто-часто меня так и подмывало рассказать об этом твоей матери. Но почему я должен делать ее несчастной? Она знает, что там что-то есть, что я знаю, что это, — но больше ничего не знает.

— Когда ты видел его? — Линдорес приподнялся на постели, и к нему вернулся его ужасный взгляд. Затем он поднял сжатый кулак и потряс им в воздухе. — Подлый дьявол, трус, обманщик!

— Тише, тише, тише, Линдорес! Да поможет нам Бог! Кто знает, какие неприятности ты навлек на нас!

— И да поможет мне Бог, какие бы беды я ни принес, — сказал молодой человек. — Я бросаю ему вызов, отец. Это проклятое существо должно быть менее, а не более могущественным, чем мы — с Богом, поддерживающим нас. Только будь рядом со мной: стой рядом со мной…

— Тише, Линдорес! Ты еще не понимаешь этого — ты никогда не перестанешь слышать о нем всю свою жизнь! Он заставит тебя заплатить за случившееся — если не сейчас, то после; когда ты вспомнишь, что он там! Но я надеюсь, что с тобой все будет не так плохо, как со мной, мой бедный мальчик. Да поможет тебе Бог, если это действительно так, ибо у тебя больше воображения и больше ума. Я иногда забываю о нем, когда занят делами, когда нахожусь на охоте, когда путешествую. Но ты же не охотник, мой бедный мальчик, — сказал лорд Гаури со странным сожалением. Затем он понизил голос: — Линдорес, это случилось со мной с того момента, как я протянул ему руку.

— Я не подал ему руки.

— Ты не подал ему руку? Да благословит тебя Господь, мой мальчик! Неужели ты этого не сделал? — воскликнул лорд, и слезы снова подступили к его глазам. — Говорят… Говорят… но я не знаю, есть ли в этом хоть капля правды. — Лорд Гаури встал со своего места рядом с сыном и возбужденно зашагал взад и вперед. — Если бы в этом была хоть доля правды! Многие люди думают, что все это просто фантазия. Если бы только в этом была правда, Линдорес!

— В чем, отец?

— Считается, что если ему однажды воспротивятся, то его власть будет сломлена — если один-единственный раз ему откажут. Ты смог противостоять ему — ты! Прости меня, мой мальчик, и я надеюсь, что Бог простит меня за то, что я так мало думал о Его лучшем даре, — воскликнул лорд Гаури, возвращаясь с мокрыми глазами, и, наклонившись, поцеловал руку сына. — Я думал, что ты будешь больше потрясен увиденным, что у тебя ум сильнее тела, — смиренно сказал он. — Я думал, если бы только мог спасти тебя от этого испытания… Но ты… ты вышел из него победителем!

— Разве я победитель? Мне кажется, что у меня сломаны все кости, отец, — сказал молодой человек тихим голосом. — Пожалуй, я усну.

— Да, отдыхай, мой мальчик. Так будет лучше для тебя, — сказал отец, хотя и испытал мгновенное разочарование.

Линдорес снова откинулся на подушку. Он был так бледен, что со стороны могло показаться, будто он мертв. Он взял отца за руку.

— Теплый… живой, — произнес он со слабой улыбкой на губах и заснул.

Дневной свет заполнил комнату, пробиваясь сквозь ставни и занавески и насмехаясь над лампой, все еще горевшей на столе. Она казалось символом душевных и телесных расстройств этой странной ночи; и, как таковая, действовала на ясность разума лорда Гаури, который никак не мог погасить ее, чей ум снова и снова возвращался к этому символу беспокойства. Мало-помалу, когда хватка Линдореса ослабла, он высвободил свою руку, встал с постели сына и потушил лампу, осторожно убрав ее со стола. С такой же осторожностью он убрал со стола вино и придал комнате обычный вид, тихонько приоткрыв окно, впуская свежий утренний воздух. Сад нежился в лучах раннего солнца, спокойный, если не считать щебетания птиц, освеженный росой и сияющий в том мягком свете утра, которое кончается прежде, чем просыпаются заботы смертных. Возможно, никогда еще Гаури не смотрел на прекрасный мир вокруг своего дома, не думая о том странном существовании, находившемся так близко от него, которое продолжалось в течение многих столетий, скрытое от солнечного света. Тайная комната была рядом с ним с тех пор, как он ее увидел. Он так и не смог освободиться от ее чар. Он чувствовал, что за ним наблюдают, следят изо дня в день, с тех пор как он достиг возраста Линдореса, а это было тридцать лет назад. Он вспоминал это, пока стоял там, а его сын спал. Он уже готов был рассказать все это своему сыну, который теперь унаследовал знание своей семьи. И был разочарован тем, что не успел этого сделать. Интересно, услышит ли он его, когда проснется? Не лучше ли ему, думал лорд Гаури, отодвинуть эту мысль как можно дальше от себя и постараться забыть — до тех пор, пока не придет время? Он вспомнил, что и сам был таким же. Он не хотел слушать рассказ собственного отца. «Я помню, — сказал он себе, — я помню», — прокручивая все в голове. Если бы только Линдорес захотел услышать эту историю, когда проснется! Но тогда он сам не был готов, — когда был Линдоресом, — и он мог понять своего сына, и не винил его; но это было бы большим разочарованием. Он думал об этом, когда услышал голос Линдореса, зовущий его. Он поспешно вернулся к постели. Странно было видеть его в вечернем платье, с изможденным лицом, в свежем утреннем свете, льющемся из каждой щели.

— А моя мать знает? — спросил Линдорес. — Что она подумает?

— Немногое; она знает, что тебе предстоит пройти через какое-то испытание. Скорее всего, она будет молиться за нас обоих, так уж устроены женщины, — сказал лорд Гаури с той трепетной нежностью, которая иногда появляется в голосе мужчины, когда он говорит о своей жене. — Я пойду, успокою ее и скажу, что все кончилось хорошо…

— Не сейчас. Сначала расскажи мне, — сказал молодой человек, положив руку на плечо отца.

Как просто! «Я не был так добр к своему отцу», — подумал тот про себя, внезапно раскаявшись в своем давно забытом проступке, который, впрочем, никогда раньше не воспринимал как проступок. И он рассказал сыну всю историю своей жизни — как он почти никогда не оставался один, не чувствуя при этом, как из какого-нибудь угла комнаты, из-за какой-нибудь занавески на него смотрят эти глаза; и как в его жизни присутствовал этот тайный обитатель дома, сидел рядом с ним и давал ему советы. «Всякий раз, когда нужно было что-то сделать, когда возникал вопрос выбора между двумя возможностями, я видел его рядом с собой: я чувствовал, когда он приближается. Не имеет значения, где я находился, — здесь или где-нибудь еще, — как только речь заходила о семейных делах; и он всегда убеждал меня выбрать ложный путь, Линдорес. Я уступал ему, но что я мог поделать? Он делал все таким ясным; он заставлял неправильное казаться правильным. Если в свое время я совершал несправедливые поступки…»

— Ты не совершал их, отец.

— Совершал: я изгнал горцев. Я не хотел этого делать, Линдорес, но он сказал мне, что так будет лучше для нашей семьи. И моя бедная сестра, которая вышла замуж за Твидсайда и была несчастна всю свою жизнь. Это его рук дело, этот брак; он сказал, что она будет богата, и так оно и было, — бедняжка, бедняжка! — и умерла от этого. А еще старый Макалистер… Линдорес, Линдорес! у меня сердце болит, когда я об этом вспоминаю. Я знал, что он придет и даст неверный совет, и скажет мне что-то такое, в чем я потом раскаюсь.

— Надо было заранее решить, хорошо это или плохо, и не следовать его советам.

Лорд Гаури смутился.

— Я не такой сильный, как ты, и не такой умный, — я не могу сопротивляться. Иногда я вовремя раскаиваюсь и не делаю этого; но потом! Если бы не твоя мать и не вы, дети, я бы много раз не дал и фартинга за свою жизнь.

— Отец, — сказал Линдорес, вскакивая с постели, — вдвоем мы можем многое сделать. Дай мне слово очистить это проклятое логово тьмы сегодня же.

— Линдорес, тише, тише, ради всего святого!

— Я не стану молчать! Откроем двери — пусть все, кто хочет увидеть, увидят… Покончим с тайной… Уберем все: шторы, стены. Что ты говоришь? Окропить святой водой? Ты что, смеешься надо мной?

— Я ничего не говорил, — сказал граф Гаури, сильно побледнев и схватив сына за руку обеими руками. — Тише, мальчик, неужели ты думаешь, что он не слышит?

А потом рядом с ними раздался тихий смех — такой близкий, что оба сжались; смех был не громче дыхания.

— Ты смеялся, отец?

— Нет, Линдорес. — Лорд Гаури не сводил с него глаз. Он был бледен, как мертвец. Какое-то мгновение он крепко держал сына, потом отвел взгляд, его хватка ослабла, и он, внезапно ослабев, откинулся на спинку стула.

— Вот видишь! Что бы мы ни делали, это бесполезно; мы в его власти.

Последовала длительная пауза, означавшая, что озадаченные люди столкнулись с безнадежной ситуацией. Но в это мгновение в тишине утра послышались первые слабые шаги в доме — кто-то открыл окно, кто-то отодвинул засов, раздались шаги и приглушенные голоса. Лорд Гаури встрепенулся.

— Нас не должны застать в таком виде, — сказал он. — Мы не должны показывать, как провели ночь. Все кончено, слава Богу! И — о, мой мальчик, прости меня! Я благодарен, что нас двое, чтобы нести это бремя; хотя я смиренно прошу у тебя прощения за то, что так говорю. Я бы избавил тебя от этого, если бы мог, Линдорес.

— Я не хочу, чтобы меня избавляли, я этого не вынесу. Я положу этому конец, — сказал молодой человек, а его отец снова произнес: «Тише, тише». С выражением ужаса и боли на лице он оставил его; и все же, в душе он гордился им. Какой смелый мальчик! даже после того, как он там побывал. Неужели все это кончится ничем, как и все предыдущие попытки сопротивления?

— Полагаю, теперь ты все знаешь, Линдорес, — сказал его друг Ффаррингтон после завтрака. — К счастью для нас, тех, кто осматривает дом. Какое это славное старое место!

— Не думаю, что Линдорес сегодня в восторге от этого славного старого места, — пробормотал кто-то из гостей себе под нос. — Какой он бледный! Похоже, он вообще не спал.

— Я проведу вас по всем закоулкам, где когда-либо бывал, — сказал Линдорес. Он посмотрел на отца почти повелительным взглядом. — Пойдемте со мной, все вместе. У нас больше не будет секретов.

— Ты что, с ума сошел? — прошептал ему на ухо отец.

— Вовсе нет! — воскликнул молодой человек. — О, поверь мне, я сделаю это с полным правом. Ну что, все готовы? — В нем присутствовало какое-то волнение, наполовину пугавшее, наполовину возбуждавшее всю компанию. Все встали, нетерпеливые, и в то же время сомневающиеся. Мать подошла к нему и взяла за руку.

— Линдорес! Ты не сделаешь ничего, что могло бы огорчить твоего отца и сделать его несчастным. Я не знаю ваших секретов, но послушай, у него и так хватает забот.

— Я хочу, чтобы ты узнала наши секреты, мама. Почему у нас должны быть секреты от тебя?

— В самом деле, почему? — сказала она со слезами на глазах. — Но, Линдорес, мой дорогой мальчик, не делай ему хуже.

— Даю тебе слово, я буду осторожен, — ответил он, и она оставила его, чтобы присоединиться к отцу, который следовал за ними с тревожным выражением на лице.

— Ты тоже пойдешь? — спросил он.

— Я? Нет, я не пойду, но доверься ему, доверься нашему мальчику, Джон.

— Он ничего не сможет сделать, он ничего не сможет сделать, — пробормотал тот.

Наконец, гости отправились на экскурсию по дому — сын впереди, взволнованный и трепещущий, встревоженный отец — сзади. Они начали по обыкновению, со старых парадных комнат и картинной галереи, и вскоре вся компания уже почти забыла, что в этом осмотре присутствовало что-то необычное. Однако когда они были уже на полпути вниз по галерее, Линдорес резко остановился с удивленным видом.

— Значит, вы вернули его обратно? — сказал он. Он стоял перед пустым местом, где должен был находиться портрет графа Роберта.

— Что такое? — воскликнули гости, толпясь вокруг него, готовые к любому чуду. Но так как вокруг ничего не было видно, они просто улыбнулись друг другу.

— Да, конечно, ничто так не наводит на размышления, как пустое место, — сказала одна дама, присутствовавшая на вечеринке. — Чей портрет должен быть здесь, лорд Линдорес?

Он посмотрел на своего отца, который сделал легкий одобрительный жест, а затем уныло покачал головой.

— А кто его сюда повесил? — шепотом спросил Линдорес.

— Его там нет, но мы с тобой его видим, — сказал лорд Гаури со вздохом.

Гости поняли, что отец и сын чем-то взволнованы, и, несмотря на их горячее любопытство, повиновались предписаниям вежливости и разбрелись по группам, разглядывая другие картины. Линдорес стиснул зубы и сжал кулаки. В нем росла ярость, а не благоговейный трепет, наполнявший сознание отца.

— Мы оставим все это до другого раза, — крикнул он, обращаясь к остальным. — Пойдемте, я покажу вам кое-что более поразительное. — Он больше не делал вид, будто систематически осматривает дом. Он повернулся и пошел прямо вверх по лестнице, а потом по коридору.

