Джессика Кусд Эттинг, Алисса Эмбри Шварц

Растворяясь в ярком свете

Jessica Koosed Ettingand

Alyssa Embree Schwartz

Fade Into the Bright

Copyright © 2021 by Jessica Koosed Etting and Alyssa Embree Schwartz

© Димчева Т., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается нашим семьям

Глава 1

Наконец-то я могу дышать.

Окутывающий паро́м туман рассеялся, и на горизонте, подобно миражу, появился остров, до которого я добиралась все утро.

Не важно, что мое единственное связующее звено с этим местом, – женщина, которую я едва знаю. Вообще понятия не имею, что меня ожидает, когда сойду на землю. Однако опасения отскакивают от меня, как теннисный мячик от удара ракеткой, потому что только на борту я наконец-то получила возможность дышать полной грудью, чего была лишена дома.

Это хороший знак.

На пароме кипит жизнь: родители не спускают глаз с детей, вещей и надувных плотов, парочки держатся за руки, компании друзей делают снимки на память. Я поворачиваюсь на сиденье и окидываю взглядом Каталину – остров, о существовании которого до вчерашнего дня и не подозревала. Он находится посреди океана, в двадцати двух милях от побережья Южной Калифорнии, и выглядит пустынным и всеми покинутым. Иссушенные горы сбегают к кристально чистым аквамариновым волнам, растущие на пляже пальмы приветственно машут кронами. Из всех возможных мест, где можно укрыться, я выбрала это.

– Добро пожаловать в Ту-Харборс![1] – раздается из динамика пронзительный скрежещущий голос капитана.

Мы еще в док не вошли, а я уже сбегала в багажный отсек и схватила свой новенький чемодан на колесах – подарок Уилла, маминого парня. Он преподнес мне его в тот день, когда стало известно о принятии меня в волейбольную команду Колорадо с этой осени.

«Он тебе понадобится, когда будешь ездить на гостевые игры», – улыбаясь своей фирменной смущенной улыбкой, сказал он.

«И чтобы было в чем привозить домой грязные вещи в стирку», – со смехом добавила мама.

От этого воспоминания мне делается больно, как от пореза бумагой.

«Хватит. Не думай об этом. Шагай вперед».

Я направляюсь прямиком к выходу, представляя себя акулой, которой нужно непрерывно двигаться, чтобы выжить… но, оказавшись на деревянной пристани, вдруг понимаю, что представления не имею, как выглядит тетя Синтия. Последний раз я ее видела, когда мне было пять лет.

Вчера я получила от нее мейл с предложением пожить у нее летом, чтобы снова обрести почву под ногами, и ухватилась за эту идею так поспешно, что даже не задумалась, где именно мы встретимся.

Ловко лавируя между стоящими на пристани группками людей, ощущая прохладное прикосновение морского воздуха к коже, я замечаю спешащую навстречу энергичную женщину, протягивающую мне руки. Должно быть, это и есть Синтия. Ее наряд уместнее смотрелся бы на музыкальном фестивале, а совершенно седая шевелюра красноречиво свидетельствует о том, что у нее есть дела поважнее возни с краской.

– Эбби! – Она стискивает меня в объятиях, прижимаясь щекой к моей щеке.

– Привет, Синтия, – бормочу я ей в волосы, пахнущие лавандой и кофейными зернами.

Она отстраняется и окидывает меня долгим взглядом с головы до ног.

– Смотри-ка, как ты выросла! – одобрительно замечает она. – Ты превратилась в умопомрачительную молодую женщину.

Я шаркаю ногой в конверсах по деревянным доскам пристани. Побуждения у тетушки благие, но все равно комплимент вышел вульгарным. Первая похвала в мой адрес. Придется привыкать.

– Я так рада, что ты согласилась приехать, – продолжает она, широко улыбаясь.

Я тут же напрягаюсь всем телом. Ну вот, начинается. Чувствуется, что она пытается подобрать правильные слова. Мы обе понимаем, что простого «мне жаль» будет недостаточно, а ничего другого я сейчас выслушивать не в состоянии. У меня внутри разверзается Адова Бездна.

– Идем же, тебе необходимо отдохнуть, – к моему облегчению, заявляет Синтия. Похоже, она и правда намерена «предоставить мне свободу», как обещала в своем мейле.

Облегченно выдохнув, я ковыляю за тетей, волоча за собой громыхающий чемодан. Хотя большую часть утра я провела на борту самолета, мышцы у меня болят так, будто все это время бегом бежала. Пожалуй, в некотором смысле так и есть.

Оказавшись у края пирса, Синтия принимается жестикулировать, указывая на наше окружение.

– Вот где жизнь бьет ключом. Пожалуй, это можно назвать местным деловым центром.

Налетевший ветерок ерошит мне волосы, и я убираю пряди с лица, чтобы как следует рассмотреть место, о котором говорит тетя. На это у меня уходит ровно три секунды. Передо мной небольшой пляж, крошечный магазинчик и непритязательный ресторан с баром на песке. Я охотно готова признать, что в голове у меня вместо мозга сахарная вата, но если то, что я вижу, в понимании тети бьющая ключом жизнь, то жизнь эта еле теплится.

Она указывает на сложенные рядом с нами байдарки и гребные лодки.

– Здесь сосредоточено большинство водных развлечений: снорклинг, ныряние с аквалангом, парусный спорт. Остров может похвастаться богатейшей морской флорой и фауной, если тебе это интересно.

Я киваю, будто обдумывая ее слова. Может быть, мне в самом деле интересно, кто знает. Покупая билет, я мечтала лишь о том, как бы поскорее убраться из Колорадо, а теперь, оказавшись на пляже, вдруг поняла, что у меня целое лето впереди.

– Главный город острова называется Авалон, – поясняет Синтия. – Это центр притяжения туристов, по сравнению с которым Ту-Харборс как скромная невзрачная младшая сестренка, но мне кажется, ты сумеешь проникнуться очарованием этого места.

Синтия шагает по грунтовой дорожке, направляясь непонятно куда. Автостоянки поблизости не видно, вокруг только иссушенные солнцем горы, извилистые тропы, поросшие сорной растительностью, да притулившийся под приземистой пальмой квадроцикл.

У которого тетушка и останавливается.

– Ну, вот и пришли! – объявляет она.

– Он твой?

– А чего ты ожидала? – прищурившись, недоуменно вопрошает она.

– Ну-у… Автомобиля, например.

– Автомоби-и-и-ля? – Она с улыбкой склоняет голову набок. – На острове почти нет машин. Нужно выждать очередь длиной в четверть века, чтобы обзавестись личным авто. Квадроциклы и те мало у кого есть, и мы стараемся пользоваться ими как можно реже – уж больно они шумные.

– Как же вы перемещаетесь по округе?

– Пешком.

Я киваю, будто это вполне в порядке вещей, и тут же начинаю сожалеть, что не удосужилась почитать путеводитель по Каталине, пока плыла сюда на пароме.

Синтия берет мой чемодан и пристраивает его на заднее сиденье квадроцикла. Глядя на ее высокую, худощавую фигуру, исполненную внутренней силы, я думаю о невзрачных старушках на занятиях по йоге, делающих идеальную стойку на руках, в то время как ты сама приземляешься на задницу. Во всяком случае, именно это со мной случилось в тот единственный раз, когда Брук удалось затащить меня на йогу – по рекомендации доктора Голда, разумеется.

– Запрыгивай. – Жестом указав на пассажирское сиденье, тетя протягивает мне теплый сверток в фольге. – Буррито, которое я готовила на завтрак. Одно из моих коронных блюд. Я поставляю еду для туров в отдаленные районы острова – и для некоторых других организованных экскурсий тоже. Решила, что ты будешь не прочь подкрепиться.

– Спасибо! Я и правда умираю с голоду. – Нормальной еды я не ела уже сутки и расправляюсь с буррито в три укуса.

Когда Синтия заводит двигатель, я от неожиданности подскакиваю на сиденье. Звук такой, будто у меня над ухом хлопушка взорвалась. Квадроцикл ползет по грунтовой дороге, поднимая колесами облака пыли.

Мы начинаем крутой подъем в гору, оставив позади «деловой центр Ту-Харборс», и тут я резко выпрямляюсь. Вау! Какая разительная перемена! Скрылись из виду шезлонги, зонтики от солнца и кабинки для переодевания. На поросших травой склонах ютится горстка бунгало, соединенных сложной сетью протоптанных тропинок.

– А где все остальное? – спрашиваю я, вытягивая голову и озираясь по сторонам. – Где гостиницы и дома…

Мое замечание Синтию смешит – смех у нее хриплый, гораздо ниже обычного голоса.

– «Бэннинг Хаус» – единственная гостиница в этой части острова, да и в той всего двенадцать номеров. Что касается местных жителей, коих тут насчитывается от силы полторы сотни, то наши коттеджи разбросаны по всему склону горы.

Полторы сотни. Это куда меньше, чем общее количество учеников в выпускных классах моей школы. Нет, я, конечно, понимала, что островок крошечный, но не настолько же!

Я трясу головой, чтобы прогнать вспышку сомнения в правильности собственного решения.

В конце концов, я ведь сюда потому и приехала, правда же? Чтобы избавиться от пристальных взглядов, следящих за каждым моим шагом.

Цель достигнута, Эбби. Ты попала на остров, где почти нет людей. Интересно, «Амазон» доставляет сюда товары? Я прикусила щеку, как делаю всегда, когда нервничаю, – дурная привычка, от которой не получается избавиться со времен детского сада.

Тетя круто сворачивает вправо, продолжая подъем в гору по дороге, по обеим сторонам которой растут кактусы, и я замечаю океан на горизонте… снова. Остров такой малюсенький, что видны оба его берега одновременно, а Ту-Харборс в ширину едва ли превышает полмили.

Поселившееся у меня в голове сомнение начинает растекаться, как чернильное пятно.

– Тебе в самом деле удастся здесь расслабиться, Эбби, – перекрикивая рев двигателя, обращается ко мне Синтия. – Тут очень тихо и до внешнего мира далеко. Даже интернет почти не ловит.

– Ух ты! Это… э-э-э… круто. – Схватившись за бортик квадроцикла, я мысленно молюсь, чтобы тетины слова оказались преувеличением.

Треньканье мобильного телефона напоминает об оставленных на Большой земле людях, с которыми я потеряла связь.

Мама: Как ты, милая? Все хорошо?

Ну конечно, своим мамским чутьем она выбрала именно этот момент, чтобы напомнить о себе. Вообще, она не вполне одобряла эту затею, но, переговорив с доктором Голдом, уступила. А теперь, вероятно, почувствовала мой страх. Меньше всего на свете мне хочется давать ей лишний повод для беспокойства. Пишу ответ: «Да, отлично!» и, прежде чем отправить, добавляю изображение пальмы.

– Приехали! – объявляет Синтия, останавливаясь у симпатичного голубого коттеджа, который со всех сторон обступают горшки с суккулентами. На опоясывающей дом веранде мягко покачиваются широкие деревянные качели, будто на них устроился приехавший в отпуск призрак.

Я стала было слезать с сиденья, как тетушка силой усадила меня обратно.

– Погоди-ка! Я забыла сказать тебе о Шанти – это мой африканский жако.

Час от часу не легче.

Тут из коттеджа выходит неряшливого вида загорелый бородатый дядька, на плече которого в самом деле восседает большой попугай.

Синтия кивком указывает на него.

– А это мой приятель Чип. Я попросила его вынести Шанти на улицу, чтобы вы встретились на нейтральной территории. Дело в том, что африканские жако могут вести себя враждебно по отношению к незнакомым людям. Вот я и подумала, что если вы познакомитесь вне стен дома, то сумеете избежать недопонимания. – Жестом она велит мне следовать за ней. – Готова?

Я изображаю улыбку, какой одарила бы человека с ужасной стрижкой, спросившего моего о ней мнения. Ни капельки я не готова. Вообще не ожидала ничего подобного.

– Здравствуй, Шанти, – воркует Синтия, подходя ближе.

– Здравствуй, Шанти, – отзывается попугай, в точности имитируя интонацию хозяйки.

– Ну, приветик, Шанти. – Я стараюсь смотреть птице в глаза, но она нарочно отворачивается, отказываясь признавать мое присутствие. Печально-то как!

– Не переживай, она оттает. – Синтия наклоняется, чтобы поцеловать Чипа, и Шанти трется головой о них обоих. – Чип работает над сохранением природы Каталины. Это на случай, если тебе захочется чем-нибудь заняться, пока будешь жить на острове.

Он обнимает мою тетю, и я задаюсь вопросом, рассказала ли она ему об истинной причине моего приезда.

– Добро пожаловать в одно из немногих оставшихся в стране мест, не получивших статус города. Это рай на земле, хоть в последние годы и переведенный на денежную основу.

Я чуть было не рассмеялась, но поняла, что в его голосе нет ни тени сарказма.

Стараясь держаться на расстоянии от Шанти, я тащусь за тетушкой и ее приятелем через огород в дом. Внутри чисто и, благодаря солнцу, очень светло, так что я удивляюсь, увидев крышу. Гостиная заставлена разношерстной мебелью и безделушками, привезенными, судя по всему, со всех уголков света.

Синтия похлопывает меня по плечу.

– Ну что, готова посмотреть свою комнату?

Она плавно скользит по коридору. Сначала мы подходим к ее спальне, где витает слабый аромат травки. Хотя, может, это какое-то особое аромамасло. Обе версии кажутся мне одинаково вероятными.

Синтия входит в комнату, расположенную напротив ее собственной.

– Вот и твое убежище.

Моему взгляду предстает кровать на гнутых кованых ножках, застеленная мягким белым покрывалом, так что я еле сдерживаю желание зарыться в него лицом. Остальная мебель столь же проста и незамысловата: беленая деревянная прикроватная тумбочка и небольшой письменный стол, не сочетающиеся между собой лампы и разрисованный морскими пейзажами туалетный столик.

Синтия раздвигает колышущиеся занавески и с треском распахивает окна, выходящие на неровный горный склон с виднеющимся вдали кусочком океана.

– Прошу любить и жаловать. Ты даже не представляешь, как сильно здесь изменилась энергия после того, как я воскурила шалфей.

Должно быть, именно этот древесный горелый запах я и почувствовала в воздухе. Мама предупреждала, что Синтия хиппи, но я решила, что дело ограничится несколькими нитками бус и предсказаниями судьбы по ладони (спойлер: слишком поздно – я уже знаю, что готовит мне будущее).

– В ящиках комода достаточно места, так что распаковывай вещи. А в ванной я положила несколько новых кусков мыла специально для тебя. – Стоя в дверном проеме, тетя не спешит уходить. – В общем, располагайся.

Я открываю рот, чтобы сказать спасибо, и вдруг понимаю, что одного этого слова недостаточно. «Спасибо, что связалась со мной именно тогда, когда мне это было нужнее всего. Спасибо, что предоставила укрытие от внешнего мира. Спасибо, что не засыпала вопросами – по крайней мере, пока». Все эти слова увязли в зыбучих песках моего мозга и так и не были произнесены вслух.

– Спасибо за… гостеприимство, – мямлю я.

Тетя улыбается уголками губ, пряча жалость.

– Чуть не забыла. У меня еще кое-что для тебя есть.

Шаркая босыми ногами по полу, она подходит к туалетному столику, берет лежащий на нем сверток в белой оберточной бумаге и протягивает мне.

– Это поможет найти свой путь нынешним летом.

Я осторожно отклеиваю скотч и разворачиваю бумагу. Внутри обнаруживается дневник с пеньковой закладкой-ляссе. Едва сдерживая стон, я выдавливаю из себя улыбку.

– Спасибо.

– Рефлексивное письмо – действенный способ разобраться в себе. Для меня оно стало спасением в трудные времена. – Она гладит меня по руке, улыбаясь, чтобы утешить, и я едва не отшатываюсь. Оказывается, у нее на левой щеке маленькая ямочка, точно такая же, как у меня. Как же я раньше этого не замечала?

И у папы аналогичная ямочка. Он, бывало, уверял, что раз она всего одна – это признак удачливости.

От горькой иронии у меня начинает покалывать кожа.

Как только Синтия выходит из комнаты, я поспешно бросаюсь на кровать и, схватив одну из подушек с бахромой, крепко прижимаю ее к животу.

В «Мэри Поппинс» есть момент, когда трубочист Берт обещает маленьким Джейн и Майклу Бэнксам, что если они просто зажмурятся и подпрыгнут, то магическим образом окажутся в нарисованном мелом рисунке. Они так и делают, а когда снова открывают глаза, то по-прежнему стоят на той же самой лондонской улице. Тогда Джейн смотрит на Берта и спрашивает: «Что-то должно было случиться, да?»

Вот и я задаюсь тем же вопросом, что Джейн Бэнкс. Что-то должно было случиться, когда я сюда приехала? Например, мне следовало расплакаться долго сдерживаемыми слезами. Или я надеялась, что, едва моя нога ступит на песок, я тут же пойму, как справиться со всей этой ситуацией?

Не было бы лучше просто остаться дома?

«Нет!» – пронзительно визжит голосок у меня в голове.

Существует большая разница между тоской по дому и томлением по тому, чего больше не существует. Мой дом, каким я его знала, определенно относится ко второй категории.

Внимание привлекает лежащий на прикроватной тумбочке дневник. Доктор Голд постоянно советовал нам с Брук их завести. «Вы делали записи в своих дневниках на этой неделе?» – бывало, вопрошал он.

Брук, конечно, прилежно заполняла страницы, поскольку терпеть не могла не выполнять задания. А всякая моя попытка оканчивалась бездумным созерцанием чистого листа, потому что я понятия не имела, о чем писать. Любые фразы казались банальными или не вполне правдивыми, будто я сочиняла, что должен испытывать на моем месте другой человек, ничего при этом не чувствуя.

Даже несколько недель спустя доктор Голд не оставил надежды однажды увидеть слова на чистых страницах моего дневника.

– Тебе не нужно придумывать ничего особенного или поэтического. Просто запиши то, что у тебя в голове. Можно даже в виде письма ко мне.

Мой творческий кризис продолжался целых полгода, а теперь, наконец, появились мысли для записи в дневнике.

Дорогой доктор Голд,

На прошлой неделе я сидела в вашем кабинете. Вы открыли маленький белый конверт и сообщили мне, какой будет моя смерть.

(тут я мысленно бросаю микрофон для пущего эффекта)

Эбби

Глава 2

Ранее

Это случилось накануне Рождества. Так всегда и бывает – самые дерьмовые события происходят аккурат перед праздниками.

Дрожа в шортах, я поднималась по лестнице к своему дому, перепрыгивая через две ступени за раз. Хорошо хоть успела до снегопада. Я уж думала – не выживу, когда пошла тридцатая минута речи, которую тренер Мёрфи всегда толкает на последней волейбольной тренировке перед зимними каникулами. Она пытается вбить в наши головы, что команде не пойдет на пользу, если мы целых две недели будем объедаться сладким, валяться в постели до десяти часов и смотреть Netflix. Так как именно эти три занятия возглавляли список моих приоритетов, все полчаса я мысленно решала, какой фильм выбрать первым и полакомиться ли сперва мятными конфетами или имбирным печеньем.

Поднеся ключ к замочной скважине, я услышала знакомые голоса взрослых, смеющиеся и фальшиво исполняющие традиционное «Украсьте залы», и, поспешно развернувшись, со всех ног припустила к черному ходу.

Не поймите меня неправильно. Мне нравится, как мама с Уиллом исполняют рождественские гимны, но я предпочла заявить о своем возвращении домой чуть позже, когда они достаточно выпьют. Тогда они будут увлечены пением и не станут выпытывать, какие мне нравятся парни – словно я пятиклассница-несмышленыш, а не выпускница, честное слово!

Только я влетела через черный ход на кухню, как с неба посыпались пушистые снежинки.

– Вовремя ты! – прощебетала Брук, методично выкладывая на противень кружочки песочного теста. В тех редких случаях, когда выпечкой занималась я, вид у меня становился такой, будто в руках пакет муки взорвался. Брук же в своем безупречно чистеньком фартучке образца 1950-х выглядит так, что хоть сейчас в кулинарном шоу по телевизору показывай. – Они выпили уже по третьему хмельному эгг-ногу[2].

– Правда что ли? Не думала, что они успели так набраться. Вроде слова песни не перевирали. – Схватив ложку, я зачерпнула порцию теста и отправила в рот, за что тут же схлопотала неодобрительный взгляд Брук – ну вылитая мама!

– Что? – протестующе пробубнила я. – У тебя вон уже печенье в духовке печется. Сколько его нужно маминым друзьям?

– Зависит от того, сколько эгг-нога они выпьют. – Сестра отодвинула миску подальше от меня. – Да и на завтра надо немного оставить, чтобы обеспечить питание для мозга, пока буду заниматься.

– Заниматься? Ты о чем вообще? Хоть на две недели забудь о школе.

– Не хочу начинать новый семестр неподготовленной. Ты же знаешь, какой у меня учитель риторики. И вообще, раз я намерена получить место практикантки у окружного прокурора, нужно произвести на него впечатление. Хоть несколько глав да прочитать.

Я ахнула в притворном ужасе.

– И ты откладываешь такое важное дело до завтра?

Не обращая на меня внимания, Брук продолжает выкладывать на противень идеальные кругляшки. Я понимаю, что испытываю ее терпение, но, будучи младшей сестренкой, не могу отказать себе в удовольствии умыкнуть еще ложечку теста. Кроме того, мне не стоит труда перегнуться через Брук, чтобы добраться до миски. Я на добрых пять дюймов выше мамы с сестрой. Брук вся в нашу родительницу – не вышла ростом, а я унаследовала оливковую кожу. Ярко-зеленые глаза достались нам обеим, и это единственное, что намекает на существующие между нами родственные связи.

– Эй, погоди-ка! – Она обхватила меня рукой, но не стала отнимать ложку и с усмешкой добавила: – Прислушайся.

Мамина вечеринка проходила в противоположной от кухни части дома, но теперь и я уловила характерные аккорды стоящего в гостиной фортепьяно.

– Ну вот, опять, – кривовато улыбнулась в ответ я.

Это песнопение имело место из года в год. Мамина подруга Тина – скромная худенькая женщина с таким тихим голосом, что собственные дети-первоклашки едва его разбирали – вдруг принималась орать во всю глотку незамысловатую песенку «Santa Baby».

Как только ее трубный глас присоединился к звукам фортепьяно, мы с Брук хлопнули друг друга раскрытыми ладонями. Выступление Тины считалось у нас официальным началом Рождества.

Схватив телефон, я стала набирать Нине сообщение с призывом немедленно мчаться сюда, пока не пропустила самое интересное, но тут он завибрировал, оповещая о входящем эсэмэс. Она меня опередила.

Нина: Сдавайся немедленно! В этом году я получила открытку, которую тебе ни за что не превзойти.

Во мне взыграло чувство соперничества. Схватив Брук за руку, я спросила:

– Ты не в курсе, сегодняшнюю почту уже принесли?

– Если и так, то все должно лежать на подносе рядом с кофемашиной. Как, в общем-то, и всегда.

Брук с мамой помешаны на организации пространства. Особенно мне нравились корзиночки, которые мама держала на маленьком столике у нас на кухне. Они предназначались для сортировки счетов, списков дел и домашних обязанностей. Красивые, разрисованные цветами и с надписями «Сделать сейчас» и «Отложить на потом». Я в самом деле считала, что это отличная задумка, пока мама с Брук не поймали меня на подкидывании всех дел в корзиночку «Отложить на потом».

На подносе никаких писем не было, поэтому я поспешила на улицу к почтовому ящику и, вернувшись в дом, успела просмотреть всю пачку. Стряхнув с ног снег, я достала единственный конверт, адресованный всей семье разом. Судя по толщине, внутри должна находиться поздравительная открытка.

Хоть бы она оказалась лучше, чем у Нины!

Под «лучше» я на самом деле имела в виду «хуже». У нас с Ниной ежегодное соревнование – кому пришлют самую дурацкую поздравительную открытку. Такую, которая не имеет ничего общего с реальной жизнью, но всем своим видом кричит: «Полюбуйтесь, какие мы идеальные и счастливые!» В прошлом году Нина выиграла с карточкой, полученной от соседей. Похоже, их полугодовалый малыш никак не хотел фотографироваться, поэтому они просто добавили в фотошопе изображение улыбающегося грудничка рядом с другими своими двумя детьми, надеясь, что никто не заметит. М-да, такую открытку мне было никак не превзойти.

Наблюдая за тем, как я поспешно разрываю конверт, Брук изрекла:

– Вы с Ниной парочка чокнутых.

– Неужели? – фыркнула я в ответ. – Тогда зачем же ты каждый год просишь показать тебе победившую открытку?

Вытащив карточку, я упала духом. Она изображала милого ребенка и золотистого ретривера, резвящихся в снегу. Чудесная сценка, которая точно не составит Нине конкуренцию.

В пачке обнаружился еще один конверт, адресованный только нам с Брук. Не похоже, чтобы внутри была поздравительная открытка, но вдруг повезет? Вскрыв его, я обнаружила напечатанное на компьютере письмо.

У меня чуть сердце не остановилось, когда я увидела, от кого оно.

– Брук, – проскрежетала я не своим голосом. – Тебе надо это увидеть.

– Что там у тебя? – отозвалась сестра, подходя ко мне. – Если ты позвала меня за тем, чтобы высмеять семью, вырядившуюся в одинаковые пижамы…

Я вложила листок ей в руку, указывая на подпись.

Папа.

Брук резко побледнела.

– Адресовано только нам с тобой? Маме нет?

– Только нам. – Я засунула письмо обратно в конверт.

– Погоди! Ты его прочитала?

– Нет. – Пульс у меня участился, кровь злобно стучала в висках.

– Правда? Неужели тебе ни капельки не интересно узнать, о чем там говорится? Зачем ему вдруг вздумалось нам писать? – Сестра часто моргала, глядя на меня, будто в попытке вернуть четкость зрения.

– Одного того, что письмо напечатано, а не написано от руки, достаточно, чтобы отправить его прямиком в мусорную корзину. – Если позабыть об обезличенном, недостаточном и несвоевременном общении с отцом, я не смогла бы придумать ни единой причины шевельнуть ради него и пальцем, хоть сто лет напрягай извилины. Включая и чтение этого письма.

– Что, если он наконец-то решил объяснить, почему бросил нас? – тусклым голосом предположила Брук.

– Там текста на четверть странички. Если только последние тринадцать лет он не работал тайным агентом ЦРУ, то мог бы предоставить куда более развернутую версию событий. Скорее всего, сочинил какую-нибудь ерунду, движимый чувством вины накануне праздника.

Глаза Брук метались, как конечности куклы-марионетки, и я поняла, что она сейчас мысленно составляет длиннющий список «за» и «против» чтения письма. В ожидании, когда она закончит, я принялась барабанить пальцами по кухонному столу.

– Нам следует ознакомиться с его содержанием. – Она поджала губы, утверждаясь в правильности принятого решения. – Просто чтобы удовлетворить любопытство. А потом можно сразу же его выбросить.

– Ладно, – с сомнением протянула я.

Брук разгладила заломы на листе, изрядно помявшемся от моих усилий затолкать его в конверт, и выставила перед собой, чтобы нам обеим был виден текст.

Дорогие Брук и Эбби, Я пытался придумать лучший способ сообщить вам то, что должен, но в конечном итоге решил, что его просто не существует. У меня положительный результат теста на болезнь Гентингтона. Это смертельное генетическое заболевание. Причина, по которой я сообщаю вам об этом, заключается в том, что каждый ребенок такого родителя с вероятностью 50:50 тоже является носителем гена. Ваш доктор объяснит, как пройти тестирование и узнать наверняка. Мне очень жаль.

Папа

Я перечитала послание снова, уверенная, что что-то пропустила. Например, соль шутки.

– Это же розыгрыш, да? – Я задумалась, перебирая в голове знакомых, достаточно извращенных, чтобы счесть подобное смешным. – Я имею в виду, отправлено из почтового отделения. Кто, интересно, решил так поразвлечься?

– Кто-то, не желающий быть пойманным. – Глаза Брук порхали по строчкам письма.

– Перестань, Брук! Не думаешь же ты, что отец доверил бы такую важную новость бумаге?

– Почему бы и нет? Бросил ведь он жену с двумя детьми, даже не попрощавшись.

Она, конечно, права, но это письмо вообще ни в какие ворота не лезет и, следовательно, не может быть правдой. Может, его отправил какой-нибудь шутник, решивший возродить давний формат школьного общения.

– Ты вообще слышала о болезни Гентингтона? Возможно, ее и в природе-то не сущест-вует.

Уронив письмо, Брук метнулась к лежащему на столе мобильному телефону и принялась яростно печатать.

– Болезнь Гентингтона, – принялась она читать вслух, захлебываясь словами, – это неизлечимое наследственное заболевание, приводящее к дегенерации нервных клеток в определенных областях мозга.

– Тине пора переходить на эгг-ног. – В кухню со смехом впорхнула мама. – Что-то горит?

Да, печенье с шоколадной крошкой. Я бросилась к духовке, но спасать было уже нечего.

Повернувшись, я увидела, как Брук сует письмо маме в руки.

Мама начала читать его, и в этот момент зазвучали первые строки рождественского гимна «Радуйся, мир».

Глава 3

«Воспроизведение прервано. Проверьте интернет-соединение и попробуйте снова».

Итак, Синтия не преувеличивала, говоря о качестве Wi-Fi на острове.

Остаток дня я собиралась валяться в своей комнате и, за отсутствием телевизора, скачать какой-нибудь фильм и сбежать от реальности. Как поступала каждый день всю прошлую неделю.

«Эбби в шоке».

Голос Брук. А может, и мамин.

Я велю им убираться из моей головы. Я затем сюда и приехала, чтобы побыть в одиночестве и свыкнуться с происходящим. И Брук мне для этого не нужна.

Кликнув по иконке, я в очередной раз открываю Hulu на компьютере, но снова вижу лишь быстро вращающийся радужный кружок. Он как будто насмехается надо мной. И на телефоне связь не лучше. Всего одна полоска индикатора сети. Сообщение еще можно отправить, но о просмотре фильма не может быть и речи.

Я бреду по коридору с открытым ноутбуком, миную гостиную и оказываюсь на кухне. Не отрывая глаз от экрана, убеждаюсь, что Wi-Fi одинаково не ловит во всем доме.

На кухне обнаруживается Синтия – она выжимает из лимонов сок и собирает его в деревянный кувшин. Одного взгляда на меня ей достаточно, чтобы лицо помрачнело от беспокойства.

– Что-то не так?

Я корчу гримасу, чтобы скрыть, как мне не по себе.

– Да вот, пытаюсь фильм посмотреть, но, похоже, ты очень точно описала ситуацию с местным интернетом.

– Ох да, он здесь ужасный. – Этой фразой она быстро и эффективно разрушает мои мечты на следующие несколько недель – совсем как очередной лимон выжимает! – Где-то в шкафу у меня был видеомагнитофон. Может, хочешь им воспользоваться?

Я выжидаю несколько мгновений, чтобы убедиться, что она не шутит. Увы, нет. Невежливо будет сказать, что пленочной видеокассеты я никогда в жизни в руках не держала.

– Э-э-э… возможно.

Тетя прекращает приготовление лимонада и внимательно смотрит на меня.

– Что ж, теперь… когда ты устроилась, не хочешь ли…

У меня в голове звенят тревожные звоночки.

– Прости, но я не желаю об этом говорить, – перебиваю я, стараясь по возможности оставаться спокойной. – Во всяком случае, не сейчас.

С чего тут вообще можно начать? Я выяснила, как мне предстоит умереть. Ну, может, не в деталях, но общее представление точно получила. Моя кончина будет мучительной. И настигнет меня много раньше, чем хотелось бы. Больше тут и говорить не о чем, поскольку это самая неподходящая для беседы тема.

Тетя улыбается, и я снова обращаю внимание на ее ямочку на щеке, которая притягивает взгляд, словно магнитом. Думаю, в ее случае это в самом деле признак удачи. В отличие от отца, она не является носителем гена.

– Я в порядке, – для пущей убедительности снова повторяю я.

– Вот и славно. Я лишь собиралась спросить, не желаешь ли ты выпить домашнего лимонада.

Упс, ошибочка вышла.

– А, да! Конечно.

Она наливает напиток в керамический стакан и протягивает мне.

– Я приготовила его по североафриканскому рецепту, которым со мной поделился мой прежний парень.

Я делаю глоток. Ммм! Идеальное сочетание сладости с кислинкой. Я изо всех сил стараюсь поддержать будничный разговор.

– Вот как. Хоть что-то хорошее от твоего бывшего осталось, правда?

– Хорошее и плохое всегда идут рука об руку. Мы учимся чему-то у людей, с которыми встречаемся, ты так не считаешь?

Я задумываюсь, переняла ли что-то полезное от Рида. Мы расстались меньше года назад, но, вспоминая его лицо, как будто переношусь в другую жизнь. Ту, где ходят в кино на групповое свидание, сидят в обнимку на зрительских трибунах и подбирают сочетающиеся наряды на школьный бал. Когда наши компании стали общаться, Рид был в выпускном классе и тоже в волейбольной команде, а сама я – в предпоследнем классе. Постепенно ребята разбились на парочки, и остались только мы с ним, как не сочетающиеся по цвету носки. Он был симпатичным, с темными волосами, которые постоянно падали ему на глаза, и с поджарым атлетичным телом. Иногда мне даже казалось, что он мне и правда нравится – а может, дело было просто в удобстве.

Когда у нас, наконец, случился первый поцелуй – на диванчике в подвале у Нины, после того, как остальные парочки разбрелись по укромным уголкам дома, – я почувствовала, что мне достался утешительный приз, неизбежный, а не будоражащий воображение. Однако когда мы отстранились друг от друга, Рид посмотрел на меня с улыбкой и сказал:

– Ты понятия не имеешь, как долго я мечтал это сделать.

Должно быть, на моем лице отразилось изумление, потому что он вдруг смущенно рассмеялся.

– Парни бы меня прикончили, если бы я хотя бы не попытался.

– Правда?

– Месяц назад я сказал им, чтобы не смели к тебе даже приближаться, и они все это время ждали, пока я сам наберусь мужества для решительных действий.

Я предпочла не заострять внимание на том, что он заявил на меня права, как будто я кусок торта. Уж слишком я тогда удивилась. Месяц назад. Значит, никакой я не утешительный приз.

Наша компания распалась летом перед отъездом парней в колледж. Все друзья вдруг перессорились, отношения угасли, и мы с Ридом тоже расстались к августу. Как бы нам ни было хорошо вместе, мы оба понимали, что не являемся такими влюбленными, которым после окончания школы суждено пожениться. А к отношениям на расстоянии ни один из нас не был готов. Потосковав несколько дней, я на удивление быстро пришла в норму, хотя поначалу мне и было больно, когда он выложил фотку из колледжа, на которой стоял, приобняв за плечи другую девушку.

Я поднимаю глаза на Синтию и слабо улыбаюсь.

– Единственное, что я усвоила у своего бывшего, так это то, что игра «Grand Theft Auto» в компании его приятелей – не лучший способ провести субботний вечер. Возможно, я несправедлива к Риду.

– Что ж, быть может, ты научилась чему-то полезному у своего следующего парня?

Мне становится трудно дышать. У следующего. Ну конечно. Как, по ее мнению, это должно работать? Есть ли специальное приложение, подбирающее пары людям – носителям гена болезни Гентингтона? Смахните вправо, если у вас первая стадия, и влево – если вторая.

А если у вас третья стадия, то ваши двигательные функции нарушены настолько, что вы вообще не сумеете ничего нажать.

Стакан у меня в руке вдруг наливается тяжестью.

– Пойду-ка я прогуляюсь по пляжу.

Глава 4

Ранее

Как оказалось, письмо нам с Брук прислал вовсе не шутник.

Маме удалось разыскать номер телефона единственной папиной сестры, Синтии, которую я не видела с детства. Раньше они с мамой хорошо общались, но разругались, когда отец нас бросил. Подробностей я не знаю, вроде связано с тем, что Синтия предпочла держать нейтралитет, что было весьма решительно с ее стороны, учитывая, что братец у нее настоящий подлец.

Однако маме удалось дозвониться до тети, и между ними состоялся весьма неловкий разговор: «Привет, я знаю, что мы десять лет не общались, но… в общем, не знаешь, правда ли, что твой брат неизлечимо болен, как он сам утверждает?»

Случись это несколько лет назад, я бы заставила маму выспросить все поподробнее. В курсе ли Синтия, где отец сейчас находится? Скучает ли он по нам? Создал ли новую семью? Однако в какой-то момент мне стало все равно. Причем не так, когда на людях притворяешься, а в душе по-прежнему переживаешь и, например, тайно следишь за своим бывшим в интернете. То, что отец забросил в нашу с Брук жизнь гранату, еще не означает, что во мне резко снова вспыхнет интерес к нему.

Да уж, граната, лучше не скажешь. Синтия подтвердила, что у нее самой все в полном порядке, а отец и правда ген-положительный. Это означает, что мы с сестрой с вероятностью 50:50 унаследовали болезнь, о существовании которой никогда даже не слышали.

Так как новость свалилась нам как снег на голову аккурат под Рождество, на прием к доктору удалось попасть лишь неделю спустя. Ожидая приема, мы пребывали в обескураживающем напряжении, которое постепенно распространилось по всему дому. Брук часами просиживала в интернете, скачивала статьи по теме, сохраняла их в отдельную папку, а потом тщательно изучала и конспектировала.

– Тебе бы тоже не помешало почитать, – заметила она однажды вечером, когда я протиснулась мимо нее на кухню за вторым пакетом попкорна с сыром. Некоторые люди теряют аппетит перед лицом потрясений и ужасных новостей, но я не из их числа.

Я бросила взгляд на веб-страничку с заголовком «Симптомы болезни Гентингтона» и схватила горсть разноцветных драже «M&M’s».

– Ну уж нет, благодарю покорно.

– Рано или поздно тебе все равно придется посмотреть правде в глаза, Эбби.

– Уже смотрю.

– Если ты что и смотришь, так только рождественские фильмы непрерывной чередой.

– Они помогают мне свыкнуться с этой новостью. – И ведь почти не соврала, потому что один фильм был о влюбленных, которые познакомились в онкологическом отделении.

Мне не требовались изыскания Брук, чтобы получить общее представление о том, что нас ждет, поскольку каждый день я узнавала подробности из обрывков ее разговоров с мамой. Болезнь Гентингтона, или БиГи, как ее теперь называет Брук, будто они уже стали лучшими друзьями, обычно проявляется в возрасте от 30 до 50 лет. Поначалу у человека начинают трястись руки – так сильно, что не может стакан удержать. Он вдруг забывает чье-то имя – или куда подевал ключи. В разговорах болтает всякий вздор, сам того не осознавая.

И со временем становится только хуже.

Скоро человек уже не в состоянии самостоятельно передвигаться, речь его становится невнятной, настроение меняется по многу раз на дню. Даже пищу нормально прожевать не получается без того, чтобы не подавиться. Наконец, он полностью утрачивает контроль над собой как человеческим существом и пребывает в таком состоянии до самой смерти.

И он умрет, будьте уверены! Потому что лекарства от этой болезни не существует. Симптомы проявляют себя все острее и, в конце концов, приканчивают бедолагу.

С вероятностью пятьдесят процентов я больна.

Орел или решка, как говорится.

* * *

– Шестой этаж, – объявила Брук, и мы вышли из лифта.

Мы в сверкающем новеньком медицинском центре, примыкающем к университетской больнице. Мы направляемся на встречу с нашим консультантом по вопросам генетики, доктором Джереми Голдом. Похоже, это первый шаг на пути к тому, чтобы как-то выбраться из этой переделки. Доктор должен сообщить нам, поражены мы или нет этим треклятым геном.

Двери открылись в просторный павильон, в котором еще не сняли рождественские гирлянды с огоньками. Странно, как это праздничные украшения, которые до Рождества кажутся красивыми и радостными, всего несколько дней спустя превращаются в печальные и подавляющие.

Посмотрев на себя в зеркало в лифте, я смело могла бы сказать то же самое о нас троих.

– Идем же, Эбби, – зовет мама, уже ушедшая вперед и теперь вынужденная остановиться, чтобы подождать меня. – Ты в порядке?

Я киваю и догоняю ее, а она обнимает меня рукой за талию. Кажется, она меня в сотый раз за день об этом спрашивает. Однако ее не в чем винить. Ради нас она пытается храбриться, но раскисает, когда думает, что мы не видим. Я хотела заверить, что ей не нужно притворяться ради меня, но потом сообразила, что это и ей самой тоже помогает.

Брук зарегистрировалась, и несколько минут спустя нас повели куда-то по узкому коридору. Доктор Голд стоял в дверях своего кабинета. Когда мы вошли, он каждой пожал руку.

Не такого я ожидала. Во-первых, мы попали не в кабинет практикующего врача, а в самый настоящий офис, где имелись даже небольшой удобный диванчик и кресло. Было так жарко, что я поспешила снять пальто и шарф.

– Ты в порядке? – снова спросила мама.

И доктор Голд оказался не таким, как я представляла. На нем даже не было белого халата. Одет он был в симпатичный свитер с V-образным вырезом и брюки, плотно облегающие ноги, из-под которых виднелись модные носки.

Как только мы сели, Брук поспешила достать из сумки ноутбук.

– Я принесла его с собой. Здесь все мои изыскания по теме.

Доктор откатил свой удобный эргономичный стул от стола и устроился напротив нас.

– Не сомневаюсь, что у вас возникло много вопросов. Здорово, что вы проделали подготовительную работу, почитали материалы. И все же позвольте начать, как говорится, с самого начала, чтобы быть уверенным, что добытые вами факты верны.

Мама с Брук одновременно кивнули.

– Будучи специалистом по генетическому консультированию, я предоставлю вам сведения, чтобы вы понимали, что такое болезнь Гентингтона и какое влияние может оказать на вас этот ген.

– Или, наоборот, не может, – не сдержавшись, добавила я.

– Разумеется, – с легкостью согласился он и принялся перечислять симптомы БиГи (ну вот, Брук и меня удалось убедить использовать это сокращение). Оказывается, это хуже, чем Амиотрофический латеральный склероз, болезнь Паркинсона и Альцгеймера, вместе взятые. В общем, воплотившийся в реальность худший ночной кошмар.

Я смотрела на доктора Голда, готовая мысленно унестись в дальние дали, но тут он склонил голову и уставился на меня.

– Что ты чувствуешь по поводу всего этого, Эбби?

– Э-э-э… Вообще-то, не знаю. – Я ощутила, как сидящая рядом Брук закатывает глаза. – Трудно понять, что я должна чувствовать, когда существует пятидесятипроцентная вероятность, что я не больна.

Все может окончиться… ничем. Незачем себя накручивать почем зря, пока не узнаем наверняка. Я не из тех, кто брызжет оптимизмом по поводу и без, но в глубине души надеялась, что мы с сестрой здоровы. Иное просто не укладывалось у меня в голове.

– Когда нам сделают тест, чтобы узнать, являемся мы носителями гена или нет? – перешла я к сути.

Доктор Голд побарабанил ручкой по своему блокноту, как будто он персонаж фильма и лишь играет роль врача.

– Мы не сможем сообщить вам результаты до тех пор, пока вы не пройдете серию консультаций.

– И сколько это займет?

– Шесть месяцев.

Погодите-ка, ЧТО? Я развернулась, чтобы разделить возмущение с мамой и Брук, но они, похоже, вообще не паниковали, что следующие полгода придется все это терпеть.

– А по-другому никак нельзя?

– Продолжительность периода рекомендована руководством, выпущенным Американским обществом борьбы с болезнью Гентингтона, – сообщила Брук таким голосом, будто делилась со мной пикантной новостью.

Мама мягко положила руку ей на плечо.

– Пусть доктор Голд ответит на вопрос.

Он кивнул.

– С тестированием спешить не нужно. Мы потому и проводим консультации в течение полугода, чтобы удостовериться, что вы готовы.

– Но… – я барахталась в море замешательства. – Я считала вас нашим генетическим консультантом. Зачем нам эти полугодовые консультации?

По лицу доктора Голда скользнула тень усмешки.

– Я поясню. Генетическое консультирование заключается не только в заборе ДНК и интерпретации результатов тестирования. Мы здесь, чтобы обсудить медицинские, эмоциональные и психологические последствия выяснения вашей потенциальной ген-положительности.

Он что же, в самом деле хочет сказать, что на протяжении шести месяцев мы будем регулярно собираться здесь, чтобы просто поболтать? Тут до меня, наконец, дошло.

Генное консультирование.

– Погодите-ка. У нас что – настоящие сеансы психотерапии будут?

Неподдельный ужас, прозвучавший в моем голосе, вызвал у доктора Голда улыбку, которую, как истинный профессионал, он тут же спрятал за легким покашливанием.

– В некотором роде да. Как я понимаю, ты ни с чем подобным прежде не сталкивалась?

Я вытерла вспотевшие ладони о джинсы.

– Нет. Когда мне исполнилось двенадцать и я только входила в пубертатный период, мама хотела меня отправить к психоаналитику, потому что опасалась, что из-за отсутствия отца я непременно превращусь в потаскушку с низкой самооценкой…

– Но я говорила об этом не в таких выражениях, – быстро перебила меня мама, чьи щеки разом сделались пунцовыми.

– Я не против терапии, – пояснила я. – Думаю, некоторым людям она может оказаться полезной. – Например, эмоционально неуравновешенным – вот им помощь не помешает. А не тем, кто будет вынужден ждать полгода, чтобы узнать, есть ли у них проблемы или нет.

– Разумеется, – согласился доктор. Я уже поняла, что это его любимое слово. – Речь не идет о терапии в традиционном понимании. Моя задача – познакомить вас с научными данными о болезни, а также о том, о чем обычно умалчивается, а по истечении отведенного времени вы твердо решите, хотите ли сделать тест.

Он в самом деле сказал «хотите ли сделать тест»?

Ну почему я хотя бы бегло не просмотрела записи Брук?

– Э-э-э… я думала, это обязательная процедура.

– Нет, только от вас зависит, делать ее или нет.

– Мы правда хотим, – заверила его Брук.

Доктор Голд переключил внимание на сестру.

– Разумеется. Но со временем вы можете изменить решение. Кроме того, каждой из вас предстоит решать только за себя. Именно такова цель наших консультаций. Рассмотреть, как может лично вас затронуть каждый из возможных сценариев развития событий: будь то отрицательный результат у обеих, или положительный у обеих, или положительный только у одной из вас.

Мама с Брук одновременно схватились за бумажные платочки, поскольку от этих слов дружно заплакали.

Я неловко отодвинулась в сторону, внимательно изучая свои руки. Я пока не пролила ни единой слезинки. Уверена, и мама, и сестра считают это обстоятельство странным. Мама завела руку за спину Брук и сжала мою ладонь. Я отреагировала ответным пожатием.

Доктор Голд прочистил горло.

– Должен заметить, что делать тест в восемнадцать-двадцать лет считается слишком рано. Обычно мы рекомендуем дождаться хотя бы двадцати пяти лет, прежде чем проходить эту процедуру.

– Почему? – одновременно спросили мы с Брук.

– Тест всегда можно пройти позднее. А вот отменить результаты уже не удастся.

Доктор посмотрел мне прямо в глаза. А мне-то не терпелось поскорее сделать тест и покончить с этой странной историей.

Что, если покончить с ней не удастся?

– Даже если вы примете твердое решение пройти через это, все же лучше выждать несколько лет, чтобы четко представлять, какими окажутся последствия для вашей жизни, карьеры, семьи…

– Если симптомы начнут проявляться лет в тридцать пять, не так уж долго и ждать придется, – внушительно, как заправский адвокат, заметила Брук.

– Сегодня уж точно никто никаких решений принимать не станет, – вмешалась мама.

Когда настало время уходить, мы с Брук поспешно схватили брошенные на диван пальто и шарфы, но мама осталась сидеть.

– Погодите-ка. Еще один вопрос. – Мама опустила взгляд на скомканный платочек, будто на нем было написано то, что она хотела сказать. – Я хотела узнать… что нам теперь делать? Куда идти? Как прожить завтрашний день – и все, что будет потом?

Доктор Голд подался вперед.

– Вам нужно уяснить важную вещь, Лесли. Это не только вас касается, а всех троих. К тому, как люди справляются с болезнью Гентингтонга, суждения «правильно-неправильно» неприменимы. – Он помолчал некоторое время, чтобы дать нам возможность осознать значимость сказанного. – Это касается всего: кому вы решите сообщить, хотите ли знать наверняка, как жить с болезнью – в случае, если она у вас есть. Это ваш и только ваш выбор. Ничего страшного, если время от времени вас захлестнет желание спрятать голову в песок. Притворитесь, что ничего особенного не происходит, если это поможет вам пережить день.

«Притворитесь, что ничего особенного не происходит».

Эта мысль мне по душе.

Возможно, не так уж и ужасна эта терапия.

Глава 5

Решительно настроенная спасти этот день, я выхожу на переднее крыльцо дома Синтии с ноутбуком в пляжной сумке.

И лишь закрыв за собой дверь, замечаю устроившегося на качелях Чипа с голым торсом. Видок у него как у бродячего пирата, особенно с все еще сидящей на плече Шанти.

– Привет! – говорит он и тут же обращается к птице: – Ну же, не груби. Поздоровайся с Эбби.

Шанти впервые удостаивает меня взглядом, но продолжает хранить молчание. Чип кивает мне, будто подбадривая продолжать.

– Здравствуй, Шанти, – предпринимаю я еще одну попытку. – Как жизнь?

– Я в порядке! – скрежещет в ответ Шанти, идеально имитируя мой голос. Должно быть, слышала, как я говорила эти слова Синтии. Я морщусь, понимая, что подобное заявление насквозь фальшиво.

Чип фыркает.

– Африканский жако – лучшее средство для самоанализа, правда, Эбби?

Я решаю перейти к делу:

– Где-нибудь на пляже есть бесплатный Wi-Fi? – Наушники у меня при себе, так что может сработать.

– Нет, милочка, – с чувством отвечает он, как будто отсутствие интернета делает этому месту честь. – В Авалоне, может, и есть. – Это он про самый крупный город на острове.

– Да, точно. Как мне туда добраться?

– Нужно сесть на остановке в сафари-автобус, и два часа спустя ты на месте.

– Неужели до Авалона так долго ехать?

Чип кивает.

– Протяженность Каталины всего двадцать две мили, но дорога длинная и извилистая. Я это тебе не ради красного словца говорю. Может затошнить. Это даже с самыми крепкими иногда случается.

– И этот… сафари-автобус – единственный способ добраться?

– Ну, на лодке потребуется всего час.

Мне это ничем не поможет. Где я здесь лодку раздобуду? Я открываю рот, но сказать мне нечего, поэтому молча смотрю на океан.

Чип прослеживает направление моего взгляда.

– Красиво, правда? Знаешь, что говорят об океане?

Не уверена, кто там что говорит… или это риторический вопрос?

– Говорят, что если всматриваться в океан достаточно долго, – негромким серьезным голосом говорит Чип, – то получится заглянуть себе в душу.

– Я в порядке! – громко заявляет Шанти, снова имитируя мой голос. Как будто мне требуется напоминание в обратном!

– Звучит здорово. Что ж, тогда я, пожалуй, схожу на пляж… и полюбуюсь океаном.

Я почти спустилась по лестнице. Ну и ладно, что нет Wi-Fi, на небе сияет солнце, и прогулка по пляжу – лучшее из того, чем я могу тут заняться, чтобы скоротать остаток дня.

Чип указывает на дорогу.

– Иди вниз по склону холма – это самый короткий путь. По дороге полюбуешься потрясающими представителями местной флоры. А вот если встретишь бизона с поднятым хвостом, лучше не приближайся к нему. Они тут повсюду бродят.

Куда, черт подери, меня занесло?

Я повторяю в обратной последовательности путь, который мы с тетушкой проделали сюда на квадроцикле. У подножия холма ощущаю под обутыми в шлепки ногами теплый песок. Народу на пляже прибавилось, но, к счастью, нет отпускников. Никто не прохаживается по песочку и не снимается в полный рост, выставив на всеобщее обозрение собственную задницу. Не то чтобы мне когда-нибудь доводилось бывать на пляже в то время, когда люди приезжают в отпуск, но именно так я себе представляю эту картину. Повсюду кипучая деятельность. Дети барахтаются на мелководье у берега, парочки катаются на гребных лодках по заливу, маневрируя между парусными шлюпками и яхтами, большая группа направляется на экскурсию по подводному миру, дружно шлепая ластами. Несмотря на все это, на пляже тихо. Должно быть, из-за отсутствия машин.

Я подхожу к стоящей рядом с кабинками для переодевания хижине, где можно взять напрокат пляжные принадлежности. Находящаяся внутри девушка, примерно моего возраста, но ниже дюймов на пять, отрывается от подсчитывания чеков и поднимает голову. В ней чувствуется стиль, который нельзя приобрести – с ним можно только родиться. Ее волосы зачесаны наверх и подвязаны шарфом с цветочным узором, поверх бикини надета свободная майка, а руки увешаны бисерными фенечками вперемежку с золотыми браслетами, которые так и сверкают на загорелой коже.

– Ну, привет! – Удивительно, но говорит она с британским акцентом.

– Мне, пожалуйста, пляжное кресло. – Мгновение спустя я с сожалением соображаю, что она не добавила привычного и ожидаемого «Чем я могу вам помочь?». Должно быть, я говорю, как брюзгливый старик. Или полная стерва. Оба варианта так себе.

Девушку, похоже, мои слова ничуть не смутили.

– Или все же шезлонг?

– Нет, кресла будет достаточно.

Когда она выходит из-за стойки, я замечаю странное несоответствие между ее верхней и нижней половинами: узкие плечи и плоская грудь – и при этом неожиданно пышные бедра, задрапированные парео цвета фуксии.

– Как проходит день? – спрашивает она, вытаскивая из груды кресел одно.

– Хорошо, – вру я и вымученно улыбаюсь.

Удивительно, сколько людей за сутки поинтересуется, в порядке ли ты, пока, наконец, не начинаешь себя чувствовать совершенно не в порядке. Этой девушке на самом деле вовсе не интересно, как там проходит мой день. Точно так же, как и бариста в «Старбаксе» в аэропорту отнюдь не жаждала услышать честного ответа на ее приветственное «Как поживаете?», когда я заказала ванильный латте.

