Виктор Павлович Точинов

Дорога к Мертвой горе, или Снова о группе Дятлова

Предисловие

Не хотел.

Вот честно, не хотел писать книгу о дятловской трагедии.

Слишком утоптана поляна, да что там утоптана — катками-асфальтоукладчиками утрамбована до каменной твердости. И пасутся на той поляне многочисленные толпы дятловедов, причем далеко не все из них отличаются вменяемостью и адекватностью.

Не хотел, но…

Слишком много мозговых ресурсов съедает эта история — крутится, вертится в голове, элементы пазла со щелчками встают на место…

Пришлось писать.

Роман-расследование был начат 12 января 2020 года — не специально, так уж сложилось, что и текст созрел, и окончательное решение: книге быть — оформилось в этот день. И, лишь настучав несколько первых абзацев (сразу начав с середины, с 7-й главы), сообразил: а ведь сегодня день рождения Зины Колмогоровой! Символично…

А назавтра, 13 января, был день рождения Игоря Дятлова.

Мог бы дожить и отпраздновать 84-летие. Но почти никто тогда не знал бы, что он дожил, и вообще, кто такой, — и никто бы не радовался, кроме родных и близких…

А Семену Золотареву в феврале 2021 года исполняется ровно 100 лет. Так что если даже в могиле с его фамилией на Ивановском кладбище Екатеринбурга лежит не он, а уголовник по имени Гена, то Семена с нами всё равно скорее всего уже нет.

Я прекрасно сознаю, какие потоки обвинений выльются на эту книгу со стороны дятловедов, — все их конфессии и секты временно объединятся для такого дела. Книге достанется на орехи, да и автору тоже прилетит не один ушат помоев, куда ж без этого.

Предвосхищая обвинения, должен сразу покаяться в нескольких грехах.

Да, каюсь, я не ходил в лыжные походы.

Ни дня в них не провел. Равно как и в горных, в водных, в конных и прочих. Ни разу не турист. Не по душе мне этот спорт, считаю его напрасной тратой времени.

Однако «диванным теоретиком» объявлять не спешите. Много занимался рыбалкой и охотой — и зимой, и летом, — знаю не понаслышке, каково ночевать в лесу у костра или в палатке, растянутой на озерном льду. Бывал в предгорьях Приполярного Урала (правда, с европейской стороны, с западной), и зимой тоже, — хорошо представляю, как воспринимаются в том климате минус тридцать с ветром или минус сорок семь без ветра (минус сорок семь — мой личный температурный рекорд из нижней части шкалы Цельсия).

Четыре года провел в Казахстане, на объекте, связанном как раз с ракетными пусками, — и сказки о свирепом и на всю голову отмороженном «космодромном спецназе» рассказывайте кому-нибудь другому. И песни о драконовских мерах безопасности в секретных «номерных» городках мне исполнять не надо, не проникнусь. Насмотрелся, как там живется.

Да, каюсь, я не жил в 50-е годы.

И вообще родился спустя семь с лишним лет после того, как группа «Хибина» вышла в свой последний поход. Но все же имею неплохое представление о советском житье-бытье, и термин «черная суббота» для меня означает отнюдь не день, в который на бирже резко обвалился рубль, — застал, помню.

К тому же дятловцы принадлежат к поколению родителей моих сверстников. В первой половине 80-х, когда возраст уже позволял беседовать о серьезных и взрослых вещах с людьми того поколения, были они еще в полной силе, далеки от старческого маразма, и рассказывали много интересного о своей жизни — такого, о чем ни в какой книжке не прочитаешь. Детали и детальки жизни и быта в 40-е и 50-е годы, вроде бы и не имеющие прямого и непосредственного отношения к той трагедии, — однако именно из них складывается контекст эпохи. А без знания этого контекста очень трудно понять значение тех или иных эпизодов запутанной дятловской истории.

Но многие ли из нынешних дятловедов сами жили в 50-е? Жили не в детстве, когда мир воспринимается иначе и все деревья кажутся большими, — в более зрелом возрасте, когда уже появляется хоть какой-то жизненный опыт и привычка задумываться над тем, что видишь и слышишь? Есть такие, факт. Железные старцы, корифеи, дятловеды первого призыва. Но возраст берет свое даже у самых железных людей, память человеческая вообще несовершенна, а уж в воспоминаниях о событиях шестидесятилетней давности возможны самые разные искажения и неточности — и они звучат с годами все чаще. Однако слишком велик авторитет тех, кто произносит порой весьма… странные вещи, — дятловеды зачастую воспринимают как постулаты то, к чему стоило бы относиться более критично.

И, наконец, последний мой грех.

Я профессиональный писатель, автор нескольких десятков книг самых разных жанров и содержания: от пособий по рыбалке до литературоведческого исследования знаменитого романа Стивенсона «Остров сокровищ». Но все же большинство изданных моих книг — остросюжетная беллетристика, а некоторые вообще (о, ужас!) относятся к жанру фантастики. «Па-а-а-нятно! — торжествующе воскликнут дятловеды. — Фантаст… Насочинял, стало быть, нафантазировал… Ату его!»

Нет, граждане, буйную писательскую фантазию я при написании этой книги откладываю в сторону. Убираю в сейф, запираю на два замка и выставляю цифровой код.

Вдумчивое и кропотливое исследование фактов и обстоятельств, всесторонняя проверка противоречивых свидетельств, полный отказ от версий умозрительных, доказательствами не подкрепленных (какими бы стройными и логичными те версии не казались) — вот каким будет инструментарий нашего расследования. Да, именно нашего, и это не фигура речи, присущая так называемому «академическому стилю»: поглавная публикация в ходе написания позволит проверить все построения на прочность, услышать и учесть любую здравую и конструктивную критику. И не исключено, что завершится расследование несколько иначе, чем сейчас представляется…

Однако фантазия фантазией, но остальные писательские навыки откладывать в сторону смысла нет. В частности, у писателей принято хорошенько мотивировать действия своих персонажей. Этого качества зачастую не хватает многим авторам дятловедческих версий давней трагедии. Очень многие построения не выдерживают простейшего вопроса: «Зачем они это делали?» — и рассыпаются на куски.

Некоторые ключевые моменты дятловской истории будут изложены в художественной форме. «Во-первых, это просто красиво». (с) Разумеется, художественные реконструкции не будут подменять анализ, основанный на фактах и логике, — лишь дополнять его, иллюстрировать. Иногда стоит дать отдохнуть читателям от суховатых выкладок. Но никакой фантастики! Обойдемся без снежных человеков и без огненных шаров, пилотируемых рептилоидами. Реализм, только он, и ничего кроме. Реальные события, происходившие на склоне Мертвой горы, окажутся — стоит лишь понять их истинную подоплеку — куда интереснее любых фантастических выдумок.

Хотя, конечно, хватает псевдописателей, пасущихся в основном на пажитях Самиздата и регулярно радующих «сенсационными разгадками», изложенными в как бы художественной форме, потому что нет и не будет документов и фактов, подтверждающих их дикие и нелепые построения типа «Гибель группы Дятлова: всех убила Люда Дубинина!», — вот не шучу ни разу, болтается где-то в недрах Сети шедевр с таким названием (с содержанием, каюсь, не ознакомился, опасаясь за душевное здоровье).

Ну, вот, покаялся, очистил душу, а отпущения грехов от дятловедов все равно ждать не приходится… но я переживу.

* * *

В этой книге часто будут употребляться понятия «дятловедение» и «дятловеды».

Что это такое и кто это такие, в двух словах не объяснить.

Дятловедение — сложное и многогранное социокультурное явление нашего времени.

Отчасти это наука. Да, именно так, не надо смеяться и крутить пальцем у виска. Есть предмет изучения, вполне реальный, в отличие от якобы порхающих в небесах «летающих тарелочек» или якобы бродящих по горам йети. Есть определенный набор методов, позаимствованных в основном у исторической науки, и вспомогательные дисциплины, позаимствованные там же: дятловедческое источниковедение, например, или дятловедческая археология. Все признаки превращения дятловедения в науку налицо.

Одновременно происходит обратный процесс: дятловская трагедия все чаще попадает в поле зрения наук традиционных, становится темой для диссертаций и монографий.

Вот, для примера, как начинается автореферат кандидатской диссертации небезызвестного дятловеда Ю. Кунцевича (посвящена диссертация понятно чему и кому):

«Рассматривая структуру бытия как место приложения собственных способностей и возможностей, достижений и убеждений индивидов, т. е. собственную доктрину в поле социальной деятельности общества или общественной жизни, обратим внимание на экстремальные ситуации, в которых происходит принятие решения».

Большой учености человек написал, сразу видно. Настоящая, без дураков, наука.

Однако вот парадокс: ничуть не меньше оснований называть обширнейшие «разделы» дятловедения лженаукой. Потому что по теме активно работают и уфологи, и криптозоологи, и астрологи, и прочая лженаучная и антинаучная шушера. Даже исследователи астральных битв даниил-андреевского толка подтянулись и другие подобные им титаны духа. Как вам, например, такая интерпретация событий:

«Туристы группы Дятлова, ребята из свердловского УПИ, стали свидетелями необычайного явления. Они наблюдали отражение Великой небесной битвы Михаила с Драконом.

<…>

Суровая участь постигла участников похода Игоря Дятлова. Они оказались в нужное время в нужном месте, но не смогли пройти своего Стража. Тот Дух, что выгнал их из палатки, являлся Стражем Эпохи. Преодолеть этого сурового Стража можно было только силой своего духа. Узреть Михаила в духе можно было только после полного пресуществления своей личности и внутренней духовной победы».

Мощно задвинуто, аж дух захватывает от размаха…

Отсюда совсем недалеко до следующей грани многогранного дятловедения: оно имеет все признаки религии!

Да, понятием Бога-Творца здесь не оперируют, но разве это непременный признак религии? — отнюдь нет, вспомним даосизм, или конфуцианство, или буддизм! Важно, что прочие атрибуты религии в наличии. Есть девять Святых Великомучеников. Есть Святые Места, служащие объектом паломничества. Есть Священное Писание — два тома уголовного дела и дневники дятловцев. Есть Священное Предание — воспоминания поисковиков и людей, лично знавших дятловцев. И тот, и другой корпус священных текстов время от времени атакуют со своими апокрифами раскольники-ересиархи вроде Ракитина. А защитники канона атаки отбивают, одновременно превращая реальные биографии реальных студентов, со всеми их достоинствами и недостатками, — в жития святых, а самих жертв трагедии — в мироточащие иконы. Лишь единой церкви с четко выстроенной иерархией эта религия не имеет, вместо того грызутся меж собой многочисленные конфессии и секты дятловедов: Свидетели Снежной Доски (они же буяновцы), огнешаропоклонники, стихийщики, криминальщики, относительно недавно появившиеся ракитинцы и прочие, и прочие, имя же им легион. Среди групп поддержки тех или иных доктрин встречаются абсолютно упоротые персонажи, но большинство все же — вменяемые в повседневной жизни люди, способные к логичным и здравым рассуждениям, лишь повернутые на каком-то одном постулате по старому доброму принципу: «Верую, ибо абсурдно».

Надо отметить, что те дятловеды, что относятся к дятловедению как к науке, в большинстве своем ни к каким «сектам» и «конфессиям» не примыкают. Они агностики, они вдумчиво и кропотливо исследуют отдельные узлы проблемы — в надежде, что когда-нибудь это поможет решить загадку в целом. Порой сбиваются на совсем уж малозначительные нюансы, но все же делают очень полезное дело. Что не мешает упертым фанатикам пользоваться результатами исследований — разумеется, выбирая лишь те, что подтверждают их доктрины, а прочие игнорируя.

Кроме того, дятловеды — достаточно многочисленный фэндом. Люди, объединенные не столько общей идеей (идеи у них бытуют самые разные, как мы видим), сколько общим информационным пространством: им не надо объяснять, что значит слово «айсерм», или чем отличаются Ивдель и Ремпель, или где и когда снят фильм «Золотая симфония», или откуда и куда течет речка Ауспия. А внутри фэндома — да, единства нет, тут каждый выбирает себе фан-клуб по интересам.

Есть еще один аспект дятловедения, не особенно привлекательный, но слова из песни не выкинешь. Речь о коммерческой составляющей. Никуда от этого не деться, в таком уж мире мы живем: все, что вызывает широкий интерес, рано или поздно коммерциализируется, и дятловская история не исключение. Процесс пошел и набирает обороты. Снимаются шоу и сериалы — даже Голливуд не остался в стороне, порадовал шедевром в жанре саспенс. Турагенства предлагают за приличную сумму прокатиться «дятловским маршрутом» к Мертвой горе (переименованной ради большей звучности в Гору Мертвецов) — разумеется, без какого-либо риска, без холодных, упаси Господи, ночевок: на снегоходах, и лишь последний небольшой отрезок пути на лыжах, дабы «сполна прочувствовать» и «приобщиться»…

Если и дальше так пойдет, недалек день, когда на месте трагедии откроется туристическо-развлекательный комплекс: комфортные номера с видом на Мертвую гору, ресторан с фирменным блюдом «Мясо по-дятловски», бар с коктейлями «Двое у кедра» и «Последний вздох Зины», магазинчик сувениров — аутентичных, с копиями сертификатов подлинности…

Впрочем, не будем о грустном.

* * *

Ещё об одном аспекте дятловедения говорить не хочется. Но придется.

Вовлеченность в попытки разгадать дятловскую тайну — это диагноз, болезнь, причем прогрессирующая. Не все ею заражаются, у кого-то врожденный иммунитет, кто-то переносит в легкой форме и живет дальше.

Но если заразился всерьез — дело плохо. Когда дятловцы начинают сниться — это клиника, это надо как-то лечить. А они снятся.

Известная повесть Анны Матвеевой «Перевал Дятлова» начинается с потрясающего по силе эпизода: героиня-повествовательница выглядывает в дверной глазок и видит на лестничной площадке дятловцев — с лыжами в руках, в облепленных снегом штормовках… Распахивает дверь — никого, лишь немного тающего снега — дети, наверное, принесли на обуви с улицы…

Можно по-разному относиться к опусу Анны Матвеевой (я отношусь без восторга), но именно эта сцена цепляет за живое. Даже если целиком и полностью выдумана ради драматического эффекта — писательница угодила в «десятку». Как заметил один мудрый человек, нельзя слишком долго вглядываться в бездну. Рано или поздно оттуда кто-то вылезет и позовет за собой.

Не знаю, в чем причина особой притягательной силы именно дятловской истории. Нераскрытых (или не до конца раскрытых) исторических загадок хватает, и зачастую загадочные события связаны с гибелью куда большего числа невинных людей. «Титаник» и «Мария Целеста», трагедия Джонстауна, события 11 сентября в США, и т. д., и т. п. Но все они воспринимаются прежде всего именно как загадки, как отвлеченные упражнения для мозга: а попробуй-ка разгадать то, что многие пытались, да не очень-то преуспели! Однако все попытки найти решение не вызывают того чувства сопричастности, сопереживания, что возникает к девяти ребятам, не вернувшимся из своего последнего похода.

Не будь я сугубым материалистом, непременно бы решил: что-то задолжали мы дятловцам на уровне астральном, нематериальном. И неплохо бы отдать долги. Если действительно произошло преступление, то надлежит если не наказать (слишком много лет прошло), то хотя бы уличить преступников. По именам. Например, не абстрактные — сферические в вакууме — беглые зеки, а конкретно: Иванов, Петров, Сидоров, осуждены тогда-то по таким-то статьям, отбывали срок в такой-то колонии, ушли в побег такого-то числа, до сих пор не найдены. Теоретически могли выходить туда-то — и в этой вот точке их путь пересекся с маршрутом дятловцев.

То же самое относится к прочим абстрактным, умозрительно назначаемым виновникам трагедии: к черным старателям, браконьерам, американским парашютистам и советским спецназовцам. Имена, господа авторы версий, имена в студию! Иначе, как говаривал трактирщик Паливец бравому солдату Швейку: «Всему этому цена — дерьмо!»

Разумеется, улики в наше время могут обнаружиться только косвенные, и «царицу доказательств» — признание обвиняемых — получить уже не реально, равно как и новые свидетельства очевидцев. Но не так уж редко присяжные отправляли и отправляют преступников в тюрьму, а то и в камеру смертников на основании увесистого комплекта косвенных доказательств.

Если же действительно во всем виновата стихийная природная сила, то и это надо доказать, причём так, чтобы ни у кого сомнений не осталось. Желательно — путем эксперимента, под видеозапись: вот мы устанавливаем палатку, аналогичную дятловской (и попутно подсекаем край «снежной доски»), вот укладываем в нее манекены, прочностными характеристиками соответствующие человеческому телу, — ждем, ждем, ждем — есть, пошла «доска»! — и фиксируем повреждения и разрушения. Без неопровержимых доказательств цену любой «природной» версии см. выше.

В этой книге не просто разбираются все ранее высказанные версии дятловской трагедии (хотя некоторые из них даже беглого разбора не стоят, пан Паливец закрыл тему). На нижеследующих страницах будет представлен комплект косвенных улик, указывающих, по мнению автора, на конкретных людей с конкретными именами. А читателям предстоит сыграть роль присяжных и решить, насколько те улики убедительны.

Итак, приступаем.

Для начала господам присяжным надлежит ознакомиться с обстоятельствами дела…

Глава 1. С чего все началось, или Немного общеизвестного

Те читатели, кто неплохо знаком с историей дятловского похода, смело могут пропустить первую главу и начать чтение со второй. Никаких сенсационных открытий в первой главе нет, никакого исследования фактов нет тоже, есть лишь конспективное изложение общей канвы событий.

В тысячный раз пересказывать своими словами общеизвестное — не самое увлекательное занятие, так что постараемся раскрыть тему коротко, но исчерпывающе.

Итак.

Вечером 23 января 1959 года к платформе вокзала Свердловск-Пассажирский был подан под посадку поезд № 43 Свердловск — Серов. Среди пассажиров, спешивших занять места в вагонах, привлекали внимание два десятка молодых людей с лыжами и объемистыми рюкзаками. Это были туристы, в основном студенты и недавние выпускники Уральского политехнического института, — две группы, обе численностью по десять человек — одной руководил Юрий Блинов, другой — Игорь Дятлов. Оба руководителя — старшекурсники УПИ (4-го и 5-го курсов соответственно), оба — активисты турсекции института, оба — опытные туристы, не раз ходившие в походы разных категорий трудности и имевшие право ими руководить, согласно действовавшим тогда нормативным правилам.

Персональный состав группы Блинова по понятным причинам интересует нас мало, хотя руководитель группы еще не раз появится на нижеследующих страницах — он впоследствии стал одним из активных участников поисков пропавших дятловцев и оставил очень интересный дневник об их ходе. Отметим лишь, что в группе Блинова шли три девушки (в группе Дятлова — две), и имелся одиннадцатый участник похода, лайка Ольва.

Группа Дятлова, иногда для краткости называемая просто «дятловцами», в обиходе, между своими, носила еще одно название: группа «Хибина». В официальных документах оно не упоминается, но встречается в личной переписке дятловцев, а также в «Боевом листке «Вечерний Отортен»» — своего рода походной стенгазете (был выпущен единственный номер, датированный 01.02.1959 г).

Персональный состав группы «Хибина» (по алфавиту), с очень краткими характеристиками:

1. Дорошенко Юрий Николаевич (род. 29 января 1938), 21 год, студент 4-го курса радиотехнического факультета. Опытный турист, ходивший в горные походы в самых разных регионах СССР, в том числе по Кавказу и Саянам. Состоял в романтических отношениях с Зиной Колмогоровой, прерванных по его инициативе в октябре 1958 г. Мог иметь незначительные проблемы со зрением. В Свердловске проживал в общежитии УПИ. Личный походный дневник Дорошенко не обнаружен, но в общем дневнике группы есть записи за его авторством.

2. Дубинина Людмила Александровна (род. 12 мая 1938), 20 лет, студентка 4-го курса строительного факультета. Опытная туристка, ходившая в горные походы в самых разных регионах СССР, в одном из них получила огнестрельное ранение ноги в результате неосторожного обращения с оружием. Имела проблемы со зрением (близорукость?), но очки почти не носила, по крайней мере, нигде на фотографиях в них не фигурирует. В Свердловске проживала в квартире родителей. Отразила события похода в личном дневнике. Часть записей в общем дневнике группы также предположительно сделаны Людмилой.

3. Дятлов Игорь Алексеевич (род. 13 января 1936), 23 года, руководитель группы, студент 5-го курса радиотехнического факультета. Весьма опытный турист, свой первый поход совершивший в 15 лет вместе с братом. Увлекался сборкой радиотехнических устройств, был официально зарегистрирован как радиолюбитель, со своими позывными и частотой. Имел проблемы со зрением (близорукость слабой степени), очки надевал редко. В Свердловске проживал в общежитии УПИ. Личный походный дневник Дятлова не обнаружен, но последняя запись в общем дневнике группы сделана им.

4. Золотарёв Семен (Александр) Алексеевич (род. 2 февраля 1921), 38 лет, единственный среди дятловцев, никак не связанный с УПИ: выпускник Института физкультуры в г. Минске. Единственный среди дятловцев турист-профессионал: инструктор по туризму Коуровско-Слободской турбазы (по некоторым данным, накануне похода уволился с работы и собирался вернуться в родные края, на Северный Кавказ). Имел разряды по различным спортивным дисциплинам (лыжи, фехтование, стрельба, легкая атлетика). Самый старший среди дятловцев, участник Великой Отечественной войны, имел боевые награды. В состав группы Золотарев попал последним, буквально накануне выезда. Записей о походе не оставил.

5. Колеватов Александр Сергеевич (род. 16 ноября 1934), 24 года, студент 4-го курса физико-технического факультета. Был на несколько лет старше своих сокурсников, до перевода в УПИ успел закончить Свердловский горно-металлургический техникум и поработать в НИИ лаборантом. Опытный турист, неоднократно участвовал в походах разных категорий трудности. По ряду свидетельств, в каждом походе вел личный дневник, часто делая записи, но дневник последнего похода обнаружен не был. В общем дневнике группы есть подробная запись Колеватова о событиях 25.01.59.

6. Колмогорова Зинаида Алексеевна (род. 12 января 1937), 22 года, студентка 5-го курса радиотехнического факультета. Опытная туристка, ходившая в горные походы в самых разных регионах СССР, в одном из них получила серьезную травму (укус ядовитой змеи). Состояла в романтических отношениях с Юрием Дорошенко, оборвавшихся осенью 1958 г. В Свердловске проживала в общежитии УПИ. Отразила события похода в личном дневнике, наиболее полном и подробном среди уцелевших, в общем дневнике группы также есть записи за ее авторством.

7. Кривонищенко Георгий (Юрий) Алексеевич (род. 7 февраля 1935), почти 24 года, выпускник строительного факультета 1957 года, прораб в строительной организации п/я 404 в закрытом и засекреченном городе Челябинск-40 (впоследствии Озерск). Участник ликвидации последствий Кыштымской аварии — выброса радиоактивных веществ в результате взрыва хранилища радиоактивных отходов на ПО «Маяк» (в то время это предприятие по производству начинки для атомных бомб именовалось «Комбинат № 817»). Опытный турист, неоднократно участвовал в походах разных категорий трудности. Личный дневник Кривонищенко обнаружен не был, в общем дневнике группы есть сделанная им подробная запись о событиях 26.01.59.

8. Слободин Рустем Владимирович (11 января 1936), 23 года, выпускник механического факультета 1958 года, инженер засекреченного НИИ СвердХИММАШ (п/я 10). Опытный турист, неоднократно участвовал в походах разных категорий трудности. Спортсмен, занимался бегом на длинные дистанции. Играл на мандолине, вёз ее с собой в последнем походе. В общем дневнике записей Слободина нет, его личный дневник найден, но практически не содержит информативных записей.

9. Тибо-Бриньоль Николай Владимирович (5 июня 1935, по др. данным 5 июля 1935), 23 года, выпускник строительного факультета 1958 года, мастер в 89-м строительном тресте г. Свердловска. Опытный турист, неоднократно участвовал в походах разных категорий трудности. Страдал близорукостью средней степени, имел очки силой 4–4,5 диоптрии, но надевал их редко, что отражено на многочисленных фотографиях. Иностранная фамилия (часто сокращавшаяся Николаем и его знакомыми до Тибо) досталась от предка-француза, потомки которого за полтора века полностью обрусели.

10. Юдин Юрий Ефимович (19 июля 1937), 21 год, студент 4-го курса инженерно-экономического факультета. Опытный турист, неоднократно участвовал в походах разных категорий трудности. Геолог-любитель. Единственный из группы «Хибина», сошел с маршрута по болезни и остался жив. Умер своей смертью 27 апреля 2013 г. Оставил одну запись в общем дневнике группы. Личный походный дневник Юдина стал доступен исследователям лишь после его смерти, и в весьма отредактированном виде: зачеркивания, исправления, вырванные листы.

Пометка на полях. Говоря о дневниках дятловцев, надо учитывать один факт: автор одного из дневников не установлен. В упомянутом дневнике всего две записи, от 24.01 и от 30.01, рукописный подлинник не сохранился, в уголовном деле присутствует лишь машинописная копия, атрибутированная как «Копия дневника участницы похода З. Колмогоровой» (листы УД 29, 30). Большинство дятловедов придерживаются мнения, что дневник атрибутирован следствием ошибочно, ибо известен рукописный походный дневник Зины за тот же период, причем почерк в нём, без сомнения, принадлежит ей. Теоретически эти две записи мог сделать любой участник похода, даже те, кто упомянут в них в третьем лице, даже сама Колмогорова — в конце концов, хотя наличие у одного человека двух блокнотов с походными записями несколько странно, но всё же объяснений такому факту можно придумать множество.

В дальнейшем выдержки из этого дневника будут помечены как принадлежащие «Колмогоровой». В тех же случаях, когда её фамилия даётся без кавычек, следуют цитаты из настоящего рукописного дневника Зины.

Илл. 1. Страницы из дневников Колмогоровой (слева) и «Колмогоровой» (справа). Истинный автор второго дневника до сих пор не определен, оригинал утрачен.

Еще одна пометка на полях. Дятловеды обычно не обращают внимания на проблемы со зрением, имевшиеся у некоторых туристов группы «Хибина», и совершенно напрасно. В ночь трагедии все очки, принадлежавшие дятловцам, остались в палатке среди других их вещей, и это наложило отпечаток на действия туристов в экстремальной ситуации. Например, известно, что у близоруких людей нередко развивается гемералопия, или, как ее чаще называют, «куриная слепота», — в темноте и даже в сумерках резко ослабевает зрение и теряется способность к пространственной ориентации. Этот фактор непременно надо учитывать — например, оценивая действия Николая Тибо-Бриньоля.

* * *

Рано утром 24.01 обе группы туристов прибыли в Серов, где их ожидала пересадка на местный поезд до Ивделя.

Железнодорожное расписание было состыковано неважно, дожидаться местного поезда пришлось свыше десяти часов. Помыкавшись в поисках пристанища (вокзал был закрыт, в клуб их не пустили, в одну из школ тоже), туристы обосновались в начальной школе № 41, где провели в середине дня встречу со школьниками, рассказав им, как весело и здорово ходить в турпоходы.

Вечером обе группы погрузились в ивдельский поезд, отправлявшийся в 18:30. Начало пути было отмечено бытовым конфликтом с неким «молодым алкоголиком» (так его, не сговариваясь, назвали в своих записях двое дятловцев, Дубинина и Юдин). Алкоголик требовал вернуть ему бутылку водки, якобы украденную, и угрожал «надавать в зубы». Понятно, что такая затея в отношении пятнадцати крепких спортивных парней ничем хорошим для алкоголика не обернулась бы. Даже с восьмерыми (если считать одних лишь дятловцев) справиться стало бы проблемой — и алкоголик, реалистично оценив свои перспективы, удалился. По другой версии, он был уведен милиционером, обходившим вагоны, но в любом случае навсегда исчез из дятловской истории.

На станцию Ивдель поезд прибыл около полуночи, обе группы переночевали на вокзале, прямо на полу, расстелив там палатки и одеяла. Утром 25 января первым же автобусом выехали в город Ивдель, находившийся поодаль от одноименной станции, там пересели на другой автобус, уходивший в поселок Вижай, заполнив его рюкзаками и лыжами «до потолка», как написал в общем дневнике Колеватов.

В Вижае (автобус прибыл туда около двух часов пополудни) пути двух групп туристов разошлись. Блиновцы почти сразу уехали на попутной машине в поселок 100-го лесного квартала (по другой версии, 105-го). Маршрут же дятловцев пролегал через поселок 41-го квартала, и попутки им пришлось дожидаться почти сутки.

Илл. 2. Вижай, прощальный снимок дятловцев с группой Блинова, местными чинами МВД и лайкой Ольвой.

Далее маршрут похода, утвержденный Игорем Дятловым в маршрутной комиссии Городского комитета по физкультуре и спорту Свердловска, предполагал описать замкнутую траекторию по предгорьям и горам Северного Урала и вернуться обратно в Вижай. Туристам предстояло за 16–18 дней пройти практически безлюдными местами: подняться по льду вверх по течению р. Лозьва, затем пройти по ее притоку р. Ауспии, вновь перевалить через водораздел к Лозьве… Этот этап похода — возвращение с Ауспии на Лозьву — стал финальным для дятловцев, дальше они не прошли. Поэтому дальнейший путь укажем пунктиром: Дятлов планировал побывать в верховьях рек Уньи и Вишеры, наконец, вдоль Северной Тошемки вернуться к Вижаю. По пути предполагалось совершить два восхождения: на горы Отортен и Ойко-Чакур. Подниматься на безымянную (на картах) высоту 1079 — на склоне которой оборвался поход — дятловцы не собирались.

Горы Северного Урала старые и сравнительно пологие, не идущие ни в какое сравнение со скалистыми кручами Кавказа или Тянь-Шаня, особых альпинистских подвигов от туристов группы «Хибина» не требовалось, и специального снаряжения для восхождений они с собой не несли.

Если мерить циркулем по карте, то запланированный путь составлял около 250 километров. Но если учесть т. н. «коэффициент спрямления рельефа», то получается никак не менее 300 километров. Порой звучат еще более высокие оценки, до 350 км, — и они не выглядят слишком завышенными.

Впрочем, при нештатной ситуации (затяжная плохая погода, нехватка продуктов, травма или неожиданная болезнь одного из туристов) Дятлов всегда мог спрямить маршрут, отказавшись от одного или обоих восхождений.

Поход относился к третьей (высшей) категории трудности по классификации, применявшейся в конце пятидесятых годов.

* * *

Разумеется, все студенты и выпускники УПИ из группы Дятлова состояли в ВЛКСМ, Золотарев был даже членом партии. И в многочисленных статьях (сочиненных не дятловедами, а далекими от темы журналистами) почти всегда упоминается, что поход дятловцев был посвящен XXI съезду КПСС, — это утверждение кочует из одной публикации в другую. На деле в проекте похода, утвержденном туристическим начальством, ни слова о съезде нет. Ребята, согласно этому документу, собирались:

— знакомиться с природой и хозяйством Северного Урала;

— проводить беседы и делать доклады для местного населения;

— повышать свое спортивное мастерство;

— и даже изучать глубины промерзания грунтов, опрашивая местных жителей.

В дневниках дятловцев и в протоколах допросов тех, кого они встречали на своем пути, тоже нет упоминаний о том, что группа хоть как-то педалировала тему главного события партийной жизни, — упоминается оно исключительно в «Боевом листке», причем в ключе весьма юмористическом: предлагается порадовать съезд увеличением туристорождаемости.

Мнение о том, что комсомольцы 50-х были сверхсознательными и не ложились спать, не помолившись перед иконостасом с портретами членов Президиума ЦК, — следует признать преувеличенным.

* * *

Считалось, что снаряжение у дятловцев было вполне достаточным для выполнения стоящих перед ними задач (это утверждение представляется более чем спорным, но не будем забегать вперед, проблема снаряжения подробно разобрана в следующих главах).

Туристы имели одну на всех большую брезентовую палатку — в плане похода она названа 12-местной, но на деле была сшита из двух 4-местных. Обогревать палатку надлежало печкой — легкой и складной, сделанной из тонкого листового металла.

Склепанные кустарным образом печки, подвешиваемые под сводом палатки, были в большой моде у туристов Свердловска в те годы. Однако жизнь доказала, что это чрезвычайно опасные устройства, малейшая небрежность при эксплуатации грозила пожаром. В истории дятловцев упомянуты два таких пожара. Сначала тургруппа студентов УПИ под руководством С. Согрина (вышедшая на маршрут одновременно с «Хибиной», но двигавшаяся севернее) лишилась вспыхнувшей палатки, и дальше туристы шли, спасаясь от мороза «старыми таежными способами», как пишет Согрин. Позже, по воспоминаниям Юрия Блинова, произошло возгорание палатки участников поисково-спасательной операции.

Но дятловская печка или была сконструирована (лично Игорем Дятловым) более удачно, или эксплуатировали ее крайне осторожно — никаких ЧП с участием этого агрегата не случилось.

Для заготовки дров группа несла с собой топоры и двуручную пилу. Имелись в хозяйстве ведра, ледоруб и много разных необходимых в походе мелочей, речь о которых впереди.

Спальных мешков не было, от ночного холода предполагалось спасаться под одеялами — этот важный нюанс мы также еще вспомним.

* * *

После суток, проведенных в Вижае, отыскалась наконец попутка, но уже не автобус, относительно комфортабельный, — дальше дятловцы ехали в открытом кузове грузовика.

Машина, как отметил в дневнике Юдин, имела большие проблемы и с тормозами, и с рессорами, но все же кое-как прикатила в поселок 41-го квартала, в недавнем прошлом — гулаговский лагпункт. Там был фронтир. Самый край цивилизации. Газеты туда не доходили. Радио не слушали за его отсутствием. Там завербованные зарабатывали «длинный рубль», совершенно не смущаясь условиями, в каких приходилось это делать.

Встретили дятловцев радушно. Разместили на ночлег, показали все три фильма, что имелись в репертуаре местного «кинотеатра» (оборудован он был в одной из комнат рабочего общежития), а на следующий день, 27 января, предоставили сани с лошадью, чтобы подвезти тяжелые рюкзаки до поселка 2-й Северный, — сами дятловцы дошли туда на лыжах, налегке.

2-й Северный был поселком нежилым, заброшенным несколько лет назад, после того как съехали квартировавшие там геологи. Но там все-таки можно было переночевать под крышей, растопить нормальную печь — что дятловцы и сделали в одном из пустующих домов. Вместе с ними переночевал возница, доставивший груз туристов. Где провела ночь его лошадь, история умалчивает. Возможно, на улице: погода стояла достаточно теплая для уральской зимы, а лошадки северных пород отличаются густой шерстью и привычны к холоду.

Утром 28 января обнаружилось, что Юрий Юдин продолжать поход не сможет: у него разболелась нога.

Юрий посетил оставшееся от геологов кернохранилище, чтобы набрать образцов для своей (или институтской?) коллекции минералов, тепло распрощался с товарищами и вернулся в поселок 41-го квартала вместе с возницей.