— Мы будем осматривать спальни? — спросил кто-то. Линдорес повел их прямиком в старую кладовую — странное место для такой веселой вечеринки. Дамы следили за своими платьями. Здесь не было места и для половины гостей. Те, кто мог войти внутрь, принялись разбирать странные предметы, лежавшие вокруг, касаясь их пальцами и восклицая, какие они пыльные. Окно было наполовину завалено старыми доспехами и ржавым оружием, но это не мешало яркому летнему дневному свету проникать внутрь. Линдорес вошел с твердой решимостью на лице. Он подошел прямо к стене, как будто хотел пройти сквозь нее, но остановился.

— А где же дверь? — пробормотал он.

— Ты ошибся, — сказал лорд Гаури, обращаясь к нему поверх голов остальных. — Линдорес! Ты очень хорошо знаешь, что там никогда не было никакой двери; стена очень толстая; вы можете видеть это по глубине окна. Там нет никакой двери.

Молодой человек протянул руку. Стена была гладкой и покрытой вековой пылью. Со стоном, он отвернулся. В этот момент рядом с ним раздался сдержанный смех, тихий, но отчетливый.

— Это ты смеялся? — яростно воскликнул он, обращаясь к Ффаррингтону и хлопая его по плечу.

— Я… смеялся! И в мыслях не было, — сказал его друг, который с любопытством рассматривал что-то, лежавшее на старом резном стуле. — Взгляни! Какой чудесный меч с крестообразной рукоятью! Неужели это Андреа? Что случилось, Линдорес?

Линдорес выхватил меч у него из рук, и со сдавленным проклятием ударил им в стену. Гости застыли, ошеломленные.

— Линдорес! — предостерегающе произнес его отец. Молодой человек со стоном выронил бесполезное оружие. — Тогда помоги нам Бог! Но я найду другой способ, — сказал он.

— Тут неподалеку есть очень интересная комната, — поспешно сказал лорд Гаури. — Сюда! Линдорес был введен в заблуждение некоторыми изменениями, которые были сделаны без его ведома, — спокойно сказал он. — Вы не должны обращать на него внимания. Он разочарован. Он, пожалуй, иногда ведет себя слишком несдержанно.

Но лорд Гаури знал, что ему никто не верит. Он отвел гостей в соседнюю комнату и рассказал какую-то историю о привидении, которое преследовало ее.

— Вы когда-нибудь видели его? — с притворным интересом спросили гости.

— Я — нет, но мы и не боимся привидений в этом доме, — ответил он с улыбкой. После чего они продолжили свой обход старого дома.

Я не могу рассказать читателю, что сделал молодой Линдорес, чтобы сдержать свое обещание и спасти свою семью. Возможно, это станет известно не скоро, или вообще останется неизвестным, и мне не доведется написать заключительную главу; но если случится так, что ее можно будет рассказать, никто не скажет, что тайна замка Гаури была обычной историей о призраке, хотя некоторые склонны думать так и сейчас.

Маргарет Олифант

ПОРТРЕТ

(The Portrait, 1881)

В то время, когда произошли события, о которых пойдет речь, я жил с отцом в Гроув, — большом старом доме, расположенном неподалеку от маленького городка. Этот дом принадлежал ему в течение многих лет, так что, вероятно, я родился именно в нем. Сложенный из красного и белого кирпича, он был характерным представителем архитектуры времен королевы Анны, — сейчас такие уже не строят. Дом выглядел несуразным и непропорциональным: с широкими коридорами, такими же лестницами, лестничными площадками и просторными комнатами с низкими потолками; такая планировка говорила о полном отсутствии рационального использования пространства, что неудивительно, — дом относился к тому периоду, когда земля стоила дешево, и в этом отношении не было никакой необходимости экономить. Хотя он находился близко от города, рощу, окружавшую его, можно было назвать самым настоящим лесом; весной примулы высыпали в ней так же густо. У нас имелось несколько выгонов для скота и замечательный огороженный сад. Сейчас дом сносят, чтобы освободить место для улиц с маленькими убогими домишками, по соседству с которыми это унылое свидетельство пришедшего в упадок дворянского рода смотрелось бы просто ужасно. Дом действительно был унылым, под стать нам, его последним обитателям; мебель выцвела, даже немного потускнела, — похвастаться было нечем. Я, впрочем, не собираюсь утверждать, будто наш род пришел в упадок, ибо это было совсем не так. На самом деле, мой отец был богат, и если бы он этого захотел, то ему вполне хватило бы денег, чтобы дом и жизнь в нем обрели прежний блеск; но он этого не хотел, а я слишком мало времени проводил здесь, чтобы этим заниматься. Это был единственный дом, который я когда-либо знал; и если не считать самого раннего детства и школьных каникул, то в действительности я жил в нем очень мало. Моя мать умерла при моем рождении или вскоре после него, и я рос в суровым и безмолвном доме, казавшемся таковым в отсутствие женщин. Когда я был ребенком, кажется, с нами жила сестра моего отца, заботившаяся обо мне и о нашем доме; но она тоже умерла давным-давно, и мой траур по ней был одной из первых вещей, которые я могу вспомнить. Когда она умерла, никто не занял ее место. В доме имелась экономка и несколько служанок, причем последние, как правило, ненадолго появлялись где-нибудь в конце коридора или исчезали из комнаты, стоило в ней появиться одному из «джентльменов». Миссис Вир я видел почти каждый день, но все, что я могу о ней сказать, это: книксен, улыбка, пара красивых пухлых рук, которые она держала возле своей широкой талии, и большой белый фартук. Таково было женское присутствие в доме. Гостиную я знал только как место, где царил застывший порядок, никогда и никем не нарушавшийся. В ней имелось три высоких окна, выходивших на лужайку, и она одной своей стороной, полукруглой, точно эркер, сообщалась с оранжереей. Иногда я, еще будучи ребенком, заглядывал в них снаружи, разглядывая вышивку на креслах, ширмы, и зеркала, в которых никогда не отражалось ни одного живого лица. Моему отцу эта комната не нравилась, что, вероятно, нельзя было посчитать удивительным, хотя в те далекие дни мне и в голову не приходило поинтересоваться, почему.

Могу добавить здесь, хотя это, вероятно, станет разочарованием для тех, у кого сформировалось сентиментальное представление о способностях детей, что мне также не приходило в голову в те дни задавать какие-либо вопросы о моей матери. В жизни, насколько я знал, не было места для такого человека; ничто не подсказывало мне, что она должна была существовать, или что она была нужна в доме. Я принял мир, в котором существовал, — как, по-моему, и большинство детей, — без вопросов и замечаний. Вообще-то я знал, что дома было довольно скучно, но ни в сравнении с книгами, которые я читал, ни по рассказам моих школьных товарищей, это не казалось мне чем-то необычным. К тому же, я, возможно, также несколько меланхоличен от природы. Я любил читать, и для этого у меня имелись неограниченные возможности. Что касается учебы, я спокойно относился к тем скромным успехам, которых достиг. Когда я поступил в университет, меня окружало общество, почти полностью состоявшее из мужчин; но к тому времени и в последующие годы мои представления, конечно, сильно изменились, и хотя я признавал женщин частью природы и ни в коем случае не испытывал к ним неприязни и не избегал их, все же мысль о том, чтобы связать их с моим собственным домашним положением, никогда не приходила мне в голову. Такой порядок вещей существовал всегда; время от времени я оказывался в этом прохладном, мрачном, бесцветном месте, прервав разъезды по миру: всегда очень тихом, упорядоченном, серьезном, — еда очень хорошая, комфорт — совершенный; старый Морфью, дворецкий, с каждым разом становился старше (совсем чуть-чуть, а может быть, и вовсе не старел, потому что в детстве я считал его чем-то вроде Мафусаила); и миссис Вир, менее живая, скрывающая руки в рукавах, но складывающая и поглаживающая их, как всегда. Я продолжал заглядывать с лужайки через окна на этот застывший порядок в гостиной, с улыбкой вспоминая свое детское восхищение и удивление, и чувствуя, что она должна быть сохранена в таком виде навсегда, и что войти в нее — значит разрушить какую-то забавную тайну, какое-то милое смешное заклинание.

Но я возвращался сюда лишь изредка. Во время моих школьных каникул, отец часто ездил со мной за границу, так что мы очень приятно провели вместе много времени на континенте. Он был стар относительно меня, — будучи мужчиной шестидесяти лет, когда мне было двадцать, — но это не мешало нам получать удовольствие от наших отношений. Не знаю, были ли они когда-нибудь доверительными. С моей стороны почти отсутствовали поводы для откровенности, потому что я не попадал в неприятности и не влюблялся, — то есть не оказывался в затруднительных положениях, требующих сочувствия и доверия. А что касается моего отца, то я никогда не понимал, что он может доверить мне со своей стороны. Я хорошо знал его жизнь: что он делал почти в каждый час дня; при какой погоде он ездил верхом и когда ходил пешком; как часто и с какими гостями он позволял себе время от времени устроить званый ужин, — удовольствие достаточно серьезное, и, может быть, даже не столько удовольствие, сколько обязанность. Все это я знал так же хорошо, как и он, — а также его взгляды на общественные дела, его политические взгляды, которые, естественно, отличались от моих. Какая же, в таком случае, оставалась почва для доверенности? Я этого не знал. Мы оба были замкнутыми натурами, не склонными, например, разговаривать о своих религиозных чувствах. Есть много людей, которые считают скрытность в таких вопросах признаком самого благоговейного отношения к ним. В этом я далеко не уверен, но, во всяком случае, это мнение было наиболее близко к моему собственному.

Я долго отсутствовал, следуя в этом мире своим собственным путем. У меня это получилось не очень удачно. Будучи англичанином, я, естественно, подобно многим, отправился в колонии, затем в Индию с полудипломатической миссией, но вернулся домой через семь или восемь лет по причине болезни, с подорванным здоровьем и не намного лучшим душевным настроем, усталый и разочарованный тем, что принесли мне мои первые жизненные испытания. У меня не было, как говорится, «ни малейшей причины» продолжать искать себя. Мой отец был богат и никогда не давал мне какого-либо повода усомниться в том, что он собирается сделать меня своим наследником. Положенного им содержания мне вполне хватало; он не возражал против осуществления моих собственных планов, и при этом ни в коем случае не побуждал меня следовать им любой ценой. Когда я вернулся домой, он принял меня очень ласково и выразил свое удовлетворение моим возвращением. «Разумеется, — сказал он, — я опечален тем, что ты разочарован, Филипп, и что твое здоровье подорвано, но нет худа без добра, и я очень рад, что ты снова дома. Я старею…»

— Я не вижу никаких изменений, сэр, — сказал я. — Здесь все выглядит точно так же, как и тогда, когда я уезжал…

Он улыбнулся и покачал головой.

— Это верно, — сказал он, — когда мы достигаем определенного возраста, нам кажется, что мы все время идем по некой плоскости и не чувствуем большой разницы из года в год; но на самом деле, это наклонная плоскость, и чем дольше мы идем, тем более внезапным будет падение в конце. В любом случае, для меня большое утешение, что ты здесь.

— Если бы я знал это, — ответил я, — а также то, что ты хочешь видеть меня рядом с собой, я бросил бы все и приехал. Ведь нас на свете всего двое…

— Да, — согласился он, — нас на свете всего двое, но все же мне не следовало посылать за тобой, Фил, чтобы не прерывать твою карьеру.

— На самом деле, это хорошо, что она прервалась, — сказал я с горечью, ибо мне было трудно смириться с постигшим меня разочарованием.

Он похлопал меня по плечу и повторил: «Нет худа без добра», — с выражением искренней радости, что доставило известное удовлетворение и мне, — потому что, в конце концов, он был старым и единственным во всем мире человеком, кому я был обязан всем. Я не мог не мечтать о том, чтобы взаимная привязанность возникла между мной и еще кем-то, но этим мечтам не суждено было сбыться, — ничего трагического или необычного. Может быть, я смог бы добиться любви, которой не хотел, но не той, которой хотел, — не той, которая способна свести с ума, а обычной, «приземленной». Такие разочарования случаются каждый день; на самом деле, они встречаются чаще, чем что-либо другое, и иногда впоследствии становится ясно, что это разочарование — самое лучшее, что могло произойти.

И вот, я оказался в тридцать лет на мели, при этом ни в чем не нуждаясь, — в положении, которое вызывало скорее зависть, чем жалость у большей части моих современников, ибо у меня было обеспеченное и удобное существование, столько денег, сколько я хотел, и перспектива солидного состояния в будущем. С другой стороны, мое здоровье по-прежнему было слабым, и я не имел никакого занятия. Соседство с городом было скорее недостатком, чем преимуществом. Я чувствовал искушение вместо долгой прогулки по сельской местности, — которую рекомендовал мне мой доктор, — совершить гораздо более короткую — по главной улице, через реку и обратно, что было не прогулкой, а ее видимостью. Сельская местность была пустынна и навевала мысли, — часто далеко не приятные, — тогда как на главной улице всегда можно было понаблюдать за местным населением, услышать новости, — мелочи, которые зачастую составляют жизнь (в ее очень обедненном варианте) для праздношатающегося человека. Мне это не нравилось, но я чувствовал, что поддаюсь этому, не имея достаточно сил для сопротивления. Священник и местный адвокат пригласили меня к ужину. Я мог бы присоединиться к окружавшему меня обществу, каким бы оно ни было, если бы захотел; все вокруг меня начало словно бы окукливаться, словно мне было пятьдесят, и я был вполне доволен своей участью.