Протягиваю девушке деньги, и она тут же возвращается к своим чекам, напрочь забыв о моем существовании. Я волоку кресло прочь и раскладываю его, едва удается найти свободное местечко – всего в нескольких ярдах от пункта проката. Не успеваю я прилечь, как из сумки раздается звонок телефона.

У меня внутри все сжимается, но, оказывается, это всего лишь Нина. Я так шумно выдыхаю от облегчения, что могла бы сдуть одну из парусных шлюпок в заливе.

Нина: Ты что – уехала из города на все лето???!

Я улыбаюсь. Со знаками препинания она, как обычно, переборщила – такая уж у нее манера общения.

Я: Прости, не попрощалась. Все произошло очень быстро.

Вот уж поистине преуменьшение года.

Я: Ты ведь и сама сегодня уезжаешь… правда?

Я с силой сжимаю телефон. Хоть бы она ответила утвердительно! Остается только надеяться, что она не наделает глупостей. Например, не приплывет на пароме прямиком сюда. С нее станется!

«Я никуда не поеду» – было первое, что она заявила мне, когда мы увиделись через несколько часов после того, как я получила результаты теста. Нина примчалась ко мне домой, верно заключив, что выданный мне вердикт – повод для скорби, а не празднования.

Хоть я тогда и пребывала будто в тумане, все же сразу поняла, о чем она толкует. Предлагает остаться дома со мной, отказавшись от своего подарка на выпускной – двухмесячного путешествия по Южной Америке, где живут ее родственники со стороны матери. О том, на какую колоссальную жертву она готова пойти ради меня, можно было судить хотя бы по тому, что чемодан эта ярая противница тщательного планирования собрала еще неделю назад. Все же я не удивилась. Нина – прирожденный образчик добродетели, из тех, кто во время дождя надевает галоши и идет спасать выползших на мокрое слизней. Одним из которых вдруг оказалась я сама.

Я отрицательно помотала головой, и она сразу все поняла, как обычно и бывает, когда дружишь с человеком чуть не с пеленок. С таким отказом не спорят, и разубеждать тут не в чем.

В общем, она вошла в дом и крепко меня обняла, а когда отстранилась, ее щеки были мокры от слез. Мои – нет.

– Знаю, наступит время, когда ты все же захочешь об этом поговорить. – Она хлюпнула носом, глядя на меня взглядом олененка. – И тогда я непременно тебя выслушаю. Но до этого дня я не намерена лишаться общения с тобой.

Потом мы вдвоем забрались в постель и посмотрели три холлмаркских фильма подряд. При этом Нина непрерывно комментировала происходящее, великодушно выдавая за беседу то, что на самом деле было ее монологом.

Она пришла на следующий день, и потом, и снова. Благодаря ей наша дружба сохранилась, хотя сама я разваливалась на части.

Нина: Да, уезжаю. Сейчас на пути в аэропорт. Ты правда уверена?

Я: ДА.

Потом одно за другим приходят еще несколько сообщений. У меня все внутри сжимается, когда я вижу имя отправителя – Брук. «Нет уж, спасибо». Я удаляю их, не читая.

Засовываю телефон в сумку и пытаюсь устроиться поудобнее. Спинка у пляжного кресла установлена прямо, я пытаюсь увеличить угол наклона, но мне это не удается. Тогда я встаю с кресла, опускаюсь рядом с ним на колени, чтобы лучше видеть регулятор, но он заел и не дви-гается.

– Давай помогу! – Я поднимаю голову и вижу парня примерно моего возраста с большой сумкой подводных масок в руке.

– Все в порядке, сама справлюсь.

Не обратив на мои слова внимания, парень бросает сумку и нагибается, чтобы отрегулировать кресло. Это нежелательное вмешательство распаляет во мне ярость.

– Сказала же, что сама справлюсь! – Я снова дергаю за злополучный рычажок.

Парень пятится с поднятыми вверх руками, показывая, что сдается.

– Ну, извини! Я просто работаю на пляже, и в мои обязанности входит помогать туристам.

– Я не туристка, – зло отвечаю я, хотя это не вполне так. Просто его замечание показалось мне ужасно оскорбительным. Как будто я вырядилась в футболку с надписью «Я люблю Каталину» и снимаю себя с помощью селфи-палки.

Парень смотрит на меня с сомнением.

– Никогда тебя раньше не видел, хотя вот уже восемь лет провожу здесь каждое лето.

– Ну, то есть формально я не туристка. Приехала к тете погостить.

Он явно хотел спросить еще о чем-то, но тут мимо нас прошла группа семилетних девочек, которые активно махали ему руками и кричали: «Привет, Бен!», будто он знаменитость какая. Вообще, это не лишено смысла. Внешность у парня смазливая – густые каштановые волосы и вечно улыбающиеся губы, – девчонки в таких то и дело влюбляются по самые уши. Он салютует им в ответ, и одна девчушка останавливается и продолжает махать, пока подружки силой не уводят ее за собой.

Я плюхаюсь обратно в кресло.

– Ну и кто это – твоя девушка?

– Ага, бывшая. Но мы расстались друзьями. – Он поднимает свою сумку с масками. – Как, кстати, зовут твою тетю?

– Синтия Фриман.

– Синтия? В самом деле?

Подняв глаза, я замечаю, что он пристально меня рассматривает.

– Чего уставился?

– Просто ты ничуть на нее не похожа. Синтия всегда приветливая. – Усмехнувшись, он шагает прочь, прежде чем я успеваю придумать, что бы такое сказать в ответ. Гр-р-р! Я по горло сыта общением с людьми.

Откидываюсь на спинку так и не отрегулированного кресла и, устремив взгляд к горизонту, принимаюсь наблюдать за пляшущими на волнах лодками в отдалении. Делаю несколько глубоких вдохов. Этот красивый, хоть сейчас на открытку помещай, вид должен помочь мне успокоиться. Прийти на пляж оказалось верным решением. Возможно, именно этого мне и недоставало. Просто расслабиться. Я зарываю ступни в теплый песок и, подставив голову солнцу, прикрываю глаза.

И тут же возвращаюсь туда. В кабинет доктора Голда.

Он сидит на стуле напротив меня, сжимая в руке конверт.

Мой конверт.

– Эбби, у меня есть всего одна печатная копия твоих результатов, – говорит он. – Они не занесены в компьютер. Только тебе решать, как воспользоваться этой информацией.

Я резко открываю глаза, почувствовав, что тетушкин буррито просится прочь из желудка, а дыхание участилось и сделалось поверхностным. Не осознавая, что делаю, я вскакиваю с пляжного кресла.

Если хорошенько поразмыслить, возможно, мне не помешает немного подвигаться. Целительную силу созерцательного отдыха явно переоценивают.

Я шагаю к берегу, где меня приветствует пенная волна, лижущая лодыжки. Вода такая холодная, что даже белые медведи, вероятно, снялись бы с места в поисках климата потеплее, но как только волна отступает, мне уже не терпится, чтобы она вернулась.

Захожу в море по колено, морщась при каждом шаге, но заставляю себя двигаться дальше, до тех пор, пока, наконец, не окунаюсь целиком. Потом я ныряю и проплываю под качающимся на волнах первым рядом буйков.

Когда моя голова появляется над поверхностью, я ловлю взгляд того парня, Бена. На сей раз он занят не инспектированием пляжных кресел, а привязыванием небольшой лодки.

– Осторожнее, – кричит он мне, все еще усмехаясь. – Я понимаю, что ты тут своя в доску и все такое, но приливы здесь сменяются отливами очень неожиданно. Я серьезно.

Да что с этим чуваком такое? Хоть я и не местная жительница, но плавать-то умею. Я оставляю позади второй ряд буйков и оказываюсь в открытом море. Холодрыга сравнима с ледяными ваннами, которые я принимаю каждые несколько недель во время волейбольного сезона, но ощущения приятные. Я устремляюсь вперед и неожиданно для себя оказываюсь на такой глубине, где ни за что не нащупать песчаного дна кончиками пальцев ног. Мое тело скользит по волнам, не доходя до гребня, как на американских горках, только в природной версии.

Я переворачиваюсь на спину и свободно дрейфую на воде, позволяя ей нести себя. Мне то и дело закладывает уши. Над головой слышится редкий птичий крик. На губах неожиданно появляется улыбка, а тело становится очень легким. Ничего подобного я не испытывала уже долгие месяцы. Я смежаю веки.

И вот я снова там – в кабинете доктора Голда.

Сидящая справа мама крепко обнимает меня за талию, а Брук тем временем сжимает мне левую руку. Все втроем мы надеемся, что результат моего теста, как и у сестры, окажется отрицательным.

Доктор Голд впивается в меня взглядом, прежде чем открыть конверт, и я тут же понимаю, что он хочет мне сказать. Что это последние в моей жизни мгновения блаженного неведения.

Его пальцы надрывают бумагу.

А в следующий миг на меня обрушивается реальная жизнь – в буквальном смысле слова.

Я ощущаю, что волна тянет меня за собой за долю секунды до того, как поднимаю голову и вижу готовящуюся обрушиться мне на голову водную массу. Я пытаюсь поднырнуть под волну, но мне это не удается.

Вытянув шею, хватаю ртом воздух, и меня опять засасывает под воду. Отчаянно работая руками и ногами, я снова высовываю голову над поверхностью, делаю вдох и из последних сил плыву прочь. Глаза жутко щиплет от соли. Вот черт! Я же плыву по-собачьи! Перехожу на брасс и продолжаю двигаться вперед. Легкие, кажется, вот-вот воспламенятся!

Наконец, нащупав ногами песчаное дно, я размякаю от облегчения и, совсем запыхавшись, выбираюсь на берег.

Сделав шага четыре, решаю прилечь. Вообще-то, «решаю» – неверное слово, поскольку решение предполагает волевое усилие, а его-то как раз с моей стороны и нет. На самом деле ноги у меня подкосились и отказали, а я шлепнулась на песок.

– Ты в порядке? – доносится до меня голос Бена. Ну конечно. Правда, на этот раз он хмурит брови и смотрит на меня с неподдельной тревогой.

Видок у меня, должно быть, тот еще. Мокрая, перемазанная в песке, хватающая ртом воздух. Хотелось бы мне обратить все в шутку. Рассмеяться и игриво заявить: «Представляешь, какой бурун норовистый попался, ха-ха!»

Но у меня не получается.

– Да, я в порядке, – мямлю я. Врать подобным образом стало для меня привычным делом.

Кто-то окликает Бена с пляжа. Он медлит еще мгновение, будто собираясь что-то сказать, потом передумывает и молча шагает прочь.

«Я в порядке». Эта фраза никак не вяжется с моей болезнью. Технически я и правда в порядке. Прямо сейчас со мной ничего не происходит. Возможно, так будет продолжаться еще долгое время. Лет двадцать, а то и все тридцать. Если верить доктору Голду, следует как можно более полно прожить эти так называемые «промежуточные годы».

Единственная проблема заключается в том, что я не имею ни малейшего представления, с чего начать.

Я вытираюсь полотенцем, стоя у своего пляжного кресла, когда у хижины случается заварушка. Какой-то дядька средних лет орет, глядя на Бена, а между ними стоит та девчонка-британка.

– И что, черт подери, мне теперь прикажете делать? – Дядька вскидывает свою плотную руку. – Ты сказал, что я могу на нее рассчитывать.

– Мне очень жаль, Том. Я и сам так считал, – отвечает Бен. Я стараюсь не слишком явно упиваться тем фактом, что его надули. – Если тебе станет от этого легче, я скажу, что это и для меня стало сюрпризом.

Дядька озлобленно смотрит в небо.

– С чего бы мне стало от этого легче? – Он поворачивается к стоящему рядом парню-азиату, который может похвастаться внушительным накачанным брюшным прессом – однако не таким внушительным, как у Бена. – Кертис, Люси, теперь это и ваша проблема тоже. Благодаря Бену вы остались втроем. Вот и будете работать без выходных, устраивает?

Когда злобный дядька, тяжело дыша, уходит прочь, Бен поворачивается к Люси и Мистеру-Классный-Пресс.

– Мне очень жаль, ребята. Я возьму на себя больше смен, чтобы не лишать вас выходных.

– Без проблем, старик, – заверяет Мистер-Классный-Пресс. Уж слишком он из кожи вон лезет, как по мне. Хотя мое мнение никому здесь не интересно.

– Я в любом случае на пляже каждый день.

– Это не твоя вина, Бен, – добавляет Люси, также позволяя ему сорваться с крючка.

Снова воцаряется мир и спокойствие, и я укладываюсь на кресло – с опаской, поскольку не уверена, сколько еще «отдыха» смогу сегодня вынести. Наблюдаю за тем, как волны разбиваются о берег, стараясь на сей раз держать глаза открытыми.

Итак, вот оно – мое лето. Есть только я, мои мысли и океан.

«Если всматриваться в океан достаточно долго, то получится заглянуть себе в душу».

Глупый Чип!

Желудок мучительно сжимается.

Это началось несколько месяцев назад с крошечного зародыша, который постепенно стал разрастаться, высасывая из меня воздух и на несколько дней приковывая к кровати.

Если я позволю, нынешним летом Адова Бездна сожрет меня живьем.

Знаю, невозможно сбежать от того, что живет у тебя внутри, но я все же попытаюсь.

Нужно просто продолжать двигаться.

Я тащу свое пляжное кресло к хижине, обдумывая, что делать дальше. Парень передо мной забрасывает шезлонг на самый верх шаткой конструкции из пляжных кресел и, всю ее развалив, как ни в чем не бывало уходит прочь.

Я ловлю несколько кресел и пристраиваю их обратно. Тут выскакивает Люси.

– Недоумок, – негромко бормочет она в удаляющуюся спину парня и поворачивается ко мне. – Я у тебя в долгу. Тот еще денек выдался.

Что верно, то верно.

– Да брось ты. – Будучи искусным игроком в «Дженга», я пристраиваю кресла так, чтобы они больше не рассыпались.

– Ты принята на работу, – впечатленная, шутит Люси.

– Удалось найти кого-то? – К нам бежит Мистер-Классный-Пресс со стопкой возвращенных пляжных принадлежностей.

Она выхватывает у него спасательный жилет.

– Я просто шутила.

– Вообще-то… – От пришедшей мне в голову идеи у меня учащается пульс. – Если вам, ребята, нужен работник, то я, типа, готова, – выдыхаю я.

– Погоди, правда, что ли? – Люси окидывает меня скептическим взглядом.

– Ну да, я здесь все лето пробуду. – Возможно, я и совершаю сейчас огромную ошибку, но сидеть целыми днями на пляже в одиночестве точно не пойдет мне на пользу. Как и коротать время в своей комнате в компании журнала. Да и домой вернуться тоже не вариант.

Люси улыбается.

– Уверена? Придется много бегать по пляжу. За целый день едва ли удастся присесть.

Эта затея нравится мне все больше и больше.

– Да, я готова.

Мистер-Классный-Пресс пожимает плечами.

– Вот и отлично, мы тебя берем. А теперь у меня перерыв.

– Кого берем? – спрашивает подходящий сзади Бен.

– Ее. – Люси кивает головой в мою сторону и принимается поправлять удерживающий волосы шарфик. – Тебя как зовут-то?

– Эбби.

– Мы берем Эбби.

Я игнорирую удивленный взгляд Бена в мою сторону.

– Что – даже собеседование проходить не нужно? – Я испытываю облегчение, но и недоверие тоже.

– Тебя когда-нибудь арестовывала полиция? – вопрошает Мистер-Классный-Пресс, натягивая гидрокостюм. Стыдно прятать такие роскошные брюшные мышцы.

– Нет.

Он показывает мне два больших пальца, тем самым сигнализируя, что собеседование окончено.

Бен вскидывает бровь.

– И это все, Кертис? Других вопросов у тебя к ней нет?

– А нам ничего сверхъестественного и не требуется, Бенни, детка, – в притворном раздражении вздыхает Люси. – Эбби, ты умеешь считать деньги и выдавать пляжное снаряжение? – Она, конечно, шутит, но я все равно киваю.

– А спинку у пляжного кресла отрегулировать сможешь? – с усмешкой интересуется Бен.

Люси шлепает его по спине, за что я ей очень благодарна. Неловко получилось бы, если бы я сама ему вмазала.

– Ну что ты за чучело такое? Эбби ведь твою задницу спасает! Тебе бы следовало ее за это обнять.

– Вот уж нетушки, благодарю покорно, – поспешно возражаю я.

Бен, скорее всего, ничего подобного делать и не планировал, но я все же решила задушить подобные панибратские поползновения в зародыше.

– И последний вопрос… как там тебя зовут? – переспрашивает Мистер-Классный-Пресс.

– Эбби, – в унисон отвечаем мы с Люси.

– Готова начать прямо сейчас?

– Конечно, – заверяю я с уверенностью, которой на самом деле не чувствую.

Это лучше, чем два остальных доступных мне варианта летних развлечений: научиться пользоваться кассетным видеопроигрывателем или заглянуть в собственную душу.

Глава 6

Каждый год в течение двух недель, предшествующих решающей встрече, я, казалось, только и делала, что ела, спала и играла в волейбол. Общение с друзьями и выполнение домашних заданий приходилось кое-как втискивать между тренировками по два раза в день и обедами всей командой.

Тренер называла это состояние куражом, а мама – зашоренностью – после того, как однажды я забыла поздравить Уилла с днем рождения.

К добру или к худу, именно в таком состоянии я пребывала все пять дней работы в пляжной хижине проката. Целыми днями носишься туда-сюда по берегу, держа в голове расписания, цены и кто какой инвентарь взял. Домой прихожу настолько вымотанной, что засыпаю, стоит только уронить голову на подушку. А открыв глаза следующим утром до звонка будильника, спешу снова влиться в привычную круговерть, прежде чем Адова Бездна доберется до меня.

Но я ни на что не жалуюсь. Эта работа служит доказательством, что здесь я, по крайней мере, функционирую. Даже более того. Принимая во внимание, что дома я вообще себя от постели оторвать не могла, можно считать это победой.

Синтия моего энтузиазма не разделяет.

– Ты и правда хочешь работать, находясь здесь? – удивленно спросила она, когда я ей рассказала.

Похоже, она представляла мое лето в более медитативном ключе, с постоянными размышлениями на лоне природы. Надо отдать ей должное, с тех пор она на эту тему не заикалась, верная своему слову предоставить мне свободу действий.

Мое первое воскресенье в хижине стало самым суматошным днем из всех. В выходные и вообще-то всегда аврал, поэтому очень трудно успевать предугадывать желания толп туристов.

– Две S-ки, одну M-ку и XL, – кричит мне Люси. Тем временем очередь перед хижиной проката из просто длинной превращается в безумно длинную.

Я сдергиваю спасательные жилеты с вешалок и каждый подписываю, после чего помогаю двум детишкам их надеть. Еще я дважды проверяю, хорошо ли взрослые застегнули предохранительные ремни.

Люси одобрительно кивает мне.

– Ты отлично справляешься, Эбби.

От ее слов меня захлестывает волна дурацкой гордости, возникает чувство, что я уже приобрела сноровку. Чаще всего я работаю в паре именно с Люси. Она довольно милая, но дружбу свою не навязывает, чего можно было бы ожидать от сверстницы, с которой целыми днями сидишь в одной хижине. В данный момент я особенно ценю в людях это качество. Поддержание разговора с целью «получше-узнать-друг-друга» меня сейчас нисколько не интересует.

К обеду очередь у проката становится еще больше: народ сплошным потоком прибывает на весельных лодках и яликах.

– Откуда берутся все эти люди? – недоуменно спрашиваю я у Люси, спеша сложить стопку масок для подводного плавания. Остановиться в этой части острова можно разве что в крошечной гостинице, предлагающей ночлег и завтрак, да в кемпинге.

– Ту-Харборс – это практически аванпост Дикого Запада. – Она жестом указывает на сотни пришвартованных в заливе лодок, среди которых есть и роскошные яхты, и парусные шлюпки, и ветхие катамараны, и рыбацкие суденышки. – Для огибающих эту часть острова мы – единственный оплот цивилизации. И общественных бань.

В хижину врывается порыв океанского вет-ра.

– Чеки улетают! – вопит Люси.

Я поспешно поворачиваюсь к стойке и прихлопываю рукой поднявшиеся в воздух листочки, после чего прячу их в коробку с соответствующей этикеткой. Следовало сделать это еще пять минут назад.

Возможно, не такой уж я и великий профессионал, каким себе казалась.

* * *

После обеденного наплыва клиентов Люси отправляет меня на пляж собрать то, что взяли у нас напрокат, а потом разбросали где попало. Терпеть не могу это занятие! Хватаю первые попавшиеся на глаза шесть пляжных кресел и, зажав по три под мышками с каждой стороны, волоку их к хижине. Завидев направляющегося ко мне Бена, прибавляю шаг. Он же по дороге здоровается с группкой детишек.

После той стычки из-за пляжного кресла мы почти не разговаривали. Обычно я сижу в хижине, а он на пляже устанавливает зонтики и шезлонги – и при этом общается со всеми подряд, как будто, не узнав, как у кого-нибудь дела, тут же упадет замертво.

Я, пошатываясь, бреду по пляжу со своей ношей, и Бен пристраивается рядом со мной. В руках у него всего несколько пар ласт.

– Вау, тебе, как я погляжу, тяжело, – с притворной тревогой говорит он.

– Нормально. – Даже если бы у меня руки вдруг воспламенились, я и тогда ни за что к нему не обратилась бы.

– Уверена? – Он поджимает губы, пряча улыбку. – Если нужна помощь – проси, не стесняйся…

Ответить я не успеваю, потому что нас прерывает старик в рыбачьей кепке.

– Здорово, Бен!

– Хэнк, как поживаешь? – Бен дружески похлопывает его по плечу. – Удалось узнать, что там с твоим братом?

– Да. Оказалось, операция ему и вовсе не нужна.

– Отлично! Рад слышать.

– Это постоянный клиент? – отдуваясь, спрашиваю я, когда мы удаляемся на некоторое расстояние. Люси велела разузнать про таких людей, если хочу повышенные чаевые.

– Хэнк-то? Не-а. Я с ним только нынче утром познакомился. Вместе в очереди в киоск стояли.

Я сваливаю пляжные кресла в кучу у хижины.

– С тебя станется и в туалете лучшим другом обзавестись. Что такого – просто мочились в соседние писсуары.

– А как, по-твоему, я с Кертисом познакомился?

Не будь это так раздражающе, возможно, я бы даже улыбнулась в ответ на подобное замечание.

И тут – легок на помине – появляется Мистер-Классный-Пресс, более известный как Кертис. Он только что завершил урок по гребле, и с его влажных волос на плечи капает вода. Формально за хижину должен отвечать именно он, но определение «менеджер» подходит ему не лучше, чем еле держащиеся на бедрах пляжные шорты. Не будет преувеличением сказать, что за пять дней он со мной и горсткой фраз не обменялся. Поначалу я думала, что он не может вставить ни словечка в бесконечный поток болтовни Люси и Бена, но во время нашей единственной смены на пару он выдал мне: «Привет, Новенькая», после чего за три часа ничего не сказал.

Я стараюсь не пялиться на его пресс, пока он вытирается полотенцем, но это выше моих сил. Взгляд притягивается туда как магнитом. Кертис – точно живое пособие на уроке биологии, по которому можно изучать, как мышцы соединяются друг с другом.

Кертис дает каждому из нас задание, после чего снимает с вешалки свой гидрокостюм.

– Пойду на перерыв.

«Перерыв» в понимании Кертиса – это двадцатиминутная одиночная кайтбординг-сессия. Ну, знаете, это когда вы двигаетесь на сёрфе под действием силы тяги воздушного змея. Если верить Люси, это очень сложно, поскольку требует координации двух предметов.

– И я тоже, – подхватывает Бен и запоздало интересуется: – Вы же не против, девчонки?

– Ох, оставь эту свою притворную заботу. Проваливай давай, – отмахивается от него Люси.

Несколько минут спустя я вижу, как Кертис рассекает волны, а в небе над его головой парит воздушный змей. Кажется, происходящее не требует от него совершенно никаких усилий. Бен шагает к краю причала, снимая Кертиса на камеру своего iPhone. Он проделывает это каждый день недели. Интересно, зачем ему это нужно? Придет домой и будет всю ночь видео смотреть? Он что – помешан на кайтбординге? Или, возможно, сходит с ума по Кертису?

Подобное поведение находится за гранью моего понимания. Ребята знают друг друга много лет – Кертис живет на острове круглый год, а Бен с Люси приезжают каждое лето с тех пор, как были детьми. Следовательно, эта троица очень близка, как неизменно бывает, когда проводишь уйму времени вместе. У них общие воспоминания, одним им понятные шутки и незначительные детали, которых мне никогда не понять.

Ну и ладно. Их зацикленность друг на друге мне только на руку, ведь на меня они почти не обращают внимания. Даже ни к чему не обязывающий разговор неизменно приводит к вопросам и расспросам, которые мне сейчас совершенно ни к чему. Уж лучше оставаться в тени.

* * *

К четырем часам народу на пляже почти не остается – как раз к отплытию последнего парома, так что Люси с Кертисом уходят пораньше, оставив меня с Беном сворачивать лавочку.

– Между прочим, – замечаю я, доставая стопку сегодняшних чеков, – я ничего не имею против поработать сверхурочно. Если людям нужно больше выходных, например.

Он окидывает меня внимательным взглядом.

– Ладно. Круто.

Я поспешно меняю тему разговора, не давая ему возможности завалить меня вопросами.

– Кто должен выйти с нами завтра утром? Кертис или Люси?

Бен сверяется с графиком.

– Кертис.

– Это не может не радовать, – восклицаем мы в унисон и тут же смущенно добавляем – опять одновременно: – Кого, меня?

– Ты пялишься на пресс Кертиса, как будто никогда парня с голым животом не видела, – с усмешкой поясняет Бен, явно позабавленный. Я краснею. – Неужели не знаешь, что он предпочитает мальчиков?

– Да знаю я, знаю. – До меня долетали обрывки разговора между Люси и Беном, когда они обсуждали парня из Лонг-Бич, который «растерзал сердце Кертиса на кусочки и развеял, как конфетти, над Тихим океаном». Как я поняла, это случилось прошлой весной, но они до сих пор не уверены, вполне ли он оправился. – А еще я знаю, что ты хватаешься за камеру всякий раз, стоит ему надеть свой гидрокостюм.

– Думаешь, я снимаю Кертиса потому, что запал на него? – Бен так изумляется, что едва не роняет планшет с графиком.

– Ну, какая-то одержимость в этом точно присутствует. – Я уклончиво пожимаю плечами, показывая тем самым, что могу и ошибаться.

– Я работаю над документалкой.

– О безупречном прессе Кертиса?

– Нет же! – Он едва сдерживает смех. – За исключением присутствующих, едва ли кто-то еще сочтет это интересным.

– Уверена, что этот фильм найдет своего благодарного зрителя.

– Профессоры по классу режиссуры Южно-Калифорнийского университета явно не из их числа.

Я поднимаю взгляд от чеков.

– Вот, значит, куда ты поедешь учиться осенью?

– Ага, – говорит он обыденным тоном, как будто не видит ничего особенного в том, что его приняли в одну из лучших киношкол страны. Я добавляю этот кусочек информации к уже имеющимся у меня, из которых пока не удается сложить целостную картину. Бен – целеустремленный создатель документального фильма.

– Я думала, в киношколе одни мрачные угрюмые типы учатся, – заявляю я, ожидая услышать в ответ какое-нибудь беспечное замечание, но Бен смотрит на меня в упор.

– По временам я тоже бываю мрачным и угрюмым.

Понятия не имею, говорит ли он серьезно или шутит. Оказывается, я не в состоянии понимать его с полуслова, как изначально счи-тала.

На некоторое время воцаряется тишина. Я вдруг понимаю, что он не до конца ответил на мой вопрос. Желая удовлетворить свое любопытство, я предпринимаю новую попытку и спрашиваю:

– Так зачем ты снимаешь Кертиса?

Бен удивленно смотрит на меня. Должно быть, дело в том, что это первый вопрос, который я задала не по работе.

– Все студенты-первокурсники киношколы должны обязательно пройти класс режиссуры. Он уже стал легендой. Говорят, что именно после него отсеиваются те, кто не способен работать под давлением. Первое задание – снять пятиминутный фильм, используя только камеру телефона и базовую программу по редактированию. Нужно «рассказать захватывающую историю о летнем отдыхе». Свою я решил посвятить Кертису, готовящемуся к Мировому кубку по кайтбордингу.

– Это же…

– Да, это истинная правда.

Что ж, это куда больше похоже на истину, чем моя первоначальная теория. Хотя несколько фоток пресса не помешали бы.

– Поражаюсь, как спокойно он относится к съемке. А ему нужно будет… что-нибудь говорить?

– Да, я могу помочь ему раскрыться. Нужно только задать правильные вопросы.

Я раскладываю регистрационные листы по отдельным папкам, гадая, отчего это Том не купит в хижину ноутбук.

– А это нетрудно?

– Правильные вопросы – это своего рода врата, но главное в том, что люди сами хотят пооткровенничать. Центр удовольствия у нас в мозге оживляется сильнее, когда мы говорим о самих себе, нежели чем на любую другую тему.

– Это настораживает, так как ведет к нарциссизму.

Бен лишь плечами пожимает.

– У каждого есть своя история, и в глубине души большинство людей хотят найти себе благодарного слушателя.

Еще один кусочек головоломки касательно Бена встает на место. Все эти разговоры, что он заводит с людьми на пляже, имеют куда более серьезную подоплеку, чем чрезмерная общительность. Он собирает истории, маленькие детали жизни, важные для других, потому что иначе просто не может.

– И что это за волшебные вопросы такие? – спрашиваю я.

Он загадочно сверкает глазами.

– Если я сейчас расскажу, то уже не смогу задать их тебе позднее.

У меня внутри все сжимается. Я вовсе не собираюсь становиться следующим подопытным кроликом Бена.

– Что ж, желаю удачи, – легкомысленным тоном заявляю я.

Вот почему лучше не привлекать к себе внимания.

Глава 7

Ранее

Флуоресцентное освещение «Таргета»[3] медленно высасывает из меня душу, пока я иду по проходу вместе с Ниной. На прошлой неделе она узнала, что ее тоже приняли в Университет Колорадо. Следовательно, наша мечта о совместном проживании наконец-то воплотится в реальность.

Если, конечно, не подеремся, решая, какая кровать кому достанется.

– Я думала, мы с тобой не из тех, кто будет ссориться из-за комнаты, – говорю я, когда Нина останавливается перед витриной товаров для дома, которой отлично подходит описание «розовый сад под мухой».

– Я тоже так думала, – соглашается Нина. Упругие кудри пружинят по обеим сторонам ее лица в форме сердечка. Никому и невдомек, что за миловидной внешностью скрывается изощренное чувство юмора. – Пока не увидела, какое тут все симпатичное. Как насчет морской темы? – Она указывает на синее одеяло с якорями. – Можем взять те красные подушки.

– Зачем нам изображать, будто мы на борту судна?

Я пытаюсь бодриться, но очередной сеанс у доктора Голда, который только что закончился, оставил щемящее чувство. Он все бубнил и бубнил о правилах прохождения теста на определение БиГи. Кто-то дал себе труд тщательно продумать каждый шаг в этом сложном танце. Во-первых, по закону вам должно быть не менее восемнадцати лет, так что, получи мы это письмо годом ранее, о подобной процедуре и речи бы не шло. Также я узнала, что от момента забора образца крови до сообщения результата должно пройти целых три недели. Как будто мы и без того мало ждали! Кстати, результат этот будет запечатан в конверт, который доктор Голд собственноручно вскроет, как в дрянной версии какого-нибудь телешоу, где присуждают награды.

В конце сеанса я задала ему очевидный вопрос.

– К чему так много правил? Мне кажется, это перебор.

От выражения лица доктора Голда у меня тут же вспотели ладони.

– Когда это тестирование только ввели в медицинскую практику, пугающее количество людей, узнав, что они ген-положительные, вскоре совершили самоубийства. Временны́е рамки были разработаны специально, чтобы предотвратить подобное.

Если мне еще требовалось подтверждение того, насколько ужасна болезнь, с которой мы с сестрой столкнулись, то я его только что получила. Люди предпочитали убить себя, чем продолжать с нею жить.

– А как тебе вот эти? – Нина указывает на комплект покрывал с ананасами и психоделическими неоновыми цветочками. – Декорируем комнату в тропическом стиле.

Я моргаю в замешательстве.

– Тебе не кажется, что это чересчур… ярко?

Она крепко сжимает губы, но даже это не помогает сдержать улыбку.

– Эбби, да оно же страшное, как смертный грех. Я просто прикалываюсь над тобой.

Я смеюсь от облегчения.

Нина решительно двигается вперед, толкая перед собой тележку.

– Итак, оставляем морскую тему?

– Не смешно.

Завернув за угол, мы оказываемся в соседнем ряду, где представлены постельные принадлежности более сдержанных тонов. Тут загорается экран Нининого телефона, и, прочтя то, что ей написали, она меняется в лице.

– Что такое?

– Ничего. – Будничным жестом она наматывает на палец прядь волос.

Несколько минут спустя я замечаю, что она снова пялится в экран, хмуря брови.

– По-прежнему ничего?

Она краснеет так отчаянно, что начинает походить цветом лица на те яркие подушки.

– Ладно, признаюсь. После того, как ты рассказала мне обо всем, что с тобой творится, я почитала пару статей о болезни Гентингтона. – Нина была единственным человеком, кому я поведала об отцовском письме. – Я просто хотела получше разобраться в вопросе.

Я киваю, тронутая ее словами, но и испытывая чувство вины, поскольку сама до сих пор не удосужилась изучить этот вопрос.

– В общем, я подписалась на получение уведомлений о новых публикациях на сайте HDBuzz, и мне только что прислали вот это.

Она поднимает телефон и показывает статью о разработке какого-то препарата, способного бороться с симптомами моей болезни.

– Ты что-нибудь слышала об этом? – Она обрывает себя. – Ну, то есть я хочу сказать, конечно, слышала. Просто мне это показалось… внушающим оптимизм.

Хотя пока от болезни Гентингтона лекарства нет, доктор Голд сообщил нам о некоторых медикаментах, призванных облегчать протекание симптомов. Тот, о котором говорит Нина, занимает одно из последних мест в очереди на тестирование.

– Да, это стоящая штука. Действительно подавляет симптомы у лабораторных мышей, а сейчас проходит испытания на людях, страдающих от этой болезни.

– Я и понятия не имела, что наука сделала такой большой шаг вперед. Здорово! – Она улыбается, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

– Да, возможно, – соглашаюсь я, умалчивая об остальном. Разработчикам потребуется очень много времени, прежде чем они поймут, подходит ли это лекарство людям, как долго его можно применять и каковы возможные последствия.

– Я хочу сказать, тебе этот препарат вообще не понадобится, – быстро добавляет Нина, – потому что ты окажешься ген-отрицательной.

Она как попугай повторяет то, что узнала от меня. Если я настроена позитивно, то и она тоже.

– Хорошо, – говорю я слегка дрожащим голосом. Не могу представить себя ген-положительной. Правда, не могу. Однако после последнего сеанса с доктором Голдом что-то во мне изменилось. Похоже, я начинаю понимать, чего лишусь, если удача окажется не на моей стороне.

Нина молча толкает тележку вперед по проходу.

– Сейчас подходящее время, чтобы сообщить, что мне приглянулись разрисованные ананасами парные подставки для банных принадлежностей, стоящие вон на той нижней полке?

Я от души улыбаюсь. Боже, благослови Нину!

– Показывай дорогу!

Глава 8

Из обрывочных слов в ежедневных сообщениях Брук, которые я выхватываю взглядом (Веселье… нельзя игнорировать… совершить что-то непоправимое…), прежде чем удалить, я делаю один-единственный вывод – по ее мнению, на Каталину я приехала, чтобы УЙТИ В ОТРЫВ. Типа, я здесь подводным плаванием и виндсерфингом занимаюсь, и каждый день меня поджидает новое приключение, возможно, я даже завела интрижку с первым подвернувшимся горячим парнем. В общем, морально разлагаюсь. Как будто приговор из конверта превратил меня в человека, стремящегося все в жизни испытать и попробовать – или хотя бы провести лето в безудержном веселье, а уж потом разбираться с последствиями.

Сестре и невдомек, что на протяжении последних двух недель я почти каждый день работаю. Листок бумаги, вложенный в конверт, не превратил меня магическим образом в любительницу удовольствий. А работа – единственное, что удерживает Адову Бездну на расстоянии.

Поэтому, когда Сара, властная рыжеволосая дамочка из ресторана, решительно ворвалась в хижину несколько дней назад с вопросом, не хочу ли я поработать официанткой на ежегодно проводимом в Ту-Харборс Фестивале еды и вина, я согласилась. Тем более что Люси, Бен и Кертис тоже там будут.

И теперь, после полудня в день великого события, обслуживая людей в нашем пункте проката, я наконец уразумела, почему Люси непрерывно твердила, что этот фестиваль – официальное открытие летнего сезона. До празднования еще несколько часов, а половина пляжа уже перегорожена тросами.

– Давай закругляться. – Люси крутит пальцем в воздухе. – Нам еще к вечеру подготовиться нужно.

Бен с Кертисом бегут к хижине, таща за собой по песку возвращенные шезлонги.

– Что ж, Керти, дальше тянуть нельзя. Называй цифру!

Выдержав долгую паузу, Кертис отвечает:

– Ставлю десять баксов на четверку.

Люси фыркает.

– А я – на девятку.

Бен отрывается от своего занятия – укладывания шезлонгов в стопку у хижины.

– Ты в самом деле хочешь сделать ставку в этом году?

– Разумеется, – подтверждает Люси. – Иначе какой смысл?

Я поднимаю взгляд.

– О чем вообще речь?

– Люси… – Бен качает головой, будто она его не в меру резвая младшая сестренка.

– Можете не отвечать.

Я краснею. Обычно я не лезу в их разговоры. Неловкие моменты вроде нынешнего утверждают меня в мысли, что для них я навсегда останусь чужой.

Люси отмахивается от меня.

– Ой, перестань. Никакого секрета тут нет. Каждый год на Фестивале еды и вина представительницы слабого пола от мала до велика – то есть от восемнадцати до восьмидесяти восьми – атакуют Бена, мечтая заполучить его себе в партнеры по танцам. Всем хочется урвать лакомый кусочек пирога.

И почему меня это не удивляет?

– Мы всегда делаем ставки, сколько их будет. Выигрывает тот, чья догадка окажется наиболее близкой к истине, – хрипло смеется Люси.

На долю секунды Бен притворяется ужасно оскорбленным, но тут же сам хохочет.

– Имея такие бедра, как у меня, преступно пользоваться ими в одиночку. – Он делает несколько вычурных движений под музыку, по которым, однако, сразу можно понять, что танцор он отменный.

Люси фыркает.

– Вот, значит, как это теперь делают у вас в Сан-Франциско?

– Думаю, так уже точно никто не делает, – бормочет Кертис.

– Давай подытожим, Керти. Четыре – твой окончательный ответ? Потому что, – тут Люси театрально хлопает ресницами, – я окажу тебе огромную услугу, сообщив, что в «Бэннинг Хаус» прибыла большая группа дам на празднование пятидесятилетнего юбилея.

– Вот черт. – Кертис притворяется, что всерьез обдумывает эти сведения. – Тогда пусть будет десять.

* * *

Обратный путь до дома я проделываю на автопилоте, поглощенная составлением планов на ближайшее будущее. Например, сколько времени мне потребуется, чтобы проглотить буррито, запас которых тетя всегда оставляет для меня в холодильнике, принять душ и переодеться в белую футболку с черными брюками – наше формальное облачение на нынешний вечер.

Все мои планы рушатся, как только в поле зрения возникает коттедж Синтии. На переднем крыльце сидит Чип, по своему обыкновению без рубашки и в велосипедках, которые носит все время. Только вот на велосипеде я его пока ни разу не видела.

Я уже уяснила из предыдущего печального опыта, что нет смысла сражаться с неизбежным. В последующие десять минут жизни не видать мне ни буррито, ни душа. Я проведу их в обсуждении странной темы по выбору Чипа, которая показалась бы мне куда более увлекательной, будь я ботаником – ну, или навеселе.

При виде меня на его лице появляется усмешка.

– Привет, Эбби!

– Здравствуй, Чип.

– Если бы ты должна была выйти замуж за библейского персонажа, кого бы выбрала?

Невероятно странный вопрос – Чип сам себя превзошел.

Я стискиваю зубы.

– Мы говорим о наших днях или библейских?

– Библейских.

Всеми силами души я молю небо о чудесном спасении от этого разговора.

И тут подъезжает Синтия на своем квадроцикле. Неужели меня так быстро услышали?

– Эбби! – Она спрыгивает на землю и спешит к нам. – Тебя сегодня пораньше отпустили?

– Из-за фестиваля вина.

– Верно-верно! Превосходно. Почему бы тебе не пойти в дом, принять душ и отдохнуть немножко? А потом вместе поедем. – Она заговорщически подмигивает мне. Такая уж она, моя тетя.

Она так радуется возможности провести со мной время, что мне тут же становится стыдно.

Неверно истолковав выражение моего лица, Синтия поспешно добавляет:

– А если не хочешь ехать, то оставайся дома, расслабишься как следует.

– Нет, я… – Я переминаюсь с ноги на ногу. – Я вообще-то работать там буду. Всем ребятам из пункта проката предложили побыть официантами.

Тетя удивленно вскидывает брови.

– Вот это да! Ты только и делаешь, что трудишься, Эбби.

– Я не возражаю.

Синтия награждает меня долгим оценивающим взглядом.

– Полагаю, ты сама знаешь, что для тебя лучше. Этим летом ты можешь заниматься всем, чем хочешь и что считаешь правильным. – Она протягивает руки к океану. – Что ни говори, а это дар.

– Спасибо, – отвечаю я и добавляю на случай, если непонятно выразилась: – Очень мило с твоей стороны.

Она слегка качает головой.

– Нет, я имею в виду твое время здесь. Все время – это дар.

* * *

Как и сам остров Каталина, фестиваль фонтанирует сказочной сельской энергетикой. На пальмах сверкают гирлянды огней. Над расставленными на пляже столиками висят бумажные фонарики, а воткнутые в песок факелы придают ему сходство с переливающимися волнами. Океан озарен светом с лодок, пришвартованных вдоль берега.

Собрав всех официантов на кухне, Сара ведет нас наверх.

– Итак, ребята, не мудрим. Все, что от вас требуется, – вести светские разговоры и совать еду людям под нос.

Последнее замечание кажется неприятным для всех вовлеченных сторон.

Схватив свой поднос, я следую за остальными официантами на пляж. Первые гости, к которым я подхожу, это зажиточная семейная чета с накинутыми на плечи свитерами. Судя по виду – явные любители парусного спорта. Я на острове всего две недели, но уже научилась подмечать разного рода детали.

– Как проходит вечер? – с искренним участием интересуется мужчина.

– Э-э-э, неплохо, – вношу я свою лепту в непринужденную беседу. Повезло мне: в пункте проката всегда такая суматоха, что не до разговоров с клиентами. – А ваш?

– Это наш любимый день в году. Мы уже много лет приезжаем на Каталину – с тех пор, как были детьми. Очень нам здесь нравится.

С горящими глазами они ожидают моего ответа, стремясь разделить со мной любовь к острову.

– А вас что сюда привело? – вступает в разговор женщина.

«О, всего лишь смертельная неизлечимая болезнь. Не желаете ли арахисового соуса к говяжьему сатэю[4]?»

В подобные минуты я и сама задаюсь вопросом, какого черта меня сюда занесло. Почему я на острове предлагаю незнакомым людям мясо на шпажках вместо того, чтобы сидеть дома, с головой укутавшись в одеяло, и один за другим смотреть все фильмы, что есть на Netflix? Представив, как Брук осторожно заглядывает ко мне в комнату, я тут же нахожусь с ответом.

– Мне требовалось убежище на лето, – сообщаю я полуложь и поспешно ретируюсь.

К несчастью, у меня уходит очень много времени, чтобы раздать содержимое своего подноса. Возможно, дело в моем неумении общаться с людьми, а может, в том, что говяжий сатэй не пользуется популярностью. Зато у Бена кростини с козьим сыром разлетаются с подноса с головокружительной скоростью.

Наконец кто-то забирает последнюю из оставшихся у меня закусок, так что я получаю возможность сходить на кухню за новой порцией еды. Замечаю стоящую у металлического стола Люси. Она наполняет бокалы вином и расставляет их на подносе.

– Держи. – Она пододвигает мне один бокал.

– А нам можно? – Я же в их команде, а говорю как строгая блюстительница нравов.

– Разумеется. Половина обслуживающего персонала вовсю угощается. Это праздник для всех, поверь мне. – Она отпивает из своего бокала. Да и вообще, полезно хотя бы пригубить вина, чтобы потом суметь описать его вкус гостям.

Улыбнувшись, я залпом осушаю свою порцию, чтобы избежать еще одного неуместного замечания. Мне никогда не доводилось пробовать вино премиальных сортов, но это определенно приятнее, чем пойло из картонных упаковок, которое мы поглощали дома на вечеринках.

– О-о-о, какой насыщенный фруктовый вкус!

– Ты имеешь в виду, ароматный и с нотками груши, – подсказывает Люси, вздергивая бровь. Из-за ее акцента она кажется еще более аристократичной.

– А ты говоришь так, будто разбираешься в этом.

Она в ответ весело хохочет.

– Да ничего подобного! В прошлом году я была на одной вечеринке, и парнишка открыл бутылку вина, позаимствованную из родительского бара. Вкус был мерзостный, так что я тут же выплюнула все в раковину. А оказалось, цена той бутылки была пять тысяч долларов.

У меня глаза из орбит полезли.

– Есть в Лагуне сбрендившие богатеи. – Люси пожимает плечами. – Требуется время, чтобы привыкнуть к ним. Ничего общего с моим районом в Лондоне. Да и они об истинном изобилии понятия не имеют.

Я делаю еще несколько глотков.

– Теперь, когда ты об этом упомянула, я тоже ощущаю… насыщенный цветочный аромат. Ума не приложу, как это я его сразу не почувствовала.

– Ну вот, ты и научилась. – Люси чокается со мной бокалом.

Я допиваю вино и снова нагружаю поднос шпажками с мясом. Когда я на этот раз покидаю кухню, на душе у меня немного легче.

* * *

Вино быстро распространяется по моему телу. Я не пьяна, но теперь понимаю, почему про людей в таком состоянии говорят «навеселе». И тело, и мозг у меня взбудоражены. Вернувшись на пляж, я уже смелее сную между группками людей, не дергаясь от каждого обращенного ко мне невинного вопроса.

Доктор Голд называл алкоголь механизмом преодоления, хотя, конечно, не рекомендовал к нему прибегать. Но теперь я чувствую, как вино топит лед Адовой Бездны, приятным теплом разливаясь в желудке.

Час спустя мы с Люси выпиваем еще по бокалу, после чего я снова отправляюсь с подносом на пляж. Я прежде никогда не напивалась вдрызг, но исходя из наблюдений за несколькими друзьями, могу сказать, что смена состояний от веселья до слезливости и, наконец, полного сноса крыши происходит так быстро, что не успеваешь уследить. Мне хватило здравого смысла понять, что сейчас – не самое подходящее время проверять, как будет выглядеть перебравшая версия Эбби.

Внезапно музыка становится громче, и официанты начинают убирать со столов, чтобы отодвинуть их и освободить место для танцев. Я решаю, что обслуживание можно считать завершенным, и оглядываюсь по сторонам в поисках Сары, которая бы подтвердила мою догадку. Перемещаюсь из основной развлекательной зоны в расположенный на террасе ресторана бар. Днем здесь обычно многолюдно, но сейчас, когда все на пляже, наоборот, тихо. Лишь на одном конце длинной барной стойки сидят несколько работников из универмага. Неожиданно обнаруживаю Бена примостившимся на высоком табурете в противоположном конце стойки. Интересно, что это он не на танцполе? Изменят ли в таком случае Люси с Кертисом свои ставки?

– Погоди, скоро будет самое интересное, – рассказывает Бен какую-то байку бармену по имени Маркус, который хохочет до слез.

Люси называет этого парня Душка Маркус, и все в нашей хижине души в нем не чают, потому что по крайней мере дважды в день он присылает нам бесплатную еду и напитки. И Люси, и Кертис влюблены в него.

Я рассеянно бреду к ним, ловя обрывки разговора.

– Она не только обманула меня и забила на работу этим летом…

Ах, так он говорит о загадочном четвертом человеке из их команды, который так и не появился. Судя по всему, это его теперь уже бывшая девушка. История становится все более увлекательной.

– И вишенка на торте: она позвонила мне и сказала, что я отлично понимал, во что ввязываюсь, когда начал с ней встречаться, так что формально в разрыве виноват я сам.

– Может, она и права, – встреваю я, остановившись неподалеку от них. Вот уж поистине – ляпнула, не подумав, сама удивляюсь, не говоря уж о Бене.

– Что?

– Ты правда знал, во что ввязываешься? – напираю я.

Бен хмурится.

– Нет! Ну, то есть да. Я понимал, что у нее проблемы, но просто хотел помочь.

Утробно похохатывая, Маркус оставляет нас и отходит в другой конец бара.

– Есть у меня некоторые соображения о том, что здесь происходит. – Я устраиваюсь рядом с Беном. Понимаю, что пала жертвой выпитого вина, но не могу ничего с собой поделать.

Он склоняет голову набок.

– Ну, слушаю тебя.

– Ты по натуре из тех парней, кто рвется спасать всех и вся, – уверенно заявляю я. На самом деле мне это известно только потому, что Брук раньше встречалась с подобным типом, и Бен чем-то на него похож.

– Рвется спасать? – Он наклоняется вперед. Похоже, я всецело завладела его вниманием. – И что это значит?

– А то, что тебе нравится появляться из ниоткуда, помогать попавшей в беду девчонке и выставлять себя героем дня.

Бен открывает рот, вероятно, чтобы поспорить со мной, но не произносит ни слова. Я слышу, как он шумно втягивает носом воздух.

– Черт подери, – бормочет он, глядя на меня широко раскрытыми глазами. – Моя подружка-десятиклассница была суперумной, но глотала таблетки для улучшения концентрации внимания как «Тик-Так». Она, конечно, не потому мне нравилась, но я думал, что сумею помочь ей…

– Вот-вот, о том и речь, – бубню я в ответ.

– А другая моя девушка, на сей раз одиннадцатиклассница, была талантливой балериной, но с первого класса страдала от расстройства пищевого поведения. Теперь вот эта бывшая. У нее были проблемы с доверием, и я пытался помочь ей с ними справиться, хотя она была убеждена, что я обманываю ее с другой. Почему я все время наступаю на одни и те же грабли?

Бен обращался больше к самому себе, чем ко мне, но я тем не менее сочла нужным ответить.

– Потому что каждый парень-спасатель стремится быть героем собственного фильма.

Он устремляет взгляд вдаль, будто в сильной задумчивости.

– Эй, ты в порядке? – Я наполовину сползаю с табурета, готовясь спасаться бегством, если ситуация выйдет из-под контроля.

– Да-да, – рассеянно подтверждает он. – Просто пытаюсь придумать подходящее название для своего геройского фильма.

Я фыркаю.

– И как – успешно?

– Пока не очень.

– Как насчет «Ошибки в суждениях»?

Бен усмехается. Какая красивая у него улыбка. Неудивительно, что все завсегдатаи пляжа по нему с ума сходят.

– Похоже на фильм 90-х с Шварценеггером в главной роли.

– Ну, тогда «Устранитель проблем»?

– А это и вовсе мафией попахивает.

Хмм. Возможно, он прав.

– В таком случае пусть будет «Проблемы с матерью». Раз ты рвешься всех спасать, они у тебя определенно имеются.

Представления не имею, так ли это на самом деле, но, учитывая, сколь много времени наша учительница по расширенному курсу психологии разглагольствовала о Фрейде, можно сделать вывод, что проблемы с матерями есть у всех.

– Нет, – возражает Бен. – Ничего подобного. Моя мама – психолог и не любит обсуждать свои дела прилюдно.

– Однако глаза на происходящее тебе раскрыла форменная незнакомка.

– Выходит, что так, – удивленно соглашается он. – Но мне надоело пытаться решить чужие проблемы. Больше подобного не допущу.

– На твоем месте я бы не была так уверена, – предостерегаю я его. – Начни с малого. Например, пойди на свидание с милой патологической лгуньей.

Он начинает смеяться, и я неожиданно подхватываю. Это искренний смех, от которого все тело трясется. В сознании сигнальной ракетой вспыхивает незнакомый сигнал. Мне требуется некоторое время, чтобы понять, что это такое, потому что я давно ничего подобного не испытывала.

Веселье. Мне и правда весело.

– Ну, уж нет! Решил завязать – значит, завязываю, – стоит он на своем. – Прожив восемнадцать лет с матерью-психологом, я научился понимать, что к чему. За каждой моделью поведения кроется какая-то причина, которую как раз и нужно выяснить, чтобы разорвать порочный круг.

Я подаюсь вперед.

– Есть идеи?

Бен открывает было рот, но обрывает себя.

– А ты знала, что ночью у тебя глаза становятся зеленее? – Я неловко ерзаю на табурете под его пристальным взглядом. Видимо, с тех пор, как я здесь оказалась, он впервые рассмотрел мое лицо. – Похоже на кольцо – определитель настроения.

Я отчаянно краснею и тут же тычу ему пальцем в грудь.

– А ты знаешь, что у тебя теперь появилась проблема посерьезнее?

Уголки его губ ползут вверх.

– Правда, что ли?

– Отказавшись от роли спасателя, в каком амплуа ты предстанешь теперь?

– Вот черт. Я не подумал. Есть идеи?

Я откидываюсь назад и обвожу его внимательным взглядом.

– Не-Проявляющий-Эмоций-Парень-У-Которого-Есть-Тайна?

– Слишком заморочено. Как насчет Парня-Скромника?

– Я тебя умоляю! С такой ролью ты точно не справишься.

– Верно подмечено.

– Тогда, может, Дерзкий Всезнайка?

Бен усмехается.

– Ты, похоже, сменила пластинку.

Мы умолкаем, как будто оба одновременно взяли паузу, и тут кто-то окликает Бена по имени.