Дятловцы двинулись дальше по льду Лозьвы одни, автономно.

Больше их никто и никогда живыми не видел, по крайней мере, согласно официальной версии событий. Все, происходившее с группой в дальнейшем, реконструировано по дневникам туристов, по снимкам их фотоаппаратов, по находкам, обнаруженным поисковиками на месте трагедии.

Илл. 3. Прощальный снимок 2-го Северного, сделанный уходящими дятловцами. Кто-то считает, что смутно видимый человек у левого дома, что-то рассматривающий у себя под ногами, — Юрий Юдин. Другие усматривают в нем возницу. Реставрация снимка фотошопом помогает и тем, и другим отстаивать свое мнение.

* * *

Первым забил тревогу Юрий Блинов. Его группа успешно преодолела свой маршрут и вернулась в Свердловск 11 февраля. Дятловцы по плану должны были выйти к Вижаю 12 февраля и сразу же дать телеграмму о завершении похода.

Накинув три дня на всякие непредвиденные случайности, способные задержать группу, Блинов, начиная с 16 февраля, стал ежедневно названивать в Городской комитет по физкультуре и спорту: нет ли вестей от Дятлова?

Вестей не было, но физкультурно-спортивные чиновники отнеслись к этому факту с полнейшим равнодушием. Дескать, даже недельная задержка — ерунда, сплошь и рядом случается, найдутся, никуда не денутся.

Блинову спокойствие чиновников не передалось. Он лучше знал, что такое зимние горы и зимняя тайга, — и начал обзванивать все инстанции, до обкома партии включительно. Тем же занялись родственники дятловцев, встревоженные их отсутствием.

Медленно и неохотно бюрократическая машина пришла в движение. Сначала поиск происходил в виде запросов на места: кому и что известно о судьбе группы туристов? Но уже 20 февраля Блинов вылетел в Ивдель вместе с Львом Гордо, начальником спортклуба УПИ, и на следующий день они на том же самолете Як-12 отправились с облетом по предполагаемому маршруту дятловцев. Одновременно в УПИ формировались поисковые группы из самых опытных туристов Свердловска и области. Тургруппу Карелина (сборную области) выдернули на поиски прямо с маршрута.

Илл. 4. Самолет Як-12, на таком же пытались отыскать с воздуха стоянку дятловцев. Легкий четырехместный самолет выпускался больше двадцати лет и активно эксплуатировался, в т. ч. в условиях Крайнего Севера и Сибири. Неприхотливые и чрезвычайно надежные, эти воздушные машины за первые десять лет их эксплуатации не потерпели ни одной (!) аварии (инженеры Boeing Company печально и завистливо вздыхают).

В принципе, уже в первом своем полете Блинов и Гордо имели шанс обнаружить стоянку дятловцев, поскольку собирались пролететь вдоль течения Ауспии к ее верховьям и к Отортену. Но в дело вмешалась нелетная погода и паршивая видимость. Чем ближе к горам подлетал самолет, тем хуже можно было разглядеть, что происходит у земли, — и план изменили в буквальном смысле на лету. В среднем течении Ауспии Як-12 развернулся и пролетел над завершающей частью предполагаемого маршрута дятловцев, над Северной Тошемкой, ничего там не обнаружив.

Тем временем маховик поиска пропавших дятловцев набирал обороты. Кроме поисковых групп, сформированных из туристов, к делу подключились:

— военные: группа саперов с миноискателями подполковника Шестопалова;

— МВД: группа оперработников Ивдельлага капитана Чернышева, группа кинологов с собаками-ищейками старшего лейтенанта Моисеева и курсанты школы сержантов из Сосьвы;

— геологи, предоставившие рацию и радиста Неволина;

— прокуратура города Ивдель в лице прокурора Темпалова В. И., до поры действовавшего неофициально, без открытия уголовного дела;

— местные охотники-манси со своими охотничьими собаками;

— охотники-коми, подтянутые аж с другой стороны Уральского хребта к западной части дятловского маршрута;

— авиация, предоставившая для облетов и десантирования поисковых групп дополнительные машины, в т. ч. два вертолета.

В руководстве поисками сложилось двоевластие. Оперативное руководство на месте осуществлял Евгений Масленников, зам. главного механика Верх-Исетского металлургического завода (Свердловск) и одновременно один из руководителей городского туризма, — именно он утвердил план и маршрут похода группы Дятлова. Некоторые источники, включая Википедию, утверждают, что в тот момент Масленников был секретарем парткома ВИЗа. Это не так, к началу поисков Масленников состоял в КПСС лишь второй год и быть освобожденным партсекретарем крупного предприятия никак не мог, хотя впоследствии действительно сменил производственную карьеру на партийную, а еще позже на научную (параллельно оставаясь активным участником туристического движения).

Начальником штаба поисков стал полковник Георгий Семёнович Ортюков, преподаватель военной кафедры УПИ. (Некоторые поисковики, воспринимая фамилию на слух, позже именовали его в своих мемуарах «Артюковым».) Юрий Блинов охарактеризовал полковника так: «Начальником всего штаба выбрали полковника «О». Этот полковник в основном мешал всем. Дуб он окончательный и бесповоротный, кроме того, болван и служака с претензиями. Но его погоны здесь помогали».

Учитывая, как вела себя на месте поисков студенческая вольница (к чему мы еще вернемся), можно допустить, что Блинов несколько сгустил краски.

Опуская промежуточные итоги поисков (обнаружение дятловской лыжни, частично заметенной, и следов ночевки туристов в долине Ауспии), перейдем к их результатам.

26 февраля туристы-поисковики Борис Слобцов и Михаил Шаравин в сопровождении местного лесника Ивана Пашина обнаружили палатку, частично присыпанную снегом, на восточном склоне горы 1079.

У этой горы слишком много названий, разберемся с ними сразу, чтобы в дальнейшем не путаться. На картах 1959 года она обозначалась цифрами 1079, означавшими высоту над уровнем моря. (На современных картах, после уточнения данных, высота горы немного подросла и составляет ныне 1096,7.)

Аборигены-манси называли гору Холатчахль (есть варианты русского написания Холат-Чахль или даже Холат-Сяхыл). Вариантов перевода несколько: Мертвая гора, Пустая гора, Лысая гора — т. е. слово «Мертвая» никак со смертью и мертвецами не связано и означает лишь, что на вершине никакие растения не растут и никакие животные не обитают. Как Мертвое море в Палестине, где не водится ни рыба, ни прочая водная живность, и даже водоросли не выдерживают запредельную соленость.

Впоследствии шакалы пера и клавиатуры придумали хлесткое и сенсационное название Гора Мертвецов, заодно насочиняв баек о девятерых погибших на горе манси, о девятерых ленинградских туристах, не вернувшихся оттуда же, и прочая, и прочая.

Мы в дальнейшем будем использовать название Мертвая гора, а когда речь зайдет об охотниках-манси — Холатчахль.

* * *

Итак, 26 февраля палатку обнаружили. Или 25 февраля, по другим данным, — поисковики противоречили друг другу на допросах, когда дело касалось даты, хотя допрашивали их по горячим следам. Путаница не злонамеренная, просто кто-то сбился в календаре.

В любом случае радиограмму о находке штаб поисков получил 26.02 и отреагировал немедленно — группы снимали с других участков предполагаемого маршрута, перебрасывали по воздуху к Мертвой горе, и скоро там собралось несколько десятков поисковиков из семи ранее автономных групп.

Людей в найденной палатке не было. Никаких, ни живых, ни мёртвых. С одной стороны ее брезент оказался разрезан и порван. Сомнений в том, кому принадлежит палатка, не было практически с самого начала. К тому же при первом беглом осмотре поисковики обнаружили паспорт на имя Дятлова и другие документы членов группы.

Илл. 5. Классический снимок, приводимый во всех дятловедческих исследованиях: именно такой увидели палатку поисковики. «Лавинщики» утверждают, что незадолго до того по ней прокатилась лавина (или ее разновидность, т. н. «снежная доска»). Стоит отметить, что лавина почему-то не затронула не только воткнутые поблизости в снег лыжи и ледоруб, но и фонарик, лежавший сверху на палатке. Это была очень аккуратная и осторожная лавина. Деликатная, не побоимся этого слова.

Вот как описывает находку «Протокол места обнаружения стоянки группы туристов» из уголовного дела дятловцев:

«Место ночлега находится на Северо-Восточном склоне высоты 1079 в истоках реки Ауспии. Место ночлега находится в 300 м от вершины горы 1079 под уклоном горы 30°. Место ночлега представляет собой площадку, выровненную от снега, на дне которой уложены 8 пар лыж.

Палатка растянута на лыжных палках, закреплена верёвками, на дне палатки разостланы 9 рюкзаков с разными личными вещами участников группы, постланы сверху телогрейки, штормовки, в головах 9 пар ботинок, обнаружены также брюки мужские, также валенки три пары, также обнаружены тёплые меховые куртки, носки, шапка, лыжные шапочки, посуда, вёдра, печка, топоры, пила, одеяла, продукты: сухари в двух мешках, сгущённое молоко, сахар, концентраты, записные книжки, план маршрута и множество других мелких вещей и документов и фотоаппарат и принадлежности к фотоаппарату.

Все обнаруженные вещи переданы для описи и сдачи на базу начальнику поискового отряда Масленникову Евгению Поликарповичу, на что и составлен настоящий протокол.

Ни одного трупа в палатке не обнаружено».

В протоколе много мелких неточностей, но главное он описывает верно: одежда, обувь, продукты, вещи, в т. ч. ценные, — на месте, а людей нет.

От палатки вниз по склону тянулись цепочки из следов 8–9 человек, на удивление хорошо сохранившихся, — можно было даже разглядеть, что некоторые из них оставлены практически босыми ногами, в лучшем случае через тонкий носок.

Цепочки тянулись на несколько сотен метров, далее характер снежного покрова менялся — и следы не сохранились.

На следующий день случились новые находки, куда более неприятные, — мертвые тела. До того ещё оставалась надежда, хоть и слабенькая…

Туристы-поисковики из группы Слобцова подыскивали место для лагеря, где предстояло разместить немалое число людей, собравшихся к тому времени на склоне Мертвой горы, — и случайно обнаружили тот самый знаменитый кедр, стоявший на опушке лесной зоны, погасший костер под ним и два тела, первоначально опознанные как Кривонищенко и Золотарев (позже выяснится, что за Золотарева ошибочно приняли Дорошенко).

Илл. 6. Кедр, ставший свидетелем финальной части трагедии. Если бы деревья умели говорить, мы узнали бы много страшного и удивительного…

Илл. 7. Тела Дорошенко и Кривонищенко, обнаруженные под кедром. Поисковиков поразило, что ребята лежат практически раздетые, в тоненьких рубашках и кальсонах, без обуви и головных уборов.

Из «Протокола осмотра места происшествия», листы 3, 4 уголовного дела:

«К северу от костра на расстоянии одного метра головами на запад, ногами на восток рядом лежат трупы в количестве двух. Опознаны: Кривонищенко Юрий Алексеевич лицом вверх, одет в рубашку ковбойка, порваны кальсоны. Голова откинута, глаза закрыты, рот закрыт, губы сжаты, правая рука заброшена за голову, левая рука согнута, кисть приподнята над грудью. Правая нога вытянута, левая — слегка согнута в коленях. Правая нога разута, на левой одет порванный коричневый носок идентичный обнаруженному полусгоревшему у костра. На тыльной стороне левой ладони содрана кожа. Между пальцами кровь. Указательный палец ободран. Кожа на голени левой ноги содрана, выступила кровь. Других телесных повреждений при внешнем осмотре не установлено. Рядом с Кривонищенко, лежит труп Золотарева? (сверху написано в скобках: «ошибка»). Труп лежит животом вниз. Одет в ковбойку, синие трусы, под ними кальсоны голубого цвета — порваны. На ногах шерстяные носки, сверху — порванные трикотажные носки. Ухо и нос в крови, губы окровавлены. На левой руке средний палец окровавлен».

Вокруг кедра и на нем виднелись следы «титанической работы по заготовке дров» (определение поисковика Согрина): сухие ветки на кедре обломаны на высоте до 3–4 метров, по некоторым сведениям даже до 5, а это выше, чем балкон второго этажа в современных домах. Вокруг был срублен лапник и молодые деревца, наломан сушняк.

Почти одновременно с находкой у кедра был обнаружен труп Игоря Дятлова, находившийся примерно на линии, соединяющей кедр и палатку. Тело виднелось из-под снега, и нашли его достаточно легко.

Вот что написали о найденном теле руководителя группы в упомянутом выше протоколе:

«В этом же районе в юго-западном направлении от указанных двух трупов на расстоянии 400 метров обнаружен труп, лежащий животом вверх, ноги слегка согнуты в коленях, руки прижаты к груди. Левая рука в локте опирается на ветку березы. Голова строго за стволом березы в пяти-семи сантиметрах. Одет: голова непокрыта, на теле — меховая куртка, под ней свитер, под свитером цветная ковбойка. На ногах одеты лыжные брюки, под ними кальсоны. На правой ноге шерстяной носок, на левой хлопчатобумажный. Телесных повреждений при внешнем осмотре трупа не обнаружено. На лице и под подбородком наледь».

Нужно отметить, что одет был Дятлов значительно лучше двоих, найденных под кедром, но обуви и головного убора так же не имел.

Вечером обнаружили тело Зины Колмогоровой — все на той же условной линии, соединившей кедр и палатку, но гораздо ближе к последней. Труп находился под слоем неглубокого снега, и его учуяла собака-ищейка.

Илл. 8. Труп Игоря Дятлова рядом с карликовой березой. Поза заставляет многих исследователей обоснованно предполагать, что тело после смерти (но до обнаружения поисковиками) переворачивали.

Зина была относительно тепло одета и даже имела головной убор (шерстяную шапочку), но и она оказалась без обуви. У нее следствие зафиксировало прижизненные телесные повреждения (жизни, впрочем, ни в коем случае не угрожавшие): «Лицо в крови. На спине около поясницы ссадины, выступила кровь».

Заметка на полях. Фотография мертвой Зины Колмогоровой здесь не будет размещена — тот, кому интересно, без труда отыщет ее на просторах Сети. Основание многим может показаться глупым, и тем не менее: если есть хоть какое-то подобие загробной жизни (ну, а вдруг?), Зине наверняка очень неприятно тиражирование ее посмертных фото. Парням обычно все равно, как они выглядят на снимках, а девушки — иное дело… Можете считать это личными заморочками Точинова В. П., но фотографий мертвых девушек в этой книге не будет.

Надо отметить, что окровавленное лицо Зины в результате эффекта «испорченного телефона» в тот же день превратилось в «разбитую голову» — и в таком искаженном виде угодило в радиограмму, отправленную в Свердловск. Впоследствии «разбитая голова» породила множество спекуляций со стороны сторонников криминальных версий, причем акт судебно-медицинской экспертизы означенные сторонники ожидаемо игнорировали напрочь. Даже Юрий Юдин в старости активно муссировал тему тяжелой черепно-мозговой травмы Зины, зачем-то утаенной следствием.

Других значимых находок в феврале сделано не было — они последовали в начале марта, а затем, после долгого перерыва, — в начале мая.

Глава 2. Как все продолжалось, или Еще немного общеизвестного

Едва были найдены первые тела, к расследованию причин произошедшего официально подключилась прокуратура — до того действовал принцип «нету тела — нет и дела».

Прокурор Темпалов возбудил уголовное дело «О гибели туристов в районе горы Отортен». В дальнейшем мы будем иногда называть его сокращенно УД, и если ссылка на лист дела будет даваться без указания тома, то речь по умолчанию будет идти о томе первом, в котором собран основной массив информации. Все документы дела цитируются без правок, с сохранением оригинальной орфографии и пунктуации.

Ох, уж это дело… сколько копий сломано будет впоследствии вокруг двух пожелтевших папок из архива.

С одной стороны, УД — это «библия» дятловедения и настольный сборник документов для любого уважающего себя дятловеда, желающего ознакомиться с обстоятельствами трагедии не по публикациям СМИ, тенденциозным и однобоким. В нём собран громадный массив информации, причем собран сразу после трагедии, по горячим следам. Согласитесь, есть разница, например, между тем, что говорит человек о недавнем происшествии (причем под протокол, будучи предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний), — и тем, что вспоминает тот же человек о событиях полувековой давности, уже будучи глубоким старцем.

Одновременно «библия» дятловедения подвергается ожесточенным атакам со стороны самих дятловедов. Не беспричинно: есть за что атаковать. Многие документы, подшитые в УД, отчаянно противоречат друг другу. Мы уже упоминали, что даже в указании даты обнаружения палатки дятловцев единства нет. Причём не видно никаких попыток со стороны следствия устранить бросающиеся в глаза противоречия — например, проведя очную ставку между людьми, чьи показания разнятся по принципиальным вопросам. В деле зияют и настоящие «черные дыры» — так, нет упоминания о следственных действиях, которые непременно должны были происходить (например, совершенно не ясно, кто и когда опознал тело Золотарева, а это очень значимый момент). Хватает и других ляпов, небрежностей, упущений.

К сожалению, вместо попыток разобраться с ошибками и неточностями, допущенными следствием, изучить их, так сказать, в индивидуальном порядке, многие дятловеды ударяются в нездоровую конспирологию: ахтунг, дело фальшивое, дело подменили! (Подвариант: дело глобально подчистили!) При этом, что характерно, опираются в своих выкладках на материалы самого УД. Получается забавно: здесь мы делу верим, здесь не верим, здесь в него селедку заворачивали, — значит, это сплошная фальшивка, а настоящее дело нам никогда не покажут.

Даже на основании всего лишь обложки УД конспирологи выстраивают теорию заговора. Почему дело без номера? Почему называется «О гибели туристов в районе горы Отортен», если все погибли на склоне другой горы, а до Отортена еще шагать и шагать? Почему на обложке указано, что дело начато 6 февраля, почти за три недели до обнаружения палатки и трупов?

Илл. 9. Обложка первого тома уголовного дела. Некоторые дятловеды считают ее весомым подтверждением «теории заговора». Элементарное соображение — отчего фальсификаторы не обозначили фальшивое дело фальшивым номером, минутное же дело, — горе-исследователям в голову не приходит.

Все понятно! — торжествующе заключают конспирологи. Погибших дятловцев на самом деле нашли 06.02. и в другом месте, на Отортене! Где они стали жертвой упавшей с неба неимоверно секретной ракеты! И прилетевший на вертолетах космодромный спецназ перевез трупы и снаряжение в другое место (а может, и живых добил, спецназовцы они такие) и устроил инсценировку, заново растянув палатку и разложив мертвецов по окрестностям! А уголовное дело, разумеется, фальшивое, оттого и без номера!

Спорить со Свидетелями Космодромного Спецназа не имеет смысла, с ними надо ласково соглашаться и переводить разговор на далекую от дятловедения тему. На погоду, например.

Однако путаница с датами на обложке дела действительно заставляет призадуматься — и в результате раздумий в голову приходят два варианта.

Во-первых, нельзя исключить вариант банальной описки. Как говаривал дедушка Фрейд, иногда банан — это просто банан.

Например, походный дневник Зины Колмогоровой (рукописный) буквально пестрит описками в датах. Большая часть записей датирована концом февраля! В двух первых записях Зина описки исправила, написав единицу поверх двойки, еще одна запись обозначена только числом 27, без указания месяца и года, а после нее записи датированы так: 28.02, 29.01, 30.02 (последней даты не бывает даже в високосные годы). Удивительно, что Свидетели Космодромного Спецназа не взяли на вооружение и эту путаницу: всем же понятно, что писала Зина дневник под дулами автоматов, в застенках кровавого спецназа, и таким вот единственно доступным способом пыталась дать понять, что похищена и скоро погибнет!

(Уже после написания этих строк автор обнаружил в сетевых клоаках творение, где такая версия излагается на полном серьезе: да, похитили, да, держали взаперти и пытали, да, заставили написать дневники и фальсифицировали все фотопленки, да, убили и двумя партиями в разное время доставили к Мертвой горе и раскидали тела по окрестностям… Остается только горько вздохнуть по канувшим временам карательной психиатрии, в данном случае она была бы очень к месту.)

Возможен и второй вариант: ошибка на обложке допущена специально, но не ради злонамеренного сокрытия истины, а для…

Кто угадает, для чего?

…для бухгалтерии. Мы упоминали, что прокурор Темпалов отправился в район поисков ДО обнаружения тел — то есть формально, с бухгалтерской точки зрения, ехал он не в служебную командировку, а по своим делам и, следовательно, за свой счет: ни оплаты суточных, ни возмещения транспортных расходов не полагалось. Сдвинутая назад дата могла помочь разрулить эту финансовую проблему.

Кстати, Игорь Дятлов, находясь в своем последнем походе, тоже числился в командировке — от кафедры института, где он был оформлен на работу. Дятлову капали суточные, его проезд в поездах и автобусах оплачивал институт (все билеты он старательно сохранял). Командировочное удостоверение упомянуто в уголовном деле, но не подшито в него и не скопировано. А жаль, весьма любопытно было бы взглянуть на этот документ: какой указан пункт назначения? Кто должен был поставить отметки о прибытии в него и убытии? (Скорее всего, этим пунктом был Вижай, ибо в поселок 41-го квартала дятловцы не планировали возвращаться, но теперь остается лишь гадать.)

Впрочем, мы отвлеклись от поисков в районе трагедии, а они еще далеки от завершения. Вернемся на склон Мертвой горы и посмотрим, что смогли найти поисковики в начале марта.

* * *

Когда выяснилось, что дятловцы, покинув палатку, разбрелись кто куда, — стало ясно, что всех разом и быстро их не найти, так что поиски могут затянуться.

Поисковики стали обустраиваться всерьез и надолго. Разбили лагерь не на голом склоне, продуваемом всеми ветрами, а ниже, в долине Ауспии, в таежной зоне — там имелось в достатке топливо для дровяных печек, а деревья предоставляли хорошую защиту от ветра.

По стечению обстоятельств совсем рядом с лагерем находился т. н. «лабаз» группы Дятлова — склад, где дятловцы оставили перед броском к Отортену часть продуктов и снаряжения, намереваясь после восхождения вернуться по своей лыжне в долину Аус пии и забрать оставленное.

Укрытый в снежной яме лабаз был отмечен воткнутой в сугроб парой лыж, и поисковики обнаружили его почти сразу, 2 марта. Внутри лежал большой запас продуктов общим весом 55 кг и кое-какие вещи: мандолина в чехле, две пары ботинок, запасные лыжные крепления и самодельный осветительный прибор из батареек, проводов и лампочки.

Ответ на вопрос: что же произошло у палатки и позже, когда дятловцы ее покинули? — эти находки дать не могли.

Поисковики продолжали прочесывать склон, зондируя снег металлическими щупами, — и 5 марта этим способом было обнаружено тело Рустема Слободина.

Он лежал все на той же условной линии, соединявшей кедр и палатку, примерно посередине между телами Дятлова и Зины Колмогоровой.

Одет Слободин был относительно тепло: лыжные брюки, под ними — треники, под трениками — теплые кальсоны с начесом. Сверху тело защищал от холода хлопчатобумажный свитер, под ним — ковбойка и теплая нательная рубаха, плюс футболка с длинными рукавами. В карманах ковбойки нашли паспорт на имя Слободина, деньги в сумме 310 рублей, складной нож, спички и еще кое-какие мелочи.

На голове у Рустема был надет головной убор, лыжная шапочка — но в материалах дела она не фигурирует. Поисковики как-то умудрились ее потерять при транспортировке тела к вертолетной площадке, да так и не нашли. Характерный штрих, доказывающий, что многочисленные косяки уголовного дела результат не злого умысла, а банального разгильдяйства. В итоге упоминания о шапочке Слободина остались лишь в воспоминаниях поисковиков да в радиограмме о находке тела (там она названа «лыжным колпаком»).

С обувью у Рустема дело обстояло получше, чем у остальных. Он был обут в валенок. В один. На другой ноге, на левой, было надето 4 носка, и столько же и в том же порядке — на правой, под валенком.

Если учесть, что в палатке валенки были найдены в нечетном количестве (7 шт.), можно было обоснованно предположить: происшествие, заставившее дятловцев покинуть палатку, застало Рустема в тот момент, когда он обувался либо разувался, — и уходить пришлось настолько стремительно, что не нашлось даже нескольких лишних секунд на то, чтобы обуть второй валенок. Между тем следы, тянувшиеся от палатки, свидетельствовали: дятловцы от нее не бежали сломя голову, уходили шагом.

На лице и руках Слободина были отмечены мелкие повреждения, жизни не угрожавшие, в том числе следы кровотечения из носа. На лице наросла ледяная корка, свидетельствующая, по мнению следствия, что перед смертью Рустем какое-то время дышал, лежа лицом в снег. (Позже судебно-медицинская экспертиза обнаружит более серьезные внутренние повреждения, но о ней речь впереди).

Находкой лабаза и тела Слободина значимые мартовские находки исчерпываются.

Кое-какие мелкие предметы поисковики сумели добавить к списку найденного в последующие дни. Все на той же траектории «палатка-кедр» обнаружили фонарик — не то оброненный, не то выброшенный — включенный, но с разряженной батарейкой. В 20 метрах от палатки отыскали обломок лыжи, в дальнейших материалах уголовного дела не фигурирующий, — не исключено, что лыжу сломал один из поисковиков.

В главной же задаче — отыскании недостающих четырех тел — никаких сдвигов не произошло. Поисковики прочесали весь склон мелким гребнем, и не раз, каждый квадратный метр снега прощупали 6–8 уколами зондов — и все впустую.

Подсчет одежды и обуви, найденной на телах, в палатке и у кедра, привел к выводу: оставшаяся четверка была одета-обута гораздо лучше, чем те, чьи тела уже были найдены. Теоретически эти четверо могли далеко уйти от места трагедии, на несколько километров, как минимум.

С учетом этого обстоятельства предстояло расширить поиск на громадную территорию, затратить огромные силы и средства — без малейшей гарантии успеха.

Масленников предложил свернуть поиски до весны — до схода снега (формально весна уже наступила, но на Северный Урал она приходит не по календарю, бурное таяние снегов происходит в начале мая).

Предложение было здравым, но высокое партийное начальство, взявшее к тому времени поисковую операцию под свой контроль, рассудило иначе: с затратами не считаться, поиски продолжать, искать и найти!

И они искали…

Весь март и весь апрель методично обшаривали зондами громадную территорию, разбив ее на квадраты. Другие методы поиска оказались ещё менее эффективными. Собаки после находки тела Колмогоровой ничем себя не проявили, миноискатели оказались бесполезны: компактных масс металла найденные погибшие с собой не имели, не найденные, очевидно, тоже — и солдаты-саперы, чтобы не сидеть без дела, вооружились зондами.

Прокуратура пыталась помочь — во Всесоюзный НИИ криминалистики был отправлен длинный письменный запрос за подписью прокурора Свердловской области Клинова: оказались, мол, в сложной ситуации, ищем на огромной площади, найти не можем, тратим громадные средства без толка, а у вас, товарищи, по слухам, разработан прибор для поиска трупов ультразвуковым способом. Не поможете ли, поделившись опытным экземпляром? Заодно испытаете в полевых условиях.

Товарищи из НИИ ответили коротко, телеграммой: нет у нас такого прибора, слухи врут. Бесплодные поиски продолжались по-прежнему, двухметровыми металлическими зондами.

Работали все тем же составом: студенты, охотники-манси, военнослужащие армии и внутренних войск МВД (ветераны поисков их не различали и в своих мемуарах именуют просто «солдатами»). Сидели на склоне поисковики не постоянно, вахтовым методом: проводили на Мертвой горе 10–12 дней, затем сменялись, после отдыха — снова на поиски. От такого режима учебный семестр у студентов-поисковиков накрылся медным тазом, но особых поблажек в грядущей сессии они не дождались. Сергей Согрин, например, получил диплом УПИ на год позже, чем рассчитывал при поступлении.

В итоге прав оказался Масленников — время, деньги и силы угробили впустую, но ничего за два месяца не нашли. Новые находки случились уже в мае, после схода большей части снега.

* * *

Пока поисковики безрезультатно обшаривали громадную площадь, следствию нашлось, чем заняться.

Были опрошены в немалом числе свидетели, изучены походные дневники дятловцев, проявлены и распечатаны пленки из их фотоаппаратов.

Вот какая картина похода складывалась после ухода группы из 2-го Северного и расставания с Юрием Юдиным и возницей.

28 января. Туристы двигались по льду р. Лозьвы, легко и достаточно быстро: слой снега поверх льда лежал неглубокий, лыжню прокладывать было легко. Судя по фотографиям и записям, настроение в группе было бодрое, и даже более чем увесистые рюкзаки не могли его испортить. (Снаряжение и припасы и без того составляли немалый вес, а после ухода Юдина его груз был распределен между оставшимися — плюс еще десять процентов веса каждому рюкзаку.) Заночевали на берегу Лозьвы, растянув палатку и натопив печку.

Илл. 10. Дятловцы на Лозьве, шутят и дурачатся, настроение отличное.

29 января. Группа продолжала движение по льду Лозьвы, затем свернула на лед ее притока, Ауспии. Там двигаться стало труднее: Ауспия более быстрая и мелкая река, лыжники часто попадали на участки льда, залитые водой, выступившей из промоин и прикрытой сверху снегом, — всякий раз после такого приходилось останавливаться и чистить лыжи от наледи. Закончилось тем, что туристы поднялись со льда наверх и двинулись по склону долины через тайгу, — катили по обнаруженной тропе, накатанной мансийскими нартами и срезавшей изгибы реки. Этот этап пути проходил тоже достаточно легко, и дятловцы не особенно устали — вечером долго сидели у костра, пели песни под мандолину. Ночь провели комфортно, хорошенько натопив палатку.

Илл. 11. Зина Колмогорова делает одну из последних записей в своём дневнике. Возможно, жалуется по-мансийски на холод.

30 января. С утра погода была солнечная, но температура упала, в дневниках появляются первые жалобы на холод. «Айсерм» («холодно») — дважды пишет Зина Колмогорова по-мансийски (в ее походном дневнике есть небольшой рукописный словарик мансийских слов — иные местные охотники и оленеводы старшего поколения по-русски не говорили). К тому же дятловцев подстерегала еще одна неприятность: санная тропа закончилась (вернее, свернула в сторону от маршрута группы), дальше пришлось торить лыжню сквозь глубокий, до 120 см, снег. Скорость продвижения сразу же упала до 1,5–2 км в час. Идущие первыми очень быстро выбивались из сил и сменялись под конец каждые пять минут. Попробовали вернуться на лед Ауспии, но там вообще не смогли идти из-за воды и наледей — пришлось подниматься обратно на берег и пробиваться через глубокий снег. К вечеру группа изрядно вымоталась, разговоров и песен под мандолину не было — поужинали и завалились спать.

31 января. Группа продолжила движение прежним изматывающим способом, накатывая лыжню по глубокой целине. По мере приближения к горам таежная растительность сменилась на характерную для лесотундры — невысокие кривые березки и елочки. Потом закончились и они, группа вышла на безлесный склон перевала между долинами Ауспии и Лозьвы. На открытом месте резко усилился ветер. Дятлов, очевидно, понял, что измотанная двумя трудными днями группа перевал с ходу не одолеет, — и отдал команду возвращаться назад, в таежную зону долины Ауспии: как следует передохнуть под защитой деревьев, оставить значительную часть груза в лабазе — и двинуться к Отортену налегке и с новыми силами.

01 февраля. Записей о событиях этого дня в походных дневниках нет. Но, судя по всему, дятловцы потратили значительную часть дня на отдых, на устройство лабаза, на перераспределение оставшегося груза по рюкзакам — и двинулись в путь поздно (около 15:00, как достаточно умозрительно определили следователи). В результате прошли совсем немного, 2 км от места предыдущей ночевки и лабаза, — и в шестом часу вечера остановились на ночлег.

Мотивы такого решения были не совсем понятны следствию. Теоретически, отдохнувшая и набравшаяся сил группа была способна пройти перевал и в сумерках спуститься в долину Лозьвы, — там нашлась бы защита от ветра, дрова для печки, а на склоне туристов ожидал холодный ночлег при минусовой температуре: топить печку было нечем. Но на решение Дятлова могли повлиять какие-то неизвестные следствию факторы. Например, погода — начавшаяся метель и т. п. Или травма одного из туристов.

Как бы то ни было, дятловцы установили палатку на склоне — заглубив ее, убрав верхнюю часть снежного покрова. Вместо обычного лапника под днище палатки уложили поперек лыжи, повернув их креплениями вниз.

Установка палатки — последний достоверно установленный факт в эпопее группы «Хибина». Обо всем, что происходило дальше, имеются лишь догадки и предположения.

Разумеется, больше всего интересовала следователей главная загадка: какая причина заставила полуодетых и разутых людей покинуть палатку?

Имелась надежда, что вскрытие и судебно-медицинское исследование уже найденных тел помогут ответить на этот вопрос.

* * *

Часто можно встретить утверждение, что вскрывали и исследовали тела погибших туристов в городском морге Ивделя. Это не совсем так — морг действительно находился в городе Ивдель, но относился не к городской системе здравоохранения, а к ведомственной. «Морг больницы управления п/я Н-240» — туманно указано в протоколах вскрытия. Называя вещи своими именами, это была больница Ивдельлага, учреждение МВД.

Вскрытие первых четырех тел, состоявшееся 4 марта, проводили эксперты Областного бюро судмедэкспертиз Возрожденный Б. А. и Лаптев И. И.

Тело Рустема Слободина, найденного чуть позже, эксперт Возрожденный вскрыл 8 марта в одиночку (в присутствии понятых, разумеется).

Результаты оказались достаточно однообразными. Все пятеро — и те, кто был почти раздет, и одетые получше, — погибли от воздействия низких температур. Проще говоря, замерзли. На руках, лицах и телах были обнаружены многочисленные мелкие повреждения, как посмертные, так и прижизненные.

У Георгия Кривонищенко, кроме того, нашли ожоги 2–3 степени на руках и ногах. К тому же у него оказались обморожены пальцы. На мякоти левой ладони был содран и частично отсутствовал кусок кожи. При этом лоскут кожи размером 0,6 × 1,8 см находился во рту, за зубами, — но эксперты не сумели определить, принадлежит ли эта кожа погибшему. Или не стали определять, посчитав по умолчанию, что Кривонищенко сам кусал себя за руку.

Рустем Слободин — единственный, кто получил при жизни травму, способную в итоге оказаться смертельной. У него нашли закрытую черепно-мозговую травму — трещину в лобной части черепа, полученную при жизни в результате внешнего воздействия тупым орудием. Последствия у такой травмы могли быть очень скверные — но Рустем до них не дожил, замерз. Более того, по мнению экспертов, травма после нанесения вызвала состояние кратковременного оглушения, но затем Слободин был способен к самостоятельному передвижению.