Возможно, именно отсутствие у меня собственных занятий заставило меня через некоторое время с удивлением заметить, как сильно занят мой отец. Он сказал, что рад моему возвращению, но теперь, когда я вернулся, я почти не видел его. Как всегда, большую часть времени он проводил в своей библиотеке. И во время тех немногих визитов, которые я наносил ему туда, я не мог не заметить, что вид библиотеки сильно изменился. Она приобрела вид делового кабинета, почти офиса. На столе лежали большие амбарные книги, которые я никак не мог связать с тем, что он должен был делать; он вел обширную переписку. Мне показалось, будто он поспешно закрыл одну из этих книг, когда я вошел, и отодвинул ее, как будто не хотел, чтобы я ее видел. Это удивило меня в тот момент, не вызвав никакого другого чувства, но впоследствии я вспомнил этот случай с более ясным пониманием того, что означало его действие. Он был полностью поглощен своими мыслями, — я не привык видеть его таким. Его навещали люди, иногда не очень привлекательной наружности. Удивление росло во мне без какого-либо четкого представления о его причине; и только после случайного разговора с Морфью, мое смутное беспокойство начало обретать определенные очертания. Разговор начался без какой-либо определенной цели с моей стороны. Морфью сообщил мне, что хозяин очень занят, когда я захотел его увидеть. И мне стало немного досадно от того, что у отца есть более важные дела, чем мой визит. «Мне кажется, что мой отец всегда занят», — с неудовольствием сказал я. Морфью принялся весьма красноречиво кивать головой в знак согласия.

— Даже слишком занят, сэр, если хотите знать мое мнение, — подтвердил он.

Это меня очень удивило, и я поспешно спросил: «Что вы имеете в виду?», не подумав, что спрашивать у слуги относительно привычек моего отца было так же плохо, как совать свой нос в дела незнакомых людей. В тот момент это просто не пришло мне в голову.

— Мистер Филипп, — сказал Морфью, — то, что случилось, случается чаще, чем следовало бы. Хозяин на старости лет ужасно озаботился деньгами.

— Это для него что-то новенькое, — сказал я.

— Нет, сэр, прошу прощения, это совсем не что-то новенькое. Когда-то он справился с собой, хотя это было нелегко сделать; но теперь все вернулось на круги своя, если вы позволите мне так выразиться. И я не знаю, сможет ли он снова справиться, в его возрасте.

Его слова меня скорее рассердили, чем встревожили. «Вы, должно быть, стали жертвой какой-то нелепой ошибки, — сказал я. — И если бы не ваша многолетняя преданность нашей семье, Морфью, я бы не позволил вам так говорить о своем отце».

Старик бросил на меня наполовину удивленный, наполовину презрительный взгляд. «Он был моим хозяином гораздо дольше, чем вашим отцом», — сказал он, поворачиваясь на каблуках. Это заявление было настолько комичным, что мой гнев разом исчез. Я вышел, — я как раз направлялся к двери, когда произошел этот разговор, — и отправился на свою обычную прогулку, которую вряд ли можно было назвать удовлетворительным развлечением. Окружавшая меня пустота казалась сегодня более очевидной, чем обычно. Я поздоровался с полудюжиной знакомых, и выслушал столько же новостей. Я прошел до конца главной улицы и повернул обратно. Я сделал одну-две небольшие покупки. А потом я повернул домой, презирая себя за то, что не смог придумать ничего лучше. Разве долгая загородная прогулка не имела бы хоть какой-то смысл? По крайней мере, она могла оказаться более полезной; но это все, что можно было сказать. Я нисколько не был озабочен словами Морфью. Мне они показалось бессмыслицей, и, оценив по достоинству его замечательную шутку о том, что он больше интересуется своим хозяином, чем я — своим отцом, я с легкостью выбросил их из головы. Я старался придумать какой-нибудь способ рассказать об этом разговоре отцу, не огорчая его тем, что Морфью высказался о нем достаточно критично, а я выслушал его, не одернув, — потому что мне казалось, отец вполне способен оценить такую хорошую шутку. Однако когда я вернулся домой, произошло нечто, заставившее меня совершенно забыть о ней. Любопытно, что когда новый предмет беспокойства или тревоги неожиданно занимает ваш ум, — зачастую второй следует сразу же за первым и придает ему силу, которой тот сам по себе не обладал.

Я уже подходил к нашему дому, раздумывая, не ушел ли куда мой отец и найдется ли у него для меня время, — у меня имелся к нему небольшой разговор, — как вдруг заметил возле закрытых ворот бедно одетую женщину. У нее на руках спал ребенок. Наступил весенний вечер, в сумерках сияли звезды, и все вокруг было зыбким и неясным, — даже фигура женщины была похожа на тень, мелькавшую то здесь, то там, то по ту сторону ворот. Увидев мое приближение, она остановилась и на мгновение остановилась, а затем, казалось, приняла внезапное решение. Я смотрел на нее с предчувствием, что она собирается обратиться ко мне, хотя и не имел ни малейшего представления — о чем. Она действительно направилась ко мне, словно все еще в чем-то сомневаясь, — как мне показалось, — и, когда приблизилась, сделала какой-то нерешительный реверанс и тихим голосом спросила: «Вы — мистер Филипп?»

— Что вам угодно? — сказал я.

И тогда она внезапно, — чего я никак не мог ожидать, — разразилась длинной речью, — потоком слов, которые, должно быть, были уже наготове и ждали у дверей ее уст, когда она распахнет их.

— Ах, сэр, мне нужно с вами поговорить! Я не могу поверить, что вы будете жестоки, потому что молоды; и я не могу поверить, что он будет так жесток, если его собственный сын, — а я слышала, что вы у него единственный, — заступится за нас. Ах, сэр, таким, как вы, ничего не стоит, если вам неудобно в одной комнате, просто выйти в другую; но если одна комната — это все, что у вас есть, и из нее вынесли всю мебель, и в ней не осталось ничего, кроме четырех стен, — ни колыбели для ребенка, ни стула, на который ваш муж садится, когда приходит с работы, ни кастрюли, чтобы приготовить ему ужин…

— Послушайте, — сказал я, останавливая ее, — добрая женщина, кто мог отнять у вас все это? Разве кто-то способен на подобную жестокость?

— Вы говорите, что это жестоко! — воскликнула она с каким-то торжеством. — О, я так и знала, что вы это скажете, — как и любой настоящий джентльмен, который не терпит жестокого обращения с бедными людьми. В таком случае, во имя Господа, просто пойдите и скажите это ему, сидящему там, внутри. Скажите ему, чтобы он подумал, что делает, доводя бедняг до отчаяния. Слава Господу, приближается лето, но все же ночью очень холодно, когда у тебя больше нет одеяла; и когда ты весь день трудишься, не покладая рук, а дома нет ничего, кроме четырех голых стен, и все твои бедные маленькие предметы мебели, которые ты приобретал один за другим, экономя на всем, все исчезло, и ты стал не лучше, чем в начале, или даже хуже, потому что тогда ты был молод. О, сэр! — голос женщины превратился в какой-то страстный вопль. А потом она умоляюще добавила, приходя в себя: — О, попросите за нас, он не откажет своему собственному сыну…

— С кем мне поговорить? Кто всему виной? — спросил я.

Женщина снова заколебалась, пристально глядя мне в лицо, а затем повторила, слегка запинаясь: «Это и вправду вы, мистер Филипп?» — как будто это и было все объясняющим ответом.

— Да, я Филипп Каннинг, — сказал я, — что я могу для вас сделать? С кем я должен поговорить?

Она начала всхлипывать, стараясь сдержать слезы.

— О, пожалуйста, сэр! Это мистер Каннинг, которому принадлежит вся собственность вокруг дома; это ему принадлежит наш двор, улица и все остальное. Это он забрал нашу кровать и колыбель нашего младенца, хотя в Библии сказано, что нельзя забирать кровать бедняков.

— Мой отец!.. Должно быть, какой-то агент, действовавший от его имени. Вы можете быть уверены, что он ничего об этом не знает. Конечно, я немедленно поговорю с ним.

— Да благословит вас Господь, сэр, — сказала женщина. После чего прибавила, понизив голос: — Это не агент. Это тот, кто понятия не имеет, что такое беда. Тот, кто живет в большом доме. — Но это было сказано вполголоса, очевидно, не для того, чтобы я услышал.

Во время разговора с ней, у меня в голове мелькали слова Морфью. Что за ними скрывалось? Может быть, это объясняло ему, почему его хозяин так много времени проводит в работе, такое количество амбарных книг, и обилие странных посетителей? Я спросил имя бедной женщины, дал ей немного денег, чтобы хоть как-то ее успокоить, и пошел в дом встревоженный и обеспокоенный. Невозможно было поверить, чтобы отец поступил таким образом, но он был не из тех людей, которые терпят вмешательство в свои дела, и я не знал, ни как мне начать разговор, ни что сказать. Мне оставалось только надеяться, что в тот момент, когда я заговорю, мои уста найдут слова, — что часто случается в минуты необходимости, неизвестно по какой причине, даже если тема разговора не столь важна, как та, для которой требуется подобная помощь. Как обычно, я не видел отца до самого ужина. Я уже говорил, что наши ужины были отменны, изысканны и просты одновременно, все превосходно приготовлено, красиво сервировано, — совершенство без напускного блеска, — сочетание, которое очень дорого сердцу англичанина. Я не начинал разговор до тех пор, пока Морфью, с торжественным видом приглядывавший, чтобы все было исполнено надлежащим образом, не удалился; только тогда я заговорил, призвав на помощь все свое мужество.

— Сегодня у ворот меня остановила любопытная просительница, — бедная женщина, которая, кажется, является одним из твоих арендаторов, с которой твой агент, должно быть, поступил слишком строго.

— Мой агент? Это еще кто? — тихо сказал мой отец.

— Я не знаю его имени и сомневаюсь в его компетентности. У бедняжки, кажется, отняли все, — даже ее постель и колыбель ее ребенка.

— Без сомнения, она задержала арендную плату.

— Весьма вероятно. Она показалась мне очень бедной, — сказал я.

— Ты говоришь так, словно речь идет о пустяках, — сказал отец, подняв на меня глаза, слегка удивленный, но нисколько не шокированный моим заявлением. — Но если мужчина или женщина арендуют дом, то, полагаю, они должны платить за него ренту.

— Разумеется, — ответил я, — когда им есть, чем заплатить.

— Я не согласен с твоим утверждением, — сказал он. Но не рассердился, чего я, признаться, опасался.

— Я думаю, — продолжал я, — что твой агент, должно быть, поступил слишком строго. И это побуждает меня сказать то, что уже давно пришло мне на ум (это, без сомнения, были те самые слова, которые должны были прийти мне на помощь; они родились под влиянием момента, и все же я произнес их с глубоким убеждением в их истинности), — а именно: я ничем не занят; я постоянно ищу, чем убить время. Сделай меня своим агентом. Я разберусь во всем сам и избавлю тебя от подобных ошибок; к тому же, это будет вполне подходящее занятие для меня…

— Ошибок? Но какие у тебя есть основания утверждать, что это ошибки? Должен признаться, это очень странное предложение, Фил, — раздраженно сказал он, а затем, помолчав немного, добавил: — Ты вряд ли и сам понимаешь, что предлагаешь. Знаешь ли ты, что значит быть сборщиком арендной платы? Это значит ходить от двери к двери, неделю за неделей; присматривать за тем, чтобы был выполнен необходимый ремонт и так далее, получать деньги, — что, в конце концов, самое главное, — и не вестись при этом на сказки о бедности.

— Это лучше, чем если ты позволишь заниматься всем этим людям, не ведающим жалости, — ответил я.

Он бросил на меня странный взгляд, который я не очень хорошо понял, и резким голосом произнес то, что, насколько мне помнится, никогда не говорил раньше:

— Ты стал немного похож на свою мать, Фил…

— На свою мать! — это упоминание было настолько необычным — нет, в высшей степени необычным, — что я очень удивился. Мне показалось, что в этой застывшей атмосфере внезапно появился совершенно новый элемент, словно бы еще один участник нашего разговора. Мой отец смотрел на меня, словно сам, в свою очередь, был удивлен моим удивлением.

— Разве это настолько необычно? — спросил он.

— Нет, конечно… нет ничего удивительного в том, что я похож на свою мать. Просто… я очень мало слышал о ней… почти ничего.

— Это, действительно, так. — Он встал и подошел к камину, в котором едва пылал огонь, поскольку ночь не была холодной, — по крайней мере, до сих пор не было холодно; но сейчас мне показалось, что в слабо освещенную, унылую комнату вдруг пробрался студеный ветер. Возможно, комната выглядела унылой просто потому, что я мог представить ее себе совершенно иной: полной веселых красок и тепла. — Кстати об ошибках, — сказал он, — возможно, одной из них было полностью отделить тебя от ее части дома. Я об этом как-то не подумал. Ты поймешь, почему я говорю об этом сейчас, когда я скажу тебе… — Он прервался, помолчал еще с минуту, а потом позвонил в колокольчик. Морфью, как всегда, не торопился, так что еще некоторое время прошло в молчании, в течение которого мое удивление только росло. Когда старик появился в дверях, отец спросил: «Ты уже зажег свет в гостиной, как я тебя попросил?»

— Да, сэр, и открыл ящик, сэр, и… сходство поразительное, сэр…

Эти слова старик произнес очень быстро, словно боясь, что хозяин прервет его. Мой отец действительно сделал это, махнув рукой.

— Этого вполне достаточно. Я не спрашивал твоего мнения. Можешь идти.