Это привлекательная дамочка в тиаре и с лентой, на которой красуется надпись: «Мне не пятьдесят, а всего лишь пять раз по десять».

– Как проходит празднование вашего дня рождения, Мел? – интересуется Бен.

– Почти идеально. – Она заговорщически подмигивает ему. – Но мне нужен партнер, чтобы зажечь на танцполе.

– Откуда вы знаете, что Бен хороший танцор? – вмешиваюсь я, не в силах сдержаться. Когда это он успел покрутить бедрами перед этой теткой?

Бен спрыгивает с табурета и смотрит на меня, качая головой.

– Сразу видно, что ты новичок. Всем на Каталине это известно.

Он уходит с Мел, и я понимаю, что мне тоже пора. Однако перспектива возвращения в коттедж Синтии пешком меня ужасает. Никогда прежде мне не приходилось столько дней подряд носить шлепки, поэтому у меня между большим и указательным пальцами надулись огромные волдыри.

Заметив Кертиса, запрыгивающего на свой квадроцикл, к которому крепится небольшой прицеп, я ковыляю к нему.

– Кертис! Подожди!

– Привет, Новенькая!

– Можешь подвезти?

– Конечно.

Я не удивляюсь его привычному молчанию, когда мы, петляя, едем по тропе. Обычно я бы этим удовольствовалась, но, похоже, выпитое вино развязало мне язык.

– Хорошо повеселился? – ору я, стараясь перекричать рев мотора.

Он едва заметно кивает.

– Ты каждый год на фестивале работаешь?

– Да.

– Кто, по-твоему, выиграет пари – ты или Люси? – Понимаю, что эти расспросы звучат навязчиво, но ничего не могу с собой поделать.

– Я выиграю. К концу вечера с ним даже моя собственная матушка потанцует.

– А кто она? – В голове проносится образ женщины, берущей с подноса шпажку с мясом. – Погоди-ка, мне кажется, я поняла. Подходила ко мне одна дама, и у меня возникло ощущение, что я откуда-то ее знаю, хотя вроде мы и не знакомы. Она – агент по недвижимости?

– Угу.

– Вау! Ты совсем на нее не похож.

Кертис подъезжает к коттеджу Синтии.

– Большинство людей уверяет, что мы очень даже похожи.

– Нет-нет, внешне – несомненно. Я имею в виду, что она вся такая из себя общительная и дружелюбная. А ты… ну, сам знаешь… не из болтливых, – неловко заканчиваю я.

Кертис улыбается, когда я спрыгиваю на землю.

– До сегодняшнего вечера я считал, что в искусстве молчания ты значительно меня превосходишь.

Глава 9

Солнечный свет проникает в мою комнату через занавески, которые я, похоже, забыла задернуть прошлой ночью. Я натягиваю одеяло на голову, но толку никакого. Во рту пересохло, а при виде стоящей на прикроватной тумбочке пустой бутылки из-под воды я чуть слюной не исхожу.

Еле-еле встаю с кровати, благодаря Фестивалю еды и вина ощущая еще большую, чем обычно, усталость. Но оно того стоило. По крайней мере, теперь я знаю, что все еще способна смеяться. Хотя бы с Беном. Или выпив вина. Еще не решила, что сильнее повлияло.

Натягиваю привычную для хижины одежду – практически униформу: купальник, свободные шорты, рубашку и флисовую толстовку с капюшоном, потому что с утренним туманом шутки плохи. Тут телефон вибрирует входящим сообщением.

Нина: Только что получила мейл из Университета Колорадо с анкетами на проживание в одной комнате! Заполню и за тебя тоже!!!

Я: Ладно.

Я еще недостаточно проснулась, чтобы самой этим заниматься. Собираю волосы в конский хвост и спешу на кухню, как домашний голубь в голубятню. Вода и крабы зовут!

Синтия уже проснулась и сейчас хлопочет над соковыжималкой, от которой по кухне расходится кисловатый цитрусовый запах. Она открыла выходящее на залив окно, впустив в комнату ветерок, холодящий мои голые ступни.

– Доброе утро, – приветствует она меня непривычно сдавленным голосом. Похоже, тоже вчера поздно легла.

– Никогда не доверяй мужчине! – провозглашает сидящая в клетке Шанти, отлично имитируя Чипа.

Я замахиваюсь, притворяясь, будто хочу треснуть ее кулаком.

– Власть народу!

Синтия жестом велит мне сесть за стол и придвигает керамическую кружку зеленого сока с травянистым запахом, который, однако, едва ли можно счесть приятным и ароматным. Какой-то он земляной. Но меня мучает такая жажда, что я с жадностью пью. Ожидаю ощутить на языке неприятный вкус, но он оказывается на удивление сладковатым, с нотками меда и лаванды.

– Спасибо! Зеленые соки всегда меня пугали, но этот великолепен. – Я осушила уже половину кружки.

– Он очень питательный. – Тетя облокачивается о кухонный стол и, тоже сделав большой глоток, добавляет: – Решила, что после вчерашнего это именно то, что тебе нужно.

Я с трудом понимаю, о чем она говорит.

А! Я же вчера перебрала.

– Вино – лучший способ позабыть все невзгоды, – не подумав, брякаю я. Это первый раз, когда я заговорила о своей… ситуации.

– Это не повод для шуток, Эбби. Существует прочная связь между злоупотреблением алкоголем и болезнью. Тебе может показаться, что испытываешь временное облегчение, но на самом деле это порочный круг. – Она говорит очень серьезно, без намека на веселость.

Внезапно я чувствую себя, как пятилетний ребенок, который таскал украдкой печенье после обеда и был пойман взрослыми.

– Да я всего два бокала выпила. – Отлично. Теперь я еще и оправдываюсь в точности как тот ребенок: «Я всего две печеньки и съела, ма-а-ам!»

Тетя хмурится сильнее.

– Я понимаю, ты ищешь свой путь, и готова снова повторить то, что сказала, приглашая тебя сюда: я даю тебе свободу действий.

– Я очень это ценю. – Чувствую, как вокруг меня сжимаются стены.

– Однако я надеялась, что ты воспримешь это как возможность хорошенько обдумать ситуацию и начать действовать.

– Я так и делаю. – Разве смогла бы я изо дня в день вставать с кровати, если бы каким-либо образом не решала свои проблемы?

– Что именно ты делаешь? – Тетя усаживается на стоящий напротив стул, ставит локти на стол и глядит на меня в упор. – Ты бесконечно работаешь и игнорируешь звонки Брук, напиваешься… Судя по всему, ты вообще не обсуждала ситуацию.

– Потому что это бессмысленно. Не буду я об этом думать.

– А я считаю, что нужно поступить как раз наоборот. Обсуждение ситуации может помочь разобраться в себе.

Мое лицо полыхает от гнева. Все-то у тети так просто!

– Послушай, Синтия, я понимаю твое стремление помочь. Но ты и понятия не имеешь, каково это – находиться по другую сторону.

– Какую такую сторону?

Ее притворное непонимание раззадоривает меня еще сильнее.

– Болезнь Гентингтона! У тебя-то тест отрицательный.

– Вообще-то я в этом не уверена.

Я со стуком опускаю кружку на столешницу.

– Что ты имеешь в виду? Ты же заверила маму, что с тобой все в порядке.

– Действительно, в порядке. – Она жестом указывает на себя, будто приглашая в этом лично убедиться. – Но это не значит, что я получила результат. – Тетя забирает мою кружку и споласкивает ее в раковине, словно мы говорим о пустяках, а не о вещах чрезвычайной важности. – Я старше твоего отца, поэтому представляется вероятным, что, будь я ген-положительной, симптомы бы уже так или иначе себя проявили. Однако тут ни в чем нельзя быть уверенной наверняка. У нашей матери болезнь стала прогрессировать ближе к шестидесяти годам, хотя мы в то время не осознавали, с чем имеем дело. Отправили ее в пансион для больных Альцгеймером, где она впоследствии и скончалась.

Я по-прежнему думаю о тетином признании.

– Ты так и не выяснила, носитель ли ты гена или нет?

– Решила этого не делать. По истечении шести месяцев сеансов терапии я вышла из кабинета, прежде чем доктор вскрыла тот конверт.

По какой-то причине это заявление бесит меня куда сильнее, чем все прочее, сказанное Синтией за утро.

– Так и я думала. Тебе определенно не понять, каково это.

* * *

– Тебе сейчас так же хреново, как и мне? – хриплым голосом интересуется Люси, когда я появляюсь в хижине.

Она – единственная, кто сегодня работает, хоть под этим и понимается, что она просто лежит безжизненной массой в пляжном кресле, напялив огромные солнечные очки и с силой сжимая стаканчик с кофе. Бумажные фонарики, вчера такие нарядные, сегодня изрядно растрепались на ветру и обветшали. Гирлянды огней больше не мигают, а небо серовато-пепельного – я бы назвала его трупным – оттенка. Неудивительно, что на пляже ни души.

– Я относительно в порядке. Ушла вчера, когда на танцполе стало слишком жарко. – Это определенно самое несуразное предложение, когда-либо слетавшее с моих губ. – А ты еще надолго задержалась?

– Достаточно надолго, так что теперь у меня в голове вместо мозга желе. – Она опускает ноги со стула и зарывает пальцы в песок. – Надо было написать тебе, чтобы привезла немного знаменитого зеленого сока Синтии.

Выпитый сок тут же начинает бурлить у меня в животе. Я беру стопку вчерашних чеков, чтобы подвести итог, потому что даже математика кажется мне сейчас куда более привлекательной, чем разговор о Синтии.

– Давай я сделаю. – Люси жестом велит мне передать ей стопку, хотя я уже открыла калькулятор в телефоне.

Плюхнувшись обратно в кресло, она быстро перебирает тридцать с чем-то чеков и минуту спустя возвращает мне.

– Общая сумма 302 доллара 47 центов.

– Как тебе это удалось?

Люси лишь плечами пожимает.

– Счет всегда мне легко давался. С четырехлетнего возраста я каждый год наряжалась на Хэллоуин в костюм с каким-нибудь математическим каламбуром и притворялась числом Пи.

– Вау! То есть я хочу сказать, что впечатлена твоей гениальностью. Да и четырнадцать лет подряд придумывать костюмы с математическими задачками – это, должно быть, непросто.

Люси стонет.

– Возможно, об этом следовало упомянуть в заявлении, которое я подавала в «Беркли».

– Мне казалось, ты говорила, что поступила в Санта-Круз? – сосредоточенно нахмурившись, говорю я.

– Только потому, что еще не получила ответа из «Беркли». Они заставляют ждать так долго! Если новостей не будет в течение двух последующих недель, я тебе точно скажу, каков отстой на вкус. – Она кисло улыбается. – А ты куда поступила?

– В Университет Колорадо.

– Это был для тебя вариант номер один?

– Вообще, у меня не было выбора.

Когда волейбольный тренер из Университета Колорадо приняла меня в команду, я испытала огромное облегчение. Я единственная из своих друзей не проверяла каждый вечер результаты приема по вступительным экзаменам на сайте комиссии, не хвасталась продолговатым сверкающим конвертом из вуза и не бронировала себе место на день открытых дверей в колледж, потому что считала все это чрезвычайно утомительным. Я бы даже не знала, с чего начать. То, что Брук там учится и Нина, вероятно, тоже поступит, значительно упростило мне муки выбора, и на предложение волейбольного тренера я ответила утвердительно.

Но теперь, находясь на пляже, я чувствую себя так, будто приняла это решение миллион лет назад.

Прибытие в кампус, заселение в общежитие, знакомство с одногруппниками – все это тоже представляется безумно далеким от нынешней меня.

Адова Бездна вдруг начинает вращаться у меня в животе, подобно глобусу.

– Ты в порядке? – спрашивает Люси, бросая на меня взгляд поверх солнечных очков.

– Да. – Я отворачиваюсь к стойке, чтобы она не увидела, как я судорожно хватаю ртом воздух.

К счастью, появление Бена через несколько минут отвлекает меня. Хотя видок у него тоже порядком потрепанный после вчерашнего – взгляд тусклый, а рука, когда он проводит ею по волосам, дрожит, – выглядит он все равно лучше, чем обычно. Возможно, потому что после давешнего разговора я перестала испытывать к нему раздражение.

Бен окидывает Люси взглядом, улыбаясь.

– Похмелье, Люси? – Она бормочет в ответ что-то неразборчивое, а он тем временем поворачивается ко мне: – Я повсюду искал тебя вчера вечером. Ты рано ушла домой?

– Похоже на то. – Еще один несуразный ответ в мою копилку. – Зачем я тебе понадобилась?

– Хотел рассказать о девушке, с которой познакомился.

Не знаю почему, но я вдруг очень радуюсь тому, что и правда рано ушла.

Люси чуть приподнимает голову.

– Это ты о той рыжеволосой штучке? Ну, с которой ты мило беседовал. Она была в желтом платье с большим…

– Да.

В знак одобрения Люси вскидывает вверх оба указательных пальца.

– Круто.

– Но… – Тут Бен умолкает и, выдержав паузу для пущего эффекта, продолжает: – Из-за тебя, Эбби, я не взял у нее номер телефона.

Люси тут же навостряет уши, чтобы не пропустить ни слова. Я краснею, хоть и понимаю, что он имеет в виду наш разговор о парне-спасателе, а не конкретно меня.

– Я всерьез намерен избежать повторения прошлого, – продолжает он.

Поверить не могу, что он действительно прислушался к моим словам.

– И?

– Я распознал тревожные симптомы. За пять минут она дважды повторила, что соседка по комнате ей завидует и что она дружит только с парнями, потому что девчонки «всегда обходятся с ней по-свински».

– Никогда не доверяй девушке, у которой нет подруг, – восклицаем мы с Люси хором и улыбаемся друг другу.

– Дело в том, что она всем своим видом транслировала сигнал SOS. Ну, как будто красным флагом махала. И знаешь, что я сделал?

– Предложил ей руку и сердце? – сострила я.

Уголки губ Бена чуть приподнимаются.

– А я все гадал, перестанешь ты утром шутить или нет.

– Я думала о том же применительно к тебе, – парирую я, награждая его приторной улыбкой. – Так на какую дату вы свадьбу назначили?

– Что ж, она настаивает на проведении церемонии зимой, – подыгрывает мне Бен, и я начинаю хохотать как сумасшедшая. Похоже, я всегда буду смеяться над его шутками, хоть в трезвом состоянии, хоть в подпитии.

Люси снимает солнечные очки.

– Что-то я не поняла – ты замутил с этой девчонкой или нет?

– Нет. Я придумал вежливую отговорку, чтобы не злить ее, и свалил.

– Тем лучше для тебя, – заключаю я, беря корзину с присыпанным песком снаряжением для подводного плавания.

Бен скрещивает руки на груди.

– И все на этом?

Люси икает.

– А ты ожидал медали за то, что сначала обнадежил девушку, а потом бросил?

– Нет, я лишь дал возможность Эбби порадоваться осознанию собственной правоты.

Я одаряю его широкой ослепительной улыбкой. Такой, при которой все зубы видны.

– Что ж, отлично. Я гений. Здорово тебя к стенке прижала.

Мгновение спустя понимаю, как двусмысленно прозвучали мои слова, и прикладываю руки к лицу, чтобы как-то остудить пылающие щеки.

Люси хихикает.

– С этого места, пожалуйста, поподробнее!

– Я не то имела в виду, – заикаясь, бормочу я.

Бен встречается со мной взглядом.

– Да, я понял, что ты хотела сказать.

У меня в животе словно бабочки порхать начинают. Какое странное ощущение. Хоть Бен и красавчик, меня к нему не тянет в этом смысле. Похоже, ответственная за это часть мозга сейчас в отключке.

– Вероятно, не только сказанное мной заставило тебя избавиться от нее, – говорю я, решив повернуть разговор в другое русло. – Не забывай, что и тебя самого тоже обманывали и бросали.

– Я и не забываю… – Он склоняет голову набок. – Но какое это имеет отношение к тому, как ты прижала меня к стенке?

Люси снова заулыбалась. Кроме себя, мне некого винить в том, что завела нас в эти дебри.

– Я имела в виду, что, возможно, ты не запал на девчонку, подающую сигнал SOS, именно оттого, что недавно пережил тяжелый разрыв.

– Ну нет! Я после него уже оправился. – Его лучистый взгляд тускнеет, как будто тело разом лишилось всей силы. – Ты никогда не оказывалась в центре урагана неприятностей, выбраться из которого возможно, только если кто-то вытолкнет?

– Да, – поспешно соглашаюсь я.

Бен вздергивает брови, и я предчувствую его невысказанные вопросы, но тут к хижине подходят парни в пляжных шортах и майках, чтобы вернуть взятые напрокат стулья и волейбольный мяч.

Бен мгновенно переключает внимание на них:

– Как отдохнули?

– Отлично. У вас тут классная площадка, – отвечает один из парней, указывая на волейбольный корт в дальней части пляжа. Бен с Кертисом установили его за несколько дней до Фестиваля еды и вина, и я все собиралась сама поиграть после работы, но так и не дошла. Никогда еще у меня не было такого длительного перерыва в волейболе.

Когда ребята уходят, Бен бросает мне мяч, и я инстинктивно вскидываю руки, чтобы поймать его, как делала, кажется, миллион раз, но стоит мне ощутить в руках его кожаную поверхность, я отбрасываю его, будто он меня укусил.

Адова Бездна дает о себе знать второй раз за утро.

– Классная реакция, – шутит Бен. – Ты отлично впишешься в нашу команду.

– Какую еще команду? – От нехорошего предчувствия у меня сжимается грудь.

– Команду нашей хижины, – поясняет Люси, не открывая глаз. – Четвертого июля состоится волейбольный турнир. Мы каждый год принимаем в нем участие.

Я старательно отвожу взгляд от волейбольного мяча, валяющегося на песке. Сверкая на меня глазами, Бен добавляет:

– На случай, если ты еще не поняла, дела у нас плохи.

– Совсем забыла спросить, – предпринимаю я очередную попытку перевести разговор в другое русло. – Кто вчера выиграл пари?

– Кертис, – со стоном отвечает Люси. – Знаешь ли, Бенни, если б ты поменьше убалтывал разных стервочек, то нашел бы время на еще несколько танцев с более зрелыми дамами.

Бен хлопает ее по коленке.

– Хватит ворчать, Люси. Иди домой, поспи. Мы с Эбби сегодня без тебя обойдемся.

Люси тут же как ветром сдувает.

* * *

В половине шестого, подсчитывая выручку, я буквально кожей ощущаю на себе пристальный взгляд Бена. Резко повернувшись, убеждаюсь, что так и есть.

– Чего тебе?

– Просто интересно стало, каким ураганом тебя занесло на наш остров?

Так и думала, что он снова поднимет эту тему.

– Ты с кем-то рассталась? – высказывает он догадку.

Его предположение настолько далеко от истины, что даже смешно становится.

– Нет.

– Тогда в чем причина?

Я продолжаю колебаться, и воздух между нами начинает потрескивать от напряжения.

Я как наяву слышу голос Синтии, делающий сомнительное предложение: если я сейчас выложу Бену все как на духу, то вся эта ситуация волшебным образом разрешится.

Вот только поможешь ли делу разговорами? До сих пор мне не приходилось никому рассказывать. Брук с мамой были со мной, когда я узнала правду, а Нина сама догадалась, так что и говорить ничего не пришлось. Поэтому для меня решение, с чего начать, уже является эмоциональным минным полем.

И назад в таком случае не повернуть. Даже если я и почувствую сиюминутное облегчение, Бену никогда не забыть этой правды обо мне. Прошлым вечером я вела себя в обществе Бена, Люси и Кертиса как привычная версия себя, и мне это понравилось. Однако сенсационная новость вроде моей сразу изменит их ко мне отношение – оно не сделается плохим, но другим точно.

– Да не было никакого урагана. Синтия пригласила к себе пожить, и я решила, что отлично проведу лето на острове.

Бен сверлит меня таким пронзительным взглядом, словно пытается проникнуть прямиком в сознание.

– Ну ладно.

Мы с Беном выходим из хижины, и я запираю ее.

– А это тебе зачем? – Я указываю на байдарку, которую он волочет за собой.

– Буду с ней обниматься ночью.

Я в ответ делаю большие глаза.

– Черт, да шучу я! Сплавляться буду. Лучшее время для этого – после пяти, когда поблизости ни души. – Помявшись немного, он добавляет: – Хочешь со мной?

Мысленно я перебираю варианты.

Вариант А: оказаться в одной лодке с парнем, который гордится тем, что украдкой выведывает у людей их личные истории.

Вариант Б: вернуться в коттедж к Синтии, которая, кто бы сомневался, заставит меня завершить начатый утром разговор.

Вариант А предпочтительнее.

Глава 10

Бен уверяет, что байдарку проще всего спустить на воду с одной из безлюдных бухточек, поэтому мы отправляемся в отдаленную часть острова с изогнутой каменистой береговой линией, и там Бен затаскивает свое двухместное плавсредство в воду.

– Запрыгивай. – Он придерживает суденышко, чтобы мне было удобнее. – Ты ведь не новичок в этом деле, правда же?

– Я сплавлялась несколько раз, – уверяю я, вспоминая катание на каноэ в лагере, когда была ребенком. – И сейчас справлюсь!

Бену такого ответа достаточно, он забирается вслед за мной и сталкивает суденышко с песка на воду.

– Главное, что нужно усвоить, – гребцы должны двигаться слаженно, в противном случае их весла будут соударяться, а байдарка останется на месте. На счет «три» вперед идет левое весло, – напутствует он. – Так мы с самого начала поймаем единый ритм.

– Не лучше бы тебе было сесть спереди, чтобы я могла наблюдать за тобой и повторять движения?

– Более опытный гребец всегда находится сзади. Ну, готова?

Я поднимаю весло вверх, а он начинает отсчет:

– Раз, два, три!

Я тяну весло в воде. Это оказывается куда труднее, чем казалось, но я в грязь лицом не ударяю. Однако лодка почему-то не плывет вперед, а описывает странный полукруг.

– Старайся держать лопасть в вертикальном положении, – советует Бен. – Когда отведешь руку назад, за бедро, вытаскивай весло из воды.

Несколько попыток спустя, каждая последующая из которых оказывается хуже предыдущей, Бен признает очевидное:

– Ты никогда прежде не ходила на байдарке, так ведь?

– В лагере я несколько раз плавала на каноэ, – цежу я сквозь сжатые зубы, злясь на собственную несостоятельность.

– По крайней мере, теперь я точно знаю признак.

– Какой еще признак?

– Того, когда ты врешь. Ты при этом ерошишь себе волосы с правой стороны головы.

– Ничего подобного!

– То же самое ты делала, когда объясняла причину приезда на Каталину.

– Никакой это не признак вранья! То была чистая правда, – протестую я, а сама задумываюсь, продаются ли в местном магазинчике шляпы. – Давай продолжим грести, а?

– Мы же еще даже не начали, – замечает он и снова считает до трех. Я погружаю весло в воду, и байдарка с резким рывком устремляется вперед. На следующий счет три мы продвигаемся еще на дюйм и едва не переворачиваемся.

Мне уже не терпится завершить это приключение, причем так, чтобы сохранить остатки гордости.

– Вероятно, нам следует вернуться.

– Мне хочется хотя бы на противоположную сторону бухты сплавать. Если повезет, увидим там семейство черепах.

– Если ты пытаешься меня приободрить, то хоть стимул поинтереснее придумай.

Бен снова считает до трех, потом объявляет:

– Это не простые черепахи. Они вдохновляли меня, когда мне было десять лет.

– Как именно? Тоже хотел стать черепахой?

– Нет, – со смехом протестует он. – Они помогли мне справиться с первым и единственным кризисом самоопределения.

Кризис самоопределения интересует меня не больше, чем черепахи. Мне вообще трудно представить Бена без его фирменной самоуверенности и умения контролировать ситуацию – даже когда он был десятилетним мальчиком.

– Что ж, тебе удалось возбудить мое любопытство – слегка.

– Тогда переносимся на восемь лет назад. Отец в то время только переехал на остров, и мама привезла меня пожить с ним. То было наше первое с ним лето после развода родителей.

– Братьев и сестер у тебя нет?

– Есть сестра, но ей тогда уже исполнилось восемнадцать, и у нее имелись другие планы. Мама просто привезла меня сюда и сдала отцу с рук на руки. А жил он тогда – как и сейчас, впрочем – в плавучем доме. Я же до чертиков злился на них обоих за то, что перебрасывают меня, точно мяч, из Марин в Каталину и обратно.

– И ты нисколечко не радовался возможности пожить на лодке? По-моему, звучит замечательно.

– Так и есть. Но прежде я этого не понимал. Как только мама вернулась обратно в Марин, я убежал от отца и принялся исследовать остров самостоятельно. Тогда-то я и обнаружил черепах. Я часами сидел и наблюдал, как они ползают туда-сюда, взбираются на камни, потом спускаются в воду. Они перемещались из одного своего дома в другой, как будто в этом нет ничего особенного. Как будто это лишь часть их жизни.

– И ты узнал в этих черепахах себя. Как мило, – улыбаюсь я. – А еще, думаю, это была бы отличная идея для детской книжки о разводе.

– Я сделал их героями своего первого документального фильма. Видела бы ты, как впечатлился мой учитель по естествознанию, когда я вернулся обратно в Марин!

– Готова спорить, ты им всем дал имена!

– Черепахам-то? Ну разумеется! Мне же было всего десять лет.

От моего смеха байдарка раскачивается.

– Бен! Мы движемся!

Как это я не заметила, что мы отплыли по крайней мере на три сотни футов от берега?

Сидящий за моей спиной Бен хохочет.

– Ты слишком зациклилась на гребле, и тогда я решил попробовать отвлечь тебя.

Мы наконец выбрались из бухточки в открытый океан, и у меня создалось впечатление, что цивилизованный мир остался позади. С трудом верится, что из Лос-Анджелеса сюда можно добраться на пароме всего за час. На многие мили вокруг ни единой лодки, ни души – лишь сверкающая водная гладь.

Я делаю глубокий вдох, затем второй, плечами ощущая прикосновение солнечных лучей.

– Поразительно.

– Сам целый год этого жду. Когда я был помладше и люди спрашивали, какое у меня любимое время года, я всегда называл лето. Именно из-за моментов вроде этого.

– Все всегда лето называют.

– Вот уж не знаю. Вокруг Рождества постоянно большая шумиха. А твое какое любимое время года?

– Осень, – отвечаю я таким тоном, словно это всем известно.

– Ты только что дала ответ на один из моих вопросов для фильма.

Я так удивлена, что даже грести перестаю.

– Ты подстроил мне ловушку?

– Ты сама в нее угодила.

– Ну и что это тебе обо мне говорит?

– Давай подумаем. Осень, значит. Осмелюсь предположить, что ты из тех людей, кто с равным удовольствием как сидит дома, так и выходит в люди. Ты ничего не имеешь против четкого распорядка дня, но иногда тебе нравится пробовать что-то новое, поскольку в глубине души ты прокрастинатор.

Хм-м. Неплохо.

Некоторое время мы гребем в молчании, но потом любопытство побеждает.

– Продолжай, пожалуйста.

Мы плывем вдоль побережья, и Бен засыпает меня самыми разными вопросами, начиная от «Какое твое тотемное животное?» до «В чем состоит твое самое большое преступление?» К тому времени, как дело доходит до «Какое самое отвратительное блюдо тебе приходилось есть из вежливости?» (ответ: индейку, фаршированную уткой, которая, в свою очередь, нашпигована курицей, – мамина стряпня на День Благодарения), я чувствую себя как новообращенная. Интересно, по какому принципу Бен отбирает эти на первый взгляд никак не связанные между собой вопросы, чтобы покопаться в чужих мозгах?

А может, он прав, все мы просто обожаем так или иначе говорить о себе, и я не менее самовлюбленная, чем остальные.

Мы почти достигаем бухточки, когда Бен вдруг начинает блиц-опрос:

– Выбирай одно из двух: беспорядок или чистота?

– Беспорядок.

– Стакан наполовину пуст или наполовину полон?

– Пуст, – со стоном отвечаю я. – Хотя мне бы хотелось быть личностью, наполненной хотя бы наполовину.

– Сладкое или соленое?

– И то, и другое. Попкорн, например.

– Судьба или свободный выбор?

Этот вопрос застает меня врасплох.

Я ожидаю неприятного ощущения в желудке, набухания Адовой Бездны, но мягкое скольжение байдарки, стремление не сбиться с ритма и присутствие Бена за спиной отгоняют ее.

– Судьба, – спокойно и решительно отвечаю я. – Все предопределено с самого начала, и человеку ничего не по силам изменить.

Например, собственную ДНК.

– Значит, мы всего лишь разыгрываем заранее написанные роли? – По тону его голоса становится ясно, что мой ответ его удивил.

– Ну, в общем-то, да.

– Представь, что ты выходишь из дома, и тебя сбивает автобус. Случилось бы то же самое, если бы ты замешкалась на пять минут?

Я задумываюсь над его вопросом. То, что я – носитель гена, вовсе не означает, что он непременно меня убьет. Как верно заметил Бен, я могу попасть под автобус, утонуть в открытом море или даже отравиться салатом и умереть, прежде чем БиГи хоть как-то себя проявит.

– Да, автобус все равно бы меня сбил, – подтверждаю я, спиной ощущая обжигающий взгляд Бена. – А ты с этим явно не согласен.

– Время от времени жизнь подбрасывает нам подлянки, от которых не убежать и не скрыться, но это не значит, что мы совсем лишены выбора. Хочешь – соглашайся, хочешь – нет, но, как по мне, даже плохие события приводят к положительному результату.

Я маскирую стон кашлем.

– Например?

– Например, Одра бросила нас этим летом, и вместо нее появилась ты.

Чувствую, как к лицу приливает тепло, хотя солнце уже садится.

Черт.

Мне нельзя в него влюбляться. Хоть, возможно, я действительно не представляю, как говорит Синтия, с какого бока подступиться к ситуации, в одном могу быть уверена – допускать нежные чувства к Бену мне никак нельзя.

Приплыв в бухту, мы не спешим выбираться из байдарки.

– Спасибо, что пригласил меня. Правда, было… замечательно.

Я не уточняю, что это плавание стало самым расслабляющим событием с тех пор, как оказалась на острове. И что, как ни удивительно, разговаривать с другим человеком действительно приятно, хоть бы и не в том ключе, в каком имела в виду Синтия.

– Я плаваю на байдарке каждый день. Можешь присоединяться, когда захочешь.

– Ловлю тебя на слове!

Глава 11

Прижимая телефон щекой к плечу, я наливаю кофе в термос. Синтия проснется в любой момент, а я продолжаю избегать ее со времен нашей размолвки после Фестиваля еды и вина.

– Привет! – радуюсь я, когда Нина берет трубку. До сих пор нам удавалось лишь обмениваться текстовыми сообщениями, но звук ее голоса сразу же поднимает мне настроение.

– Как ты? – спрашивает она и, не давая возможности ответить, запинаясь, продолжает: – Не обращай внимания. Глупый вопрос. Прости.

– Вообще-то я в порядке. – Мне не терпится рассеять неловкое напряжение. – Ну, по крайней мере, точно лучше, чем была, когда только приехала. – На цыпочках подхожу к парадной двери и выскальзываю из дома, испытывая невероятное облегчение оттого, что удалось избежать встречи с тетей. – А ты как?

– Э-э-э… хорошо. Нормально. Ну, то есть, не то чтобы отлично, но и не ужасно тоже. В общем… ничего.

Похоже, неловкость между нами никуда не делась. Интересно, она со временем пройдет или нашей прежней дружбе пришел конец? Неужели Нина всегда будет испытывать потребность притворяться, находясь в моем обществе?

Некоторое время мы обе молчим.

– Расскажи что-нибудь смешное, пожалуйста, – наконец, нарушаю я молчание. – Не задумываясь о том, что можешь расстроить меня. Просто… будь самой собой.

– Прости, – поспешно отзывается она. – Не хочу ляпнуть глупость и сделать еще хуже.

– Обещаю, что скажу тебе, если затронешь какую-нибудь бесячую тему.

– Ладно. – Она выдыхает, словно все это время сдерживала дыхание. – Будет тебе смешная история. Я на них собаку съела.

Нина продолжает вещать о горячем дружке своего кузена, которого она встретила вчера на дне открытых дверей и который почему-то думает, что ее зовут Никки.

– Не могу же я его теперь поправить, верно? Он так называл меня на протяжении четырех часов, что длился ознакомительный тур.

– Прими как данность. Может, так зовут твое альтер эго.

Она смеется в ответ.

– Расскажи, что у тебя нового.

– Твои истории куда увлекательнее. Мне не встречались такие горячие экскурсоводы.

– Вот уж не знаю. – Нина заговорщически понижает голос. – Похоже, этот Бен частенько катает тебя на байдарке вокруг острова.

Со времени нашего первого совместного плавания в начале недели мы с Беном сделали это ритуалом после работы, всякий раз открывая новые уголки острова, о которых известно разве что местным. Я отправила Нине несколько наиболее удачных фото.

Глотнув кофе, я энергично качаю головой.

– Это не одно и то же.

– Я заметила, что на твоих снимках Бен появляется куда чаще, чем океан.

– Перестань. Ничего подобного между нами нет.

– Ослепла, что ли? Он такой крутой. Повеселись немного, пока ты там.

– Потерять голову от первого подвернувшегося парня – последнее, что мне сейчас нужно, – отрывисто бросаю я и сама себе удивляюсь.

– Прости, – немедленно идет она на попятный. – Конечно, у тебя другим голова забита.

– Дело не в этом. Это ты меня прости. – Нина молчит. – Честное слово, Никки! – добавляю я и получаю в ответ смешок.

Мы болтаем еще несколько минут, пока я иду к хижине, но все равно на душе у меня погано. Понимаю, Нина просто хотела, чтобы мы посплетничали о парнях, как будто ничего особенного не происходит. Возможно, она права, и немного веселья мне в самом деле не помешает. Но она не понимает одного: каким бы Бен ни был классным, на байдарке я с ним плаваю, чтобы сохранить здравый рассудок. Ни за что не стану разрушать все из-за мимолетной любовной интрижки. Когда мы с ним вдвоем на воде, я чувствую себя… нормальной. Ну, точно лучше, чем была, когда только приехала.

Именно поэтому меня охватывает паника, когда входит Бен и объявляет, что по окончании этой смены мы плавать не пойдем.

– Прости, Эбби, отец только что позвонил… В общем, я нужен ему для одного дела. – Его глаза потемнели, челюсти стиснуты.

Я скованно улыбаюсь, стараясь скрыть разочарование.

– Без проблем.

Он легонько толкает меня в плечо. Подняв голову, ловлю на себе его серьезный внимательный взгляд.

– Завтра как обычно, хорошо?

– Хорошо.

* * *

Вечер наступает слишком быстро. Плавание на байдарке отменилось, лишив меня причины не возвращаться домой сразу после работы. Взбираясь по тропе к дому Синтии, я с каждым шагом приближаю разговор, которого избегала всю неделю. «Может, Синтии и дома-то не будет», – мысленно уверяю я себя.

Моей надежде не суждено сбыться. Подойдя к коттеджу, я тут же замечаю тетушку с Чипом – они копаются в огородике. Итак, проскользнуть незаметно мне теперь точно не удастся.

Синтия срывает помидор и поднимает голову.

– Привет, Эбби! Есть минутка?

– Да, конечно. – Я жую внутреннюю сторону щеки, будто это жвачка, и поднимаюсь по ступеням на веранду. Брук мне все уши прожужжала, уверяя, что у меня аллергия на всякого рода конфронтации.

Синтия убирает с лица влажную прядь волос.

– Я не должна была так говорить с тобой после праздника.

– Э-э-э, хорошо. Спасибо. Я тоже, – мямлю я, ожидая, что она скажет дальше.

– Я отреагировала чересчур остро, – продолжает тетя. – Я готова поддержать тебя, когда ты сама будешь готова к обсуждению.

Сковывающее плечи напряжение разом отпускает.

– Я очень это ценю.

– Отличная новость, дамы! – объявляет Чип из огородика. На нем соломенная шляпа с закрепленным на полях крошечным вентилятором. Он поднимает вверх огромную дыню. – Первая канталупа сезона!

Он передает добычу Синтии, и она внимательно осматривает ее со всех сторон, перекатывая в ладонях, точно глину.

– Прекрасно! Созрела идеально. Мускусные дыни выращивать непросто. Это требует и времени, и большого пространства. – Она говорит таким тоном, будто делает важное научное открытие. – Если им тесно или их созревание форсируется, добра не жди.

– Эта выглядит очень аппетитной, – уверяю я.

Тетя бросает на меня угрюмый взгляд. Я в дынях совсем не разбираюсь, может, ляпнула что-то не то.

Если только… Погодите-ка. Ой! Это она обо мне, что ли, говорила?

– Но время от времени им в самом деле требуется помощь извне. Толчок, так сказать. В прошлом году дыни никак не хотели наливаться, поэтому пришлось установить над ними тепличку из обручей, чтобы защитить от насекомых. – Синтия указывает на аналогичное сооружение из проволочной сетки и пластика вокруг рассады помидоров. – Оказав это небольшое содействие, я позволила им созревать в собственном ритме.

Ну, точно, она ассоциирует меня с дыней.

– А может, они и без теплицы бы справились? – Возражение само слетает с языка.

Мы с Синтией пристально смотрим друг другу в глаза, как противники в шахматах.

– Все может быть, – наконец соглашается она.

– Если эти тепличные огурцы нас чему и научили, – неожиданно встревает в разговор Чип, протягивая мне их полную корзину, – так это тому, что не со всеми культурами нужно нянчиться, чтобы получить урожай.

Похоже, Чип только что заработал мне очко. Когда Синтия отворачивается к цветной капусте, он подмигивает мне и говорит:

– Слушай, Эбби, разреши-ка мой внутренний спор! Я вот все гадаю, не следует ли нам называть кашу утренним супом?

– А овсянку, в таком случае, рагу? – не моргнув глазом, подхватываю я.

Он с силой шлепает себя ладонью по лбу.

– Это просто вынос мозга!

И тут я с удивлением понимаю, что мне действительно недоставало наших с Чипом странных разговоров.

Глава 12

За коттеджем Синтии есть участок, где всегда дует ветер. Отсюда открывается прекрасный вид на западную часть острова – поросшие травой холмы с виднеющимся в просветах между ними океаном. Я обнаружила это место в самом начале пребывания на острове, выбравшись из окна своей комнаты, которая действовала на меня удушающе. Теперь я прихожу сюда всякий раз, когда накатывает боязнь задохнуться без глотка свежего воздуха.

Или когда звоню маме. Успокаивающий ритм наших разговоров усиливается энергетикой этого места.

– Эбби! – Мама берет трубку после первого гудка, и я улавливаю в ее голосе панические нотки. – У тебя все хорошо? – Это ее стандартный первый вопрос. И произносит она его таким тоном, будто ожидает, что я бьюсь в истерике на другом конце линии.

– Привет, мам. Да, порядок. – Я устраиваюсь на небольшом складном стуле, свисающем с карниза дома. – Просто хотела поздороваться.

Мама облегченно выдыхает, а я, как обычно, шутливым тоном рассказываю ей несколько баек с работы. Мама разыгрывает свою роль как по нотам, притворяется, что ей весело.

Примерно в таком ключе протекают все наши разговоры со времени моего приезда на остров. Не потому, что так проще, а потому, что больше и говорить-то не о чем. Происходящее кажется чересчур значительным и в то же время совершенно бессмысленным.

– Уверена, что у тебя все хорошо? – настойчиво повторяет мама. – Не нужно щадить мои чувства, Эбби. Просто скажи правду.

– Я тебе ее как раз и говорю. Честно. Дела идут нормально.

– Ох уж это пирожное картошка! Я пролила чай. Минуточку. – Мамин вариант проклятия всякий раз вызывает у меня улыбку. Она учительница младших классов и, когда только поступила на работу, едва не выругалась перед своими четвероклассниками. Она тогда так испугалась, что пересмотрела свой бранный лексикон и изобрела смешные фразочки, призванные удержать ее от настоящих ругательств. Судя по тому, как часто она кричит «Японский гриб!» или «Закрой переднюю дверь!», сквернословить она любит.

Несколько мгновений спустя я снова слышу в трубке мамин голос:

– Как отношения с Синтией?

– Хорошо, – сдержанно отвечаю я. – Замучила намеками, что я должна посетить занятие по йоге, которое она будет проводить в эти выходные в шесть часов утра на пляже.

Мама недоверчиво фыркает.

– Мне трудно представить Синтию бодрой и полной сил в такую рань. Она всегда была ночной гулякой, из тех, кто до утра отплясывает в туфлях на высоких каблуках.

– Неужели? – Сейчас Синтия обычно ложится спать в девять вечера. Хотя о какой разнузданной ночной жизни может идти речь на этом острове?

– Приезжая погостить к ней в Лос-Анджелес, мы могли не сомневаться, что нас ожидают приключения, – оживившись, продолжает мама.

Много лет назад, когда мои родители встречались, а потом поженились, мама с Синтией отлично ладили, но мне все равно странно слышать, как она говорит о тете с таким знанием дела. Особенно учитывая, что на моей памяти они вообще не общались.

– Передавай ей от меня привет. – Мама просит меня об этом всякий раз, как мы созваниваемся, но только сегодня я отмечаю, что она говорит искренне.

– Непременно, мам. До скорой связи!

– Кстати, о связи! Я получила уведомление из секретариата университета Колорадо. Что-то о недостающих документах.

«Анкеты на проживание, о которых говорила Нина». Те, которые я мысленно запрятала в старую добрую мамину корзинку с надписью «Отложить на потом».

– Верно. Я разберусь.

Закончив разговор, я еще некоторое время сижу не двигаясь. Знаю, что нужно вернуться в дом, терпеливо дождаться, пока супермедленный Wi-Fi загрузит бланки, присланные из Колорадо, и, наконец, их заполнить. Ничего сложного, правда?

Но когда я спрыгиваю с подоконника в свою комнату и вижу ноутбук, мое тело накрывает волной холода, словно температура вдруг понизилась градусов на двадцать, и Адова Бездна пробуждается к жизни. Черт, черт, черт! Всякий раз при мысли о колледже, волейболе или жизни вне острова у меня перехватывает дыхание.

Раздосадованная, я заставляю себя открыть папку «Входящие», но Бездна продолжает шириться, как впитывающая воду губка. В горле у меня пересыхает, сердцебиение учащается, комната начинает вращаться перед глазами.

В этот момент у меня тренькает телефон. Бросаю взгляд на экран, думая, что мама что-то забыла сказать и прислала эсэмэс, но это Люси с приглашением присоединиться к Ночи Костров прямо сейчас.

Я часто моргаю, и тут приходит второе сообщение.

Люси: Мы, между прочим, празднуем.

Понятия не имею, что они празднуют, но одного обещания скорой встречи достаточно, чтобы вернуть мне способность дышать. Я закрываю ноутбук и даже оставляю телефон на кровати. Незачем еще сильнее провоцировать Бездну.

* * *

Запах костра я ощущаю прежде, чем вижу его.

Дымный пепел смешивается с запахом эвкалиптовых листьев, которым по ночам пропитан весь остров. Я с треском шагаю по узкой тропе к кострищам, разложенным на склоне холма в кемпинге. Изливаю недовольство на кустарник, через который приходится продираться, отталкивая от себя ветки, как боксерскую грушу. Неужели я в самом деле не способна загрузить анкету на компьютер, не впав при этом в истерику?

Кертис, согнувшийся у огня, замечает меня первым и салютует рукой. Что ж, в его исполнении это теплое приветствие. Когда ко мне поворачивается Люси, я отмечаю, что она вся светится изнутри.

– Меня приняли! – объявляет она, подскакивая ко мне и порывисто обнимая.

Я смотрю на нее, все еще не понимая.

– В «Беркли»! Меня исключили из листа ожидания! Только что узнала!

Университет ее мечты. Я радостно улыбаюсь, хотя при упоминании учебных заведений желудок камнем устремляется вниз, особенно после собственной провальной попытки просто загрузить документы из Колорадо.

Люси очень внимательно следит за моей реакцией, и мне совершенно не хочется портить ей настроение.

– Это потрясающе, Люси!

– Знаю! – отзывается она с непоколебимой решимостью и тут же принимается скакать вокруг и визжать. Теперь я улыбаюсь искренне.

Подходит Бен. Шапка-бини у него на макушке придает ему такой провокационный вид, что я едва сдерживаюсь от более пристального изучения. Он, несомненно, привлекательный, что подтверждают и Нина, и стайка девчонок-подростков, забегающих в хижину за спасательными жилетами. Но нынче вечером в его облике появилось что-то новое.

– Привет, Эбби! – Он приобнимает меня в знак приветствия.

Его рука скользит по моим обнаженным плечам, посылая по позвоночнику волну тепла. Я не врала Нине касательно отношений с Беном – у меня и в мыслях не было считать его своим парнем.

К сожалению, сейчас я понимаю, что собственное тело решительно не согласно с разумом по этому вопросу.

Дикие прыжки Люси превращаются в одиночный пляжный танец без музыки, а Бен смотрит на меня с заговорщическим видом, склонив голову набок и кривя губы в усмешке. Эту кривоватую улыбку он в равной степени дарит и туристам, и друзьям, как леденцы. Именно благодаря ей мне кажется, что мы с ним – единственные люди в мире, понимающие одну и ту же шутку.

– Неужели инженерное дело когда-то приводило кого-то в такой бешеный восторг? – Я смеюсь, а Люси остается невозмутимой.

– Бенни, ты и понятия не имеешь. Хочешь, подкину идейку для твоей следующей документалки? Просто приходи на очередной национальный съезд клуба робототехники. Вот где будет шумно.

Бен на мгновение умолкает.

– Вообще-то неплохая мысль. – Он тут же выхватывает телефон и начинает печатать заметки.

Несколько минут спустя Кертис объявляет, что костер «дошел до кондиции», и мы начинаем поспешно накалывать зефирки на шпажки. К счастью, Адову Бездну успокаивает это мирное занятие, и она отступает, позволяя мне расслабиться, сидя рядом с Беном.

Люси продолжает без умолку трещать о том, какая хорошая жизнь ожидает ее в «Беркли».

– А на третьем курсе я выберу специализацией «Экологический инжиниринг».

– Когда ты успела все это решить? – Я медленно поворачиваю свою шпажку с зефирками над огнем, стараясь добиться равномерной румяной корочки.

– Я влюбилась в инженерное дело, когда мы перебрались в Штаты. В моей новой школе имелась творческая площадка-мастерская с автоматическими инструментами, и можно было сделать объекты по собственным чертежам. Ну, типа, математика, воплощенная в жизнь. – Она поглощает свои зефирки, не дождавшись, когда они подрумянятся.

Бен салютует мне своей шпажкой.

– Ты пока специальность не выбрала, а?

– Не-а. – Я делаю ответный жест шпажкой и ловко перевожу разговор на него самого. – Так что все лето я, как и ты, свободна от домашних заданий.

Его глаза в отблесках пламени кажутся янтарными.

– Ничего подобного. Я все равно буду снимать, по заданию или без него.

Еще один человек, чье будущее расписано, как по нотам. С другой стороны, есть Кертис, который осенью вообще ни в какую школу не поедет. Он решил взять свободный год, чтобы принять участие в соревнованиях по кайтбордингу. Похоже, я среди них единственная, кто пока не нашел свое дело жизни. Мне всегда казалось, что, окончив школу, я в какой-то момент пойму, чем хочу заниматься. Теперь же тоненький голосок в моей голове мрачно предрекает, что у меня может просто-напросто не хватить на это времени.

– Черт побери, Бен! Прекрати пялиться на Эбби так, будто она загадка, которую нужно разгадать. – Голос Люси спускает меня с небес на землю. Я поднимаю голову, чувствуя, как раскраснелись щеки – и не только от жара костра.

Бен вскидывает руки вверх, сигнализируя о капитуляции.

– Ничего подобного я не делаю.

– Ой, перестань! – Люси поворачивается ко мне. – Я смекнула, что к чему, потому что он и со мной это раньше проделывал.

– И что, по-вашему, я должен сейчас чувствовать? – в притворном негодовании восклицает Кертис, и все начинают хохотать.

Я смеюсь вместе с ребятами, но тут же ощущаю укол вины. Похоже, мы становимся настоящими друзьями, а они даже не знают, зачем я этим летом на остров приехала. Доктор Голд бы сказал, что допустимо не распространяться о подобных вещах, это даже может считаться нормой. Дождаться подходящего момента, когда почувствую, что полностью готова. В такой ситуации не может быть правильного или неправильного решения. Однако неприятное чувство, что я утаиваю правду, так и липнет ко мне. Я вру им о том, кто я такая. Притворяюсь обычной девчонкой, которая проводит лето на пляже.

Боже, как бы мне хотелось в самом деле ею быть!

А ведь некогда я такой и была, принимала как должное свою беззаботную жизнь.

– Что ж, ребята, начинаем вечеринку! – вторгается в мои завивающиеся спиралью мысли голос из темноты. Оглянувшись, вижу двух парней, поднимающихся к нам по тропе.

Прищурившись, Кертис рассматривает их через зыбкое пламя костра.

– Здорово, Санчез! И Берк с тобой?

– Он самый. – Парень с вьющимися волосами, широкими плечами, телом, как у борца, и худыми ногами, вскидывает руку в приветствии. Второй – Санчез, очевидно, – в сандалиях «Birkenstock» и с гитарным чехлом за плечами. Присмотревшись повнимательнее, я узнаю в них вожатых из лагеря в Изумрудной бухте. Они приехали в город на выходные.

Бен приветствует их обоих, а Люси мечет в него убийственный взгляд.

– Предатель! – И тут же со смехом поворачивается ко мне: – Помнишь турнир по волейболу четвертого числа, о котором я тебе говорила? Так вот, он как раз проходит между обитателями пляжной хижины и вожатыми.

– Разве можно считать это событие турниром, если из года в год проигрывает одна и та же команда? – язвительно замечает Берк. Возможно, все дело в моей сумасшедшей тяге к соперничеству, но его слова меня задевают.

– В этом году у нас есть секретное волейбольное оружие, – подначивает Люси и, выдержав паузу для пущего эффекта, объявляет: – Эбби!

Откуда ей известно?

От неожиданности я замираю на мгновение, но потом понимаю, что она просто дурачится.

Бен посылает мне свою фирменную кривоватую усмешку.

– Я бы не стал возлагать на нее надежды. Она даже мяч поймать не сможет.

Мне хочется сообщить ему, что в волейболе я вообще-то большой спец, но вместо этого лишь колко парирую:

– Да и ты тоже, судя по тому, что мне рассказали.

Бен весело сверкает глазами, но в их глубине я замечаю проблеск чего-то более серьезного.

Тут вмешивается Люси:

– Ребята, это Эбби. Мы благодарим небо за то, что она приехала на наш остров. Хотя бы для того, чтобы поставить этого парня на место, – она подчеркнуто кивает в сторону Бена.

– Эбби, ты мне уже нравишься, – подхватывает Берк, подходя ближе ко мне. Что-то мне подсказывает, что он из тех ребят, кто к концу лета разобьет множество женских сердец.

Люси обнимает меня одной рукой.

– Если только во сне, Берк.

Наконец мы рассаживаемся вокруг костра на разношерстных стульях. Берк передает по кругу самокрутку, от которой я отказываюсь, потому что не уверена, как она меня подействует – успокоит ли нервишки или, наоборот, взбудоражит. Санчез расчехляет гитару, и все начинают горланить «Free Fallin».

Сидящий рядом со мной Бен не поет. Он снимает огонь на камеру своего телефона.

– Зачем ты снимаешь, Кертис ведь сейчас кайтбордингом не занимается? – шепотом спрашиваю я.

– Это будет материал для оформления сюжета, – поясняет он, не сводя глаз с объекта съемки. – Дополнительные кадры, чтобы разбавить основное действие. Пока редактировать не начну, не узнаю, понадобится мне это или нет. Иногда я понимаю, что история, которую я хотел рассказать, и не история вовсе, только когда отсматриваю готовый ролик.

Он наставляет глазок камеры на меня.

– Это тоже закадровая съемка? – с улыбкой спрашиваю я.

– Конечно, – отвечает он и мгновение спустя добавляет чуть слышно: – Ты очень фотогеничная.

Я моргаю.

– Что это значит?

Он продолжает держать меня под прицелом камеры, и, не отрывая глаз от экрана, поясняет:

– Некоторые люди, красивые в реальной жизни, на экране выглядят плоскими. – Бен замолкает на мгновение, потом продолжает: – Но ты к ним не относишься.

Он что же, считает меня красивой?

Желудок у меня ухает вниз, рассудок отказывается верить в происходящее. Мы встречаемся взглядом поверх его телефона, и тут Бен поспешно уводит от меня камеру и начинает снимать костер.

* * *

Позже Кертис заливает остатки огня водой, и мы собираем свои вещи, готовясь уходить.

Неожиданно ко мне подскакивает Берк.

– Я провожу тебя, Эбби. По-приятельски.

Странное предложение, учитывая, что ему потом сорок пять минут топать до лагеря, причем, по идее, с Санчезом. Едва я начинаю объяснять ему все это, как появляется Бен.

– Не беспокойся, Берк, – плавно вклинивается он в разговор. – Мы с Эбби пойдем вместе.

Наша группа разделяется у подножия кемпинга. Мы с Беном поднимаемся по тропинке, ведущей к коттеджу Синтии в дальней части острова, а остальные шагают в противоположном направлении.

– Тебе вовсе не нужно было этого делать, – говорю я Бену, когда Берк исчезает из зоны слышимости. Вдруг он просто прикалывался, предлагая меня проводить?

– Я с радостью. У тебя хоть фонарик есть?

Я отрицательно качаю головой. Конечно же, нет. Я даже телефон дома на кровати оставила.

Наши шаги совершенно бесшумны, и единственный звук в окружающей действительности – это стрекот сверчков. Я привыкла заполнять молчание словами, но в темноте чувства обострены до предела.

Когда мы подходим к веранде домика Синтии, луна прячется за тучами.

– Что ж, вот мы и на месте, – зачем-то поясняю я, хотя это и так ясно.

– Осторожнее! – Взявшись одной рукой за поручень, вторую Бен кладет мне на поясницу, чтобы направлять, и я теряюсь от его прикосновения. Я инстинктивно поворачиваюсь, и наши лица оказываются в дюйме друг от друга.