Все погибшие последний раз принимали пищу за 6–8 часов до смерти. Следов употребления алкоголя ни у одного из них не нашли.

Общий вывод был такой: несчастный случай, криминала нет. Все прижизненные повреждения, даже травму черепа Рустема Слободина, можно было объяснить естественными причинами.

Дело в том, что между палаткой и кедром имелся весьма травмоопасный участок пути. Снега там практически не было, его выдували ветра, и россыпи камней чередовались с наледями — замерзшей водой сочащихся даже зимой родников, тех, что питали истоки Лозьвы и Ауспии. Поскользнуться и удариться головой о камень там было легче легкого, тем более ночью и без фонаря, — эксперты и следователи первоначально сочли, что именно это произошло с Рустемом Слободиным. Другие травмы дятловцев — ссадины, синяки и шишки — могли отчасти быть получены там же, отчасти являться следствием заготовки дров для костра: трудно ломать толстые ветви голыми руками без перчаток и сохранить кисти рук в целости.

Костер туристов не согрел, и, по мнению следствия, Кривонищенко тянул к огню обмороженные, потерявшие чувствительность конечности, буквально совал их в пламя — и так получил свои ожоги. И он же сам себя кусал за ладонь, чувствуя, что замерзает и отключается, — способ известный: причинить себе боль, укусить, уколоть булавкой или ножом, добиться выплеска адреналина… Это действительно помогает удержаться в сознании, хоть и ненадолго.

По мнению следствия, те трое, что были одеты получше, отправились обратно к палатке за теплыми вещами, оставив двоих, одетых значительно хуже, греться у костра. Не преуспели ни те, ни другие. Дятлов, Колмогорова и Слободин замерзли, не добравшись до палатки. Дорошенко и Кривонищенко замерзли, оставшись на месте и поддерживая огонь, пока для этого оставались силы.

Открытыми оставались два вопроса:

— какая причина заставила туристов спешно покинуть палатку?

— где оставшаяся четверка?

Над разрешением второго вопроса, как уже было сказано, активно работали несколько десятков человек в междуречье Лозьвы и Ауспии.

А на первый вопрос выдвинули свой вариант ответа туристы: во всем виноват ветер, очень сильный, настоящий ураган. Один из дятловцев вышел из палатки по малой нужде — и его сдуло, понесло вниз по склону, он истошно закричал — остальные выскочили на помощь так стремительно, что даже палатку распороли, после чего сдуло и их. Вернуться под напором сильнейшего ветра не смогли, подались к лесной зоне, ища спасения от урагана за деревьями, развели костер — но быстро поняли, что тот не поможет, что не продержатся до утра или до ослабления ветра, и трое все-таки пошли к палатке, но не сумели до нее добраться.

Следствие приняло версию как рабочую, все же выдвинули ее люди, куда больше прокуроров понимающие в горах и в дующих там ветрах.

Заметим на полях, что НИКТО из поисковиков, побывавших на склоне сразу после трагедии, не назвал в 1959 году в качестве виновника гибели дятловцев лавину или ее разновидность, «снежную доску». Люди собрались там опытные, не раз бывали в зимних горных походах в разных регионах СССР, покинутую палатку видели своими глазами и понимали: никакая лавина по ней не прошла. Однако десятилетия спустя лавинщикам и Свидетелям Снежной Доски удалось затянуть под свои знамена кое-кого из престарелых ветеранов. Пожилые люди очень внушаемы, чем пользуются не только мошенники, любящие «разводить» пенсионеров на деньги, но и дятловеды разных сект и конфессий.

Итак, поначалу причиной трагедии был назван сильный ветер.

Однако от «ветровой» версии вскоре отказались сами ее авторы. Жизнь заставила отказаться. Провели поисковики в районе трагедии достаточно много времени, погода бывала за эти месяцы разная, порой задували очень сильные ветра — но все же их напора не хватало, чтобы погнать людей по склону и не позволить вернуться. К тому же неподалеку от палатки были найдены разные мелкие предметы одежды: ковбойка, носки, лыжные шапочки. Локальный ураган запредельной силы (не отмеченный, кстати, метеостанциями Северного Урала) непременно сдул бы эти вещи со склона. Возле кедра — а там при ураганном ветре тоже задувало бы не слабо, хоть и не с такой силой, как наверху, — был найден даже дамский носовой платок, вещь вообще почти невесомая. Но даже платок не унесло, остался, где упал.

Надо было искать другое объяснение.

* * *

Похоронили первую пятерку дятловцев 9 марта (Колмогорова, Кривонищенко, Дорошенко) и 10 марта (Дятлов и Слободин). Георгий Кривонищенко нашел последний приют на Ивановском кладбище Свердловска, остальные четверо — на Михайловском.

Похороны в СМИ не освещались, как и вся трагедия в целом, — незачем смущать умы советских людей, решили партийные власти, целиком и полностью контролировавшие прессу, радио и ТВ (существовавшее уже тогда, хотя и в зачаточном состоянии).

И тем не менее, проститься с дятловцами пришло множество людей. К тому времени по Свердловску катилась настоящая лавина слухов о произошедшем (и это единственная реальная лавина, фигурирующая в дятловской истории).

Существовало-таки в СССР одно СМИ, контролю и цензуре недоступное, — позже его стали называть «Информационное агентство ОБС» («Одна Бабка Сказала»).

Владимир Семенович Высоцкий, зеркало советской эпохи, прекрасно отразил это в «Песенке о слухах»:

Сколько слухов наши уши поражает!

Сколько сплетен разъедает, словно моль!

Ходят слухи, будто все подорожает, абсолютно,

А особенно — штаны и алкоголь.

Сплетни и слухи расползались по Свердловску самые дикие. Говорили, что хоронили дятловцев в наглухо запаянных металлических гробах, опасаясь распространения не то радиации, не то неведомой отравы или заразы. Другие сплетники возражали: нет, гробы были открыты, но цвет лиц у покойных… это что-то невероятное (колер называли самый разный, от ярко-оранжевого до буро-коричневого), и сведения самые верные, соседка лично знает женщину, присутствовавшую на похоронах! Далее следовали неопровержимые и логичные выводы: разумеется, дятловцы стали жертвами испытания какого-то нового, сверхсекретного оружия. Чаще всего называлась ракета с химической, а то и с ядерной начинкой.

Надо заметить, что кое-какие основания для сплетен о ракетах имелись. В феврале и марте в небе над Северным Уралом наблюдали загадочные небесные явления, т. н. «огненные шары». Сейчас официально признано, что были то пуски ракет Р-7, и произошли они позже гибели дятловцев, но в 1959 году вся информация и о факте пусков, и об их датах была засекречена, и народная молва упорно связывала «огненные шары» с гибелью туристов.

Не найденная четверка тоже стала объектом самых диких измышлений. Чего стоит одна лишь нелепая версия о том, что четверо пропавших оказались шпионами, изменниками Родины, — и рванули на лыжах за рубеж! В США! Напрямик, через Северный полюс! М-да… После таких размашистых измышлений теория Алексея Ракитина выглядит как-то мелко, не масштабно. И почти даже реалистично.

Отчасти источниками слухов стали поисковики-туристы, прибывавшие в Свердловск на пересменку. Владимир Аскинадзи (студент УПИ, активный участник поисков) вспоминал в видеоинтерью: стоило упомянуть в разговоре с приятелями-студентами — где-нибудь на улице или в общественном транспорте — о своем участии в поисках, и тут же подходили незнакомые люди, задавали заинтересованные вопросы, собиралась небольшая толпа…

Информация циркулировала по замкнутому контуру с положительной обратной связью: перевранные до полной неузнаваемости слова студентов-поисковиков возвращались в лагерь у подножия Мертвой горы в качестве городских новостей. Привозили их, разумеется, сами студенты, возвращающиеся с пересменок.

В поисковом лагере нарастала тревога: а не получаем ли мы тут, случайно, дозы радиации, опасные для жизни, здоровья и будущего потомства? Проверить отсутствие или наличие излучения никакой возможности не было: дозиметры простым гражданам в СССР не продавали, более того, за такой прибор в личной собственности можно было влипнуть в серьезные неприятности: шпионский аксессуар, как ни крути, позволяющий вести радиометрическую разведку.

«Огненный шар», пролетевший в небе над лагерем поисковиков 31 марта, душевного спокойствия им не добавил. В штаб поисков ушла встревоженная радиограмма за подписью Авенбурга, Потапова и Согрина — в ней подробно описывалось загадочное небесное явление, а завершалась депеша так: «Необычное явление наблюдал весь личный состав, поднятый по тревоге. Просим объяснить это явление и его безопасность, так как в наших условиях это производит тревожное впечатление».

Ответ адресата депеши, партийного босса тов. Проданова, в уголовном деле не сохранился. Но едва ли он стал успокаивать поисковиков, даже если сам владел информацией о секретных запусках.

Однако прокуратура линию «огненных шаров» отработала, и весьма активно. Следователи собрали и запротоколировали свидетельства и даже приобщили к делу вырезку из газеты «Тагильский рабочий» от 18.02.59, где в небольшой заметке описывалось странное небесное явление, приключившееся накануне. Такой активности следствия немало поспособствовал отец Георгия Кривонищенко, занимавший весьма высокий пост в Свердловском совнархозе. Кривонищенко-папа был уверен, что «огненные шары» непосредственно связаны с гибелью сына, а веса и влияния у него хватало для того, чтобы прокуроры и следователи отнеслись к его мнению весьма серьезно.

Илл. 12. Вырезка из газеты «Тагильский рабочий», вклеенная в лист 344 уголовного дела. Машинописная дата публикации (17.02.) ошибочна, в тот день наблюдалось само загадочное небесное явление, — снизу от руки приписана правильная дата выхода газеты, 18.02.59. В любом случае этот «огненный шар», равно как и тот, что поисковики видели 31.03., отношения к дятловской трагедии иметь не может по чисто хронологическим причинам. Но дятловедов-огнешаропоклонников это не смущает.

Касательно «огненных шаров» партийные боссы отмолчались, однако дозиметристов к Мертвой горе прислали — те проверили район поисков на предмет радиации и ничего подозрительного не обнаружили. Работайте спокойно, товарищи, ранняя импотенция вам не грозит.

Надо заметить, что власти СССР к слухам относились достаточно серьезно. Держали руку на пульсе, так сказать. Иных способов обратной связи с поднадзорным населением попросту не было — «мнение народное» нельзя было услышать на митингах, или на телешоу, или на интернет-ресурсах, как в наши дни, благо и Интернет придумать еще не успели. Изучать не отраженные в газетах «единодушные порывы» и «всенародные одобрения», а реальные настроения масс можно было только в очередях, в курилках, в общественном транспорте — чем специально обученные товарищи в штатском и занимались. Коллекционировали слухи и сплетни, старались докопаться до первоисточников, а затем сводные аналитические записки ложились на столы в высоких кабинетах… Ничем иным появление дозиметристов у Мертвой горы не объяснить. (Забегая вперед, отметим: радиологическая экспертиза тел последней четверки дятловцев и их одежды наверняка вызвана теми же причинами. Первых пятерых похоронили, не проверяя тела на наличие радиации, хотя и Кривонищенко, и Слободин трудились в закрытом «ядерном» городке Челябинск-40.)

Тем временем у следствия появилась новая версия событий, на сей раз криминальная, — причем есть непроверенные свидетельства, что навязали ее прокуратуре партаппаратчики в лице уже упоминавшегося тов. Проданова, первого секретаря Ивдельского горкома партии.

Своя логика в криминальной трактовке событий была. Выгнать туристов из палатки и не позволять вернуться назад (особенно последнее) могла не только природная стихийная сила, но и чужая враждебная воля. Тем более что вариант с ураганным ветром уже признали несостоятельным.

Результатам судебно-медицинского исследования криминальная версия никоим образом не противоречила. Ведь камень, разбивший голову Рустему Слободину, мог лежать на земле, вернее, торчать изо льда, но с тем же успехом мог и быть зажат в чьей-то руке. Или не камень, разве мало твердых тупых орудий существует на свете. Мелкие повреждения на телах дятловцев: синяки, ссадины, разбитые носы — опять-таки могли появиться как в результате падений на каменистом гололеде, так и в результате избиения.

Ну а дальше — все, как в прежней версии: избитые и выгнанные на мороз полураздетые и разутые туристы не смогли вернуться и замерзли.

Чужих следов рядом с палаткой не нашли, да. Но фокус в том, что возле нее вообще не нашли никаких следов в радиусе 30–40 метров. Цепочки отпечатков ног, привлекшие внимание поисковиков, начинались несколько поодаль от палатки, а поблизости от нее характер снежного покрова был иной, и ничего не сохранилось.

Возможно, если бы к тому имелся интерес, можно было бы добраться до следов и возле самой палатки. Например, зависший над ней вертолет мог сдуть лишний снег воздушными струями, идущими вниз от винта. Но о таком тогда никто и не подумал, всем казалось, что главное сделано, палатку отыскали, и разгадка близка, вот-вот станет ясно, что же там произошло. А через пару дней идея «реставрации» заметенных следов потеряла смысл: слишком уж многие за этот срок потоптались у палатки.

Таким образом, уже весной 1959 года в распоряжении следствия оказались три версии, впоследствии породившие три главных направления современного дятловедения:

— техногенная (ракета или иное засекреченное оружие);

— природно-стихийная (к силам природы можно отнести и диких зверей, и даже мифического снежного человека);

— криминальная (если трактовать ее широко, то сюда относятся и внутренние разборки в группе, и незаконные тайные действия государственных структур).

Вне этих трех направлений лежат лишь вовсе уж маргинальные объяснения произошедшей трагедии, вроде небесной битвы Михаила с Драконом или атаки зеленых человечков, прилетевших на «огненных шарах» с Проксимы Центавра или из иных удаленных мест.

И как вы думаете, кого же заподозрило следствие с подачи партийной верхушки, кого назначило на роль «плохих парней» в новой трактовке событий?

Местных оленеводов и охотников, аборигенов-манси. Чем они конкретно насолили тов. Проданову, уже не узнать. Но в Советском Союзе спорить с партийным руководством не было принято. Прокуратура взяла под козырек и начала отрабатывать «мансийский след».

Глава 3. Лабазы настоящие и не очень, или О чем промолчали манси

Тот продуктовый склад, что оборудовали дятловцы в истоке Ауспии, можно назвать лабазом лишь с большой долей условности.

На илл. 13 изображен настоящий североуральский продуктовый лабаз. Это небольшой сруб без окон, приподнятый над землей на четырех столбах. Этакая избушка на курьих ножках.

Столбы, как видно на снимке, имеют своеобразную форму: составлены их двух конусов. Это сделано неспроста, по такому столбу не могут забраться наверх мыши и прочие мелкие грызуны. Обычно лабазы строятся невдалеке от жилища, и лежат в них продукты как скоропортящиеся (зимой), так и длительного хранения.

Но иногда такой лабаз можно встретить вдалеке, порой в десятках километров от ближайшего жилья. Строят их охотники, и тоже для хранения продуктов, чаще всего туш застреленных животных. Завалив, например, и разделав лося, много мяса на себе за раз не унести, а вернувшись через день-другой с нартами, можно обнаружить лишь обглоданные кости. Лабазы (строят их, естественно, неподалеку от мест постоянной охоты на лосей и других крупных животных) уберегут добытое и от волков, и от росомахи, лишь медведь способен разметать избушку на бревнышки и поживиться мясом. Но на то он и медведь, хозяин тайги.

Илл. 13. Аутентичный североуральский продуктовый лабаз. Снимок привезен с Урала питерской писательницей Анной Гуровой, она же и стоит у лабаза, молодая и красивая. Хранятся ли внутри этого лабаза продукты, для нашего расследования не важно.

Еще одно назначение лабаза, построенного в отдалении от жилья, — в нем можно отсидеться в непогоду, если буран застанет на охотничьем путике.

Лабаз на фото построили не манси, а ханты, живущий по соседству родственный манси народ. Но принципиальной разницы нет. Подобные сооружения в ходу у всех финно-угорских народов таёжно-лесной зоны, и восточнее Урала, и западнее. Даже в глухих лесах Ленинградской области доводилось автору встречать такие «избушки на курьих ножках».

Русские поселенцы позаимствовали у аборигенов и идею сооружения, и его конструкцию, и название (по одной из версий, слово «лабаз» происходит из коми-зырянского языка). Но постепенно у русских термин распространился на любой продуктовый склад, не только на поднятый над землей на столбах. А спустя некоторое время лабазами стали называть в России даже продовольственные магазины.

Так что схрон группы «Хибина» — лабаз весьма условный. Любопытно, что совсем неподалеку находился лабаз настоящий, но другого типа, не продуктовый, а охотничий. Дятловцы его видели и даже сфотографировали. Назначение другое, но принцип тот же: сооружение поднято над землей, — открытый помост крепится к древесным стволам или опорамсохирям. Лабаз на фото комбинированный, опирается и на деревья, и на сохири. Хорошо видна толстая жердь с зарубками, служащая импровизированной лестницей.

Такие помосты предназначены для стрельбы крупного и опасного зверя, способного подмять, покалечить охотника. Разумеется, ставят их не где попало, в расчете на то, что на охотничий помост случайно наскочит лось или медведь. Где-то неподалеку от найденного дятловцами непременно была звериная тропа, ведущая либо к водопою, к Ауспии, либо к солонцу, естественному или искусственному.

А еще из наличия лабаза следует, что манси кривили душой, когда в один голос твердили на допросах: место, где погибли дятловцы, ну вот совершенно им, манси, не интересно ни для охоты, ни для оленеводства.

Илл. 14. Другой тип лабаза, охотничий, для стрельбы крупного и опасного зверя. Найден дятловцами в лесистой долине Ауспии, когда до места их последней стоянки оставались считанные километры. Что бы ни утверждали на допросах манси, но те места они для охоты использовали, причем активно. Затеси с тамгами свидетельствуют о том же самом.

Склон горы, где стояла палатка, — да, для охоты не интересен (хотя олени там корм найдут, не голый камень под снегом). Любой охотник, посмотрев на фото Мертвой горы, сделанное летом, уверенно скажет: искать здесь дичь смысла нет. На таком склоне могли бы пастись горные бараны, но на северном Урале они не водятся. И кабарожки не водятся. На склоне не могут кормиться даже выводки белой куропатки, видовой состав растительности не тот. Разве что заяц может устроить лежку, но чуть ниже, поближе к границе мелколесья. Однако ради такой заурядной дичи никто не потащится за десятки километров от дома, а ближайшая мансийская юрта стояла километрах в сорока от перевала. (Слово «юрта» может многих сбить с толку: сразу представляется круглый войлочный шатер, как у степняков — казахов или монголов. Мансийская юрта совсем иная: это деревянный сруб с крышей из дерна, более напоминающий русскую избу, чем жилища обитателей безлесной степи.)

Илл. 15. Склон Мертвой горы осенью, наши дни. Дичь здесь охотник искать не будет. Здесь есть корм для копытных, но горные бараны и кабарга на Северном Урале не водятся, дикие олени встречаются в исчезающих количествах, а может, и вообще исчезли после появления вертолетов и возможности охоты с них.

Однако граница охотничьих угодий манси проходила совсем рядом, в паре километров от палатки. Овраги в лесной зоне, спускающиеся к Лозьве и Ауспии, — очень перспективное место для охоты — настоящей, промысловой, той, что для заработка, а не развлечения. Такие овраги всегда захламлены камнями, кучами бурелома, а это идеальные убежища для мелких куньих: хорька, куницы, горностая. Можно повстречать в таких местах и норку, если ручей в овраге течет не только весной, сбрасывая в реку талую воду, а постоянно, и водится в нем какая-нибудь живность. Можно и ондатру (ондатра не коренной вид Северного Урала, она была интродуцирована в местные экотопы в 30-е годы, и к куньим не относится, но добывается вместе с ними, имея сходный образ жизни).

Но главная и самая завидная добыча в таких местах — соболь.

Соболем приуральская тайга (как, впрочем, и любая другая) весьма оскудела к 1959 году, и шкурки его принимались по очень высокой цене (за рубеж, разумеется, продаваясь на порядки дороже).

Выстрелив в белку или куницу и промазав, охотник-промысловик не заморачивался и шел дальше: промахнулся по этой, попаду в другую. Соболь — иное дело. Не добыв зверька сразу, охотник никуда не уходил. Доставал из рюкзака тонкую прочную сеть в несколько десятков метров длиной (т. н. «обмёт»), окружал ею место, где скрылся соболь, и приступал к делу. Выкуривал дымом из норы или изготавливал колотушку (здоровенную толстую жердь с чурбаком на конце) и начинал стучать ею по дереву — если обречённый зверек скрылся в дупле. Известны случаи, когда возня с единственным соболем, перебегавшим от одного убежища к другому внутри окруженного участка, продолжалась два, даже три дня! Потому что соболь не белка, и результат окупал все усилия.

Чтобы наши рассуждения не упрекнули в голословности, приведем несколько цифр. Манси Степан Куриков (мы его уже упоминали и еще о нем вспомним) за три года до дятловской эпопеи добыл за охотничий сезон 20 соболей. Добыл не в одиночку, охотился он со взрослым сыном. Казалось бы, совсем немного за сезон, длящийся полгода, всего-то по десятку шкурок на охотника. Но с этим «немного» оба угодили в передовики, получили премии, удостоились хвалебной статьи в газете «Северная звезда», потому что выполнили план на 200 процентов. Т. е. добыть за сезон пять соболей для промысловика считалось нормальным — не передовик, но и не отстающий.

Для сравнения: белок отец с сыном походя настреляли за тот же срок ни много ни мало — четыре с половиной сотни. Но вовсе не за это Куриковых премировали и чествовали — за сотни безжалостно перебитых белок их разве что гринписовцы линчевали бы, если бы Гринпис к тому времени придумали. Потому что белка — это дешевый мех третьей категории для внутреннего потребления. «На польты для трудящихся, на рабочий кредит», — как говаривал П. П. Шариков, знаток пушной охоты. А соболь — это валюта, это пушистое золото.

Вот что такое в первом приближении соболиная охота.

Так что гулять по чужим охотничьим путикам там, где в ловушки попадался соболь, было крайне вредным для здоровья занятием. Любители таких променадов попросту не возвращались из тайги.

Загадочные мансийские знаки, заинтриговавшие дятловцев, — это своеобразная переписка, своего рода визитные карточки, оставляемые на лыжне или оленьей тропе. Тайга только кажется бескрайней и ничейной — приходи и охоться, где душа пожелала. На самом деле все давно поделено, и в чужие угодья лучше не соваться, а если сунулся, то изволь представиться, объяснить, кто ты такой и что здесь позабыл.

Смысл надписей мог быть примерно таким: «Я, манси Имярек из такого-то рода, проезжаю здесь транзитом, не останавливаясь, так что не стоит, бро, догонять меня по следу и стрелять в спину из карабина».

Или наоборот: «Я манси из такого-то рода, здесь мой охотничий участок, и кто будет здесь бродить без дела, моя-твоя убивать буду».

Угрозы реальные, однако дятловцев никак не касавшиеся. Туристов охотники-промысловики конкурентами не считали. Например, в материалах уголовного дела есть протоколы допросов манси Анямовых — они, два родственника и их однофамилец, охотились, увидели дятловскую лыжню, но интереса не проявили: лыжи узкие — значит, туристы или геологи, вреда от этих чудаков нет, даже польза иногда случается: можно провернуть какой-нибудь удачный бартер.

Иное дело, если бы Анямовым попался след, оставленный нартами либо широкими, камусом подбитыми охотничьими лыжами. По такому следу всенепременно надо пройти, поинтересоваться: кто такой, что здесь делал, какие надписи оставил на своем пути.

* * *

Кстати, о роде Анямовых. Среди жителей неоднократно нами упомянутого поселка Вижай до того, как он полностью выгорел от лесного пожара в 2010 году, бродила легенда: якобы в 40-х годах неподалеку — по таежным, конечно, меркам неподалеку — разбился на заросшем лесом склоне горы самолет, перевозивший не то в Вижай, не то в Ивдель золото с дальнего прииска (в годы войны золотые прииски в Ивдельском районе функционировали активно, но после нее позакрывались).

Самолет упал и пропал. Ни слуху, ни духу, ни спасшихся, ни свидетелей аварии. Лишь один охотник-манси знал место падения, якобы случайно натолкнувшись на него в тайге, о чем неоднократно намекал в пьяном виде. Может, и врал, однако боны, выдаваемые в обмен на шлиховое золото, у него всегда водились — причем в количествах умеренных, не вызывавших ненужных подозрений.

А фамилия охотника была Анямов. Такое вот совпадение.

Красивая история, только верить ей нельзя. Это «бродячий сюжет». Похожие байки травят везде, где поблизости добывается золото. На Лене, на Алдане, на Колыме — повсюду якобы падали самолеты либо вертолеты с драгоценным грузом.

А с другой стороны, дыма без огня не бывает, и с дальних приисков золото действительно вывозили и вывозят по воздуху. При большом количестве рейсов в дело вступает статистика, и катастрофы непременно будут. Так что, вполне возможно, что обломки «аннушки» до сих пор лежат где-то на лесистых отрогах Чистопа, — сейчас золота там уже нет, но к 1959 году бережливый охотник Анямов еще не конца исчерпал свой припрятанный в тайге депозит. Замечательная версия, подарим ее дятловедам и двинемся дальше в нашем расследовании.

* * *

Есть подозрение, что поиски пропавших туристов могли закончиться не в начале мая, а на пару месяцев раньше. Что манси из группы охотника-передовика Степана Курикова были способны уже спустя три недели после трагедии распутать следы и достаточно быстро отыскать в овраге последнюю четверку погибших.

Манси, можно сказать, генетические следопыты. Например, многие века и поколения естественный отбор выбраковывал из русского генофонда людей, плохо переносящих крепкий алкоголь. У манси тоже шел естественный отбор, но в ином направлении: плохие следопыты имели гораздо больше шансов окочуриться голодной зимой вместе с семейством.

Так что были способны отыскать — но не отыскали. Не было стимула отыскивать. В радиограммах, приобщенных к уголовному делу дятловцев, упомянуто, что местные охотники участвовали в поисках не бесплатно. Им за это платили 500 рублей в день.

Насколько велика названная цифра в масштабе цен 1959 года?

Цифра приличная.

Средняя зарплата в СССР в 1959 году составила 777 рублей в месяц. Странная какая-то сумма, навевающая мысли о казино и джек-потах… Но именно ее называют статистические справочники.

Это «грязная» зарплата. Из нее государство вычитало 10 процентов подоходного налога (налог был прогрессивным, зарабатывавший больше тысячи рублей в месяц отдавал уже 13 процентов). Бездетные граждане в возрасте от 25 до 50 платили дополнительный налог, на бездетность, — это еще шесть процентов. Всевозможные якобы негосударственные организации тоже отщипывали свою долю малую — приходилось в «добровольно-принудительном» порядке платить членские взносы комсомолу (или партии), профсоюзу и т. п.

Более того, часть зарплаты выдавалась не наличными, а облигациями внутреннего госзайма, — и приходилось долгие годы ждать, когда государство погасит долги. Справедливости ради отметим, что небольшой процент по этим займам капал, либо, чтобы не так скучно было ждать погашения, между владельцами облигаций государство разыгрывало лотерею с ценными призами, порой даже весьма ценными. Но шанс сорвать джек-пот в таких играх был невелик.

Студенты УПИ получали и того меньше, их стипендия составляла 180 рублей в месяц, ладно хоть налогами её не облагали и облигациями не выплачивали, но взносы комсомолу-профсоюзу-досаафу все равно отдай и не греши.

Бутылка пива стоила около трешки. Килограмм картофеля (в магазине, не на рынке) — меньше рубля. Погонный метр простенького ситца обходился в пятерку, а куда более респектабельный батист в количестве пяти метров Люда Дубинина прикупила накануне похода за 200 рублей. Походный рюкзак Кривонищенко обошелся ему в 114 целковых. Ну, а чтобы стать счастливым владельцем автомобиля «Волга», приходилось выкладывать 17 400 рублей.

Получается, что пятьсот рублей в день деньги весьма приличные. Правда, в радиограмме от 23.02. сказано, что выплачивалась эта сумма не на каждого охотника, а на всех, на группу из четырех манси. Но, даже разделенные на четверых, пятьсот рублей в день вполне устраивали охотников, к тому же столовались они в ходе поисков за казенный счет, как и остальные поисковики. На таких условиях манси согласны были работать хоть до лета, хоть до следующей зимы.

В самом деле, когда еще такое счастье подвалит? Поиски длились круглым счетом два с половиной месяца, к их финалу на каждого из мансийской четверки пришлось бы в итоге 9000 рублей. «Волгу» не купить, но 401-й «Москвич» — легко, именно столько он стоил.

Так что манси работали вдумчиво, не торопясь, не желая до срока покидать склон Холатчахля. Самоуправством не занимались — где прикажут, там и искали. Но инициативу не проявляли. Не стремились демонстрировать свои навыки и таланты. Вот поиски и затянулись до мая, когда местоположение не найденных тел вычислили уже методом исключения: снег растаял почти всюду, остался только в глубоком овраге, где под снегом скрывался ручей, — значит, последние четверо лежат именно там.

Когда это сообразили, и догадка подтвердилась, у многих поисковиков мог приключиться жестокий приступ тошноты: воду для питья, готовки и всего остального они набирали именно в этом ручье, причем ниже по течению, — она омывала разлагающиеся трупы, а потом попадала в кофе, чай, суп…

* * *

Лишь когда стало совершенно ясно, где искать, охотники-манси проявили инициативу. Нашли тряпицу, опознанную как половинка разрезанных ножом лыжных брюк. Отследили по мелким обломкам хвойных веточек стежку, ведущую от кедра к оврагу, уверенно ткнули пальцем: здесь, однако, копать надо!

Это место, находившееся невдалеке от кедра, поисковики проверяли не раз. Но ничего не нашли: слишком уж толстый слой снега заполнял овраг, длины зондов не хватало, чтобы что-то под ним нащупать.

Начали копать в месте, указанном генетическими следопытами. И вскоре раскопали настил, сделанный из вершинок молодых елей (по другой версии, пихт). Совсем рядом под слоем снега журчал ручей, однако настил находился не над ним, а над берегом, отделенный от земли примерно тридцатью сантиметрами спрессованного снега.

На настиле лежала одежда, сложенная четырьмя аккуратными кучками по его углам. Как выяснилось, она была снята и частично срезана с тел Дорошенко и Кривонищенко, найденных в конце февраля под кедром.

Илл. 16. Настил дятловцев, найденный в овраге. Хорошо видна толщина снежного покрова в том месте, — в момент трагедии она была примерно такой же, зима 1958/59 годов пришла на Северный Урал рано, в октябре. Утверждают, что дятловцы выкопали свою пещеру голыми ладошками, у них не было ни лопаты (которую, как вы помните, они вообще не брали с собой в поход), ни чего-либо, способного ее заменить. Очень хочется привести утверждающих к заметенному снегом оврагу и убедительно попросить удалить из него голыми руками какой-нибудь чисто символический объем снега, ну хотя бы один кубометр…

У поисковиков и следователей создалось впечатление, что дятловцы подготовили для себя убежище — не столько от мороза, сколько от ветра. Но отчего-то им не воспользовались.

Поисковики не сомневались, что тела где-то рядом — здесь же, в овраге. Но где именно? На всякий случай ниже по течению ручья соорудили деревянную запруду, чтобы прибывающая талая вода не унесла трупы в реку.

Поразмыслив над стратегией поиска, полковник Ортюков отдал приказ вскрывать снежный покров на большом протяжении. Весь овраг нахрен вскрыть, и отставить разговорчики в строю! Подчиненные Ортюкова прикинули количество кубометров снега, которые предстоит убрать из длинного и глубокого оврага, осознали необходимое на это время — и отчаянно затосковали. По всему получалось, что можно вообще не копать, что снег сам растает раньше, чем закончатся труды, — но полковник неумолимо настаивал на своем: лопаты в руки и вперед!

От изматывающей и бессмысленной работы избавила случайность. Или блестящая интуиция уже упоминавшегося студента Аскинадзи. По какому-то наитию он несколько раз ткнул щупом — на всякий случай, ни на что особо не надеясь, — в снег неподалеку от настила (в шести метрах ниже по течению ручья, как замерили позже).

На конце щупа (или зонда — называли эти устройства и так, и этак) имелся острый крюк. В первый раз крюк вернулся пустым, во второй извлек прошлогодние листья и траву со склона оврага. На третий раз удалось зацепить и потащить что-то тяжелое, но находка сорвалась, отцепилась. Вытащив зонд наружу, ошарашенный Аскинадзи увидел на острие крюка небольшой клочок человеческой плоти, кожу и мышечную ткань, — уж извините за неаппетитные подробности…

Они лежали там, внизу, в одном месте, все четверо. Первой извлекли тело Люды Дубининой — именно его нащупал крюк зонда. Затем достали тела троих мужчин, на тот момент неопознанных.

Все четверо оказались утеплены гораздо лучше первой пятерки, особенно двое мужчин — они были и обуты, и одеты примерно так же, как во время лыжных переходов (впоследствии этих двоих опознают как Золотарева и Тибо-Бриньоля, а третьего мужчину — как Колеватова). На запястье Тибо обнаружили двое часов, остановившихся примерно в одинаковое время, на запястье Золотарева был компас, а на шее у него нашли фотоаппарат. Или не фотоаппарат, а футляр от фотоаппарата — в точности не известно, потому что из материалов уголовного дела эта находка непонятным образом испарилась.

Илл. 17. Тела последних дятловцев, извлеченные из оврага. Хорошо виден фотоаппарат (футляр от него?), впоследствии исчезнувший.

История с «фотоаппаратом из оврага» темна и загадочна.

На самом деле фотоаппарат Золотарева был опознан и возвращен его матери (отправлен посылкой в город Лермонтов Ставропольского края) позже, после закрытия уголовного дела. Однако тот, возвращенный фотоаппарат нашли в палатке, в рюкзаке Золотарева, еще в феврале. Чей футляр висел у него на шее до самой смерти, лежал ли в нем вообще фотоаппарат — никому не известно. Повторилась в несколько измененном виде история с лыжной шапочкой Рустема Слободина — на снимке извлеченных из оврага тел фотоаппарат (или по меньшей мере футляр от него) есть, а в документах дела — ни единого о нем упоминания.

Илл. 18. Схематический план места дятловской трагедии с указанием взаимного расположения палатки, кедра, оврага и всех найденных тел.

Кроме трупов, настила и предметов одежды, в овраге был обнаружен нож-финка, по мнению следствия принадлежавший Кривонищенко. А ножны (от той самой финки?) нашли наверху, возле палатки, когда окончательно сошел снег.

* * *

Задержка с находкой последних тел имела свои последствия. Сверху, над оврагом, еще лежал толстый слой снега, но внизу уже была плюсовая температура, там активно стекали к реке талые воды, и трупы, лежавшие в воде, в последние перед находкой недели, даже дни успели изрядно разложиться.