Дверь за ним закрылась, и снова наступила тишина. То, о чем я собирался говорить с ним, вдруг перестало заботить меня, хотя только что казалось мне крайне важным. Я попытался продолжить разговор, — и не смог. Казалось, мне стало трудно дышать, хотя в нашем скучном, благопристойном доме, где все было пропитано добропорядочностью и искренностью, не могло скрываться никакой постыдной тайны, открытие которой могло бы потрясти его до основания. Прошло некоторое время, прежде чем мой отец заговорил, но не с какой-то понятной мне целью, а просто потому, что в его голове, вероятно, теснились непривычные для него мысли.

— Ты, кажется, не бывал в гостиной, Фил, — сказал он, наконец.

— Возможно. Я никогда не видел, чтобы ею пользовались. По правде говоря, я даже немного побаиваюсь ее.

— Напрасно. Для этого нет никаких оснований. Но у одинокого человека, каким я был большую часть своей жизни, нет повода пользоваться гостиной. Я всегда предпочитал проводить время среди своих книг, хотя мне следовало бы подумать о том, какое впечатление это может произвести на тебя.

— О, это не имеет никакого значения, — сказал я. — Это были всего лишь детские страхи. Я не вспоминал о гостиной с тех пор, как вернулся домой.

— Она никогда не отличалась каким-то особым великолепием, — сказал он. Затем поднял лампу со стола, с каким-то рассеянным видом, не обратив внимания на мое предложение взять ее у него, пошел вперед. Ему было около семидесяти, он на столько и выглядел; но он по-прежнему был энергичен, без малейших признаков слабости. Свет лампы освещал его седые волосы и пронзительные голубые глаза; лоб его был похож цветом на старую слоновую кость, щеки были розовыми; это был старик, но, одновременно, — человек в полном расцвете сил. Он был выше меня и почти так же силен. Когда он на мгновение застыл с лампой в руке, то своим огромным ростом и массивностью стал похож на башню. Глядя на него, я подумал о том, что знаю его близко, ближе, чем любое другое существо на свете, — я был знаком со всеми подробностями его внешней жизни, — но, может быть, в действительности я совсем не знал его?

* * *

Гостиная была освещена рядом мерцающих свечей на каминной полке и вдоль стен, создававшим прелестный эффект, присущий звездам — освещать, почти не давая света. Поскольку я не имел ни малейшего представления о том, что мне предстоит увидеть, ибо «поразительное сходство», — слова, поспешно произнесенные Морфью, — ни о чем мне не говорило, — я обратил внимание, прежде всего, на это весьма необычное освещение, которому не мог найти никакого объяснения. А затем я увидел большой портрет в полный рост, все еще находившийся в ящике, в котором он, по-видимому, был доставлен, поставленный вертикально и прислоненный к столу в центре комнаты. Отец подошел прямо к нему, жестом велел мне подвинуть маленький столик поближе к картине с левой стороны и поставил на него свою лампу. Затем он махнул рукой в сторону портрета и отошел в сторону, чтобы я мог лучше видеть.

Это был портрет очень молодой женщины, — я бы даже сказал, девушки лет двадцати, — в простом старомодном белом платье, хотя я не настолько разбираюсь в женских платьях, чтобы определить время. Ему вполне могло быть и сто лет, и двадцать. Никогда прежде, ни на одном лице, мне не доводилось видеть такого выражения юности, искренности и наивности, — по крайней мере, так мне показалось на первый взгляд. В глазах, казалось, затаилась легкая печаль, возможно, тревога, — по крайней мере, по ним нельзя было сказать, что она вполне счастлива; слабый, почти незаметный изгиб век. Восхитительный цвет лица, светлые волосы, но глаза темные, — эти черты придавали ее облику очаровательное своеобразие. Оно было бы так же прекрасно, если бы глаза были голубыми, — возможно, даже больше, — но их темнота создавала оттенок легкого диссонанса, делавшего гармонию более утонченной. Пожалуй, ее красоту нельзя было назвать идеальной. Девушка была слишком молодой, слишком хрупкой, слишком неразвитой, чтобы стать примером подлинной красоты; но лица, которое бы так располагало к любви и доверию, я не встречал никогда прежде. И это расположение было таким, что я не мог не улыбнуться ей.

— Какое милое личико! — сказал я. — Какая прелестная девушка! Кто она? Это одна из тех родственниц, о которых ты мне рассказывал?

Отец не ответил. Он стоял в стороне, глядя на нее так, словно знал ее слишком хорошо, чтобы пристально рассматривать, — словно картина и так постоянно стояла перед его мысленным взором.

— Да, — произнес он через некоторое время, глубоко вздохнув, — она была прелестной девушкой, как ты и сказал.

— Была? Значит, она умерла? Какая жалость! — сказал я. — Какая жалость! Такая молодая, такая милая!

Мы стояли рядом и смотрели на нее, такую прекрасную в своем спокойствии и неподвижности, — двое мужчин, один из которых был уже взрослым и познавшим многое, а другой — стариком, — перед этим воплощением нежной юности. Наконец, он произнес с легкой дрожью в голосе: «Неужели ничто не подсказывает тебе, кто это, Фил?»

Я повернулся к нему в глубоком изумлении, но он отвел взгляд. Какая-то дрожь пробежала по его лицу.

— Это твоя мать, — сказал он и вышел, оставив меня одного.

Моя мать!

На какое-то мгновение я застыл в некотором смятении перед этим невинным созданием в белом одеянии, которое казалось мне не более чем ребенком; затем внезапно, против моей воли, у меня вырвался смех; в нем было что-то глупое, а также что-то ужасное. Когда приступ прошел, я обнаружил, что стою со слезами на глазах, пристально глядя на портрет и затаив дыхание. Мягкие черты лица, казалось, ожили, губы дрогнули, тревога в глазах превратилась в вопрос, заданный непосредственно мне. Ах, нет! ничего подобного, — всего лишь навернувшиеся на мои глаза слезы. Моя мать! прекрасное и нежное создание, — не женщина; разве можно было назвать ее так! Я плохо представлял себе, что значит слово «мать»; я слышал, как над ним потешались, издевались, благоговели, но так и не научился соотносить его с началами жизни. Но если оно вообще что-то значило, то об этом значении стоило задуматься. О чем она спрашивала, глядя на меня? Что бы она сказала, если бы «эти губы могли говорить»… Если бы я знал ее так, как знал стихи Купера, — по детским воспоминаниям, — между нами могла бы протянуться какая-то ниточка, возникнуть слабая, но понятная связь; но теперь все, что я чувствовал, — это было странное несоответствие. Бедное дитя! Я стоял и повторял: милое создание, бедная маленькая нежная душа! — как будто она была моей младшей сестрой, моим ребенком, но не моей матерью! Не могу сказать, как долго я так стоял, глядя на нее, изучая ее искреннее, милое лицо, в котором, несомненно, были видны признаки всего доброго и прекрасного, и сожалел, что она умерла, и им не суждено было расцвести. Бедная девочка! бедные люди, которые любили ее! Таковы были мои мысли; голова у меня шла кругом, я находился в смятении, будучи не в силах понять таинственную связь между нами.

Вернулся мой отец, — возможно, из-за моего долгого отсутствия, поскольку я не замечал, как летит время, а может, потому что был взволнован странным нарушением своего привычного распорядка. Он вошел и положил свою руку на мою, опершись на нее, и это нежное прикосновение говорило о его чувствах яснее всяких слов. Я прижал его руку к себе: это для нас, двух степенных англичан, значило больше, чем любое объятие.

— Я не могу этого понять, — сказал я.

— Я нисколько не удивлен этому, но если тебе это кажется странным, Фил, то подумай, насколько более странным это кажется мне! Ведь она для меня — спутница жизни. У меня никогда не было другой, и я никогда не думал о другой. Эта… девочка! Если нам суждено встретиться снова, — как я всегда надеялся, — то что я скажу ей, старый человек? Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. Я выгляжу не старым для своих лет, но мне уже шестьдесят девять, и пьеса почти сыграна. Как же мне встретиться с этим юным созданием? Мы часто говорили друг другу, что это навсегда, что нас ничто не сможет разлучить, ни жизнь, ни смерть. Но что… что я скажу ей, Фил, когда снова увижу ее, этого… этого ангела? Нет, меня беспокоит не то, что она ангел, а то, что она так молода! Она похожа на мою… мою внучку, — воскликнул он, разразившись наполовину рыданиями, наполовину смехом, — и она — моя жена, а я старик… старик! И произошло так много всего, что она просто не сможет меня понять.

Я был слишком поражен этой странной жалобой, чтобы что-то сказать. Я не понимал его, а потому поступил так, как любой на моем месте.

— Они не такие, как мы, сэр, — сказал я. — Они смотрят на нас другими глазами.

— Ах! ты просто не в состоянии меня понять, — быстро произнес он и постарался справиться со своим волнением. — Первое время, после ее смерти, я утешался мыслью, что снова увижу ее, — потому что мы просто не могли расстаться. Но, Боже мой, как я изменился с тех пор! Я — другой человек, другое существо. Я уже тогда был не очень молод, лет на двадцать старше ее, но ее юность возвратила молодость и мне. Нельзя сказать, чтобы я не подходил ей; она не желала ничего лучшего и понимала так же много, в некоторых вещах, — будучи гораздо ближе к их источнику, как я — в других, житейских. Но с тех пор я прошел долгий путь, Фил, — очень долгий; а она осталась там, где мы расстались.

Я снова прижал его руку.

— Отец, — сказал я, хотя и редко обращался к нему таким образом, — мы не должны предполагать, что в высшей жизни разум застывает. — Я не чувствовал себя достаточно компетентным, чтобы обсуждать подобные темы, но чувствовал себя должным что-то сказать.

— Это плохо, это просто ужасно! — воскликнул он. — Значит, она тоже окажется, подобно мне, другим существом, и мы встретимся — как кто? Как чужие люди, как люди, давно потерявшие друг друга из виду… Мы, которые расстались… о Господи! с… с…

Он прервался и замолчал, а потом, в то время как я, удивленный и почти шокированный его словами, раздумывал над ответом, он вдруг убрал свою руку с моей и произнес своим обычным тоном: «Куда мы повесим картину, Фил? Она должна висеть здесь, в этой комнате. Как ты думаешь, где она будет лучше всего освещена?»

Эта внезапная перемена застала меня врасплох и поразила еще больше; но было очевидно, что я должен следить за переменами его настроения или, по крайней мере, за его попытками обуздать внезапно охватывавшие его чувства. Мы отнеслись к этому простому вопросу, — какое место было лучше освещено, — очень серьезно.

— К сожалению, я не могу ничего посоветовать, — сказал я. — Я в этой комнате почти не бывал. Если ты не возражаешь, давай отложим принятие решения до утра.

— Я думаю, — сказал он, — здесь для него — самое лучшее место. — Оно располагалось по другую сторону камина, на стене, обращенной к окнам, — для картины, написанной маслом, насколько я мог судить, здесь было не самое лучшее освещение. Но когда я сказал об этом, он ответил мне с некоторым раздражением: «Освещение не имеет никакого значения; никто не увидит его, кроме нас с тобой. У меня есть свои причины…» — в этом месте к стене прислонился маленький столик, на который он положил руку, когда говорил. На столике стояла маленькая корзиночка из тончайших плетеных кружев. Рука его, должно быть, дрожала, потому что дрожь эта передалась столу, и корзиночка упала, а ее содержимое вывалилось на ковер — вышивка, цветной шелк, наполовину законченное вязание. Он рассмеялся, когда все это оказалось у его ног, и попытался нагнуться, чтобы собрать упавшее обратно, но, совершенно неожиданно, выпрямился, пошатываясь, подошел к стулу сел на него и закрыл лицо ладонями.

Мне не нужно было спрашивать, что это за корзинка. Насколько я помню, в доме не было женского рукоделия. Я благоговейно поднял все и сложил обратно. Я ничего не смыслю в женском рукоделье, но все же понял, что вязанье — это что-то для младенца. Я приложил его к губам, разве мог я поступить иначе? Все эти незаконченные вещи предназначались для меня.

— Да, я думаю, это самое лучшее место, — сказал отец через минуту своим обычным тоном.

Мы повесили ее там в тот же вечер, своими собственными руками. Картина была большая, в тяжелой раме, но отец не позволил никому помогать мне, кроме себя. А потом, повинуясь какому-то суеверию, которое я никогда не мог объяснить даже самому себе, удалив ящик, мы закрыли и заперли дверь, оставив свечи по всей комнате гореть нежным, таинственным светом, смягчавшим первую ночь ее возвращения в то место, где она жила прежде.

В тот вечер никто из нас не произнес больше ни слова. Мой отец рано ушел в свою комнату, что было не в его привычках. Однако он никогда не приглашал меня засиживаться с ним допоздна в библиотеке. У меня имелся свой маленький кабинет или курительная комната, где хранились все мои сокровища, — сувениры, приобретенные во время моих путешествий и любимые книги, — и где я всегда уединялся после вечерней молитвы, словно следуя заведенному для себя некогда правилу. Тем вечером я, как обычно, удалился к себе в комнату и, как обычно, читал, но невнимательно и часто отвлекаясь, чтобы подумать. Когда было уже совсем поздно, я вышел через стеклянную дверь на лужайку и обошел дом, намереваясь заглянуть в окна гостиной, как делал это в детстве. Но я забыл, что все окна были закрыты ставнями на ночь, и ничто, кроме слабого света, пробивавшегося через щели, не свидетельствовало о том, что здесь поселился новый обитатель.