Я собираюсь отпустить какую-нибудь шуточку, чтобы рассеять напряжение, но что-то во взгляде Бена заставляет меня замолчать. Его устремленные на меня глаза вдруг темнеют, как будто я застала его врасплох, и осознание этого обескураживает меня.

Прежде чем я успеваю опомниться, он касается моего рта губами – мягкими и одновременно крепкими, – и мой желудок отзывается серией фейерверков.

Его руки скользят вверх, одна ложится мне на щеку, вторая зарывается в волосы, и это так чертовски естественно, что я льну к нему. Мои губы сами собой раскрываются, и наши языки приветствуют друг друга. Бен действует очень уверенно, впрочем, как всегда и во всем, но также и нежно. Большим пальцем он мягко поглаживает мой подбородок, ероша мне волосы и обдавая теплом своего тела. Услышав негромкий стон, я не сразу понимаю, что сама его и издала, но он раззадоривает Бена, заставляет теснее прижать меня к себе. Его губы становятся еще более настойчивыми, и, прежде чем совсем откажется соображать, мозг посылает отчаянный сигнал SOS.

Ты не должна сейчас так поступать.

Я резко отстраняюсь, удивив и себя саму, и Бена.

– Я не могу.

– Что? – Он тяжело дышит и смотрит на меня, будто не вполне понимая.

– Дело в том, что… Нам нельзя этого делать. – Я судорожно выдыхаю. – Просто нельзя.

Как быстро все произошло. И какие сильные впечатления. Лучшего я и вообразить не могла.

Ну почему самые прекрасные события случаются одновременно с самыми ужасными?

Бен все еще пристально смотрит на меня, будто пытаясь сложить воедино части головоломки.

– Дома у тебя кто-то есть, – безжизненным голосом говорит он. – О ком ты иногда думаешь.

– Нет. Дело совсем не в этом. – Я жалею о сказанном, едва слова слетели с моих губ. Нужно было солгать и действительно сказать, что у меня есть парень. Тогда бы мне не пришлось придумывать причину, чтобы объяснить, почему прервала поцелуй, которого явно хотела.

Если мне требовалось подтверждение того, что я не в состоянии справиться сейчас с делами сердечными, то я его только что получила. Я скрещиваю руки на груди, будто отгораживаясь, на случай, если тело вздумает поднять бунт против мозга.

Проходит несколько мучительно долгих секунд. Ни один из нас не говорит ни слова. Как мне объяснить все это Бену? Здесь, на Каталине, мой рассудок поддерживают он сам, Люси и Кертис, подобно трем ножкам штатива, а для любви места уже не осталось.

– Прости. Я думаю, нам лучше остаться друзьями, – наконец говорю я.

Когда дело касается Бена, разумнее общаться с ним в таком качестве, чем вообще никак.

– Боже, тебе вовсе не нужно извиняться. Это моя вина. Я… э-э-э… неверно истолковал момент. – Он смотрит мне прямо в глаза, отчего у меня подкашиваются колени.

– Между нами все хорошо? – с отчаянием в голосе уточняю я.

– Да. Конечно. – Бен отступает на несколько шагов. Его улыбка рвет мне сердце на части. – Друзья.

Глава 13

Ранее

Ледяная крупа начинает сыпать мне в лицо, стоит лишь выйти из здания школы. В этом нет ничего удивительного. А вот в припаркованной на обочине машине Брук, определенно, есть. Сестра окликает меня через открытое окно.

Я запрыгиваю в салон, потирая озябшие руки над отопительной системой.

– Что ты здесь делаешь?

– Да уж, то еще приветствие. Что ж, я тоже рада тебя видеть.

– Заткнись! Знаешь ведь, что и я тоже. Просто удивилась твоему приезду в город. – Обнимаю сестру, вдыхая запах ее любимого кокосового лосьона.

Она переводит стеклоочистители в более быстрый режим.

– Тебе сразу домой нужно или можешь задержаться?

– Могу, конечно. А что ты хочешь делать?

Брук усмехается.

* * *

– Помоги мне! – кричу я Брук, громко хохоча.

Сестра, согнувшись пополам, с трудом стаскивает короткий ярко-розовый топик мне через голову.

– А что, ты в нем круто выглядишь! – Брук утирает слезы со щек. – Самый писк моды.

Изобретательная Брук придумала для нас эту игру несколько лет назад, и с тех пор мы играем в нее всякий раз, как оказываемся в торговом центре «Вишневый ручей». Правила предельно просты: какой бы наряд я ни выбрала, она должна его примерить, и наоборот. Без исключений.

Сегодня она решила нарядить меня в уже упомянутый топ и шаровары из искусственного меха, что почти не уступает спортивному костюму леопардовой расцветки, о котором она думала изначально.

Я одариваю ее широкой искренней улыбкой.

– Моя очередь.

– Ты уж постарайся. – Брук сощуривается, подзадоривая меня.

Я вытаскиваю из-под полы пальто то, что приготовила для сестры. У нее едва челюсть не отваливается и глаза из орбит не вылезают.

– Эбби, но это же из детского отдела!

– Вот именно.

Несколько мгновений спустя Брук отдергивает шторку примерочной кабинки, и я смеюсь так громко, что консультант считает своим долгом заглянуть к нам и проверить, что происходит.

– У вас все в порядке? – бодро интересуется она. На ее сверкающем бейджике значится «Эли Б.».

– Да, все отлично.

Я с силой вдавливаю ногти в ладони, чтобы, наконец, успокоиться, и отхожу в сторону, давая возможность Эли Б. полюбоваться Брук во всем великолепии. Детское платье с пайетками отлично на ней сидит, за исключением одного момента: пышный бюст почти полностью вывалился из декольте.

– Отлично выглядите, милочка, – воркующим голоском сообщает Эли Б. Несомненно, она получает процент с каждой проданной вещи, а Брук действительно кажется моложе своих лет.

Сделав непроницаемое лицо, Брук заявляет резким голосом, который использовала, когда мы раньше играли в парикмахерскую:

– Я ищу что-нибудь красивое в школу ходить. – Она поворачивается боком. – Пожалуй, мне нужен размер поменьше.

Эли Б. послушно кивает, как китайский болванчик.

– Разумеется. Сейчас принесу.

Мы задергиваем шторку кабинки и, повалившись на скамью, снова истерично хохочем.

* * *

Все еще посмеиваясь, мы бродим по верхнему этажу торгового центра, потягивая чай со льдом, – это еще одна наша традиция.

– Боже, мне в самом деле требовалось повеселиться, – выдыхает Брук.

– Так зачем ты приехала домой? У тебя назначена встреча с доктором Голдом? – интересуюсь я. Некоторое время назад мы стали ходить на сеансы по отдельности, и сестра ради них специально приезжает в город.

– Да, завтра во второй половине дня. – В резком искусственном свете темные круги у нее под глазами проступают особенно отчетливо.

– И как… продвигается? Ну, с доктором Голдом?

Она пожимает плечами и делает очередной глоток.

– Ты читала хоть один из форумов по БиГи, о которых он упоминал?

Я смотрю на нее «а-ты-как-думаешь?» взглядом.

– Все, кто там общается, называют ее Дьявольской Болезнью. И каждый второй пост рассказывает печальную историю развала семьи, у одного из членов которой проявились симптомы.

Я заставляю себя поддерживать разговор. По Брук видно, что ей это необходимо.

– Потому что у членов этих семей неодинаковые результаты?

– По разным причинам. Две сестры сдают тест, и одна предпочитает не узнавать правды, или у них действительно разные результаты и они начинают ругаться из-за опеки…

– Это не про нас. У нас обеих все будет хорошо.

– Ты даже представить себе не можешь, насколько плохо все может быть, Эббс. Боюсь, что если мы не выступим единым фронтом… то просто не выживем в этой войне.

Я резко останавливаюсь.

– Даже когда ты действуешь мне на нервы или я тебя бешу до чертиков, мы все равно заодно. Мы справимся.

Брук распахивает глаза как можно шире – она всегда так делает, когда пытается удержаться от слез. Мне непривычно видеть сестру такой уязвимой. В отношениях с ней мне никогда не приходилось играть роль утешительницы. Да и в любых других отношениях тоже, если уж на то пошло. Однако с тех пор, как мы получили письмо от отца, она постоянно на грани срыва. Кажется, пальцем ткни – и развалится.

Задумчиво пожевывая внутреннюю сторону щеки, я пытаюсь подобрать какие-нибудь вдохновляющие слова.

– Может, тебе перестать читать эти форумы…

– Может, тебе, наоборот, начать это делать? – огрызается она.

Упс! Мы обе тут же опускаем глаза на сверкающие плитки пола под ногами.

– Все у нас будет хорошо, Бруки! Вот увидишь. Ну, посмотри же на нас! Мы – единый фронт. И отлично ладим друг с другом.

Я отправляю ей сделанную украдкой фотку, на которой она в том платье с блестками и с торчащим чуть не под подбородком бюстом. Брук тут же начинает смеяться, и я разделяю ее веселье. Лишь вернувшись в машину, мы наконец снова берем себя в руки.

– Тебе нужно завтра возвращаться? – Когда она приезжает из Боулдера[5] на встречи с доктором Голдом, то никогда не задерживается надолго. Мне остается лишь надеяться, что она побудет лишний денек.

– Не уверена.

– Что ты хочешь этим сказать? – удивляюсь я. – Разве у тебя нет занятий?

– Не совсем. – Она выезжает с подземной парковки. – Я провалила семестр.

Глава 14

Придя в хижину на следующее утро после посиделок у костра, я вдруг понимаю, что у Бена выходной. Естественно, весь день я только и делаю, что пытаюсь умилостивить бушующий у меня в желудке торнадо. Я уже приняла как должное тот факт, что нам обоим будет неловко, и хотела как можно быстрее пережить нашу первую после поцелуя встречу. Когда вечером мы с Люси и Кертисом закрываемся, сердце у меня в груди колотится так громко, что, наверное, слышно всем вокруг.

Мы втроем шагаем к ресторану, где нас должен ждать Бен. Сегодня канун Четвертого июля, и внутренний зал битком забит туристами, так же как и веранда. Мне приходится изо всех сил вытягивать шею, чтобы окинуть помещение взглядом.

Наконец я замечаю Бена. Он недалеко от бара, стоит, облокотившись о бильярдный стол, как треклятая модель.

Мой желудок резко пикирует вниз. Вот и ответ – я определенно не в том состоянии, чтобы разбираться с произошедшим.

Но все же плетусь следом за Люси и Кертисом к бильярдному столу.

– Привет, Эббс! – Бен приветствует меня, привычно соударяясь своим кулаком с моим.

Я чувствую раздражение. Еще немножко – и начнет называть меня «дружище» или и вовсе по фамилии, как случайного приятеля. Вообще-то, так и есть. Сама этого хотела.

– Привет! – с притворным энтузиазмом отзываюсь я.

Люси берет в руки кий и вскидывает его, как оружие.

– Есть желающие сыграть?

Единственное, что мне хочется сделать с кием, – как следует отлупить им себя по глупой башке.

– Не наседай на нее, Люси, – со смехом замечает Бен. Со смехом. Как же легко это ему дается! Уж, наверно, он не проигрывает у себя в голове события прошлой ночи снова и снова.

– Даже и не думала, – с видом оскорбленной добродетели отзывается Люси.

– Она рассчитывает траекторию движения шаров, – поясняет Кертис специально для меня. – Что делает ее непобедимой.

– Тебя послушать – звучит так, будто я жульничаю, – парирует она. – Понимание свойств равнобедренных треугольников и закона отражения не делает меня мошенницей.

– Пойду-ка я возьму себе чего-нибудь попить, – говорю я, не обращаясь ни к кому конкретно.

Когда Душка Маркус ставит передо мной клубничный лимонад, я принимаюсь мешать его соломинкой с такой яростью, что половину выплескиваю на барную стойку. Чья-то рука протягивает мне салфетку, и я тут же понимаю, кто это.

Поднимаю глаза на Бена и награждаю его самой широкой улыбкой, на какую в настоящий момент способна. Незачем еще сильнее усложнять ситуацию.

– Я подумывала о том, чтобы завтра отправиться в Уайтс Лэндинг, – будничным тоном бросаю я. – Или туда далековато плыть на байдарке?

– Завтра я не смогу.

Меня как будто с силой пнули в живот, хотя и заслуженно.

– Вот как.

Бен понижает голос.

– Завтра – Четвертое июля, и тут будет сумасшедший дом. Мои дядя с тетей тоже приедут, нужно будет повидаться с ними.

– Вот как, – снова повторяю я, потому что это единственные слова, которые мне удается из себя выдавить.

– Но мы можем сплавать к Уайтс Лэндинг позже.

Я ожидаю его привычной кривоватой усмешки, или похлопывания по плечу, или дружеского пинка. Да хоть бы и еще одного соударения кулаками. Я любому физическому прикосновению буду рада!

– Да, конечно.

Окутавшее меня облако сожалений настолько густое, что я едва вижу, как Бен удаляется к музыкальному автомату. Я лишь хотела спасти нашу дружбу, но теперь, наблюдая за тем, как он выбирает песню, ни разу не взглянув в мою сторону, отчетливо понимаю, что все испортила.

Поспешно допив лимонад, я пробираюсь к двери, лавируя в плотной толпе туристов. Надеюсь, никто не заметит моего ухода. Бросаю на Бена прощальный взгляд.

И это становится еще одной моей крупной ошибкой.

Он все еще стоит у музыкального автомата, но уже в компании двух девчонок, которые выбирают песни, смеются и болтают. И, конечно, на той из них, что посимпатичнее, футболка с принтом Южно-Калифорнийского университета. Чудненько. Им будет о чем поговорить. Бен, правда, не сильно старается флиртовать. Просто остается самим собой.

Похоже, я превращаюсь в человеческую версию блюющего смайлика.

Еще несколько секунд терзаю себя, продолжая смотреть на них. Девчонка чуть не мурлычет, разговаривая с Беном. Вероятно, весь вечер от него не отлипнет и даже даст ему свой номер телефона, чтобы потусоваться еще и завтра – и встретиться в школе осенью. Почему бы и нет, в самом деле?

Она может делать все, что пожелает. В ее идеальном и таком нормальном теле нет никаких разрушающих мозг генов. Она вольна поступать, как заблагорассудится.

Иногда от чувства несправедливости у меня перехватывает дыхание.

* * *

Подхожу к освещенной веранде чуть позже ожидаемого и вижу Синтию, висящую вниз головой на длинной шелковистой ленте, привязанной к верхней перекладине. Понятия не имею, чем она занимается, но впервые за весь день улыбаюсь от души.

– Что тут происходит? – со смехом уточняю я.

Тетушка открывает глаза и, как настоящая акробатка, переворачивается и принимает сидячее положение.

– Воздушная йога. Не хочешь попробовать? Отлично помогает расслабиться.

Я бросаю сумку.

– Почему бы и нет?

– Посмотри-ка, в тебе, похоже тяга к приключениям проснулась! – поддразнивает тетя.

Да я готова с головы до пят вымазаться грязью и пойти повидаться с шаманом в джунглях Амазонки, если бы только это помогло! Мои попытки справиться с ситуацией ни к чему хорошему не привели, а так хочется почувствовать себя лучше, хотя бы ненадолго. Я здесь уже несколько недель, но ощущение такое, словно тону, едва удерживая голову над водой.

Синтия грациозно спускается с ленты и придерживает ее, чтобы я могла сесть.

– Возможность пренебречь силой притяжения земли одновременно и пьянит, и успокаивает. Когда я бросила пить, эта штука очень мне помогла.

Ох. Наш разговор после винного фестиваля вдруг предстает передо мной в ином свете. У Синтии были проблемы с алкоголем.

Она отводит с лица прядь седых волос.

– Увы, да. Я тогда спроецировала на тебя свои проблемы и совершенно этим не горжусь.

– Я все понимаю. Ты волновалась за меня. – Я раскачиваюсь взад и вперед на ленте. Достичь равновесия у меня никак не получается. – Сколько ты уже не пьешь?

– Двенадцать лет. Я буквально разваливалась на части задолго до этого. Столько всего случилось сразу! Расставание с женихом, смерть мамы, да еще и с отцом твоим перестала общаться…

Я и не знала, что он со всей семьей оборвал связь. Хотя, может, и не он. Со слов Синтии выходит, что это она решила с ним не разговаривать. Почему, в таком случае, она не возобновила отношений с моей мамой, когда отец ушел из семьи? Я знаю, что Синтия расскажет мне всю историю, стоит лишь попросить, но никак не могу себя заставить.

И я сосредотачиваюсь на ленте.

– Как вообще на этой штуке сидеть?

Тетя раздвигает концы ленты в стороны и помогает мне занять вертикальное положение.

– Это моя любимая поза. Очень успокаивает.

Без предупреждения тетя расправляет ткань подо мной, так что получается подобие гамака, но я немедленно теряю равновесие и заваливаюсь набок.

Синтия негромко посмеивается.

– Ты еще научишься с ней управляться.

Поддерживая меня, как малыша, который пока не научился толком сидеть, она поднимает ленту с обеих сторон, образуя уютный кокон.

– Как ты это делаешь? – спрашиваю я, крепко держась, чтобы снова не свалиться.

Она понимает, что спрашиваю я вовсе не о воздушной йоге.

– В первый год мне особенно тяжко давалось вытаскивать себя из постели по утрам.

Я сглатываю. Возможно, Синтия понимала куда больше в том, о чем говорила, а я ее раскритиковала.

– Сразу ничего не бывает. Нужно двигаться к цели маленькими шажками. Убедить себя пойти на занятия по воздушной йоге, попробовать что-то новое – это определенно был шаг вперед. А работа на ленте стала вторым. Необходимо действовать постепенно.

Она осторожно направляет мое тело, и вдруг оказывается, что я как будто парю в невесомости. Мои мышцы расслабляются.

– Хочешь позаимствовать мой заземляющий камень? – предлагает она.

– Может быть. Правда, я понятия не имею, что это такое.

Тетушка улыбается.

– Это нечто, что связывает тебя с землей, в буквальном смысле заземляет. А полученная энергия помогает сконцентрироваться. Тебе придется немного поработать с камнем. Некоторым нравится его нюхать. Мой любимый камень – аметист.

Она разжимает кулак и показывает мне маленький лиловатый камень.

Я немедленно узнаю его.

Она кладет аметист мне на ладонь, и я провожу кончиками пальцев по его темно-фиолетовым бороздкам. Еще несколько кусочков головоломки касательно Брук вдруг встают на свои места. Она… Синтия… Отец…

– Ты в порядке? – Тетя, должно быть, услышала мое учащенное сердцебиение.

Дыши. Я закрываю глаза и отпускаю воспоминания о доме. Несколько мгновений спустя мой пульс успокаивается. Возможно, эта воздушная йога в самом деле неплохая штука.

– Нельзя постоянно все держать в голове. – Она кладет ладони мне на макушку. – Тебе нужно найти способ выхода энергии. Например, вот так…

Я перемещаю вес тела, и Синтия ахает. Перевернувшись на живот, я совершаю кувырок через голову и плюхаюсь на землю, запутавшись в ленте. Синтия смотрит на меня, выпучив глаза, но впечатлена ли она моими действиями или, наоборот, расстроена, сказать трудно.

Она помогает мне освободиться от ленты.

– Что ж, может, воздушная йога и не лучшее решение для тебя. Уверена, однако, что мы сумеем найти что-нибудь подходящее.

Я начинаю смеяться, и тетя вторит мне. На сей раз появившаяся у нее на щеке ямочка меня нисколько не смущает.

Глава 15

Если кому-нибудь вздумается хандрить на Четвертое июля, могу посоветовать немедленно запланировать поездку в Ту-Харборс. За вчерашнюю ночь здесь как будто красно-бело-синий цунами пронесся. Все суда в гавани при полном параде, на пляже – патриотические флаги, в воде на надувных кругах и плотах плавают люди.

У меня над макушкой пролетает волейбольный мяч, и я, втянув голову в плечи, ныряю за стеллаж со спасательными жилетами. Бен бежит ловить мяч, и я на всякий случай отступаю на шаг, чтобы избежать очередного приветствия кулачками. Я запрещаю себе фантазировать о том, что произошло между ним и той девчонкой из Южно-Калифорнийского университета после того, как я вчера ушла из ресторана. Мне следует меньше думать о Бене и больше – о себе. И точка.

Бен перебрасывает мяч Люси, а она, сплетя пальцы, отбивает его в сторону Кертиса. Они все утро тренируются перед большой игрой с вожатыми, которая состоится во второй половине дня. Судя по тому, как неумело они пасуют, противник их в клочки порвет.

– Пора, – объявляет Люси после очередной серии неудачных передач. У меня в животе вдруг начинают порхать бабочки, и Адова Бездна пробуждается к жизни, что совсем уж смехотворно, ведь я в игре не участвую. Даже зрителем быть не планирую. Я собираюсь воспользоваться свободным получасом, чтобы перекусить.

Вдруг нас накрывает мощнейшей волной звука. Я замечаю толпу туристов из кемпинга, бодро шагающую по тропе к пляжу и скандирующую «We Will Rock You».

– Это же просто оскорбление какое-то, – восклицаю я, заметив во главе колонны Берка. У меня такое чувство, что на обратном пути они затянут «We Are the Champions».

Усмехнувшись, Люси подбрасывает мяч в воздух и сама ловит его.

– Пойдешь посмотреть, Эбби?

Я еще могу придумать отговорку. Или…

«Маленькими шажками».

Следом за ребятами плетусь к волейбольной площадке, которую избегала много недель. С каждым шагом неприятное ощущение в желудке усиливается. С тех пор как приехала на остров, я к этому месту и близко не подходила и теперь испытываю странное разочарование. Ничего не происходит. Мое нервное состояние не проходит, но и не усиливается.

Я выбираю себе место в первом ряду и, сев на песок, стараюсь устроиться поудобнее, но, помучившись некоторое время, сдаюсь. Мне непривычно быть в числе зрителей.

Люси, Бен и Кертис разогреваются на площадке, правда, очень своеобразно: перекидываются шуточками и бегают за мячом. По ту сторону сетки Берк, Санчез и еще одна девушка-вожатая в больших солнечных очках цветов американского флага проводят серьезную разминку. Сбившаяся в кучку группа поддержки из кемпинга уже скандирует: «Берк, Берк, Берк!»

Возможно, все дело в начавшей собираться толпе, но у меня вдруг возникает такое чувство, будто я на настоящей игре, и меня захлестывает соревновательный дух.

– Готовишься подбадривать своих, Эбби? – кричит мне Берк.

Я вдруг понимаю, что безотчетно начала выполнять привычную перед игрой серию растяжек: выбросила руку перед собой и отвела туловище в другую сторону. Что мне в самом деле хочется, так это стереть самодовольное выражение с лица Берка. Я бросаю взгляд на Люси, Бена и Кертиса, прикидывая, не присоединиться ли к ним. Не сомневаюсь, что они обрадуются.

Но ведь двигаться нужно маленькими шажками. Достаточно уже того, что я здесь. Не хватает еще, чтобы Бездна разверзла свою пасть, подобно кратеру вулкана, на глазах у сотни зрителей, когда я буду прыгать за мячом.

Подбросили монетку, разыгрывая, кому подавать первым, и это право досталось вожатым. Девушка слабо метнула мяч, и он, едва не коснувшись сетки, полетел в сторону Кертиса. Тот подпрыгнул и с силой отбил его.

Угодив прямиком в сетку.

Я морщусь, с силой стискивая кулаки. Не нужно было так рано подпрыгивать. Помедли он пару секунд, оказался бы прямо над мячом и погасил бы его.

Следующие два сета прошли не лучше.

Когда счет становится 5:0, я разжимаю кулаки и вижу, что ладони у меня все в отпечатках от ногтей, с такой силой я вдавливала их в кожу. Мои поощряющие выкрики тонут в мощном реве группы поддержки из кемпинга, которая скандирует: «Счет! Счет!» Эту ситуацию нужно немедленно преломить. Кертису, Люси и Бену, может, и все равно, кто победит, но по какой-то невероятной причине мне это важно.

Берк наносит атакующий в сторону Люси, и ей чудом удается дать пас Кертису, который изящным движением перебрасывает мяч через сетку. Санчез кидается за ним, но отбить не успевает, и мяч падает на стороне противника. Наконец-то право подавать перешло к команде из хижины.

Бен подбрасывает мяч и бьет по нему ладонью. Поскольку он сделал не все правильно, крученого удара не получилось, и Санчез с легкостью отбивает эту подачу обратно на сторону нашей команды. Ближе всех к мячу оказывается Кертис, он прыгает, но промахивается.

– Перерыв! – сдавленным голосом объявляет Кертис, вставая с песка и неловко прижимая к себе правую руку. Все трое собираются вокруг меня и осматривают его ладонь.

Я наклоняюсь и внимательно ее изучаю.

– Что случилось?

Кертис осторожно опускает руку, которая уже успела приобрести свекольный оттенок.

– Я защемил большой палец.

– Вот черт! – Бен широко распахивает глаза. – Ты как – в порядке?

Кертис трясет рукой, потом начинает ее массировать.

– Вроде да. Но…

Дальше можно и не продолжать. Кертису нельзя повредить руку, когда на носу турнир по кайтбордингу, особенно из-за глупой волейбольной игры.

Бен похлопывает его по плечу.

– Ничего страшного. Мы сдадимся. – Тут он переводит взгляд на меня и вопросительно выгибает брови. – Если только ты не захочешь выйти на замену, Эбби?

Я открываю рот, чтобы отказаться, но тут ощущаю покалывание в пальцах, которого не чувствовала уже много недель.

– Не нужно принуждать ее, если сама не хочет, – возражает Люси. – Что мы сдадимся, что проиграем – все одно.

Я натужно сглатываю.

– Ничего подобного! Сдаться гораздо хуже, чем проиграть.

Вожатые пристально смотрят на нас с противоположного края площадки.

– Ну, продолжим, ребята? – кричит Санчез.

Перекатывая мяч между ладонями, Бен смотрит на меня.

– Итак, что мы ответим, Эбби?

Энергия, зародившаяся на кончиках пальцев, распространяется по всему моему телу, так что оно едва не начинает вибрировать. Не отдавая себе отчет, что делаю, я выхватываю мяч у Бена из рук.

– Я заменю Кертиса, – слышу я собственный голос.

Берк тут же занимает позицию у сетки и начинает нести всякий вздор:

– И вот на площадку выходит Эбби! Так называемое секретное оружие команды противника…

Я и ухом не веду. Подавать должен Санчез, так что я чуть приподнимаюсь на цыпочках. Удар – и мяч летит именно туда, куда, по моим расчетам, и должен. Я резко подпрыгиваю и гашу его ладонью. Мяч с громким стуком падает на площадку с противоположной стороны.

Повернувшись ко мне, Бен награждает меня удивленным взглядом, будто пытается решить для себя, было ли произошедшее случайностью или нет.

– Вау! Круто! – Люси взирает на меня с неприкрытым восхищением, будто на Чудо-Женщину.

– Потеря подачи, – только и говорю я, как будто они пялятся на меня потому лишь, что не могут сообразить, чей теперь мяч. Настала моя очередь подавать, и я встаю на заднюю линию.

Принимаю нужное положение и кручу мяч в руках, совершая привычный ритуал, одновременно оценивая расстановку сил противника. Наконец, сгибаю ноги в коленях и подбрасываю мяч в воздух. От удара моей ладони он летит через сетку, как пушечное ядро, и приземляется ровно там, где мне нужно: на песок между девчонкой-вожатой и пребывающим в крайнем замешательстве Берком.

Очко! А ведь я даже не размялась перед игрой. Черт побери, какое приятное ощущение! Вот и нашла способ снять стресс, о котором говорила Синтия.

Я отправляю еще одну подачу через сетку, удвоив усилия. На сей раз я целюсь Берку в макушку, зная, что это заставит его запаниковать. Сообразив, что мяч несется ему прямо в лицо, он заполошно вскидывает вверх руки, неловко царапает пальцами по мячу, и тот уходит за пределы площадки.

Люси смотрит на меня, разинув рот. Группа поддержки из кемпинга притихла. Бен часто моргает. Похоже, мне удалось совершить очень редкую вещь – лишить его дара речи.

Шесть подач спустя вожатым все же удается отбить один мяч. Попытка так себе, но у Санчеза получается переправить мяч через сетку. Я, однако, начеку.

– Я возьму! – кричу я и, сцепив руки, даю пас на Люси, которая возвращает мяч на сторону противника. Некоторое время мяч летает туда-сюда – пожалуй, впервые за всю игру это происходит так долго. К сожалению, Бен выбрасывает его за пределы площадки. Вожатые подают, но мы вырвались на два очка вперед.

Берк встает на заднюю линию. Он уже перестал болтать вздор и нервно облизывает губы. Я потираю ладонями колени, испытывая куда больший азарт, чем во время прошлогоднего чемпионата. Делаю шаг вперед и пригибаюсь, принимая нужное положение, а он отправляет мяч в воздух. Слишком просто. Я с силой гашу мяч, и вожатые сбиваются в бесполезную кучу.

Снова наша подача. На сей раз Люси.

– Эбби! – бормочет она. – Я думала…

– Отступи на два шага, – перебиваю я, вручая ей мяч. – И старайся бить по нижней части мяча.

Люси отправляет мяч туда, куда я ей подсказала, и подача получается просто блестящей. Мы зарабатываем очко, потом еще одно. Я удивляюсь, когда несколько минут спустя Кертис сигнализирует о решающей подаче. Ее должен выполнить Бен. Он поворачивается ко мне с непроницаемым выражением лица.

– Посоветуешь что-нибудь?

– Вращай бедрами и бей сильнее.

Он усмехается.

– Мы все еще про волейбол говорим?

Я со смехом кидаю ему мяч.

– Что ж, давай проверим, как ты усвоил урок.

Он отступает, подбрасывает мяч в воздух и точным ударом отправляет его в центр площадки противника.

Я подбираюсь ближе к сетке, предвидя, что Берк вот-вот отобьет мяч именно так, как я ожидала всю игру, и мне не терпится выставить блок. Мое тело пульсирует от адреналина. За мгновение до того, как он подпрыгивает, я, глядя ему в глаза, выстреливаю, как ракета – и мы встречаемся над сеткой. Он пытается гасить, но я отбрасываю мяч на его сторону, и он плюхается на песок.

Победа за нами. Сжав кулак, я подскакиваю, и тут на меня налетают Люси и Бен, такие возбужденные, будто мы олимпийское золото выиграли. Когда мы наконец высвобождаемся из объятий друг друга, подбегает Кертис.

– Эбби, ну ты и жгла! – Ого, он сказал мне целых пять слов! И даже не назвал меня новенькой. Что ж, восприму это как еще одно маленькое достижение.

Люси и Кертис совершают круг почета, хлопая по ладоням всех без разбора зрителей, и я хочу к ним присоединиться, но Бен не трогается с места.

– Это было поразительно. – Он так пристально всматривается мне в лицо, будто пытается взглядом проникнуть в мозг и постичь его тайны. – Почему ты раньше не хотела играть?

Я даю ему самое правдоподобное объяснение, какое только приходит в голову:

– Сочла, что это будет нечестно. – И, помолчав немного, добавляю: – Осенью я буду играть за Колорадо. – Впервые за долгое время эти слова кажутся мне почти истинными.

Хмуря брови, Бен пытается увязать эти сведения с тем, что ему уже обо мне известно.

– Ты полна сюрпризов. – Он смотрит на меня так, как не смотрел после нашего поцелуя, и я поспешно отвожу взгляд.

– Пойдешь сегодня ночью смотреть с нами фейерверк? – спрашиваю я. Люси пригласила нас всех на веранду дома ее матери.

– Разумеется. Куда еще мне податься?

Я пожимаю плечами, показывая, что просто задала невинный вопрос, а вовсе не пыталась выудить из него информацию.

– Ну, может, у тебя другие планы – провести время с семьей или… – Я замолкаю, чтобы не ляпнуть про ту девчонку из Южно-Калифорнийского университета.

Бен, похоже, наделен способностью видеть меня насквозь.

– Нет, никаких других планов.

Знаю, что мне не должно быть до этого никакого дела, но только теперь я улыбаюсь победной улыбкой.

* * *

Придя вечером домой, я все еще испытываю бурление адреналина в крови. Я долго принимаю душ, заново прокручивая в голове самые яркие моменты дня, и, увидев свое отражение в запотевшем зеркале, с удивлением замечаю, что улыбаюсь, хотя это и глупо. Я всего лишь приняла участие в случайной игре по пляжному волейболу, без всяких ставок, только на интерес.

В целом я снова почувствовала себя собой. Скажем так, привычной версией себя до новостей из конверта. Выходит, что игра помогла расслабить напряжение в желудке, так что я получила больше пространства, чтобы дышать.

Ноутбук с укоризной смотрит на меня со стола, как щенок, которым долгое время пренебрегали. Вот-вот скулить начнет. У меня есть несколько минут, прежде чем пойду на встречу с ребятами, чтобы вместе смотреть фейерверк, и мне вдруг хочется разобраться хоть с одним делом из мысленной корзины «Отложить на потом». Возможно, это станет еще одним маленьким шажком в нужном направлении.

Спустя пять минут ожидания, когда браузер проснется к жизни, я получаю доступ к папке «Входящие» на экране и быстро вбиваю КОЛОРАДО в строку поиска.

Выскакивают девять мейлов.

Девять!

Как я умудрилась пропустить так много? Ладно-ладно, я знаю, как.

Первые несколько писем – автоматическая рассылка из секретариата с темой вроде «ОТСУТСТВИЕ ДОКУМЕНТОВ». Но самое свежее – это личное обращение от моего тренера.

Вот черт.

Делаю глубокий вдох и открываю его.

Здравствуй, Эбби, Я только что узнала от руководителя секции легкой атлетики, что ты не предоставила документов, необходимых для зачисления. Не поменялись ли твои планы учиться в Колорадо и оставаться частью нашей команды? Если это так, прошу немедленно мне сообщить. Анкеты необходимо заполнить и прислать до пятницы, в противном случае школа аннулирует твое поступление, и ты потеряешь место в команде. С наилучшими пожеланиями,

Тренер Джейкобсон

С гулко колотящимся сердцем я поспешно просматриваю остальные пропущенные мейлы. Здесь документы на заселение в общежитие, юридические документы, финансовые, большая часть которых была отправлена сразу после весенних каникул. Я в самом деле собиралась разобраться с ними – как вы, должно быть, уже догадались, – позднее. После того, как узнаю результат своего теста и смогу собрать мозги в кучку.

Но последнего так и не случилось.

Я возвращаюсь к письму тренера Джейкобсон. Крайний срок отправки документов – через два дня.

Не поменялись ли твои планы учиться в Колорадо?

Разумеется, нет.

Ее вопрос приводит меня в замешательство. Она как будто подвергает сомнению мое прежнее решение. Я понимаю, что с тех самых пор, как приехала на остров, непозволительно оттягивала отправку документов, но лишь потому, что никак не могла найти на это душевных ресурсов.

Так ведь?

Я ощущаю, как напряжение, отпустившее после волейбольной игры, снова начинает формироваться внутри Адовой Бездны.

Когда я решила поступать в Колорадо, я не располагала теми фактами, какие есть у меня сейчас. Что, если часть моего мозга все это время сомневалась, так ли уж мне необходимо идти учиться в колледж?

Не означает ли вердикт из конверта, что мне следует пересмотреть многие решения?

Тут мой телефон взрывается серией сообщений от ребят из хижины.

Но я не могу заставить себя притворяться очарованной фейерверками. Значит, придется придумать какую-нибудь отговорку. Это слово вызывает у меня меньшее чувство вины, чем «ложь».

Многие недели я гнала от себя всякие мысли о будущем, а теперь у меня есть всего два дня, чтобы решить, какими станут следующие четыре года моей жизни.

– Дыши! – говорю я себе.

* * *

– Дыши, – говорит мне Нина, когда несколько минут спустя мне удается до нее дозвониться. Слышу звучащую на заднем плане гитару. Похоже, чтобы поговорить со мной, Нина вышла на улицу из какого-то клуба. – Почему ты не хочешь учиться в колледже? Ну, в целом понятно, но хотелось бы узнать детали.

Я не сразу нахожусь с ответом. Мне нужно обсудить это с кем-нибудь, но до сих пор и с Ниной, и со всеми остальными разговоры крутились вокруг болезни Гентингтона. Не получится ли так, что, окунувшись в студенческую жизнь, я навлеку на свою голову лавину других событий касательно моего будущего, которыми тоже пренебрегала?

– Просто гадаю, стоит ли тратить целых четыре года жизни на учебу или волейбол, если… – Я давлюсь словами, не в силах завершить мысль.

– Если не знаешь, сколько времени тебе отпущено? – чуть слышно договаривает за меня Нина.

– Честно говоря, да. Если симптомы начнут проявляться, скажем, в тридцатипятилетнем возрасте, не уверена, что при таком раскладе успею сделать карьеру. Ведь ради этого люди и учатся в колледже, так?

– Нет, ради этого люди идут в магистратуру.

Я улыбаюсь против воли.

– А я-то думала, мы поступили в колледж, чтобы наделать целую кучу глупостей вместе, – поддразнивает она меня.

– Мы поступили… – За окном начинают взрываться фейерверки.

– Что, если симптомов так рано не будет? Что, если они заявят о себе, когда тебе стукнет шестьдесят? – Нина уже стала таким же экспертом по вопросам моей болезни, как и я сама. – Это еще когда будет. И что тогда?

– Тогда я буду сожалеть о том, что не пошла учиться в колледж и не сделала карьеру. – Я падаю на кровать и крепко обнимаю перьевую подушку. – Итак, все дело сводится к тому, о чем я впоследствии буду меньше всего сожалеть.

Нина молчит, а я думаю о планах, что мы строили касательно жизни в одной комнате в общежитии, о том, как мы ее украсим, как месяцами предвкушали и фантазировали. Все именно так и было бы, если бы белый конверт выдал мне иной диагноз.

Или если бы я его вообще не открывала.

– Как же дерьмово! – Я никогда не произносила таких слов вслух. Кажется, вот-вот расплачусь, но чувствую, что у меня перехватывает горло. – Ненавижу все это!

– Знаю. Я и сама чертовски зла. – Голос Нины срывается. – Я даже не пошла в церковь с бабушкой и дедушкой, потому что боялась наорать на священника, что все его проповеди – чушь собачья.

Почему-то от ее гнева мне становится лучше, а не хуже.

– Что мне делать?

– Будучи эгоисткой, я хочу видеть тебя рядом с собой, но, как понимаю, сама ты хочешь другого.

– Я сама больше не знаю, чего хочу. Или чего мне положено хотеть.

Нина чуть слышно вздыхает.

– Послушай, никому не известно, что готовит для нас будущее, правда же? Но если ты все лучшие годы жизни будешь думать о плохом, то просто обесценишь их.

Я закрываю глаза, признавая справедливость ее слов. Некоторое время мы обе молчим.

– У тебя сейчас глаза закрыты? – наконец шепчет Нина.

– Да.

– Вот и хорошо. Значит, ты понимаешь, что я права.

Глава 16

На следующий день я улыбаюсь клиентам, подаю ласты, провожаю группы под тростниковые навесы, а в голове продолжают звучать отголоски разговора с Ниной. Я не хочу думать о плохом, но все же и исключать такую возможность нельзя.

Когда Душка Маркус приносит из бара мой любимый клубничный лимонад, а Бену клаб-соду и грейпфрутовый сок, я с удивлением обнаруживаю, что до закрытия пункта проката осталось всего пятнадцать минут. Похоже, экзистенциональные кризисы ускоряют бег времени. Или это у меня на задворках сознания часики тикают. С приближением крайнего срока дни вдруг начинают мелькать с огромной скоростью, буквально утекая сквозь пальцы, их невозможно удержать, как скользкую рыбу в приливной заводи.

Неужели в какой-то момент такой станет моя жизнь?

Бен неслышно подходит ко мне, чтобы разобраться с платежками за день. Он вроде и близко, но не слишком. Встал так, чтобы исключить любой, даже минимальный физический контакт между нами. Тем не менее я сразу ощущаю встряску, как и всегда, когда Бен оказывается рядом.

«Я думаю, нам лучше остаться друзьями».

Вот что я ему тогда сказала. Вот кто мы друг для друга.

– Эй, что случилось? – вдруг спрашивает он.

Чтобы выиграть время, я делаю большой глоток лимонада.

– Ты о чем вообще?

– А о том, что ты весь день жуешь себе щеку изнутри.

Непросто проводить столько времени с таким наблюдательным человеком, как Бен, хотя, говоря начистоту, есть в этом и что-то… пьянящее.

– Не знаю, – упрямлюсь я. – Я просто обдумывала кое-что…

– Что же ты такое обдумывала? – Он слегка прищуривается и награждает меня своей фирменной кривоватой усмешкой. Самое время! Хоть бы это означало, что возникшая между нами после поцелуя неловкость наконец-то рассеялась.

Вдруг я вспоминаю разговор в байдарке о судьбе и свободном выборе.

– Если бы ты знал, что в сорок лет тебя собьет автобус, не изменил бы своего решения пойти учиться в колледж?

Бен изумленно вскидывает брови.

– Почему ты меня сейчас об этом спрашиваешь?

Вот черт! Следовало держать рот на замке. Хоть мне и удалось поговорить о своей болезни с Ниной, это вовсе не означает, что я могу вывалить подобную новость Бену на голову. Пусть и в аналогии с автобусом.

– Просто глупый вопрос. Не обращай внимания.

– Ничего не глупый. Странно, однако, что ты задаешь его сейчас. – Бен погружается в размышления, о которых мне, конечно же, ничего не известно, и на мгновение я даже забываю о своей дерьмовой ситуации. – У меня у самого этот вопрос всю неделю не идет из головы.

Такого поворота я не ожидала. Бен шагает к тростниковому навесу, и я следую за ним.

– О том, что было бы, если бы тебя сбил автобус?

– Ну, не так буквально. О том, идти или нет в колледж.

– Ты решил не учиться в Южно-Калифорнийском университете?

– Кое-что изменилось. – Мы начали наводить порядок, расставляя стулья по местам. – Я получил мейл от помощника режиссера по поводу того документального фильма, над которым работал.

Как-то в середине недели, когда мы с Беном трудились на пару и дел было немного, он поведал мне о съемочной команде, с которой его свел учитель режиссуры в начале выпускного года в школе. Тогда шли съемки документальной картины об эпидемии смертей вследствие бесконтрольного употребления наркотических анальгетиков в Сан-Франциско и нехватке коек в реабилитационных центрах. Бен, чтобы получить зачет по школьному предмету, ездил с ними в качестве личного помощника режиссера.

– Так вот, они собираются снимать еще один аналогичный фильм. – Он поднимает небольшой столик и ставит его на положенное место, а я завороженно наблюдаю за сокращением мышц у него на руках. – В Нью-Гемпшире открыли новый реабилитационный центр для наркозависимых, где применяют нетрадиционные методы лечения. Планируется создать мини-документальный фильм, и мне предложили работу.

– Правда, что ли? – Я открываю рот от удивления.

– Ну, это, конечно, не настоящая работа. Я снова буду мальчиком на побегушках, как в прошлый раз. Картина малобюджетная, следовательно, и оплата моих трудов будет мизерной, зато обогащусь опытом.

– Когда тебе сделали это предложение? Почему мне ничего не рассказал? – восклицаю я, вдруг ощущая себя страшной собственницей, которой он должен был сообщить в первую очередь. «Лицемерка», – мысленно ругаю я себя.

– На прошлой неделе. Как гром среди ясного неба. Ты – единственная, кому я сообщил.

– Ой! – Я стараюсь не показать нервной дрожи во всем теле, которую вызвало его признание.

– Этот документальный фильм обречен стать популярным. Трудно обойти вниманием что-то, призванное действительно сохранять жизни. – Бен говорит быстро, лихорадочно, захлебываясь словами. – А если судить с чисто эгоистической точки зрения, я научусь куда большему, помогая снимать фильм, а не сидя в классе и слушая теоретический курс по съемкам.

– Что, если тебе отложить учебу на год? – предлагаю я, сожалея, что для меня самой такой вариант невозможен. Если пропущу крайний срок, то лишусь места в команде и должна буду заново подавать документы в колледж. И никаких гарантий, что меня возьмут.

– Да, я думал об этом. Но между «сейчас» и «потом» многое может случиться. – Он спрыгивает на песок. – Например, не исключаю вероятность попасть под автобус.

Он протягивает мне руку, и, как только наши ладони соприкасаются, у меня под кожей начинают взрываться маленькие фейерверки. Он помогает мне спуститься, и я задерживаю свою руку в его на несколько секунд дольше необходимого.

– А что насчет тебя? – Он внимательно смотрит мне в глаза. – Просто засомневалась в безопасности пешеходных тротуаров или дело в Колорадо?

– Не именно в Колорадо. – Мы неспешно бредем по песку, и я стараюсь тщательно подбирать слова. – Дело в том, что, поступая в колледж, я не осознавала значимости этого решения. А оно простирается гораздо дальше четырех лет обучения.

– Да, я понял тебя. Это первое судьбоносное решение, которое нам обоим предстоит принять в жизни.

Судьбоносное.

Бен запирает хижину проката на замок и передает мне весло. Солнце все еще высоко, но уже не жарит со всей силы, а лишь слегка согревает опустевший пляж. Мы шагаем к берегу, где нас ожидает байдарка.

– Ты хотела сказать, что стремишься заполнить свои дни пользой. – Бен наконец нарушает молчание.

Да!

– Ну, я, вероятно, выразилась несколько иначе…

– И все же именно это ты подразумевала под смертью под колесами автобуса, так ведь? Кстати, такая кончина кажется мне излишне жестокой. – Мне становится жарко от одного взгляда его лучистых глаз.

– Зато, готова поспорить, ты перестал перебегать улицу на красный свет.

Бен останавливается у байдарки и опирается на весло.

– Чего ты хочешь прямо сейчас? – спрашивает он, продолжая в упор смотреть мне в лицо.

Чтобы избавиться от навязчивого ощущения, что я заперта в тюремной камере с красивым видом из окна, я сосредотачиваю внимание на байдарке.

– Не знаю.

– Мне кажется, что большая часть наших желаний как раз и сводится к тому, чего мы хотим в каждый конкретный момент. Научного подтверждения этой гипотезе у меня, конечно, нет, но, как по мне, человек меньше сожалеет о том, что сделал, даже наперекор всякой ерунде, стремившейся ему помешать.

Мы спускаем байдарку на воду и сразу принимаемся грести в едином ритме. Когда мы плывем по узкому входу в пещеру, похожему на пасть спящего чудовища, Бен неожиданно спрашивает:

– Так чем ты станешь заниматься, если не поедешь в колледж?

Я замираю с поднятым веслом. Целый день мысленно проспорив с самой собой, я так и не придумала никакой альтернативы учебе.

– Представления не имею.

– Ну хоть какие-то идеи на этот счет у тебя имеются?

Я напрягаюсь и крепче сжимаю весло, лишь теперь понимая, насколько диаметрально противоположными являются наши ситуации. Перед Беном стоят два в равной степени блестящих выбора, и он пытается придумать способ по максимуму воспользоваться ими обоими. Я же стараюсь найти хоть какое-то отдаленно верное решение.

Мы выплываем из пещеры и видим скользящие по скалам лучи света и переливающуюся под нами воду, будто унизанную драгоценными камнями. Внезапно мир кажется мне бесконечным – на свете так много уголков вроде этого, о существовании которых я до недавнего времени и не подозревала.

– Я хочу посмотреть мир, – говорю я и умолкаю, пытаясь подобрать верные слова, чтобы выразить мысль. – До того, как это станет невозможным.

– Хочешь сказать, прежде чем у тебя появятся работа, семья и куча обязанностей?

Я рада, что мы сидим в байдарке и Бен не может увидеть моего сморщившегося лица.

– Точно. – Я вдруг вытаскиваю весло из воды. – Погоди-ка.

Бен перестает грести.

– Что такое?

Мне трудно объяснить свою внезапную потребность что-то сделать или почувствовать – что-то такое, чего не ощущала прежде. Пусть у меня и нет всех ответов, но я точно знаю, чего хочу прямо сейчас.

– Назад я поплыву своим ходом.

– Я что-то не то сказал? – шутливо интересуется Бен, не догадываясь, насколько близок к правде.

– Нет. Просто хочу попробовать. – Осторожно встав в полный рост, я стягиваю с себя шорты и майку, перехватив взгляд Бена, светящийся неприкрытым желанием, и мысленно возвращаюсь на веранду дома Синтии, где он обнимал меня за талию и прижимался губами к моим губам…

Вот и вторая причина срочно убраться из байдарки – не допустить совершения какой-нибудь глупости.

– Мы в полумиле от берега, – предупреждает Бен.

– Я справлюсь.

Я встаю на сиденье и, прежде чем он начнет возражать, ныряю в море.

Вода приятно холодит и нежно ласкает вспотевшую кожу. Я сосредотачиваюсь на дыхании, выверяю его, чувствую, как пальцы с каждым гребком рассекают массу воды, а ноги работают подобно мотору. Я всегда воспринимала плавание как нечто само собой разумеющееся. Как и то, что мое тело просто знает, что делать. Каково мне придется одним далеко не прекрасным днем, когда я лишусь способности вот так двигать ногами? Пойму ли, что это начало конца?

Я чувствую, что Бен плывет на байдарке следом за мной, держась достаточно близко на случай, если мне потребуется помощь, но я не оглядываюсь и не останавливаюсь, пока не достигаю берега.

Когда несколькими секундами спустя причаливает байдарка, я как ни в чем не бывало помогаю ему втащить ее на песок.

– Знаешь, – начинает было Бен, и я тут же догадываюсь, что он обдумывал, что сказать, с тех пор, как я нырнула за борт. – Я думаю, что если ты считаешь что-то важным, то все равно к этому придешь рано или поздно. Даже если и поздно. После колледжа, появления детей и тому подобного.

Я отпускаю байдарку, распрямляюсь, чтобы смотреть ему в лицо, и говорю:

– Но если чересчур затягивать, можешь оказаться не в состоянии осуществить желаемое. Временами происходят события, которые всю жизнь переворачивают с ног на голову. И не важно, что ты делаешь и как отчаянно сражаешься, потому что уже ничего не контролируешь.

Совсем выбившись из сил, я жду ответа Бена, но он смотрит мимо меня, как будто мысленно унесся за сотни миль отсюда. Должно быть, почувствовав мой взгляд, он виновато улыбается, как человек, пойманный на месте преступления.

– Ты права. – Как бы он ни старался бодриться, в его голосе все равно отчетливо слышны нотки печали.

Мне никогда и в голову не приходило, что у Бена – уверенного в себе, вечно зубоскалящего, счастливого Бена – могут быть собственные секреты.

Глава 17

Ранее

– Не возникают ли у тебя мысли о самоубийстве?

Никак не привыкну к новой манере доктора Голда начинать теперь наши встречи.

– Нет, – отвечаю я, поправляя подушку за спиной. Сегодня у меня одиночный сеанс, и без Брук диван на двоих кажется мне слишком большим.

Доктор дожидается, когда я устроюсь поудобнее, и только тогда продолжает.

– Консультативный период почти подошел к концу, и я хочу уточнить о тестировании. Если ты, конечно, по-прежнему намерена его делать…

– Да! Мы же именно об этом условились. – Неужели червячок сомнений все же подтачивает меня время от времени? Тем не менее мой ответ, выражаясь языком доктора Голда, «Разумеется». Однако напряжение последних нескольких месяцев растет день ото дня. – Не вижу смысла тянуть. Не хочу до конца жизни пребывать в неизвестности.

– Разумеется. Но ты можешь отложить тестирование хотя бы до окончания колледжа, – предлагает он здравое решение. – Просто хочу снова подчеркнуть такой вариант.

– В этом возрасте большинство людей проходят тестирование?

Доктор хмурит брови и поправляет очки.

– Большинство людей предпочитают вообще его не делать. Лишь десять процентов тех, кто находится в группе риска, отваживаются на такой шаг.

– Почему? – хрипло спрашиваю я. Интересно, отчего это Брук о подобной статистике не упоминала?

– Главным образом потому, что все равно ничего нельзя изменить. Не поможет ни операция, ни химиотерапия, ни удаление органа, как в случае с другими болезнями. Такой реальности трудно смотреть в лицо. – Что мне нравится в докторе Голде, так это то, что он всегда называет вещи своими именами. Люди отказываются делать тест, потому что боятся узнать результат. Что тут еще добавить? Вопрос в том, сколь много информации ты сейчас способна вынести. Потому что, пройдя этот путь до конца, уже не сможешь повернуть назад.

Пожалуй, я передумала. Что мне не нравится в докторе Голде, так это то, что он всегда называет вещи своими именами.

* * *

Тем вечером, ворвавшись в комнату Брук, нахожу ее сидящей на потертом стуле перед компьютером, на экране которого открыт форум, посвященный болезни Гентингтона.

– Ты знала, что большинство людей предпочитают вообще не проходить тестирование?

– Да, разумеется, мне это известно, – отрывисто отзывается она, продолжая просматривать сообщения на экране. Несколько последних недель она пребывает в раздражении. Возможно, сожалеет, что пропустила семестр ради «активного изучения информации» по болезни Гентингтона, ведь на самом деле мы не можем проявить никакой активности, пока не будем знать результаты.

– Доктор Голд говорит, что девяносто процентов людей предпочитают не делать тест, – повторяю я. – Не наталкивает ли это тебя на мысль, что они знают что-то, нам неизвестное?

Похоже, и эти сведения не стали для Брук неожиданностью. Она по-прежнему не отрывает взгляд от экрана, отказываясь смотреть на меня.

– Если хочешь знать мое мнение, данные искажены. В прошлом к БиГи относились с большой враждебностью. Готова побиться о заклад, что если бы молодежь из группы риска подвергалась большему контролю, процент протестированных был бы куда выше.

Я собираюсь было настоять на своем, но тут замечаю, что прямая точно палка сестра вдруг как-то увяла. Споры, ругань – именно об этом она меня предупреждала. Мы должны выступать единым фронтом, а я в данный момент вовсе не мирным флагом размахиваю.

Брук наконец поднимает голову и выдыхает, расслабляя сжатые в кулаки руки. Я замечаю на ее левой ладони маленький фиолетовый кристалл.