Это затруднило судебно-медицинскую экспертизу, породив в будущем множество спекуляций. Например, до сих пор не утихают споры: как лишилась языка Люда Дубинина? При жизни или посмертно? Судмедэксперт Возрожденный (последние вскрытия проводил тоже он, при помощи эксперта Чуркиной) сформулировал свое мнение по этому вопросу столь уклончиво, что трактовать его можно в любом смысле.

Акт экспертизы следствие озадачил. Как минимум. Скорее всего, ничего нового прокуроры Иванов и Темпалов уже не ожидали увидеть после первых находок, решив для себя, что все туристы погибли по одной и той же причине — замерзли.

Однако в последней четверке от воздействия низких температур умер лишь Колеватов. Остальные трое при жизни получили тяжелейшие травмы, повлекшие за собой смерть.

Николай Тибо-Бриньоль получил сильнейший удар по голове — такой, что отломившийся фрагмент кости черепа площадью несколько сантиметров был вдавлен в мозг. Из заключения эксперта: «Смерть наступила в результате закрытого многооскольчатого давленного перелома в область свода и основания черепа, с обильным кровоизлиянием под мозговые оболочки и в вещество головного мозга». При этом кожные покровы головы в месте удара повреждены не были.

У Золотарева и Дубининой обнаружились множественные переломы ребер с повреждениями внутренних органов острыми обломками костей и обильными внутренними кровоизлияниями.

Кроме того, у обоих отсутствовали глаза в глазницах, у Дубининой, как уже сказано, не было во рту языка, — хотя о том, когда получены эти повреждения, до смерти или после нее, эксперт однозначного вывода не сделал.

С полученными травмами ни один из троих не мог самостоятельно передвигаться. И даже если бы их попытались вести под руки — все равно идти они бы не могли.

Тибо с проломленным черепом мог прожить, причём не приходя в сознание, не более 2–3 часов. У Дубининой произошло кровоизлияние в правый желудочек сердца, и эксперт Возрожденный отпустил ей 10–20 минут жизни после получении травмы, но сознание она могла сохранить. Золотарев мог прожить дольше (сколько именно, эксперт не указал).

При всей уклончивости формулировок в главном выводе Возрожденный был категоричен: трое из четверых погибли насильственной смертью. Ни о каком несчастном случае речь не идет. Невозможно споткнуться, упасть и разбить голову так, как она оказалась разбита у Тибо-Бриньоля. И переломать ребра, как они были переломаны у Дубининой и Золотарева, — тоже невозможно, упав с высоты своего роста.

Эксперт Возрожденный применил прямо-таки иезуитский прием: предположил, что подобные травмы мог нанести быстро едущий автомобиль. Любому ясно, что по склону Мертвой горы не гоняют стритрейсеры. И законопослушные водители тоже не ездят, ни быстро, ни медленно, никак. Нет там автомобилей. И не было никогда.

Выдвинул эксперт и другое предположение: так покалечить могла ударная волна взрыва. Разумеется, Возрожденный к тому времени знал, что никаких следов взрыва рядом с оврагом и кедром не нашли, и вообще во всем районе, охваченном поисками, не нашли.

Яснее написать: ребят убили — и не использовать при этом слово «убийство», эксперт не мог. Не положено экспертам бросаться такими словами.

* * *

Исследованию мертвых тел предшествовало их опознание. И создается впечатление, что тело Золотарева опознали «по остаточному принципу». Троих погибших — Тибо-Бриньоля, Дубинину и Колеватова — идентифицировали без особого труда: к услугам следствия нашлось достаточно людей, хорошо их знавших. Значит, четвертый — Золотарев, нечего и голову ломать! Что тут непонятного?

Много, очень много тут непонятного.

Выглядел извлеченный из ручья труп Золотарева так, что образное выражение «мать родная не узнает» было применимо в самом прямом смысле. Она и не узнала: ее не стали вызывать на опознание издалека, со Ставрополья.

На свои прижизненные фотографии покойный походил чуть меньше чем никак: от лица не осталось практически ничего, пригодного для опознания.

При этом у Золотарева имелись особые приметы, вроде бы не позволявшие его с кем-либо перепутать: татуировки и металлические зубы, два несъемных мостовидных протеза.

Но с татуировками не все просто.

Эксперт описал их так: «На тыле правой кисти у основания большого пальца татуировка «Гена». На тыле правого предплечья в средней трети татуировка с изображением «свеклы и букв С», на тыле левого предплечья татуировка с изображением «Г.С» ДАЕРММУАЗУАЯ «пятиконечная звезда и буквы «С», букв Г+С+П = Д» и цифры 1921 год».

Никто из общавшихся с Золотаревым в Свердловске перед походом татуировок не запомнил. Дятловцы в своих дневниках их тоже не отметили. Удивляться этому не стоит: татуировки скрывала одежда — не июль месяц на дворе, чтобы ходить топлесс или в футболке с короткими рукавами.

Наверное, следствию стоило запросить Коуровскую турбазу, где Золотарев жил и работал в последнее время. (На самом деле она тогда официально именовалась Коуровско-Слободской, но все называли Коуровской.) Наверняка Золотарев бывал там в бане, а в теплых помещениях не ходил в свитере с длинными рукавами. Не могли его татуировки остаться незамеченными, их непременно видели коллеги-инструкторы, прочий персонал турбазы. Долго ли послать телеграмму: помогите, дескать, установить личность погибшего, опишите татуировки Золотарева хотя бы приблизительно. Или письмом запросить.

Но нет в уголовном деле копии отправленной телеграммы. И копии письма нет. Соответственно, нет и ответа.

Лишь долгие годы спустя, уже в двадцать первом веке, проблему татуировок осветил Е. Постоногов, работавший на Коуровской турбазе в 1959 году младшим инструктором. «Нет, не видел у него наколок и татуировок», — сказал Постоногов без какой-либо уверенности — еще бы, столько десятилетий минуло. И, опять же, «не видел» и «не было» — разные понятия.

Родственники Золотарева тоже ничего не знали о татуировках. Что тоже ни о чем не говорит: Семен-Александр мотался по стране, давненько не бывал дома и не встречался с родными — и мог обзавестись наколками за время разлуки. Допросить о татуировках, как уже сказано, стоило сотрудников турбазы, где Золотарев прожил до 28 декабря 1958 года. Не допросили.

Но «Гена», загадочное имя, наколотое у основания большого пальца? Эта татуировка ведь одеждой не скрыта? На снимках из похода руки у Золотарева чистые… Впрочем, если трактовать понятие «основание большого пальца» с допуском в сантиметр-другой, то наколку с именем все-таки мог прикрывать обшлаг рукава.

С зубами столь же непонятная история. Вроде бы кто-то когда-то вспоминал, что улыбка Золотарева поблескивала золотом. Но эксперт написал в акте СМИ: «На верхней челюсти справа две коронки и зуб из белого металла, на нижней челюсти четыре коронки из белого металла». Так золото или все же «белый металл»? Драгоценный сплав, известный как «белое золото», ювелиры стали использовать для своих изделий позже, а зуботехники вообще не используют (ГОСТ не велит, примерно у 10–12 процентов людей — аллергия на никель, входящий в состав сплава). Так что золото в СССР 1959 года — желтое и никакое иное.

А поискать врача, у которого протезировался Золотарев? А раскопать в стоматполиклинике его карту? Даже если он протезировался на стороне, даже если подпольно, у частника, работающего на дому, — текущее состояние ротовой полости все равно отражают при ежегодном осмотре. Работа Семена-Александра предусматривала ежегодный комплексный медосмотр. Ведь внезапная хворь, прихватившая старшего инструктора по туризму на маршруте, может обернуться серьезными неприятностями для всей группы.

Зубы Золотарева заинтересовали следствие примерно в той же степени, что и его татуировки, — никак.

В материалах УД зияет огромная дыра: вот в овраге обнаруживается труп неопознанного пока мужчины — обрыв пленки, склейка — и вот он уже лежит на секционном столе морга как Золотарев. Кто опознавал, когда — нет ответа в материалах дела. Формально говоря, на секционном столе морга в 1959 году лежал неопознанный труп неизвестного мужчины, директивно назначенный на роль Золотарева. И в могиле на Ивановском кладбище Свердловска-Екатеринбурга тоже до сих пор лежит неопознанный некто.

Никакой ясности нет. Зато есть множество легенд, бродящих в дятловедческих и околодятловедческих кругах. Из этих легенд мы с удивлением узнаем:

— что Семена-Александра все-таки предъявили для опознания матери, а она его не узнала, — и что якобы известно это по воспоминаниям Юрия Юдина, якобы присутствовавшего при опознании в качестве понятого;

— что у Золотарева остался сын от внебрачной сожительницы, жившей в деревне Слобода (рядом с Коуровской турбазой), причем именно эта женщина опознала тело;

— что в официальной могиле лежит фальшивый Золотарев, а настоящий похоронен не то в Коуровке, не то в Слободе… спустя много лет после своей якобы смерти.

Легенд много. Источники у них мутные и доверия не вызывающие. Но из всех дятловцев лишь Золотарев стал объектом стольких мифов и апокрифов. И поневоле вспоминается поговорка о дыме и об огне…

* * *

Однако вернемся к охотникам-манси и к их роли в загадке и в попытках разгадки дятловской трагедии.

Неизвестно, успели ли они заработать на личный автотранспорт. С какого-то момента в радиограммах перестали упоминаться наградные для охотников.

Но огребли от следствия мешок неприятностей они совершенно точно: прокуратуру крайне заинтересовал «мансийский след».

Причем копали ивдельский прокурор Темпалов и свердловский прокурор Иванов в несколько неожиданную сторону. Вместо бытовой ссоры на алкогольной почве, или убийства из корыстных побуждений, или чего-то еще привычного для советских криминалистов, в повестку дня встал мотив загадочный, будоражащий воображение, — ритуальное убийство.

С чего бы вдруг?

Словно бы кто-то из двоих прокуроров (или даже оба) сохранил в душе тягу к мальчишеской романтике, сохранил с тех времен, когда зачитывался романами Буссенара и Майн Рида. Интерес следствия к загадочным «огненным шарам» в небе — из той же оперы. Хотя странно: вроде оба прокурора — люди зрелые, состоявшиеся, войну прошли… не мальчики-романтики.

Был еще слух, что версия о ритуальном убийстве навязана ивдельской прокуратуре сверху, первым секретарем горкома Продановым, но слухи на то и слухи, часто врут.

В материалах следствия сохранилось немало протоколов допросов манси, вопросы в них однотипные: о священных местах, где чужакам появляться не положено. Ответы охотников и оленеводов тоже даны как под копирку: есть, дескать, молельная гора, причем далеко от места трагедии, в истоках р. Вижай. Но русские люди могут ходить по ней сколько угодно, мансийские боги мирные, на присутствие иноверцев не обижаются. Даже на визит самых отъявленных атеистов не разгневаются.

Ну, а что еще могли сказать манси? Мы, дескать, прячем в недрах Холатчахля главную нашу святыню, Золотую Бабу? Давно прячем, аж с семнадцатого века, а всех чужаков, кто рядом бродит, мала-мала убиваем, ломаем кости и замораживаем до смерти?

Манси в любом случае от всего бы открещивались.

Но были ли они действительно способны на что-то похожее? Версия, порожденная прокурором-романтиком, до сих пор нет-нет да всплывает среди дятловедов. Например: на свою беду напуганные огненным шаром (лавиной, снежным человеком, свой вариант) дятловцы прибежали не куда-нибудь, а под священный мансийский кедр, начали кощунственно ломать его сучья… И хранители святыни, обычно мирные, такого надругательства не выдержали, отплатили той же монетой: переломали святотатцам ребра и голову одному проломили.

Однако, если действительно виноваты манси и все им сошло с рук, они остались на свободе, — почему история не повторилась позже? Ни поисковики, ни многочисленные экспедиции дятловедов не пострадали. А уж они не обходили вниманием ни «запретную» гору, ни «священный» кедр, даже сучья на нем ломали для следственного эксперимента.

И раньше, до 1959 года, никаких ритуальных убийств, совершенных манси, не зафиксировано. Легенда о женщине-геологе, якобы ритуально утопленной в священном озере, — всего лишь легенда. Скорее всего, это искаженный отголосок реального события, случившегося у хантов, соседствующего северного народа, родственного манси. У хантов действительно произошло в 30-е годы убийство, напрямую связанное со священным водоемом.

Дело было так.

Имелось у хантов священное озеро. Рыбачить в нем не полагалось, и рыба вследствие того развелась в огромных количествах. А у районного начальства имелся план по рыбозаготовкам, и они прислали на озеро бригаду рыбаков с сетями — русских, разумеется. Ханты возмутились, рыбаков прогнали (никого не убив, стоит отметить). На озеро прибыли активисты в количестве нескольких человек — пресечь религиозное мракобесие и довести линию партии в рыболовном вопросе. Пресекали и доводили грубо: хамили, угрожали, тыкали в лица наганами, рукоприкладствовали. Терпение у хантов лопнуло и активистов они связали, а ночью удавили. Поскольку убийство произошло по прямому приказу шамана и связано со священным местом, можно с некоторой натяжкой считать его ритуальным. Позже этот инцидент и несколько других подобных историки громко назовут «Казымским восстанием», хотя за все время «восстания» имела место единственная вялая перестрелка охотника-ханта с теми, кто явился его арестовывать.

Но это случилось давно. И у хантов. И для расправы имелось много иных причин, помимо покушения на озеро: коллективизация, насильственная ломка традиционного уклада, отъем оленей, неподъемные планы по пушнине и рыбе, обязательные к выполнению.

К тому же решились на крайние меры аборигены далеко не сразу, активисты сами долго напрашивались. А дятловцы шли мирно, никого не трогали, рыбу не ловили, наганами не угрожали. И никто бы их не обидел даже в землях суровых хантов, даже в суровые 30-е годы.

Версию о ритуальных убийствах можно смело отправлять на свалку истории. Всплывет еще на дятловедческих ресурсах, сомнений нет, но пока пусть полежит там.

* * *

Гораздо интереснее в протоколах допросов манси не то, как они открещиваются от любых обвинений в покушениях на жизнь туристов и вообще русских, а совсем иное.

По Северному Уралу одновременно с дятловцами передвигалось немало туристических групп: группа Блинова (спутники дятловцев до расставания в Вижае, помните?), сборная по туризму Свердловской области в количестве восьми человек (она же группа Карелина), прошедшая в феврале на 50 км южнее места трагедии… Были и другие группы, в том числе иногородние.

И о ВСЕХ этих группах манси знали. Ни одна не прошла свой маршрут незамеченной. С кем-то непосредственно встречались, но чаще наталкивались на след, оставленный туристами. Поначалу, до находки палатки и тел, это сбивало поисковый штаб с толку, любую поступившую от манси информацию проверяли: не дятловцы ли?

Большая ошибка — считать, что, если идешь день за днем по бескрайней тайге, никого не видишь, не встречаешь, — то и о твоем походе не знает никто. Все, кому надо, знают. Мнение, что лыжня, проложенная в лесу, штука недолговечная — назавтра прошел снегопад, и нет ее — не менее ошибочное. Поисковики нашли лыжню дятловцев три недели спустя после прохода по ней группы «Хибина» — снегопадов случилось за этот срок достаточно. Не на всем своем протяжении была видна, лишь на отдельных участках, но не пропала бесследно. Тот же ветер, что заметал лыжню, впоследствии сдувал с нее снег.

Самое интересное в допросах манси не то, что они рассказали о найденных в тайге в январе-феврале следах, а то, о чем они промолчали. А промолчали они о следах чужаков. Не было таких, никто чужой и неопознанный не проходил той зимой в интересующем нас районе. Ни на лыжах, ни на снегоступах. И на нартах, вездеходе или аэросанях не проезжал. Каждая лыжня из обнаруженных охотниками проанализирована, соотнесена с какой-либо из известных тургрупп.

Стали бы манси молчать, покрывая гипотетических чужаков?

А зачем им это? Их прессуют, их допрашивают, пытаясь раскрутить на признания в убийствах, — нелепо в такой ситуации кого-то покрывать. Даже если сам ничего не видел, даже с чужих слов надо немедленно сообщить прокурору: «Охотник Имярек болтал, что видел следы троих, идущих на снегоступах, и следы их привала нашел со смятой пачкой сигарет «Кэмел» и пустой бутылкой из-под виски. Вот их, большой начальник, ты и лови, а мне к моим оленям пора, однако. Давай протокол, где расписаться?» Ничего похожего не прозвучало.

И этот факт на корню режет множество дятловедческих версий о нехороших людях, догнавших (подстерегших) и перебивших группу «Хибина».

Под раздачу попадают зеки, двинувшие в зимний побег. Мнение о том, что заключенные зимой не сбегают, дожидаются «зеленого прокурора», здравое, однако зимние побеги хоть и редко, но происходят. Например, легендарный аферист Вениамин Вайсман, он же Веня Житомирский, играючи разводивший на изрядные деньги железных сталинских наркомов, один из своих побегов совершил морозной зимой. Он крупно просчитался, лишившись обмороженных ступней и кисти, но случались и успешные попытки. Однако даже самый талантливый мошенник не способен пройти по сугробам, не оставив ни следочка.

Заодно можно поставить крест на вертухаях, преследовавших бежавших зеков и отчего-то, не иначе как с лютого перепоя, принявших за беглецов несчастных студентов.

Аналогичным образом выводим из рассмотрения группу браконьеров-убийц. И заморских диверсантов. Хотя нет, у этих еще остается шанс. Вот какой: они могли десантироваться на парашютах прямо на склон Мертвой горы. Причем самолет должен был лететь на предельно низкой высоте, иначе бы диверсантов разбросало на большом расстоянии и даже собраться вместе стало бы для них изрядной проблемой. Почему никто не видел и не слышал летящий низко самолет — вопрос отдельный, но если его отбросить, то надлежит признать: диверсанты могли прибыть на место трагедии незамеченными для охотников-манси.

По тем же соображениям можно пока не исключать из рассмотрения браконьеров других, более высокого пошиба, — генералов, прилетевших на вертолете, — как и «космодромный спецназ», прибывший тем же видом воздушного транспорта. Равным образом не оставили бы длинных и заметных, многокилометровых следов на снегу экипажи «огненных шаров» — рептилоиды с планеты Нибиру.

Поразмыслив, не будем вычеркивать из списка еще и снежного человека. Он, конечно, существо грузное, след оставляет заметный, но мог обитать совсем неподалеку от места трагедии в какой-то норе и далеко от нее не отходить. Как добывал бы пищу при таком образе жизни? Ну-у-у… например, запасы бы летом делал: насушил бы грибов и ягод, рыбы вяленой припас… прокормился бы.

Если бы эти кандидаты в виновники старательно обходили ту часть склона, где сохранились следы идущих вниз дятловцев, — теоретически имеется микроскопическая вероятность, что их недавнее присутствие на месте трагедии ускользнуло от внимания поисковиков.

Но слишком уж крохотной представляется та вероятность. Полстраницы нулей после запятой и сиротливая единичка в конце.

Глава 4. Отстрел лишних сущностей, или Не все улики и показания одинаково полезны для следствия

Очень часто преступления остаются не расследованными, а виновники их — не наказанными из-за того, что у следствия слишком мало информации, недостает улик, позволяющих делать достаточно обоснованные выводы. А умозрительные версии, какими бы логичными и стройными они ни выглядели, могут увести очень далеко в сторону от истины.

С трагедией дятловцев ситуация обратная (в том, что на перевале произошло именно преступление, не возникло сомнений у судмедэксперта Возрожденного — не остается их после знакомства с актами экспертизы мертвых тел, найденных в овраге, и у нас).

В этом деле переизбыток улик и свидетельских показаний. Разнородных, противоречащих друг другу. Их столько, что, отобрав «нужные» и отбросив «лишние», можно обосновать практически любую версию, чем и пользуются беззастенчиво многие дятловеды.

Беда в том, что те самые отброшенные, «лишние» улики и свидетельства вполне способны опровергнуть любую выстроенную таким образом версию — чем, в свою очередь, успешно пользуются оппоненты автора версии — дятловеды другой «конфессии» или «секты».

Логический тупик?

Нет, логика на то и логика, что тупиков в ней не бывает. Применив принцип «исключенного третьего», понимаем: некоторые «улики» в действительности никого не уличают — они просто-напросто не имеют отношения к загадке. Упоминания о них оказались в папках уголовного дела по признаку единства места или единства времени — но нет ни малейшего намека на какую-либо причинно-следственную связь с трагедией. Так уж работали прокуроры Иванов и Темпалов — старательно и неумело. Тащили в дело все, что попадало в их поле зрения, не замечая при этом очевидных вещей.

Но ведь никто, наверное, и не считает, что в глухую таежную дыру распределяли отличников с юрфаков: держи свой красный диплом, поедешь в Ивдель. — За что?! Это где вообще?! — Сам найди на карте, мы в точности не знаем, но места, по слухам, шикарные: экология на пять с плюсом, экзотика-чумы-олени, надбавка к окладу опять же северная… золотое место, для лучших из лучших такие приберегаем! А в итоге в уголовном деле дятловцев очень много лишнего, а нужного как раз не хватает. Печально, но факт.

Несколько лишних сущностей надо отсечь сразу, чтобы впоследствии они не сбивали с толку.

Разумеется, мы не станем отправлять их в утиль голословно — мы берёмся убедительно доказать, что нет никакой причинно-следственной связи между ними и дятловской трагедией.

Начнем с т. н. «огненных шаров».

* * *

Не вызывают сомнения два факта:

— странные небесные явления в небе над Северным Уралом действительно наблюдались зимой 195859 годов;

— никто до сих пор не доказал, что эти явления имели хоть малейшее отношение к гибели дятловцев.

Если два события происходят в один промежуток времени, это вовсе не означает, что между ними имеет место причинно-следственная связь. Например, человек едет на машине, дорогу ему перебегает черная кошка, а вечером он обнаруживает жену в постели с любовником. И что из этого следует? Лишь то, что в течение одного дня он сначала встретил кошку, а позже обрел рога, и нет никакой иной связи между двумя событиями. Вот если бы персонаж этого примера попытался кошку объехать и в результате столкнулся бы с другой машиной — причинно-следственная связь между появлением кошки и попаданием в аварию была бы налицо. А с «рогами», как и с гибелью группы «Хибина», — ни малейшей.

Исторический пример. Зимой 1905 года в Санкт-Петербурге случилась трагедия, значительно превосходящая масштабом дятловскую, — «Кровавое воскресенье». 9 января была расстреляно огромное — свыше сотни тысяч участников — шествие рабочих, несших петицию царю: стрельба по безоружным людям, множество убитых и раненых… а вечером над городом повис в небе огненный шар. Это было т. н. «ложное солнце» — атмосферное явление, чаще встречающееся в северных широтах. Если сильно упростить, происходит оно так: атмосферная влага превращается в мельчайшие кристаллики льда, в результате чего образуется оптическая система, показывающая наблюдателю солнце в стороне от того места, где оно действительно находится. «Ложные солнца» (их может быть несколько) могут соседствовать в небе с истинным. Бывает и так, что истинное солнце уходит за горизонт, а в небе сияет его «двойник».

В Питере это явление наблюдается редко, раз в несколько десятилетий.

Стрельбы на городских улицах и площадях такого масштаба, как 09.01.1905, тоже не случалось несколько десятилетий, с самого восстания декабристов. И вдруг два редчайших события происходят в один и тот же день.

И что?

А ничего. Да, оба редкие. Да, вероятность, что случатся в один день, крайне мала. Но не нулевая всё же! Так вот сложилось. Произошли. В один день. А если кто-то считает, что это не простое совпадение, — вперёд, за поиском ДОКАЗАТЕЛЬСТВ.

Илл. 19. Наши дни, огненный шар над Брянском. Факты необъяснимой гибели туристов и других мирных граждан в районе Брянска при его появлении (как и после его исчезновения) не отмечены, равно как и присутствие «космодромного» спецназа.

Если истолковывать «Кровавое воскресенье» в духе дятловедческой секты Свидетелей Огненных Шаров, можно сочинить весьма наваристую конспирологическую теорию. Например, такую: коммунистические историки, изучавшие события 9 января, под конец пришли к цифре в четыре с лишним тысячи убитых и раненных. А патронов (документы сохранились) солдаты и полиция получили около двух тысяч штук. Как они умудрились подстрелить столько людей? Следовательно, люди гибли и получали ранения не только от пуль — наверняка не обошлось без лучей смерти, которыми пуляли с огненного шара рептилоиды с планеты Нибиру, только днем шар не был виден, а вот ночью проявился во всей красе.

В действительности, разумеется, число людей, убитых и раненных в «Кровавое воскресенье», было на порядок меньше. Названную выше цифру официальные советские историки получили тем же методом, каким общество «Мемориал» насчитало миллионы и миллиарды репрессированных в сталинские годы. Два миллиона немок, злостно изнасилованных советскими солдатами в годы войны, — из той же оперы. Бумеранг фальсификаций развернулся и прилетел обратно к коммунистическим любителям забавной арифметики.

Нам усердно навязывают мысль, что дятловцы МОГЛИ испугаться огненного шара и броситься, раздетые и разутые, прочь от палатки, — и уже от этой печки сектанты начинают свои танцы с бубном.

Однако «могли испугаться» и «испугались» — разные понятия. К тому же факты свидетельствуют: нет, не могли. Вернее, напугаться-то недолго, а вот бежать от чего-то непонятного навстречу верной смерти от замерзания не стали бы.

Тургруппа Карелина столкнулась с загадочным небесным явлением, и ее участник Георгий Атманаки на допросе подробно рассказал, как все произошло:

«17 февраля я и Владимир Шевкунов встали в 6.00 утра, чтобы приготовить завтрак на группу. Распалив костер и сделав все необходимое стали ждать, когда пища будет готова. Небо было пасмурное, туч и облаков не было, но была легкая дымка, которая обычно с восходом солнца рассеивается. Сидя лицом к северу и случайно повернув голову на восток увидел, что на небе на высоте (неразб.) разлилось молочно-белое размытое пятно размером примерно 5–6 лунных диаметров и состоящее их ряда концентрических окружностей. По форме напоминало ореол, бывающий вокруг луны в ясную морозную погоду. Я сделал замечание своему партнеру, что вот, мол, как разрисовало луну. Тот подумал и сказал, что во первых луны нет, а кроме того она должна быть в другой стороне. С того момента как мы заметили это явление прошло 1–2 минуты, сколько оно длилось до этого и как выглядело первоначально, не знаю. В этот момент в самом центре этого пятна вспыхнула звездочка, которая несколько секунд оставалась прежних размеров, а затем начала резко увеличиваться в размерах и стремительно двигаться в западном направлении. В течение нескольких секунд она выросла до размеров луны, а затем разорвав дымовую завесу или облака предстал громадным огненным диском молочного цвета размером в 2–2,5 лунных диаметра, окруженным все теми же кольцами бледного цвета. Затем оставаясь тех же размеров шар начал блекнуть, пока не слился с окружающим его ореолом, который в свою очередь расползся по небу и потух. Начинался рассвет. На часах было 6.57, явление продолжалось не более полутора минут и произвело очень непростое впечатление. Первоначально мы не обратили на него внимания, но потом, когда появился сам светящийся диск, были поражены. Лично у меня создалось впечатление, что в нашу сторону падает какое-то небесное тело, потом, когда оно выросло до таких громадных размеров мелькнула мысль, то в соприкосновение с землей входит другая планета, что сейчас последует столкновение и от всего земного не останется ничего. Мы уже бодрствовали более часа, так что смогли отойти после сна и не верить галлюцинациям, но в продолжении всего стояли, как загипнотизированные и только лишь когда (неразборчиво)

Не знаю, каким образом Карелин сумел молниеносно выскочить из спального мешка и выбежать в носках в нижнем белье на улицу. Он сумел увидеть теряющий очертания диск и расплывающееся по небу светлое пятно. Мне много потом пришлось разговаривать с очевидцами, и большинство описывает этот случай примерно таким же образом и добавляет, что свет от него был такой сильный, что люди в домах пробуждались ото сна».

Можно ли сказать, что Атманаки испугался? Можно. Сам признает: «мелькнула паническая мысль».

И что? Куда он в панике побежал замерзать?

Правильный ответ: никуда. Остался, где был.

Карелин выскочил в одном белье и носках — вроде бы все как у дятловцев. (В скобках отметим, что выскочил из спального мешка, — очевидно, в отличие от Дятлова, он не был сторонником хардкорных ночёвок в мороз.) Но вот что он сам поведал на допросе об этом эпизоде:

«В связи с гибелью группы Дятлова следует рассказать о необычном небесном явлении, которое мы наблюдали в своем походе 17 февраля 1959 г. на водораздельных увалах рек Сев. Тошемки и Вижаем. Около 7.30 утра свердловского времени меня разбудил крик дежурных, готовивших завтрак: «Ребята! Смотрите, смотрите. Какое странное явление!».

Я выскочил из спального мешка и из палатки без ботинок в одних шерстяных носках и, стоя на ветках, увидел большое светлое пятно. Оно разрасталось. В центре его появилась маленькая звезда, которая также начала увеличиваться. Все это пятно двигалось с северо-востока на юго-запад и падало на землю. Затем оно скрылось за увалом и лесом, оставив на небосклоне светлую полосу. Это явление произвело на разных людей различное впечатление: Атманаки утверждал, что ему показалось, что сейчас земля взорвется от столкновения с какой-то планетой; Шевкунову это явление показалось «не так уж страшным», на меня оно не произвело особенного впечатления, — падение крупного метеорита и ничего больше. Все это явление происходило чуть больше минуты».

Ну, выскочил, ну, в носках — торопился поглазеть на необычное явление. Поглазел, да и вернулся в палатку.

Нас уверяют, что Карелин и Атманаки находились в стороне от траектории пролета огненного шара и не испугались именно поэтому. А дятловцам небесный подарок свалился чуть ли не на головы — вот и началась паника.

Хорошо, пусть свалился. А где же он сам? Где его остатки и обломки, если взорвался в атмосфере? В Ауспию рухнули или в Лозьву, пробив лед, — и бесследно утонули? Ну-ну…

Наверное, все помнят, как не столь давно над Челябинском пролетал огненный шар (любопытно, что тоже в феврале и тоже на Урале, только на Южном).

Какой был праздник для конспирологов в первые часы после его пролета! Больше всего грешили на ракету, и плевать, что запуск никто не производил: значит, скрывают, значит, особо секретная! Прямо-таки тревожно стало за окрестных жителей: того и гляди прилетит на вертолетах космодромный спецназ, начнет зачистку, укладывая трупы штабелями, а затем перевезет всех убитых в другое место и снова, поснимав с них зачем-то обувь, живописно раскидает по окрестностям, чтобы никто ни о чем не догадался, — как свято верят дятловеды-«ракетчики», это обычная тактика космодромных спецназовцев.

Неимоверно секретная челябинская ракета оказалась, как и следовало ожидать, метеоритом. Самый крупный его фрагмент действительно угодил в водоем — достали, отдали ученым — изучайте. Адепты космодромного спецназа приуныли — и вернулись к привычному, к дятловской трагедии.

Илл. 20. Кадр из ролика, облетевшего весь Интернет: пролет Челябинского метеорита. Весьма напоминает небесный объект, описанный Карелиным и Атманаки. Никто при виде огненного шара в панике не убегал. Появление «космодромного» спецназа на месте происшествия не отмечено.

Обсуждать и критиковать логические построения этой публики ни к чему. Такие байки специально обученные люди должны сначала фиксировать в истории болезни, а затем вдумчиво изучать, решая, какой курс лечения подобрать, чтобы попытаться вернуть обществу хотя бы относительно полноценных граждан.

Всем же, сохранившим здравый рассудок, напомним: в СССР случались катастрофы при испытаниях новой засекреченной техники. Гибли люди, самые разные, вплоть до маршала, сгоревшего на пусковой площадке. Но никогда власти не устраивали цирк с конями по этому поводу, не перемещали трупы, не создавали нелепые инсценировки, способные вызвать лишь ещё большее недоверие и новые слухи.

И в исследуемом нами случае не стали бы устраивать. Выдать родственникам запаянные гробы, сказать сочувственные слова, помочь материально, навеки засекретить дело, и не в архиве провинциальной прокуратуры, а в спецхране КГБ. Всё, конец истории.

* * *

Прокурор-криминалист Лев Иванов, не раз упоминавшийся на этих страницах, выйдя в 1985 году в отставку с должности главы прокуратуры Кустанайской области, поначалу сидел тихо и воду не мутил. Трудился адвокатом и давнюю историю не вспоминал.

Илл. 21. Прокурор Лев Иванов незадолго до отставки из прокуратуры. Фронтовик, прошедший Великую Отечественную, после демобилизации из-за тяжелого ранения был направлен на работу в органы прокуратуры, т. е. отработал там к моменту начала следствия по дятловскому делу почти 14 лет — опыта хватало.

Но в стране бушевала перестройка, уголовное дело дятловцев было рассекречено (одно с другим напрямую, кстати, никак не связано, УД было засекречено на 25 лет, и они как раз миновали). К дятловской истории возник общественный интерес, а достоверных источников информации практически не было. С рассекреченным делом давали возможность ознакомиться лишь немногим избранным — а они, эти избранные, выдергивали оттуда и доносили до публики лишь те эпизоды, что подтверждали их собственные версии и догадки о причинах трагедии. Разумеется, при таких вводных, журналистов очень заинтересовал отставной прокурор. Еще бы, человек руководил расследованием — уж он-то наверняка знает больше других!

Бывший прокурор от общения с журналистами не отказывался, но и сенсаций никаких не сообщил, лишь намекал многозначительно: «Не свою волю выполнял, дело пришлось закрыть…» И на версию об огненных шарах намекал — которую, дескать, пришлось отложить, до конца не отработав. По указке злокозненной партократии пришлось, понятное дело. В конце 80-х вешать на партократию всех собак было общепринятой практикой.

В 1990 году экс-прокурор бабахнул из крупного калибра: выдал статью собственного (?) сочинения «Тайна огненных шаров», немедленно угодившую в список священных текстов огнешаропоклонников. Иванов — это голова! Уж прокурор-то знает, что пишет! А еще больше знает того, чего не напишет!

Среди прочего Лев Иванов запустил своей статьей в оборот следующую информацию:

«Были опрошены свидетели, которые в ночное время в январе и феврале 1959 года видели огненные шары на Северном Урале. Студенты геофака пединститута видели подобный шар в ночь с первого на второе февраля. Свидетель Г. Атманаки видел этот шар над Отортеном ночью первого февраля».

Вот как… Любопытно. Получается, что «огненные шары» наблюдались над Северным Уралом непосредственно в ночь гибели дятловцев?

Выше мы уже подробно рассмотрели, что и как именно наблюдал Атманаки 17 февраля. Значит, он видел огненные шары дважды? Второе наблюдение (хронологически первое) состоялось в районе Отортена в ночь на 2 февраля? И о нем на допросе Атманаки отчего-то промолчал?

Допустим.