Утром мой отец снова был самим собой. Он без всяких эмоций рассказал мне о том, каким образом получил эту картину. Она принадлежала семье моей матери и, в конце концов, оказалась у ее кузена, жившего за границей, — «Человека, который мне не нравился и которому не нравился я, — сказал мой отец. — Он отказал мне во всех моих просьбах сделать копию. Можешь представить себе, Фил, как я этого хотел. Если бы мне это удалось, ты, по крайней мере, был бы знаком с внешностью твоей матери и не испытал бы такого потрясения. Но он не соглашался. Я полагаю, ему доставляло определенное удовольствие думать, что только у него есть ее портрет. Но сейчас он умер, и терзаемый угрызениями совести, — или же по иной какой-то причине, — завещал его мне».

— Это был добрый поступок, — сказал я.

— Да, или за этим скрывается что-то еще. Он мог подумать, что таким образом связывает меня каким-то обязательством, — сказал мой отец, но, казалось, никак не собирался пояснить свои слова. Я не знал, каким обязательством должен был бы быть связан мой отец, ни кто был тот человек, который возложил его на нас, лежа на смертном одре. По крайней мере, я испытывал чувство долга по отношению к нему, хотя, поскольку он был мертв, не мог понять, каким образом могу с ним расплатиться. Мой отец больше ничего не сказал; казалось, ему не нравилась эта тема. Когда я попытался вернуться к ней, он обратился к своим письмам и газетам. Очевидно, по его мнению, уже сказанного было вполне достаточно.

Тогда я пошел в гостиную, чтобы еще раз взглянуть на портрет. Мне показалось, что тревога в глазах девушки была не столь очевидна, как мне почудилось накануне вечером. Возможно, освещение было более благоприятным. Ее портрет располагался над тем местом, где, — я в этом не сомневался, — она сидела при жизни, где стояла ее маленькая рабочая корзинка, — рама почти касалась ее. Девушка на портрете была изображена в полный рост, а мы повесили его низко, так что, если бы она могла войти в комнату, то оказалась бы лицом к лицу со мной. Я снова улыбнулся странной мысли, что это юное создание — почти ребенок — может быть моей матерью, и мои глаза снова увлажнились. Человек, вернувший ее нам, действительно был нашим благодетелем. Я сказал себе, что если смогу когда-нибудь сделать что-нибудь для него или для кого-то из его близких, то непременно сделаю это ради себя… ради этого прелестного юного существа. И когда я стоял здесь, глядя на портрет и размышляя подобным образом, — вынужден признаться, что все остальное, так занимавшее меня накануне вечером, совершенно вылетело у меня из головы.

* * *

Однако такие вещи редко забываются. Когда я вышел днем на свою обычную прогулку, — точнее, когда возвращался с этой прогулки, — я снова увидел перед собой женщину с ребенком, рассказ которой накануне вечером поверг меня в смятение. Она, как и прежде, ждала у ворот и спросила: «Ах, молодой господин, нет ли у вас для меня каких-нибудь новостей?»

— Видите ли… я… был очень занят. У меня просто не было времени что-то сделать для вас.

— Ах! — произнесла она с легким разочарованием. — Мой муж сказал, чтобы я не слишком обнадеживалась, потому что поступки благородных людей трудно понять.

— Я не могу объяснить вам, — сказал я как можно мягче, — что заставило меня забыть о вашем деле. Но это было событие, которое, в конечном итоге, может принести вам только пользу. А теперь ступайте домой, найдите человека, который забрал все ваши вещи, и скажите ему, чтобы он пришел ко мне. Обещаю вам, что все будет улажено.

Женщина удивленно посмотрела на меня, и у нее, словно против воли, вырвалось: «Как! И вы ни о чем не станете спрашивать?» У нее хлынули слезы, вперемешку с благословениями, и я поспешно ушел, но не без того, однако, чтобы не задаться вопросом о том, что могла означать эта любопытная фраза, возможно, свидетельство моей опрометчивости: «…ни о чем не станете спрашивать?» Возможно, это выглядело глупо, но, в конце концов, дело явно не имело такого значения, какое я ему придавал. Чтобы бедняжка успокоилась, скорее всего, достаточно было… скажем, одной-двух коробок сигар, или еще какой-нибудь мелочи. А если это окажется ее собственная вина или вина ее мужа — что тогда? Если бы меня наказывали за все совершённые мною ошибки, где бы я был сейчас? А если мое вмешательство снимет с нее заботы только на короткое время, — что с того? Получить успокоение хотя бы на один-два дня — разве это не самое главное в нашей жизни? Размышляя таким образом, я избавился от огненной стрелы критики, которую моя протеже сама пустила в меня, отметив это обстоятельство не без некоторого чувства юмора. Однако это заставило меня меньше искать встречи с отцом, повторить ему мое предложение и обратить его внимание на жестокость, совершенную от его имени. Я исключил этот случай из разряда несправедливостей, подлежащих исправлению, приняв допущение в отношении своей персоны как о руке Провидения, — ибо, конечно, я намеревался выплатить ее ренту, а также выкупить ее имущество, — и, что бы ни случилось с ней в будущем, взялся изменить ее прошлое. Вскоре ко мне явился человек, участвовавший в этом деле в качестве агента моего отца.

— Я не знаю, сэр, как это воспримет мистер Каннинг, — сказал он. — Он не хочет, чтобы кто-то из его арендаторов расплачивался не вовремя. Он всегда говорит, что если прощать их и позволять вести себя так и дальше, то, в конце концов, всем от этого будет только хуже. Его правило таково: «Месяц — крайний срок, Стивенс», — вот что говорит мне мистер Каннинг, сэр. Он говорит: «Если они не смогут расплатиться за этот срок, то не смогут расплатиться никогда». И это хорошее правило, очень хорошее правило. Он и слышать не желает их оправданий, сэр. Благослови вас Господь, вы никогда не получите ни пенни арендной платы с этих маленьких домиков, если будете слушать их рассказы. Но если вы хотите заплатить аренду за миссис Джордан, то меня это не касается; уплачена — значит, уплачена, и как только это случится, я верну ей ее вещи. Но в следующий раз их снова придется забрать, — спокойно добавил он. — Снова и снова; с этими людьми всегда повторяется одна и та же история, — они слишком бедны, чтобы что-то изменилось, — сказал мужчина.

Как только мой посетитель ушел, появился Морфью.

— Мистер Филипп, — сказал он, — вы уж извините меня, сэр, но если вы собираетесь платить аренду за всех бедняков, то можете сразу отправляться в долговую яму, потому что этому не видно конца…

— Я сам стану агентом, Морфью, буду управлять делами моего отца, и мы скоро положим этому конец, — сказал я с уверенностью, которой совершенно не чувствовал.

— Управлять делами… хозяина, — произнес он с выражением ужаса на лице. — Вы, мистер Филипп!

— Вы, кажется, крайне низкого мнения о моих способностях, Морфью.

Он не стал этого отрицать.

— Хозяин, сэр, — взволнованно сказал он, — хозяин никому не позволит вмешиваться в свои дела. Хозяин — не тот человек, который может это позволить. Не ссорьтесь с хозяином, мистер Филипп, ради Бога. — Старик был очень бледен.

— Ссориться! — сказал я. — Я никогда не ссорился с отцом и не собираюсь делать этого впредь.

Морфью постарался успокоиться, занявшись догоравшим камином. Стоял теплый весенний вечер, но он развел такой огонь, какой вполне подошел бы для декабря. Это был один из многих способов, которыми старые слуги могут вернуть себе душевное равновесие. Он постоянно что-то бормотал, подбрасывая угли и дрова.

— Ему это не понравится… мы знаем, что ему это не понравится. Хозяин не потерпит никакого вмешательства, мистер Филипп, — эти последние слова он метнул в меня, точно стрелу, уже закрывая за собой дверь.

Вскоре я узнал, что в его словах содержалась доля истины. Мой отец не рассердился, он даже почти развеселился.

— Не думаю, что твоя идея приведет к чему-нибудь хорошему, Фил. Я слышал, что ты собрался заплатить арендную плату и выкупить мебель, — это дорого и бесполезно. Конечно, пока ты играешь роль добродетельного джентльмена и действуешь в свое удовольствие, для меня это не имеет никакого значения. Я буду вполне доволен, если получу свои деньги, пусть даже из твоего кармана, — если это доставит тебе удовольствие. Но, надеюсь, ты понимаешь, что действуя в качестве моего уполномоченного, которым ты непременно хочешь стать…

— Разумеется, я буду действовать в соответствии с твоими указаниями, — сказал я, — и, по крайней мере, ты можешь быть уверен, что я не опорочу тебя никаким… никаким… — Я запнулся, не найдя подходящего слова.

— Притеснением, — сказал он с улыбкой, — жестокостью, понуждением — слов не так уж много, всего с полдюжины…

— Сэр… — воскликнул я.

— Перестань, Фил, и давай попробуем понять друг друга. Надеюсь, я всегда был справедливым человеком. Я всегда выполняю взятые на себя обязательства, и жду того же от других. Твоя доброта, на самом деле, жестока. Я аккуратно подсчитал, сколько отсрочек могу себе позволить, но я не позволю ни одному мужчине, ни одной женщине выйти за пределы того, что он или она способны возместить. Мои правила незыблемы. Надеюсь, теперь ты понимаешь. Мои уполномоченные, как ты их называешь, ничего не делают сами; они просто исполняют то, что решаю я…

— Значит, никакие обстоятельства не принимаются во внимание, — ни невезение, ни стечение обстоятельств, ни непредвиденные потери.

— Невезения не бывает, — сказал он, — и несчастий тоже; каждый пожинает то, что посеял. Я не хожу к ним, поскольку не собираюсь обманываться их рассказами и попусту растрачивать эмоции на сочувствие им. Ты увидишь, что такой образ действий с моей стороны самый наилучший. Я поступаю с каждым сообразно общему правилу, выработанному, уверяю тебе, по зрелом размышлении.

— И так должно быть всегда? — спросил я. — Неужели нет никакого способа изменить существующее положение вещей?

— Похоже, что нет, — ответил он. — Насколько я могу судить, в этом направлении мы не имеем никакого «попутного средства». — После чего перевел разговор на общие темы.

В тот вечер я удалился в свою комнату совершенно обескураженный. В прежние времена, — по крайней мере, так принято считать, — в низших примитивных классах, во многом сохранивших черты прежней жизни, любой поступок совершался и совершается куда легче, чем в обществе, чье поведение осложнено условностями, обусловленными развитием нашей цивилизации. Плохой человек — это такое существо, против которого вы, более или менее, знаете, какие шаги предпринять. Тиран, угнетатель, жестокий землевладелец, человек, который сдает жалкие квартиры за непомерную плату (применительно к случаю) и подвергает своих несчастных жильцов всем тем издевательствам, о которых мы столько слышали, — он противник очевидный. Вот он, и нечего о нем говорить — долой его! И да будет положен конец его злым поступкам. Но когда, напротив, перед вами хороший, справедливый человек, много думавший над вопросом, о котором вы и сами знаете, что он не имеет простого ответа; который сожалеет, но не может, будучи обыкновенным человеком, отвратить те несчастья, которые приносит некоторым бедным людям самая мудрости его правления, — как вам следует поступить? Что следует делать? Случайная благотворительность по отношению к немногим может мешать ему, но что вы можете предложить вместо его хорошо продуманного плана? Благотворительность, порождающую нищих? Что еще? Я не очень глубоко задумывался над этим вопросом, но мне казалось, что сейчас я нахожусь перед глухой стеной, которую мое смутное человеческое чувство жалости не может пробить. Где-то что-то не так, но где и что? Нужно что-то изменить к лучшему, но как?

Я сидел перед раскрытой на столе книгой, подперев голову руками. Мой взгляд был направлен на ее страницы, но я не читал; я тщетно пытался найти ответы на вопросы, которые задавал сам себе, в моем сердце царили уныние и отчаяние, — ощущение полного бессилия, в то время как что-то нужно было делать, — если бы я только знал, что. Огонь, который Морфью развел перед ужином, угасал, свет лампы с абажуром сосредоточился на моем столе, в то время как углы комнаты скрывались в таинственном полумраке. В доме было совершенно тихо, никто не двигался: мой отец сидел в библиотеке, — за долгое время одиночества он привык к уединенному времяпрепровождению, — а я здесь, в своей комнате, готовясь к тому, что привычка к одиночеству скоро сформируется и у меня. И вдруг я вспомнил о третьем члене нашей компании, о новоприбывшей, которая тоже была одна в комнате, принадлежавшей ей; мне захотелось взять лампу, пойти в гостиную и навестить ее, посмотреть, не поможет ли взгляд на ее нежное ангельское личико решить мои проблемы. Однако я сдержал этот безумный порыв, ибо что могла подсказать картина? — и вместо этого задался вопросом, что было бы, если бы она была жива, если бы она была здесь, восседая на своем привычном месте рядом с домашним очагом, который был бы общим святилищем, а наш дом — истинным домом. Что было бы тогда? Увы! ответить на этот вопрос было не проще, чем на другой: она тоже могла бы сидеть там одна, заниматься делами мужа, думать о сыне, столь же далеком от нее, как сейчас, когда ее безмолвное изображение занимало свое место в тишине и темноте. Я знал, что подобное случается достаточно часто. Любовь сама по себе не всегда означает понимание и сочувствие. Может быть, там, в виде нежного образа своей нерасцветшей красоты, она была для нас большим, чем если бы жила, взрослела и увядала, подобно всем прочим.