– Красивый какой, – говорю я в надежде, что удастся сменить тему разговора.

– Спасибо. – Ее щеки вдруг розовеют.

– Откуда он у тебя?

– Уже и не припомню.

Брук прячет кристалл в выдвижной ящик стола рядом с маленьким оранжево-белым пузырьком пилюль, которые прописал ей доктор Голд после того, как на прошлой неделе у нее случилась паническая атака.

Проследив за направлением моего взгляда, сестра поджимает губы.

– Ты ведь знаешь, что беспокойство и подавленное настроение могут быть ранними проявлениями БиГи?

Так вот чем она себя все это время изводила?

– Брук, нет. – Я присаживаюсь на корточки и крепко ее обнимаю. – Твои панические атаки вовсе не симптом БиГи. Просто мы испытываем колоссальный стресс. Любой на твоем месте чувствовал бы себя паршиво.

– Знаю. И все же меня это пугает. – Она прижимается ко мне, и по ее щекам скатывается несколько слезинок. – Не поэтому ли ушел папа? Возможно, он тоже ощущал подавленность, но не распознал ранний признак болезни. Вот и объяснение его иррациональному поведению.

В отличие от меня, Брук никогда не переставала искать причины ухода отца из семьи.

– Множество людей страдают от депрессии, но при этом не бросают своих детей. К чему ты вообще о нем разговор завела?

Брук поворачивается вместе со стулом обратно к монитору.

– Никто же не просит тебя простить его, Эббс. Однако нужно находить в себе силы хотя бы говорить о нем.

Я потягиваюсь.

– Пойти, что ли, попкорн приготовить? – Брук обещала посмотреть со мной холлмаркский фильм, если я позволю ей отпускать феминистские замечания касательно главных героев.

– Конечно. – Растянув губы в невеселой улыбке, она идет вслед за мной на первый этаж. Я закидываю пакет попкорна в микроволновку, и мы завороженно наблюдаем, как под действием температуры набухают и лопаются зернышки.

Глава 18

Всякий раз, как мы, бывало, ходили за мороженым, мама с Брук сердились на меня за то, что я очень долго раздумывала, какое взять. У них обеих имелся любимый вкус, который они и выбирали раз за разом, а вот я обычно доводила продавцов до белого каления, прося дать мне попробовать то одно, то другое, и все никак не могла остановиться на чем-то одном. Наконец терпение мамы иссякало, и она говорила, что уйдет, если я сию секунду не приму наконец решение. От замешательства я ляпала первое, что приходило в голову, а потом гадала, не выбрала ли я в конечном итоге неправильный вкус.

Утром того дня, когда истекает срок подачи документов в колледж, я просыпаюсь, испытывая сочувствие к продавцам в магазине мороженого. Я до сих пор так и не пришла ни к какому решению и потому очень недовольна собой.

Хватит уже распинаться об этом.

И вообще раздумывать.

Тем не менее мне страшно склонять чашу весов хоть в одну, хоть в другую сторону.

Технически у меня есть время до пяти вечера, чтобы заполнить необходимые бланки, и я надеялась, что, проснувшись утром, буду точно знать, что делать. Этого не произошло, и я продолжаю терзаться неизвестностью.

Лежащий на прикроватной тумбочке телефон звонит несколько раз. Это разрывается от сообщений чат пляжной хижины, потому что сегодня мы с Люси, Беном и Кертисом едем в Авалон кататься на зиплайне. За лето у нас выдался едва ли не единственный день, когда у всей нашей четверки выходной одновременно, а в хижине будет управляться Том с командой из Авалона. Вот мы и решили заняться чем-то запоминающимся.

Едва я встаю с кровати, как Адова Бездна растекается у меня в животе угрожающей грозовой тучей, готовой вот-вот пролиться дождем. Высунувшись из своей комнаты, я вижу, что в доме темно и тихо. Синтия уже ушла разносить еду. Я шагаю на кухню, зная, что в холодильнике меня будет ждать буррито или сэндвич. А Бездна между тем все ширится.

Нужно сделать глубокий вдох. Обойдусь без завтрака. И даже кофе пить не стану.

Встревоженная, я возвращаюсь в свою комнату. Пульс у меня учащенный. Встреча с ребятами назначена через час, а пока нужно просто сосредоточиться на принятии решения касательно колледжа.

Проблема в том, что ни один выбор не кажется верным.

Заткнитесь, доктор Голд. Я понимаю, что попалась, но теперь хоть соображаю, что к чему. «В такой ситуации не может быть правильного или неправильного решения» – это лишь красивый способ сказать, что тебе в любом случае не светит выйти победительницей.

В душе плещется паника, под мышками выступает пот. Я с треском раскрываю окно, чтобы впустить свежий воздух, но это не помогает. Тогда, собрав волосы и приподняв их, я принимаюсь обмахиваться ладонью.

Возможно, подобное состояние – это знак, что к колледжу я сейчас не готова.

Грудь у меня сжимается, и я продолжаю обмахивать лицо, чувствуя, как по лбу стекают липкие капли.

А быть может, мне просто нужно перестать мучиться вопросами и придерживаться первоначального плана, сохранив таким образом хотя бы подобие порядка.

Сердце начинает биться сильнее и чаще, словно стремясь вырваться из плена грудной клетки. В голове даже мелькает мысль о том, что мне все же необходим заземляющий камень Синтии, хоть это и полное безумие.

Мне просто нужно принять решение.

Помнишь, чем обернулось последнее принятое тобой решение?

Колени у меня подгибаются, а комната вращается перед глазами, как карусель. Я протягиваю руку в попытке ощутить твердую поддержку стены и успокоить вдруг участившееся дыхание.

Прочь из дома! Я выпрыгиваю из окна прямо на мое обычное тайное местечко и пытаюсь сделать несколько глубоких вдохов, но они остаются быстрыми и острыми – и шипами ранят легкие. В попытке успокоиться я закрываю глаза, и меня тут же захлестывают воспоминания о роковом конверте…

Я снова в кабинете доктора Голда, пальцы которого уже легли на верхний край конверта и вот-вот разорвут его. У меня всего одно мгновение.

Одна секунда. Я почти остановила его.

А потом стало слишком поздно.

Он вынул из конверта листок бумаги и, глядя мне в глаза, произнес приговор:

– Мне очень жаль, Эбби, но твой тест дал положительный результат с дупликацией сорок два.

Положительный.

Во взгляде доктора Голда светится сожаление. Брук потрясенно ахает, а мама и вовсе сотрясается в рыданиях, будто я уже умерла.

Я резко открываю глаза. Ноги отказываются держать меня, и я оседаю на пол. Я разучилась дышать. Чем усиленнее пытаюсь, тем хуже получается. Какого черта, что со мной творится? Сердце безжалостно колотится, воздуха не хватает, свет меркнет, и наползает тьма. Нужно позвать на помощь, но я не могу. Не могу дышать.

Меня охватывает самый настоящий ужас. Это же сердечный приступ!

– Эбби! – Поднимаю голову и вижу бегущего ко мне Чипа. Он опускается рядом со мной на корточки, в глазах тревога. Нужно все ему объяснить, но сердце продолжает бешено колотиться, а мне по-прежнему не хватает воздуха.

– Не могу… дышать, – кое-как выговариваю я. – Вызывай… неотложку.

– Эбби, посмотри на меня. – Он сверлит меня взглядом. – С тобой все будет в порядке. Я здесь.

Он слишком спокоен. Почему он просто сидит здесь, а не звонит в 911, чтобы вызвать помощь? Я снова хватаю ртом воздух.

– Я…

– Не разговаривай. – Он по-прежнему смотрит мне прямо в глаза и говорит будничным тоном: – У тебя паническая атака, отсюда и эти симптомы.

Я бы и рада с ним поспорить, но не могу вымолвить ни слова. Чип устраивается на земле рядом со мной и, взяв меня за руку, крепко ее сжимает.

– Есть лишь один способ выкарабкаться – нужно глубоко дышать. Я помогу тебе, хорошо? Глотни воздуха…

Я хриплю, едва не задыхаясь. Я не справлюсь.

– Мы сделаем это вместе, Эбби. Считай вместе со мной. На счет семь вдыхай, на одиннадцать – выдыхай. Давай попробуем еще раз. Помни – вдыхаешь на счет семь…

Вдохнуть у меня действительно получается, а вот выдох как будто царапает носоглотку, затрудняя следующую попытку втянуть в себя побольше воздуха.

– Еще раз. – Чип ведет для меня отчет, не сводя глаз с моего лица. – Молодец. Продолжай дышать. Большего от тебя и не требуется.

Я делаю, как он говорит. Сосредотачиваюсь на дыхании.

Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь… и выдох.

– Я с тобой, – говорит он твердым голосом. – Я никуда не ухожу.

Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь… и выдох.

– С тобой все в порядке. Ты в безопасности. Я держу тебя.

Раз-два-три-четыре-пять-шесть-семь… и выдох.

Мы повторяем эти нехитрые действия снова и снова. Наконец, дышать становится чуть-чуть легче. Я поднимаю голову, чувствуя, как пот холодит спину, и продолжаю считать вдохи и выдохи. Малодушный страх отступил.

Еще через несколько минут дыхание полностью выравнивается, а сердце больше не грозит выскочить из груди. Прямо чудо какое-то!

Чип продолжает неотрывно смотреть мне в глаза, сжимая мою ладонь.

– Да, вот так. С тобой все в порядке.

Я киваю, продолжая глубоко дышать. Постепенно мне удается выкарабкаться.

Меня тут же захлестывает волна смущения.

Я смотрю на Чипа.

– Я…

– У всех свои заморочки, Эбби. И своя тьма в душе.

Некоторое время мы сидим молча – пять, десять минут – пока я не прихожу в себя. В действительности мне даже не верится, что я снова в норме, ведь только что валялась на земле, едва дыша. Ощущение такое, как когда мама появляется на пороге моей комнаты, после того как я тщательно устранила все следы хаоса в ней.

Чип наконец отпускает мою руку.

– Спасибо, – благодарю я дрожащим голосом и сама удивляюсь его трагичному несоответствию ситуации.

– Рад, что оказался в нужном месте в нужное время. В одиночку с паническими атаками справиться очень трудно.

– Откуда… ты вообще узнал, где я?

– Шанти. – Я замечаю попугая в окне. – Она привела меня прямиком к тебе.

Сначала Чип выступает в роли спасителя, теперь Шанти. Я разражаюсь смехом, сама себе удивляясь, а Чип улыбается.

– Хорошо. Все хорошо. Я тоже испытываю облегчение, когда приступ проходит. – Он прав. Я ощущаю воодушевление, как после чашечки эспрессо или победы в волейболе, доставшейся в напряженной борьбе.

Мой телефон начинает требовательно вибрировать, снова и снова.

– Тебе сейчас нужно быть на работе? – уточняет Чип.

– Нет, договорилась на зиплайне с ребятами покататься. Вероятно, мне следует отказаться.

– Зачем?

– Разве паническая атака – недостаточная причина? – Будь на месте Чипа Синтия, непременно предложила бы остаться дома и принять ванну с гималайской солью для восстановления сил.

Но Чип слеплен из иного теста.

– Она уже позади. С тобой все в порядке, Эбби. Иди, проветри голову, полетай среди деревьев. Выражение «свободна как птица» придумали не без причины.

Шанти тактично удерживается от комментария этого явно ироничного замечания.

* * *

Я добираюсь до «Циклона», скоростного парома, курсирующего между Ту-Харборс и Авалоном, за несколько минут до отплытия.

Бен замечает меня первым со своего места на носу, где он сидит вместе с Люси и Кертисом, и встает, чтобы дать мне пройти. Его белая футболка туго натянута на груди, и мы едва не вжимаемся друг в друга телами. Наши глаза встречаются, и меня вдруг охватывает странное желание постоять так подольше, прильнув к нему.

Возможно, утро у меня выдалось чересчур изнурительным, возможно, паническая атака каким-то образом повлияла на способность контролировать свои порывы, поэтому, не отдавая себе отчет в том, что творю, я вдруг кладу голову ему на плечо и в самом деле прижимаюсь к его телу.

Ощущение такое, какое бывает, когда наконец ложишься в постель после долгого дня. Грудная клетка Бена напрягается, но тут же расслабляется, и он проводит рукой по моей пояснице. С того поцелуя мы избегали физических контактов, и мне становится интересно, не хватало ли ему прикосновений так же, как и мне.

Двигатель «Циклона» с ревом заводится, и мгновение близости остается позади.

Я сажусь на сиденье между Люси и Беном, сгорая от желания пообниматься с ним подольше. Я прислоняюсь к нему, и он бросает на меня взгляд сверху вниз.

– Ты в порядке? – прищурившись, он внимательно всматривается мне в лицо.

– Да, – будничным тоном отвечаю я и прижимаюсь к нему теснее. Ничего необычного. Друзьям ведь можно так делать, правда? Несколько мгновений спустя Бен обнимает меня за плечи. Я затеяла игру, которую не следовало начинать, но мне так хорошо, что останавливаться совершенно не хочется. Бен для меня – как наркотик, которого требуется все больше и больше.

– Завяжи волосы в хвост! – кричит Люси, стараясь перекрыть шум двигателя. – Иначе, когда приедем, на голове будет воронье гнездо. Эта штука носится со скоростью света, знаешь ли.

– Погоди-ка… Эбби что – первый раз на «Циклоне»? – уточняет сидящий с краю Кертис, одаривая нас редкой улыбкой.

Я беру у Люси резинку для волос.

– Я и в Авалон первый раз в жизни еду.

Люси, Бен и Кертис заговорщически переглядываются, но мне причина их веселья непонятна. Как в детстве, когда мама с Брук о чем-то разговаривали поверх моей головы.

– Авалон – то еще местечко, – напыщенно декламирует Люси – и уже не в первый раз, кстати.

– Эй, полегче! – притворяясь обиженным, восклицает Кертис – его семья большую часть года живет в Авалоне, а в Ту-Харборс он приезжает только на лето.

– Дурдом с бакалейной лавкой, – чуть слышно поясняет для меня Бен.

– Погоди-ка, что ты сказал? – Я широко распахиваю глаза, насторожившись. – Там есть бакалейная лавка? Настоящая?

Бен улыбается, позабавленный моей неосведомленностью.

– И кинотеатр. А еще, – он понижает голос, будто собираясь сказать что-то не для посторонних ушей, – спа.

Я чувствую себя совершенно дремучей.

– Это незаконно!

Люси усмехается.

– Мои поздравления. Теперь ты официально – девчонка из Ту-Харборс, Эббс.

* * *

Оказавшись на причале Авалона, я испытываю такое чувство, будто налетел ураган и перенес меня в иную вселенную.

– Не торопись, Эбби, – полушутя напутствует Бен. – Ты провела в Ту-Харборс целый месяц, и теперь тебе многое нужно переосмыслить.

Это не шутка. Квартал, по которому мы идем, состоит сплошь из ресторанов, между которыми умудрился втиснуться ультрасовременный пляж. Туристы толпятся в старомодных на вид кондитерских и кафе-мороженых. В воздухе витает стойкий запах рыбы с картошкой – похоже, это официальный аромат Авалона. Проведя месяц в спокойствии Ту-Харборс, я никак не привыкну к шуму главного города Каталины.

– Ну, разве я была не права? – Люси машет рукой в воздухе. – То еще местечко!

* * *

– Кто-нибудь делал это раньше? – спрашивает Алекс, инструктор по зиплайну. Мы все стоим на вершине горы – в одной из самых высоких точек острова. Трос для катания протянут через глубокий каньон, окаймленный эвкалиптовыми деревьями и кустарниками. Сверху пейзаж кажется мирным и привычным, поскольку в поле зрения нет ни единого сувенирного магазина.

Мы все согласно киваем, и Бен, низко склонившись надо мной, уточняет:

– Ты не врешь?

Какую бы игру я ни затеяла на пароме, Бен рад продолжить в нее играть.

– Не вру, – шепотом отвечаю я.

– Этому ты тоже в лагере научилась? Или занималась серьезно?

– Серьезно, – шиплю я в ответ. – Смотри и учись.

Мы выстраиваемся на платформе, и Алекс еще раз проверяет крепление наших страховочных ремней и надеты ли защитные шлемы, а его напарник Арон тем временем легко прыгает и скользит на другую сторону. Эти двое, помесь альпинистов с серферами, – приятели Кертиса, и они оказывают нам величайшую услугу, позволяя покататься.

– Сегодня будете работать в тандеме, так что разбейтесь на пары, – велит Алекс.

Бен вопросительно поднимает бровь, будто бросая мне вызов.

– Мы вместе?

Не делай этого, Эбби! Это плохая идея!

– Конечно.

– Сможешь поймать трос в конце? – уточняет Бен низким дразнящим голосом.

– Полагаешь, что я не в состоянии этого сделать?

– Я никогда не знаю, что о тебе думать, – с усмешкой отвечает он.

Алекс усаживает нас, как он утверждает, в базовую тандемную позицию, а по сути – я оказываюсь на коленях у Бена.

– Безопаснее всего тебе обнять ее, – напутствует Алекс Бена. – А ты, Эбби, держись за поручни. Одну руку отпустить можно, но не обе. Если, конечно, не хочешь умереть.

Я открываю рот.

– Шутка, – самым что ни на есть серьезным тоном объявляет Алекс.

Мы оказываемся у края платформы, и Бен, проведя пальцами по моим ребрам, обхватывает меня руками за талию.

– Нервничаешь? – От его теплого дыхания, щекочущего мне ухо, у меня в животе начинают порхать бабочки.

– Нет, а что?

– Ты напряглась всем телом. – Он крепче обнимает меня, как будто точно знает, какое оказывает на меня воздействие. И тот факт, что мы пристегнуты друг к другу в хитроумном приспособлении, как в секс-качелях, только усугубляет ситуацию.

– Не-а, со мной все в порядке.

Алекс по рации сообщает Арону, что мы готовы.

– Что ж, ребята! Хорошо покататься!

Сосчитав до трех, мы с Беном спрыгиваем с платформы.

Я тут же ощущаю резкий выброс адреналина. Бен крепче вцепляется в меня, а мимо смазанным пятном проносятся верхушки деревьев. Чип был прав. Именно такой опыт мне и требовался после утра, проведенного в распростертом на земле состоянии. Всем своим существом впитывая восторг полета по воздуху, я, должно быть, уподобляюсь собаке, которая едет в машине, высунув голову в приоткрытое окно.

Нас встряхивает, когда поручни внезапно ударяются о тормоз на канате, и мы отскакиваем назад на несколько дюймов. Я вижу стоящего на платформе Арона с веревкой в руках.

– Ловите, и я втяну вас, – кричит он.

– Не упусти, – шепчет Бен мне в ухо бархатистым голосом, от которого мое тело захлестывает еще одна волна чувственности. Черт подери, он что, нарочно это делает?

Я с легкостью ловлю веревку.

– Говорила же я тебе, что уже делала это прежде, – с ликованием восклицаю я, и Бен хихикает мне в волосы.

Арон втягивает нас на платформу, где нам следует дождаться прибытия Люси и Кертиса. Мне кажется, что адреналин разрушил еще одну преграду между мной и Беном.

По крайней мере, так кажется. Я прислоняюсь к нему, тесно прижавшись спиной к его груди и животу, а он обхватывает меня обеими руками. На мгновение я прикрываю глаза, купаясь в его объятии, как в солнечном свете.

– Ребята? – слышу я голос Алекса, зовущего повторить поездку. Оказывается, что Люси с Кертисом успели не только приехать, но и отправиться обратно.

Нас прикрепляют к тросу, и мы с Беном снова взмываем в небо. От холодного воздуха я покрываюсь гусиной кожей, невзирая на прижимающееся ко мне теплое тело Бена.

– Посмотри вниз, – говорит он мне в ухо. Среди горных вершин виднеется Тихий океан. Вода сверкает и переливается, будто усеянная сапфирами.

Проехавшись по тросу, мы оказываемся на платформе. Наши тела все еще сплетены воедино, точно удерживаемые магнитом, и мы оба притворяемся, что объятия Бена – штука совершенно естественная.

Когда несколько минут спустя мы отправляемся в завершающий полет, я не замечаю ничего вокруг, а лишь то, что находится прямо у меня перед глазами. Этот трос самый длинный, и мы все набираем скорость. Я отпускаю поручни и высвобождаю одну руку, чтобы добавить полноты ощущению полета.

И тут же понимаю, что это плохая идея.

Я теряю равновесие, и ветер разворачивает мое тело так, что я теперь смотрю в лицо Бену. Мои ноги вдруг оборачиваются вокруг его тела, как наручники, и я ничего не могу поделать. Мы продолжаем движение, и из-за скорости мне никак не удается отлепиться от Бена. Я завожу руку за спину в попытке нащупать поручень и ухватиться за него, но ветер с силой швыряет мое тело вперед. Мы начинаем закручиваться, и наши тела еще теснее вжимаются друг в друга. Когда мы врезаемся в тормозное устройство на тросе, наши носы соприкасаются, и мы смотрим друг другу в глаза.

Бен протягивает руку к моему лицу, и второй раз за день мое сердце начинает биться быстрее положенного.

Он хочет поцеловать меня прямо на зиплайне.

И я тоже этого хочу.

Рука Бена исчезает над моей макушкой, и я запоздало соображаю, что он собирается ловить веревку, а вовсе не касаться меня.

Он в самом деле ее ловит, и Арон втягивает нас на платформу. Люси с Кертисом, похоже, увиденное весьма позабавило.

– Какую знатную порнографию вы тут устроили, ребята, – тут же замечает Люси.

Бен усмехается.

– Да, Эбби говорила, что хочет попробовать себя в новом амплуа.

– Все когда-то случается в первый раз. Если мой приезд в Авалон можно сравнить с потерей девственности, то это – вполне логичный следующий шаг. – Я перехватываю взгляд Бена, в котором отражается нечто, мне неведомое, но заставляющее желудок нервно сжиматься.

– Дайте-ка я сниму с вас страховочное снаряжение, – вмешивается Арон. Он высвобождает нас из ремней, и мы отстраняемся друг от друга. То, что Бен больше не согревает меня своим телом, воспринимается как удар под дых.

– У меня тут ваши телефоны, – добавляет Алекс, передавая нам сумку, которую мы отдали на хранение перед началом сеанса.

Бросив взгляд на экран и увидев, который час, я тут же теряю всю легкость, которую испытывала во время катания, а из дальнего уголка сознания, куда я ее затолкала, выползает реальность. Колледж! Крайний срок! Какая же я глупая!

И плюс ко всему два пропущенных вызова и сообщение от Брук.

Традиционно удаляю его, не читая, но все же замечаю краем глаза слова «…ты в курсе новостей?»

Новостей? Каких еще новостей?

Теперь мне до смерти хочется вернуть послание сестры, хотя, возможно, она специально так написала, чтобы привлечь мое внимание. Эдакая эсэмэс-версия кликбейта.

Я пролистываю вниз, до другого не прочитанного мной сообщения – от Нины.

Нина: Ты это видела? Это же в корне меняет ситуацию! Мне кажется, это может повлиять на твое решение!

Пульс у меня учащается. Похоже, что-то в самом деле случилось, и Брук вовсе не пыталась меня подловить.

К сообщению прикреплена ссылка на сайт CNN, но, как и везде на Каталине, Wi-Fi в том месте, где мы находимся, отсутствует, и сеть тоже, так что узнать, в чем дело, не представляется возможным.

Поворачиваюсь и вижу, что Бен все еще стоит рядом со мной.

– Есть тут где-нибудь Wi-Fi поблизости?

– Не-а. С интернетом на острове плохо. Может, удастся поймать в одном из дорогих отелей.

Я снова проверяю, который час. «Циклон» отплывает через двадцать минут. Некогда мне бегать по окрестностям в поисках отелей с беспроводным интернетом. Придется подождать до возвращения домой.

Мы шагаем к причалу, но на этот раз я едва замечаю магазины и рестораны, не сводя глаз с экрана телефона – вдруг все же удастся поймать Wi-Fi? – и мысленно производя подсчеты. Если «Циклон» прибудет в Ту-Харборс к четырем, у меня останется еще целый час, чтобы узнать новости и принять окончательное решение.

Наконец мы достигаем причала, и я едва сдерживаюсь, чтобы не припустить бегом. Время пока есть. Незачем паниковать.

Или есть зачем?

«Циклона» нигде не видно.

– Мы что – опоздали? – лихорадочно выкрикиваю я, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Ах ты, черт! Сегодня же пятница, – ворчливо отзывается Люси. – Получила выходной – и совсем мозги отказали.

– Проклятье! – вторит ей Бен, потирая подбородок. – И у меня, похоже, тоже. По пятницам последний паром отходит в два часа. Теперь до полуночи ничего не будет.

– И что это значит? – «Дыши глубже! Все будет хорошо». – Как нам вернуться?

– На сафари-автобусе? – предлагает Кертис.

У меня начинает кружиться голова.

– Да ведь дорога займет два часа!

– Не говоря уж о том, что от этого драндулета меня всегда тошнить начинает, – беспомощно сообщает Люси.

Хоть я пока и не приняла решение относительно колледжа, не хочу упустить шанс только потому, что застряла на Авалоне. Особенно если появилось что-то, способное, по мнению Нины, повлиять на мой выбор. Зачем я только откладывала до последнего?

Положив руку мне на плечо – жест, который кажется очень интимным, – Бен отводит меня в сторонку.

– Что происходит?

Он внимательно всматривается в меня, и я успокаиваюсь на мгновение, как будто только что проделала одно из дыхательных упражнений Чипа.

– Мне очень нужно вернуться в Ту-Харборс. Немедленно.

Он кивает, не задав ни единого вопроса, и отходит дальше по причалу.

– Куда ты идешь? – кричу я ему вслед.

– Достать нам лодку.

Сковывающее мне грудь напряжение несколько рассеивается. Если мы возьмем напрокат лодку, я еще могу успеть. С надеждой наблюдаю за тем, как Бен входит в местную версию пункта проката.

– Что тебе сказали? – едва смея дышать, спрашиваю я, когда он возвращается через несколько минут.

– Есть тут у меня один парень знакомый. Он отвезет нас на своем скоростном катере. Прямо сейчас.

Я облегченно выдыхаю. Голова идет кругом, от избытка чувств хочется прыгнуть на Бена и заключить его в объятия. Но вместо этого я улыбаюсь ему самой широкой и искренней улыбкой, на какую способна.

– Ты потрясающий.

Его ответная кривоватая усмешка воспламеняет меня от макушки до кончиков пальцев ног.

– Я знал, что рано или поздно ты это поймешь.

* * *

Спустя примерно час огонек надежды в моей душе погас. К тому времени, как приятель Бена подготовил свое судно и взял нас на борт, минула уже половина четвертого. Сейчас почти четыре тридцать, а Ту-Харборс нет как нет.

– Долго нам еще, как думаешь? – плаксиво вопрошаю я Люси, как капризничающий ребенок в машине. – Мы плывем уже час. В Авалон мы быстрее добрались.

– Верно. Это потому, что «Циклон» – суперскоростное судно, которое движется очень быстро. – Люси всматривается в изрезанную береговую линию на горизонте, будто она может служить подсказкой. – Думаю, минут через сорок пять будем на месте.

Мое сердце подпрыгивает к горлу, и, глядя на нашего капитана, мысленно заклинаю его: «Быстрее! Пожалуйста, быстрее!»

Без десяти минут пять понимаю, что все усилия были напрасны. Я оседаю на скамью, чувствуя, как адреналин испаряется из моего тела, оставляя иссушенную пустую оболочку.

Я только и делаю, что упускаю инициативу, и решения принимаются без моего участия. Выбор, над которым я мучилась последние сорок восемь часов, вдруг в буквальном смысле уплыл у меня из рук.

Часы показывают пять. Вот и все – в колледж я не еду.

Глава 19

Когда в поле зрения наконец появляется Ту-Харборс, я не знаю, радоваться мне или грустить.

Бен с Кертисом спрыгивают на причал, чтобы привязать катер, а мой телефон трижды пиликает, сигнализируя о входящих сообщениях. Тех самых, которые я не получила на Авалоне. Все от Нины.

Нина: Прочитала?!!

Нина: И что ты решила?

Нина:???? Твое молчание меня убивает.

Да где же эта ссылка?

Я схожу на берег и, ничего никому не объясняя, бегу по причалу прямиком к веранде ресторана, где обычно можно поймать более-менее приличный Wi-Fi.

Да, повезло. Открываю вложение и жду, пока оно загрузится, замерев на месте из опасения, что, если пошевелюсь хоть чуть-чуть, соединение может быть сброшено. Наконец, вот она – статья от CNN.

«Прорыв в лечении болезни Гентингтона».

Я моргаю и моргаю, пока наконец зрение не проясняется настолько, чтобы я смогла прочесть текст.

Лекарства не нашли. Пока нет. И все же новость важная. Опубликованы первые результаты испытаний препарата, о котором говорил доктор Голд, – того самого, который начали применять на людях, страдающих от болезни Гентингтона, для подавления или облегчения проявления симптомов.

Похоже, препарат зарекомендовал себя гораздо лучше, чем надеялись врачи. Они называют это исследование самым многообещающим за последние двадцать пять лет.

Я внимательно вчитываюсь в последнюю строчку:

«Если препарат продолжит оправдывать ожидания, то может быть запатентован в течение последующих пятнадцати лет и будет бороться с восьмьюдесятью процентами проявлений болезни Гентингтона».

В течение последующих пятнадцати лет.

Черт подери! Неудивительно, что Нина мне весь день телефон обрывает. Если эффективность лекарства будет доказана до того, как у меня проявятся симптомы…

Значит, у меня еще может быть шанс на нормальную жизнь.

Ну, или почти нормальную – о какой я и мечтать не смела. С этим препаратом я смогу дожить до шестидесяти, не страдая от симптомов болезни.

Ноги у меня подкашиваются, и я сажусь на ближайший свободный стул.

Я настолько зациклилась на том, какими будут мои промежуточные годы – и сколько именно времени мне отпущено, – что вопросы «А если…?» вообще не приходили мне в голову – как и мысли о революционных препаратах.

«Это в корне меняет дело», – говорит ведущий специалист. Долбаный ведущий специалист!

В моей голове ослепительным светом вспыхивает лампочка новой мысли. Что, если мне не придется менять всю свою жизнь из-за треклятого конверта?

Наконец до меня начинает доходить, о чем на днях толковал Бен. Нужно прямо сейчас делать то, что хочется, не позволяя никому и ничему это испортить. Если я буду принимать каждое решение с оглядкой на болезнь Гентингтона, то никогда ничего не выполню правильно. Мне следует продолжать жить той жизнью, какой я жила до появления злосчастного белого конверта. И, прежде всего, необходимо пойти в колледж.

Часы на экране телефона спускают меня с небес на землю, показывая тридцать две минуты шестого.

Крайний срок миновал.

Меня захлестывает жаркая волна горького разочарования. Я поняла, что мне действительно нужно, как только это стало для меня недоступно. Снова.

Раздражение на саму себя продолжает клокотать в душе, но тут в голове что-то щелкает, и я припускаюсь бегом к дому Синтии, будто мне в кроссовки по усилителю скорости вмонтировали. Рывком открыв дверь, я мчусь в свою комнату, воодушевляясь все больше и больше. Не колеблясь ни секунды, просматриваю мейл и набираю указанный внизу номер.

Она отвечает после первого гудка.

– Тренер Джейкобсон?

– Да? – отрывисто бросает она, явно привыкшая ценить каждую секунду своего времени.

– Здравствуйте, это Эбби Фриман. Я хочу играть в вашей команде осенью.

– А, здравствуй, Эбби!

Я делаю глубокий вдох и продолжаю:

– Простите, что не отвечала на ваши мейлы. Мне нужно было разобраться с некоторыми семейными проблемами… очень непростыми.

– Жаль это слышать, – сухо говорит она. Голос ее ничуть не смягчается.

– Я ужасно себя чувствую оттого, что пропустила крайний срок подачи документов.

– Означает ли это, что ты все еще хочешь быть в нашей команде?

– Да. – В ответ молчание. Что ж, буду умолять, если это необходимо. – Очень, очень хочу.

Тренер вздыхает.

– Для кого-то это будет непростой сделкой.

Что она имеет в виду? Есть ли у меня шанс или уже нет?

– Я думаю, что ты станешь хорошим приобретением для команды, тем более сейчас, когда наш лучший доигровщик завершил обучение.

Я даже дышать не смею.

– Давай поступим так: я сама улажу вопрос с приемом, если ты мне сегодня же пришлешь требуемые документы. Опоздаешь – и я ничем не смогу тебе помочь.

– Договорились. – Мысленно я исполняю танец счастливой Люси. – Спасибо вам, тренер Джейкобсон.

– До встречи осенью, Эбби.

Нажав отбой, я тут же набираю номер Бена. У него есть Wi-Fi-роутер, через который он отправляет отснятый материал, и я хочу попросить воспользоваться этим устройством, чтобы переслать свои бумаги.

– Можешь зайти ко мне прямо сейчас? – торопливо говорю я, не давая ему даже толком поздороваться.

– Прямо сейчас? – В его голосе звучит удивление, а на заднем плане я слышу болтовню Люси и Кертиса.

– Ну, как только сможешь. И захвати свой Wi-Fi-роутер, о котором ты мне говорил. – Бен молчит так долго, что я уж думаю – он разъединился. – Алло?

– Что с тобой такое, Эбби?

– Ну пожалуйста? Я все объясню, когда придешь.

* * *

Полчаса спустя, заслышав у парадной двери голос Бена – он болтает с Синтией, – я как ужаленная спрыгиваю с кровати. Я уже заполнила все документы, и теперь мне нужен только беспроводной интернет, чтобы отправить их.

– Спасибо тебе огромное, – говорю я ему, когда мы оказываемся в моей комнате.

– Без проблем. – Он окидывает меня взглядом и вообще держится настороженно, будто не узнавая эту улыбчивую, полную энергии версию Эбби. Я его не виню. На протяжении нескольких часов ему довелось лицезреть меня в самых разных ипостасях: я льнула к нему на зиплайне, потом психовала, как ненормальная, теперь вот брызжу энтузиазмом.

– Ты принес устройство? – с дрожью в голосе спрашиваю я.

– Да принес я, принес, – заверяет Бен, но ничего мне не дает.

Ясное дело, ждет объяснений. Понимаю его тактику. В его руках вдруг оказалось средство воздействия, которым он намерен воспользоваться по полной.

Бен скрещивает руки на груди.

– Итак, что происходит?

Впервые я могу сказать ему правду. Ну, большую часть.

– Крайний срок подачи документов в Колорадо истек сегодня в пять часов. Так что, когда мы опоздали на «Циклон», я решила, что лишилась своего шанса.

– И потому понеслась вверх по холму, словно за тобой черти из преисподней гнались?

– Да. Я позвонила тренеру волейбольной команды, и она заверила, что все уладит, если я сегодня пришлю документы.

От его улыбки у меня теплеет на душе.

– Хорошо, Эббс!

Откашлявшись, я протягиваю руку.

– Так можно?

– Сообщения, которые ты сегодня получила. Ну, когда мы подплывали к Ту-Харборс… – От Бена ничего не скроешь! – Кто их отправил?

– Друг. – Теперь мы вступаем на более зыбкую почву. Как мне объяснить послания Нины, не вдаваясь в детали? Ведь я столь многое от Бена утаивала.

– Друг. – Помрачнев, он медленно кивает.

– Точнее будет сказать, подруга, – поясняю я, заливаясь краской оттого, что сразу не расставила все точки над i.

Бен делает шаг мне навстречу. Теперь он стоит так близко, что я отчетливо ощущаю его запах. Производители одеколона передрались бы за право запечатать в бутылочки эту пряно-древесную смесь с нотками соленых океанских брызг. Он еще на шаг сокращает расстояние между нами, и нас словно током бьет.

– Держи! – Он протягивает руку.

Я несколько раз моргаю. Ах, да! Wi-Fi-роутер.

Я делаю глубокий вдох и велю себе сосредоточиться.

Сажусь за стол и начинаю загружать документы, а Бен ложится на мою кровать и, упершись в нее локтями, наблюдает за моими действиями. В комнате так тихо, что слышно потрескивание царящего между нами напряжения, усиливающегося с каждой проходящей минутой.

Наконец последняя анкета загружена. Я встаю и поворачиваюсь к Бену, щеки мои пылают. Я возвращаю ему роутер, и он бросает его на кровать. Пульсирующая вокруг нас энергия усиливается, грозя воспламенить нас обоих. Мое тело дрожит, но я не понимаю, внутренняя это дрожь или внешняя, видимая Бену. Хоть бы внутренняя!

Он встает с кровати.

– У меня есть еще один вопрос.

Я собираюсь возразить, что он искушает судьбу, но тут он подходит ко мне почти вплотную, и я вообще теряю дар речи.

– Неужели ты действительно не чувствуешь того, что между нами происходит? – спрашивает он тихим голосом, но мне отчетливо слышно каждое слово.

Я натужно сглатываю. Ни один парень прежде не разговаривал со мной так прямо.

– Бен, я…

– Что такое? – В его взгляде сверкает раздражение. – Я тебя не понимаю, Эбби. Иногда мне кажется, что ты тоже этого хочешь. Но временами… ты ведешь себя странно. – Он сверлит меня взглядом. – Если тебе в самом деле нужно, чтобы я оставил тебя в покое, просто скажи, и до конца лета ты обо мне больше не услышишь. – От подобной перспективы у меня мучительно сжимается желудок. – Скажи, чего ты хочешь прямо сейчас.

Становится так тихо, что отчетливо слышится биение моего сердца. Откинув остатки сопротивления, я говорю чуть слышно:

– Тебя.

Он удивленно вскидывает брови, а я прижимаюсь губами к его рту, давая выход долго копившемуся напряжению. Одной рукой Бен обнимает меня за талию, а вторую кладет на затылок, зарывается в волосы, теснее прижимая к себе и явно не желая отпускать.

– Все лето об этом мечтал, – шепчет он мне на ухо, заставляя вспыхнуть огнем.

Мое тело потрескивает от напряжения, а ра-зум отрицает все мысли, не относящиеся к Бену, прикосновению его рук к моей коже и его языка к моему языку. Впечатление такое, что ему выдали руководство по использованию моего тела, которое он тщательным образом изучил.

Никто никогда не вызывал во мне подобных чувств.

Я и понятия не имела, что могу такое испытывать.

– Эбби! – разносится по дому призывный клич Синтии.

Мы с Беном отстраняемся друг от друга. Его глаза потемнели и сделались какими-то дикими. Уверена, что и мои такие же.

– Эбби, я приготовила тебе латте с куркумой, – продолжает тетушка.

Мне совершенно не хочется пить этот треклятый напиток.

– Уже иду! – кричу я в ответ дрожащим голосом.

Бен отступает на полшага. Мы оба все еще дышим с трудом.

– Черт, Эбби… это был…

Сводящий с ума, судьбоносный опыт. Такой, что никакими словами восторга не описать.

Несколько мгновений мы просто смотрим друг на друга, после чего я говорю:

– Мне все же лучше спуститься.

Он кивает и снова привлекает меня к себе.

– Увидимся завтра? – нежно шепчет он мне на ухо.

Выходя из комнаты, я чувствую, как мучительно сжимается у меня сердце. Без сомнений, именно этот поцелуй я стану считать эталонным и с ним сравнивать все те, что будут у меня в дальнейшем.

Глава 20

На следующее утро я шагаю по привычной тропе от дома Синтии пружинящей походкой, которую, наверно, видно даже из космоса, а мой новообретенный оптимизм заставляет чувствовать себя Дороти из «Волшебника страны Оз».

– Кто-то сегодня в хорошем настроении, – замечает Люси, когда я вхожу в хижину.

Уголком глаза замечаю усмешку Бена. Он, конечно, часть причины моего радужного взгляда на мир, но только часть. Не стоит забывать и о невероятном медицинском открытии в лечении БиГи.

В присутствии Люси мы оба стараемся вести себя как ни в чем не бывало и едва замечаем друг друга. Меня такое положение дел вполне устраивает. Я пока не поняла, что именно означает – или не означает – наш вчерашний поцелуй, но анализировать его точно не стану. Также я не буду переживать, можно ли мне целовать Бена, утаив от него свою болезнь, потому что, возможно, скоро она перестанет иметь такое значение, как раньше. События вчерашнего дня научили меня хотя бы тому, что не стоит принимать решения здесь и сейчас, если переживаю, как все может обернуться в дальнейшем.

А здесь и сейчас мне просто хочется наслаждаться развитием отношений с Беном, что бы они ни сулили.

* * *

Все утро мы с Беном будто исполняем некий замысловатый танец.

Проходя мимо, он непременно касается рукой моего бедра.

Я самым естественным образом прошу его втереть мне в плечи спрей от загара и дольше положенного выполняю его аналогичную просьбу.

Я ловлю на себе его взгляд, обслуживая клиентов.

Он видит, что я наблюдаю, как он поднимает байдарку.

– Мне нужны весла! – кричит мне Люси во второй половине дня.

Я бегу за угол хижины, чтобы принести их, и мое сердце начинает биться быстрее при виде Бена, собирающего разбросанное по песку снаряжение для подводного плавания. Это первый раз за весь день, когда нам удалось действительно остаться наедине. Мы скрыты от посторонних глаз в дарующей прохладу тени хижины.

Он поднимает голову и одаривает меня своей обычной кривоватой усмешкой.

– Ну, здравствуй!

– И тебе привет!

Когда он встает, наши тела практически соприкасаются, и у меня перехватывает дыхание. Он осматривается по сторонам, чтобы убедиться, что мы одни, после чего поспешно бросает сумку с масками и прижимает меня к стене хижины, упершись в нее ладонями.

Все происходит так быстро, что у меня нет времени на размышления. Мое тело инстинктивно выгибается навстречу Бену, голова запрокидывается, глаза закрываются. Я ожидаю поцелуя в губы, но он прежде нежно касается моей шеи, прокладывает пламенеющую дорожку к щеке. Я содрогаюсь, несмотря на то, что день теплый, и, запустив пальцы ему в волосы, притягиваю его к себе. Наконец, он находит мои губы, и я практически выдыхаю от облегчения. Поначалу поцелуй Бена очень мягок, а его вторая рука прижимается к моей щеке, но вскоре его извивающийся язык становится яростным и требовательным, вызывая у меня головокружение.

Если вчерашний поцелуй можно сравнить с взрывом напряжения, копившегося целый месяц, то сегодняшний более размеренный, завлекающий, дразнящий – Бен словно знакомит меня с кратким содержанием того, чего мне ожидать этим летом. Да пожалуйста!

Когда Бен наконец отстраняется, я не смогла бы ответить, сколько времени мы здесь находимся, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Он по-прежнему упирается руками в стены хижины с обеих сторон от моей головы, будто обещая второй заход поцелуев, – и плевать на длиннющую очередь, вероятно, уже собравшуюся с другой стороны.

Тут из-за угла выходит Кертис. При виде нас он останавливается так резко, что, должно быть, высекает искры подошвами обуви.

Глупо отрицать очевидное. Могу себе представить, какой у нас с Беном сейчас вид – щеки раскраснелись, губы припухли, лица почти соприкасаются. Красноречивое зрелище. Тут уж не отопрешься, не скажешь, что мы с Беном просто разговаривали. Ха-ха!

Сначала я пугаюсь того, что у нас могут быть неприятности. Кертис ведь, как-никак, управляющий. Но он лишь широко улыбается.

– Наконец-то!

– Наконец-то что? – спрашивает появляющаяся вслед за Кертисом Люси. Глаза у нее широко раскрыты. Бен опускает руки, но вместо того, чтобы убрать их, обхватывает меня за талию и привлекает к себе. Стоит нашим телам соприкоснуться, как их охватывает пламя.

– Ты хочешь сказать, что эти страусы все же высунули головы из задни… песка? – Сияя, она поворачивается к Кертису и похлопывает его ладонью по груди. – Это случилось до наступления августа, друг мой, так что плати.

– Ладно, – со вздохом соглашается он. – Десятка?

– Ой, я тебя умоляю! Мы же на двадцатку договаривались. Возьму у тебя из бумажника.

– Эй, погодите-ка! Вы что же – спорили на нас? – пищу я, ужасаясь тому, что мы с Беном стали темой для разговоров.

Люси угрызениями совести не страдает.

– Конечно! Еще неделька-другая – и из-за вас мне пришлось бы раскошеливаться. Слава богу, что вы скорее сговорились.

Мы с Беном переглядываемся. Похоже, пунцовый румянец поселился на моих щеках навсегда. Бен же воспринимает его как разрешение снова чмокнуть меня в губы – быстро, но сладко и с обожанием.

– Фу, ребята, постыдились бы! – добавляет Люси с широкой улыбкой.

* * *

В последующие несколько дней развитие наших с Беном отношений придает всему происходящему новую глубину. Мы по-прежнему плаваем на байдарке, но теперь его рука непременно касается моего тела, когда мы садимся в нее или, наоборот, выбираемся на берег. А когда мы все собираемся у костра, я лежу рядом с Беном, ощущая у себя на шее его негромкий смех. Время от времени он достает телефон, чтобы что-то заснять, но теперь чаще всего объектом его внимания становлюсь я.

Я беру выходной, и мы проводим его вместе, исследуя тропу, проход по которой воспрещен. Бен клянется, что ничего нам за это не будет, и так оно и есть, а в конце пути нас поджидает маленький тайный пляж. Надев снаряжение для подводного плавания и взявшись за руки, мы ныряем в воду и скользим под поверхностью к пещере. Наши тела практически невесомы, будто мы в открытом космосе, вода чистая и голубая, мимо проносятся рыбки, словно играют с нами в прятки.

Выйдя на берег, мы понимаем, что забыли полотенца. Я ложусь на теплый песок, а Бен склоняется надо мной, удерживая вес тела на локтях, и поцелуями выпивает соленые капли с моего живота, рук и шеи. Так мы наслаждаемся друг другом до самого вечера.

Наши отношения с Беном способствуют более тесной дружбе с Люси и Кертисом. По окончании очередного безумного выходного мы вчетвером задерживаемся на пляже после закрытия пункта проката. Врубаем музыку, танцуем и прыгаем на песке, и Бен снимает нас на камеру, потому что все вокруг такое сказочное, грех упускать момент: освещение изумительное, и мы выглядим как лучшие версии самих себя. Не переставая снимать, Бен привлекает меня к себе и целует на фоне розовеющего зефирного небосвода, и я гадаю, может ли что-нибудь быть лучше этого.

Оглядываясь на эти мгновения лета, мне кажется, я всегда буду вспоминать их как нечто суперъяркое, как пересвеченная фотопленка с таким буйством красок, что все они сливаются в единое яркое пятно.

Растворяются в ярком свете.

Глава 21

Ранее

– Черные лучше сочетаются с мантией, а телесные – с платьем, так что можешь выбирать любые…

Шел пятнадцатый день заключительного трехнедельного периода ожидания, по истечении которого мы с Брук наконец получим свои результаты. Кровь у нас уже взяли, и прямо сейчас где-то в лаборатории ее тестируют на болезнь Гентингтона.

Мы с мамой выбираем туфли.

– Черные хотя бы на плоской подошве, – резонно замечаю я. – Не нужно будет переживать, что споткнусь, когда пойду по сцене.

Мы только что забрали мантию и шапочку и теперь едем на маникюр – последний пункт в нашем списке дел перед завтрашним выпускным.

– Погоди-ка! – Мама смотрит на дорогу. Она всегда очень нервничает при виде скоростного шоссе. Главным образом потому, что обычно слишком долго ждет, прежде чем въехать на него, а потом с трудом вливается в поток машин. И сегодня не исключение. Два автомобиля сигналят в ответ на ее сложные змееобразные маневры. – Ах ты, сын пчелы!

Наконец, прочно утвердившись на шоссе, мама снова поворачивается ко мне.

– Нина ведь отдала тебе свой лишний билет, правда? Для Уилла?

Я киваю, стараясь избавиться от странной горечи, какую не чувствовала уже долгие годы. Вот и еще одну веху папа пропустит. После стольких лет безразличия, в течение которых я вообще о нем не вспоминала, от него вдруг приходит письмо, вскрывая новую рану – нет, не новую, а старую, хотя я думала, что она давно зарубцевалась.

– Кажется, я снова начинаю его ненавидеть, – признаюсь я, прижимаясь головой к окну машины. – Только еще хуже. Сильнее прежнего.

Мама чуть слышно вздыхает.

– Понимаю, милая, отлично понимаю. Но в том нет его вины.

– Правда? – тут же ощетиниваюсь я.

– С генетической точки зрения, да, он виноват. Как и во всем, что случилось прежде. В том, например, что совсем не знает своей блестящей, восхитительной прекрасной дочери.

– С этим трудно поспорить, – бормочу я в ответ. Кого же еще в этом винить?

– Если ты хочешь ненавидеть его за это, то в этом ты права. – Она на секунду умолкает, сверкая глазами в мою сторону. – Но над геном, отвечающим за болезнь Гентингтона, у него контроля нет. – Ее голос срывается, и она отворачивается. – Как не будет и у тебя, когда получишь результаты.

Вдруг мой желудок взрывается болью, и я складываюсь пополам.

Мама бросает на меня встревоженный взгляд.

– Милая, что с тобой?

– Не очень хорошо себя чувствую, – поспешно отвечаю я, с такой силой сжимая дверную ручку, будто от этого зависит моя жизнь. Мама опускает стекло, чтобы я могла подышать воздухом, но, похоже, мы мчимся по шоссе со скоростью ракеты, оставляя позади деревья и другие машины.

Или это моя жизнь летит слишком быстро? Выпускной, анализ крови, результаты в конверте. Еще несколько месяцев назад они казались безумно далекими, а теперь неотвратимо надвигаются. Дни утекают сквозь пальцы, как обратный отсчет до Нового года, и на заднем плане маячит призрак отца.

Маме пришлось три раза перестраиваться на соседние полосы, прежде чем наконец удалось съехать на обочину.

– Вот, попей. – Она передает мне бутылку воды, но у меня так сильно дрожат руки, что даже не могу поднести ее ко рту.

– Ох, милая, я понимаю. – По ее щекам скатываются несколько слезинок, когда она гладит меня по волосам и рукам, как маленькую. – На тебя столько всего свалилось. Слишком много. Моя бедная девочка.

Я втягиваю воздух, как будто долгое время задерживала дыхание, находясь под водой, а потом чудесным образом выплыла на поверхность.

– У меня такое ощущение, что я еду в скоростном поезде, следующем без остановок.

Мама обнимает меня и шепчет на ухо:

– Ты всегда можешь сойти. Просто скажи мне об этом.

Глава 22

Неделю спустя после нашего с Беном поцелуя Синтия приглашает его к нам в коттедж отпраздновать свой тринадцатый «день рождения» трезвости.

И Бен отлично вписывается. За ужином он дружески болтает с тетей и Чипом, обмениваясь информацией о тайных интересных местечках Каталины. Я только киваю, с трудом следя за ходом беседы, потому что Бен мягко массирует мне плечо, и меня переполняют мысли, к обсуждаемой теме никак не относящиеся.

К счастью, мне удается сосредоточиться на разговоре в тот самый момент, когда Синтия задает Бену важный вопрос:

– Сколько ты планируешь пробыть в Мартине, прежде чем отправишься в Лос-Анджелес?

– Сам пока не знаю. Зависит от того, когда я решу уехать отсюда, наверное. – Его взгляд жжет мне щеку, но я сосредоточенно наматываю порцию пасты на вилку. Если начну переживать о том, что будет, когда мы уедем с острова, то лишусь способности наслаждаться жизнью здесь и сейчас.

– У меня созрел тост! – Чип поднимает стакан. – За Синтию. Изо дня в день ты не перестаешь удивлять меня. Каким-то непостижимым образом тебе удается быть одновременно жесткой и мягкой. Сильной и уязвимой. Бойцом и любовницей. Очень хорошей любовницей, смею заметить. – Ну, вот еще удумал! – Поздравляю с тринадцатью годами!

Сияющая Синтия тоже поднимает стакан безалкогольного коктейля с мандарином и розмарином и чокается с нами.

– Спасибо! То, что вы сегодня со мной…

Она не договаривает. Стакан вдруг выскальзывает из ее пальцев, падает на пол и разбивается на тысячу осколков.

Я замираю на месте.

Она уронила стакан!

Бен тут же вскакивает с места, а мы с Чипом продолжаем сидеть как приклеенные. Наши взгляды встречаются.

Хоть бы это оказалась обычная неловкость! Только бы не первый признак проявления болезни, знаменующий собой начало конца.

– Все в порядке, – уверяет Синтия, хотя глаза ее красноречиво говорят то, о чем молчат губы.

Бен переводит взгляд с одного на другого, и до него наконец доходит, что мы что-то скрываем. Я быстро встаю, чтобы помочь убрать осколки, а потом увожу тетю в коридор, где нас не смогут услышать.

Синтия отвечает, прежде чем я успеваю задать вопрос:

– Это не то, что ты думаешь. Просто стакан был влажным и скользким, вот и все.

Я выдыхаю, хотя ее слова не до конца меня убедили. Доктор Голд говорил, что человек никогда не распознает симптомов и не связывает их с собой. Замечают другие. Я делаю мысленную заметку внимательнее присматривать за Синтией.

– Что ж, ладно. Хорошо.

Она убирает веник обратно в шкафчик.

– Ты рассказала Бену?

– Нет, – шепотом признаюсь я. Тетя никак это не комментирует, но я чувствую, что она удивлена. – Я жду подходящего момента.

– Разве такой вообще бывает? – мягко спрашивает она.

– Наверняка найдется время поудачнее, чем сегодня вечером.

Дай мне волю, и я буду повторять эту фразу каждый день до окончания лета. Впервые мне нужно сообщить о болезни по-настоящему, да не кому-нибудь, а Бену. Не знаю, легче это или гораздо труднее.

Несомненно одно – наши отношения уже не будут прежними.

* * *

Несколько ночей спустя я просыпаюсь на мокрой от пота простыне.

Мне приснился очередной кошмар, который я едва могу вспомнить. Теперь они мучают меня все чаще и чаще. Ну, вроде, чем лучше проходят мои дни, тем ужаснее ночи.

Обрывки сна порхают в сознании: лицо Брук превращается в лицо отца, а ямочка на его щеке вдруг становится ямочкой Синтии. Моя разрозненная семья выскакивает на меня, как сумасшедший чертик из табакерки.