Но тогда встает вопрос: а как Атманаки в таком случае попал к Отортену в ту самую ночь? Телепортировался усилием мысли? Передвижения его хорошо известны, и днем 2 февраля он прибыл в Свердловск из Первоуральска, где жил и работал, — чтобы присоединиться к группе Карелина и выступить с ней поход. В ночь трагедии он спал либо дома, либо в поезде, идущем в Свердловск. И мог увидеть в небесах над Отортеном что угодно: хоть пролетающий линкор Галактической империи, хоть спустившийся с него «шаттл», полный имперских десантников с Дартом Вейдером во главе, — увидеть, а затем проснуться.

Нам могут возразить: кроме Атманаки, в статье упоминаются другие свидетели, не названные по именам студенты Свердловского пединститута!

Представляется, что свидетели без имен — не свидетели. Это информаторы пресловутого новостного агентства ОБС.

Имена, товарищ прокурор, имена! Что за группа? Когда и каким маршрутом шла?

Не ответит нам прокурор Иванов, скончавшийся в 1997 году. Разберемся сами — ларчик открывается просто.

Трое будущих педагогов шли в группе Карелина (она, напомним, считалась сборной области). Эти трое действительно видели «огненный шар» в небе 17.02., стоя рядом с Карелиным и Атманаки. И звали их: Сердитых Евгений, Скутин Владимир, Шевкунов Владимир.

Ловкость рук и никакого мошенничества: одно и то же наблюдение превратилось в два, для большей убедительности. И даже дату — ночь с первого на второе февраля — Лев Иванов взял не с потолка и не высосал из пальца. Он ее выловил в уголовном деле. За уши выловил, как зайца, — и, опять-таки за уши, притянул к своей конструкции.

Дело в том, что в УД действительно есть документ, в котором прямо названа ночь с 1 на 2 февраля как дата наблюдения «огненного шара». Это протокол допроса Алексея Константиновича Кривонищенко, отца погибшего Георгия, датированный 14 апреля 1959 года.

Разумеется, сам Кривонищенко ничего не видел и говорил с чужих слов, что уже обесценивает его информацию чуть менее чем полностью (в англосаксонском праве, например, свидетельства с чужих слов вообще не имеют юридической силы). Обстоятельства же, при которых Кривонищенко узнал дату, и вовсе сводят ценность его показаний к нулю.

Дело было так: после похорон 9 марта на поминки в квартиру Кривонищенко пришли туристы (сам он слово «поминки» не упоминает, говорит обтекаемо «пришли на обед», и причины этого понятны всякому, жившему в Стране Советов: коммунисту и крупному руководителю не к лицу участвовать в панихидах, отпеваниях, поминках и прочих религиозных ритуалах).

На поминках студенты и выпускники выпили за упокой души и, разумеется, завели разговоры об обстоятельствах трагедии. Кривонищенко-папа многое запомнил и пересказал в облпрокуратуре рассказы Карелина и Атманаки достаточно точно — и о наблюдавшемся «огненном шаре», и о нюансах поисковой операции, неизвестных широкой публике. Лишь дату наблюдения перепутал, чему удивляться не стоит: не совсем трезвые студенты наверняка говорили разом и обо всем, ночь с 1 на 2 февраля мелькала в застольном разговоре часто, а состояние отца после похорон сына было далеким от душевного равновесия.

В заключение Кривонищенко сказал, что имен студентов он не знает, видел их в первый раз. Но найти их наверняка не сложно — так что найдите и проверьте.

Как уже упоминалось, человеком в Свердловске Кривонищенко-старший был далеко не последним. Прокуратура отреагировала на его слова оперативно, Карелина допросили уже на следующий день, 15 апреля. Тот полностью подтвердил известные к тому времени слова Атманаки об «огненном шаре», и дату его наблюдения назвал ту же: 17 февраля. Сомнений у следствия не осталось: пересказывая чужие слова, Кривонищенко перепутал даты.

Так что Лев Иванов (или журналист, превративший в статью его рассказ) запустил в 1990 году в ночное небо над Отортеном не «огненный шар», а жирную-жирную утку.

И эта птичка по сей день порхает по страницам дятловедческих изданий. Например, под именем Сергея Согрина, примкнувшего на старости лет к Свидетелям Секретной Ракеты, была выпущена в 2019 году книжка «Перевал Дятлова. О чем рассказали следы», где снова цитируются слова из статьи Иванова 1990 года — и от этой печки начинается «танец с саблями». А ведь кто-то будет цитировать уже эту книжку: заслуженный человек, дескать, написал, корифей и дятловед первого призыва!

Более того, в аннотации к упомянутому изданию Согрин назван… вовек не догадаетесь… «СВИДЕТЕЛЕМ трагедии 60-ти летней давности произошедшей 1–2 февраля 1959 года на Северном Урале с группой туристов». (Капс мой, пунктуация не моя, — В. Т.)

Такой козырь не бьется. Поди поспорь со свидетелем, самолично видевшим трагедию…

Но стоит повнимательнее приглядеться к «книжке Согрина», как выясняется: это не совсем его книжка. Это, в сущности, вообще не книжка — предмет, лишь слегка на нее похожий. В издании не указаны:

— наименование издательства;

— тираж;

— копирайты;

— код ISBN (а это самое главное, это то, что превращает переплетенную рукопись в книгу).

С содержимым тоже не все гладко. Текст кем-то слеплен на основе т. н. «Краснополянской рукописи Согрина» 2005 года. Рукопись — документ из 26 плотно исписанных рукописных страниц. Растянуть ее до объема книги было затруднительно — но все же сумели, растянули за счет вставки громадных чужих цитат и большого количества фотографий (объем все равно получился хиленький, всего 109 страниц, включая оглавление). Связки между цитатами и кусками «Краснополянской рукописи» дописаны неизвестно кем, причем кое-где в них Согрин именуется в третьем лице. Такое вот очередное «свидетельство», еще один кирпичик в версию Страшно Секретной Ракеты.

На этом «ракетную тему» мы закрываем. Напоследок немного юмора из раздела «Дятловеды шутят». Из свеженького: летом 2018 года Свидетели Ракеты «отыскали» в районе трагедии здоровенный, на вид — метр на метр, кусок металла — и немедленно начали выдавать его за обломок той самой ракеты, что прикончила дятловцев. А тут еще подоспела и «предсмертная записка» Зины Колмогоровой, ослепленной парами ракетного топлива и умирающей, — написанная, что характерно, идеально по клеточкам блокнота, ровным и красивым почерком! И это наверняка не конец, шоу должно продолжаться!

* * *

Еще одна сущность, не имеющая никакого отношения к гибели дятловцев, но регулярно к ней пристегиваемая, — татуировки Золотарева.

Любимое занятие дятловедов — если долго не появляются новые версии — расшифровывать ребус самой загадочной из них: Г.С ДАЕРММУАЗУАЯ.

Остальные наколки особого интереса не вызывают. Цифра 1921 — год рождения Золотарева, формула Г+С+П = Д явно свидетельствует, что трое людей с такими инициалами зафиксировали свою дружбу, пятиконечная звезда тоже не бином Ньютона. Татуировку СЕНЯ легко и просто прочесть на ободранной, расцарапанной, сморщенной в воде коже руки трупа как ГЕНА — особенно, если «С» была угловатая, не круглая, а нижняя часть буквы угодила под царапину или ссадину. Но вот ДАЕРММУАЗУАЯ заставляет призадуматься.

Вариантов расшифровки дятловеды придумали множество. Расшифровывают как анаграмму, как акростих, как надпись, где часть букв эксперт прочитал неправильно, и т. д., и т. п.

Рассмотрим несколько предлагаемых дятловедами-лингвистами вариантов прочтения.

ДАЕРММУАЗУАЯ означает ДАЕШЬ МООНЗУНД.

М-да… Есть архипелаг с таким названием в Балтийском море, и осенью 1944 года проводилась операция по его освобождению силами Ленинградского фронта и Краснознаменного Балтийского флота, — но какое отношение к ней имеет Золотарев? Той осенью он находился совсем в другом месте — в Польше, на 1-м, а затем на 2-м Белорусских фронтах (48-я армия, в состав которой входила часть Золотарева, как раз той осенью была передана от одного фронта другому).

Ладно бы еще ДАЕШЬ БЕРЛИН — это цель главная и общая для всех, где бы кто ни служил. А Моонзунд заберите обратно, господа авторы версии.

Еще один дятловед предлагает вот какой вариант: «Где муза самурая» — объясняя это дословно так: «человек искал смысл, обычная крестословица, переставьте буквы и все станет ясно. ГСДАЕРМУАЗАЯ».

Илл. 22. Военное фото Семена Золотарева (справа). Нет ни единого свидетельства о том, что он служил в заградотряде, или СМЕРШе, или спецназе ГРУ, или абвере (есть и такая версия, не удивляйтесь). Но когда подобные мелочи останавливали доблестных дятловедов-конспирологов? Нет доказательств — значит, все скрыли, уничтожили следы, фальсифицировали! Отсутствие доказательств само по себе есть доказательство фальсификации — на этом базовом принципе стояла и стоит дятловедческая конспирология.

Вообще-то крестословица — это буквальный русский перевод заграничного слова «кроссворд», и автор версии, очевидно, имеет в виду анаграмму, но не знает этого термина.

Еще одно решение ребуса, настолько фееричное, что комментировать нет необходимости:

«Наколка со словами: «Г.С ДАЕРММУАЗУАЯ». Расшифровка вот такая: г.с.(видимо, готов стрелять) (по) мразям (по) указу я (А. А) Готов Стрелять по мразям по указу (тут видимо инициалы А. А.) Напомню, что Семен всем представлялся как Александр, а отчество его было Алексеевич. Мрази — это дезертиры, мародеры, предатели и шпионы. Тот самый «контингент» который активно курировали наши доблестные заградительные отряды. С указом ещё проще. Это приказ «О мерах по укреплению дисциплины и порядка в Красной Армии и запрещении самовольного отхода с боевых позиций» или в просторечии «Ни шагу назад!» — приказ № 227 Народного комиссара обороны СССР И. В. Сталина от 28 июля 1942 года».

* * *

Дятловедческие расшифровки Самой Загадочной Татуировки, при всем их многообразии, грешат одним: они неимоверно скучны. Унылы. А сочинять конспирологию, если уж взялся, надо весело и складно.

Примерно так (авторская версия В. Т.).

Примем за рабочую гипотезу, что татуировки Золотарева были сделаны на фронте. В 30-50-х годах мода украшать тело татушками существовала у двух категорий людей: моряков и уголовников — прочие граждане как-то не видели смысла и необходимости в этой достаточно болезненной процедуре.

Морской тематики — русалок-якорей-штурвалов — в татуировках Золотарева нет. В тюрьме он не сидел — биография Золотарева достаточно хорошо изучена, размеры «белых пятен» в ней никак не достаточны для отбывания даже самого короткого тюремного срока. Война — самая реальная возможность для него пересечься с уголовным контингентом. Известно, что к концу 1941 года дела на фронте были столь плохи, что ворота гулаговских лагерей распахнулись для зеков (но только не для «политических») — берите оружие, искупайте вину кровью!

Второе допущение: мы имеем дело не с анаграммой или акростихом, а с шифром. Простым, придуманным не специалистом-криптологом, а человеком с семилеткой за плечами.

Буквы надписи ДАЕРММУАЗУАЯ, идущие после инициалов Г. С., — это цифры. Порядковые номера букв в алфавите. Но, если использовать первые девять букв в качестве цифр от 1 до 9, получится вовсе уж примитивно даже для школы-семилетки. Любой, кто попытается расшифровать, сразу же озадачится вопросом: а почему в надписи использованы лишь первые буквы алфавита, почему нет других? — и расколет шифр на счет «раз». Поэтому шифр усложнен: из двухзначных номеров букв берется первая цифра во втором десятке, а в первом — вторая. Ну, а третий десяток совсем коротенький, две буквы, обойдемся без него. Хотя нет: нам ведь нужен ноль — хорошо, возьмем «Я» в качестве ноля. Теперь никто не догадается, посчитали авторы шифра (и ошиблись).

Еще один факт, который надо учитывать. Придуманная княгиней Дашковой в восемнадцатом веке буква «ё» в то время была прочно позабыта, русский алфавит состоял из 32 букв — лишь после войны начнется ренессанс буквы «ё» (согласно легенде, по личной инициативе тов. Сталина).

С учетом вышесказанного у нас получается вот что:

ДАЕРММУАЗУАЯ = 516733218210

Двенадцать цифр. Первое, что приходит в голову: это географические координаты. Вот какие: 51°67′33'', 21°82′10''.

Нет, не годится. Не бывает таких координат, в одном градусе всего лишь шестьдесят минут… а тут 67 и даже 82.

Можно, конечно, предположить, что координаты записаны в десятичной системе: 51,6733° и 21,821° — но беда в том, что ни Семен Золотарев, ни его ровесники такой формы записи знать не могли, на уроках географии в школе им рассказывали о старых добрых координатах с минутами и секундами. Десятичная система записи применялась в 40-е годы и ранее только за рубежом и только для сухопутных карт (моряки люди консервативные и за традиции свои держатся до последней возможности).

Но, прежде чем отправить в утиль версию с географическими координатами в десятичной записи, попробуем все же для интереса посмотреть на карте: где находится обозначенная ими точка, в Африке или в Индии? Нет, наверное, попадет в океан. Все же большую часть площади планеты Земля занимает вода — ткнув с завязанными глазами в глобус, гораздо больше шансов угодить пальцем в морские просторы…

Берем карту и смотрим.

Оп… А вот это неожиданно! Не Индия, не Африка, не океан — искомая точка находится в Польше, юго-восточнее Варшавы.

Совпадение так уж совпадение. Из всего большого глобуса мы угодили в то место, где находился Семен Золотарев летом и осенью 1944 года. Или не совпадение?

Координаты очень точные, можно локализовать место с точностью до сотен, даже десятков метров. Локализуем и убеждаемся: это лес в районе польской деревни Wola Zycka. В Мазовецком воеводстве, если кому-то интересна такая подробность.

Разумеется, мы должны учитывать возможность того, что какие-то буквы эксперт Возрожденный прочитал неправильно. Но, если хотя бы треть всех букв — 1-ю, 2-ю, 7-ю и 8-ю — эксперт записал в акте вскрытия верно, искомая точка все равно окажется в Польше.

Сразу же вспоминается интересный факт: в анкетах на вопрос: «Какими иностранными языками владеете?» — Золотарев писал, что владеет польским.

И не только им — он владел еще белорусским и украинским, а с немецким был «знаком».

С белорусским все понятно: Золотарев после войны пять лет прожил в Белоруссии, в Минске, где учился в Институте физической культуры. А «балачка» его родных мест была, по сути, диалектом украинского.

И с немецким вопросов не возникает: наверняка им пичкали Семена в школе, и оттого лишь «знаком».

Но польский? Зачем он Золотареву? За рубеж он после войны не выезжал, ни в Польшу, ни куда-либо еще…

Выучил во время войны, пока его часть находилась в Польше, — чтобы без помех общаться с местным населением? Вообще-то для такого общения достаточно нескольких десятков слов или солдатского разговорника, и языки тех стран, через которые прошла Красная Армия на пути к Берлину, военнослужащие не учили. Иначе в послевоенном СССР кишели бы полиглоты со знанием немецкого и румынского, польского и венгерского языков — а ничего такого не наблюдалось.

Выучить польский Золотарев при желании мог бы, и на войне, и после нее, причем без лишних трудов, учитывая схожесть языка с белорусским и украинским. Но для чего?

Версия.

В ходе Белорусской наступательной операции 1944 года (она же операция «Багратион») Красная Армия силами трех Белорусских и одного Прибалтийского фронтов наголову разгромила противостоящую группировку Вермахта — группу армий «Центр», вышла к довоенным границам СССР, а затем глубоко вторглась в восточную Польшу. Немецкий фронт рассыпался, наступление было стремительным — как следствие, за спиной советских войск остались большие и малые «котлы» с окруженными вражескими дивизиями, отдельные германские части, не контролирующие территории, заслуживающие названия «котла», и просто группы немцев, таящихся по лесам. Позже «котлы» ликвидировали, а белорусские и польские леса зачистили от всевозможных недобитков, но в конце лета 1944 года в тылу 1-го и 2-го Белорусских фронтов, на формально своей территории, можно было натолкнуться на кого угодно.

И они натолкнулись — три фронтовых друга с инициалами Г., С. и П., оказавшиеся в лесу на приличном удалении от своей части. Допустим, выполняли там какое-то задание: прокладывали телефонный кабель или что-то еще в том же роде — и неожиданно увидели небольшую группу немцев. Вездеход-амфибия «Фольксваген-166», офицер, два-три солдата…

Немцы занимались интересным делом: закапывали в землю какой-то увесистый ящик. Оборудовали незаметный тайник. Закончить работу не успели: друзья ударили по ним в три ствола из ППС — почти в упор, из укрытия.

Сопротивления не было, фактор неожиданности сработал идеально. Возможно, в ответ прозвучало несколько разрозненных выстрелов, и одна из пуль сразила П. Либо П. погиб не в короткой перестрелке, а в последовавшей дискуссии о судьбе трофея, переросшей в ссору. В любом случае Г. и С. остались вдвоем.

Трофеем стал запертый сейф изрядных размеров. На теле немецкого офицера обнаружились ключи, но делу помогли мало: третий замок был цифровым, а спросить код было уже не у кого.

Посовещавшись, друзья приняли решение: завершить работу немцев, спрятать сейф, а затем, при первой же возможности, вернуться с надлежащим количеством взрывчатки и посмотреть, что лежит внутри. Так и поступили, причем поверх сейфа и слоя земли над ним опустили в яму тело немецкого офицера — если раскопает кто-то чужой, решит, что здесь всего лишь безымянная могила, и дальше копать не станет.

Либо вездеход оказался неисправен, либо в баке не осталось горючего (иначе немцам стоило бы прорываться на нем — но они решили уходить пешком, припрятав груз). Друзья загрузили в амфибию оставшиеся тела и откатили подальше от места стычки, благо весогабаритные характеристики «Фольксвагена-166» позволяли. После чего отправились к начальству с докладом о произошедшем — разумеется, исключив из истории и сейф, и офицера.

Илл. 23. Польша, 1944 год, советские бойцы с трофейным вездеходом-амфибией «Фольксваген-166». Видно, что машина небольшая, легкая, — по воспоминаниям одного из персонажей снимка, дотолкали брошенную немцами амфибию до расположения части вдвоем без особого труда.

Г. и С. (Геннадий и Семен, что уж темнить) просчитались в одном: сразу вернуться к тайнику с запасом взрывчатки не удалось, часть срочно перебросили на другой участок фронта, где назревало форсирование реки Нарев.

У друзей осталась карта, изъятая у мертвого офицера, — тот успел обозначить место тайника крестиком, рядом написал координаты. Но хранить такую карту у себя в солдатском «сидоре» чрезвычайно рискованно, легче легкого угодить в контрразведку СМЕРШ по подозрению в шпионаже, и, если даже не поставят к стенке, если удастся отделаться штрафбатом, все рассказав, раскапывать тайник и вскрывать сейф будут совсем другие люди.

Посовещавшись, карту немецкого офицера друзья уничтожили, предварительно сделав друг другу памятные наколки: зашифровав цифры шифром, казавшимся им чрезвычайно надежным.

* * *

Конспирология получилась забавная, вполне способная развлечь читателей дятловедческих ресурсов, и не только их.

Жаль, к расследуемой загадке отношения не имеет. Игра ума, не более того.

Гораздо важнее получить подтверждение, что кто-нибудь видел татуировки Золотарева перед тем, как он отправился в поход с группой Дятлова.

Но подтверждений нет.

Между прочим, почти месяц после увольнения с Коуровской турбазы Золотарев прожил в Свердловске, в квартире студента Согрина. Того самого, что десятилетия спустя повторял измышления о Неимоверно Секретной Ракете, но на простой и конкретный вопрос о татуировках так и не ответил. Если они были, он не мог их не видеть, прожив столько времени с Золотаревым под одним кровом. Чего уж проще: скажи «да» или «нет» и навсегда закрой вопрос. Не сказал. Юлил, менял тему — но так и не ответил. Любопытно, правда?

Мы так и не знаем, кто лежит в могиле на Ивановском кладбище. И какие-либо документы на захоронение отсутствуют. Де-юре не существует такой могилы. Фантом, видимость и кажимость.

В этом месте нашей истории кто-нибудь непременно вспомнит про экспертизу ДНК, материал для которой извлекли из могилы на Ивановском. Вспомнит, и упрекнет нас в некомпетентности, в неполном изложении фактов.

Спокойно, граждане, никто не забыт и ничто не забыто. В том числе и этот цирк с конями, по какому-то недоразумению названный экспертизой.

Цирковое представление проходило в двух отделениях — экспертиз было аж две. Результаты оказались диаметрально противоположными. Сначала нам объявили, что какое-либо родство похороненного с ныне здравствующими родственниками Золотарева исключено. Сенсация!

Затем вторая экспертиза, и вывод: есть родство! С вероятностью 99,97 процента! Новая сенсация!

Экспертиз и сенсаций было две. Но заказчик у них один и тот же — газета «Комсомольская правда». Она же освещала сенсационные открытия — с размахом, с очередным изложением дятловской эпопеи, с изданием брошюр и книжек, и прочая, и прочая.

Могилу на Ивановском раскопали без соблюдения надлежащих формальностей, без постановления прокуратуры или иных государственных органов, наделенных правом производить расследование. Юридической силы обе экспертизы не имеют ни малейшей, и ценность их для расследования дятловской загадки не то что нулевая, а отрицательная.

Разве что Кунцевичу акты экспертиз могут пригодиться в качестве музейного экспоната. Положить их между «куском Секретной Ракеты» и «предсмертной запиской Зины Колмогоровой» — очень уместно будут там смотреться.

* * *

С лишними сущностями, служащими предметами культа у «ракетчиков» и «дешифровальщиков», мы разобрались. Следующие в очереди — Свидетели Контролируемой Поставки, чаще называемые «ракитинцами».

С ракитинцами дело иметь приятнее, чем со Свидетелями Космодромного Спецназа: они, по крайней мере, опираются на логику и факты. Правда, логика у них порой более чем странная, и не менее странно трактуются ими факты. Но почва для дискуссии есть.

Один из дятловедов упомянутого направления, узнав о намерении написать эту книгу, напомнил автору: дескать, не забудьте объяснить, как в овраге, где была найдена последняя четверка дятловцев, очутились предметы одежды со следами радиоактивного заражения. Подтекстом звучало: черта с два ты объяснишь без теории «контролируемой поставки», не ударяясь в бредни о сверхсекретных ядерных испытаниях, проходящих вне полигонов и выборочно поражающих один свитер и одни штаны из нескольких аналогичных предметов.

Вызов принят. В следующей главе попробуем объяснить — вдруг да получится?

Глава 5. Отстрел лишних сущностей-2, или В каком управлении КГБ служил Алексей Ракитин

Краткая история очередного дятловедческого фетиша такова.

После обнаружения последней четверки дятловцев следствие отправило пробу земли из оврага на физико-техническую (радиологическую) экспертизу. Туда же отправились образцы, взятые из тканей и внутренних органов тел погибших, — в количестве двадцати пяти штук. И десять снятых с них предметов одежды.

По поводу этого эпизода дятловской истории многие недоумевают: а зачем и почему вообще такая экспертиза была назначена? Если рассмотреть всю историю развития туризма в СССР, мы увидим, что случаи гибели туристов в горах не были так уж редки, однако никому не приходило в голову исследовать тела погибших на предмет наличия радиации.

Прокурор-криминалист Лев Иванов, принявший решение об экспертизе, так объяснял позже свои мотивы (и в объемистой «программной» статье «Тайна огненных шаров», и в ряде интервью): дескать, он, Иванов, к тому времени окончательно остановился на версии огненных шаров, посчитав все остальные объяснения трагедии малоубедительными. Дословно: «Я считал, что шар взорвался, выделив совершенно неизвестную нам, но радиоактивную энергию». Следы этой таинственной энергии и должна была отыскать экспертиза.

Однако следует учитывать, что заявлял это Иванов, уже сделавшись убежденным огнешаропоклонником и одним из гуру этой секты. А чем Иванов на самом деле руководствовался за три десятилетия до того, сейчас не понять. Имеем лишь то, что имеем, — обтекаемую формулировку 1959 года: «для выяснения причин гибели туристов необходимо произвести радиологические исследования» (лист 370 УД).

Можно допустить, что на решение прокурора могла как-то повлиять волна радиофобии, снова прокатившаяся по Свердловску. Вызвали ее вторые похороны: дятловцев из последней четверки действительно, а не по слухам хоронили в наглухо запаянных гробах. Причины понятны: выглядели тела погибших кошмарно — но сплетни о радиации поползли с новой силой.

Сергей Согрин свидетельствует: «Город гудел словно улей. Других тем для разговоров не было. Все обсуждали случившееся. Невероятные слухи об их гибели рождались каждый день. Доминирующими причинами гибели назывались две. Убийство заключенными сбежавшими из мест заключения. О второй причине говорилось в полголоса. — «Там было испытание ядерного оружия, трупы невозможно узнать, обгорели, обезображены».

Мы не будем опровергать измышления о том, что на решение Иванова о назначении экспертизы повлияли военные (желающие скрыть ЧП на испытаниях секретной техники), или КГБ (желающий скрыть провал операции «контролируемая поставка»), или партийная верхушка, покрывающая либо тех, либо других. Ни к чему их опровергать, они сами рушатся от внутренних логических противоречий.

В самом деле: если желаешь что-то скрыть, зачем назначать экспертизу, привлекающую внимание к этому «чему-то»? Отравит кто-нибудь, допустим, мышьяком опостылевшую тещу — и что? Тут же начнет настойчиво требовать вскрытия и поисков следов отравления? Бред какой-то…

В любом случае и почва из оврага, и образцы, взятые из тел, и снятая с них одежда были упакованы и отправились на экспертизу в лабораторию ГорСЭС города Свердловска. Длилось исследование долго, больше недели, и, пока эксперт-радиолог Левашов возится с прибором «Тисс» и образцами, мы поговорим об одном выдающемся, не побоимся этого слова, конспирологе нашего времени и его вкладе в дятловедческую науку.

* * *

Разумеется, речь идет об Алексее Ивановиче Ракитине.

Ходят слухи, что зовут его не совсем так и что вообще под этим псевдонимом объединились несколько авторов, но мы не будем докапываться до анкетных данных Алексея Ивановича — для расследования дятловской истории они абсолютно не важны. Каким именем подписаны его дятловедческие труды, таким и будем называть их автора.

Над прочими дятловедами-конспирологами Ракитин возвышается на голову. Или на две. Возможно, это происходит оттого, что Алексей Иванович дятловед не исконный, не природный. Он, если так можно выразиться, «honoris causa» — «почетный доктор дятловедческих наук», и пришел на дятловедческие нивы и пажити лет десять назад уже вполне сложившимся автором-конспирологом (и не только конспирологом — художественные произведения за авторством Ракитина вышли из печати к тому времени уже в немалом числе).

Свои теории Алексей Ракитин излагает нормальным, живым русским языком, читать его книги одно удовольствие. Это большая редкость — подавляющее большинство дятловедов пишут уныло и косноязычно, что особенно бросается в глаза на интернетовских форумах.

Кроме того, у Ракитина чувствуется хорошая конспирологическая школа. Он прекрасно знает, как подготовить читателя к тому, чтобы тот принял довольно-таки неожиданные, даже парадоксальные выводы автора, — принял и согласился с ними. Кто-то может сказать, что речь идет о банальной манипуляции читательским сознанием, — ну уж, извините, такие в конспирологии правила игры. Иллюзионист в цирке тоже манипулирует зрителями, заставляя их видеть то, чего нет, и не замечать происходящего на самом деле, — однако именно за это ему платят гонорары.

К тому же, помимо коспирологических построений, Ракитин сделал несколько вполне реальных, весомых и серьезных открытий, весьма и весьма продвинувших расследование дятловской загадки. Настолько весомых и серьезных, что заслужил за них прижизненный памятник. Вот ни грамма иронии: заслужил. Памятник. Из благородной бронзы. Где-нибудь в верховьях Лозьвы или Ауспии, на камне-останце вместо постамента.

Вот.

А теперь, похвалив Алексея Ивановича согласно заветам шварцевского Охотника, поговорим о грустном. О ракитинской теории «контролируемой поставки» и ее крайне вредном воздействии на неокрепшие умы.

* * *

Как было отмечено выше, Алексей Ракитин — настоящий мастер конспирологических расследований. Зачастую у читателей, взявшихся осилить его весьма объемистый труд, по ходу чтения кардинально меняется мнение об идеях автора.

Эволюция примерно такая: ну бред же собачий! — хм… в этом что-то есть… — а ведь так действительно могло быть… — ну точно! так все и было! иного варианта, все объясняющего, не придумать, хоть весь мозг сломай!

Чувствуется школа, да. И это школа Резуна-Суворова, тоже сумевшего смутить умы и соблазнить малых сих в преизрядном числе. Недаром же и резуновцы, и ракитинцы используют один и тот же риторический прием для защиты своих гуру, уличенных в той или иной неточности или подтасовке фактов: «но в главном-то он прав!»

Работает старый добрый принцип: ври больше, что-нибудь да останется.

Целиком же и полностью опровергнуть версии что Резуна, что Ракитина достаточно трудно, прежде всего из-за их громадных объемов. Слишком уж писучие эти коллективы авторов.

Известный факт: чтобы доказательно и аргументированно опровергнуть какое-либо утверждение, приходится написать текст примерно в три-четыре раза длиннее, чем само утверждение. И это в лучшем случае.

Главный опус Ракитина очень объемен: по его же собственным словам — около полутора миллионов печатных знаков; что же, писать для опровержения многотомную эпопею «Анти-Ракитин»? Нет уж, увольте.

Однако несколько краеугольных камней из фундамента ракитинской теории мы постараемся вытащить по ходу нашего расследования.

Главный дятловедческий труд Ракитина известен в нескольких изводах, выходивших под разными названиями. Мы будем пользоваться для цитирования тем вариантом, что размещен на интернет-сайте «Загадочные преступления прошлого» (http://murders.ru/Dyat_gr_1.html). Сайт принадлежит самому Алексею Ракитину, и в кратком предисловии к размещенному там тексту сказано:

«Текст последнего, самого полного издания представлен ниже, так что с ним можно ознакомиться в полном объёме совершенно бесплатно».

Тем самым автоматически отметаются любые возможные обвинения в цитировании старых или перевранных в Интернете версий. За все фантазии, что мы рассмотрим ниже, отвечает Алексей Ракитин и только он. Все цитаты приведены с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

Илл. 24. Книги Алексея Ракитина, посвященные расследованию дятловской трагедии. По сути всё это версии одного и того же текста — громадного по объему интернет-очерка «Смерть, идущая по следу…»

Для начала, раз уж речь у нас зашла о радиологической экспертизе, бросим взгляд на 15-ю главу ракитинского Opus Magnum — «Физико-техническая экспертиза. Прекращение расследования, закрытие уголовного дела».

Фантазировать Ракитин в 15-й главе начинает сразу же, буквально с первых абзацев. Уже во втором читаем чудесное:

«Гроб с телом Семёна Золотарёва забрала его мать, приехавшая с Северного Кавказа, остальные трое туристов были похоронены на Михайловском кладбище рядом со своими товарищами по группе, чьи тела нашли в феврале-марте. Теперь там поставлен общий монумент с фотографиями туристов, а также Никитина, похороненного здесь же. Есть среди них и фотографии Кривонищенко и Золотарёва, хотя захоронения их находятся в других местах».

Как-то смутно все изложено… Забрала мать Золотарева гроб с телом сына — и что дальше? Сама занялась организацией похорон в Свердловске? Или увезла хоронить на родину? Тяжко ей, наверное, было путешествовать с этаким грузом с Урала на Ставрополье? Но мы не будем сочувствовать пожилой женщине, поскольку ее визит в Свердловск целиком и полностью нафантазировал тов. Ракитин. Золотарева не приезжала в Свердловск, не забирала тело сына. И оставшиеся после сына вещи не забирала, их ей выслали посылкой после завершения следствия.

Портрет студента Никитина (в горы не ходившего, скончавшегося от болезни и похороненного неподалеку от дятловцев) размещен на общем монументе тоже исключительно в фантазиях Алексея Ракитина. Достаточно взглянуть на памятник издалека, чтобы увидеть: портретов там ровно девять, по числу погибших туристов. Подойдя поближе, можно вглядеться в лица, прочитать фамилии и убедиться: все на месте, никто не забыт.

Не все фантазии Ракитина опровергнуть так же легко — простой публикацией снимка. Вот что он, например, пишет все в той же главе своего объемистого труда:

«Поэтому в Советском Союзе источник радиоактивности мог происходить только из двух областей жизни — из армии или военной промышленности. Обе эти сферы курировались госбезопасностью, всесильным тогда КГБ».

Илл. 25. Общий монумент дятловцев на Михайловском кладбище. Фамилия Золотарева написана с ошибкой, но даже дятловеды, искушенные в расшифровке татуировок и прочих надписей, не прочитают ее как «Никитин».

В коротеньком абзаце спрятаны два утверждения, с истиной ничего общего не имеющие. Касательно «двух областей жизни» посоветуем фанатам Ракитина прогуглить тему «Радиоактивные елочные игрушки в СССР», а если этого покажется мало, можно добавить к ним «Радиоактивные наручные часы в СССР». Всплывет много интересных ссылок об источниках радиации в Советском Союзе 1950-х годов. И это еще не вспоминая о медицине с ее рентгеновскими установками, радиотерапией и прочими радоновыми ваннами.

Со «всесильным тогда КГБ» дело обстоит сложнее. Эти слова рассчитаны на читателей, воспитанных на стереотипах и даже поверхностно не интересовавшихся историей ведомства наследников Железного Феликса. КГБ — значит, по умолчанию всесильный, о чем тут спорить.

Спорить мы не будем, но кратенький ликбез проведем.

Ведомство, занимавшееся обеспечением государственной безопасности, сменило за свою историю много названий: ВЧК, ОГПУ, ГУГБ НКВД, НКГБ, МГБ, КГБ.

За десятилетия существования оно переживало и взлеты, и падения — и самое глубокое и чувствительное падение пришлось на годы нахождения у власти Никиты Хрущева.

Хрущев органы госбезопасности не любил. Наверное, не мог забыть те годы, когда даже самый высокий партийный статус мог не спасти от ночного ареста, суда, приговора, казни.

Вскоре после своего прихода к власти, в 1954 году, Хрущев ликвидировал Министерство госбезопасности (МГБ), учредив взамен Комитет государственной безопасности (КГБ). Это было резкое понижение статуса: новое ведомство стало не министерством в составе правительства, а комитетом при правительстве. Председатель КГБ был членом ЦК КПСС, но в высший орган партийной власти — Президиум ЦК — он не входил, и самые важные решения принимались без его участия.

Более того, у чекистов изъяли из подчинения их главную военную силу — пограничные войска, которые вошли в состав МВД, наряду с внутренними войсками.