Не знаю, продолжал ли мой ум предаваться этим не веселым размышлениям, или я задумался о чем-то другом, когда произошло то странное событие, о котором я собираюсь теперь рассказать. Можно ли назвать его происшествием? Мои глаза были заняты книгой, когда мне показалось, будто я услышал звук открывающейся и закрывающейся двери, но такой далекий и слабый, что если он и был настоящим, то, должно быть, исходил из какого-то дальнего уголка дома. Я не пошевелился, а только поднял глаза от книги, — инстинктивное движение, чтобы лучше слышать, — когда… я не могу сказать, и никогда не мог описать в точности, что это было. Мое сердце внезапно подпрыгнуло в груди. Я понимаю, что это всего лишь метафора, и что сердце не может подпрыгнуть; но эта речевая фигура настолько соответствует ощущению, что ни у кого не возникнет ни малейших трудностей в понимании того, что я имею в виду. Сердце мое подпрыгнуло и бешено заколотилось, — в горле, в ушах, — как будто все мое существо испытало внезапное сильное потрясение. Звук отозвался в моей голове, подобно умопомрачительному звуку какого-то странного механизма; тысячи колес и пружин пришли в движение, эхом отдаваясь в моем мозгу. Я почувствовал, как кровь пульсирует в моих венах, во рту пересохло, глаза напряглись; никогда прежде не испытанное чувство овладело мной. Я вскочил на ноги, а затем снова сел. Обвел быстрым взглядом комнату вокруг себя за пределами круга, обозначенного светом лампы, но там не было ничего, что могло бы объяснить этот внезапный необычный прилив чувств; я не смог увидеть ничего, что могло бы объяснить, или хотя бы намекнуть на причину столь странного ощущения. Мне показалось, что меня сейчас стошнит; я достал часы и пощупал пульс: его биение было просто сумасшедшим, примерно сто двадцать пять ударов в минуту. Я не знал ни одной болезни, которая могла бы вот так внезапно, в одно мгновение поразить меня; я постарался успокоить себя, сказать себе, что это пустяки, какое-то незначительное нервное потрясение, какое-то физическое расстройство. Я улегся на диван, надеясь, что недолгий отдых поможет мне восстановиться, и лежал неподвижно, пока мне позволяли пульсации этого набиравшего обороты механизма внутри меня, подобного дикому зверю, мечущемуся в своей клетке. Я вполне отдаю себе отчет в вычурности этой метафоры; но действительность была именно такой. Это было похоже на безумный механизм, бешено вращающийся с все увеличивающимися оборотами, подобный тем ужасным колесам, которые иногда затягивают неосторожного человека и разрывают его на куски; но в то же время, это было похоже на обезумевшее живое существо, предпринимающее отчаянные попытки вернуть себе свободу.

Когда я не мог больше выносить этого, я встал и прошелся по комнате; затем, все еще владея собой, хотя и не мог полностью совладать с охватившим меня волнением, я снял с полки занимательную книгу о захватывающих приключениях, которая всегда захватывала меня, и попытался с ее помощью разрушить чары наваждения. Через несколько минут, однако, я отбросил книгу в сторону; я постепенно терял всякую власть над собой. Что я должен был сделать, — громко кричать, бороться, — не знаю с чем, или же окончательно сойти с ума, — я не понимал. Я постоянно озирался, ожидая увидеть сам не зная что; несколько раз мне казалось, что я краем глаза вижу какое-то движение, словно кто-то старался держаться вне поля моего зрения; но когда я смотрел прямо, там не было ничего, кроме стены, ковра и стульев, расставленных в идеальном порядке. Наконец я схватил лампу и вышел из комнаты. Взглянуть на картину, которая время от времени возникала в моем воображении, на глаза, с большей чем когда-либо тревогой смотревшие на меня в неподвижном воздухе? Но нет, я быстро прошел мимо двери этой комнаты, повинуясь, казалось, чьей-то воле, и, прежде чем понял, куда иду, вошел в библиотеку отца.

Он все еще сидел за письменным столом и с изумлением поднял глаза, заметив меня с лампой в руке.

— Фил! — удивленно произнес он. Помню, я закрыл за собой дверь, подошел к нему и поставил лампу на стол. Мое внезапное появление встревожило его. — Что случилось? — воскликнул он. — Филипп, что с тобой происходит?

Я сел на ближайший стул и, стараясь восстановить дыхание, уставился на него. Дикая сумятица чувств улеглась; кровь заструилась по своим естественным руслам; сердце вернулось на прежнее место. К сожалению, я не могу подобрать других слов, чтобы выразить свое состояние. Наконец, я полностью пришел в себя, и смотрел на него, совершенно сбитый с толку необычным приливом эмоций, охватившим меня, и его внезапным прекращением.

— В чем дело? — пробормотал я. — Я не знаю, в чем дело.

Мой отец сдвинул очки на лоб. Я видел его лицо таким, каким видят лица, охваченные лихорадкой, — озаренные светом, которого в них нет, — его глаза сверкали, его седые волосы отливали серебром; но взгляд его был суров.

— Ты не мальчик, чтобы я делал тебе замечания, но тебе следовало бы знать мотивы твоих поступков.

Я, как мог, попытался объяснить ему, что произошло. Что случилось? Ничего не случилось. Он не понимал меня, да и я теперь, когда все было кончено, не понимал себя; но он видел достаточно, чтобы понять, — мое волнение было непритворным и вызвано не моей собственной глупостью. Он сразу подобрел, едва убедившись в этом, и постарался отвлечь меня разговором на посторонние темы. Когда я вошел, он держал в руке письмо с широкой черной каймой. Я заметил это, но не придал особого значения, поскольку оно, по всей видимости, никак меня не затрагивало. Он вел обширную переписку, и хотя между нами установились вполне доверительные отношения, они никогда не были такими, какие позволяют одному человеку спрашивать у другого, от кого пришло письмо. Пусть даже мы были отцом и сыном. Спустя некоторое время я вернулся в свою комнату и закончил вечер обычным образом; прежнее странное возбуждение не повторилось, и теперь, когда все было кончено, казалось мне каким-то необычным сном. Что он значил? И значил ли что-нибудь? Я сказал себе, что это, должно быть, чисто физическое явление, временное расстройство, которое прошло само по себе. Оно было чисто физическим; возбуждение никак не повлияло на мой рассудок. Я все время оставался в состоянии наблюдать за своим возбуждением, и это было ясным доказательством того, что, чем бы оно ни было, оно повлияло только на мою телесную составляющую.

На следующий день я вернулся к проблеме, которую так и не смог решить. Я отыскал свою просительницу на одной из прилегающих к дому улиц и узнал, что она счастлива возвращением своего имущества, на мой взгляд, не заслуживавшего ни сожаления от его потери, ни радости от его обретения. Дом ее также не был тем опрятным гнездышком, в котором следовало бы жить оскорбленной добродетели, восстановленной в своих скромных правах. Что она вовсе не являлась оскорбленной добродетелью, было совершенно очевидно. Когда я появился, она рассыпалась в реверансах, призывая на меня великое множество благословений. Ее муж вошел, когда я был в доме, и хриплым голосом выразил надежду, что Бог вознаградит меня, и что старый джентльмен оставит их в покое. Мне он не понравился. Мне показалось, что в темном переулке зимней ночью он будет не самым приятным человеком, какого можно встретить на своем пути. Но это еще не все: когда я вышел на маленькую улочку, все, — или почти все, — дома на которой являлись собственностью моего отца, на пути моего следования собралось несколько групп, и по крайней мере с полдюжины просительниц бочком подобрались ко мне. «У меня больше прав, чем у Мэри Джордан, — сказала один из них. — Я уже двадцать лет живу в поместье сквайра Каннинга, то в одном, то в другом месте». «А что вы скажете обо мне? У меня шестеро детей, а у нее двое, благослови вас Господь, сэр, и нет отца, который мог бы им помочь». Я убедился в истинности отцовского правила еще до того, как ушел с улицы, и признал мудрость его слов о том, чтобы избегать личных контактов с арендаторами. И все же, когда я оглянулся на запруженную толпой улицу, на жалкие домишки, женщин у дверей, которые были готовы, перекрикивая друг дружку, искать мою благосклонность, мое сердце сжималось при мысли, что это их нищета обеспечивает какую-то часть нашего богатства, пусть даже ничтожную; что я, молодой и сильный, живу в праздности и роскоши отчасти за счет денег, выкачанных из их нужд, когда они вынуждены порой приносить в жертву все, что им дорого! Конечно, некие общие моменты обычной жизни известны мне так же хорошо, как и любому другому, — если вы строите дом своими руками или на свои деньги и сдаете его внаем, то арендная плата за него вам причитается по справедливости и должна быть уплачена. Но…

— Не кажется ли вам, сэр, — сказал я в тот вечер за ужином, когда отец вновь заговорил об этом, — что мы должны хоть как-то заботиться об этих людях, если получаем от них так много?

— Конечно, — ответил он. — Я забочусь об их водопроводе не меньше, чем о своем собственном.

— Это уже хоть что-то.

— Хоть что-то! Это очень много; это больше, чем они могут получить где-либо еще. Я содержу их в чистоте, насколько это возможно. Я даю им, по крайней мере, средства для поддержания чистоты, а значит, и для борьбы с болезнями, и для продления жизни, а это, уверяю тебя, больше, чем они вправе от меня ожидать.

Я не был готов к спору в той степени, в какой следовало бы. Все это содержалось в Евангелии от Адама Смита, в духе которого был воспитан мой отец; но в мое время его догматы стали менее обязательными. Я хотел чего-то большего или чего-то меньшего; но мои взгляды не были так ясны, а моя система — так логична и хорошо выстроена, как та, которая служила фундаментом для совести моего отца, позволявшей ему с легким сердцем получать свой процент.

И все же, мне показалось, что он чем-то встревожен. Как-то утром я встретил его, выходившего из комнаты, где висел портрет, словно он приходил украдкой взглянуть на него. Он качал головой и повторял: «Нет, нет», не замечая меня, и я отступил в сторону, увидев его таким погруженным в себя. Что касается меня, то я редко заглядывал в эту комнату. Я выходил из дома, как часто делал в детстве, и смотрел через окно на тихое и священное теперь место, всегда внушавшее мне некоторый трепет. Мне казалось, что хрупкая фигурка в белом платье спускалась в комнату с какой-то призрачной высоты, и во взгляде ее было то, что поначалу казалось мне тревогой, но теперь я считал это задумчивым любопытством, словно она искала ту жизнь, которая могла бы принадлежать ей. Где то существование, которое принадлежало ей, милый дом, ребенок, которого она оставила? Она не могла узнать человека, который смотрел на нее из окна, словно сквозь вуаль, с мистическим благоговением, — равно как и я не мог узнать ее. Я никогда не смогу быть ребенком для нее, а она не сможет быть для меня матерью.

* * *

Миновало несколько спокойных дней. Ничто не заставляло нас обращать особое внимание на течение времени, так как жизнь была очень однообразной, а ее уклад — неизменным. Мои мысли были заняты арендаторами моего отца. У него было много собственности в городе, располагавшемся поблизости от нас, — целые улицы маленьких домов, самая доходная собственность (я был в этом уверен) из всего, что ему принадлежало. Мне очень хотелось прийти к какому-нибудь окончательному заключению: с одной стороны, не поддаваться чувствам, с другой — не позволить им кануть в небытие, как это случилось с моим отцом. Как-то вечером я сидел у себя в гостиной, занятый подсчетами издержек и прибылей, с тревожным желанием убедить его, что либо его прибыль больше, чем позволяет справедливость, либо что она несет с собой куда больше обязанностей, чем он предполагал.

Наступила ночь, но не поздняя, — было не больше десяти часов, — дом еще не превратился в царство тишины. Было тихо, — но это не была торжественность полуночной тишины, в которой всегда присутствует что-то таинственное, а тихое дыхание вечера, полное слабых привычных звуков человеческого жилища, свидетельствующего о жизни вокруг. Я был полностью погружен в свои цифры, настолько, что в моем сознании не осталось места ни для чего иного. Странное возбуждение, так сильно поразившее меня, прошло, и больше не возвращалось. Я перестал думать о нем; на самом деле, я никогда не думал о нем, легко расставшись с ним после того, как объяснил его себе чисто физической причиной. Сейчас же я был слишком занят, чтобы думать о чем-либо, кроме цифр, или позволить разгуляться воображению; и когда внезапно, без какого-либо намека, первый симптом вернулся, я оказал ему решительное сопротивление, решив не поддаваться никакому влиянию, которое могло бы перерасти в нервный срыв. Первым симптомом, как и прежде, было то, что мое сердце подпрыгнуло с такой силой, словно мне в ухо выстрелили из пушки. Все мое существо вздрогнуло в ответ. Перо выпало из моих пальцев, цифры вылетели у меня из головы, я утратил способность действовать, и все же, какое-то время, я еще сохранял самообладание. Я был подобен всаднику на испуганной лошади, почти обезумевшей от чего-то, что она увидела на дороге, видимое только ей, и вот она дико бросается из стороны в сторону, не слушая никаких уговоров, пытается развернуться со все возрастающей силой. Сам всадник через некоторое время заражается этим необъяснимым отчаянием ужаса, и я полагаю, это должно было случиться и со мной; но какое-то время я одерживал верх. Я не позволял себе вскочить, — как мне хотелось, как велел мой инстинкт, но продолжал сидеть, упрямо цепляясь за книги, за стол, пытаясь сосредоточиться на том, что мне было безразлично, сопротивляясь потоку ощущений, эмоций, захлестывавших меня и уносивших прочь. Я попытался продолжить свои вычисления. Я попытался пробудить в себе воспоминания о тех ужасных зрелищах, которые мне довелось увидеть, о нищете и беспомощности. Я старался привести себя в негодование, но все эти усилия привели лишь к тому, что я почувствовал, как растет во мне эта зараза, как мой ум проникается сочувствием к напряжению тела, пораженного, возбужденного, обезумевшего от чего-то неизвестного. Это был не страх. Я был подобен кораблю в море, противостоящему ветру и приливу, но я не боялся. Я вынужден прибегнуть к этим метафорам, иначе я не смог бы объяснить свое состояние, увлекаемый против воли и сорванный с якорей рассудка, за которые цеплялся с отчаянием, пока у меня были силы.