Но даже после того, как образы растворяются, тревога не проходит, а выпускает на волю целую свору сомнений, которые часами грызут меня, не давая уснуть.

Надеются только простофили.

Ты прячешь голову в песок.

Болезнь настигнет тебя раньше, чем ты думаешь.

Иногда по ночам мне кажется, что она уже пришла за мной. Она огромная, бесформенная и зловещая, так что мне приходится выбираться из окна на свое тайное местечко, чтобы просто подышать воздухом.

Сегодня, оказавшись там, я замечаю лежащий у кресла-качалки аметист. Мой собственный заземляющий камень.

Сжав его в ладони, я делаю серию вдохов и выдохов.

Глава 23

Вопрос о девушке Бена возник сам собой во время наших следующих посиделок у костра.

Люси взбрело в голову поиграть в «Я никогда не…». Вопросы, по большей части, были шутливыми, но на некоторые Бен предпочел не отвечать, отхлебывая вместо этого пива и заставляя меня напрягаться.

«Я никогда не занимался сексом в машине», и все в этом духе.

Нет, я, конечно, понимаю, что он не девственник, но напоминаний об этом мне точно не требуется.

В какой-то момент Бен и сам сообразил, что игра постепенно скатывается в пошлятину, и предложил мне остаток вечера провести только вдвоем.

Искать уединения мы решили на плавучем доме его отца. Бен растянулся на палубе мягко и успокаивающе покачивающегося на волнах судна, я пристроилась рядом, и мы укрылись большим пледом. На безоблачном ночном небе ярко сверкали звезды, из маленького динамика доносилась меланхоличная мелодия в инди-стиле.

Я рассеянно поглаживаю ладонью ногу Бена.

– Приятно-то как, – бормочет он.

– Приятнее, чем было, когда ты кувыркался с кем-то в машине? – Я стараюсь говорить будничным тоном с нотками веселого заигрывания, но у меня ничего не получается.

– Да, – со стоном подтверждает Бен. – Знал ведь, что не следовало соглашаться на ту игру.

Я поворачиваюсь, чтобы смотреть ему в лицо, и принимаюсь целовать в ямочку над ключицей.

– Правда? Насколько приятнее?

Бен улыбается.

– В тебе проснулся дух соперничества?

– Не сомневаюсь, что это недостаток. Но не притворяйся, что Одра не была на высоте. Мысленно я отчетливо ее себе представляю.

Он отрицательно качает головой.

– С Одрой все было как будто не по-настоящему. Она никогда меня не знала. Совсем нет. Не так, как ты.

– Потому что мне знакома нынешняя версия тебя?

Это были отголоски нашего прежнего разговора о том, что каталинская версия Бена – самая верная и незамутненная. Отдаленность острова от остального мира избавляет от всякой ерунды, из-за которой мы привыкли переживать изо дня в день.

Бен приподнимается на локтях.

– С Одрой мы говорили исключительно о ней самой и о ее проблемах, а также о том, чем я могу ей помочь.

– Парень-спасатель спешит на помощь, – лишенным эмоций голосом объявляю я, ожидая, что он рассмеется, но он некоторое время молчит, и я замечаю, как мрачнеет его лицо.

– В тот вечер ты шокировала меня своими словами. Думаю, ты и сама не понимаешь, насколько была права. – Помолчав еще немного, Бен негромко добавляет: – На самом деле, ты помогла мне понять кое-что очень важное.

– Неужели?

Взгляд Бена становится отрешенным, будто мысленно он унесся за тысячи миль отсюда, но я не говорю ни слова, понимая, что он сам объяснит, когда будет готов. Я лишь удобнее устраиваюсь в его объятиях, не сводя глаз с его лица.

– Помнишь, я сказал, что если хочу изменить модель поведения, разорвать порочный круг, нужно докопаться до ее причины?

Я киваю и упираюсь подбородком ему в грудь.

– Расставшись с тобой тем вечером, я пришел прямиком сюда, на эту палубу, и все сразу понял. Дело в Оливии. Она – та самая причина.

Его сестра. Восьмью годами старше. Он почти никогда о ней не говорит. Я решила, что они не в дружеских отношениях как раз из-за разницы в возрасте.

– Она – тот самый человек, кого я практически всю жизнь пытаюсь спасти.

– Что ты имеешь в виду? – Воображение тут же услужливо подкидывает ряд сценариев, один другого ужаснее, от которых все мое существо переполняется ужасом. – Она серьезно больна?

– В некотором роде да. – Бен встречается со мной взглядом. – Она наркоманка. Все началось, когда ей исполнилось четырнадцать. Череда реабилитационных клиник, больниц и периодов завязки.

Бен говорит отчужденным голосом, будто и не о собственной сестре вовсе, а просто пересказывает услышанную по радио историю.

Сказать, что я поражена, – ничего не сказать.

– Мне очень жаль.

Он лишь плечами пожимает, безмолвно говоря: «Такова жизнь», и снова откидывается на палубу, заведя руки за голову. Я ложусь на спину рядом с ним, и мы оба смотрим на мерцающие над головой звезды. Наконец Бен заговаривает снова и негромким голосом рассказывает о годах, когда сестра жила дома, периодически исчезала на несколько дней, возвращалась и падала без чувств, так что он мчался к ней проверить, жива ли она вообще. О том, как брак родителей, и без того трещавший по швам, наконец рухнул окончательно. О том, как однажды обнаружил забытую сестрой в ванной коробку использованных шприцов и показал маме, а Оливия распсиховалась, назвала его наркоманом и выбежала из дома, хлопнув дверью. Она отсутствовала целых десять дней, и Бен был уверен, что в конце концов ее обнаружат мертвой, а виноват в случившемся будет он один.

Даже сейчас Оливия время от времени приезжает домой, клянется и божится, что завязала, а потом ворует деньги и снова пропадает.

Слушая его рассказ, я чувствую, что еще несколько кусочков головоломки успешно встают на свои места. Почему он всегда сразу же перезванивает маме, если пропустит вызов от нее. Почему так тяготится решением об учебе в колледже. Почему время от времени его глаза заволакивает тьмой.

– Вот почему ты хотел снять ту документалку. – Я снова кладу руку ему на грудь.

– Это не единственная причина, а, скажем так, дополнительный стимул. Кстати, частично из-за этого мой учитель по режиссуре и связал меня со съемочной бригадой. Он знает об Оливии. – Бен обнимает меня и теснее прижимает к себе, так что мне становится слышно его ровное сердцебиение.

– А где она сейчас?

– Где-то в Окленде. В начале лета мы все изрядно перетрухнули, когда несколько недель не могли ее найти. Отец собирался лететь туда, но в конце концов она обнаружилась у какого-то приятеля.

Я смотрю на Бена, открыв рот от изумления. Зная его, удивляюсь, отчего это он спокойно лежит тут, а не бежит хватать сестру в охапку и тащить ее прямиком в реабилитационный центр.

– Знаю, о чем ты сейчас думаешь. Поверь, я проделывал это, и не раз. Я бы все на свете сделал, чтобы вернуть свою сестру, прежнюю Оливию. – Его голос дрожит от эмоций, и у меня к горлу тоже подступает комок. – Когда мне исполнилось шестнадцать и я получил водительские права, то часто колесил по городу с пакетом фастфуда из «In-N-Out Burger», стараясь разыскать ее, убедиться, что она в порядке, покормить. Когда этого не случалось, я отдавал еду уличным бродягам, надеясь, что кто-то другой точно так же поможет моей сестре.

У меня сердце болит за шестнадцатилетнего Бена – и за Бена сегодняшнего. Чип прав. У всех свои заморочки. И своя тьма в душе.

– В какой-то момент все услышанное мной на встречах Нар-Анон[6] вдруг обрело смысл. В действительности мы ничего не можем сделать. Никто не заставит сестру завязать, пока она сама не захочет. Это было чертовски жестоким крушением надежд.

Некоторое время Бен молчит.

– Так что да, ты права. Я подсознательно встречался с девушками, которым требовался спасатель, поскольку был не в состоянии помочь собственной сестре.

Ох! Ну прямо удар под дых.

– Э-э-э, должна признаться, что чувствую себя настоящей задницей, – поморщившись, говорю я. – Мне очень жаль, Бен.

Он наконец встречается со мной взглядом.

– Это противоречит тому, что я говорю. По-моему, ты с первого дня сумела рассмотреть часть меня, скрытую от посторонних глаз.

– Что ж… возможно, не с первого дня.

Уголки его губ приподнимаются в улыбке.

– Верно. Когда мне удалось сразить тебя наповал своим очарованием, я решил побольше узнать о девчонке, которая видит меня насквозь. – Он понижает голос. – Даже если мне никогда не удастся до конца постичь ее душу.

Бен внимательно всматривается в меня в свете луны, и я вдруг понимаю, что пришел мой черед.

Я пытаюсь скрыть охватившую меня нервозность за легкомысленным тоном голоса.

– Вид у тебя такой, будто стараешься придумать, о чем бы меня спросить.

Он обнимает меня за талию.

– Не-а. Я сдаюсь. Не думаю, что мне удастся угадать твою историю. Остается ждать, когда ты сама ее расскажешь.

В волейболе это называется идеальной подачей. Бен забросил мяч разговора в самое подходящее место, чтобы я могла отбить его. Вот и наступило мое пресловутое «то самое время».

С чего же начать?

С начала.

– Ладно… – Пытаясь набраться мужества, я краснею. Неужели я правда это делаю? Подходящий ли сейчас момент?

– Что такое? – удивляется Бен. Похоже, мне удалось всецело завладеть его вниманием.

Идеальнее момента просто не сыскать, это я понимаю. Сердце у меня колотится как сумасшедшее, а перспектива во всем признаться кажется весьма соблазнительной. Хочется стереть, наконец, стоящую между нами тайну.

Ничего не происходит.

– Что ж… Я тебе уже говорила, что мои родители тоже в разводе, но не рассказывала, почему.

У меня перехватывает дыхание, и Бен пожимает мне руку, подбадривая и поощряя продолжать.

– Отец ушел из семьи, когда мне было пять лет, и с тех пор я его не видела.

Чувствую, как мысленно он помещает эту частичку информации в нужную папку существующего в его голове банка данных обо мне – точно так же, как я прежде делала касательно его.

– Ого. Вообще ничего о нем не знаешь?

Вот оно. Начну с письма и перейду к последним шести месяцам своей жизни.

Прежде чем я успеваю произнести хоть слово, представляю лицо Бена после того, как он все узнает. Он, конечно, отнесется ко мне по-доброму. Это же Бен. Взращенный на терапевтических встречах, побуждаемый матерью озвучивать свои чувства, сопереживающий по натуре и просто хороший человек. Правильных слов он, разумеется, найти не сумеет – а кто на его месте сумел бы? – и потому ограничится подходящими случаю расхожими фразами. Также он ухватится за исследования того медицинского препарата и станет уверять, что для меня есть надежда. Она и в самом деле есть.

Но его отношение ко мне изменится. Как у любого нормального человека. Даже если он лучше большинства просто нормальных людей. Так всегда и бывает после открытия конверта. Такое признание навсегда запечатлеет меня в его глазах определенным образом.

Теперь я точно знаю ценность мгновения до. Ну и пусть я эгоистка, не могу заставить себя признаться.

Я с трудом выталкиваю из горла будто проржавевшие слова:

– Нет, никогда.

Полуправда, маскирующая откровенность. В эту игру я играю все лето и так поднаторела, что делаю это без труда, хотя ощущение такое, будто камень проглотила, а обнимающая меня рука Бена вдруг кажется тяжелой, как доспехи.

* * *

Потом Бен возвращает меня на пристань, действуя очень бережно, словно я поделилась с ним большим секретом, хотя на самом деле я этого не делала. Он провожает меня к дому Синтии и долго целует на прощание. Наконец я ложусь в постель, но сон не идет.

Была ли я не права, солгав Бену сегодня?

Прежде чем в моих размышлениях возникнет вездесущий доктор Голд, я сама признаю, что верного или неверного решения в моей ситуации нет. У меня есть моральное право держать эту часть своей жизни при себе столь долго, сколько сочту нужным.

А еще есть так называемое безвыходное положение, созданное противоречащими друг другу пунктами правил. Попробую объяснить, в чем оно заключается. Если ты расскажешь кому-то о гене до того, как этот кто-то узнает тебя поближе и когда ты для этого человека всего лишь девчонка, с которой приятно целоваться, он с легкостью может бросить тебя и уйти. Но если ты расскажешь обо всем после того, как ваши отношения получат развитие, то точно знаешь, что потеряешь, если тебя бросят.

Воздух в комнате убийственно неподвижен. Сжимая в кулаке аметист, я выбираюсь из кровати и вылезаю в окно в надежде ощутить прохладу.

Медленно вдыхая и выдыхая, я пытаюсь выискать крупицы правды, за которые удастся уцепиться.

Этим летом мы с Беном существуем на острове в здесь и сейчас. С болезнью или без, любой сторонний наблюдатель с легкостью заметит стремительно надвигающуюся дату окончания наших отношений, как если бы она была вытатуирована у нас на лбу. Даже если мы пообещаем друг другу сохранить отношения за пределами острова, это не изменит того факта, что через три недели я буду играть в волейбол в Колорадо, а он – либо участвовать в съемках документального фильма, либо учиться в киношколе в Лос-Анджелесе. Как бы отчаянно мы ни старались сдержать слово, я понимаю, что в долгосрочной перспективе мы не сможем оставаться парой. Так зачем портить отведенное нам время, посвящая Бена в истинное положение вещей? Не лучше ли насладиться последними беззаботными деньками, безраздельным вниманием Бена и нынешней версией самой себя, пока не случится неизбежное?

Эти размышления усыпляют мою совесть и позволяют вернуться в постель. Однако заснуть мне не удается еще несколько часов.

Глава 24

Ранее

Через десять часов мы узнаем, является ли Брук носительницей гена. А еще двадцать четыре часа спустя придет мой черед.

Очередное дурацкое правило. Нельзя сообщать результаты в один день. Доктор Голд объяснил, что каждой из нас нужно время на то, чтобы свыкнуться с новостью, причем независимо друг от друга. Два положительных результата сразу – это чересчур. Не менее тяжела и ситуация, когда оказывается, что одному человеку повезло, а другому – нет.

Мы с Брук придумали, как нам казалось, отличную отвлекающую тактику для ночей, предшествующих получению результата, – составили список самых смешных комедий, чтобы смотреть их одну за другой, пока не заснем. Если заснем.

Добравшись до четвертого фильма, мы вообще перестали смеяться, а оставшийся нетронутым попкорн остыл и слипся комками.

В последние два дня у меня в голове вертелась лишь одна мысль, от которой никакому фильму в мире было не по силам меня отвлечь. И времени рассказать Брук почти не осталось.

– Мне нужно кое-что тебе сказать, – негромко начала я, отчасти надеясь, что она не услышит.

Сестра тут же повернулась, чтобы смотреть мне в лицо. Она так сгорбила плечи, что казалась совсем маленькой.

– И мне тоже. Но ты первая.

Сосредоточившись на пространстве между нами, я отпустила весь остальной мир.

– Я думала о том, что нам не следует этого делать. Узнавать результаты, то есть.

– Что? Почему?

– Потому что это не то, что нам в самом деле нужно прямо завтра. Возможно, стоит подождать до тех пор, пока нас к этому не вынудит жизнь.

Брук кривится.

– Нам необходимо все выяснить, чтобы выработать план на будущее. Известно ли тебе, сколь много усилий требует одна финансовая сторона вопроса? Мы будем не в состоянии сделать ни единого шага, пока не узнаем все наверняка.

– Ты только посмотри, как ситуация уже на тебя повлияла! – Я делаю глубокий вдох, чтобы избавиться от дрожи в голосе. – Что, если это знание сделает только хуже? Ты не сможешь отменить это решение. Я лишь хочу предложить несколько отсрочить момент истины, чтобы еще раз все как следует обдумать.

– Как следует обдумать? Разве не этим мы занимаемся последние полгода?

– Это не означает, что у нас нет права передумать.

Брук вдыхает и выдыхает, и ее лицо наконец становится нормального оттенка.

– Откуда у тебя вдруг взялись такие мысли?

Я с силой сцепляю пальцы, так что белеют костяшки пальцев.

– Мне страшно.

– Мне тоже страшно. – Она берет меня за руки и сжимает. – И все же я готова завтра узнать правду и так или иначе жить дальше.

Она ждет моего ответа. Адова Бездна плещется у меня в желудке подобно океанским волнам.

– Ладно.

Она обнимает меня. Мы обе дрожим, хоть и притворяемся, что это не так.

– Твоя очередь. – Я изображаю слабую улыбку. – О чем ты хотела поговорить?

Глядя на меня твердым немигающим взглядом, сестра заявляет:

– Я нашла папу.

Глава 25

– Как насчет этого? – Люси демонстрирует крошечный золотистый топик.

Одежда у нее не только разбросана по всей спальне, но и разлетается в разные стороны под действием огромного вентилятора, который мы установили посередине комнаты. В конце июля на Каталине адское пекло. Вчера, например, мы попросили Душку Маркуса принести кувшин колотого льда и весь его вылили себе на головы.

Однако жара нисколько не мешает активной подготовке к восемнадцатому дню рождения Люси, явно задумавшей выжать все, что можно, из наших последних двух недель на острове и решившей закатить двухдневную вечеринку. Сегодня мы едем в караоке в Авалон, а завтра на целый день запланированы водные развлечения.

Увы, но мои трехминутные сборы одежды на лето ознаменовались тем, что я не привезла с собой ни единой вещи для торжественного случая.

Я скептически осматриваю золотистый топик. Люси к ним явно неравнодушна – в отличие от меня.

– Ммм…

Она продолжает копаться в своем платяном шкафу.

– Ага! Смотри, что у меня есть! – Прозрачная белая майка на тонких бретельках. Пока это лучшее из всего мной увиденного.

– Беру!

Несколько минут спустя я вбегаю в дом Синтии и тут же слышу доносящийся из ее комнаты голос. Она говорит по телефону.

– Не уверена, что она к этому готова…

Поднимаю голову и вижу Шанти, внимательно смотрящую на меня со своего насеста в гостиной. После того, как она спасла мне жизнь, я почти ее полюбила.

– Привет, Шанти.

Она смотрит на меня своими маленькими птичьими глазками и отвечает голосом Синтии:

– О, привет, Брук.

Мой желудок камнем падает вниз. Поворачиваюсь к закрытой двери тетиной спальни. Она разговаривает с моей сестрой. Обо мне, что ли? И для чего это я не готова?

Я шагаю в свою комнату и долго-долго принимаю душ, чтобы избавиться от навязчивых мыслей. Глупость, вообще-то, потому что если Чип сейчас вернется домой, меня ждет взбучка за то, что трачу воду понапрасну.

Выйдя из душа, я открываю косметичку, к которой не прикасалась с самого приезда на остров. Я хочу накраситься не для того, чтобы не думать, о чем это Синтия с Брук говорили. Подготовиться как следует меня заставляет перспектива провести вечер в Авалоне, где так много людей и ресторанов. Я осторожно надеваю одолженный у Люси топ и свою лучшую пару джинсов, после чего подчеркиваю румянами скулы. А что – неплохо!

Проверяю телефон и убеждаюсь, что у меня есть еще несколько минут до выхода. Пролистываю череду сообщений от Нины, в которых она рассказывает, как дела у ее альтер эго Никки. Быстренько набираю ей ответ, и тут приходит мейл от тренера Джейкобсон.

Здравствуй, Эбби, Вопрос с твоими документами полностью решен. Тебе нужно лишь заполнить анкету о состоянии здоровья и прислать до завтра.

Тренер Дж.

Открываю ноутбук, пробегаю глазами первую страницу документа – укажите вашу фамилию, имя, адрес и прочее, прочее – и зависаю над первым вопросом на второй.

Имеются ли у вас заболевания или иные подтвержденные расстройства здоровья?

Я смотрю на вопрос не мигая. Несколько месяцев назад ответ был бы очевиден, не о чем и говорить.

Сейчас ситуация гораздо сложнее. По сути, это мгновенное и больно жалящее напоминание, что я уже не тот человек, кого приняли в команду, даже если внешне ничего не изменилось.

Один простой вопрос в середине анкеты.

Но для меня он многое значит.

Я до боли всматриваюсь в документ, пока он не расплывается у меня перед глазами.

Смогу ли я поставить галочку в ячейке «нет», выключить компьютер и жить дальше, как ни в чем не бывало? Тренер Джейкобсон едва ли узнает, что я солгала. Доктор Голд заверил, что результаты нашего теста строго конфиденциальны.

Однако последние два месяца я врала своим бездействием, и осознание этого медленно разъедало мне кожу слой за слоем, подобно кислоте. В самом ли деле я намерена скрывать свою болезнь последующие четыре года? Не говорить никому ни слова? Даже моим товарищам по команде, с которыми я буду проводить очень много времени?

Но и отметить утвердительный ответ я тоже не могу себя заставить.

Раздосадованная, я щелкаю по ярлыку, который создала для статьи про исследования лекарства. С тех пор, как Нина мне ее прислала, я прочла ее раз сто, не меньше, потому что она успокаивает меня, когда чувствую, что почва начинает уходить из-под ног.

Я быстро просматриваю информацию, позволяя ей волнами струиться в моем сознании. Разбитые вдребезги надежды. Революционный продукт. Подлинный шанс.

На этот раз я открываю комментарии, которых стало значительно больше с тех пор, как я читала их в последний раз.

Подобные чудодейственные средства появляются каждые пять лет, и ничего не происходит.

Доктора уже три десятка лет твердят о том, что близки к созданию лекарства. Но на сей раз я не стану лелеять ложные надежды.

Даже если препарат и окажется действенным, он точно не станет волшебной таблеткой. Придется каждый месяц делать укол в спинной мозг.

И то только в случае, если сможешь себе позволить. Наверняка стоить он будет сотни тысяч долларов. Лекарство для богатеев. А остальным что делать?

Нам уже многие годы твердят о подобных исследованиях. Позвоните мне, когда появится что-то, действительно способное помочь моей матери. И тете. И братьям.

Слова сливаются, и я не могу больше разобрать ни строчки. Мне нужно на воздух.

* * *

Когда мы пробираемся сквозь толпу в оживленном караоке-баре к нашему столику у сцены, Бен берет меня за руку.

– У тебя все в порядке?

С тех пор, как встретилась с Люси на «Циклоне», я только и делаю, что улыбаюсь притворной улыбкой и изображаю воодушевление, которого совсем не чувствую. Меня пугает, что Бен так чутко улавливает владеющую мной тьму. Но я не хочу ни думать о ней, ни тем более говорить, особенно при всех.

– Ну да. А что?

Он хмурит брови.

– Вид у тебя какой-то отрешенный.

Раз тактика «все прекрасно» не сработала, я тут же пробую другую – обнимаю его за шею и целую. И мир снова становится чуточку лучше.

К тому времени, как мы занимаем свои места напротив Люси и Кертиса, Бен и в самом деле убежден, что со мной все хорошо.

– За день рождения полагается выпить! – Алекс и Арон, наши инструкторы по зиплайну, которых Люси с Кертисом пригласили присоединиться к празднику, вносят поднос со стаканчиками.

Я пытаюсь подражать всеобщему энтузиазму, когда мы чокаемся, желая Люси всех благ, и выпиваем.

Спиртное обжигает мне горло.

Алекс и Арон уходят, обещая принести еще один поднос.

– Между прочим, ребята, сегодня вечером вам всем придется спеть, – сообщает Люси, указывая на сцену, где какая-то женщина проникновенно исполняет «I Will Always Love You».

Кертис фыркает.

– Ага, разбежалась.

– Ну, в честь моего дня рождения! – Люси смотрит на него щенячьими глазами, но он остается непоколебим.

– Пожа-а-алуйста! – канючит Люси. – Это ведь ты все время повторяешь, что живем лишь однажды…

Кертис окидывает ее взглядом.

– Я не прочь умереть, так ни разу и не спев в караоке.

Я содрогаюсь. Всего лишь на долю секунды, но Бен все же заметил.

– Уверена, что все в порядке? – снова спрашивает он, вскидывая брови.

– Это текила так на меня действует, – отшучиваюсь я. От осознания того, как все ужасно, мне почти удается засмеяться по-настоящему.

Пока мы ждем заказ, я прикладываю усилия, чтобы выглядеть, как обычная Эбби – ну, или почти обычная Эбби, которая лепит на себя ложь во спасение подобно пластырю. Я ожидала, что мне на выручку снова придет ощущение легкости, почти невесомости, как во время винного фестиваля, однако от выпивки я почувствовала себя еще мрачнее и беспомощнее. Безнадежнее.

Когда официантка ставит передо мной еду, я испытываю непередаваемое облегчение. Теперь мне есть чем заняться.

– Правда, Эбби?

Я поднимаю голову от бургера и вижу, что Бен ожидает ответа на вопрос, который я прослушала. Я киваю с двусмысленной улыбкой, которую можно истолковать и как искреннюю, и как саркастичную, в зависимости от того, с чем именно я соглашаюсь. Его взгляд задерживается на мне еще на какое-то время, будто он пытается прочесть мои мысли.

Удачи, приятель.

Я возвращаюсь к своему недоеденному бургеру, но он вдруг кажется мне отвратительным. Помятый и растерзанный, словно кто-то пожевал его до меня, а потом выплюнул.

Я отодвигаю стул и со словами «Мне нужно в дамскую комнату!» уношусь прочь, прежде чем Люси захочет составить мне компанию. Но не успеваю я сделать и пары шагов, как кто-то преграждает мне путь.

Женщина средних лет катит мужчину в инвалидном кресле, маневрируя в толпе. Когда пара приближается ко мне, я замечаю болезненно костлявые руки мужчины, которые, к тому же, сотрясает сильная дрожь. Похоже, у него Паркинсон.

Люди вокруг относятся к паре с пониманием, поспешно освобождают дорогу, но в глубине души – я уверена в этом! – каждый из них наверняка думает: «Хвала господу, что это не я!»

Или: «Надеюсь, что со мной такого никогда не произойдет».

Я же опускаю глаза в пол, поскольку знаю, что это мое будущее, и вопрос в том, когда, а не если оно меня настигнет.

Но, черт подери, взгляд сам устремляется к мужчине в инвалидном кресле.

Он пытается поднять с колен очки, но поднести их к лицу не может и раздраженно бормочет, когда они выскальзывают из его трясущейся руки и падают на пол.

Бен подхватывает их, не давая разбиться, и возвращает владельцу. Должно быть, он тоже наблюдал всю эту сцену.

Мой рот заполняется слюной, накатывает тошнота.

Такова и моя судьба тоже. И она настигнет меня гораздо раньше, чем мне бы того хотелось.

Вдруг становится ясно, что все лето я лишь обманывала себя. Пряталась от мира за ширмой оптимизма, как будто от этого ситуация сама собой разрешится. Думала, что смогу задвинуть болезнь на задний план, понадеявшись на одно-единственное медицинское исследование. Убеждала себя, что контролирую ситуацию, хотя в действительности приезд на остров был бегством.

Бен привычным уже жестом обнимает меня рукой за талию.

– У моего дедушки была болезнь Паркинсона. Жестокая штука.

У меня на лбу выступает холодный пот.

– Знаю.

– У тебя тоже есть такие знакомые?

Я высвобождаюсь из его объятий, бормоча что-то про туалет, но вместо этого пулей вылетаю на улицу.

Кажется, еще несколько секунд – и я дам волю слезам, которые сдерживала несколько месяцев, и устрою настоящий потоп. Кое-как набираю сообщение с извинениями, что плохо себя почувствовала, и пристраиваюсь в очередь на «Циклон».

Выдыхаю с облегчением лишь тогда, когда раздается рокот двигателя и паром отчаливает в сторону Ту-Харборс. Добравшись до дома Синтии, я наконец пытаюсь позволить себе разрыдаться.

Но вместо этого складываюсь пополам прямо перед коттеджем и исторгаю на свет божий содержимое своего желудка. Похоже, я настолько безнадежна, что даже заплакать не могу.

Собрав остатки сил, плетусь в свою спальню, где меня поджидает ноутбук, все еще открытый на мейле тренера Джейкобсон. Поспешно напечатав ответ, я нажимаю кнопку «отправить» и без чувств падаю на кровать.

* * *

Мои веки трепещут и поднимаются. Пытаюсь сглотнуть, но ощущение такое, будто вчера вечером мне в глотку заполз некий пушистый зверек, да там и поселился.

Вчера вечером…

Адова Бездна перемещается вверх по моему желудку, заползает в пальцы и тянется к телефону. Игнорируя многочисленные сообщения от Бена и Люси, я открываю почту.

Тренер Джейкобсон ответила ровно через три минуты после того, как я отправила свое письмо. Она вычеркнула меня из команды. Ощущение такое, что мне приснился кошмарный сон, от которого просыпаешься в холодном поту, но ответ тренера показывает, что я действительно совершила этот шаг.

Здравствуй, Эбби. По твоей просьбе я сообщила в администрацию, что ты передумала учиться в Колорадо. Назад пути уже нет. Желаю тебе удачи.

Мне следует испытывать какие-то чувства – сожаление, удовлетворение, облегчение, – но внутри лишь пустота. Я подобна пассажиру падающего самолета – не могу ничего сделать, чтобы предотвратить катастрофу.

Оцепенелая, я плетусь на кухню за водой и дозой кофеина. По коридору разносится мягкий голос Синтии.

Откидываю с лица сальные волосы и заглядываю в кухню.

Тетушка за столом не одна.

Напротив нее сидит Брук, прихлебывая чай с куркумой из моей любимой кружки.

Глава 26

– Что ты здесь делаешь? – У меня учащается сердцебиение. Поворачиваюсь к Синтии: – Ты знала, что она приедет?

Прежде чем тетя успевает сказать хоть слово, Брук вскакивает с места.

– Извини, что свалилась тебе как снег на голову, Эбби.

У меня раздуваются ноздри.

– Так зачем ты это сделала?

Синтия тоже встает со стула.

– Давайте-ка все сделаем глубокий вдох…

– Что ж, – хриплым голосом говорит Брук, – я понимаю, что ты расстроена, вот и подумала…

– И что же ты подумала? – взрываюсь я. – Что если приедешь сюда, все станет, как прежде? Что мы снова будем нормальными?

– Нет, – шепчет она, едва не плача. – Я хотела отправиться вслед за тобой, сразу как ты уехала, но мама не позволила. Велела дать тебе время. Я так и сделала. Но когда разговаривала с Синтией, она заверила, что ты отлично справляешься…

– Так и есть! Я действительно отлично справляюсь!

– Вот я и решила, что прошло уже достаточно времени. – Она склоняет голову на грудь.

– И просто свалилась, как снег на голову?

Готовлюсь к потоку ответных обвинений, но сестра смотрит в пол. Должно быть, впервые у нее нет крепкой линии защиты.

Мы все подскакиваем на месте, услышав три быстрых удара в дверь.

Я широко распахиваю глаза.

– Не вздумай заявить, что ты еще и отца сюда притащила!

Синтия с Брук переглядываются.

– Ты и правда это сделала! – обвиняющим голосом восклицаю я.

– Нет, Эбби, клянусь тебе! – уверяет Брук. – Никого я не тащила.

Синтия легкими шагами подходит к двери и распахивает ее. Мы с Брук следуем за ней по пятам.

– Привет! – беззаботно восклицает Люси, еще не зная, что тоже стала участницей разыгрываемой нами драмы. Она подходит ко мне, обеспокоенно хмуря брови. – Как ты себя чувствуешь – получше? Я тебе все утро сообщения посылаю.

Я потираю основание шеи, разминая пальцами мышцы. Совсем из головы вылетело, что вчера я сбежала с вечеринки, ни слова никому не сказав. Мне как будто гигантскую дырку в голове просверлили и забыли заполнить содержимым.

– Гораздо лучше. – Я пытаюсь придумать ложь, позволяющую не слишком вдаваться в подробности. – Я хотела предупредить, но у меня… разыгралась ужасная мигрень, и я решила вернуться домой, вот и поспешила на ранний «Циклон». Прости, что так получилось.

Люси беззаботно отмахивается.

– Рада, что тебе полегчало. Ты не отвечала на сообщения, и я не знала, поедешь ли ты с нами сегодня…

Вторая часть празднования дня рождения Люси включает подводное плавание и прыжки со скалы. У меня совершенно вылетело из головы.

Она переводит взгляд на Брук.

– Привет.

Брук придвигается ближе ко мне, но все же держится на некотором расстоянии.

– Привет, я Брук. – Она мило улыбается, и только мне известно, что это притворство. – Сестра Эбби.

– Я и не знала, что у тебя есть сестра, Эбби!

Не нужно смотреть на Брук, чтобы понять, как неприятно ей слышать подобное заявление. Вот и хорошо. Она заслужила его в наказание за свое неожиданное появление, хотя я ясно дала понять, что ей здесь не рады.

Я с энтузиазмом поворачиваюсь к Люси.

– Я готова к продолжению праздника.

Люси отвечает мне улыбкой.

– Уверена?

– Приму душ и приду на пристань.

Она переводит взгляд с меня на Брук, хмуря брови и пытаясь угадать, в каких мы с сестрой отношениях. С тем же выражением лица она обычно распутывает нитки бус. Пожалуйста, не делай этого, Люси!

– Ты тоже приходи, Брук.

– Правда? Э-э-э… – Брук бросает на меня неуверенный взгляд. – Только если Эбби не против.

Отлично разыграно. Она загнала меня в угол. Скажи я «нет», и буду выглядеть сущей ведьмой, да и Люси потом замучает меня вопросами.

Я посылаю сестре милую, но такую же притворную, как у нее, улыбку.

– Разумеется, не против.

* * *

По склону холма я спускаюсь самым размашистым шагом, на какой способна, чтобы Брук не смогла меня догнать. При этом я активно работаю руками и, наверно, похожа на размахивающего крыльями цыпленка, решившего принять участие в соревнованиях по спортивной ходьбе.

– Ты в порядке?

Голос Брук заставляет меня поморщиться. Вот уж не думала, что она сумеет идти со мной вровень, с ее-то коротенькими ножками!

– Мои друзья ничего не знают… ни о чем, – шиплю я. – Так что держи рот на замке.

– Эбби, я бы никогда…

– В самом деле? А мне почему-то кажется, что как раз наоборот – именно так ты бы и поступила.

Я решительно шагаю по побитым погодой деревянным доскам причала с Брук на прицепе и вдруг резко останавливаюсь, завидев присевшего у моторной лодки Бена, который развязывает булинь. Он поднимает голову, и на одно чертово мгновение меня охватывает непреодолимое желание поцеловать его, хоть моя жизнь и разваливается на куски. Мне хочется вернуться на плавучий дом его отца. Или на байдарку. Или делать еще что-нибудь такое, что позволит притвориться, будто у меня все в порядке.

Все это с самого начала было моей ошибкой. Притворство. Я заставила нас обоих поверить, что надо мной не довлеет страшная болезнь, которая очень скоро может пойти в наступление.

– Это Брук, сестра Эбби, – сообщает Люси, видя, что я не спешу просветить Бена и Кертиса, кого привела с собой.

Бен пожимает Брук руку, бросая на меня вопросительный взгляд, и я без труда читаю его мысли, словно он шепчет мне их на ухо:

Почему ты не сказала мне, что у тебя есть сестра?

Я отворачиваюсь, вдруг испытав настоятельную потребность полюбоваться береговой линией.

Люси хлопает в ладоши, чтобы привлечь внимание.

– Все готовы?

Они с Кертисом запрыгивают в моторку, и Брук осторожно следует за ними. Я пытаюсь проскользнуть мимо Бена, но он, явно предвидевший подобный маневр, ловко преграждает мне дорогу.

– Можно тебя на два слова? – Он сверлит меня взглядом.

Я с преувеличенным вниманием рассматриваю заусенец у себя на пальце.

– Прости, что убежала вчера. У меня жутко разболелась голова, я почувствовала себя неважно и…

– Эбби, поговори со мной. – Его голос подрагивает от нетерпения. – Что происходит?

– Ничего. Я в порядке.

Он встает вплотную ко мне.

– Ты далеко не в порядке. И, пожалуй, это единственное, что я могу сказать о тебе наверняка.

Еще секунда – и он дотронется до меня. Видно же, что он сгорает от желания обнять меня, защитить. Но на сей раз он бессилен что-либо сделать – от болезни меня не спасти. Я ношу в своем теле бомбу замедленного действия, и никому не известно, когда она рванет.

Я лишь хочу, чтобы все отошли как можно дальше, – пусть пострадаю я одна.

Глядя Бену прямо в глаза, я заявляю низким жестким голосом, который сама едва узнаю:

– Я не твоя сестра, Бен. Оставь меня в покое.

Он напрягается всем телом, как часовой на посту, а я прохожу мимо него и сажусь в лодку. Шлепаюсь на сиденье напротив Люси, и она шепчет мне одними губами: «У вас все в порядке?», указывая глазами на Бена. Я киваю и сдавленно улыбаюсь. Не позволю своей злой судьбе испортить ей вторую часть празднования дня рождения.

Кертис заводит двигатель, и я смотрю на водную гладь, чтобы не встречаться взглядом ни с Беном, ни с Брук. Бен – фигурально выражаясь, рана, в которой злодейка Брук готовится провернуть нож.

– Надолго приехала, Брук? – спрашивает Люси.

Я поворачиваюсь к сестре с самым хмурым выражением лица.

– Нет. Просто хотела сестру проведать, – отвечает она.

– Эбби постоянно о тебе говорит, – ровным тоном сообщает Бен. Лицо у него словно окаменело.

Я бросаю на него краткий взгляд, но этого достаточно, чтобы обжечься. Никогда не видела эту сторону его натуры.

Ну и чудненько. Возможно, я так его взбесила, что он сам оставит меня в покое.

– Вот оно! – кричит Люси, указывая на гряду отвесных скал, вырастающих из океанских глубин.

Подплыв поближе, Кертис глушит двигатель – к подножию нам предстоит добираться вплавь. Едва мы собираемся нырять в воду, как Брук взволнованно заявляет:

– Ребята, я останусь в лодке и отсюда на вас посмотрю. Для меня здесь высоковато.

Мне хочется прокричать в ответ: «ТОГДА КАКОГО РОЖНА ТЫ С НАМИ ПОПЕРЛАСЬ?» Однако я радуюсь ее боязни высоты. Чем дальше она будет от нас, тем лучше.

Друг за другом мы прыгаем за борт. Холодные океанские объятия пощипывают кожу, но плыть до подножия скал совсем недолго. Мы вылезаем из воды на огромный камень и, дрожа, ждем, пока обсохнем под солнечными лучами.

Глубокие расселины пересекают тело горы, как сеть кровеносных сосудов. Кертис ведет нас вперед, огибает валуны. Площадка для ныряния совершенно плоская и, судя по вытоптанной растительности, пользуется популярностью.

– Высота здесь примерно двадцать футов, – сообщает Кертис. – Чтобы не напороться на скалы внизу, нужно как следует разбежаться.

Я смотрю на аквамариновый океан, призванный погасить наше падение, и он кажется мне не таким уж далеким. Я несколько разочарована.

Брук машет рукой из лодки, и меня снова захлестывает волна гнева, такого жаркого, будто его специально в микроволновке подогрели.

– Сначала – именинница! – изображая энтузиазм, которого не чувствует, Бен пропускает Люси вперед.

Разбежавшись, она ныряет. Я слышу ее восторженный крик, за которым следует плеск – она нырнула в холодную воду. Бен с Кертисом улюлюкают, а я внезапно замечаю другой уступ, нависающий футах в тридцати над нами. Вот с такого я бы прыгнула с куда большей охотой!

Следующим идет Бен. Должно быть, стремится поскорее отделаться от меня. С тех пор, как мы сели в лодку, он на меня даже ни разу не взглянул.

Когда Кертис берет разбег для прыжка, я начинаю карабкаться вверх. Понравившийся мне выступ сверкает в лучах солнца, как желанный приз. Мне очень хочется туда добраться. Дорога не такая наторенная, как та, по которой мы взбирались, но все же достаточно камней, за которые можно уцепиться.

Меня словно какая-то потусторонняя сила подхватила и заставляет подниматься все выше и выше. Во мне клокочет долго сдерживаемый гнев и враждебность.

Хватаюсь за выступ и, напрягая подрагивающие бицепсы, подтягиваюсь вверх. Места для разбега здесь почти нет. Площадка малюсенькая, неровная, такая, что один человек едва помещается. При мысли о том, чтобы оторваться от земли, у меня перехватывает дыхание и накатывает эйфория.

Я почти слышу собственное имя, эхом летящее над горными вершинами, будто и они тоже празднуют мое победоносное восхождение. Вообще-то, это не эхо, а чей-то трубный глас, интенсивность которого нарастает.

Осторожно смотрю вниз и вижу Брук в лодке, отчаянно размахивающую руками. Ветряной мельницей она себя возомнила, что ли?

– Эбби! Не смей! Там слишком высоко!

Моторка кажется такой далекой, что слова сестры едва доходят до моего сознания. Отвесная скала зловеще выступает над океаном, но я смело делаю шаг вперед.

Ребята, должно быть, доплыли до лодки, потому что теперь до меня доносится целый хор голосов.

– Эбби, нельзя оттуда прыгать!

– Ты расшибешься!

– Спускайся!

Вопли не утихают, но их легко подавить. Для них этот прыжок не имеет такого значения, как для меня.

Закрыв глаза, я покачиваюсь на легком ветру. Несмотря на жарко палящее солнце, моя вспотевшая кожа покрывается мурашками.

Прежняя Эбби, та, которая не знала результатов своего теста, никогда бы не взобралась на этот уступ. Потому что ей было что терять. Моя нынешняя ипостась не собирается совершать самоубийство. Но если я все же прыгну и не выживу, не будет ли это означать, что я избежала судьбы гораздо худшей, чем та, что мне уготована?

Сгибаю колени, отвожу руки назад… и вскрикиваю, когда чья-то рука хватает меня за ногу.

– Кертис! – ахаю я. Он подтягивается – даже дыхание не сбилось! – и устраивается рядом со мной на узком выступе. Он единственный, кто способен так быстро взобраться по скале, чтобы «спасти» меня.

Мы смотрим друг на друга, как незнакомцы, говорящие на разных языках.

– Помочь тебе спуститься? – предлагает он. У него на лице появляется новое выражение – как будто он только сейчас узнал меня по-настоящему. Ну, вроде как кто-то ему сказал, что мы находимся в родстве, и он пытается отыскать схожие черты.

Я киваю в сторону океана, который напоминает гамак, приглашающий меня прыгнуть.

Не хочу отказываться от задуманного.

Я и так все время что-то оттягиваю, и ничего хорошего не получается.

В глазах Кертиса мелькает новое понимание.

– Тебе непременно нужно это сделать, Эбби?

Говорит он редко, но метко, никогда не упускает ни единой мелочи. Я киваю.

Он смотрит сначала на океан, потом оценивает уступ.

– Что ж, ладно. Однажды я и сам отсюда прыгал. Так как разбежаться здесь не получится, нужно постараться сигануть как можно дальше. Старайся держать тело вертикально. Вниз лететь долго.

Он отступает.

Набрав в легкие побольше воздуха, я прыгаю со скалы. Сердце, кажется, бьется у меня прямо в горле. Холодный воздух вихрем закручивается вокруг меня. Ощущение свободного падения настолько мощное, что мозг не успевает реагировать на происходящее. Как будто в прыжке участвует только мое тело, а разум остался на уступе.

Скорость падения столь велика, что океан немедленно поглощает меня, заставляет тело кувыркаться под водой, а я ничего не могу с этим поделать. Дезориентированная, я пытаюсь выплыть на поверхность. Мне требуется глоток воздуха. Но вместо него легкие заливает водой, и я давлюсь ею, кашляю и барахтаюсь в неспокойных волнах, бьющих меня в грудь. Пытаюсь позвать на помощь, но не хватает дыхания.

Я не хочу умирать.

Осознание этого наполняет меня дозой адреналина – но и паники тоже. Я не могу умереть вот так!

Необъяснимый прилив энергии вытаскивает меня на поверхность.

Ну, по крайней мере, так кажется моему лишенному кислорода мозгу. Брук вдруг обзавелась способностями супергероя и умудрилась втянуть меня в лодку. Она промокла насквозь, Люси плачет, а Бен дышит так, будто только что бежал марафон.

Лежа на спине, я хватаю ртом воздух, и тут на меня нападает кашель. Стоит мне сесть, и изо рта начинает литься вода. Я подтаскиваю ноги к груди и обхватываю их руками. Все лето я скрывала свой диагноз, чтобы не превратиться в девчонку, которую все жалеют. То, что случилось сейчас, в десять раз хуже. Я опускаю глаза, слишком изнуренная, чтобы видеть сочетание боли и шока на лицах ребят.

– Извините, – бормочу я.

– Что за чертовщину ты устроила? – Голос Бена дрожит от плохо сдерживаемого гнева.

– Ты не должна так поступать, Эбби! – истерически выкрикивает Брук. – Знаю, что не имею права ничего рассказывать, но как же иначе? Неужели все уже настолько плохо, что, по-твоему, лучше спрыгнуть со скалы, чем…

Чем жить с болезнью Гентингтона. Я сверлю ее взглядом, мысленно заклиная не произносить больше ни слова.

– Чем то, с чем имеет дело папа? – находчиво выкручивается она.

Бен прожигает меня глазами. Ложь, которую я рассказала ему об отце, снова всплывает у меня в голове: «Я вообще ничего о нем не знаю».

Бен поворачивается к Кертису с таким видом, словно у него по венам течет не кровь, а лед.

– Нужно выбираться отсюда.

Кертис заводит двигатель, и мы отплываем в полнейшем молчании.

Глава 27

На протяжении всего пути к дому Синтии Брук не произносит ни слова.

– Девочки мои! – тепло приветствует нас тетя, вытирая руки кухонным полотенцем. – Не ожидала, что вы так скоро вернетесь… – При виде нас она умолкает. Должно быть, видок у нас тот еще, как после военных действий. Она спешит к нам через гостиную. – Что произошло? Все живы-здоровы?

Брук тут же бросается в наступление. Она поворачивается ко мне, в ее глазах сверкает досада.

– Ответь мне, Эбби, – устало говорит она, – ты и правда пыталась свести счеты с жизнью? Чему я только что стала свидетельницей?

– Нет! – я решительно мотаю головой. – Клянусь, это не так.

– Пусть ты меня возненавидишь, но если ты опасна сама для себя, я позвоню доктору Голду и попрошу оказать тебе психиатрическую помощь. Ты должна помочь мне, Эбби. Дело не шуточное.

– Ничего подобного я не делала, Брук. Кертис раньше прыгал с этого утеса. И вообще, так многие делают. – Я смотрю на Синтию. – Блу-Кэвен-пойнт.

– Опасно, да, но не смертельно, – выносит вердикт тетя. Я придвигаюсь к ней поближе. Она – мой главный свидетель.

– Зачем тебе вообще это понадобилось? – не унимается Брук, распаляясь все сильнее. – Чем ты думала?

Ну и как ей объяснить?

– Э-э-э, я имею в виду, это похоже… Мне прежде никогда не хотелось заняться скайдайвингом, потому что этот вид спорта всегда представлялся мне экстремальным, слишком пугающим. Но теперь… Я, кажется, изменила точку зрения.

Брук честно пытается уразуметь мои лишенные логики слова, и я почти слышу, как скрипят шестеренки у нее в мозгах.

– Позвольте вмешаться, – говорит Синтия, и мы с Брук одновременно бормочем слова одобрения. Одному богу известно, куда нас может завести этот разговор. Если сестра предложит программу по борьбе с зависимостью, то я уеду. Снова сбегу. – Смею заметить, что иногда подобный диагноз заставляет человека изо всех сил схватить жизнь за яйца.

На лице Брук, наконец, отражается понимание.

– Вот именно, – подхватываю я.

– Или лучше сказать – за яичники? Жизнь ведь, как-никак, женского рода, и никаких яиц у нее нет. – Синтия тут же понимает, что мы с Брук не в настроении вдаваться в такие лингвистические тонкости, и решает самоустраниться: – Что ж, мне нужно бульон с косточкой доварить. Я буду рядом, девочки, если понадоблюсь вам.

С этими словами она величественно, как последняя спасательная шлюпка с «Титаника», плывет обратно на кухню.

– Я думала, ты разобьешься! – В ввалившихся глазах Брук сверкают слезы. – И мне придется беспомощно наблюдать твою кончину. – Она всхлипывает. – Я понимаю, что не имею права ни злиться, ни жаловаться на неудачные дни, как раньше, но как мне было не испугаться за тебя?

Возможно, потому что всеми силами старалась не смотреть на сестру с самого момента ее приезда, я вдруг замечаю, насколько сильно она изменилась: похудела так, что одежда висит мешком, а волосы стали тусклыми и посекшимися.

Ее потрепанный вид под стать моим чувствам.

– Я же сказала, что мне жаль. – Понимаю, что говорю, как восьмилетний ребенок, которого взрослые заставляют извиниться. Однако терзающие меня угрызения совести из-за того, что подвергла Брук такому эмоциональному испытанию, вовсе не означают, что я прощу ее за все остальное.

Долгое время она ждет, не говоря ни слова.

– Ну что ж, ладно. – Она выкатывает из угла свой чемодан на колесиках, быстро расстегивает молнию и запихивает внутрь косметичку с туалетными принадлежностями, которую я видела у нее сегодня утром.

– Что ты делаешь?

– Уезжать собираюсь.

Именно этого я и хотела, да. Однако, наблюдая за тем, как сестра трясущимися руками пытается застегнуть чемодан, я испытываю укол вины. Укол. Внезапно почувствовав сильнейшую усталость, я ложусь на диван.

– А!

– Раз ты не хочешь меня слушать, мне нечего здесь больше делать. Не стану навязывать тебе свое мнение.

С моих губ срывается горький смешок.

– Впервые за все время.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты в самом деле не понимаешь? – Я во все глаза смотрю на нее, стоящую передо мной в недоумении, будто ей память стерли.

Брук выдвигает вперед подбородок и становится похожей на привычную ипостась себя, привыкшую все держать под контролем.

– О чем ты толкуешь? – Я поражена ее стремлением переписать историю, а она тем временем продолжает напирать: – Не нужно мне было приезжать, Эбби. Хоть ты и не говоришь этого вслух, я понимаю, отчего ты не хочешь меня видеть. – На мгновение ее голос срывается. – Поверь, я ненавижу себя за то, что оказалась ген-отрицательной, гораздо сильнее, чем могла бы ты.

Погодите-ка. Что она только что сказала? Я в негодовании вскакиваю с дивана.

– Да ты шутишь! Вот, по-твоему, что происходит? Типа, я расстроена, потому что я носитель гена, а ты нет?

Брук округляет глаза, будто с трудом верит, какая я тупая.

– Ну да.

Я прямо-таки ощущаю, как от меня валит пар. Если Синтия в самом деле видит мою ауру, как утверждает, уверена, что она у меня сейчас огненно-красная.

Даже в худшие мгновения я не желала Брук подобной участи. Я никогда не бросила бы ее в огонь ради собственного спасения.

– В чем же тогда дело? – не сдается она. – Мы выступали единым фронтом, когда шли узнавать твои результаты.

При словах «единый фронт» у меня вскипает кровь. Плохо уже то, что она целых шесть месяцев непрерывно их повторяла. Однако то, как буднично она использует их после всего случившегося, вызывает у меня рвотный рефлекс.

– А потом ты перестала со мной разговаривать, сбежала на Каталину и заявила маме, что не хочешь меня знать. Если дело не в гене, в чем тогда? Отчего ты так зла на меня?

– Потому что это ты во всем виновата! – Все лето обвинение крутилось у меня в голове, и вот наконец выплеснулось на свободу.

Брук отшатывается, будто я ее ударила.

– Я виновата?

– Я никогда не пошла бы делать тест, если бы не ты! Лучше бы и не делала. Теперь моя жизнь уже никогда не будет прежней. Ты это понимаешь? Я никогда не буду прежней.

Вот и раскрыт мой самый мрачный секрет. Я отступаю на несколько шагов, чувствуя себя как хищник, внезапно попавший в ловушку, – сердце бешено колотится, взгляд бегает в поисках укрытия, но его нет.

Из кухни появляется Синтия.

– О, Эбби, – мягко восклицает она. Ее голос – само воплощение скорби. Сама-то она поступила правильно и не стала узнавать результаты теста. Чертов гений.

Брук раскрывает рот от изумления.

– Результаты в любом случае остались бы прежними.

– Мне следовало повременить! Тогда у меня было бы куда больше времени на поддержание веры, что все хорошо. Тебе такое было не по силам, а вот мне – вполне. Но теперь уже ничего не поделаешь!

Я впервые сказала это вслух. У меня вздымается и опускается грудь. Какое же облегчение – наконец высказать ей в лицо слова, которые долго томились в плену моего сознания.

– Ты сказала, что тоже хочешь узнать результат, – тихим голосом возражает Брук.

– Лишь потому, что ты уверяла, будто семьи, которые не проходят тестирование одновременно, распадаются, а ты хотела «выступить единым фронтом».

Она морщится.

– Эббс, я не имела в виду…

– Ты считала, что нам обеим станет проще планировать дальнейшую жизнь, если будем точно знать, что нам уготовано.

– Позволь заметить, что я так не считала, но…

– Тебе было мало узнать собственную подноготную. Понадобилось сунуть нос и в мою тоже!

Брук прищуривается, словно солнце светит ей прямо в лицо.

– Я думала, мы приняли это решение вместе. А выходит, я решила за нас обеих.

– Нет, ты просто сделала то же, что и всегда. Создала ситуацию и вынудила всех вокруг поступить так, как нужно тебе.

– Ничего подобного я не делала…

– Ты приехала сюда, зная, что я не захочу тебя видеть. Ты настояла на прочтении письма от папы, хотя я была против. Ты решила разыскать его, не поставив меня в известность! Почему, черт подери, я, по-твоему, уехала? Что ты планировала дальше? Силой устроить нам встречу?

Некоторое время она обдумывает мои слова.

– Ладно, Эбби, я тебя услышала. Но этот тест… Мы же полгода об этом говорили. Зачем ты согласилась, если на самом деле не хотела?

Этот вопрос впивается мне в кожу, как пропитанный ядом дротик.