Во главе Комитета был поставлен лично преданный Хрущеву генерал Иван Серов, немедленно начавший глобальную чистку ведомства от «бериевцев» и «абакумовцев», — под этим соусом и из центрального аппарата, и из региональных управлений увольнялись сотни профессионалов в деле разведки и контрразведки.

Хрущеву этого показалось мало. Пограничные войска под начало КГБ через несколько лет вернули, не желая своими руками растить из МВД другого всесильного монстра, но генерала Серова сменил в 1958 году на посту председателя КГБ Александр Шелепин. Предыдущее место работы этого партийного и государственного деятеля — первый секретарь ЦК ВЛКСМ. Легко понять, что в вопросах разведки и контрразведки Шелепин разбирался чуть хуже, чем никак. Но его назначили — для того, чтобы комсомольский экс-вожак боролся не со шпионами, а с самими чекистами.

И он боролся. Так, что серовские чистки показались цветочками. Счет уволенных профессионалов шел уже не на сотни, а на тысячи. Взамен по комсомольским и партийным путевкам в органы приходили люди, понимающие в тайных войнах примерно столько же, сколько сам Шелепин. Причем уволенных было гораздо больше, чем вновь принятых.

В феврале 1960 года Шелепин издал приказ по Комитету, в котором с гордостью констатировал, что его трудами списочная численность ведомства сократилась на 3,5 тысячи человек. И пообещал, что это еще не конец: «Не изжито стремление обеспечить чекистским наблюдением многие объекты, где, по существу, нет серьезных интересов с точки зрения обеспечения государственной безопасности».

Госбезопасность претерпела самый страшный разгром в своей истории. Назывался он благозвучно: «возвращение органов под контроль партии» — но по факту был самым настоящим разгромом.

Партия контролировала работу КГБ от и до, начиная с центрального аппарата в Москве и заканчивая последним отделом на местах. Разумеется, сами партсекретари не сидели, сутками листая папки с делами, заведенными чекистами. Для этого в их распоряжении имелся специальный орган по надзору за законностью действий должностных лиц и учреждений — прокуратура. И вот ее работники изучали документы гэбэшников чуть ли не под микроскопом: а не зреет ли где рецидив «бериевщины»?

Так что в 1959 году вовсе не прокуратура Свердловска стояла, вытянувшись в струнку, перед «всесильным» КГБ. Расклад в отношениях между силовыми ведомствами СССР в хрущевские годы был ровно противоположный. И ракитинскую фразу стоило бы немного подправить: «бессильный тогда КГБ» — так будет точнее.

Позже, в брежневскую эпоху, КГБ под руководством Юрия Андропова начнет «подниматься с колен» и постепенно отвоевывать прежние позиции, выдержит многолетнюю подковерную схватку с МВД, и победит в этой схватке (и сам министр внутренних дел Щелоков вылетит со всех своих постов и закончит жизнь самоубийством, возможно, даже с чьей-то помощью — история мутная), став действительно всесильным и оставаясь таким до нового, еще более страшного разгрома, состоявшегося в начале 90-х. Но это уже совсем другая история.

* * *

За время нашего краткого экскурса в историю органов госбезопасности главный радиолог Свердловска завершил исследование проб грунта, биологических материалов, полученных из тел последней четверки дятловцев, и снятой с них одежды.

Радиоактивность грунта и тел не превышала естественного фона. А вот с одеждой все оказалось сложнее: два свитера и одни брюки оказались загрязнены каким-то радиоактивным изотопом (каким именно, эксперт установить не сумел, не имея надлежащего оборудования). Уровень радиации был слабенький, причиной смерти дятловцев она стать никак не могла и даже их здоровью всерьез не угрожала.

Тем не менее одежда «фонила», и никакими естественными причинами ее радиоактивное загрязнение эксперт объяснить не смог…

* * *

Ситуация с фонящей одеждой точно та же, что и с огненными шарами. Не вызывают сомнения два факта:

— предметы одежды со следами радиоактивного загрязнения действительно обнаружили на месте трагедии, что подтвердила экспертиза, проведенная в Свердловской ГорСЭС;

— никто с тех пор не сумел доказать, что это загрязнение имело хоть малейшее отношение к гибели дятловцев.

Ракитин попытался это сделать, но получилось не очень убедительно.

Штаны и свитер, по его версии, доставил на склон Мертвой горы Кривонищенко по заданию КГБ. Зачем? Чтобы… передать агентам ЦРУ, но при этом лишь изображая изменника Родины, а на самом деле подсовывая супостатам дезинформацию. Прикрытие операции, т. н. «контролируемой поставки», осуществляли Золотарев и Колеватов — внештатные, по мнению Ракитина, сотрудники КГБ. Встречу назначили в глухомани, вдали от жилья, дабы передача гарантированно произошла без свидетелей: Свердловск, дескать, закрытый город, там опасно встречаться и передавать предметы, явно намекающие на шпионаж. Далее вывезенную из СССР одежду исследовали бы заокеанские спецы, но в результате получили бы ложную информацию, уводящую далеко в сторону от того, чем на самом деле занимались в Челябинске-40. Но что-то пошло не так — шпионы заподозрили, что они раскрыты и вся операция затеяна КГБ. И убили всех дятловцев, чтобы замести следы. Такова краткая суть теории Ракитина.

Сомнение вызывает, во-первых, сам тезис о дезинформации. Кривонищенко, по мнению Ракитина, — шпион-неофит, совсем недавно завербованный (вернее, изображающий, что завербован). В таком случае, со стороны ЦРУ логично было бы устроить ему проверку. Запросить у него информацию, уже известную из другого источника. В КГБ должны были понимать этот нюанс, и объектом «контролируемой поставки» вполне могли стать материалы самые настоящие, без подделок. В конце концов, не столь давно в Челябинске-40 случилась крупная авария, сопровождавшаяся радиоактивным заражением громадной территории (знаменитый ВУРС — Восточно-Уральский радиоактивный след), — скорее всего, пробы, взятые оттуда, в Лэнгли уже лежали.

Но замена фальшивых проб настоящими ничего не меняет в теории Ракитина. Действия всех персонажей остаются прежними. Значит ли это, что теория «контролируемой поставки» — устойчивая и, как следствие, правильная?

Вовсе нет. Да, она устойчивая, даже слишком, но следствие у этого факта прямо противоположное. Проведем мысленный эксперимент: попробуем убрать из рассказанной нам Ракитиным истории один важный элемент — КГБ. Пусть никто из фигурантов никак с ним не связан. Колеватов — обычный студент, Золотарев — обычный инструктор по туризму (впоследствии мы убедимся, что смутные места его биографии легко и просто объясняются без привлечения зловещего Комитета).

Кто в таком случае Кривонищенко? Он просто шпион. Не агент-двойник, а самый обычный агент ЦРУ, недавно завербованный. Подловили на чем-то и завербовали враги Отечества — и он идет на встречу со связниками, доставляет именно то, что велели. Никакой дезинформации, никакой «контролируемой поставки». (Только не надо в этом месте возмущаться и защищать светлую память комсомольца-спортсмена-отличника. Никто его ни в чем не обвиняет. Это только эксперимент. Причём мысленный.)

Итак, рассматриваем вариант «Те же минус КГБ».

Изменится ли в результате фабула финальной части ракитинской истории?

Нет. Точно так же пришлые диверсанты могут проколоться на какой-то мелочи, или даже не на одной, как убеждал нас Ракитин. Точно так же «не блещущая умом и простоватая» (характеристика Ю.Блинова) Люда Дубинина может ляпнуть: «Как-то вы говорите не совсем по-нашему… И одежка у вас слишком новенькая, и лыжи в наших краях невиданные… И негр, почему с вами негр? Да вы не шпионы ли случайно американские?»

Ну и дальше все по Ракитину. Шпионы запаникуют и начнут убивать — причем так, чтобы не оставить следов убийства. Но, поскольку они неумехи и двоечники, следы и избиения, и насильственных смертей останутся. Золотарев и Колеватов в роли инструктора и студента точно так же не сумеют защитить товарищей, как не сумели в том изводе версии Ракитина, где они были сотрудниками КГБ. Точно так же все хорошие погибнут, а всех плохих подцепит крюком вражеский аэроплан, пролетев над вершиной Мертвой горы на бреющем полете, — и унесет через полюс в Америку (на лыжах или снегоступах к жилым местам им не уйти, манси заметили бы не заметенные участки длинного следа).

Мы убрали КГБ — не изменилось ничего. Телега ракитинской версии, лишившись пятого колеса, как ехала, так и едет. Мы удалили совершенно не нужный элемент, лишний. И «контролируемая поставка» легко и просто превратилась в «бесконтрольную».

Хуже того, урезанная ракитинская версия стала гораздо убедительнее и логичнее. Теперь можно не ломать голову над вопросом, почему КГБ доверил обеспечение операции безоружным внештатникам, почему не послал пару вооруженных молодых лейтенантов, искушенных в рукопашке и скоротечных огневых контактах. Включить их в состав группы — директивно, как Золотарева, — и все обернулось бы иначе. Нельзя же всерьез предполагать, что парашютисты знали в лицо всех свердловских туристов, держали в памяти описания сотен разных людей!

Ракитин отвечает на вопрос: почему в группу дятловцев не включили для обеспечения «контролируемой поставки» вооруженных штатных сотрудников КГБ? — отвечает в обычной своей манере, веско и убедительно: кроме пограничников, отсутствовавших в Свердловске, в КГБ не было сотрудников, способных вынести тяготы лыжного похода. Другому учили комитетчиков, для другого готовили, и ходили все они на лыжах не лучше пастора Шлага. Все — за исключением Золотарева. Не существовало в училищах, готовивших кадры для КГБ, спортивных кафедр, а при тех кафедрах — лыжных секций, да и вообще — физподготовка будущих офицеров-гэбистов программой не предусматривалась. Их, наверное, вместо того учили в покер играть. И сигары правильно раскуривать.

С таким спорить трудно, особенно тому, кто никогда в рядах КГБ не состоял.

Можно лишь согласиться: так всё и было — Ракитину виднее. В каком управлении КГБ он служил, кстати? Какое профильное училище закончил?

* * *

Продолжим убирать лишние элементы. Замахнемся на святое: уберем из ракитинской истории ЦРУ. В том, что касается судьбы персонажей, история посыплется, конечно: сразу возникнут вопросы, кто же тогда нанес страшные травмы Тибо, Золотареву, Дубининой… Но на этот вопрос у нас найдется ответ в свое время, а пока давайте исследуем появление в овраге одежды, загрязненной радиоактивной пылью.

Пусть с одеждой все остается по-прежнему. Ее к Мертвой горе привез все тот же Кривонищенко. Все оттуда же, из Челябинска-40, где жил и работал.

Зачем? Если встречаться не с кем, для чего он потащил с собой радиоактивные тряпки?

Не для передачи кому-либо. Для использования по прямому назначению — для защиты от холода. Кривонищенко понятия не имел о том, чем его одежда загрязнена.

Да и как бы он узнал? В темноте одежда не светилась, а дозиметры населению не продавали.

* * *

Разумеется, этот самый простой и очевидный ответ приходил Ракитину в голову.

И он включил в свое исследование весьма объемистую главу, называющуюся «Большие секреты маленького городка», в которой доказывал, каким неимоверно засекреченным городом был Челябинск-40.

Начинает ее Ракитин лукавой фразой: «В этом месте имеет смысл сказать несколько слов об истории города Челябинск-40», и пишет эти несколько слов, потом еще несколько слов, потом еще, еще, еще… в итоге слов получается без малого четырнадцать тысяч — опция «статистика» программы Ворд насчитала именно столько.

Это, на минуточку, около сотни книжных страниц среднего формата. Но к проживанию в Челябинске Георгия Кривонищенко — и, весьма опосредованно, к дятловской трагедии — имеет отношение менее десяти процентов страниц, страдающих «водянкой».

Чего только нет в этой главе!

Рассказана история советской ядерной программы, изложенная с самого начала, от истоков, от Адама и Евы. В ней много любопытного, но связи с дятловской трагедией — никакой.

Рассказана биография гэбэшного генерала Ткаченко, отвечавшего за режим сохранения гостайны в Челябинске-40. Она вообще читается как фантастический роман о попаданцах: оказывается, бравый генерал уже в 40-х годах боролся с агентурой УНА-УНСО! Если учесть, что украинская националистическая организация УНА-УНСО была создана (не воссоздана!) полвека спустя, становится ясно: без машины времени дело не обошлось. Интересно, где та машина хранилась? Не в окрестностях Мертвой горы? Нет? А зачем нам тогда подробная биография генерала-попаданца?

Ракитин этим не смущается и продолжает вываливать все, что сумел накопать о генеральском прошлом. В том числе бредовую историю о том, каким способом генерал Ткаченко летом 1941 года уничтожал заключенных, которых не успевали эвакуировать ввиду стремительного немецкого наступления. Гранатами их взрывали, во как! Чтобы не тратить время на расстрелы. Зашвырнут гранату, а то и две-три, в камеру — «Ба-бах! Ба-бах!» — и к следующей камере. Скорее всего, позаимствована история из «Огонька» или аналогичного издания времен Перестройки, и сочинивший ее журналюга гранаты видел лишь на картинках и на экране, не имея понятия об их ТТХ. Но зачем же тиражировать лютый бред?

И вот такими байками нас грузят страница за страницей. В книге, посвященной трагедии дятловцев.

Но у всего на свете бывает конец, и читателей, сумевших продраться сквозь многостраничные дебри фантастических историй, к заявленной теме не относящихся, ждет заслуженная награда — Ракитин наконец-то возвращается в Челябинск-40 времен пребывания в нем Кривонищенко. И живописует, какие строжайшие порядки по части безопасности царили на его градообразующем предприятии — комбинате № 817, том, что позже стал называться ПО «Маяк»: ниточку со следами радиоактивности оттуда не вынесешь, не то что целый свитер.

(В дальнейшем, для краткости, в нашем повествовании будет использоваться именно название «Маяк», не «комбинат № 817», — не стоит пытаться ловить автора на ошибке.)

Очень, очень живописно Ракитин изложил, как тружеников и тружениц оборонного комплекса раздевали догола на выходе с предприятия, как искали припрятанные куски плутония в их влагалищах и задних проходах. Всем и сразу становится понятно: ничто радиоактивное покинуть «Маяк» без ведома и согласия КГБ не могло. А если с согласия — то это же она и есть, «контролируемая поставка»! Бинго!

Завершает изложение Алексей Ракитин следующим выводом:

«Предположение, будто Кривонищенко «случайно» мог прихватить в поход «рабочие» штаны и пару свитеров, звучит просто смехотворно. Вынести их через 3 или 4 периметра охраны, на каждом из которых осуществлялся дозиметрический контроль, было просто невозможно, а вынести, умышленно спрятав, значило совершить преступление. Думается, что после всего вышесказанного этот тезис не требует особого разъяснения».

Позвольте не согласиться, тов. Ракитин. Смехотворно звучат россказни об агентах УНА-УНСО, не пойми как попавших в 1941 год. И о гранатах, которые швыряли в камеры с целью убийства заключенных. А в предположении, что Кривонищенко мог прихватить в поход одежду происхождением из Челябинска-40, ничего смехотворного нет. И мы сейчас это докажем.

* * *

Есть нюанс, портящий Ракитину всю картину.

Зачем нам все эти исписанные им страницы, посвященные «Маяку», его технологиям и мерам по поддержанию на нем секретности, если Кривонищенко там не трудился?

Зачем душераздирающий рассказ о ректальных и вагинальных обысках, если Кривонищенко им не подвергался?

Зачем вспоминать о 3–4 периметрах охраны с дозиметрами, если Кривонищенко и его одежда находились снаружи этих периметров?

Зачем?

Все десятки исписанных Ракитиным о «Маяке» страниц можно свернуть в трубочку и засунуть туда, где они очень удивили бы производящих личный досмотр вертухаев. Там этим страницам было бы самое место.

Кривонищенко на «Маяке» НЕ РАБОТАЛ. Да, он жил неподалеку, в Челябинске-40, ныне Озерске. Но он не был секретным физиком-ядерщиком. И ни на какой другой должности на ядерных объектах не трудился. Он был строителем.

Читайте по губам, тов. Ракитин: СТРО-И-ТЕ-ЛЕМ!

Он мог лишь строить ядерные объекты, то есть бывать на них ДО того, как там появлялись ядерные изотопы. Да и то едва ли. Слишком молодой — едва-едва со студенческой скамьи, — а на важнейшие для страны стройки уж наверное посылали более опытных. Жилье да объекты соцкультбыта в Челябинске-40 — вот где стоит набираться опыта молодому специалисту, а не на строительстве объекта, который может рвануть почище Хиросимы и который, тем более, один раз уже рванул, накрыв радиоактивным следом три области: Свердловскую, Челябинскую и Тюменскую.

Любопытно, что тов. Ракитин вроде бы понимает очевидные вещи, потому что пишет в упомянутой главе:

«Работал он (Георгий Кривонищенко — В. Т.) в «закрытой» организации, именовавшейся «почтовый ящик 404». В миру эту таинственную структуру называли немногим более понятно: Управление строительства № 859 (впоследствии — Южно-Уральское управление строительства). Эта организация не имела непосредственного отношения к производственному циклу получения плутония-235, но работала в интересах комбината № 817, возводя для него необходимую инфраструктуру — дороги, здания, линии электропередач».

Все правильно, все разумно: строитель, никакой не секретный физик, с ядерными изотопами дела не имеет: не нужны ядерные изотопы при строительстве дорог. При установке опор ЛЭП не нужны тоже.

Вот только строитель плохо вписывается в теорию «контролируемой поставки», и Ракитин упрямо лепит из него секретного физика, словно бы забыв о том, что сам же написал на соседних страницах.

«В числе погибших туристов, напомним, был Георгий Кривонищенко, работавший в закрытом уральском городе Озёрске, носившем тогда неблагозвучное название Челябинск-40 («сороковка»). Это был город атомщиков, построенный рядом с т. н. заводом № 817, известном в последующие годы как ПО «Маяк». На шести реакторах этого завода осуществлялась наработка оружейного плутония, т. о. Кривонищенко был из разряда тех людей, кого в те времена называли «секретный физик» и притом произносили слова эти только шёпотом.

<…>

Когда Георгий Кривонищенко, ушедший в турпоход с группой Дятлова, не вышел на работу, его непременно должны были хватиться. Не столько коллеги, сколько сотрудники отдела (службы) режима. Ещё бы — исчезновение секретоносителя, да тем более второй категории допуска (к совсекретным документам) — это ЧП в масштабах предприятия, как минимум!»

Вообще-то Кривонищенко с прежнего места работы уволился, а на новое, в Красноярске, не прибыл, и никаких секретов там не узнал. Из какого цемента замешивают раствор в городе Красноярске, какую арматуру кладут в фундамент при заливке и т. д. и т. п. — ничего из этих крайне важных для ЦРУ гостайн Кривонищенко на новом месте узнать не успел. Но все-таки его хватились, начали запрашивать Челябинск-40: где наш строитель, почему не прибыл? Челябинск-40 отпасовывал вопросы в прокуратуру Свердловска, и эта переписка отражена во втором томе УД дятловцев.

Но тов. Ракитин продолжает нагнетать:

«Первый вопрос, который решается при исчезновении секретоносителя — это установление списка информационных материалов и документации, к которым тот имел допуск, с которыми работал или брал для ознакомления. Изучается формуляр секретной библиотеки, осматривается рабочее место, производится обыск по месту жительства, вскрываются связи…»

Можно предположить, даже не заглядывая в формуляр библиотеки, с какими документами работал «секретоноситель» и «секретный физик» Кривонищенко незадолго до похода. СНиПы он изучал, те их разделы, что касаются техники безопасности. ЧП случилось у Кривонищенко на работе.

Нет, не ядерный реактор забарахлил — работяга-строитель уронил металлическую деталь на ногу — дело закончилось переломом. И начальник пострадавшего, прораб Кривонищенко, получил строгий выговор с предупреждением — что предусматривало внеплановую проверку знаний по охране труда. Сомнений нет: за бесценные эти сведения любая разведка мира выложила бы много-много инвалюты и отправила бы на Северный Урал за ними лучших своих агентов. Но лежали СНиПы, тов. Ракитин, все-таки не в секретном фонде.

* * *

На одежде искали и обнаружили бета-активность, что указывает на ВУРС, на стронций-90, составлявший большую часть выброса радионуклидов при аварии на «Маяке». Альфа- и гамма-излучение у этого изотопа практически отсутствуют, и главный радиолог Свердловска Левашов их не обнаружил. На одежде Кривонищенко искали именно то, что следовало искать, учитывая то, откуда он приехал. А если бы прокуратура позабыла, откуда, — им бы напомнила строительная контора, где трудился Кривонищенко, трижды (!) присылавшая запросы о судьбе своего сотрудника.

Илл. 26. Фрагмент из затянувшейся аж до лета переписки между Свердловской облпрокуратурой и отделом кадров организации, где трудился Георгий Кривонищенко. Почему ответы прокуратуры не попадали в Челябинск-40 — одна из многих неясностей дятловской истории, никак не относящихся к загадке гибели туристов.

Так что и этот факт противоречит версии «контролируемой поставки». Стронций-90 (и ряд других изотопов, в меньшем количестве) — это отходы при производстве оружейного плутония. Именно они хранились в емкости, взорвавшейся во время аварии 1957 года на «Маяке», — аварии, породившей ВУРС, Восточно-Уральский радиоактивный след.

Утверждение Ракитина:

«Происхождение радиоактивных пятен на одежде также невозможно связать и с ВУРСом — в первые годы после аварии 1959 г. там была очень заметна гамма-активность и чистого бета- излучателя просто не могло быть», — показывает либо его некомпетентность, либо сознательное искажение им фактов в угоду своей теории (неправильную дату аварии, так и быть, спишем на опечатку, хотя опечатывается в датах Ракитин на удивление часто).

Большую часть выброса составлял стронций-90, на втором месте — цезий-137. Оба изотопа опасны именно бета-распадом, причем период полураспада у них долгий — десятилетия. Изотопами, порождающими гамма-излучение, «Маяк» тоже «облагодетельствовал» три соседствующие области, хоть и в меньшей степени. Но они — т. н. «короткоживущие», срок полураспада у них — считанные дни, а то и часы. Не дожили бы те изотопы до дятловского похода.

«Изотоп чистый, высокой концентрации, с довольно большим периодом полураспада и «жестким» бета-излучением», — сообщает нам тов. Ракитин, а позже повторяет: «У погибших оказались найдены три разнородных предмета одежды со следами некоего высокоактивного изотопа высокой чистоты», — и это опять-таки образец так называемого вранья.

Откуда у Алексея Ивановича информация о чистоте и концентрации изотопа? Из пальца? С потолка? Рептилоиды с Нибиру шифровкой сообщили? В акте физико-технической экспертизы ничего похожего нет. Наоборот, эксперт Левашов указывает, что определить и назвать изотоп он не может. Дословно:

«Отсутствие соответствующих приборов и условий в лаборатории не позволило провести радиохимический и спектрометрический анализ для определения химической структуры излучателя». (лист № 273 УД)

Таким образом, конкретный изотоп не назван. Что-то фонит, но что именно, определить эксперту нечем. И мы можем лишь предполагать с большой долей вероятности, что загрязнило одежду не чистое вещество, а смесь из стронция-90, цезия-137, церия-144, циркония-95 и др. — та, что загадила почву и воду после выброса на «Маяке».

Поздравляем вас, тов. Ракитин, соврамши.

Самое смешное, что за много-много страниц до того сам же Ракитин написал вот что, пересказывая результаты экспертизы: «Какой именно изотоп (или смесь изотопов) явился источником излучения неизвестно. Лабораторный датчик фиксировал бета-излучение, являвшееся следствием распадов атомов; альфа- и гамма-излучения обнаружены не были».

Написал и забыл о написанном, либо посчитал, что читатели позабудут, и вытащил не пойми откуда «изотоп высокой чистоты».

* * *

Передать ЦРУ одежду, загрязненную радиоактивным стронцием, — все равно что признаться: именно здесь мы клепаем начинку для атомных бомб. Желая дезинформировать врага, стоило бы загрязнить свитер и брюки чем-то иным. Например, соединениями радия-226 — забугорные супостаты, обнаружив высокий уровень не бета-, а альфа-излучения, сообразили бы: э-э-э, да они там делают световую массу постоянного действия для стрелок и циферблатов часов (и заодно — для циферблатов, стрелок и шкал всевозможных военных приборов). Глядишь, и вычеркнули бы Челябинск-40 из списка целей первого удара: СПД штука нужная, но по важности для оборонного потенциала с оружейным плутонием ее не сравнить.

И ракитинцы, и сторонники ракеты с ядерной начинкой любят указывать на странное совпадение дат: 27 мая завершилась физико-техническая экспертиза, а уже 28 мая уголовное дело дятловцев было прекращено и отправлено в архив. Ну неспроста же! Явно торчат уши КГБ, длинные, как у зайца! Или комитетчики волевым решением заставили прикрыть дело, или сами прокурорские испугались, сообразив, что невзначай влетели в чужую зону ответственности.

Ракитин пишет о том, что произошло после экспертизы:

«Теперь вопрос должен был стоять так: найдено объективное подтверждение существующей угрозы государственной безопасности, что делать?

Феерический ответ на него последовал незамедлительно — закрыть дело! 28 мая 1959 г. родилось постановление о прекращении следствия.

<…>

Без комментариев. Читатели настоящего очерка способны сделать выводы самостоятельно».

Небольшая поправка: прежде чем читатели Алексея Ракитина начнут делать самостоятельные выводы, им стоит заглянуть в лист 340 все того же УД, где русским по белому написано: 30 апреля было принято постановление о продлении срока следствия.

Продлили срок как раз до 28.05, что на тот момент было логично: поисковые работы были ещё не закончены, тела последних четырех дятловцев не были найдены — можно было лишь предполагать, что они тоже погибли. Через месяц наблюдалась уже совсем иная картина: последние тела найдены и опознаны, все свидетельства собраны, все экспертизы проведены. Чем еще заняться следствию, чтобы его стоило ради этого еще раз продлить? (На самом деле прокурорским было еще очень много чем заняться, но это вопрос отдельный — по их разумению, никакие следственные действия больше не требовались.) И дело закрыли. В установленный ЗАРАНЕЕ срок.

А насколько слегка фонящие штаны и два свитера угрожали безопасности государства — вопрос, конечно, интересный. Но ответ на него дала сама жизнь: государство выстояло, не рухнуло, серьезных потрясений тоже не было отмечено. Можем допустить, что степень угрозы тов. Ракитин слегка преувеличил. По сравнению с ВУРСом тряпьё с легчайшими следами радиации — мелочь, не стоящая внимания.

* * *

Где и как мог Кривонищенко случайно загрязнить свою одежду радионуклидами? Не по месту жительства во время аварии на «Маяке», хотя такой ответ и напрашивается. Облако радиоактивной дряни миновало Челябинск-40: ветер унес его в сторону от города, повезло. Не повезло деревням и поселкам, оказавшимся с подветренной стороны.

И не во время ликвидации последствий аварии, хотя и такой ответ напрашивается. С чего бы он потащился в поход в одежде ликвидатора? После всех предупреждений и разъяснений, чем это грозит?

Он взял к Мертвой горе свою походную одежду. Ту, в которой совершал туристические вылазки из Челябинска-40.

«Какие еще туристические вылазки из супер-пупер-секретного Челябинска-40? — могут изумиться читатели, запутанные Алексеем Ракитиным. — Ведь там все гайки были закручены так, что ни вправо, ни влево не шагнуть — тут же взвоют сирены и пулеметчики откроют шквальный огонь на поражение!» Однако есть основания считать, что Георгий-Юрий Кривонищенко не сидел целый год отлученным от любимого хобби, от туризма. Например, незадолго до дятловского похода он пишет Тибо из Челябинска-40, что лыжи для него брать в спортклубе УПИ не надо, привезет свои. Хорошие, дескать, лыжи, совсем недавно их просмолил, едут что надо.

Зачем Кривонищенко лыжи в Челябинске-40, если в походы он там не ходил? Просмолил, поставил у печки, поглядывал, вздыхая о недоступных целый год походах? Или катался на них исключительно внутри городка — в магазин за хлебушком, например?

Дело в том, что драконовские меры по сохранению секретности в закрытых городах весьма и весьма обесценивались тем, как их на практике исполняли.

Автор этих строк прожил четыре года в городе секретном и закрытом — Балхаш-9 на карты не был нанесен, был окружен колючей проволокой, въезд и выезд только через КПП, контроль-досмотр, не забалуешь.

На бумаге там запрещалось все, а на практике…

Пример: в Балхаше-9 царил сухой закон. Спиртное не продавали ни в магазинах, ни в общепите, оно было запрещено к ввозу. Но если кто-то думает, что праздники, дни рождения и вечера пятниц отмечали исключительно лимонадом, — он ошибается. Пили как везде.

Еще пример: фототехника также была категорически запрещена к ввозу. И все принадлежности к ней, включая, разумеется, фотопленку. Думаете, в результате ни у кого не осталось ни единого кадра на память? И дембельские альбомы бойцов были скучные, без фоток? Нормальные были у бойцов альбомы, у офицеров и гражданских специалистов тоже осталось предостаточно фотографий — и никого, открыто идущего по улице «Девятки» с фотоаппаратом, не хватали под белы ручки и не волокли обвинять в шпионаже. Потому что инструкции — это инструкции, а жизнь — это жизнь. Вот на том самом секретном объекте, ради которого городок существовал, с фотоаппаратом мелькать было нельзя, последствия не задержались бы, реальные и суровые. Но сейчас мы ищем аналогии с жизнью Кривонищенко в Челябинске-40 — а на объекте, на «Маяке», он не появлялся.

Совершить лыжный турпоход из «Девятки» можно было легко и просто, не утруждаясь сбором разрешающих бумаг и даже через КПП не проходя. Вставали на лыжи — и по льду озера напрямик в город Балхаш — кто за водкой, кто еще за чем. Сходить на охоту было ничуть не сложнее: бери свое ружье (тоже, кстати, запрещенное к ввозу в «Девятку»), проходи через любую из дыр периметра, ходи по степи, высматривай зайцев и куропаток. Только в сторону «объекта» ходить не надо.

Нам могут возразить, что все это происходило в позднем СССР, а в 1959 году дела с дисциплиной и секретностью обстояли совсем иначе, люди еще хорошо помнили суровые сталинские времена.

Хорошо. Вспомним один эпизод, показывающий: «железная сталинская дисциплина» — во многом миф позднейших лет. Меры для ее поддержания применяли драконовские, спору нет. Но в том-то и дело, что слишком часто и слишком ко многим приходилось их применять вполне обоснованно, на законных основаниях, — позже пострадавших гуртом записали в безвинные жертвы репрессий, но далеко не все из них были без вины виноватые…

* * *

Март 1941 года, большая война стоит у порога СССР.

Ядерного оружия пока нет, и ракетного тоже нет (реактивные снаряды для систем залпового огня не в счет) — главной ударной силой в грядущей войне считались на тот момент танки и авиация. То есть эти две отрасли военной промышленности — танковая и авиационная — играли ту же роль, что атомная и ракетостроительная полтора десятилетия спустя. Уж в них-то наверняка дисциплина царила не просто железная, как во всей стране, а из стали высшей марки. И секретность соответствующая.

22 марта 1941 года нарком госконроля тов. Мехлис направил Сталину и Молотову докладную по итогам масштабной комплексной проверки предприятий, производящих танки и комплектующие. Полное название документа — «Об итогах ревизии танковой промышленности и связанных с ней отраслей народного хозяйства» — его без труда можно найти на сайте «Исторические Материалы» (кому лень искать, вот ссылка: http://istmat.info/node/58559).

Ссылка дана неспроста: документ объемный, пестрит цифрами, фамилиями, названиями предприятий, но читать его надо целиком: информация разнесена по разным заводам, и цитирование отдельных фрагментов не даст полной картины.

А она, картина, ужасает.

Разворовывали всё. И разбазаривали (т. е. тратили без толку и без пользы, даже без пользы для своего кармана) тоже всё. Повально злоупотребляли служебным положением. Беспардонно нарушали инструкции, в том числе касающиеся режима секретности. Самочинно меняли технологию (!) производства комплектующих. Занимались приписками (в сталинские времена! в танковой отрасли!) — числящиеся принятыми танки стояли в заводских цехах еще без башен.

Шаблоны документ рвёт напрочь. Можно решить, что нарком сгустил краски, старательно выискивая вредителей, а не найдя — придумал.

Однако трагические события июня-июля 1941 года подтвердили правоту данных наркома. Танков в РККА было больше, чем в Вермахте. На бумаге. И по ряду характеристик они не уступали немецким, а по многим даже превосходили — тоже на бумаге. Но на поле боя сходятся не таблицы с цифрами ТТХ, а реальные боевые машины. Они сошлись, и случился самый страшный разгром в истории нашей страны.

Плохонький танк, если он ездит и стреляет, всегда одолеет застывший на месте с лопнувшей гусеницей — а танковые гусеницы массово лопались оттого, что на Сталинградском тракторном слегка «улучшили» технологию литья траков, и в сборочные цеха пошел брак, на вид не отличимый от нормальных деталей. В иные месяцы (например, в октябре 1940 г.) доля бракованных траков достигала девяносто семи процентов! Что означала эта цифра? Что зарплату за октябрь сидящие на сдельщине рабочие не получат и попросту умрут от голода. Заводской ОТК голодной смерти своим сотрудникам не желал и смягчил требования — доля брака упала. Но, когда проверку учинил контролер бесстрастный и неподкупный — большая война, — танковые гусеницы полопались.

Ломалась не только ходовая часть — у лучших в мире (на бумаге) танков ломалось всё. Электропроводка, например, накрывалась потому, что на заводе № 183 Наркомсредмаша умыкнули и продали налево три с половиной центнера дефицитного олова, а контакты паяли тем, что осталось, — клали припоя по чуть-чуть, до первого ухаба. Массово выходили из строя двигатели — здесь причин и виновников много, перечислять их слишком долго.

С этой точки зрения любопытны мемуары знаменитого генерала-танкиста С.М.Кривошеина (того самого, кто на пару с Гудерианом принимал т. н. «брестский парад»). В первой половине его книги «Ратная быль» часто описываются неполадки с танками в мехкорпусе, которым он командовал: то БТ стоит на обочине, техники над ним колдуют, то у Т-34 башню заклинило (не в бою, не от попадания снаряда), то еще что-то… А затем, примерно с середины книги, упоминания о поломках напрочь пропадают. Заодно пропадают все наименования типов танков — на каких-то абстрактных боевых машинах воюют танкисты Кривошеина. Просто танки, и всё. Сферические в вакууме.