Когда я, наконец, поднялся с кресла, битва была проиграна, мое самообладание было утрачено. Я встал, — вернее, был поднят со своего места, — хватаясь за материальные предметы вокруг меня, словно в последнем усилии удержаться. Но это было уже невозможно; я был побежден. Я постоял немного, вяло оглядываясь вокруг, чувствуя, что начинаю лепетать запинающимися губами, что было альтернативой крику, и что я, казалось, выбрал меньшее зло. Я пробормотал: «Что я должен сделать?», а еще через некоторое время: «Что ты хочешь, чтобы я сделал?», хотя никого не видел, не слышал никакого голоса, и на самом деле не обладал достаточной силой, чтобы понять, что я имею в виду. Я постоял так с минуту, тупо оглядываясь вокруг в поисках указаний, и повторил вопрос, который, казалось, через некоторое время стал почти механическим: «Что ты хочешь, чтобы я сделал?», хотя и не знал, к кому обращаюсь и зачем это говорю. Вскоре, — то ли в ответ, то ли просто уступив надвигающейся слабости, не знаю, — я почувствовал изменение своего состояния: не ослабление возбуждения, а как бы его смягчение, словно моя способность к сопротивлению иссякла, и какая-то мягкая сила, какое-то более благотворное влияние заняли его место. Я почувствовал, что согласен на все, что бы это ни было. Мое сердце смягчилось; я, казалось, сдался и двинулся, как будто кто-то увлекал меня за руку, — неслышно, не насильно, но с полным согласием всего моего существа делать не знаю что, из любви не знаю к кому. По любви, — так мне казалось, — а не по принуждению, как в прошлый раз. Но мой путь был таким же, как прежде: я прошел по темным коридорам в неописуемом волнении и открыл дверь отцовской комнаты.

Он, как обычно, сидел за столом, и свет лампы падал на его седые волосы; услышав звук открывающейся двери, он поднял голову; на его лице было написано недоумение.

— Фил, — произнес он и с выражением удивления и тревоги на лице, наблюдая за моим приближением. Я подошел прямо к нему и положил руку ему на плечо. — Фил, в чем дело? Что тебе от меня нужно? Что происходит? — сказал он.

— Не могу тебе сказать, отец. Я пришел не сам. Должно быть, в этом что-то есть, хотя я и не знаю, что именно. Это уже второй раз, когда меня приводят сюда.

— Уж не… — Он оборвал себя. Он молчал, испуганно глядя на меня, словно предположение, которое он собирался произнести, могло оказаться правдой.

— Ты имеешь в виду, не сошел ли я с ума? Я так не думаю. Насколько мне известно, у меня нет бредового состояния. Отец, подумай, может быть, тебе известна причина, по которой меня сюда привели? Ведь должна же существовать какая-то причина.

Я стоял, положив ладонь на спинку его кресла. Его стол был завален бумагами, среди которых было несколько писем с широкой черной каймой, которые я уже видел прежде. Я заметил это, но, поскольку был возбужден, они не вызвали у меня никаких ассоциаций, ибо я просто не был на это способен; но черная кайма привлекла мое внимание. И еще я заметил, что он тоже бросил на них быстрый взгляд и одной рукой смахнул их в сторону.

— Филипп, — сказал он, отодвигая стул. — Ты, должно быть, болен, мой бедный мальчик. Очевидно, мы совсем не заботились о тебе; ты болен серьезнее, чем я предполагал. Позволь мне дать тебе совет: ложись в постель и постарайся уснуть.

— Я совершенно здоров, — ответил я. — Отец, не будем обманывать друг друга. Я не такой человек, чтобы сходить с ума или видеть призраков. Я не могу сказать, что именно обрело надо мною власть, но для этого есть какая-то причина. Ты делаешь или планируешь что-то, во что я имею право вмешаться.

Он резко повернулся в кресле, и его голубые глаза коротко вспыхнули. Он был не из тех, кто мог позволить подобное обращение с собой.

— Хотелось бы узнать, что дает моему сыну право вмешиваться в мои дела. Надеюсь, я пока еще сам в состоянии справляться с ними.

— Отец, — воскликнул я, — неужели ты не хочешь услышать меня? Никто не может обвинить меня в том, что я был неучтив или неуважителен. Однако я имею право высказывать свое мнение, и я воспользовался им, но это — совсем другое. Я здесь не по своей воле. Что-то более сильное, чем я, привело меня сюда. Ты замыслил что-то, беспокоящее других. Я не вполне понимаю, что говорю. Это не то, что я хотел сказать; но ты понимаешь смысл моих слов лучше, чем я. Кто-то — кто может говорить с тобой только через меня, делает это сейчас; и я знаю, что ты это понимаешь.

Он смотрел на меня, бледный, его рот чуть приоткрылся. Я, со своей стороны, почувствовал, что он понял смысл моих слов. Внезапно, мое сердце замерло, так что я начал терять сознание. Все поплыло у меня перед глазами, все закружилось вместе со мной. Я стоял прямо, держась за спинку кресла; затем меня охватила страшная слабость, и я опустился на колени, потом, кое-как добравшись до ближайшего стула, я поднялся на него и сел, закрыв лицо руками, с трудом удерживаясь, чтобы не разрыдаться от внезапно прекратившегося странного приступа, от схлынувшего напряжения.

Некоторое время мы молчали, потом он заговорил, но голос его слегка дрожал.

— Я не понимаю тебя, Фил. Ты, должно быть, вбил себе в голову какую-то фантазию, которую мой менее развитый интеллект… Скажи то, что ты хочешь сказать. Что тебя не устраивает? Неужели это все… это все из-за этой женщины, Джордан?

Он коротко, натянуто рассмеялся и, прервавшись, почти грубо встряхнул меня за плечо со словами:

— Что… что ты хочешь сказать?

— Мне кажется, сэр, я уже все сказал. — Мой голос дрожал сильнее, чем у него. — Я уже сказал тебе, что пришел сюда не по своей воле, а повинуясь чужой. Я сопротивлялся, сколько мог; теперь все сказано. И это тебе решать, были ли мои усилия затрачены напрасно.

Он торопливо поднялся с кресла.

— Ты хочешь, чтобы я стал таким же… сумасшедшим, как и ты, — сказал он и снова сел. — Хорошо, Фил, если тебе угодно, чтобы мы не ссорились, — это ведь первая размолвка между нами, — ты добился своего. Я согласен, чтобы ты занялся бедными арендаторами. Твой ум не должен расстраиваться из-за этого, даже если наши с тобой взгляды на эту проблему не совпадают.

— Благодарю, — ответил я, — но, отец, дело не в этом.

— Тогда это просто глупость, — сердито сказал он. — Полагаю, ты имеешь в виду… но об этом позволь судить мне.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — сказал я как можно спокойнее, — хотя сам я этого не знаю. Ты сделаешь для меня одну вещь, прежде чем я оставлю тебя? Пойдем со мной в гостиную…

— Зачем? — спросил он с дрожью в голосе. — Зачем тебе это нужно?

— Я не знаю, но если мы предстанем перед ней, ты и я вместе, возможно это нам поможет. Что же касается размолвки, то ни о какой размолвке не может идти и речи, когда мы придем туда.

Он встал, дрожа, как старик, каковым он и был, хотя никогда таковым не выглядел, кроме как в минуты сильнейшего волнения, и велел мне взять лампу; но, пройдя половину комнаты, вдруг остановился.

— Это напоминает какую-то театральную сентиментальность, — сказал он. — Нет, Фил, я не пойду. Я не стану втягивать ее в это… Поставь лампу и, — послушайся моего совета, — ложись спать.

— По крайней мере, — сказал я, — сегодня я больше не побеспокою тебя, отец. Если ты все понял, мне больше нечего сказать.

Он коротко пожелал мне спокойной ночи и вернулся к своим бумагам — письмам с черной каймой, то ли в моем воображении, то ли наяву, всегда оказывавшимися лежащими сверху. Я пошел в свою комнату за лампой, а затем один направился к безмолвному святилищу, в котором висел портрет. Я посмотрю на нее сегодня вечером, пусть и один. Не знаю, задавал ли я себе вопрос: была ли это она или кто-то другой, — я этого не знал; но сердце мое тянулось к ней с нежностью, рожденной, быть может, той слабостью, в которой я пребывал после приступа, — чтобы взглянуть на нее, увидеть, может быть, сочувствие, одобрение в ее лице. Я поставил лампу на стол, где все еще стояла ее маленькая корзинка с рукодельем; свет падал на нее снизу вверх, и впечатление, что она вот-вот войдет в комнату, спустится ко мне, вернется к жизни, было как никогда ярким. Но, нет! та жизнь была утрачена и исчезла навсегда: моя жизнь стояла между ней и теми днями, которые она знала. Она смотрела на меня глазами, в которых почти ничего не изменилось. Почти, потому что тревога, которую я различил в них вначале, казалась сейчас незаданным, ненавязчивым вопросом; но дело было не в ней, а во мне.

* * *

Нет нужды описывать то, что случилось в последующие две недели, потому что не произошло ничего знаменательного. Наш семейный врач заглянул на следующий день «совершенно случайно», и мы долго беседовали с ним. Еще через день с нами завтракал весьма представительный, добродушный джентльмен из города, друг моего отца, доктор Кто-то-там, нечто в этом роде; он был представлен так поспешно, что я не расслышал его имени. Он тоже долго беседовал со мной после того, как моего отца вызвали куда-то кем-то по делу. Доктор Кто-то-там заговорил со мной на тему бедных арендаторов. Он сказал, будто слышал, что меня очень интересует этот вопрос, в настоящее время также занимающий и его самого. Он хотел знать мое мнение. Я довольно пространно объяснил, что мой взгляд касается не столько общего подхода, о чем я почти не думал, сколько вполне конкретного способа управления имением моего отца. Доктор оказался очень терпеливым и внимательным слушателем, соглашался со мной в некоторых вопросах и не соглашался в других; его визит показался мне очень приятным. Я понятия не имел об истинной цели его визита; хотя несколько озадаченный взгляд и легкое покачивание головой, когда отец вернулся, могли бы пролить на это некоторый свет. Заключение медицинских экспертов в моем случае, должно быть, оказалось вполне удовлетворительным для меня, так как я больше ничего о них не слышал. А две недели спустя произошло следующее — последнее из той череды странных событий.

Было около полудня, стоял сырой и довольно мрачный весенний день. Наполовину распустившиеся листья, казалось, стучали в окно, словно бы призывая впустить их; первоцветы, золотившиеся на траве у корней деревьев, прямо за гладко подстриженной травой лужайки, поникли, стараясь укрыть свои мокрые цветки под листьями. Робкое пробуждение природы наводило уныние; разлитое в воздухе ощущение приближающейся весны сменилось угнетающим ощущением возвращения зимней погоды, хотя всего лишь несколько месяцев назад это казалось естественным. Я писал письма и словно бы мысленно возвращался к товарищам моей прежней беззаботной жизни, может быть, с некоторым сожалением по ее утраченной свободе и независимости, но в то же время смутно сознавая, что в настоящий момент мое теперешнее спокойствие — лучшее, что я мог бы для себя пожелать.

Таково было мое состояние, — вполне умиротворенное, — когда я вдруг почувствовал хорошо известные теперь симптомы припадка, овладевавшего мной, — внезапное учащение сердцебиения; беспричинное, всепоглощающее физическое возбуждение, которое я не мог ни унять, ни взять под контроль. Я пришел в неописуемый ужас, когда осознал, что все это вот-вот начнется снова: зачем это нужно, с какой целью, чему должно было послужить? Мой отец действительно понимал смысл происходящего, в отличие от меня; но было мало приятного в том, чтобы снова стать беспомощным безвольным орудием, о предназначении которого я ничего не знал, и исполнять роль оракула неохотно, со страданием и таким напряжением, после которого мне требовалось несколько дней, чтобы снова прийти в себя. Я сопротивлялся; не так, как раньше, но все же — отчаянно, стараясь использовать уже имеющийся опыт сдержать растущее возбуждение. Я поспешил в свою комнату и проглотил дозу успокоительного, которое мне дали, чтобы я мог справиться с бессонницей по возвращении из Индии. Я увидел Морфью в холле и позвал его, чтобы поговорить с ним и обмануть себя, если возможно, таким способом. Однако Морфью задержался, а когда, наконец, появился, я уже не мог разговаривать. Я слышал, как он что-то говорил, его голос смутно пробивался сквозь какофонию звуков, уже звучавших в моих ушах, но что он сказал, я так никогда и не узнал. Я стоял и смотрел, пытаясь восстановить свою способность понимать, с видом, который, в конце концов, привел старого слугу в ужас. Он заявил, что уверен в моей болезни, что он должен принести мне что-нибудь, — и эти слова более или менее проникли в мой мозг, охваченный безумием. Мне стало ясно, что он собирается послать за кем-нибудь, — возможно, одним из врачей моего отца, — чтобы помешать мне, остановить меня, и что если я задержусь еще хоть немного, то могу опоздать. В то же время у меня возникла смутная мысль искать защиты у портрета, — броситься туда и оставаться возле него до тех пор, пока приступ не пройдет. Но меня направляли не туда. Я помню, как сделал усилие, чтобы открыть дверь гостиной, и почувствовал, как меня пронесло мимо нее, словно порывом ветра. Это было не то место, и мне пришлось уйти. Я очень хорошо понимал, куда меня подталкивают; это должна была быть очередная миссия к моему отцу, который знал суть происходящего, в отличие от меня.