В самом деле, почему я пошла против своего шестого чувства? Могла же изменить решение в то утро! Брук уже знала, что она ген-отрицательная. А у меня была возможность в последний момент дать задний ход. Остановить доктора Голда, прежде чем он надорвал конверт. Попросить его обо всем забыть. Я бы подождала… лет пять. Брук бы, конечно, расстроилась, но в то время и в том месте решать свою судьбу нужно было мне.

А я промолчала.

Усиленно рассматриваю коврик под ногами, кожей ощущая пристальный взгляд Брук. Жду, что она скажет в свое оправдание. Уличит меня в уклонении от ответственности.

Моя настоящая проблема в другом. Вместо того, чтобы принимать собственные решения, я всю жизнь слепо следовала за старшей сестрой, думая, что ей известны ответы на все вопросы.

Когда я наконец отрываю взгляд от пола, читаю в ее глазах лишь сожаление.

– Мне следовало внимательнее прислушаться к твоим желаниям, – говорит она сдавленным голосом. Щеки ее розовеют. – Ты права. Это я во всем виновата.

Сильно сомневаюсь, что она искренна в своем раскаянии, но старается взять на себя мою ошибку, если от этого мне станет легче. Частичка моего сердца устремляется к ней.

Пусть Брук и подтолкнула меня к принятию важного жизненного решения, вопрос в другом – почему я ей это позволила?

Она снова берется за ручку чемодана.

– Я уеду. Тебе нужно побыть одной. Как я понимаю, ты пока не готова меня видеть. – Она закусывает губу, и еще одна частичка моего сердца раскрывается ей навстречу. – Позвони мне, когда созреешь, Эбби.

Я отвожу взгляд.

Помявшись немного, она спрашивает надтреснутым голосом:

– Можно обнять тебя на прощание?

Я поднимаю на нее глаза, вижу, что она вот-вот уйдет, и мое сердце полностью оттаивает.

– Не уезжай, – шепчу я.

Ее нижняя губа начинает дрожать.

– Уверена? Если…

– Не уезжай, – повторяю я более твердым тоном.

Она смотрит мне прямо в глаза.

– Хорошо, я останусь.

– А иначе и быть не могло, дорогая, – сообщает Синтия из кухни. – Последний на сегодня паром уже ушел.

Брук давится смешком.

– Что ж, похоже, ты обречена терпеть мое общество.

* * *

В тот вечер все обитатели коттеджа ложатся стать очень рано, в «детское время», как говорится. Когда на следующий день я, шаркая, вползаю в кухню, оказывается, что добрая часть утра уже миновала. Какое там – почти настало время обеда. Синтия режет овощи из своего сада и сооружает из них красочный салат.

Брук сидит за столом, держа кружку так почтительно, будто та священная.

– Латте с куркумой? – указываю я жестом, хотя уже знаю ответ. Это и мой любимый напиток тоже, а запах куркумы я и вовсе за милю учую.

– Да! Как я раньше жила, не зная о его существовании?

– Я и тебе сейчас сварю, Эббс, – говорит Синтия, суетясь вокруг. – Тебе с кокосовым молоком или овсяным?

Я усаживаюсь за стол рядом с Брук.

– С кокосовым, пожалуйста. Спасибо, Синтия.

Брук искоса смотрит на меня.

– Я и не знала о существовании овсяного молока, пока сюда не приехала. – Я усмехаюсь, но тут же снова опускаю уголки губ. В ушах эхом отдаются собственные слова.

После обеда Синтия выпроваживает нас из дома, строго-настрого наказав мне показать сестре остров.

– Поверить не могу, что ты прожила тут так долго, – дивится Брук, когда мы направляемся к моей любимой тропе для пеших прогулок. – Здесь все такое…

– Уединенное?

– Маленькое. Просто крошечное. А с Wi-Fi как обстоят дела?

– Даже не спрашивай, – со смехом отвечаю я.

Мы с сестрой поднимаемся по тропе под раскидистыми кронами пальм. Я вовсе не обманываю себя – отношения между нами отнюдь не нормализовались. Но не потому, что я злюсь. Гнев расплавился прошлым вечером. Дело в том, что я чувствую себя чужой в собственном доме. Наша жизнь теперь делится на до и после: Брук с Эбби до БиГи и Брук с Эбби после. Я пока не знаю, как это «после» выглядит и как им управлять. Но ощущается как нечто странное и хрупкое. Мы взбираемся все выше по извилистой тропе, и так как Брук начинает задыхаться, прекращаем разговоры.

Брук сообщает мне отрывочные сведения о своих друзьях, но умолкает на середине фразы, когда примерно через полмили мы достигаем вершины. Отсюда открывается прекрасный вид на Каталину: сверкающая голубая вода, поросшие кактусами склоны холмов, покачивающиеся в бухточках лодки, струящиеся с неба лучи жаркого солнца и нежный шепот ветра. Магия Каталины в чистом виде, как ее называет Кертис.

Брук осматривается по сторонам и в какой-то момент тоже начинает понимать.

– Это место невероятное, – благоговейно бормочет она.

– Так и есть, – с нотками собственницы в голосе отзываюсь я. До конца жизни буду считать Каталину своим домом. – Пребывание здесь пошло мне на пользу.

Брук тихо смотрит на океан, а я впервые задумываюсь о том, как проходит ее лето. Она сидит взаперти в нашем коттедже в Колорадо, результат моего теста повлиял и на ее жизнь тоже. Вскрытый доктором Голдом конверт, подписанный моим именем, сообщил будущее не только мне, но и Брук. Что у нее есть сестра, которая однажды превратится в совершеннейшую незнакомку и станет, вероятно, говорить оскорбительные вещи. Которой сначала нужно будет помогать лишь чуть-чуть, а потом все больше и больше. Если это окажется непосильной ношей для мамы – или когда через много лет мамы не станет, – забота ляжет на плечи Брук, и ей придется склеивать осколки многих жизней, поскольку она единственная останется в здравом уме.

Я вспоминаю о выписанных ей доктором Голдом седативных пилюлях.

– Тебе бы, вероятно, это тоже пошло на пользу. – Я указываю на океанский простор, не глядя на сестру. – Чувствую себя прескверно оттого, что это убежище было доступно мне одной…

– Я рада, что оно у тебя есть. – Она делает глубокий вдох. – Я в порядке. И так было всегда.

Я вспоминаю одну фразу, которую она выкрикнула в пылу нашей ссоры дома у Синтии: «Мне уже не привыкать к плохим новостям».

– Можешь рассказать мне о своих тяжелых временах, Брук.

– Нет, не могу, – чеканит она категоричным адвокатским голосом. – Сама посуди: как мне сказать тебе, что у меня был плохой день? Или дерьмовое лето? Такое заявление сравнимо с пощечиной, правда же? – С ее губ срывается горький смешок. – У меня язык не повернется.

– Брук…

– Как я могу тебе пожаловаться? Это же будет ужасно эгоистично. – Ее голос дрожит. – Давай начистоту – мы обе знаем, какое событие следует считать несправедливым.

– Перестань! – Слова звучат с большей яростью, чем мне бы хотелось. Сестра начинает пугать меня своими разговорами.

Но ее как прорвало – не остановить. Она изливает на меня то, что все лето копилось в душе.

– Почему ты, а не я? – Она утробно всхлипывает. – Думаешь, меня это не терзает? Знала бы ты, сколько бессонных ночей я провела, гадая, отчего повезло мне одной.

Судя по виду – сморщенная, измученная, со следами слез на щеках, – ее никак нельзя назвать везунчиком.

– Все дело в ДНК, – напоминаю я. – Над ней никто не властен.

– И все же лучше бы это была я! – Она снова принимается плакать. – Я бы с радостью поменялась с тобой местами. В любое время. Хочу, чтобы ты это знала. – Мы встречаемся взглядами. – Хоть бы БиГи была у меня! Жаль, что ничего нельзя изменить.

Слова сестры наполняют меня печалью. Обнаружься болезнь у нее, я бы не пережила. Невыносимо было бы наблюдать ее в подобном состоянии и знать, что ничем не могу ей помочь.

То же самое она чувствует сейчас по отношению ко мне. Брук вовсе не везунчик. Болезнь Гентингтона ни одного члена семьи не щадит – это мне теперь известно наверняка.

Подчинившись порыву, я изо всех сил обнимаю ее худенькое, как у эльфа, тельце.

– В том, что происходит, нет твоей вины. – Эти слова рассеивают последние крупицы гнева к ней, и я еще крепче сжимаю ее в объятиях, как делала, бывало, в детстве, умоляя ее не ходить на детский праздник или иное мероприятие, куда мне нельзя было ее сопровождать.

Брук выдыхает, а когда заговаривает снова, ее голос едва различим.

– Хоть ты и заверила, что не испытываешь ко мне ненависти, я бы не стала тебя винить, если бы это было так.

– Это не так, – уверяю я, решив во что бы то ни стало заставить ее почувствовать себя лучше. – То, что больна именно я, не лишено смысла. У тебя вся жизнь расписана, как по нотам. Миру нужен такой блестящий юрист, как ты. А кого общество лишится в моем лице? – Всего лишь человека, который откладывает все дела на потом. Я даже в колледж не пойду.

Брук резво поворачивается ко мне.

– Что ты такое говоришь?

– Ну, в общем, я облажалась. – Я рассказываю ей об анкете про состояние здоровья, но то, что еще несколько ночей назад казалось стройным логичным рассуждением, теперь вдруг представляется куда менее обоснованным.

Брук внимательно меня выслушивает, будто я ее новый клиент, и мысленно сортирует информацию по полочкам, готовясь выстраивать линию защиты.

– Ты списывалась с тренером Джейкобсон? Уверена, что она сумеет убедить приемную комиссию сделать для тебя исключение.

Но я по-прежнему сомневаюсь, что хочу этого. Во всяком случае, в моей ситуации.

– В своем последнем письме она особо подчеркнула про «никаких исключений». Поверь мне, я досуха исчерпала лимит ее доверия. – Я ковыряю землю мыском кроссовки. – Думаю, ей не составило труда найти мне замену. Вероятно, уже нашла.

– Да ты шутишь, Эббс? Иногда мне кажется, что ты сама себя недооцениваешь. – Она смотрит на меня так, будто это я – старшая сестра.

– А ты когда к учебе возвращаешься?

Она понуро опускает плечи.

– Как только смогу взять себя в руки.

– Не припомню, чтобы у тебя раньше были с этим затруднения.

– В общем, ничего особенного, – поспешно заверяет она, но на ее лицо будто черная туча наползает. Я присматриваюсь к сестре повнимательнее. – Ну ладно, скажу. У меня проблемы со сном. И постоянные боли в желудке, от которых невозможно избавиться. Доктор Голд уже подбирает мне подходящее лечение, так что, надеюсь, скоро мне станет легче.

Я беру ее за руку. Больно видеть свою сестру-отличницу в таком состоянии!

– Я запланировала встречу со своим куратором перед началом следующего семестра, – добавляет она чересчур воодушевленным тоном. – Надеюсь, что к тому времени я отредактирую свой жизненный план и смогу все с ней обсудить.

Меня захлестывает чувство чего-то знакомого.

– Это новый жизненный план? Посвятишь меня в него?

– Я намерена положить конец болезни Гентингтона.

Я внимательно всматриваюсь в лицо сестры, ища признаки того, что она повредилась рассудком, но она предельно собранна.

– Я абсолютно серьезна. Это и правда мой новый жизненный план. Какие бы средства ни потребовалось для этого собрать, какие бы медикаменты ни лоббировать – или, к примеру, выступить за улучшение системы медицинского страхования, – я готова на что угодно, лишь бы был создан подходящий для тебя препарат.

– Не напрягайся ты так, – советую я, чувствуя себя, однако, польщенной столь яростной преданностью с ее стороны.

Брук улыбается, и напряжение рассеивается, утекает, как вода из ванны, откуда вытащили затычку. Она кладет голову мне на плечо.

– Я скучала по тебе, Эббс.

– И я тоже. Не окажешь ли мне услугу?

– Испытываю искушение ответить: «Проси что угодно». Хотя на самом деле меня это пугает.

– Я хочу, чтобы вернулась настоящая Брук. Мне не нужна эта лакированная версия. Не смей утаивать от меня свои беды.

– В моем окружении полно людей, кому я могу пожаловаться. А вот кто точно не заслуживает слушать мои стенания, так это ты.

– Что, если тем самым ты лишь делаешь хуже? Ну, вроде того, что жизнь у Брук такая идеальная, в ней не место ничему плохому. Я от подобных рассуждений только сильнее расстраиваюсь.

– Возможно, ты и права, – соглашается она. – Однако если тебе надоест слушать мои жалобы на занудную соседку по комнате или сломавшиеся щипцы для завивки, просто вели мне заткнуть пасть.

– Заметано.

Ощущая небывалый прилив энергии, мы поворачиваем назад. Фотографируемся вместе у каждого утеса, критически рассматриваем, что получилось, и наконец выбираем снимок, который нравится нам обеим. Я отправляю его маме, и она в ответ присылает пятнадцать сердечек. Ясно, что воссоединение сестер стало для нее большим облегчением.

– Нам нужно обсудить еще одну вещь, – осторожно говорит Брук, глядя на проскользнувшую у нас под ногами ящерку. По тону голоса я тут же догадываюсь, о чем речь. О папе.

– Брук, я не могу.

– Мы должны, Эббс. Ты, конечно, думаешь, что отлично понимаешь, каково ему сейчас, но все же позволь кое-что тебе рассказать.

– Прошу тебя, давай не сейчас. Я как выжатый лимон.

Ожидаю, что сестра начнет спорить со мной, но она и сама выглядит истощенной. Или, возможно, припоминает все, что я наговорила ей вчера, и в самом деле прислушивается к моим словам.

– Что ж, справедливо. Пока, во всяком случае.

Пока, во всяком случае. Слова звучат у меня в голове снова и снова, словно эхо летит по каньону. Интересно, сколько продлится это «пока»?

Незадолго до заката мы достигаем заключительного отрезка тропы, который, изогнувшись, приводит обратно на пляж. Вдалеке замечаю Кертиса, скользящего по волнам на своем кайтборде. Проверяю, нет ли поблизости Бена с камерой, но не нахожу его.

Брук замедляет шаг, чтобы понаблюдать за Кертисом.

– Он – не тот, кем кажется.

Я вспоминаю наш с Кертисом разговор тогда на уступе.

– Он великолепен.

– Между прочим, все твои друзья кажутся очень милыми.

– Если я все еще могу их так называть, – бормочу я. – Я же Люси весь день рождения испортила.

– Она не расстроилась, просто переживает за тебя. Думаю, ей хочется знать, что с тобой все в порядке.

Я быстро набираю Люси сообщение с извинениями.

Люси: Ерунда. Надеюсь, ты чувствуешь себя получше.

Я: Можем повторить твой день рождения?

Люси: Только если пообещаешь спеть.

Осознание того, что она хотя бы шутит, придает мне уверенности.

– И Бен тоже классный, – подчеркивает Брук.

Меня захлестывает волна сожаления.

– Я своими руками разрушила отношения с ним.

– Не верю. Он так смотрел на тебя вчера, Эбби.

– Типа, сожалел, что не дал мне утонуть?

Лицо у сестры вдруг становится предельно серьезным.

– Знаешь, я всю жизнь жду, чтобы какой-нибудь парень так на меня смотрел.

У меня в животе будто бабочки запорхали – и тут же опустились, придавленные свинцовой тяжестью невеселых дум.

– Но продолжит ли он так смотреть на меня, когда я все ему расскажу?

Брук поджимает губы, не давая ответа сразу.

– Что мне делать? – жалобно спрашиваю я.

– Этого я тебе сказать не могу, Эббс.

– Потому что боишься, что если твой совет не сработает, я обвиню во всем тебя и еще на три месяца перестану разговаривать?

– Частично да. Мы что же, уже обратили все в шутку?

– Похоже на то.

Завидев двух приближающихся велосипедистов, мы прижимается к горе, чтобы дать им возможность проехать, и шагаем дальше. Я решаю наступить на горло собственной гордости.

– Ну, пожалуйста! Мне просто необходимо услышать логичные советы Брук по этому вопросу.

На мгновение она задумывается.

– Придет время, и ты, вероятно, почувствуешь желание рассказать ему правду. Не знаю, сейчас или потом. Только тебе одной ведомо, когда наступит этот переломный момент. Но одно знаю наверняка: самое меньшее, что ты должна сделать прямо сейчас, – это извиниться.

– Верно.

– Понятия не имею, что между вами вчера произошло, но, когда ты вскарабкалась на ту скалу, парень перетрухнул не хуже меня.

Мы достигаем развилки: одна тропинка ведет к коттеджу Синтии, а другая – на пляж. Где я, скорее всего, найду Бена.

– Не пойти ли нам домой? – Я выбираю дорогу к тетушкиному дому.

К сожалению, Брук тут же разгадала мой маневр.

– Вчера ты без проблем прыгнула с высоченного утеса, а сегодня тебя пугает разговор? Не ты ли собиралась, выражаясь словами Синтии, схватить жизнь за яичники?

– С утесов прыгать, знаешь ли, куда проще.

– Чем поговорить с Беном?

– Он станет первым человеком, которому я когда-либо признавалась. – Я испытываю леденящий душу страх.

– Да, дело серьезное, – соглашается Брук. – Решать тебе. Я тебя не осужу, что бы ты ни выбрала.

Посмотрев на океан, я замечаю плавучий дом отца Бена, покачивающийся на волнах на привычном месте. Вспоминаю о той ночи на палубе, когда Бен поведал мне о своей сестре и о том, что в какой-то момент ему пришлось научиться отступать.

Сколь долго я еще буду потчевать его полуправдой, прежде чем он решит отказаться и от меня тоже?

Теперь я понимаю слова Брук о переломном моменте.

Открыв Бену правду, я могу потерять его.

Но и продолжая молчать, я его точно не удержу.

Глава 28

Спустившись на пляж, я вижу Бена, вытаскивающего байдарку из воды. Похоже, сегодня он ходил на ней в одиночку.

Вокруг ни души, и сердце у меня в груди стучит, как отбойный молоток, когда я приближаюсь к Бену. Заметив меня, он не улыбается. И не хмурится. Вообще никаких эмоций не проявляет. Как будто я ему чужая. Даже еще хуже. С чужими людьми он обращается, как с давно потерянными друзьями. Вот бы Брук увидела, как он теперь на меня смотрит! Возможно, тогда она изменила бы свое мнение.

– Привет! – предпринимаю я неловкую попытку. Щеки у меня пылают, и хочется провалиться сквозь… песок.

Он едва заметно кивает, и такое отношение действует на меня как ушат холодной воды.

Это другая сторона отношений с Беном. Если он расположен к тебе, то ты просто купаешься в его внимании и кажешься себе звездой, вокруг которой вращается его личная планета. И, наоборот, если он отворачивается, то чувствуешь себя заброшенной в отдаленный уголок галактики, мрачный, холодный и одинокий.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу.

– Мне очень жаль.

Замечаю в его глазах проблеск интереса.

– О чем именно ты жалеешь?

– Э-э-э… обо всем! – Его лицо снова становится отрешенным. Извинения никогда не были моим коньком. Я делаю глубокий вдох. – Мне не следовало говорить подобного о твоей сестре.

Он пристраивает байдарку на берегу в одну линию с другими.

– И что ты пыталась доказать тем прыжком? Счеты с жизнью свести решила?

Как мне объяснить ему, что у меня были прямо противоположные намерения? Я жить хочу.

– Просто стало интересно попробовать. У меня и в мыслях не было никого пугать до полусмерти.

– Понятно. Кертис поступил как треклятый придурок, позволив тебе прыгнуть. – Бен мрачно смотрит в противоположный конец пляжа, где Кертис вытаскивает из воды свой кайтборд, и я задумываюсь, какую еще кашу заварила.

– У тебя имелся скрытый мотив? – уточняет он, пронзая меня взглядом, точно иглой. Ясное дело, это мой последний шанс, поэтому оплошать никак нельзя.

– Спрашивай о чем угодно, – вдруг выпаливаю я.

Он ощетинивается.

– Значит, ты не можешь сказать мне правду? Мы все лето играли в эту игру, Эбби. Неужели этого было недостаточно?

– Пожалуйста! Я хочу быть честной с тобой. Дай мне шанс.

Бен награждает меня взглядом, красноречиво говорящим: «Тогда продолжай!»

– Я не знаю, с чего начать. Но готова ответить на любые твои вопросы.

Он ничего не говорит, но и не уходит. Что ж, уже хорошо. Я цепляюсь за эту возможность, как утопающий – за соломинку.

– Разве не ты у нас специалист по задаванию правильных вопросов и составлению из них историй?

Его губа слегка подрагивает.

– Ладно, Эбби, ты меня заинтриговала. Давай присядем.

– Зачем?

– Потому что у меня слишком много вопросов.

Опускаются сумерки, и мы устраиваемся под одним из тростниковых навесов на опустевшем пляже, расположившись бок о бок в шезлонгах. В байдарке, где он не мог видеть мое лицо, а я – его, говорить на эту тему мне было бы гораздо проще.

Помолчав немного, Бен спрашивает:

– Твой папа… он болен? – Он заключил это из того, что вчера сказала Брук.

– Да.

– Почему ты утаивала это от меня? – По раздражению в его голосе заключаю, что попала по больному месту. Он решил, что я ему не доверяю.

Имеется множество причин, по которым я ничего ему не сообщила, но я выбираю самую серьезную.

– Я чувствовала себя лучше, притворяясь, что ничего не происходит. – Бен слегка приподнимает брови, и я понимаю, что он не ожидал такого ответа.

– Ты не врала, говоря, что не видела его с пяти лет?

– Не врала. – Я поворачиваю голову, чтобы смотреть на него. – Но ты также спросил, не выходил ли он на связь… Так вот, полгода назад нежданно-негаданно он прислал нам с Брук письмо. Так мы и узнали, что он болен.

– Из письма? Безумие какое-то. – Его взгляд теплеет. Похоже, сказанная мной правда заставила его простить мне ложь прошлого, хотя он пока и не понимает, что львиную долю истины ему только предстоит узнать.

Наши пальцы соприкасаются, и он сжимает мою руку.

– Сочувствую из-за отца.

Кажется, он первый человек, кто мне это говорит.

– Спасибо.

– Что у него?

Тоненький голосок у меня в голове велит мне солгать, сбежать, спрятаться.

– Болезнь Гентингтона, – дрожащим голосом объявляю я.

Бен хмурится.

– Что это такое?

– Это смертельное заболевание, вызывающее разрушение нервных клеток мозга. – Я вижу, что он пытается осознать ответ, который я знаю наизусть. – Ну, это как если смешать Альцгеймер, Паркинсон и Амиотрофический латеральный склероз.

– Вот черт. – Бен с силой выдыхает и поднимается на локтях. Я почти физически ощущаю, как бешено вращаются шестеренки у него в голове. Он пока не знает, но мы только что достигли точки невозврата. – А каковы симптомы?

Я перечисляю их без запинки, как список покупок: депрессия, потеря памяти, потеря координации движений и способности мыслить здраво. Бен кивает, но я вижу, что он не вполне осознает всю тяжесть моих слов. Инстинкт подсказывает на этом остановиться, но я уже прошла полпути, и, раз уж начала, нужно высказать и самое ужасное.

– На последней стадии человек не может ни ходить, ни говорить, да еще и впадет в маразм. Это страшно, Бен. У отца симптомы проявились достаточно поздно, а обычно это случается ближе к сорока годам.

– И нет никакого лек…

– Лекарства нет.

У него вытягивается лицо.

– Ну хоть какие-то манипуляции помогают?

Я подтягиваю ноги к груди, желая съежиться и исчезнуть.

– Есть ряд препаратов для облегчения депрессии и хореи – это бесконтрольное дерганье конечностей. В целом спасения от болезни нет. Сейчас тестируют новое средство, которое могло бы помочь, но пройдут еще долгие годы, прежде чем появятся значимые результаты. Если появятся.

– Ты сказала, что заболевание смертельно?

У меня перехватывает горло. Бен выглядит таким расстроенным из-за новостей о моем отце.

– Да. Обычно люди с подобными симптомами умирают.

– Что ты имеешь в виду?

Будь на месте Бена другой человек, он удовольствовался бы приукрашенной версией разговора. Скорбно кивал бы, уверяя, как ему жаль, а на самом деле стремясь поскорее улизнуть. Но только не Бен. Он не станет бездумно бросаться словами сочувствия, не собрав прежде как можно больше сведений.

– Ну, например, можно задохнуться, подавившись собственным языком, поскольку больше его не контролируешь. Это самая распространенная причина смерти при болезни Гентингтона.

Бен откидывается обратно в шезлонг. И обдумывает мои слова. Я же перевожу взгляд на океан, тускло освещенный последними лучами заходящего солнца, и не вижу лица Бена, осмысливающего мои ответы и строящего из них кирпичик за кирпичиком прочное здание понимания. Ему не хватает последней, завершающей детали повествования.

– Известно ли, что вызывает эту болезнь?

Итак, этот вопрос задан. Меня захлестывает волна страха.

– Да. Генетика.

Бен беспокойно возится в шезлонге.

– Что это означает?

Мое тело начинает бить дрожь. Вдруг становится так тихо, что кажется – урони иголку, и услышишь, как она упадет.

Он знает.

Вероятно, догадался, стоило мне лишь упомянуть о генетике, и теперь окончательно уверился.

Я как будто выпрыгнула через застекленное окно и порезалась осколками. Однако нужно произнести роковые слова вслух.

– Мы с Брук обсуждали, стоит ли нам сделать тест. Прежде пришлось пройти длительную процедуру консультирования, потому что… э-э-э… людям трудно жить с подобным знанием. И все же мы решили узнать наверняка. – Молчание. На лице Бена не шевелится ни единый мускул. – Результаты нам сообщили через несколько дней после того, как я закончила школу. Брук оказалась ген-отрицательной.

Крепко зажмуриваюсь и добавляю:

– А я – ген-положительной.

Открываю глаза и ожидаю ответа Бена. Три секунды. Пять.

Он не смотрит на меня.

Не пытается прикоснуться.

С непроницаемым выражением лица он упорно глядит на небо.

– Хреново.

Хреново? Я жду, что он добавит что-то еще, но он продолжает молчать и прятать глаза. Понимаю, подобрать правильные слова непросто, я и не ожидаю, что он сложит в мою честь красивый сонет. Но это же Бен. Который по любому поводу найдет воодушевляющею фразу. Я надеялась, что он и сейчас не ударит в грязь лицом.

Ну, или хотя бы отреагирует, как нормальный человек.

Я утыкаюсь подбородком в колени, стараясь не показать, как больно он меня ранил. А я-то эмоционально обнажилась перед ним.

– Смешная ситуация, правда? Зацени иронию.

Бен наконец-то поворачивается ко мне.

– Что ты имеешь в виду?

– Мистер Спасатель. Твой радар засек меня с самого начала, хоть ты ни о чем и не догадывался и считал, что разорвал порочный круг. – Я смеюсь и никак не могу остановиться. – Меня невозможно спасти. У меня словно мишень на спине нарисована.

– Эбби. – Он принимает сидячее положение и поворачивается ко мне. – Не делай этого. – Кладет руку мне на плечо и пытается привлечь к себе. – Я не… я просто… Я не ожидал от тебя подобного признания. Дай мне секунду.

Я высвобождаюсь из его объятия.

– Все в порядке. Жалость мне не нужна. И напыщенные речи тоже. Теперь у тебя есть все ответы.

– Не следовало мне так напирать, чтобы их узнать. Я и подумать не мог… – мямлит он, глядя на собственные зарытые в песок ступни.

Жалеет, что узнал.

Боль такая, будто у меня кусок сердца вырезали из груди. Удивительно, что оно до сих пор бьется. Я и сама жалею, что узнала о себе подобное.

– Все в порядке, – повторяю я, стремясь как можно скорее завершить этот разговор. Глупо было думать, что я могу вывалить подобное на него и ожидать понимания. Я была о Бене слишком хорошего мнения, ослепленная его влечением ко мне. На самом же деле это глубокое чувство явилось всего лишь плодом моего воображения. – Даже хорошо, что теперь ты знаешь. И понимаешь, почему мы не можем быть вместе.

Я спрыгиваю с шезлонга, но Бен, предвосхищая это, успевает подняться первым и схватить меня за руку. Долю мгновения мы стоим, глядя друг другу в глаза, и я вижу промелькнувшую по его лицу тень того парня, с кем я познакомилась этим летом. Того, кем я его считала.

– Эбби, перестань. Приди в себя. Твое признание ничего не меняет.

Его галантность меня убивает.

– Именно, что меняет, Бен. Для меня оно меняет все.

Я поспешно вырываю руку и бегу прочь по песку, не останавливаясь до тех пор, пока, совершенно запыхавшаяся и разбитая, не оказываюсь у дома Синтии.

Глава 29

Я сижу на веранде, зачарованно слушая мягкий рокот океана, пока не становится совсем темно. Сейчас я не в состоянии видеть ни Брук, ни Синтию. Не хочу пересказывать им объяснение с Беном и выслушивать сочувственные возгласы, не хочу видеть в глазах сестры осознание того, во что превратилась теперь моя жизнь. Вот так-то открывать кому-то правду.

Одного я не понимаю касательно этой болезни – всякий раз как человек восстанавливает подобие нормальной жизни (колледж, Бен), у него тут же все отбирают. Как будто доктор снова и снова открывает тот треклятый конверт.

Я точно знаю, что свободная воля – это чушь собачья. Моя судьба была предрешена в день моего рождения.

Когда я вхожу в коттедж, все уже удалились на покой. На цыпочках прокрадываюсь в свою спальню и нахожу Брук крепко спящей в моей постели. Она тихонько посапывает и постанывает, за что мы с мамой давно прозвали ее храпушей. Вот и сейчас, заслышав привычные звуки, я чувствую, что дома.

Рядом с ней лежит ее iPad – похоже, она читала перед сном. Когда я перекладываю его на ночной столик, экран оживает, и я вижу домашнюю страницу денверского фонда сбора средств в поддержку людей с болезнью Гентингтона. Брук и сама записалась. Более того, она стала сопредседателем этого мероприятия. Посмотрев другие открытые ею вкладки, я испытываю бурю эмоций. Здесь есть идеи по сбору денег, включающие продажу выпечки, эстафеты в грязи и запуск роликов в сети. На другой странице обнаруживается подписанная сестрой петиция с требованием, чтобы Конгресс принял закон, запрещающий страховочную дискриминацию для пациентов с болезнью Гентингтона. Вот уж поистине, даже несмотря на то, через что ей довелось пройти, Брук по-прежнему крепко держит жизнь за яичники.

Как же я ей благодарна! Практически все столпы, на которых основывалась моя жизнь, оказались разрушенными, и тут старшая сестра приезжает на Каталину. Она – единственный человек, который не предал меня ни при каких обстоятельствах, как бы яростно я ее ни отталкивала.

Вероятно, она единственная, кто останется со мной до самого конца.

Печально, но это правда. Из медицинских форумов я узнала, что чаще всего бремя по уходу за больным ложится на брата или сестру.

Тут я задумываюсь о Синтии и папе. Не придется ли и ей в какой-то момент взять на себя заботу о нем? Брук сказала, что хочет что-то о нем сообщить, и я понимаю, что придет время, когда я не смогу больше убегать от правды, и мне придется ее выслушать.

Я осторожно кладу iPad на тумбочку и ухожу в гостиную. Тут есть полка, на которой Синтия хранит свои доисторические фотоальбомы. Я никогда их не листала, зная, чьи снимки увижу в потрепанных пластиковых кармашках. Прямо сейчас мне до отвращения не хочется смотреть на отца.

Но нужно. Я быстро нахожу альбомы и на самой первой странице вижу совместное фото Синтии и отца.

Я внимательно всматриваюсь в его лицо, чего не делала более десяти лет. Разглядываю каждую черточку, выискивая отличия от того образа, который еще хранится в моей памяти, и задумываюсь о его судьбе.

Листая страницы, я добираюсь почти до конца альбома, и тут один снимок привлекает мое внимание.

Это семейная фотография из Диснейленда. Синтия держит на руках маленькую семилетнюю Брук. Я – совсем еще крошка – обвинительно тычу пальчиком в Золушку, мама прикрывает рот ладошкой, подавляя смех, а папа улыбается, глядя на меня так, будто мне только что присудили Нобелевскую премию мира.

Я и не знала, что имеется фотографическое свидетельство той поездки – как не помнила и присутствие Синтии. Сказку о Золушке я слышала десятки раз и, кажется, спросила ее, почему она хочет выйти замуж за принца, когда они всего-то часок потанцевали вместе.

Я снова перевожу взгляд на отца. На его лице – выражение отчаянной гордости. Он протягивает ко мне руки, чтобы, очевидно, поднять в воздух и поцеловать.

Мы были семьей.

Эмоции душат меня, когда я смотрю на нас, таких счастливых и даже не ведающих, что в тот момент мы были счастливы.

Как он мог просто бросить нас? Как мог поступить так с нами, даже будучи в депрессии? Возможно, нечего и гадать. Теперь мне и самой отлично известно, как быстро можно все потерять без всякой видимой причины.

Унылая, я возвращаюсь к себе в комнату со снимком в руке. Мне казалось, что после объяснения с Беном хуже уже и быть не может, но вот – в моем сердце нашлось место для нового вида скорби. Едва я начинаю думать, что достигла дна, падать больше некогда, как всякий раз находится что-то, опускающее меня в еще более ужасные глубины.

Я осторожно отодвигаю Брук в сторону и сама устраиваюсь рядом с ней, как мы делали в прошлом бесчисленное множество раз. Луна за окном льет призрачный свет на тусклые воды бухты.

Я как будто заново переживаю свой первый день в Ту-Харборс: наедине со своими мыслями и созерцанием океана. Однако заглядывать в собственную душу сейчас не так страшно, как два месяца назад.

Теперь я знаю, что в ней царит горе.

До меня доносится легкий шорох – наверно, лиса прошмыгнула по склону холма.

Мгновение спустя на подоконник ложится черная тень. Кто-то стоит под окном! Вспышка страха пронзает меня подобно молнии.

Я смотрю на Брук, ожидая, что она подаст мне идею, и тут слышу голос:

– Эбби, это я.

Бен.

Осознание того, что под моим окном стоит он, а не незнакомец, ничуть меня не успокаивает.

Я выскальзываю из кровати и бесшумно выбираюсь наружу. Знойный воздух согревает мои голые плечи лучше шали.

– Что ты здесь делаешь? – Я старательно избегаю смотреть ему в глаза. Ни за что не покажу, как глубоко он меня ранил.

– Эбби, прости меня. Я так облажался. Наговорил ерунды. – Что-то в его голосе заставляет меня, наконец, поднять голову. Он взъерошенный, глаза покрасневшие. – Это не оправдание, но… я был ошеломлен и расстроен. Я и сейчас расстроен. – Он качает головой и добавляет чуть слышно: – Хотя это слово само по себе неадекватное.

Я с досадой качаю головой.

– Да. Я тоже была расстроена, Бен. Я считала… – Я умолкаю. Не могу же я ему признаться, что высоко его ценила и думала – он непременно найдет правильные слова в этой ситуации. И как разбила мне сердце его неспособность это сделать.

– Теперь я все понял. Мне очень жаль. Я правда осознал. Прочел все публикации о болезни Гентингтона, какие нашел в интернете. И видео посмотрел. Бог мой, это ужасно. – Он содрогается, и мне становится интересно, что он сейчас вспоминает – хорею с не поддающимися контролю конечностями или рвущее сердце невнятное признание тридцатилетнего больного.

Я снова ловлю его взгляд. Оказывается, Бен пристально смотрит на меня.

– Ума не приложу, как тебе вообще каждое утро этого лета удавалось вставать с постели. – Он делает шаг ко мне. – Я восхищаюсь тобой.

– Прекрати. – Сильной героиней-борцом-с-недугом мне хочется быть не больше, чем хрупкой болезненной особой. В любом случае едва ли меня можно назвать образцом для подражания.

– Кое-что из того, что я наговорил этим летом… Ты, должно быть… – Он умолкает и проводит рукой по своим растрепанным волосам. Вспоминает наши разговоры в байдарке о свободном выборе и судьбе. – Чувствую себя идиотом. Мне так жаль.

– Ты же не знал. Я не ставила тебе это в вину. – Невысказанная мысль повисает между нами. Тогда, но не теперь. Я инстинктивно отступаю обратно к окну.

– Я и прежде все портил, признаю. Когда ты мне сказала, я растерялся и сплоховал. – Бен чувствует мою неуверенность. – Правда! Например, я терпеть не могу открывать подарки прилюдно. Всегда проваливаюсь в играх на время. Не способен подобрать правильные слова, когда они нужнее всего. Монтировать видеосюжеты у меня получается куда лучше. – Он делает еще один шаг ко мне. – Хотелось бы мне вернуться в прошлое и изменить некоторые свои реакции и ответы, чтобы показать, что я на самом деле чувствую.

Меня одолевает любопытство.

– И на что это было бы похоже?

Бен смотрит на меня сверху вниз, согревая своим пристальным взглядом мою кожу под тонкой маечкой.

– Я всегда, в любое время буду в твоем распоряжении. – Он еще на шаг сокращает расстояние между нами и произносит чуть слышно: – Вот что бы я тебе тогда сказал. И это правда. Не потому, что хочу починить тебя. Ты не кажешься сломанной. Я вообще не думаю, что ты сломана. И никогда не была.

Не уверена, что готова поверить его словам – уж слишком они хороши, чтобы быть правдой. Бен как будто не вполне понимает, на что идет.

– Но…

– Я отдаю себе отчет в том, что это все меняет. Правда-правда. Но мои чувства к тебе остаются неизменными.

На этот раз я не нахожусь с ответом. Таким, который соответствовал бы его признанию.

– Знаешь, я, похоже, тоже не особо хорошо умею реагировать на замечания, – признаю я. – Хорошо, что теперь мы все друг о друге выяснили.

– Что – все? – с надрывом восклицает он.

– Ну, что из нас с тобой вышла бы плохая команда по разгадыванию шарад.

Его лицо озаряется улыбкой, а воздух начинает потрескивать от энергии, которая копилась между нами все лето.

– Не знаю, что делать дальше. – Я едва смею дышать под его пристальным взглядом.

Его глаза темнеют.

– Нет, знаешь, – говорит он низким хриплым голосом и, подойдя ко мне вплотную, заключает в объятия.

– Все не так просто, – возражаю я, пытаясь сохранять хотя бы видимость контроля, хотя тело велит заткнуться и просто сказать «да», немедленно капитулировать.

– Я играл по твоим правилам, – шепчет Бен мне на ухо. – Половину лета ухлопал, пытаясь задушить в себе потребность быть с тобой, Эбби. Пытаясь не отпугнуть тебя.

Мне следовало бы догадаться о его чувствительности.

– Но больше так продолжаться не может. – Он обнимает меня одной рукой, а другой поглаживает по щеке, заставляя смотреть себе в глаза. – Этого недостаточно. Я хочу быть с тобой, Эбби.

У меня сердце едва не останавливается, когда я вижу, насколько он уязвим.

– Скажи, что и ты этого хочешь, – шепчет он.

– Я не знаю, Бен, – бормочу я, уткнувшись ему в плечо. Разумеется, я тоже этого хочу. Проблема в другом – могу ли я себе это разрешить?

Он прокладывает дорожку из поцелуев вдоль моей шеи, поднимается к щеке, так что наши лица почти соприкасаются.

– Я – да, Эбби. Я люблю тебя.

Я ахаю. Я люблю тебя.

Эти три слова лишают меня самообладания. Я закрываю глаза и позволяю себе поверить, что так будет продолжаться вечно.

* * *

Мы проскальзываем в комнату Бена в плавучем доме его отца.

Он крепко обнимает меня, во взгляде пылает невысказанный вопрос.

Есть только один правильный ответ – я привлекаю Бена к себе и целую его в губы, с каждым касанием безмолвно сообщая: «Да, я хочу этого. Я желаю всего тебя. Да, да, да». Наконец, мы падаем на кровать, переплетаемся телами, превращаемся в сгусток ощущений.

Я освобождаюсь от своей тонкой маечки и вожу ладонями по телу Бена, ощупывая мускулы, стремясь познакомиться с каждым участком.

Он нашептывает мне на ухо обещания и нежно ласкает там, куда не достают губы.

Мы – комок рук и ног, горячей кожи и жаркого дыхания.

Вдруг я чувствую холод – это Бен отстранился от меня и зашуршал оберткой. Презерватив надевает.

В следующее мгновение он уже снова со мной, и наши тела купаются в лунном свете. Он осматривает меня всю, оттягивая момент сближения, мягко отводит мне волосы со лба.

– Бен, – шепчу я и устремляюсь к нему всем своим существом. Наконец, мы сливаемся, становимся единым целым.

Ощущение такое, будто я падаю, а потом понимаю, что умею летать.

Я неуязвима.

Он прожигает меня взглядом – наши глаза, тела, души сплавлены вместе, – и, клянусь, мне никогда не забыть этого мгновения. Даже когда болезнь отнимет у меня память, я найду способ сохранить это воспоминание, и оно будет поддерживать меня.

Глава 30

Меня будит вспышка яркого света. Это первый увиденный мной восход на Каталине. Я сонно отрываю голову от плеча Бена и в щель между неплотно задернутыми занавесками вижу янтарно-персиковые завитки на небе над горами.

Я люблю тебя.

Признание Бена все еще звучит у меня в ушах. Осторожно, стараясь не разбудить, провожу рукой по его груди. Гляжу на него, и меня переполняет волна тепла. Эти чувства больше привязанности, желания и дружбы.

Он – лучший человек из всех, кого я знаю.

При этой мысли желудок у меня устремляется вниз, словно я опять лечу со скалы, и Адова Бездна наконец дает о себе знать.

Он – лучший человек из всех, кого я знаю. И я погублю его.

Я снова смотрю на него, и мне вдруг все становится ясно.

Как же я не заметила этого ночью?

Три маленьких слова, даровавших мне свободу, закуют его в кандалы.

Он заверил меня, что ему все равно, что для него ничего не изменится. Теперь же эти слова кажутся мне крошечными обещаниями. Уверена, он в это верит, но я не должна допустить, чтобы он и впредь так считал.

В какой-то момент Бен осознает, на что подписался. Я ведь его знаю, он не позволит мне уйти. Даже несмотря на то, что должен. Даже если сам этого хочет. Он останется со мной из преданности, жалости или мнимой надежды, что меня как-нибудь удастся вылечить.

Я бесшумно выскальзываю из постели, быстро одеваюсь и накидываю на себя висящий на ручке двери свитер.

Бросаю прощальный взгляд на Бена и вижу, что он уже проснулся и смотрит на меня.

– Ты испугалась, – говорит он.

– Нет. – Звучит фальшиво, даже для меня. Он садится на постели и протягивает ко мне руки, но я ловко уворачиваюсь.

– Ты и правда решила просто уйти, не сказав ни слова?

– Я даю тебе шанс еще раз все обдумать. Не собираюсь призывать тебя к ответу за то, что ты сказал вчера ночью. – Видя, как он открывает рот, чтобы запротестовать, я поспешно продолжаю: – Прочитать несколько статей о болезни Гентингтона недостаточно, чтобы с готовностью заявлять о том, – я натужно сглатываю стоящий в горле ком, – что ты сказал мне.

Его взгляд вспыхивает огнем.

– Я и раньше знал, что люблю тебя, Эбби.

Но теперь это признание повергает меня не в волнение, а в ужас. Пораскинь Бен мозгами, и сам испугался бы подобного заявления.

– В том-то и проблема.

Он хмурит брови и наконец понимает, что к чему.

– Эбби, нет. Не уходи.

– Я не могу так с тобой поступить.

Бен вскакивает с кровати, хватает меня за плечи и заставляет смотреть себе в глаза.

– Я же сказал вчера ночью, что мне все равно.

– Со временем тебе перестанет быть все равно. – Бен глубоко мне не безразличен, и именно поэтому я не позволю ему через это пройти. Лучше я сейчас пожертвую собой ради него, чем потом он – ради меня.

– Выходит, ген-положительные люди не могут вступать в отношения? Перестань, Эбби! Я вчера прочитал достаточно на сайтах и форумах, посвященных болезни Гентингтона, чтобы понять, что это не так.

При мысли о том, что Бен изучал эту тему, на меня накатывает дурнота. Он как будто увидел меня обнаженной, распластанной под лампой с самым жестким флуоресцентным светом. Я вырываюсь из его рук, хотя вдали от него испытываю физическую боль.

– Я не хочу подвергать тебя такому испытанию. От этого я сама себе кажусь монстром.

– Но тебе же неизвестно, что может произойти, – мягким терпеливым голосом отвечает Бен. – Никто не в состоянии предугадать будущее. Например, у меня обнаружится рак задолго до того, как у тебя проявятся симптомы. – От подобной чудовищной мысли у меня тут же пересыхает в горле. Должно быть, мое лицо сделалось совсем уж встревоженным, потому что Бен берет меня за руку и поясняет: – Я просто хочу сказать, что, пока ты ждешь своих симптомов, может случиться масса всего другого. Так что это не причина бежать от отношений.

Доктор Голд говорил то же самое. Что мне следует жить своей жизнью – пойти в колледж, построить карьеру, влюбиться – а не вести обратный отсчет до наступления неизбежного, особенно не зная, когда оно меня настигнет. Что, если он прав?

Что, если я упускаю чудесную возможность?

Бен, похоже, чувствует мою нерешительность и продолжает напирать:

– Возможно, тот препарат хорошо себя зарекомендует.

– Возможно. – Эта надежда болтается перед лицом любого, страдающего от болезни Гентингтона, как морковка перед носом осла – вроде и близко, а не достать. – С другой стороны, я, возможно, лишь уверяю себя в существовании чудодейственных лекарств, чтобы пережить еще один день без панической атаки.

Бен округляет глаза.

– Эбби…

– Мне нужно на воздух. – Толчком открываю дверь, направляясь к ступеням.

Несколько секунд спустя Бен догоняет меня на палубе, на ходу натягивая футболку через голову.

– Эбби, погоди!

Но я лишь отмахиваюсь от него.

– Нет, ты прав. Я действительно не знаю, сколько нормальных лет жизни мне отведено. – Он смотрит на меня с неуверенностью, решая, подтвердить ли собственные только что произнесенные слова. – Это самое дерьмовое в болезни Гентингтона. Финал тебе известен, но остальные важные элементы – как и когда – нет. Поверь, тебе не захочется быть частью всего этого.

– Ничего еще не решено, Эбби, – резким тоном возражает он. – Ты не узнаешь выпавшего тебе шанса, даже если он вырастет из-под земли прямо перед твоим носом.

– Ты не понимаешь! Какой бы выбор я ни сделала, конец останется прежним! И я причиню тебе боль!

Бен глубоко вздыхает. Когда он заговаривает со мной снова, его голос куда спокойнее, а доводы – разумнее:

– Что ж, давай-ка отмотаем назад. – Он облизывает губы. – Давай все обговорим и обсудим.

В том-то и проблема! Он считает, что может убедить меня.

– Я пытаюсь поступить правильно ради нас обоих.

– Эбби… ты хоть слышишь, что я тебе говорю? Прямо сейчас ничего решать не нужно.

Он придвигается ко мне, и я опасаюсь, что, подойди он вплотную, я сдамся.

Он склоняется к моему лицу.

– Мы можем… позабыть о том, что произошло вчера ночью. Нужно действовать не спеша. Но я буду поддерживать тебя. – Я тут же перевожу взгляд на свои ноги. Мой решительный настрой тает. Нужно немедленно уйти от Бена – это единственное, что я знаю наверняка.

– Я должна вернуться к Брук. – Первое оправдание, которое приходит мне в голову. – Пожалуйста, отвези меня домой.

Бен кивает, хоть и с неохотой. Ему явно не нравится наш незавершенный разговор, но и останавливать меня он не намерен, чтобы не давать повода порвать с ним на месте.

Мы плывем на лодке по спокойной бухточке, пока не оказываемся у причала.

– Позже еще поговорим, – уверенно заявляет Бен, и я выхожу. – Мы с тобой все решим, хорошо?

Я киваю. Чувствую, мысленно он уже начал подбирать аргументы, которыми намерен убедить меня. Ищет пути все исправить.

Но я знаю, что их нет.

Глава 31

Проскальзываю в дом Синтии и бесшумно крадусь по коридору, надеясь лечь в постель так, чтобы Брук ничего не заметила. Но, войдя в свою комнату, понимаю, что уловки и маневры ни к чему, – сестра полностью одета и спешно пакует чемодан. То, как она это делает – беспорядочно бросает одежду, а не аккуратно складывает, – свидетельствует о том, что что-то не в порядке.

Увидев меня, она на секунду останавливается.

– Где ты была?

– Э-э-э… с Беном. – Предвижу шквал вопросов, но выражение ее лица остается неизменным. Что-то в самом деле стряслось. – Что происходит?

– Папа.

От упоминания о нем к горлу привычно подступает тошнота, но испуганный вид Брук пробирает и меня.

– Что случилось?

– Он упал посреди ночи.

У меня сжимается грудь. Значит, ему уже трудно ходить?

– Точно не знаю, как там обстоит дело, но, похоже, плохо.

Я бросаюсь на кровать.

– Насколько плохо?

– У него сломана нога, возможно кровоизлияние в мозг. Его забрала неотложка.

– С ним все будет в порядке?

Брук отвечает не сразу, и на ее лице появляется странное выражение.

– Пока не уверена. Одно я знаю наверняка – я хочу быть с ним. Через пятнадцать минут отходит паром до Дана-Пойнт, а оттуда рукой подать до больницы в Сан-Диего.

– Сан-Диего?

– Он там живет. Мама тоже уже в пути – купила билет на самолет. – Брук изливает на меня новую информацию со скоростью обезумевшего автомата для выброса мячей: не успеваю я осознать одну новость, как за ней летит следующая.

Посмотрев на часы, она восклицает:

– Черт! Я же опоздаю. – Перестав собирать вещи, она выпрямляется и замечает: – Думаю, тебе тоже следует поехать.

Тут я вдруг понимаю, что в чемодан она бросает мою одежду.

– Выбор, конечно, за тобой, – быстро добавляет она.

– Тогда зачем ты упаковала половину содержимого моего шкафа?

– Не хотела лишать тебя права выбора. Через две минуты уже нужно бежать.

Она смотрит на меня, ожидая принятия немедленного решения.

– Ладно. – Столь быстрый ответ удивляет меня ничуть не меньше, чем сестру.

– Это означает, что ты едешь со мной?

– Да.

Спроси она сейчас, почему я так решила и что заставило меня согласиться, я не сумела бы ответить.

Потому что любопытство наконец победило? – Да, пересмотрев вчера фотографии, мне в самом деле стало любопытно. И увидеть папу спустя столько лет, и узнать, как он справляется с болезнью Гентингтона, будто это может дать мне некую подсказку касательно моего собственного будущего. Возможно, я боюсь, что он умрет, и сейчас последний шанс увидеть его. Хотя часть меня бесконечно повторяет: «А мне какое дело?», другая тихонько нашептывает на ушко, что в противном случае сожаление будет преследовать меня до конца жизни.

Даже если сейчас он и поправится, я уже устала откладывать неизбежное на потом. Из-за болезни мы с отцом оказались в одной упряжке, так что мне нужно просто принять этот факт и повидаться с ним, а не оттягивать до бесконечности.

В общем, причин множество. В любом случае я это делаю для себя, не для него. В этом я абсолютно уверена. Я – новая Эбби, которая сразу разбирается с проблемами. И даже действует на опережение.

Я не обращаю внимания на тоненький голосок в голове, заявляющий, что на самом деле веду себя в свойственной мне манере. Как только ситуация на Каталине стала запутанной и непростой, я предпочла сбежать – на этот раз в палату интенсивной терапии за океаном, подальше от Бена.

* * *

Синтия провожает нас до двери и дает с собой тщательно упакованный горячий кофе и собственноручно испеченные кексы с апельсином и клюквой.

Меня тетя обнимает особенно долго, прижавшись своей мягкой щекой к моей.

– Я рада, что ты тоже едешь.

– Уверена, что не хочешь с нами? – уточняю я, когда мы наконец отстраняемся друг от друга. Раз с папой все так серьезно, не нужно ли и ей с ним повидаться? Пусть отношения у них непростые, он все же ее единственный брат.

– Я приеду попозже. Хочу дать вам возможность побыть вместе. Ты его тринадцать лет не видела, а я навещала не далее как на прошлой неделе.

Я смотрю на тетю с удивлением.

– Неужели?

– Да, когда ездила на Большую землю купить Шанти еды.

Заслышав оклик Брук с ведущей в город тропы, Синтия поспешно выпроваживает меня за дверь.

– Я поеду на одном из следующих паромов. Сейчас так будет лучше.

– Что, если он меня не узнает?

Синтия бросает на меня странный взгляд.

– Что ты имеешь в виду?

– Врачи говорят, что у него может быть кровоизлияние в мозг.

Ее лицо проясняется.

– Верно. Как бы там ни было, ты справишься, Эбби. Уверена, ты сможешь.

В дверном проеме за спиной Синтии возникает Чип.

– Ты кое-что забыла, Эббс. – Он вкладывает мне в руку аметист. – На всякий случай.

– Спасибо, Чип.

Брук снова зовет меня, и Синтия в последний раз пожимает мне руку.

– Все мы принимаем решения, о которых впоследствии сожалеем. Но именно такой ценой учимся поступать правильно.

Глава 32

– Думаю, я… – Брук снова выворачивает в мусорный контейнер, хотя, кажется, в него перекочевало уже все содержимое ее желудка.

– Я уже вижу Дана-Пойнт. Еще несколько минут – и все, – уговариваю я, поглаживая ее по спине.

Какой-то добрый человек приносит имбирного эля, и Брук делает несколько глотков, отчего щеки ее слегка розовеют. Все же цвет лица остается подозрительно похожим на зеленый.

Как только паром причаливает, Брук на дрожащих нетвердых ногах спешит сойти на пристань, а я следом тащу наш багаж. Помнится, первый раз оказавшись в Авалоне, я испытала культурный шок. Сейчас же меня как будто на электрический стул посадили. Увиденное подавляет настолько, что перед глазами все плывет. Гигантские здания, оживленные улицы, светофоры. Какофония оглушительных звуков похожа на включенную на полную мощность самую нелюбимую музыкальную группу.