А объясняется всё просто: после переформирования 1-й механизированный корпус корпус укомлектовали бронетехникой, полученной по ленд-лизу — в основном американскими танками «Шерман», на них корпус воевал до конца войны, но военная цензура 60-х решила, что упоминать этот факт ни к чему. «Шерман» был слабоват в сравнении с Т-34 — броней, и маневренностью, и двигателем. Имел лишь одно преимущество: его собирали не рабочие в первом поколении, не вчерашние крестьяне, вставшие к станкам. И руководили ими потомственные инженеры, а не выпускники рабфаков. «Шерман» ломался гораздо реже лучших в мире советских танков (лучших на бумаге, естественно).

Разумеется, меры после докладной Мехлиса были приняты. Учредили новый наркомат, занимавшийся танками и только ими, а у виновных полетели головы, список безвинных жертв сталинизма прилично пополнился. И на второй-третий год войны качество советских танков значительно улучшилось. Но меры запоздали. И цену за предвоенный бардак в одной из самых важных оборонных отраслей страна заплатила огромную, небывалую.

Можно ли допустить, что в 50-е годы менталитет советских людей кардинально изменился по сравнению с 40-ми?

Едва ли. Люди остались те же. Способные на трудовые подвиги, на реальные подвиги, не газетными щелкоперами выдуманные, — попробуйте-ка с «нуля» и с колес наладить производство танков буквально в чистом поле и на морозе, когда немцы рвутся к Москве и остановить их нечем, — и одновременно способные на самое отчаянное разгильдяйство и головотяпство. Широк русский человек, умом не понять, аршином не измерить…

* * *

Едва ли Кривонищенко в одном из походов сунулся в зону ВУРСа специально, скорее мог оказаться где-то на её периферии по незнанию. Испачкал, например, свою одежду землей весной или в начале лета 1958 года, тут же постирал в ближайшей речке — не подозревая, что и земля, и вода радиоактивные.

Дело в том, что весной 1958 года ВУРС начал активно расползаться, увеличиваясь в размерах: снег растаял, ветер начал сдувать подсохшую радиоактивную пыль, та попадала в воду, которая несла ее дальше. Например, уровень радиоактивности воды реки Исеть (в которую впадала Теча, протекавшая через самый эпицентр ВУРСа) вырос в 170 раз. И с другими реками региона творилось то же самое.

Власти реагировали на этот процесс с большим запозданием. Поздно обнаруживали вторичное заражение, поздно оповещали население. Лишь в декабре 1959 года, спустя одиннадцать месяцев после похода дятловцев, Совмин СССР принял постановление об образовании санитарно-защитной зоны с особым режимом во вновь зараженных районах. Запретили там сбор грибов, выпас скота, рыбную ловлю и прочее. Но сколько до того было съедено рыбы, пойманной в зараженной воде? Сколько постирано в тех же речках свитеров и штанов? Неизвестно, нет такой статистики.

Походная одежда Кривонищенко вполне могла подвергнуться радиоактивному загрязнению в 1958 году и прибыть с ним, не подозревающим, что везёт, в Свердловск зимой 1958–1959-го.

Вывез Кривонищенко свою одежду беспрепятственно: доскональный дозиметрический контроль, так образно описанный Ракитиным, существовал лишь на «Маяке» — на выходах из его цехов и с территории предприятия. Не стоит думать, что каждый выезжающий из Челябинска-40 автобус останавливали, выводили пассажиров, раздевали догола, проверяли полости тела, водили дозиметрами над снятой одеждой и багажом. Не было такого. Пусть тот, кто считает иначе, предъявит свидетельства очевидцев — только прямые, тех, кто сам такому обращению подвергался. Не на выходе с «Маяка» — на выезде из Челябинска-40.

Допустим даже, что такие очевидцы найдутся и заявят: да, нас обыскивали на выезде из Челябинска-40 и других подобных городков. Досконально обыскивали, все по Ракитину: догола раздевали, дозиметры, ректально-вагинальный досмотр. Трудно такое допустить, но попробуем.

В таком случае уберем из конструкции еще один элемент: сам Челябинск-40. Зараженная в походе одежда могла в нем вообще не побывать: так и лежала себе в Свердловске, в квартире родителей Кривонищенко — и оттуда уехала к Мертвой горе.

* * *

Объясняя появление в овраге загрязненных радионуклидами предметов одежды, мы последовательно удаляли из теории Ракитина один элемент за другим, оставив от нее, от теории, рожки да ножки. В смысле, единственный тезис — загрязненную одежду доставил к Мертвой горе Кривонищенко.

Дойдем до логического конца. Отправим в утиль и это утверждение.

Предполагается, что рассматриваемая одежда угодила в овраг, будучи снятой и срезанной с мертвого тела Кривонищенко, лежавшего под кедром. Но ведь он лежал там не один. Рядом находилось тело Дорошенко, тоже раздетое. Почему бы не предположить, что загрязненные вещи сняты с него?

На первый взгляд предположение странное. В Челябинске-40 Дорошенко не бывал. С ВУРСом не пересекался, его походы хорошо изучены. Например, летом 1958 года Дорошенко совершил поход по Саянам (вместе с ним там побывала Зина Колмогорова, в тот момент отношения парочки еще были теплыми и безоблачными).

Фокус в том, что в свой последний поход, из которого он уже не вернулся, Дорошенко пошел, собрав одежду чуть ли не со всего УПИ. Брал напрокат вещи и у коллег-туристов, и просто у соседей по общежитию.

Позже хозяева частично опознали свою одежду, одолженную Дорошенко для похода, и получили ее обратно.

Студент Кострулин забрал пыжиковую шапку, студенту Гайнутдинову вернули меховую безрукавку, а меховые рукавицы опознал как свои и получил назад студент Хализов (протокол № 5 от 30.03.59, лист 240 УД, и протокол без номера и даты (!), лист 244 УД).

Это было в порядке вещей — всем миром собирать соседа по общежитию в поход. Штаны и свитер, зараженные радиоактивной пылью, на упомянутое опознание не попали, их к тому времени еще не отыскали. А после возни с ними радиолога Левашова они вообще едва ли сохранили «товарный» вид.

Можем ли мы исключить, что эти вещи Дорошенко тоже взял на время у кого-то из коллег-туристов, побывавших в зоне ВУРСа?

Нет.

Можем исключить, что вещи-то были его личные, но сам Дорошенко кому-то одалживал их? Опять-таки человеку, побывавшему невдалеке от зараженных мест?

И этого исключить нельзя.

На этом закончим. Уже понятно, что теория «контролируемой поставки» не нужна для объяснения появления у группы дятловцев вещей, загрязненных радионуклидами. И свалившаяся с небес ракета с ядерной начинкой не нужна.

А большего и не требовалось.

Никакого влияния на гибель группы туристов фонящие тряпки не оказали. Они просто находились там и тогда, не более того. В событиях не участвуя.

* * *

На самом деле, если отвлечься от умозрительных построений, аналогий и т. п. и внимательно и вдумчиво изучить материалы УД — становится ясно, кто из дятловцев взял в поход фонящую одежду: Александр Колеватов.

Чтобы это понять, достаточно внимательно прочитать и сравнить несколько документов: акты вскрытия тел Колеватова и Дубининой, протокол апрельского опознания вещей родственниками и акт физико-технической (радиологической) экспертизы.

И вот что получается:

1. Родственники (мать Дубининой и сестра Колеватова) среди вещей, найденных в палатке, свитера, принадлежавшие Александру и Людмиле, не опознали. В списке вещей, оставшихся неопознанными, свитеров вообще нет. Из чего следует, что палатку эти двое покинули в своих свитерах.

2. На Колеватове были надеты загрязненные радионуклидами штаны, в одном документе названные шароварами, а в другом лыжными брюками. Поверх них — брезентовые брюки-комбинезон от штормового костюма. Предположение, что шаровары Александр с кого-то снял, чтобы утеплиться, критики не выдерживает. В таком случае надо допустить, что до того он носил брезентовые брюки-комбинезон, надетые практически на голое тело. Либо — если брюки-комбинезон тоже чужие — покинул палатку в одном белье, что представляется абсолютно невероятным: в палатке была минусовая температура. Так что радиоактивные шаровары принадлежали Колеватову.

3. На Александре было надето два свитера, серый и коричневый (тонкий, трикотажный). Какой из этих свитеров показал радиоактивность, неизвестно, цвет эксперт-радиолог не указал. Поверх свитеров — черная куртка, причем явно с чужого плеча: на левом рукаве куртки была прожжена здоровенная дыра, но свитер под ней остался целым. К тому же куртка была не застегнута — очевидно, обмороженные пальцы Колеватова уже не смогли справиться с застежкой-молнией и пуговицами на манжетах. Таким образом, два радиоактивных предмета одежды из трех были найдены на одном человеке.

4. На теле Люды Дубининой были надеты два свитера (и еще одна половинка свитера использована в качестве импровизированной обуви). Нижний, бежевый свитер, без сомнения принадлежал самой Людмиле: он хорошо виден на походных фотографиях (например, на илл. 11 в этой книге). Отметим, что это единственный ее свитер, взятый в поход: второй, запасной, она забыла дома, отметив этот факт в своем походном дневнике (первая же запись от 23.01). Поверх бежевого был надет свитер коричневый, на фотографиях Люды ни разу не фигурирующий, — как раз он-то и показал наличие радионуклидов.

5. Если допустить, что Александр поделился одним из своих свитеров с замерзающей Людой, а после сам утеплился вещами, принесенными от кедра, то все сходится.

6. А в поход в район ВУРСа Колеватов ходил-таки. Весной 1958 года, в составе тургруппы под руководством Н. Кузнецова. Именно тогда, напомним, начался второй этап заражения — резкое расползание радиоактивного пятна.

Глава 6. Линия разлома-1, или Кто загнал под лавку Люду Дубинину

Если не вводить до поры до времени в наше расследование «лишние сущности», а попытаться объяснить все произошедшее на склоне Мертвой горы внутренним конфликтом в группе дятловцев, то сразу же становятся хорошо видны три «линии разлома» — три возможных источника причин зарождения и созревания такого конфликта.

На самом деле таких линий и причин можно навыдумывать не три, а тридцать три. Или сто тридцать три. Если ничем не ограничивать полет фантазии и брать за основу для глубокомысленных выводов случайные совпадения, а также палец и потолок, — оснований для внутреннего конфликта можно выдумать сколько угодно. Чем наиболее упоротые дятловеды-конспирологи с немалым успехом и занимаются.

Мы пойдем другим путем. Рассмотрим лишь те внутренние противоречия в группе, какие можно железно обосновать, опираясь не на отдельный эпизод, произвольно выдернутый из походных дневников, протоколов допросов или воспоминаний людей, близко знавших дятловцев, — но на четко выстроенные цепочки таких эпизодов и свидетельств.

А до истолкования выражений лиц на походных фотографиях дятловцев (одно из любимых развлечений тов. Ракитина) опускаться не будем. С таким исходным материалом до чего угодно дотолковаться можно. Широко известен эксперимент, проводившийся в свое время на Западе: исследователи показывали разным людям фотопортрет, при этом одним говорили, что изображен на нем известный преступник, а другим, что это жертва преступления. Затем просили описать увиденное и свои впечатления. И в одном и том же лице испытуемые видели разное: одни взгляд исподлобья, свидетельствующий о коварстве, резкую форму скул, явно намекающую на жестокость, и т. д., и т. п. Другие же, напротив, усматривали признаки беззащитности и обреченности. Так что фотографии пока отложим в сторону, ограничимся устными и письменными свидетельствами.

Итак, приступим.

Первая линия разлома: социальное неравенство.

Такая постановка вопроса может вызвать негодование не только у правоверных дятловедов, но и у многих людей, никак не связанных с дятловедением, однако ностальгирующих по СССР.

«Что за ересь! — вскричат ностальгирующие. — В Советском Союзе не было и быть не могло никакого социального неравенства! Тем более между учащимися и выпускниками УПИ: это же элита советской молодежи, передовой ее отряд, беззаветные строители коммунизма, комсомольцы, спортсмены, отличники!»

Ну, что тут можно возразить? Автор этих строк и сам с нешуточной теплотой вспоминает СССР и не намерен лить грязь на страну, в которой родился и вырос, которой присягал с автоматом на груди. Да и деревья в СССР были зеленее, и пиво холоднее, а девушки отзывчивее — всё так.

Однако из песни слова не выкинешь: хотя с эксплуататорскими классами в Союзе к 1959 году давно было покончено, социальное неравенство (де-факто, а не де-юре) все же существовало.

Простой вопрос: кто в СССР имел лучшие шансы для получения хорошего образования и построения успешной карьеры: сын министра либо секретаря обкома, или сын чабана с высокогорий Кавказа либо сучкореза с лесосеки, затерянной на таежных просторах? Вопрос риторический и ответ на него очевиден.

Формально и сын министра, и сын чабана имели абсолютно равное право написать вступительное заявление, например, в МГИМО. А вот шансы на успешное поступление в этот элитнейший из элитных советский вуз у них были разные. Один из абитуриентов, надо полагать, поступил бы, а другой, скорее всего, поехал бы домой, на высокогорные пастбища, осваивать семейную профессию.

Надо отметить, что порой сыновья условных чабанов и лесорубов все же попадали в элитные вузы и строили успешные карьеры, — примеров тому хватает. Но это исключения, основанные на личных талантах, на упорстве и настойчивости (а иногда и на счастливом стечении обстоятельств), — и они лишь подтверждают общее правило: стартовые условия у отпрысков советской элиты и у детишек рабоче-крестьянского происхождения были кардинально разные.

В немалой степени и современное сословное расслоение российского общества произрастает из эпохи строительства коммунизма. Или кто-то считает, что банкиров, олигархов, всевозможных паразитов из светских тусовок и т. п. к нам американцы сбросили с самолетов, как колорадских жуков в свое время? Нет, все они свои, доморощенные — кто-то действительно пробился из низов за счет личных талантов, но большая часть все же выходцы из советской элиты.

И если взглянуть на группу Дятлова под этим углом зрения, выясняется: она четко делится на две части, равные по численности (руководителя группы Дятлова и Юрия Юдина, сошедшего с маршрута, пока не рассматриваем).

Люда Дубинина, Юрий Кривонищенко, Рустем Слободин и Александр Колеватов — явные представители «советской аристократии». В Соединенных Штатах в те времена такую золотую молодежь называли «the Ivy League», «Лига плюща» (да и в наши дни клановый дух из элитных университетов Восточного побережья США никуда не исчез, как бы ни старались его замаскировать приемом темнокожих студентов и другими подобными косметическими мерами).

С другой стороны, Николай Тибо-Бриньоль, Зина Колмогорова, Юрий Дорошенко и Семен Золотарев — самые что ни на есть советские «плебеи», получившие либо получавшие высшее образование не, так сказать, по праву рождения, а исключительно благодаря личным качествам. (Разумеется, разделение это условное. Никак не формализованное участниками двух подгрупп, даже в мыслях. Они и сами толком не осознавали, отчего тянутся к одним из своих товарищей, а к другим в лучшем случае равнодушны.)

Слободин, например, происходил из профессорской семьи. Папа — преподаватель высшей школы, мама тоже, более того, профкомом УПИ также руководил человек с фамилией Слободин. (Никакой, говорите, не родственник? Совпадение? Случайный однофамилец? Возможно, возможно… В России ведь Слободиных больше, чем Ивановых, — выйди на улицу с завязанными глазами, пальни наугад — хоть одного Слободина, да подстрелишь). Понятно, что мальчику из такой семьи открывалась широкая и прямая дорога к высшему образованию, и горел на той дороге зеленый свет на каждом перекрестке.

Для сравнения можно немного помедитировать над биографией Зины Колмогоровой. Происхождение у нее деревенское, и образование поначалу соответствующее: школа-четырехлетка в родном селе Черемхово. Для доярки или скотницы вполне достаточно, но у Зины явно были другие планы на жизнь, и она продолжила образование в близлежащем городе Каменск-Уральский (в 12 км от Черемхова) — закончила там семилетку, т. е. получила неполное среднее образование по классификации тех времен. Для попытки поступления в ВУЗ такой аттестат никак не годился, и Зина продолжила учебу в ремесленном училище — в «ремеслухе», как их тогда называли в просторечии (позже, после переименования в ПТУ, стали называть «путягами»). Тем, кто застал «ремеслухи» и «путяги» и был знаком с контингентом их учащихся, нет нужды растолковывать, по каким программам происходило обучение в них. А для остальных поясним: что в РУ, что в ПТУ главный упор делали на овладение рабочей специальностью, а на науки, необходимые для поступления в вуз, внимания обращали мало. Вообще не обращали, если честно, — будущим пролетариям ни к чему забивать голову какой-нибудь алгеброй.

Илл. 27. Рустем Слободин и Зина Колмогорова. К высшему образованию они шли очень разными дорогами.

Зина, надо полагать, быстро сообразила, что из РУ прямой и светлый путь приведет ее, причем пожизненно, в дружные ряды швей-машинисток, или ткачих, или на кого она там еще училась. Сообразила — и параллельно поступила в десятилетку, в вечернюю школу рабочей молодежи.

Школы рабочей молодежи советской поры — отдельная песня, но исполнять ее здесь мы не будем, просто констатируем факт: получить там приличное образование в общем-то было можно… При большом желании и везении. Порой встречались и в «вечёрках» сильные преподаватели, способные давать ученикам достаточные объемы знаний, — тем ученикам, кто сам того желал, разумеется, — не желающие тупо отсиживали положенное количество часов и все равно получали заветную бумажку о полном среднем образовании.

С педагогами Зине Колмогоровой повезло, это очевидно, поскольку история ее среднего образования завершилась-таки поступлением на радиотехнический факультет УПИ. Но и ее настойчивость в достижении жизненных целей вызывает восхищение. Представьте на минуточку: девчонке семнадцатый год — самый расцвет юности (со всеми сопутствующими желаниями и томлениями духа), — а она встает ни свет ни заря и едет за двенадцать километров в «ремеслуху» — и в цех, к станку; вечером же ее ждут не танцульки и прочий культурный или не очень досуг, а несколько часов за партой в школе рабочей молодежи; затем, фактически уже ночью, — дорога обратно в деревню. И вновь ранний подъем. И так по кругу.

Бросить «ремеслуху» и сосредоточиться на учебе возможности не было: в РУ в дополнение к крохотной стипендии оплачивали произведенную в учебном цеху продукцию, а семья Зины не могла содержать неработающую дочь (не говоря уж о том, чтобы нанимать репетиторов): отец — самый натуральный пролетарий, мать — инвалид 3-й группы.

Гвозди бы делать из таких девушек… Да только жалко изводить на гвозди металл столь высокой пробы.

Если верна версия, согласно которой Дятлов, Колмогорова и Слободин замерзли, возвращаясь от кедра к палатке за теплой одеждой, то совсем не удивительно, что именно Зина подобралась к цели ближе обоих своих спутников, превосходивших ее по физическим кондициям, — пока могла, шла, потом ползла, до конца не желая сдаваться… Незаурядных волевых качеств была девица.

* * *

Эпизод из дневника «Колмогоровой», касающийся конфликта Николая Тибо-Бриньоля и Люды Дубининой (и без того весьма любопытный), в свете вышеизложенного начинает играть новыми красками.

Процитируем этот эпизод, датированный в дневнике 30 января:

«Люда быстро отработалась, села у костра. Коля Тибо переоделся. Начал писать дневник. Закон таков: пока не кончится вся работа, к костру не подходить. И вот они долго спорили, кому зашивать палатку. Наконец К. Тибо не выдержал, взял иголку. Люда так и осталась сидеть. А мы шили дыры (а их было так много, что работы хватало на всех, за исключением двух дежурных и Люды. Ребята страшно возмущены.

Сегодня день рождения Саши Колеватова. Поздравляем, дарим мандарин, который он тут же делит на 8 частей (Люда ушла в палатку и больше не выходила до конца ужина). В общем еще один день нашего похода прошел благополучно». (лист 30 УД)

С точки зрения социального расслоения в группе Дятлова можно считать Дубинину и Тибо самыми настоящими антиподами. Они ведь оба, можно сказать, выходцы из Гулага, да только появились на свет по разные стороны колючей проволоки. Отец Николая — расконвоированный заключенный, а вот происхождение Дубининой иное. Ее папа был крупным чиновником Минлеспрома, а касательно этой организации у историков нет единого мнения: считать ли Министерство лесной промышленности структурным подразделением Гулага? Или все же отдельной организацией — но сотрудничавшей с тюремным ведомством столь плотно, что впору говорить о полном симбиозе?

Но чем Минлеспром ни считай, факт остается фактом: лесозаготовками в СССР в 30-е годы занимались заключенные. Даже на руководящих должностях среднего звена гораздо чаще трудились расконвоированные зеки, чем вольнонаемные.

И вот, родитель Люды Дубининой в 1937 году (любопытная дата, правда?) получает под начало сразу два лесозавода в Архангельской области, № 9 и № 10, и становится царем, богом и воинским начальником для нескольких сотен, а то и тысяч заключенных. А весной следующего, 1938 года у лесного царя и бога рождается дочь Людмила. Отец же Тибо-Бриньоля мотал свой срок в других краях, в Тюменской области, не то совпадение получилось бы вовсе уж мистическое. (Вопреки распространенному заблуждению, мать Коли сама не была осуждена, она лишь приехала в места не столь отдаленные к своему мужу, расконвоированному заключенному, — но социальный статус Тибо-Бриньоля такая замена ничуть не повышает, по рождению он плебей среди плебеев, ниже не бывает, и поднялся с самого дна тогдашнего социума.)

Сравнивать этих двоих по количеству трудностей и препятствий на пути к студенческой скамье УПИ, думаем, не стоит…

В описанном в дневнике конфликте обе стороны ведут себя в полном соответствии со своими социальными ролями (точнее, в соответствии со стереотипными представлениями о подобных ролях, в жизни обычно все несколько сложнее): «советская аристократка» Дубинина показывает себя капризной и изнеженной белоручкой, а «советский плебей» Тибо-Бриньоль — трудолюбивым и не чурающемся черной работы парнем: ворча и ругаясь, он все же взялся за иглу и сделал дело.

Илл. 28. Люда Дубинина и Николай Тибо-Бриньоль. Дочь крупного чиновника и сын политзека. Мог их словесный конфликт перерасти во что-то более серьезное, даже криминальное? Крайне сомнительно…

Хотя, конечно, правильнее будет сказать, что такими их показал автор дневника, а на самом деле все могло быть не столь однозначно. Для полноты картины, как говорится, «неплохо бы послушать начальника транспортного цеха». Но что имеем, то имеем.

Можно предположить, что настоящий автор дневника «Колмогоровой» — один из четверки «плебеев». Либо сам Тибо, написавший о себе в третьем лице (подобно тому, как упоминал о себе в третьем лице Кривонищенко в общем дневнике группы). Либо без кавычек Колмогорова, зачем-то делавшая записи сразу в двух блокнотах. Либо Дорошенко или (с гораздо меньшей вероятностью) загадочный Золотарев.

Кстати, в процитированном отрывке имеется один штрих, хотя и не имеющий прямого отношения к зреющему в группе конфликту, но крайне интересный сам по себе: с чего вдруг Александр Колеватов отмечал свой день рождения 30 января, если, согласно всем документам, родился он в ноябре? Пошел на обман, дабы получить мандарин и отвертеться на этот день от работ по лагерю? Мелко, Хоботов! Тем более что от работ все равно не отвертелся, о чем будет сказано ниже.

К странному фальшивому (или все-таки не фальшивому?) дню рождения мы непременно вернемся, он того стоит.

* * *

Едва ли мысли о социальном статусе спутников приходили в голову туристам Дятлова в таком «обнаженном» и четко сформулированном виде. Вероятно, опознание системой «свой-чужой» происходило на подсознательном уровне: Николай неосознанно, интуитивно тянулся к Зине и столь же неосознанно испытывал чувство отторжения к Люде. Остальные участники похода тоже вряд ли сознавали, что генезис их личных симпатий и антипатий вызван социальным неравенством. Совершенно искренне считали, что все они добрые товарищи и друзья. Комсомольцы, спортсмены, отличники… И две красавицы.

Они считали, а трещинки на линиях разломов углублялись и ширились, и на следующих примерах мы докажем это с полной определенностью.

Разумеется, если бы поход проходил в штатном режиме и завершился бы, как планировалось, ничем серьезным эти крохотные трещинки не обернулись бы. Всяко не привели бы к членовредительству таких масштабов: с пробитыми головами, с раздробленными грудными клетками.

Но в том и беда, что группе Дятлова пришлось столкнуться с обстоятельствами экстраординарными. И подспудно тлеющий конфликт, даже не замечаемый фактически вовлеченными в него людьми, полыхнул ярким пламенем. Не один он полыхнул, но и он тоже…

* * *

А что же руководитель группы, Игорь Дятлов? К какой категории можно отнести его? К «аристократам»? К «плебеям»?

Здесь все не так однозначно. При желании вполне можно найти основания с равным успехом отнести Дятлова и к тем, и к другим.

С одной стороны, происхождение у Дятлова никак не рабоче-крестьянское. Отец — инженер, дослужившийся до должности главного механика завода «Хромпик». Вроде бы элита, пусть и не самые высшие ее эшелоны.

Но все не так просто.

Карьеру Дятлова-старшего никак не сравнить с карьерами отцов Кривонищенко и Дубининой: те развивались по синусоиде с явной тенденцией к повышению, а Дятлов весь свой трудовой стаж отработал на одном-единственном заводе «Хромпик», крайне медленно продвигаясь по служебной лестнице.

Стоит сказать пару слов о том, что это за предприятие.

Практически все, кто жил в СССР, так или иначе, прямо или опосредованно, пользовались продукцией «Хромпика». Причём большинство этих «практически всех» о первоуральском заводе «Хромпик» понятия не имело. И отнюдь не из-за повышенной секретности, окружавшей производство, — просто не «на слуху» был завод, в отличие от Кировского или Ижевского, ГАЗа или ЗИЛа.

Производил «Хромпик» пасту ГОИ — универсальный полирующий материал. Полировали этой пастой всё на свете — и в быту, и на производстве. И зеркала телескопов, и металлические зубные протезы, и ювелирные изделия, и бляхи солдатских ремней, и… короче, все полировали, что нуждалось в полировке.

Ничего сложного и секретного в составе пасты ГОИ нет. Это всего лишь оксид хрома (порошок ядовито-зеленого цвета), размешанный в наполнителе — расплавленном парафине или стеарине. От размера фракций порошка зависит сорт пасты: для грубой первичной полировки она предназначена или для тонкой окончательной. Слово «паста» не должно вводить в заблуждение — конечный продукт достаточно твердый, отнюдь не пастообразный. Хотя, размешав ГОИ в растворителе, можно получить любую потребную консистенцию.

Разумеется, на «Хромпике» производились и другие продукты на основе соединений хрома, востребованные в тех или иных отраслях народного хозяйства. Но именно знаменитая паста была, так сказать, лицом предприятия, его визитной карточкой.

Однако вернемся к истории семейства Дятловых.

Естественно, работа на «Хромпике» для инженерно-технических работников особо завидной не была. На Урале, в оборонной кузнице страны, хватало куда более престижных заводов. Атомная отрасль, космическая, оборонная — госнаграды там сыпались дождем, а Дятлов-старший так и плавил почти сорок лет свою пасту ГОИ.

Еще один нюанс: соединения хрома для здоровья совсем не полезны. Причем осознали этот факт медики не сразу: ядовитая хромовая химия мгновенно человека не травит, потихоньку-полегоньку накапливается в организме, вызывая затем хронические болезни, по видимости не связанные с работой на данном конкретном производстве.

Разумеется, главный механик «Хромпика» контактировал с ядовитыми веществами меньше, чем рядовые работяги, но… Но на пенсию Дятлов-старший так и не вышел. Гибель сына его не сломила — прожил и проработал еще одиннадцать лет и скончался в должности все того же главмеха.

Такая вот трудовая биография. Можно ли считать Игоря Дятлова выходцем из советской элиты? Сложный вопрос… Наверное, ответ зависит от того, кем сам Игорь себя считал. Как сам себя позиционировал.

Так вот, есть все основания полагать, что элитарием Игорь себя не считал. Более того, относился к представителям и представительницам советской «золотой молодежи» с неприязнью, скорее всего неосознанной, но вполне конкретно проявляющейся.

Доказательства? Не вопрос, сейчас представим.

Илл. 29. Родители Игоря Дятлова. Внешность бывает очень обманчива, но на «советских аристократов» они не походят…

* * *

Тот факт, что Игорь Дятлов хранил в своей записной книжке фотографию «плебейки» Зины Колмогоровой, а не «аристократки» Люды Дубининой, ни о чем не говорит (кроме того, что между молодыми людьми существовали некие платонические отношения, односторонние либо двусторонние) и ничего не доказывает. Любовь, как известно, зла. И одной левой крушит любые сословные и классовые перегородки. А вот история о том, как Дятлов загнал Дубинину под шконку, говорит очень о многом.

Вот как это случилось. (Отрывок из общего дневника группы, запись от 24.01.59 за авторством Юрия Юдина, относящаяся к железнодорожному путешествию Серов — Ивдель.)

«Диспут-беседа о любви по провокации З. Колмогоровой. Песни, Ревизия, Дубинина под сиденьем, Чеснок с хлебом без воды, и мы около 12–00 прибыли в Ивдель».

Чтобы лучше понять мизансцену, надо разобраться с ее историческим контекстом.

В наши дни железная дорога между городами Ивдель и Серов электрифицирована, раз в сутки туда и обратно ходит электричка. В 1959 году электричка не ходила, вместо нее курсировал т. н. «подкидыш». Что он из себя представлял? Надо думать, ничем принципиально не отличался от многих других «подкидышей», на которых автору этих строк довелось поездить по отдаленным уголкам СССР. Вместо электровоза — тепловоз (а в дятловские времена вполне был вероятен даже паровоз). Вагоны — «жесткие плацкартные», причём старые, изношенные, уже отслужившие свой срок на более «приличных» маршрутах. Планировкой те вагоны мало отличались от современных плацкартных, но полки были другой конструкции: без контейнеров для вещей под нижними, без дерматиновой обивки и слоя мягкого наполнителя под ней, поверхность — голая жесткая фанера. Билеты на «подкидыши» продавались без указания мест — так же, как сейчас на электричку, — и тем, кто подсаживался на промежуточных станциях в переполненный вагон, зачастую приходилось ехать стоя или забираться на третий ярус, на багажные полки. Белье, разумеется, не выдавалось, а проводники ехали отнюдь не в каждом вагоне — их было один или два на весь состав. Вот что такое «подкидыш».

Наличие билетов при посадке в «подкидыш» никто не проверял. Некоторые несознательные граждане этим пользовались, пытались ездить «зайцами» — и для борьбы с их несознательностью по вагонам курсировали контролеры-ревизоры.

А Игорь Дятлов, надо признать, определенную склонность к жульничеству в характере имел. Его коллега по турсекции УПИ студент Аксельрод, впоследствии активный участник поисков дятловцев, вспоминал на допросе в прокуратуре, как Дятлов пытался обмануть его во время турпохода по Саянам: преувеличил вес радиоаппаратуры, которую нёс, — для того, чтобы тащить в своем рюкзаке меньшую долю общего груза. Был изобличен, и вроде бы повинился и раскаялся, но на самом деле привычкам своим не изменил — в последнем походе склонность Дятлова к мелким жульническим махинациям проявилась в полной мере.

Например, в плане похода, что представил Дятлов своему туристическому начальству, получив от того одобряющие резолюции, было указано: отрезок пути между поселками Вижай и 2-й Северный (около 55 километров) дятловцы пройдут своим ходом, на лыжах.

На деле же они воспользовались двумя видами транспорта: сначала грузовиком, затем подводой (согласно документам УД, в реальности вместо подводы были сани).

А туризм — это не махновская вольница: хочу — иду пешком, хочу — еду на попутке, а не захочу, так вообще никуда не двинусь, засяду в палатке и буду две недели водку пьянствовать!

Нет, братцы, туризм — это все-таки спорт, хоть и своеобразный. И, как любой вид спорта, подчиняется строгим правилам. А правила те не приветствуют использование на маршруте попутного транспорта. По итогам прохождения маршрута участникам похода присваиваются следующие спортивные разряды и звания, им дают право самим руководить группами туристов и т. д. — никакое жульничество с попутками не допустимо. Но Игорь Дятлов посчитал иначе.

С билетами на «подкидыш» он (а кто же еще?) решил провернуть маленький гешефт: купить на десятерых туристов девять билетов. При удаче можно было сэкономить пару десятков рублей. Немного, но курочка по зернышку клюет…

Неожиданные штрихи к каноническому портрету Игоря Дятлова, правда? Но что поделаешь, даже на солнце бывают пятна — вот и на главной иконе дятловедения отыскались.

Итак, студенты едут в Ивдель, веселятся, поют песни — и вдруг по составу идут ревизоры. Игорь Дятлов их замечает и немедленно командует Дубининой: «Лезь под сиденье, живо!»

Конечно же, именно он отдал такой приказ. Больше некому. Никого иного Дубинина не послушалась бы. Мы уже видели, как однажды Тибо-Бриньоль попытался ею командовать и что из этого в итоге получилось.

Коллеги Дятлова по турсекции УПИ (те, кто не отправился с ним в последний поход, разумеется) позже вспоминали, что своими группами Дятлов руководил в весьма авторитарном стиле.

Вот что дословно рассказывал Пётр Бартоломей: «Я больше всего связан с ним, я прошел несколько походов и у меня впечатление о нем двойственное. <…> Это замечательный друг, это замечательный товарищ, с которым готов идти на любые трудности, потому что он не оставит в беде. Человек с большим юмором, чувствуется что он с большой эрудицией и с ним было просто интересно. Но когда он шел руководителем, он почему-то ломался в характере, становился очень жестким и такой командный стиль взаимоотношений с участниками, вообще говоря, нарушал микроклимат в группе».

Известно и другое: перед большими походами (перед последним тоже) Дятлов проводил тренировочные — однодневные, воскресные — в ближайших окрестностях Свердловска. Причем в них он не только совершенствовал туристические навыки будущих спутников по походу, но и добивался от них безусловного послушания. Например, нарочито утяжелял гантелями рюкзаки подопечных, чтобы тем походная жизнь не казалась медом, — и никто не смел Дятлову возразить.

Короче говоря, у Игоря Дятлова, и только у него, было достаточно авторитета, чтобы своенравная Дубинина быстро и без пререканий полезла под вагонное сиденье. И она полезла. Легла на грязный пол, рядом с окурками, объедками и плевками (кто ездил «подкидышами» давних лет, тот знает, что ни малейшего преувеличения тут нет: курили прямо в вагонах, не выходя в тамбур, там же без стеснения выпивали и закусывали).

Но почему Дятлов отправил туда, к плевкам и окуркам, Люду? Почему именно ее он «загнал под шконку», как выражались многие жители тех мест, где странствовала группа дятловцев?

Может быть, Дубинина была самой миниатюрной из туристов, и ей удобнее всех было разместиться под лавкой?

Нет. Люда была для девушки достаточно крупной — примерно одного роста и габаритов с Кривонищенко, хотя для мужчины тот внушительными размерами не отличался. Зина Колмогорова, например, была на пять сантиметров ниже Дубининой и разместиться под сиденьем могла бы с большим удобством, если бы речь шла только о физических параметрах.