Но так как на этот раз было светло, я не мог не заметить кое-чего на моем пути. Я увидел, что кто-то сидит в холле, словно ожидая, — женщина, точнее, девушка, одетая в черное фигура с непроницаемой вуалью на лице, — и спросил себя, кто она и что ей здесь нужно. Этот вопрос, не имевший ничего общего с моим состоянием, каким-то образом возник у меня в голове; его подбрасывало вверх и вниз бурным приливом, словно бревно, увлеченное яростно мчащимся потоком, то скрывающееся, то вновь всплывающее на поверхность, отданное на милость вод. Он ни на мгновение не остановил меня, когда я поспешил в комнату отца, но он овладел моим сознанием. Я распахнул дверь кабинета отца и снова закрыл ее за собой, не сознавая, есть ли там кто, и чем занят. Дневной свет не позволил мне разглядеть его так же четко, как свет лампы ночью. При звуке открывшейся двери он поднял на меня испуганный взгляд и, внезапно поднявшись, перебив кого-то, говорившего с ним очень серьезно и даже горячо, пошел мне навстречу.

— Сейчас меня нельзя беспокоить, — быстро произнес он. — Я занят. — Но затем, увидев мое состояние и поняв, что произошло, он изменился в лице. — Фил, — сказал он тихо, повелительным тоном, — мальчик мой, уходи; отправляйся к себе, не нужно, чтобы тебя видели…

— Я не могу уйти, — ответил я. — Это невозможно. Ты знаешь, зачем я пришел. Я не могу уйти, даже если бы захотел. Это сильнее меня.

— Ступайте, сэр, — повторил он, — уходите сейчас же, никаких глупостей. Вам нельзя здесь находиться. Иди, иди!

Я ничего не ответил. Не знаю, способен ли я был это сделать. Раньше между нами никогда не случалось ссор, но сейчас я не мог ни ответить, ни уйти. Я находился в совершенном смятении. Я слышал, что он сказал, и был в состоянии ответить; но его слова были подобны соломинкам, брошенным в могучий поток. Своим замутненным взором я разглядел, кто был этот другой человек, разговаривавший с ним. Это была женщина, одетая в траур, как и та, что сидела в холле; только эта была средних лет, и похожа на почтенную служанку. Она плакала и, во время моего короткого общения с отцом, вытерла глаза носовым платком, который она скомкала в маленький шарик, очевидно, в сильном волнении. Она повернулась и посмотрела на меня, когда отец обратился ко мне, — на мгновение, с проблеском надежды, — после чего снова приняла прежнюю позу.

Отец вернулся на свое место. Он тоже был сильно взволнован, хотя и делал все возможное, чтобы скрыть это. Мое несвоевременное появление, очевидно, было для него большой и неожиданной помехой. Он бросил на меня взгляд, какой я не видел никогда прежде, — полный крайнего неудовольствия, — и снова сел, не сказав, однако, больше ничего.

— Вы должны понять, — произнес он, обращаясь к женщине, — что мне больше нечего вам сказать. Я не хочу снова обсуждать это в присутствии моего сына, который не настолько здоров, чтобы принимать участие в обсуждении. Мне очень жаль, что вы напрасно потратили столько времени, но вас предупредили заранее, и винить вы можете только себя. Я не признаю никаких претензий, и ничто из того, что вы можете сказать, не изменит моего решения. Я вынужден просить вас уйти. Все это очень болезненно и совершенно бесполезно. Но, повторяю, я не признаю никаких претензий.

— О, сэр! — воскликнула она, и глаза ее снова наполнились слезами, а речь прервалась тихими всхлипываниями. — Может быть, я поступила неправильно, когда заговорила об иске. Я не настолько образованна, чтобы спорить с джентльменом. Может быть, наши претензии необоснованны. Но даже если это и так, ах, мистер Каннинг, неужели вы не позволите своему сердцу быть тронутым жалостью? Она не понимает, о чем я говорю, бедняжка. Она не из тех, кто просит и молит за себя, как это делаю я. О, сэр, она так молода! Она так одинока в этом мире, в котором нет ни друга, чтобы поддержать ее, ни дома, чтобы принять ее! Вы самый близкий ей человек из всех, кто остался в этом мире. Она не имеет никаких близких родственников… таких близких, как вы… Ах! — воскликнула она с внезапной мыслью, быстро обернувшись ко мне. — Этот джентльмен — ваш сын! Значит, как я полагаю, она не столько ваша близкая родственница, сколько его, через его мать! Он ей ближе, ближе! О, сэр! Вы молоды, ваше сердце должно быть более мягким. А о моей юной леди совсем некому позаботиться. Вы с ней одна плоть и кровь, она — кузина вашей матери…

Мой отец тотчас же громким голосом велел ей замолчать.

— Филипп, оставь нас, сейчас же. Это не тот вопрос, обсуждение которого требует твоего присутствия.

И тут, в одно мгновение, мне стало ясно, что со мной происходит. Я с трудом удерживал себя в руках. Моя грудь трепетала от лихорадочного волнения, большего, чем я мог сдержать. Наконец-то я понял, понял!.. Я поспешил к отцу и взял его за руку, хотя он сопротивлялся. Мои ладони горели, его — были холодны как лед: их прикосновение обжигало меня своим холодом, словно огонь.

— Так вот что это значит! — воскликнул я. — Я ничего не знал, и сейчас не знаю, о чем тебя просят, отец, но пойми!.. Ты знаешь, и теперь это знаю я, — кто-то посылает меня, кто-то, кто имеет право вмешиваться.

Он изо всех сил оттолкнул меня.

— Ты сошел с ума! — воскликнул он. — Какое ты имеешь право думать?.. О, ты сошел с ума… обезумел! Я видел, что это скоро случится…

Просительница молча наблюдала за этой короткой стычкой с тем ужасом и интересом, с каким женщины обычно наблюдают за ссорой между мужчинами. Она вздрогнула и отшатнулась, услышав его слова, но не сводила с меня глаз, следя за каждым моим движением. Когда я повернулся, собираясь уйти, у нее вырвался возглас разочарования и упрека, и даже мой отец уставился на меня, пораженный тем, как быстро и легко справился со мной. Я остановился на мгновение и оглянулся на них; сквозь туман лихорадочного возбуждения они казались большими и расплывчатыми.

— Я никуда не ухожу, — сказал я. — Я иду за другим посыльным, которого ты не сможешь прогнать.

Отец встал и крикнул мне:

— Я не позволю трогать ничего из того, что принадлежит ей. Ничто из того, что принадлежит ей, не должно быть осквернено…

Но я не хотел больше ничего слышать; я знал, что должен делать. Не могу сказать, каким образом это было ниспослано мне, но уверенность в том, что я получу помощь оттуда, откуда ее никто не ждет, успокоила меня. Я вышел в холл, где ждала молодая незнакомка. Я подошел к ней и тронул за плечо. Она тотчас же встала, слегка встревоженная, но в то же время послушная и покорная, как будто ожидала вызова. Я попросил ее снять вуаль и шляпку, почти не глядя на нее, почти не видя ее, просто зная, что могу увидеть; я взял ее мягкую, маленькую, прохладную, дрожащую руку в свою; она была такая мягкая и прохладная, — не холодная, — что я почувствовал ее трепетное прикосновение. Все это время я двигался и говорил, словно во сне, без смущения, не задумываясь, не теряя времени; все проблемы реальной жизни будто исчезли. Отец все еще стоял, слегка наклонившись вперед, как и в тот момент, когда я удалился; угрожающе, но в то же время с ужасом, не зная, что я собираюсь сделать, когда я вернулся со своей спутницей. Это было единственное, к чему он не был готов. Он был застигнут врасплох. Он бросил на нее один-единственный взгляд, вскинул руки над головой и издал такой дикий крик, словно это был последний прощальный вселенский крик: «Агнес!», после чего вдруг рухнул, как подкошенный, в свое кресло.

У меня не было времени подумать, как он себя чувствует и слышит ли он мои слова. Мне нужно было передать свое послание.

— Отец, — сказал я, тяжело дыша, — именно для этого разверзлись небеса, и та, кого я никогда не видел, та, кого я не знаю, овладела мною. Если бы мы были менее земными, то увидели бы ее саму, а не только ее образ. Я не знал, что она имела в виду. Я вел себя как дурак, ничего не понимая. Вот уже третий раз я прихожу к тебе с ее посланием, не зная, что сказать. Но теперь я это понял. Это ее послание. Наконец-то я это понял.

Наступила ужасная тишина, никто не шевелился и не дышал. А потом из кресла отца донесся надломленный голос; он ничего не понял, хотя, по-моему, расслышал мои слова. Он протянул ко мне две слабые руки.

— Фил… мне кажется, я умираю… она… она пришла за мной? — сказал он.

Нам пришлось отнести его в постель. Я не могу сказать, что ему пришлось пережить до этой минуты. Он стоял твердо и не поддавался обстоятельствам, — и вдруг рухнул, как старая башня, как старое дерево. Необходимость заботиться о нем избавила меня от физических последствий, которые в прошлый раз проявились как полный упадок сил. У меня не осталось свободного времени для размышлений о себе самом.

Его заблуждение не было чем-то, что могло вызвать удивление, наоборот, оно представлялось вполне естественным. Девушка была одета в черное с головы до ног, а не в белое платье, как на портрете. Она ничего не знала о конфликте, она не знала ничего, кроме того, что ее позвали, что ее судьба может зависеть от следующих нескольких минут. В ее глазах был трогательный вопрос, тревожные морщинки на веках, невинная мольба во взгляде. И лицо — то же самое: те же губы, чувствительные, готовые задрожать… во всем ее облике присутствовало нечто большее, чем простое сходство. Откуда ко мне пришло знание, я сказать не могу, как не сможет этого сказать ни один человек. Только другая, старшая, — нет! не старшая; вечно молодая, Агнес, которой не суждено было войти в возраст, та, которая, как говорят, была матерью человека, никогда ее не видевшего, — это она привела свою родственницу, своего посланника к нашим сердцам.

* * *

Через несколько дней мой отец поправился: говорили, что он простудился накануне, а, естественно, в семьдесят лет даже у сильного человека от самой легкой болезни может нарушиться душевное равновесие. Он совершенно поправился, но впоследствии охотно передал управление собственностью, связанной с человеческим благополучием, в мои руки, поскольку я не считал для себя обременительным самому отправиться на место и увидеть собственными глазами, как обстоят дела. Ему больше нравилось пребывать в доме, и в конце жизни он получал больше удовольствия, занимаясь исключительно личными делами. Агнес стала моей женой, как он, конечно, и предвидел. Следует воздать ему должное — им двигали не только нежелание принять чью-то дочь или взвалить на свои плечи навязываемую ему ответственность; хотя оба эти мотива, в той или иной степени, конечно же, присутствовали. Я не знал, да и не узнаю, какие обиды затаил он на семью моей матери, и особенно на того самого кузена; но то, что он был настроен очень решительно и имел глубокое предубеждение, не подлежит никакому сомнению. Впоследствии выяснилось, что первый раз, когда я таинственным образом был приведен к нему с посланием, которого я не понимал и которого он в то время также не понял, был вечером того дня, когда он получил письмо покойного, в котором тот обращался к нему, — к обиженному им человеку, — с просьбой позаботиться о ребенке, который вскоре должен был остаться в этом мире без близких людей. Во второй раз, когда я снова явился посланцем, им были получены новые письма — от няни, бывшей единственным опекуном сироты, и от священника того места, где умер ее отец, считавших само собой разумеющимся, что дом моего отца станет для нее новым домом. Что случилось в третий раз, и каковы были результаты, я уже описал.

Долгое время после этого меня не покидал смутный страх, что однажды овладевшее мной влияние может вернуться снова. Почему я должен был бояться его, бояться стать посланником благословенного создания, чьи желания не могли быть ничем иным, как желаниями Неба? Кто может сказать? Плоть и кровь не созданы для подобных встреч: их было больше, чем я мог вынести. Но ничего подобного больше не повторилось.

Агнес установила свой мирный домашний трон под портретом. Мой отец хотел, чтобы это было так, и проводил вечера с нами, а не в старой библиотеке, в тепле, освещенный маленьким кругом света, создаваемом настольной лампой, пока он был жив. Гости полагают, что картина на стене — это портрет моей жены, и я всегда радуюсь этому. Та, которая была моей матерью, которая возвращалась ко мне и трижды проникала в мою душу на короткие мгновения, — чего я не мог осознать, — теперь удалилась для меня в незримые области. Она вновь вернулась в тайное общество теней, которые могут воплотиться в реальность только в атмосфере, готовой к изменению и устранению всех различий, к установлению гармонии, в которой возможны любые чудеса, — в атмосфере, пронизанной светом совершенного дня.

Content

Олифант Маргарет Открытая дверь и другие истории о зримом и незримом

Маргарет Олифант ОТКРЫТАЯ ДВЕРЬ (The Open Door, 1881)

Маргарет Олифант ОКНО БИБЛИОТЕКИ (The Library Window, 1896)

Маргарет Олифант ТАЙНАЯ КОМНАТА (The Secret Chamber, 1876)

Маргарет Олифант ПОРТРЕТ (The Portrait, 1881)