Лишь когда мы садимся в такси, чтобы ехать в больницу, Брук немного приходит в себя. Пальцами она расчесывает себе волосы, отпивает воды из бутылки и забрасывает в рот мятную конфетку для придания свежести дыханию.

– Эбби, нам нужно поговорить о папе.

– Знаю. – Теперь уже не отвертишься и не увильнешь. – Ты… встречалась с ним?

– Через несколько дней после твоего отъезда на Каталину я летала с ним повидаться.

Я ничего не понимаю.

– Зачем он заставил тебя это сделать?

Она смотрит на меня, как на хрупкую статуэтку. Ненавижу подобное.

– Эббс, папа больше не сможет сам путешествовать. Поэтому мы с мамой отправились к нему.

– Погоди-ка, и мама тоже? – надтреснутым голосом уточняю я. Вот уж поистине – хрупкая статуэтка, от которой только что открещивалась.

Сестра отвечает не сразу.

– Папа живет в специализированном учреждении с постоянным уходом. У него финальная стадия болезни.

У меня едва не отваливается челюсть.

– Быть того не может.

Финальная стадия – это когда человек уже не способен сам выполнять повседневные потребности и вынужден полностью полагаться на помощь профессионалов. Диагноз ему поставили чуть более полугода назад. Как могла болезнь так быстро прогрессировать? Или врачам потребовалось много времени, чтобы понять, что имеют дело именно с БиГи, а не с чем-то другим?

– Не могли бы вы включить вентилятор посильнее? – прошу я водителя такси.

– Тебе предстоит многое понять. Дыши глубже. – Брук сжимает мои вспотевшие ладони. Я хватаю ртом воздух, но это лишь усиливает головокружение. – Поэтому я и преследовала тебя этим летом, Эббс. Подумала, что у тебя должен, по крайней мере, быть шанс встретиться с папой, прежде чем он…

Ничего не видя от навернувшихся на глаза слез, я сжимаю ее руку в ответ, надеясь, что она поймет такой способ благодарности.

– Тебе нужно узнать еще кое-что, прежде чем окажемся на месте. – Я согласно киваю головой. – В больнице будет женщина. Папина… в общем, не знаю, как ее назвать.

– Женщина? – настороженно переспрашиваю я. Мой мозг возвращается к активной деятельности – не на полную мощность, но все же достаточно, чтобы выражать мысли связно. – Поэтому он нас бросил? Ради той женщины?

– Нет-нет! Он познакомился с Эллен гораздо позднее, в группе поддержки БиГи. Она тоже больна, но ее симптомы проявляются пока в очень слабой форме. Ранняя стадия.

Если они познакомились при таких обстоятельствах, значит, это случилось меньше года назад.

– Они с этой женщиной – что-то вроде пары?

– Я сама не знаю, как это работает. Но они любят друг друга.

Я неловко ерзаю на потрескавшемся кожаном сиденье, которое протестующе скрипит в ответ.

Брук снова сжимает мне руку.

– Тебе все станет ясно, когда ты ее увидишь.

* * *

Больница представляет собой раскинувшееся во все стороны огромное здание с миллионом входов, корпусов и павильонов. Однако я радуюсь каждой дополнительной секунде, которая уходит на то, чтобы спросить дорогу, отыскать не замеченный прежде лифт, потому что тем самым я ненадолго оттягиваю встречу с неизбежным, которое скоро станет реальностью. С чего я решила, что это хорошая идея? К тому времени, как мы приходим в приемный покой, я дышу учащенно, но стараюсь не привлекать к себе внимание. Хватаюсь за дверную раму, чтобы не упасть, а когда поднимаю глаза, вижу маму.

Она тут же с улыбкой вскакивает мне навстречу, протягивая руки. Ее глаза опухли от слез, щеки заметно ввалились, и не понятно, ела ли она хоть что-нибудь с моего отъезда на Каталину.

Я бросаюсь к ней в объятия.

Она крепко прижимает меня к себе и не отпускает даже несколько долгих секунд спустя. Все в порядке. Я для этого и приехала. Вдыхаю ее запах – привычный цветочный кондиционер для волос смешался с запахами из самолета – и хочу еще сильнее вцепиться в нее. Какая-то первобытная часть моего мозга озаряется радостью от ее близости и твердит, не переставая: «Мамочка, мамочка, мамочка».

Брук присоединяется к нашим объятиям, и мы втроем заливаемся слезами. Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, я замечаю сидящую рядом с мамой женщину, с живым интересом наблюдающую за нами. По виду ей за пятьдесят, у нее изящная челка и сшитое на заказ платье.

– Эбби, это Эллен, – знакомит нас мама.

– Я много слышала о тебе, – вежливо говорит она, хотя в ее глазах таится усталость. Я же прикусываю язык, чтобы не ляпнуть в ответ: «Забавно, а я узнала о вас всего пять минут назад».

Ее правая рука начинает мелко дрожать. При виде этого спонтанного и непредсказуемого проявления хореи у меня немеют пальцы рук. Эллен – первый человек с болезнью Гентингтона, которого я увидела вживую. Вдруг мне кажется, что я смотрю в магический шар гадалки на себя в будущем.

– Как папа? – спрашивает Брук, и ко мне снова возвращается чувство головокружения.

Эллен с мамой одновременно открывают рты и неловко кивают друг другу, уступая право ответа. Ясно, что именно Эллен – тот человек, кто изо дня в день следит за здоровьем папы и общается с врачами, а мама – всего лишь незнакомка, вдруг появившаяся из ниоткуда.

Однако именно с ней он создал нас. Похоже, этот довод перевешивает, потому что Эллен садится обратно на стул.

– Хорошая новость в том, что компьютерная томография подтвердила отсутствие кровоизлияния в мозг, – сообщает мама. – Еще сутки папа пробудет под тщательным наблюдением. Очень скоро нам разрешат его увидеть.

Я покачиваюсь, будто все еще нахожусь на палубе парома. Хочу понять, что говорит мне мама, но одолевает головокружение, рот становится сухим, как древний пергамент. Воды. Мне нужен глоток воды.

Должно быть, в поисках автомата с напитками я где-то не туда свернула, потому что ряд лифтов я так и не нашла и оказалась блуждающей по лабиринту коридоров. На табличках нацарапаны фамилии пациентов, за каждой дверью – страдание чьей-то семьи. Джонс, Эрнандез, Люббич. Все это тяжким грузом давит на плечи, и я совсем было собираюсь послать Брук СМС с просьбой найти меня, как замечаю знакомую фамилию.

Фриман.

Также известный как папа в прошлой эре моей жизни.

Дверь слегка приоткрыта, маня и пугая одновременно.

После стольких лет жизни порознь, незнания, где он и что с ним – жив или умер, – он здесь, совсем рядом со мной.

Снова накатывает головокружение, и, прежде чем успею передумать, тихонько открываю дверь.

Папина кровать со всех сторон так тесно обставлена аппаратами – их тут штук пять, не меньше! – что его самого-то и не замечаешь. Лишь подойдя поближе, я вижу его: глаза закрыты, грудь равномерно вздымается и опускается. Он спит.

Я облегченно выдыхаю. У меня есть немного времени, чтобы рассмотреть его, пока он меня не видит. Папина здоровая нога выступает из-под одеяла, очень исхудавшая, с плотно обтягивающей кости кожей. Волосы, которые на фотографиях в альбоме Синтии были густыми и черными, сейчас поседели и поредели – и подстрижены очень коротко.

Осмелев, я делаю еще шаг вперед и внимательнее всматриваюсь в его черты. Рот приоткрыт, голова склонилась набок. К рукам тянутся трубки, сломанная нога в гипсе. Все же это по-прежнему мой папа, и у меня в памяти всплывает воспоминание о том, когда я видела его в последний раз.

То был ничем не примечательный вечер после школы. Я уже лежала в постели с заплетенными в косички волосами, разметавшимися по подушке. Папа, как обычно, читал мне сказку на ночь, которую я всегда очень ждала, поскольку он говорил разными голосами за разных героев: высокими и низкими, глупыми и угрожающими, веселыми.

В тот вечер, перед тем как пожелать мне сладких снов и уйти, папа сказал, что прочитает еще одну историю. Помнится, я очень обрадовалась, сочла себя счастливицей. Он выбрал «Щедрое дерево»[7], и к финалу его взгляд будто остекленел. Я не могла понять, что его так расстроило, но он заверил, что это всего лишь книга. По его словам, она очень хорошая, но печальная. Потому что дерево пыталось дать мальчику все, что бы он ни пожелал, но он не ценил этого до тех пор, пока не стало слишком поздно. Однако дерево никогда не переставало любить его.

– Мне нравится это дерево, папочка, – сказала я тогда. – И я люблю тебя, даже когда тебя нет рядом. – Неужели это были мои прощальные слова?

Он обнял меня, не сильнее обычного, и поцеловал в лоб. С тех пор я его больше не видела.

Повзрослев, я узнала, что еще случилось той ночью. Пожелав сладких снов и Брук тоже, папа вынес свой чемодан на кухню, сообщил маме, что больше так не может, и ушел. Уверена, что их диалог был гораздо длиннее – они повздорили, а потом мама еще несколько дней ждала его возвращения. Но когда спустя много лет она рассказывала эту историю мне, оказалось, что подробности стерлись из ее памяти, оставив лишь смутное бесформенное пятно.

Почему он так поступил?

Долгие годы я твердила себе, что его поступок нисколечко меня не задел. Но теперь, глядя ему в лицо и сожалея обо всем том, что у нас могло бы быть, если бы он нас не бросил, я понимаю, что старая боль по-прежнему сильна. Еще как сильна!

Внезапно его руки дергаются, едва не задевая подбородок.

Он просыпается или это неконтролируемое движение конечностей?

Я не могу сидеть тут и ждать, когда это выяснится.

Только не сейчас. Не когда я в одиночестве. Я не готова.

Развернувшись, я спешу прочь из комнаты так быстро, как только могу, и захлопываю за собой дверь. Пробежав до конца коридора, я останавливаюсь, с трудом переводя дух. Одной рукой упираясь в стенку для равновесия, я сползаю на холодный покрытый линолеумом пол.

Тут-то все и случается.

Так быстро, что мне не хватает времени отреагировать.

На глазах выступают слезы, текут по лицу. Целые водопады, которые, похоже, долгие годы копились во мне, а теперь разом решили выплеснуться наружу. Тело сотрясается от судорожного плача, и я пугаюсь, что не смогу дышать. Наконец, когда я совсем было решаю, что задохнусь, мне удается сделать глубокий вдох, который тут же перекрывается новыми рыданиями.

Я реву так горько, что начинает кружиться голова. Чувствую себя Алисой в Стране Чудес, наплакавшей море слез, в котором можно плавать.

– Ты в порядке? – слышу над собой чей-то голос.

Это же Эллен. Ну, повезло так повезло!

Всхлипы утихают, а слезы продолжают литься ручьем.

– Да, все отлично. – Ошеломленная, я вытираю щеки краем свитера, но никак не могу успокоиться.

Эллен усаживается на пол рядом со мной, аккуратно подвернув платье, и протягивает мне пачку жестких больничных платочков.

– Да уж вижу.

Обычно я оценила бы такой добродушный сарказм в тяжелые времена, но только не теперь, когда я балансирую на грани новой панической атаки, эмоционального срыва или что там еще со мной сейчас творится? Прижимаю колени к груди, чтобы унять сотрясающую тело дрожь, а в голове крутится один и тот же вопрос – тот, который я осознанно или неосознанно задаю себе всю жизнь:

– Зачем он так с нами поступил?

Эллен смотрит на меня с удивлением.

– Это же генетика, Эбби. Ее никак нельзя контролировать.

– Нет, я имею в виду – зачем он нас бросил?

Она замолкает, а я принимаюсь рыдать пуще прежнего, щедро орошая платочки слезами и соплями. Идиот тот, кто уверял, что, поплакав, испытаешь облегчение.

– Не следовало мне приезжать, – говорю я, скорее самой себе, чем Эллен, но она придвигается ближе.

– Если бы ты этого не сделала, то впоследствии сильно пожалела бы, – заявляет она чересчур уверенно для человека, с которым я познакомилась всего пять минут назад. Может, это болезнь Гентингтона так действует – стирает социальные границы.

Что-то в ее взгляде, однако, убеждает меня в том, что она, возможно, знает ответы на все вопросы.

Тут в конце коридора раздается лязганье открывающихся железных дверей. Появляются мама с Брук. При виде меня они обе улыбаются с облегчением.

– Эбби, вот ты где!

Заметив мое зареванное раскрасневшееся лицо, они удивленно переводят взгляд с меня на Эллен.

– Ты в порядке, солнышко? – спрашивает мама, протягивая руку и помогая мне встать с пола. – Спасибо, что нашли ее, Эллен.

– Не за что. Увидимся чуть позже. Мне нужно выпить кофе. – Она тактично удалятся к лифту, оставив нас втроем в пустом коридоре.

– Пока тебя не было, к нам выходил доктор, – мягко говорит мама. – Теперь мы можем пойти к папе. – Я содрогаюсь всем телом, на глаза снова наворачиваются слезы.

Брук кладет руку мне на плечо.

– Эббс?

– Для меня это слишком, – откровенно признаюсь я, утирая глаза платочком. – Я пытаюсь сдерживаться, но получается плохо.

– Знаю. – Она гладит меня по спине, и я благодарна этой новой Брук, которая воздерживается от чтения нотаций на тему «как справляться с трудностями», а просто живет в моменте.

– Часы посещения скоро закончатся, – наконец говорит мама. – Если хочешь увидеть его сегодня, милая, то нужно сделать это прямо сейчас.

Посмотрев на спящего папу всего несколько секунд, я уже превратилась в эмоциональную размазню.

Что заставило меня решить, будто я смогу с этим справиться?

Другой вопрос – сколько еще несчастий я в силах вынести?

Мы вместе подходим к палате, из-за двери которой доносится его голос. Бессвязный злой поток звуков, в котором я различаю лишь несколько слов: «нет», «довольно», «одного».

Мы входим в палату и сбиваемся в кучку у двери. Папина кровать скрыта от нас шторкой.

– Пора принимать лекарства, мистер Фриман, – увещевает медсестра, нимало не смущенная его эмоциональной вспышкой.

Мне видно, как папа пытается сесть. Он дезориентирован, его левый локоть свешивается через поручень кровати, а спина сползает по установленному под углом матрасу.

– Он не всегда такой сердитый, – шепчет мне на ухо Брук, и в первое мгновение мне становится интересно, откуда, черт возьми, ей это известно. Потом соображаю, что она ведь уже видела его этим летом. – В отделении, где ему все знакомо, он ведет себя гораздо лучше.

Когда медсестра выходит, мама с Брук шагают к кровати, а я прячусь за их спинами, как пугливый малыш на шумной вечеринке.

– Здравствуй, папа, – спокойно говорит Брук.

Он в ответ трясет головой.

– Брук, – громким лающим голосом выговаривает он и, переведя взгляд на меня, бормочет что-то невнятное. Я разбираю только слово «ужасный».

– Это место и в самом деле ужасное, – соглашается она, успокаивающе похлопывая его по руке.

Не представляю, как ей удается вести себя с ним как ни в чем не бывало. Верно, у нее было больше времени, чтобы привыкнуть, чем у меня. Да, папина беспомощность обезоруживает. Но нормально ли то, что он бросил нас и не вспоминал о нашем существовании большую часть жизни, а когда ему потребовалась помощь, мы тут же с готовностью прибежали? Я хочу быть хорошей – такой, кто при виде тяжелого состояния другого человека способен простить ему прегрешения прошлого, но все же что-то внутри меня восстает при мысли об этом. Не могу я по щелчку пальцев испытать духовное перерождение.

– Джефф, – мягко здоровается мама, и ему требуется некоторое время, чтобы найти ее взглядом.

– Лес…ли, – он с трудом выговаривает два слога ее имени. Я знаю, что это не первая их встреча этим летом, но все же странно видеть их вместе вот так. Мама сдавленно улыбается, и я практически чувствую комок у нее в горле.

– На сей раз мы привезли с собой Эбби. – Она кивает в мою сторону, и я выхожу из-за их спин и приближаюсь к папе. Его тело начинает беспорядочно двигаться: плечи дергаются, глаза дико вращаются. Я сразу понимаю, что он в замешательстве. И сильно обеспокоен.

Сердце у меня камнем падает вниз. Знала ведь, что не стоит ожидать от этого визита ничего особенного, и все же надеялась на что-то бо́льшее, когда он увидит меня.

– Привет, папа, – шепчу я.

Наконец, ему удается посмотреть на меня из-под часто моргающих век.

– Эбби. – Он меня узнал.

Он начинает лихорадочно махать рукой, и я запоздало понимаю, что таким образом он подзывает меня к себе. Приглашает сесть рядом. Я осторожно пристраиваюсь на той стороне кровати, где лежит его здоровая нога, стараясь не задеть опутывающую его паутину трубок.

– Письмо! – отрывисто произносит он, и я вздрагиваю.

Вопросительно оглядываюсь на маму с Брук, которые вдруг задерживают дыхание. Мама, не глядя на меня, достает что-то из сумочки.

Сглотнув, я беру у нее из рук конверт. Даже несмотря на папину возню – как у человека, который никак не может устроиться поудобнее, – я ощущаю на себе его взгляд. Я пока не вскрыла конверт, но уже сотрясаюсь всем телом. Потому что знаю – каким бы ни было его содержимое, оно снова бесповоротно изменит мою жизнь.

Мне на плечо ложится чья-то рука – Брук, – твердая, обещающая, что все будет хорошо, и я разворачиваю лист бумаги, который, судя по заломам, уже много раз складывали.

Послание аккуратно отпечатано на компьютере, в левом верхнем углу проставлена дата – три года назад.

Оглядываюсь на Брук, и та кивает мне головой. Продолжай, мол.

И я зачитываю вслух:

Моим дорогим Брук и Эбби. Не знаю, когда вы прочтете это письмо, но надеюсь, что рано или поздно это все же случится. Написать его мне нужно сейчас, пока мой разум еще мне принадлежит и я могу сказать, что хочу, собственными словами.

Моя мать была больна много лет, а мы все считали, что она страдает от Альцгеймера вкупе с депрессией. Но ситуация ухудшалась с каждым днем, и доктора наконец сообразили сделать тест на болезнь Гентингтона. Результат оказался положительным. Тогда я тоже решил пройти обследование – и получил аналогичное страшное заключение.

Было это десять лет назад.

Запрокинув голову, я произвожу в уме подсчеты. Папа написал письмо три года назад, а тест сделал десятью годами раньше. Не восемь месяцев назад, когда под Рождество мы с Брук впервые узнали об этом.

То, что он ген-положительный, было известно ему еще тринадцать лет назад.

Все это время он знал.

– Ты все выяснил, когда мне было пять, – чуть слышно выдыхаю я, хватаясь за поручень кровати, чтобы не упасть. Получается, он ушел от нас сразу, как получил результаты теста.

Голова у меня идет кругом, но я снова опускаю глаза на страницу, чтобы продолжить чтение и понять.

Хочу, чтобы вы знали: я пытался остаться с вами. Но каждое объятие, улыбка, заверение в любви ножом резали мне сердце. Мне было невыносимо смотреть вам, девочки, в глаза, зная, что я мог наградить вас схожей судьбой. Любимые мои. И ведь со временем будет только хуже. Вам пришлось бы наблюдать за моими страданиями, за появлением каждого нового симптома, гадая, не уготовано ли и вам такое же будущее. Несколько недель я пытался придумать, как рассказать вашей маме, понимая при этом, что подобное признание повергнет ее в ту же адову пасть, которая уже поглотила меня. Потому что, сообщи я ей, и она только и будет делать, что гадать, не передался ли ген одной из вас. Я не мог с ней так поступить. Хотел, чтобы она еще какое-то время пожила в блаженном неведении. Нужно было подождать, пока вы не повзрослеете настолько, что сможете сами пройти тестирование – то есть когда Эбби исполнится восемнадцать. Останься я с вами, и осуществить это было бы невозможно.

Я хватаю ртом воздух, чувствуя, что задыхаюсь. Брук встает со стула и присаживается на другую сторону папиной кровати. Мама передвигает свой стул поближе ко мне. Я делаю глубокий вдох и продолжаю:

Я никогда не узнаю, был ли уход от вас наилучшим или наихудшим решением. Я лишь пытался сделать то, что считал правильным для своей семьи. Хотел, чтобы все вы как можно дольше были свободны от этой тяжкой ноши. Но в глубине души понимал я и то, что лишь ищу себе оправданий, поскольку сам не сумел с ней справиться. Я хотел выйти на связь бесчисленное множество раз. Тысячу раз брал в руки телефон. Вы в моем сердце каждую минуту каждого дня. Вы и есть мое сердце.

Люблю вас, Папа.

Папа неловко сжимает мою руку. Мы оба плачем.

– Я бы хотел… – Договорить у него уже не получается. Но этого и не требуется.

– Я бы тоже хотела, – шепчу я в ответ.

Брук накрывает своей ладонью папину, а мама кладет свою поверх них. С тех пор, как мне было пять лет, мы впервые собираемся вчетвером в одной комнате. И сидим так до тех пор, пока медсестра не напоминает, что часы посещений закончились.

Глава 33

Эллен настояла, чтобы мы остановились у нее. Ее большой, выстроенный в традиционном стиле дом расположен на холме, даже ночью пахнущем свежескошенной травой.

Я так ошеломлена, что почти ничего не вижу, следуя за Эллен внутрь. Особняк настолько велик, что, вероятно, наш собственный коттеджик с легкостью поместится в нем трижды. Скольжу взглядом по антикварной мебели и высоким потолкам, кажущимся очень формальными и строгими после лета, проведенного в эклектичном жилище Синтии.

Эллен показывает маме и Брук их комнаты, а потом ведет меня по коридору к гостевой спальне с цветочными узорами.

– Прошу! В ванной есть чистые полотенца. Если тебе что-то понадобится, просто дай знать. – Она сжимает мои ладони своими теплыми бархатистыми руками. – Рада, что ты здесь, Эбби.

Позабыв о своей нелюбви к физическим контактам, я отвечаю на ее рукопожатие и вдруг понимаю, что они с папой долгое время были вместе.

Закусываю зубами нижнюю губу, чтобы скрыть дрожь.

– Мы что-нибудь можем сделать для папы? – Мне отчаянно хочется помочь ему. – Может, отвезти его на тестирование нового препарата?

– В его случае медицина бессильна. – Я признательна Эллен за то, что она говорит прямо, не пытаясь подсластить пилюлю, хотя ее ответ тяжким грузом давит мне на сердце. – У тебя еще будет время побыть с ним. В некоторые дни ему будет легче, и вы даже сможете поговорить.

Я потираю распухшие глаза.

– А в другие дни?

– Придется нелегко. Но хорошие моменты заставят тебя позабыть о плохих, вот увидишь.

Справедливо ли это для мамы и Брук тоже?

Эллен сильнее сжимает мою руку.

– Я открыла свой конверт двадцать пять лет назад. Мне потребовалось много времени, чтобы научиться жить с этой болезнью, похожей на постоянно занесенный над головой топор. Хочу, чтобы ты знала: плохо будет не всегда. Может получиться и кое-что хорошее. – Ее уверенность убеждает меня, что это не просто заученное клише. Она в самом деле верит в то, что говорит. Смогу ли и я поверить? – Я всегда готова поддержать тебя, если потребуется.

Наши остекленевшие взгляды встречаются, и мне удается – с трудом, но все же – не расплакаться.

Как только за Эллен закрывается дверь, я кидаю сумки на пол и беспорядочной кучей плюхаюсь на кровать, обильно орошая слезами бледно-зеленое стеганое покрывало с рисунком из полевых цветов, будто поливаю их. Интересно, от чрезмерного плача случается обезвоживание?

Всю свою жизнь я спрашивала себя – почему? Почему папа бросил нас? Наконец я получила ответ на этот вопрос, но из всех вероятных исходов, какие только могли прийти мне в голову, реальный оказался самым эмоционально опустошающим. Какая горькая ирония!

Папа решился на такой шаг ради нас. Потому что любит нас. По сути, он принес себя в жертву. Я не перестану так думать, сколь бы сильно события сегодняшнего дня ни наносили удары по моему сердцу, ошибочно принимая его за боксерскую грушу.

Но также я понимаю и другую часть его признания. Что эту жертву он принес не только ради нас. Кому, как не мне, знать, что положительный результат теста разбивает мир человека на куски. Какая-то часть папы наверняка хотела убежать от всего этого. Не таким ли было и мое первое устремление?

Я познала обе стороны медали. Побыла и той, кто убегает, и той, кого оставляют. Теперь у меня хотя бы есть ответ. Объяснение, которое сняло с моих плеч тяжкое бремя, с которым я настолько свыклась с годами, что перестала замечать.

Я убираю с лица слипшиеся от слез пряди волос, на ощупь похожие на старую жвачку под крышкой парты. Мне нужно принять душ. Если не ради себя самой, то ради людей, с которыми завтра буду взаимодействовать.

Сжимая покрывало обеими руками, я отрываю свое одеревеневшее тело от кровати, и из-под меня выскальзывает мой телефон. Экран мигает, призывая обратить на него внимание. Пропущенные звонки от Люси. Сообщения от Люси. Взволнованное послание от Кертиса: «Эбби, ты в порядке? Мы все переживаем за тебя». Пересчитываю слова – целых девять! По всем понятиям тянет на объем романа. На меня вдруг накатывает такая отчаянная тоска по Ту-Харборс, что я как наяву ощущаю запах эвкалиптов.

Также имеется целая цепочка сообщений от Бена, первое из которых он отправил через несколько часов после моего отъезда.

Бен: Почему ты не отвечаешь на звонки? Где ты?

Бен: Это что – фирменный побег в стиле Эбби? Нам нужно поговорить, а ты просто исчезаешь.

Хоть у меня и имелась важная причина сесть на паром, понимаю, что частично он прав.

Бен: И даже пары слов в ответ не пришлешь?

Бен: В общем, я только что поговорил с Синтией, и она рассказала о твоем отце. Как бы мне хотелось быть сейчас рядом с тобой, поддержать. Несмотря ни на что. Я люблю тебя.

От этих слов мое предательское сердце тает. И все же с сегодняшнего утра ничего не изменилось. Не хочу так или иначе ранить Бена.

У меня в голове зарождается пульсирующий сгусток боли, который перемещается от висков ко лбу. Я падаю обратно на подушки.

Бен: Не опасайся, что разрушишь мою жизнь, – это случится само собой, если мы не будем вместе.

И последнее послание. Он отправил его всего несколько минут назад.

Бен: Или ты тревожишься вовсе не обо мне?

У меня внутри все сжимается.

Он все же меня раскусил. Бонусные баллы ему за то, что понял истинное положение дел прежде меня самой.

Я боюсь уничтожить его, но еще страшнее мне оттого, что он уничтожит меня.

У Бена есть выбор. Спасатель или нет, если в какой-то момент он решит, что быть рядом со мной ему слишком трудно, сложно, эмоционально болезненно, то может уйти – завтра, через год, через десять лет. Он с моим недугом никак не связан. Возможно, поначалу почувствует себя предателем, но в конце концов встретит другую девушку, блестящую и отлично ему подходящую, да еще и без генетических проблем. И он будет жить дальше. Снова влюбится. Тем самым окончательно меня уничтожив.

Потому что сама я больше не смогу испытать чувств, подобных тем, что у меня к Бену. Я останусь одна со своей болью и собранием прекрасных, но ранящих воспоминаний, показывающих, сколь многое болезнь похитила у меня. А потом она заберет и память тоже.

Глава 34

Я пулей несусь по коридору в комнату Брук.

Если моя гостевая комната похожа на сад, то ее – на солнечный день на море. Стены купаются в нежно-голубом с жизнерадостными всплесками желтого на покрывале и подушках. Я забираюсь под одеяло медового цвета и устраиваюсь рядом с сестрой. Она еще не спит. Откинувшись на подушку, смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Лучшая вечеринка с ночевкой, – ровным голосом говорит она.

– Я успела к тому времени, когда пора надевать маски для сна?

Усмехнувшись, Брук теснее прижимается ко мне.

– Рада, что теперь ты знаешь, Эббс.

Желудок у меня завязывается в узлы, будто сам себя в косичку заплетает.

– Когда у меня будет финальная стадия, хочу, чтобы меня поместили в такое же учреждение, как папу.

Брук выставляет вперед подбородок.

– Нет.

– Что значит – нет?

– Я соглашусь на долгосрочный медицинский уход, но – на дому, – наставительно говорит она. – Хочу, чтобы ты находилась дома.

Я принимаю сидячее положение.

– Дома? У кого дома?

– У меня. У нас. Да какая разница?

– Для твоего будущего мужа и детей разница точно будет. – Я пронзаю ее горящим взглядом, пытаясь достучаться до разума. – Нельзя так делать, Брук. Мы же вместе с тобой были на сессии, посвященной чувству вины. Лично я все поняла. Ты не должна так поступать, потому что ни в чем передо мной не виновата.

Брук непреклонно скрещивает руки на груди.

– Ты неверно истолковала мои побуждения, Эбби. Я сама хочу это сделать.

– Ты же не представляешь, на что это будет похоже!

– Ради всего святого, Эбби! – вспыхивает она. – Я же для того исследование и проводила, чтобы все досконально разузнать. У меня информации на четырнадцати листах с двух сторон!

Меня пронзает острое чувство любви и признательности к сестре.

– Ладно. – Я беру ее за руку и переплетаю свои пальцы с ее. – Мы позже еще раз все обсудим. Мне нужно время на размышление.

– Договорились. Если в какой-то момент для тебя будет лучше или безопаснее жить где-то еще, я это устрою, обещаю.

– Уж не собираешься ли ты меня прикончить, а?

Брук смеется, и у меня внутри будто пружина распрямляется.

Услышав быстрый стук в дверь, мы отодвигаемся друг от друга. На пороге появляется мама, и мы втроем обмениваемся взглядом, говорящим: «Неужели это в самом деле происходит с нами?» Мама забирается под одеяло и уютно устраивается между нами, а я кладу голову ей на грудь. Она гладит меня по голове, проводя ладонью от затылка ко лбу, – это наш успокаивающий ритуал с тех пор, как я была маленькой.

Я поднимаю на нее глаза.

– В свете новых знаний ты жалеешь, что папа не рассказал тебе правду? Вместо того чтобы просто уйти?

Мы с Брук внимательно всматриваемся маме в лицо, а она невидящим взором глядит в пространство перед собой.

– Да. Я бы хотела, чтобы он рассказал мне все, как есть.

Я приподнимаюсь на локтях.

– Не думаешь, что тебе было бы трудно наблюдать за тем, как мы растем, и непрерывно гадать, не унаследовали ли мы ген?

– Трудно, конечно, – соглашается мама. – Но когда ваш отец ушел тем вечером, он ничего мне не объяснил. Сказал лишь, что ему очень жаль, и испарился. С тех пор я каждую ночь лежала в постели и мечтала, что он вернется и весь этот кошмар наконец закончится.

– И я тоже, – шепотом соглашается Брук.

Мама сжимает ей руку.

– В конце концов я поняла, что он никогда не вернется, и решила, что у него не все в порядке с головой, раз бросил двух таких замечательных девочек. Для меня страшнее всего была неизвестность. Неспособность помочь вам осознать произошедшее.

Я смотрю на нее в восхищении.

– Мам, ты суперженщина!

– Вот уж не знаю, – со смешком отвечает она. – Много раз я не выдерживала давления. – Она подтыкает нам одеяло. – Теперь я хотя бы узнала, почему он принял такое решение. Он надеялся таким образом избавить нас от страданий.

– Но мы же все равно страдали, – возражаю я.

– Верно. – Мама нежно целует меня в лоб. – Мне бы хотелось, чтобы он не решал за нас всех, какие страдания хуже, а какие нет.

Мы трое в безмолвном согласии теснее прижимается друг к другу.

– Вообще-то, – наконец, нарушает молчание мама, – я думаю, что проблему не решить побегом от нее.

Я тут же с подозрением поворачиваюсь к Брук.

– Ты рассказала маме о Бене, да?

Брук делает большие невинные глаза, и иного подтверждения мне не требуется.

– Синтия тоже мне об этом говорила, – примирительно сообщает мама.

– Ну, отлично! – Я со стоном откидываюсь на подушку. Но мама определенно права. Я бегу от болезни. От Брук. От Бена.

Мама берет мое лицо в ладони.

– Эббс, болезнь может не проявиться так и тогда, когда ты думаешь. И что тебе останется? Будешь одна и с разбитым сердцем, потому что сама того хотела?

Я смотрю на одеяло.

– Все так сложно.

По маминым щекам скатываются две слезинки.

– Верно. Всякий раз, как влюбляешься – не важно, больна ты или здорова, – есть риск, что тебе причинят боль. Однако страх – не повод упускать то, чего тебе действительно хочется.

Мы с Брук одновременно теснее прижимаемся к нашей несокрушимой маме.

Она целует меня в макушку.

– Болезнь Гентингтона – это лишь часть твоей жизни, Эббс, но не вся. Далеко не вся.

Крепко обнимая маму, я закрываю глаза. Она снова принимается успокаивающе поглаживать меня по голове, пока я не засыпаю.

* * *

Я вздрагиваю и просыпаюсь. Мама рядом со мной, а с другого ее бока негромко похрапывает Брук. Быстрый взгляд на часы на прикроватной тумбочке говорит мне, что я подремала не более часа. Сейчас всего начало одиннадцатого.

На цыпочках я выхожу из комнаты Брук в темный коридор. В доме так тихо, что даже простой чих будет воспринят как противотуманная сирена. Ощупью я пробираюсь в свою спальню, но свет не включаю. Скинув декоративные подушечки на пол, заползаю на кровать, где лежит в ожидании мой телефон. Именно из-за него я сюда и вернулась.

Ладони потеют от неуверенности, когда я открываю сообщения, присланные Беном за последние полчаса.

Бен: Я люблю тебя.

Бен: Ты нужна мне.

Бен: Решил, что ты должна это знать – на случай, если ты никогда больше не захочешь со мной разговаривать.

Он прикрепил видео.

Мой палец зависает над кнопкой проигрывания.

Все лето я полагала, что именно генетика, которую я держу в секрете, удерживает меня от сближения с Беном.

Но куда более важный вопрос заключается в другом – если бы я встретила Бена, не зная о своей болезни, не убежала бы я точно так же?

В начале нашего знакомства Бен сказал, что, выяснив причины определенной модели поведения, можно разорвать порочный круг.

А я была так занята постановкой диагноза ему, что даже не задумывалась о собственных боевых шрамах. Я забыла о своем стремлении все время сдерживаться – и пускаться наутек при малейшей трудности. Тут и без доктора Голда ясно – внутри меня обитает пятилетняя девочка, до ужаса боящаяся, что однажды Бен поцелует меня перед сном и без предупреждения или какой-либо видимой причины уйдет из моей жизни. Я настолько не готова получить еще один подобный удар в спину, что лучше сама нанесу его первой.

Я предвосхищаю отговорки, которыми кормила бы Бена, даже если бы болезнь Гентингтона никогда не стала частью моей жизни. Мы же будем учиться в разных колледжах, а отношения на расстоянии поддерживать очень трудно. Давай не будем разрушать нашу дружбу.

Всю жизнь я прожила, делая выборы на основании отсутствующей информации о причинах ухода отца из семьи. С тех пор, как он бросил нас, я, фигурально выражаясь, стала плавать только со спасательным жилетом. И всегда по пути наименьшего сопротивления, чтобы больше ничему не удалось сломать меня. Влюбленность в Бена напоминает ныряние на глубину, и лишь его рука служит мне ориентиром.

Итак, теперь мне известна причина.

Все, что нужно сделать, это разорвать замкнутый круг.

Я нажимаю на кнопку проигрывания.

И сразу же понимаю, что Бен отправил мне тот самый пятиминутный ролик – школьное задание о том, как он провел лето.

Начальные кадры демонстрируют вид Ту-Харборс со звучащей на заднем плане мечтательной призывной песней. Я жду, когда камера покажет Кертиса на кайтборде, но она показывает меня. Бену удалось заснять меня в момент уединения: взгляд отрешенный, мысли явно где-то витают. Это было в самом начале лета, в первые несколько дней полного отупения.

Неожиданно оказывается, что в этом видео я не один из эпизодических персонажей, а самая что ни на есть главная героиня. Временами я знала, что меня снимают, но, смотря дальше, понимаю, что самые поразительные моменты – те, когда я не имела об этом понятия. Нахождение под таким пристальным вниманием могло бы показаться странным и даже навязчивым, но нет, я не чувствую ничего подобного. Я как будто смотрю на себя глазами Бена. Музыка становится тише, и я вижу себя танцующей на пляже с Люси и Кертисом. Потом появляется и сам Бен, он обнимает меня за талию и целует.

История этого лета – о нас.

Внезапно свет меркнет, и камера выхватывает пару ног на песке. Это Бен. Один.

У меня сердце едва из груди не выпрыгивает, когда я читаю появившиеся внизу экрана титры: «Вообще-то, мне ненавистна такая концовка, и я охотно переснял бы ее, если моя ведущая актриса не возражает».

Экран гаснет, а я часто моргаю. Ничего подобного мне никогда прежде видеть не доводилось. Это сюрреалистический документальный ролик, но наделенный особым шармом, как старое немое кино. Я знала, что Бен талантлив, но не подозревала, насколько. То, что я увидела, было поразительным откровением, но также и вбросом мяча на мою сторону площадки. Тем самым он как будто говорил: «Твоя очередь».

Глава 35

Я сижу в одиночестве в укромном уголке парома, на значительном расстоянии от мусорной корзины, которая составила Брук компанию по пути на Большую землю, и сама испытываю легкую тошноту. Мой желудок превратился в комок нервов, готовых в любой момент выйти из-под контроля.

При виде острых горных пиков Каталины сердце начинает неистово колотиться. Последний раз, когда я плыла на этом пароме в Ту-Харборс, я убегала от себя. Теперь все с точностью до наоборот – я бегу к кому-то.

В столь ранний час на укрытом пеленой тумана пляже еще тихо. Вместе со мной на берег стекает тоненький ручеек из нескольких дюжин туристов. Я спускаюсь по трапу, маша рукой официантам, у которых сегодня выходной и которые ожидают в очереди на паром, чтобы отплыть на материк.

Стрельнув глазами в сторону хижины, убеждаюсь, что Бена там нет. Зато Люси с Кертисом спешно готовятся к открытию. Люси, должно быть, почувствовала мой взгляд и подняла голову. При виде меня она округляет глаза, в несколько прыжков преодолевает разделяющее нас расстояние и заключает меня в объятия.

– Эбби… как твой папа? Я слышала, что он упал.

– Он в порядке, – отвечаю я. – Ну, насколько это вообще возможно в его случае. – Я устала от секретов и хочу все ей рассказать, но это может и подождать. – Ты случайно не знаешь, где Бен?

– Не знаю. Вчера вечером он написал нам с Кертисом, что сегодня его не будет. А причину не объяснил.

Я пожимаю ей руку на прощание и отправляюсь в укромную бухточку в дальней части острова, где стоит на приколе его плавучий дом. Денек выдался прохладным и тусклым, так что на тропе – ни единого любителя пеших прогулок, лишь одинокая лодочка скользит в тумане.

Бегом добираюсь до пристани и резко останавливаюсь. Понятия не имею, как мне попасть на плавучий дом, отделенный от берега пятью сотнями ярдов воды. Запыхавшаяся, я осматриваюсь по сторонам в поисках байдарки или гребного суденышка. Черт, да мне и плот сгодится! В крайнем случае могу добраться вплавь!

Тут я замечаю Бена. Он подплывает на маленьком ялике и выпрыгивает на причал с вещ-мешком за плечами.

Куда это он собрался?

Бен привязывает лодку к колышку, распрямляется и вдруг резко напрягается, увидев меня. Прищуривается, будто не вполне уверен, настоящая я или нет.

Я устремляюсь к нему.

– Бен!

Мне хочется броситься ему на шею, но он даже не шевельнулся при виде меня. Понимаю, что боли избежать точно не удастся, но от унижения я себя избавлю.

– Что ты здесь делаешь? – Злобы в его голосе нет, просто смущение.

– Я собиралась ответить на твои сообщения, но… – Кивком указываю на его мешок. – Куда собрался?

Бен проводит рукой по волосам.

– Спешил на паром, – говорит он, явно ожидая, что я пойму скрытый смысл.

– На паром?

– Хотел ехать в Сан-Диего.

– Ко мне?

– Нет, в «Морской мир». Никогда там не был.

Я не осмеливаюсь смеяться, поскольку не уверена, шутит он или говорит на полном серьезе.

– Эбби, конечно же, да! Хотел тебя навестить.

– Так и знала, что ты шутишь. – Чувствую, как щеки мне заливает жаркая волна смущения.

– А ты почему здесь? – Он подходит ближе, очевидно, наконец-то уверовав, что перед ним я во плоти, а не видение.

– Ну, я посмотрела твой фильм. – Я перевожу дух. – И решила, что некоторые сцены нужно переснять.

Он склоняет голову набок.

– В самом деле?

Ощущение такое, что моим внутренностям стало тесно внутри тела.

Давай же, Эбби. Дыши глубже. Ты почти у цели.

– Потому что я люблю тебя, – произношу я слова, которые раньше мне никак не давались.

Я приникаю в поцелуе к его улыбающимся губам, и окружающий мир перестает для нас существовать.

Вдруг телефон Бена начинает пиликать, возвращая к реальности.

– Паром отходит через десять минут. – Он прижимается губами к моей шее, будто все еще с трудом верит, что я здесь, с ним. – Тебе нужно возвращаться?

Как бы ни ненавистна мне мысль об отъезде с острова, из нашего уютного кокона, я понимаю, что должна быть со своей семьей. С папой.

Мне даже не приходится ничего говорить вслух – Бен и так меня понимает.

– Хочешь, чтобы я поехал с тобой?

– Да.

Ситуация очень непростая и пугающая. Бену все равно рано или поздно придется познакомиться с папой, хоть я и не уверена, что готова к подобному. Все же я хочу, чтобы Бен был рядом.

Мы успеваем на паром в последний момент. Пока Бен пристраивает вещи на нижней палубе, я поднимаюсь на верхнюю, чтобы занять нам места. Усаживаюсь в последнем ряду и полной грудью вдыхаю спокойствие – эту неповторимую магию Каталины, от которой у меня бурлит кровь, и закрываю глаза.

Мысленно возвращаюсь к моменту открытия конверта. К доле секунды до того, как доктор Голд надрывает его.

На сей раз я представляю, что останавливаю его, и воображаю, какой бы стала впоследствии моя жизнь.

Запечатанный конверт означает, что в моей жизни не было бы ни Каталины, ни Синтии с Чипом, ни Бена. Я не научилась бы выделять то, что для меня действительно важно, и сосредотачиваться на своих желаниях. Отлично понимаю, что над моим будущим по-прежнему висит большой знак вопроса, но, по правде говоря, точно таким же – неясным – представляется будущее абсолютно каждого человека, осознаем мы это или нет.

Мысли о собственной смерти заставили меня задуматься и о жизни тоже. И послужили хорошим толчком к действию.

Открываю глаза и вижу Бена, садящегося рядом со мной. Я льну к нему всем телом, положив голову ему на плечо, а он вытаскивает телефон и, вытянув руку, снимает нас. Каталина на заднем плане медленно исчезает вдали и в конце концов превращается в воспоминание.

Восемь месяцев спустя

Скрестив ноги, я сижу в пижаме на цветочной кровати в гостевой комнате дома Эллен и пялюсь на лежащий у себя на коленях дневник. Тот самый, который Синтия подарила мне в день моего приезда в Ту-Харборс. Я таскала его с собой весь год, так ничего и не написав на его страницах. Однако теперь он не кажется таким отталкивающим, как прошлым летом. После похорон папы вчера некая часть меня действительно хочет сделать записи. Мысли кружатся в моей голове, бурлят и требуют выхода.

– Люди обычно пишут в этих штуках, – замечает вошедший в комнату Бен.

– Я тоже что-то такое слышала. – Я беспомощно кручу в руках ручку.

Он склоняет голову набок, одаривая улыбкой, предназначенной для меня одной, и у меня в животе тут же начинают порхать бабочки. Казалось, мне следовало бы уже научиться спокойнее реагировать на обаяние Бена, ведь с прошлого августа он расточает его на меня чуть не каждый день, но нет, ничего подобного. И это хорошо.

Бен все же решил взять свободный год – не для того чтобы поучаствовать в съемках, куда его приглашали, а чтобы побыть со мной, насладиться жизнью здесь и сейчас, только на этот раз по-настоящему.

Мы съездили в Сан-Франциско и Денвер, встретились с Люси в Флорида-Киз во время ее весенних каникул и все вместе стали свидетелями того, как Кертис побил собственный рекорд на соревнованиях по кайтбордингу. В промежутках между поездками мы проводили время с папой в Сан-Диего.

Сглотнув слезы, я продолжаю смотреть на чистую страничку, заставляя себя что-нибудь на ней написать. В последний месяц хороших дней у папы больше не случалось, и нам оставалось только как можно лучше ухаживать за ним. Мама, Брук и я выказывали ему такую же любовь, какую, как нам теперь известно, и он испытывал к нам все прожитые в разлуке годы.

Мы всегда были маленькой сплоченной командой, а теперь и вовсе сделались непобедимыми, благодаря увеличившемуся количеству участников: Бен, Эллен, Уилл и, разумеется, Синтия с Чипом. Наша семья расширилась, хотя мы и потеряли того, кто свел нас всех воедино.

Бен забирается на кровать, и я кладу голову ему на грудь, вдыхая его пряный запах, растворяясь в нем.

– Знаешь, а я ведь как раз в этой комнате и находилась, когда поняла, что безумно люблю тебя, – мурлычу я, водя пальцами ему по груди.

– Значит, эта комната учит тебя уму-разуму… – Он привлекает меня к себе, и я роняю дневник.

Прежде чем наш свободный год подойдет к концу, мы решили провести лето в Ту-Харборс, единственном месте, где мне хочется находиться после смерти папы. Кроме того, где же, как не там, мне готовиться к первому году учебы? Едва моя нога вступила на пляж кампуса Калифорнийского университета в Санта-Барбаре, чей пейзаж так напоминает Каталину, я сразу почувствовала себя как дома. И, кстати, он находится всего в полутора часах езды от Южно-Калифорнийского университета, куда поступил Бен. Единственной, кого здесь нет, это Нины, но она, по счастью, поняла, почему я изменила решение. Она уже забронировала два перелета, чтобы навестить меня, и теперь называет мою комнату в общежитии не иначе как своим зимним домом.

Бен поворачивается на бок, чтобы смотреть на меня, и я замечаю зреющий в его глазах вопрос.

– Что не дает тебе сделать запись в дневнике?

– Не знаю, с чего начать, – признаюсь я.

– Ну, это же самое простое. – Я слышу биение его сердца совсем рядом. – Начни с начала.

Он откидывается на подушку и передает мне упавшую ручку, а я вдруг понимаю, что все и правда совсем не сложно.

Воспользовавшись советом Бена, я начинаю с начала.

Это случилось накануне Рождества.

Так всегда и бывает – самые дерьмовые события происходят аккурат перед праздниками.

Послесловие авторов

Хотя Эбби и Брук – вымышленные персонажи, мы старались как можно более достоверно изобразить их жизнь с болезнью Гентингтона.

Однако некоторые моменты сглажены или поставлены на службу сюжету.

Исследования препарата, зародившего в душе Эбби надежду, основаны на данных по нескольким веществам, находящимся на разных стадиях изучения. Все они направлены на подавление мутаций гена. В 2017 году результаты одного такого исследования в самом деле назвали величайшим прорывом. Впоследствии они были преобразованы в трехэтапную программу. И по сей день сообщается о маленьких, но воодушевляющих продвижениях вперед.

Так как с учетом этих исследований новости и наука меняются очень быстро, в интересах истории Эбби мы решили предоставить некую обобщенную версию по испытаниям препарата. С одной стороны, это вдохновляет и дарует имеющую под собой научную подоплеку надежду, что вскоре эффективное лечение станет реальностью. С другой стороны, невозможно судить об истинной полезности и побочных эффектах этих лекарств, как невозможно предсказать и то, когда они будут доступны.

Протокол, которого придерживается доктор Голд в отношении Брук и Эбби, – реальный документ, выпущенный Американским обществом борьбы с болезнью Гентингтона. Однако генные консультанты могут по-разному вести себя в его рамках в зависимости от каждого конкретного случая. Некоторые предпочитают узнавать результаты одновременно с пациентом (как это сделал доктор Голд), другие – заблаговременно.

И наконец, хотя мы взаимодействовали со многими людьми, страдающими от этого недуга, находящимися в зоне риска, или с теми, у кого есть больные родственники, – говорили с ними, слушали и читали их истории и отчеты, – все наши персонажи вымышленные, и любое сходство с реальной жизнью – случайное совпадение.

Мы приглашаем всех, интересующихся болезнью Гентингтона и желающих получить дополнительную информацию, ознакомиться с нашими онлайн-ресурсами, любезно предоставленными Американским обществом борьбы с болезнью Гентингтона (www.hdsa.org) и сайтом HDBuzz (www.hdbuzz.net), создатели и модераторы которого – доктор Эд Уайлд и доктор Джефф Кэрролл, ученые, простым языком рассказывающие обо всех свежих новостях по борьбе с болезнью Гентингтона, чтобы донести информацию как до самих больных, так и до их близких.

Спасибо, что совершили с нами это путешествие.

Алисса и Джессика

Благодарности

На написание этой книги нас вдохновили сплоченность и любовь большого семейства Маллиганов, Джонсонов и Калэ-Дарков.

Кейт, ты была первым человеком, с кем мы обсуждали эту историю, и твои руководство, знания и поддержка были и продолжают оставаться для нас бесценным даром.

Дженни, спасибо за то, что поделилась сокровенными мыслями и опытом и помогла нам максимально достоверно описать жизненный путь Эбби и Брук.

В сборе информации по болезни Гентингтона, легшей в основу истории сестер, мы задействовали следующие источники: «Можете ли вы помочь мне?» Томаса Берда, «Промежуточные годы» Стивена Битти и «Прерванная жизнь» под редакцией Шэрон МакКлеллан Томасон. Подкаст Help4HD, сайт HDBuzz и множество рекомендаций и статей, прочитанных нами на сайте Американского общества борьбы с болезнью Гентингтона (АОББГ), также дали нам более глубокое и расширенное понимание сложностей этого заболевания. Кроме того, мы благодарим Натали Карпентер из АОББГ за помощь в наших исследованиях и энтузиазм по поводу выхода этой книги.

Мы не смогли бы написать эту историю, не будь остров Каталина таким удивительно гостеприимным: это относится к профессиональному персоналу «Бэннинг Хаус», Элизабет Гейтс с рифа Харбор и Арону Мартину и Алексу Пью, нашим инструкторам по зиплайну, которые отвечали на все наши случайные вопросы.

Кстати, о случайных вопросах, спасибо Марии и Саймону Хаммерсону за то, что поделились своими обширными знаниями о попугаях жако.

Отдельная благодарность команде Delacorte Press – мы были очень рады работать с вами над этим изданием.

Венди Лоджия, без тебя написание книги превратилась бы в сущий кошмар. Твои соображения, проницательность и мудрость стали нашей путеводной звездой, которая помогла рассказу об Эбби избавиться от всего лишнего и засиять во всем великолепии.

Элисон Ромиг, спасибо за вдумчивые предложения, благодаря которым мы увидели некоторые части истории в совершенно ином свете.

Одри Ингерсон, ты стала первооткрывательницей и куратором нашей книги, за что мы тебе очень благодарны. Скучаем по тебе!

В продолжение темы кураторов: Холли Рут, наш супергероический агент, спасибо за то, что помогла этой книге увидеть свет, и за все сопутствующие советы тоже.

Спасибо Аделине Коланджело и Кэти Найт за то, что поднимали трубку и, забросив все дела, слушали нашу историю именно в тот момент, когда мы в этом нуждались.

Огромная благодарность нашим друзьям и сообществу мам за поддержку в написании книги, особенно Алексису Уайту, Раме Фахери, Линдси Джейкобсон, Саре Нуссдорф, Кэтрин Хэтэуэй и Анне Тиам – за то, что отвозили, кормили и заботились о наших детях (и о нас тоже), когда у нас горели сроки.

От Джессики: спасибо моей семье, что терпели мои заморочки, пока я писала книгу. Спасибо моим родителям, Джентиле и Терри, за неизменную любовь и поддержку. Дополнительные лучики любви и благодарности Линде и Гэри – а также Филу, Тамар, Мэнди, Максу, Брайану, Эдди (снова), Дине, Спенсу и многочисленному клану Нельсонов – за то, что сидели с детьми и оказывали иную помощь. Наконец, спасибо Джошу за поддержку, за то, что отговаривал меня от совершения глупостей, приносил попкорн и мыл мои чайные кружки. Также спасибо Оливеру, Сойеру и Арчеру за то, что вы именно те, кто вы есть.

От Алисы: Джемма и Тео, вы – мое сердце и душа, спасибо за то, что, пока я писала эту историю, вы лишь изредка врывались в мой кабинет. Дэн, спасибо, что подбадривал меня широкой улыбкой, хотя у тебя никогда не было передышки. Мама, папа, Хани и Стив, благодарю за вашу безоговорочную поддержку и понимание, когда я скрывалась в своей писательской пещере во время всех ваших визитов.

И, наконец… спасибо друг другу за возможность вместе смеяться, плакать и творить. Целуем!

Примечания

1

Ту-Харборс – второй по численности населенный пункт Каталины, расположенный на перешейке острова.

2

Напиток из взбитых яиц с сахаром, ромом или вином.

3

Одна из крупнейших компаний розничной торговли в США.

4

Малайское мясное блюдо, по виду напоминающее шашлык.

5

Город в штате Колорадо, США.

6

Всемирное содружество людей, на чью жизнь повлияла наркотическая зависимость близкого человека.

7

«Щедрое дерево» – книжка с картинками о любви и самопожертвовании американского писателя Шела Силверстайна, опубликованная в 1964 г.

Content

Джессика Кусд Эттинг, Алисса Эмбри Шварц
Растворяясь в ярком свете

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Послесловие авторов

Благодарности

Примечания