Но речь о них не шла. Дятлов вообще не задумывался, кого выбрать. Не было у него времени на раздумья. Ткнул пальцем и сам не знал, почему ткнул именно в Люду. Как нам представляется, псевдослучайный подсознательный выбор был определен тем и только тем, что Люда Дубинина принадлежала к «аристократической» фракции тургруппы Дятлова.

Нам могут возразить: глупо, дескать, и непродуктивно делать столь глубокие выводы из одного эпизода и одного случайного выбора.

Возражение резонное. Но разобранный эпизод был не единичный, а лишь первый в цепочке ему подобных.

Последующие разбирать столь же подробно не будем, просто перечислим. Подспудные причины действий персонажей, в первую очередь Дятлова, ровно те же: вроде бы случайный выбор руководителя группы, но отчего-то каждый раз падающий на одного из «аристократов».

* * *

Эпизод номер два. Поселок Вижай, туристы ночуют в комнате т. н. «гостиницы» (на самом деле это рабочее общежитие, но не важно). Кроватей не хватает, двое вынуждены спать на холодном полу. И кто же эти двое бедолаг? А это Колеватов и Кривонищенко, вновь «аристократы». Опять случайность? Вторая подряд? Пусть так, посмотрим, что будет дальше.

Надо отметить, что к Колеватову у руководителя группы особо «теплое» отношение, выделяющее Александра из прочих «аристократов». В чем причина? Может, в происхождении Александра, которое мы до сих пор не разобрали? Сейчас исправим упущение.

Разумеется, Александр Колеватов происходит не из рабочих, не из крестьян и не из гулаговских зеков, иначе спал бы в ту ночь на кровати, как белый человек. Его отец служил главным бухгалтером на крупных предприятиях Свердловского совнархоза. Наверняка имел неплохие связи в верхах, коли уж его сына после окончания техникума в Свердловске распределили аж в Москву (в УПИ Александр перевелся позже). Обычно транзит молодых выпускников совершался в обратном направлении: из столицы в провинцию. Старшие сестры Колеватова тоже землю не пахали и у станка не стояли, устроились в жизни вполне комфортно: одна — домохозяйка, другая — завуч в школе, третья вообще пробилась в профессуру, заведовала кафедрой химии в машиностроительном институте.

Таким образом, перед нами очередной представитель «советской аристократии»? И снова не все так просто…

Дело в том, что Александр — поздний ребенок. И его родители еще до революции уже были состоявшимися людьми. Отец служил все тем же бухгалтером, но обслуживал, разумеется, интересы не рабоче-крестьянского государства, а кровопийц-эксплуататоров. И жил по меркам тех давних дней вполне зажиточно, даже богато.

Если наши догадки о подспудном социальном расслоении в группе Дятлова верны, то подсознательная неприязнь руководителя к Колеватову должна быть сильнее, чем к его сотоварищам по фракции «аристократов»: вдобавок ко всему, ещё и родители Александра из «бывших»! Должна, но так ли это на самом деле? Смотрим.

* * *

Третий эпизод случается уже в автономном походе и описывается в общем дневнике группы (автор записи не подписался, предположительно Дубинина). Первая ночевка в полевых условиях, на Лозьве, в ночь с 28 на 29 января. В палатке тепло, печку хорошенько протопили — и оттого лежать непосредственно под печкой дискомфортнее всего: слишком жарко. И кого же поместили в это самое неудобное для ночлега место? Вполне закономерно там оказались те, кто две ночи тому назад спали на холодном полу гостиницы: Колеватов и Кривонищенко! Пускай, дескать, отогреются в качестве компенсации. Кто-то еще настаивает на версии о случайностях, с завидной регулярностью происходящих именно с этой парочкой?

Автор записи на редкость тактичен и пишет во множественном числе: «решили», мол, уложить ребят именно там, под самой печкой. Но мы-то помним, какие принципы руководства практиковал Дятлов: единоначалие со своей стороны и безропотное подчинение со стороны всех прочих. До поры до времени решал все он и только он.

А еще — в качестве вишенки на торте — мы узнаем, что на завтрашний день Колеватов назначен дежурить. Это первое полноценное дежурство — до того группа двигалась населенными местами, и дятловцы дежурили номинально, почти не имея обязанностей. Теперь же дежурному Колеватову предстояло вкалывать по-взрослому.

Казалось бы, если заступать на трудовую вахту все равно предстоит всем по очереди, то какая разница, первым ты будешь или вторым? Но есть тут одна маленькая хитрость, Дятлов ее прекрасно знал и понимал, что делает. Дело в том, что равное число раз туристы отдежурят лишь в том случае, если число дней в походе будет кратно четырем (дятловцы дежурили парами, а себя от этой почетной обязанности руководитель освободил). Но если число дней похода на четыре ровно не делится, то кто-то отдежурит меньше других: может быть, одна пара, или даже две или три. Фокус в том, что дежуривший первым в число этих счастливцев ни при каких раскладах не попадет: либо у него дежурств наберется столько же, сколько у остальных, либо больше.

Интересно, на какой день Саша Колеватов пожалел, что напросился к Дятлову в поход к Мертвой горе?

* * *

Эпизод номер четыре. Прошли сутки с лишним, наступило утро после ночевки с 29 на 30 января, описанное в дневнике «Колмогоровой». По лагерю туристов дежурит… догадаетесь, кто? — да, именно он, наш старый добрый друг Александр Колеватов. Дежурит второй день подряд. Наказан (не один, на пару с Тибо) за то, что слишком медленно все делал вчера.

Надо полагать, Тибо попал под раздачу случайно, за компанию с Колеватовым. Дежурил бы потомок французскоподданного с кем-то другим, мог бы отделаться менее суровым наказанием. Устным выговором, например.

Игорь Дятлов в армии никогда не служил. Но выражение «сгноить в нарядах» явно от кого-то слышал. И осознанно гноил Колеватова. Ни о какой подсознательной неприязни речь уже не идет. С нее все началось, но затем Колеватов, очевидно, совершил ошибку — например, отозвал Дятлова в сторону и попытался выяснить, что происходит.

Дятлов не привык ни к возражениям, ни к подобным вопросам. Чем могла закончиться такая попытка выяснить отношения?

Любопытно вот что: Рустем Слободин — единственный из четверки «аристократов», чье участие в конфликтах — ни с фракцией «плебеев», ни с Игорем Дятловым — походные дневники не фиксируют. Почему? Возможных ответов два, причем диаметрально противоположных.

Рустем мог быть бесконфликтным человеком. Не в том смысле, что он был бесхребетным и со всеми соглашался, — просто умел сглаживать острые углы в разговорах, разряжать шуткой ситуации, потенциально способные обернуться ссорой и т. д.

Либо, наоборот, нрав он имел крутой и руку тяжелую, и попусту задевать его опасались все, даже Дятлов. Речь не об агрессивности — склонный к агрессии человек не задержался бы в турсекции, вылетел бы оттуда после первого или второго похода, — о способности постоять за себя в случае несправедливого «наезда», дать жесткий ответ. В любом случае «профессорский сынок» был самым спортивным и физически сильным среди дятловцев старого состава (Золотарева, как «темную лошадку», в этом контексте пока не рассматриваем).

Подведем промежуточные итоги.

Ростки напряженности на социальной почве в группе Дятлова имелись. Слабенькие, практически незаметные, даже толком не осознаваемые их носителями. Стать основанием для смертоубийственого конфликта они никак не могли — при обычных условиях похода.

Внешними проявлениями напряженности стали конфликты между Тибо-Бриньолем и Дубининой, а также между Дятловым и Колеватовым. И первый, и второй были конфликтами бытовыми и не особенно глубокими и едва ли были способны перерасти в нечто криминальное.

Рассмотренная линия разлома не могла сама по себе стать главной причиной трагедии. Но в условиях экстраординарной ситуации, разрушения сложившихся между туристами связей и, мягко выражаясь, утраты частью дятловцев адекватности — уровень напряженности мог вырасти резко и спонтанно и стать одной из многих причин (лишь одной из многих), заставивших события происходить именно так, как они происходили.

А ведь по итогам событий найденные тела дятловцев с учетом деления на две «фракции» распределились весьма характерным образом.

Четверка, найденная в овраге: два «аристократа» и два «плебея».

Пара, найденная под кедром: один «аристократ» и один «плебей».

Тройка, найденная между палаткой и кедром: один «аристократ» (зато самый физически сильный) и два «плебея».

Любопытно, правда?

Глава 7. Линия разлома-2, или Отчего старушки 80-х были такие сварливые

Если дятловеды-конспирологи практически не обращают внимания на различия в социальном происхождении туристов группы Дятлова и все проистекавшие из этого факта коллизии либо игнорируют, либо объясняют иными причинами, то другая линия разлома ими обмусолена весьма дотошно. Обсосана до косточек, потом косточки расколоты, костный мозг извлечен и съеден. Поживиться здесь, казалось бы, нечем. Но все-таки тему надлежит отработать. Потому что практически все измышления дятловедов родились на свет без привязки к историческому контексту, так что ценность их чуть меньше, чем ноль. Отрицательная.

Итак, отрабатываем потенциальный источник конфликта под условным названием «шерше ля фамм».

Вторая линия разлома: конфликт из-за женщин

Не стоит, наверное, подробно разбирать все любовные «треугольники», трудолюбиво начерченные дятловедами, — например, Золотарев-Колмогорова-Дятлов или тот, где место Колгоморовой среди тех же мужчин занимает Дубинина. Реальный интерес представляет лишь один: Дорошенко-Колмогорова-Дятлов.

Дело в том, что всем этим геометрическим изыскам присуща одна общая беда: они отражают жизненный опыт тех, кто их чертил. А он, опыт, подсказывал: семь парней, две девушки — значит, из-за девушек непременно возникло соперничество, а потом…

Можно не продолжать. Никакого «потом» не было. Потому что соперничество не возникло. Не могло возникнуть.

Жизненный опыт людей, живших и живущих в последующие десятилетия, никак не применим к 50-м годам двадцатого века: слишком уж уникальная демографическая ситуация сложилась в те годы, никогда больше она в нашей стране не повторялась.

В 50-е в СССР существовал громадный переизбыток сексуально неудовлетворенных женщин. Тех, чьих потенциальных и уже состоявшихся женихов, мужей, любовников поглотила страшная четырехлетняя мясорубка Великой Отечественной войны.

Конечно, затронула она и женщин — гибли они и на фронтах, и в тылу, от бомбежек и обстрелов, умирали от голода и т. д. Но все же нельзя отрицать, что подавляющее большинство среди погибших миллионов составляли мужчины. Не стоит забывать и о войнах и вооруженных конфликтах, предшествовавших «большой войне» и последовавших сразу за ней, — в них женщины почти не погибали, бомбежки и обстрелы наших городов не случались. Например, Зимняя война с Финляндией. Безвозвратные потери СССР в ней оценивают в 125–130 тыс. погибших и умерших от ран. Вроде бы немного в сравнении с Великой Отечественной, но это — еще плюс сотня с лишним тысяч женщин, оставшихся без пары. Война 1945 года с Японией тоже не зацепила женщин в тылу, а счет погибших мужчин шел на десятки тысяч.

Так что оснований для соперничества из-за женщин у выживших мужчин не было. Перед ними вставала обратная проблема: кого же выбрать в спутницы жизни из бесконечного множества согласных кандидаток?

Может показаться, что из всей группы Дятлова изложенные соображения актуальны лишь для Семена-Александра Золотарева. Это по его поколению страшным катком прошлась война, а ровесники Дятлова, Дубининой, Колмогоровой на фронтах уже не погибали, число юношей и девушек было примерно равным.

Но так лишь кажется. По личной жизни девушек, родившихся в 30-х, война тоже ударила, хоть и косвенно. Потому что рядом были многие миллионы женщин на десять, на двенадцать, на пятнадцать лет старше — женщин в самом соку, которые хотели выходить замуж, рожать и растить детей. Сексуальной жизнью, наконец, жить хотели! А возможностей для этого у большинства из них было исчезающе мало.

Инвалиды, вернувшиеся с фронта без руки или ноги, становились завидными женихами. Уголовники заводили из зоны переписку сразу с десятком кандидаток — и, выйдя на свободу, придирчиво выбирали себе пару среди умниц и красавиц, которые в иных условиях и не взглянули бы на плюгавенького, щербатого, покрытого зоновскими наколками женишка.

А мужчины не торопились связывать себя узами брака (например, в группе Дятлова — семь мужчин в возрасте от 21 до 38 лет, и ни один из них не женат), а когда все-таки женились, браки зачастую длились не долго: потенциальных «разлучниц» вокруг хватало в преизбытке, и даже близких подруг они не жалели — своя рубашка ближе к телу. Ни в какой иной период истории страны не было столько «брошенок» и столько многократно женатых мужчин. Бывало, хоть и реже, другое: мужчины не разводились, а жили на два дома — официальная жена и «официальная» любовница знали друг о друге, но терпели такое положение дел, понимая, что, раздув конфликт, можно вообще остаться ни с чем.

Но, даже с учетом инвалидов, заключенных и уведенных чужих мужей, женщинам 20-х годов рождения катастрофически не хватало мужчин-ровесников. И они волей-неволей обращали взор на старшие поколения: увести от жены мужчину на 20–30 лет себя старше не было экстраординарным событием. По той же причине не осталось без внимания изголодавшихся женщин и младшее поколение — парни 1930-х годов рождения. (Те, кто родился позже, все-таки были слишком юны…)

Порывшись в фамильных архивах и откровенно потолковав с пожилыми родственниками, почти любой сможет найти в истории своей семьи подтверждение этим выкладкам. Объективности ради отметим и другое: примеры, подтверждающие обратную точку зрения, тоже без труда отыщутся в чьих-то семейных хрониках. Кто-нибудь наверняка расскажет, как его дедушка женился в 57-м году на ровеснице, будучи двадцати трех лет от роду, и полвека прожил в счастливом браке, ни на каких «разлучниц» даже не взглянув, и вырастил вдвоём с женой пятерых детей, и нянчил двенадцать внуков. Или как за бабушкой, умницей и красавицей, в 50-е годы табунами бегали кавалеры, а она придирчиво выбирала среди них будущего дедушку.

Такие примеры найдутся, факт. Среди мужчин случаются однолюбы, остающиеся однолюбами, сколько бы доступных женщин ни было вокруг. А девушки умные, красивые, богатые (в советском понимании богатые) даже при общей унылой для женского пола ситуации могли быть объектами мужского соперничества. И даже вполне заурядные могли, если дело происходило в местах, где по тем или иным причинам наблюдался локальный дефицит женщин и девушек. Кстати, на пути дятловцев в их последнем походе таких мест оказалось как минимум два: поселок Вижай и поселок 41-го лесного квартала — замечание важное, и мы к нему непременно вернемся.

Короче говоря, все возможные контрпримеры не отменяют закономерности: в 50-х годах у мужчин не было особой нужды соперничать из-за девушек, гораздо больше шансов было у них самих превратиться в объекты женского соперничества.

Но, может быть, Люда Дубинина и Зина Колмогорова принадлежали как раз к исключениям? Почему бы и нет?

Нет, не принадлежали. И доказывается этот факт достаточно просто.

* * *

Бродил среди студентов в 80-е годы двадцатого столетия такой анекдот:

Группа студентов собирается в турпоход. Одна из участниц по каким-то причинам в последний момент пойти не смогла. Ее товарищи ловят в коридоре института первую попавшуюся студентку: «Девушка, не хотите ли пойти с нами в поход?»

Она отвечает: «Какая я вам девушка, я уже три раза в походы ходила!»

Анекдот, если честно, глуповатый, но отлично иллюстрирует два любопытных штриха к портрету времени.

Во-первых, мы видим, насколько изменилось за последние 35–40 лет значение слова «девушка». В 80-е девушками называли либо незамужних, либо не начавших половую жизнь, а ныне никого не удивляет, когда «девушкой» позиционируют тридцатисемилетнюю замужнюю даму, мать четверых детей, — не выглядит речевой ошибкой такое словоупотребление.

Во-вторых, мы видим, что секс в СССР 80-х годов все-таки был, вопреки одному знаменитому перлу, изреченному на телешоу перестроечных лет. Быть-то был, но для представителей младшего поколения доступ к нему все же был затруднён, и турпоход — вдали и от родителей, и от комитета комсомола, и от прочих граждан и организаций, надзирающих за моралью, — становился идеальным местом для реализации юношеских и девичьих потребностей.

В 50-е годы все было иначе.

И Люда Дубинина, и Зина Колмогорова ходили в походы неоднократно. И не только в зимние, когда окружающая обстановка (мороз в первую очередь) не способствует реализации тех самых потребностей, — в летних походах обе девушки тоже побывали, не говоря уже о том, что Зина жила вдали от родительского пригляда, в студенческом общежитии. При этом обе на третьем десятке оставались девушками в изначальном смысле слова — судебно-медицинская экспертиза констатировала: половую жизнь покойные студентки не вели, даже не начинали.

Вот только не надо пересказывать мифы о высокодуховном поколении 50-х: дескать, юноши и девушки увлеченно строили коммунизм, на ерунду не отвлекаясь, а секс комсомольцы позволяли себе только после свадьбы, только при погашенном свете и исключительно с целью зачатия новых строителей коммунизма.

Природу не обманешь. Гормоны — это гормоны, они «Моральный кодекс строителя коммунизма» не читали.

Разумеется, среда, воспитание, комсомольская идеология свою роль играли. И трансформировались закономерные потребности девичьих организмов в полном соответствии с реалиями той эпохи, весьма идеологизированной.

Можно предположить, что занятия туризмом сами по себе стали сублимацией для Зины и Люды. Но это еще не все. В походах ведь девушки разговаривают с парнями. Дискутируют. Темы диспутов (в последнем походе, изученном лучше прочих): «любовь», «любовь и дружба», «поцелуи», снова «любовь», «что позволено мальчикам, а что девочкам» и т. д.

Это, конечно, очень по-комсомольски: дискутировать и дискутировать о любви, вместо того, чтобы уединиться с избранником, когда остальная тургруппа отправилась в поселковый клуб аж на три киносеанса подряд.

Однако — хоть бы раз, интереса ради, наши комсомолки обсудили в ходе диспутов международное положение и происки мирового империализма. Нет, серьезно, могли бы обсудить, не обязательно же обсасывать скучные передовицы советских газет — например, на Кубе недавно — месяца не прошло — победила затеянная Фиделем Кастро революция, отряды «барбудос» вступили в Гавану — отчего бы не поговорить хоть разок об этом? Не говорят. Только любовь, только хардкор. Прочее девушек (именно они выступают инициаторами диспутов, особенно Зина), похоже, не интересует.

Любовные диспуты неоднократно отражаются в общем дневнике группы, приобщенном к уголовному делу. В личных дневниках, не заинтересовавших прокуратуру, эти дискуссии тоже не раз упомянуты. Еще в одном рукописном документе дятловцев, «Боевом листке», любовная тема стала объектом пародии и насмешки — надо полагать, парни под конец были готовы волками взвыть от бесконечной говорильни об одном и том же. Они-то, в отличие от двух девиц, не нуждались в сублимации своих потребностей. Они могли (см. выше) до похода удовлетворять их без особого труда. А за недолгие дни похода оголодать по сексу не успели.

Вот краткий дайджест на эту тему из записей дятловцев.

«Диспут-беседа о любви по провокации З. Колмогоровой», — общий дневник, запись Юдина от 24.01.

«А мы чего-то пели, пели, а потом вдруг, как-то незаметно перешли на тему о любви, в частности о поцелуях», — дневник Дубининой, запись от 24.01.

«Целый вечер говорили, был диспут о любви, о дружбе, о танцах и прочем, прочем. Я говорила много того, что совершенно несвойственно мне и лишь иногда старалась, даже не старалась, а прорывалось искреннее», — дневник Колмогоровой, запись от 25.01.

«Во время еды опять возникла дискуссия о правах мальчишек и девчонок, свободе и т. д. По моему, такие дискуссии ни к чему не приводят. Так просто, для отвода души», — дневник Дубининой, запись от 25.01.

«Пока ехали, пели песни, дискуссировали на разные темы от темы об любви и дружбе, до проблем раковых заболеваний и их излечении», — общий дневник, запись Кривонищенко от 26.01. Причем ехали дятловцы в открытом кузове грузовика — для дискуссий не самая подходящая обстановка.

Илл. 30. Отрывок из дневника Зины Колмогоровой, запись от 25.01. Описан очередной разговор о любви, не первый и не последний.

«Затем снова и снова возобновляется дискуссия, причем все наши дискуссии, которые были за это время, преимущественно про любовь. Кому-то приходит в голову стенографировать все наши высказывания или завести на этот счет особую тетрадь», — общий дневник, не подписанная запись от 28.01. Это уже автономный поход и задушевные разговоры у лесного костра.

Каждый день — разговоры все о том же. Лишь 27 января краткая передышка, да и то не факт, запись Тибо от этого числа в общем дневнике крайне лаконичная, о каких-либо разговорах в ней вообще не упоминается.

Любопытно, что после 28 января все диспуты о любви прекратились. Как отрезало. Туристы не молчат, активно общаются — но главная тема разговоров иная: манси.

«Идем как и вчера по мансийской тропе. Иногда появляются на деревьях вырубки — мансийская письменность. Вообще очень много всяких непонятных таинственных знаков. Возникает идея нашего похода «В стране таинственных знаков». Знать бы эту грамоту, можно было бы безо всяких сомнений идти по тропе, не сомневаясь, что она уведет нас не туда, куда нужно», — дневник «Колмогоровой», запись от 30.01.

«В средине пути встретили стоянку Манси. Да, Манси, Манси, Манси. Это слово встречается в нашем разговоре все больше и больше. Манси — народ севера. Малонациональный Ханты-Мансийский н-р. с центром Салихарда — 8 тысяч человек. Очень интересный и своеобразный народ…» — общий дневник группы, запись Дятлова (?) от 30.01.

Манси, манси… О любви больше ни слова. Почему дятловцы говорят о манси, понятно: идут по мансийской тропе, постоянно видят затеси на деревьях с загадочными для туристов пиктограммами. Но что же произошло с Зиной Колмогоровой? Отчего она слезла с любимого конька? Почему больше не провоцирует разговоры о любви, поцелуях и прочем?

Да, кое-что с Зиной 29-го января произошло, и весьма важное (лично для нее, не для всей группы).

Что именно?

Разберемся чуть позже, а пока отметим, что в последний раз любовная тема всплыла в «Боевом листке» за считанные часы до смерти дятловцев — как мы уже упоминали, в пародийно-юмористическом ключе.

«ВЕЧЕРНИЙ ОТОРТЕН» № 1:

1 февраля 1959 г. Орган издания профсоюзной организации группы «Хибина»

Передовица

ВСТРЕТИМ XXI СЪЕЗД УВЕЛИЧЕНИЕМ ТУРИСТОРОЖДАЕМОСТИ!

ФИЛОСОФСКИЙ СЕМИНАР

Любовь и туризм

проводится ежедневно в помещении палатки (гл. корпус). Лекции читают доктор Тибо и кандидат любовных наук Дубинина.

М-да… Можно с уверенностью утверждать, что «Боевой листок» по возвращении не планировалось вывешивать на всеобщее обозрение — на доску объявлений УПИ, например. Издание исключительно для внутреннего пользования. Совсем недавно миновали времена, когда за шуточку из передовицы можно было получить реальный срок. Получали легко и просто: ст. 58–10, «контрреволюция в форме агитации» — и здравствуй, Ивдельлаг, или Воркутлаг, или еще какой «-лаг», и вместо диплома инженера — «карьера» вальщика на лесосеке. К 59-му году нравы в стране изрядно смягчились, но шутки о партсъездах все равно категорически не приветствовались. Шутники могли запросто распроститься и с институтом, и с комсомолом.

Вторая шутка куда более безобидная. И с двойным смыслом, понятным лишь своим. Автор (наверняка писал кто-то из парней) беззлобно подтрунивает над изрядно надоевшими «любовными семинарами». Заодно намекает на отношения Тибо и Дубининой, от любви далекие. Даже от дружбы далекие.

Но для нашего исследования интересны не образцы студенческого юмора, а тот факт, что к 1 февраля над Зиной Колмогоровой и ее зацикленностью на любви стало можно шутить (до того — не стоило, обижалась всерьез, в ее дневнике это отражено очень хорошо).

Однако к 1 февраля Зину, что называется, попустило. Особого значения этот факт уже не имел, жить девушке оставалось несколько часов — но свою роль сыграл.

* * *

В 80-е годы прошлого столетия (а именно на них пришлась юность автора этих строк) все было иначе. И воздух чище, чем сейчас, и трава зеленее, и прочая, и прочая…

Но вот в чем 80-е (да и 90-е тоже) серьезно уступают нынешним временам: очень портил ту эпоху переизбыток вредных, сварливых и даже злобных старушек. Они были повсюду, они вечно норовили затеять скандал или по меньшей мере громко и нелицеприятно довести до окружающих свое бесценное мнение. В очередях и в общественном транспорте, в парке и на улице — нигде было не укрыться от навязчивого старушечьего внимания. Всюду звучали их противные голоса, поучающие и попрекающие.

Те, кто жил тогда, — припомните и согласитесь: в 2000-х годах пожилые женщины стали гораздо адекватнее. В разы. На порядки. Встречаются, конечно, и сейчас скандалистки пенсионного возраста, но о всеподавляющем их засилье говорить не приходится.

Причины уже понятны, да?

К 80-м пенсионных лет достигли женщины поколения Семена-Александра Золотарева. Те самые, чьих мужчин безжалостно выкосила Великая Отечественная. Десятилетиями жившие в условиях самой натуральной сексуальной голодовки. Ну и вот…

Такое вот неожиданное получилось эхо войны.

* * *

Любовный треугольник Дятлов-Колмогорова-Дорошенко, в отличие от прочих, не был выдуман на пустом месте дятловедами, в первом приближении он действительно существовал.

Краткая история вопроса.

Между Зиной Колмогоровой и Юрием Дорошенко существовали некие отношения, исключительно платонические. В чем конкретно они состояли, теперь уже не установить, да это и не столь важно. Очевидно, некий стандартный набор ухаживаний: свидания, конфеты-букеты, совместные походы в кино и на танцы. Поцелуи, раз уж Зина поднимала эту тему в затеваемых диспутах (адресатом ее вроде бы для всех произносимых слов был Дорошенко и никто иной).

Не исключено, что дело дошло-таки до формального предложения руки и сердца. Или не дошло. В любом случае Дорошенко совершил вместе с Зиной поездку (поначалу считалось, что одну) в Каменск-Уральский к ее родителям — а знакомиться с родителями кавалеры отправляются либо после сделанного и принятого предложения, либо тогда, когда оно назрело и оба это хорошо понимают и ничего против не имеют.

Но после поездки что-то пошло не так — в октябре 1958 года отношения резко прекратились.

Те дятловеды, что пытаются превратить реальные биографии реальных дятловцев в жития святых, а их образы — в мироточащие иконы, трактуют этот разрыв так: Зина выбрала Дятлова, а Юрию Дорошенко дала отставку максимально тактичным образом: не обижайся, ты очень замечательный, но давай останемся просто друзьями. И Дорошенко остался ей другом: совет, дескать, вам с Игорем да любовь. Такую вот пасторальную версию рисуют дятловеды-лакировщики.

Такой вот бред сивой кобылы.

Никого Зина не выбирала, ее поставили перед фактом. Инициатором разрыва стал именно Дорошенко, и абсолютно не переживал по этому поводу. Немедленно и без труда нашел себе другую женщину. И отношения поддерживал с ней ни разу не платонические. По некоторым сведениям, именно эта не названная по имени сожительница опознала в морге труп Дорошенко, до того ошибочно идентифицированного как труп Золотарева.

А Зина страдала и переживала, причем накануне похода и в его начале страдания и душевные терзания приобрели особую остроту: еще бы, с ней вместе отправился человек, с которым совсем недавно произошел разрыв. В личном дневнике Колмогоровой хорошо отражено ее не самое радужное настроение.

24.01 Зина всего лишь констатирует свое настроение без пояснения причин: «Сегодня немножко грустно мне как-то. Но ничего».

26-го происходит один из диспутов о любви, и вот как Зина его комментирует: «Я говорила много того, что совершенно несвойственно мне и лишь иногда старалась, даже не старалась, а прорывалось искреннее. Но это все ерунда».

27-го случился крайне интересный эпизод с варежками. Вот какой: «Сегодня одела Юркины варежки, но как мне не хотелось одевать их! Но мне сказали, что не одевать — нехорошо, поэтому одела. Разговариваем. Слегка».

Как это понимать? Зина потеряла (промочила, забыла дома) варежки, и Юра Дорошенко предложил ей свои, запасные? Или варежки были подарены раньше, в безоблачный период отношений? В любом случае надевать их Зине так не хочется, что она готова поморозить пальцы. «Разговариваем. Слегка», — сказано лаконично и сильно, всего два слова — и не возникает вопросов, как парочка общалась в походе.

Хотя краткость в записях личного дневника Зины имеет и оборотную сторону. При желании можно истолковать ее намеки по-разному. Один так, другой этак — и вновь перед нами мироточащая икона комсомолки-спортсменки-отличницы, никаким сомнениям и терзаниям не подверженной. Но все подобные попытки одной левой отправляют в нокаут письма Зины, отправленные зимой 1958/59 годов задушевной подруге Лиде Григорьевой.

Надо сразу отметить, что письма доступны исследователям не в первозданном виде — с лакунами. Отдельные фразы перед публикацией были удалены по просьбе сестры Юрия Дорошенко Ирины как слишком интимные.

Вот отрывок из первого письма, написанного в декабре:

«Лида, а с Юрой мы больше не дружим. Удивилась, наверное. Да? Все удивляются. Даже не разговариваем, не здороваемся, он уже с другой девчонкой ходит везде. Я сначала здорово переживала, похудела, извелась вся, а теперь уже как-то успокаиваюсь. Прошло уже 2 месяца, как мы не дружим. Летом он все время приезжал ко мне в Каменск, каждую субботу. Приехала я сюда после практики тоже все хорошо было, а потом я стала замечать, что он очень ко мне изменился».

Далее в письме разрыв. В отношениях тоже, но подробности его Ирина Дорошенко (по мужу Рашевская) не пожелала публиковать. Мы узнаем лишь, чем закончилось выяснение отношений:

«…так и рассорились, вернее даже не ссорились, а просто перестали замечать друг друга. Он сейчас очень изменился, очень…»

Письмо вновь разрывает лакуна.

«…совсем не показывайся (не показывается? — В. Т.) в секции, т. к. я старалась найти там свое утешение, а сейчас ничего. Ходим иногда вместе в походы, но старательно не замечаем друг друга. Об одном я, Лида, жалею, что он был много-много раз у нас дома. Знаешь ведь, деревня, все уже так и думали, что мы, если не поженились, так поженимся. А сейчас просто стыдно домой ехать. Сейчас одна, просто не могу ни с кем быть после него, даже смотреть не могу ни на кого, а с ним больше не будем вместе, я это уже точно знаю. Вот такие личные мои дела, Лида. Как у тебя дела на этом фронте? Знаешь, пятый курс, свадьбы, свадьбы… Грустно немного, но ничего».

Илл. 31. Письмо Зины Колмогоровой подруге Лиде Григорьевой. Видны лакуны, сделанные по просьбе сестры Юрия Дорошенко. Но и с ними история отношений вырисовывается однозначная.

Следующие строки письма отношения к группе дятловцев не имеют. Немного о чужих свадьбах: кто на ком женился, что подарили, затем поздравления с наступающим Новым Годом.

Печальная, но заурядная любовная история. С точки зрения нашего расследования здесь интересно вот что: Зина стремится в зимний поход 3-й категории с Дятловым и понятия не имеет, что Дорошенко — тоже в списке участников. В декабре Зина этого еще не знает. И в январе не узнает, хотя будет переписываться из Каменска с Дятловым именно по поводу похода.

Лишь вернувшись в Свердловск буквально накануне выезда, ошарашенная Зина узнает: Юра Дорошенко тоже отправляется на Отортен!

Зина, мягко говоря, в шоке. И пишет второе письмо своей наперснице Лиде. В нем уже исчезают все экивоки насчет «дружбы», Зина Колмогорова без стеснения упоминает слово «любовь».

Итак:

«Лида, родная!

Сегодня приехала в институт, пошла на почту и получила твое письмо, и как-то очень обрадовалась. Приехала из Каменска, там была несколько дней на практике, и вот снова в институте, приехала в поход. Иду с Дятловым на Северный Урал. И понимаешь, Лида, с нами идет снова Юрка! (Следующая строка письма удалена. — В. Т.) Ты представляешь, как снова разбередятся подживающие раны. Я очень забылась в Каменске, хотя не проходило и дня, чтобы я о нем не вспоминала, но уже заслуга моя была в том, что без боли в сердце вспоминала, а с грустью. (Почти две строки удалены. — В. Т.) И вот снова вместе в походе. (Большая лакуна, на три или четыре строки. — В. Т.) Лидуська, как тяжело мне будет в походе, ты ведь понимаешь это, правда? Но так думаю, что буду относиться к нему, как ко всем, постараюсь по крайней мере. Ведь он смог пойти в группу, где я, значит и я должна крепиться. Попытаюсь, но как трудно будет, ведь люблю я его, Лида!

И снова вместе, но не вместе. Буду крепиться, Лида! Просто слово даю, что буду! Состав у нас такой…»

Далее о любви ни слова. Зато появляется мистический мотив! Натуральная чертовщина появляется.

* * *

Итак, сеанс черной магии с последующим разоблачением.

В своем письме Зина в столбик, под номерами, перечисляет участников похода, себя обозначив местоимением «я» под седьмым номером. Рядом с некоторыми фамилиями стоят инициалы, рядом с фамилией Кривонищенко — имя Юрка. Напротив фамилий двоих туристов рукописные пояснения. Вот какие:

1. Тибо Н — он в Свердловске работает

<…>

4. Юдин — жив.

Вот это да… Юдин действительно, единственный из группы, остался жив, вовремя сойдя с маршрута, но откуда о том заранее знала Колмогорова?

Версия о том, что эта приписка сделана позже, после гибели дятловцев, на первый взгляд не кажется убедительной. Письмо, конечно, личное, и адресат мог его хоть цветочками разрисовать, хоть на растопку печки пустить — его право. И сделать приписку о судьбе Юдина мог. Но почерк, насколько это можно понять без графологической экспертизы, принадлежит Колмогоровой. Чернила на вид те же. Пометка позднейших времен там есть — кто-то обвел слово «жив» овалом, синей шариковой ручкой, наверняка придя в изумление от загадочного прозрения Зины.

Разумеется, можно и почерк подделать, и чернила подобрать. Но зачем?!

Чтобы дезавуировать тем самым эти письма? Ведь они, хоть и с лакунами, — самая настоящая бомба, они, поздно попав в оборот, угробили несколько базовых аксиом и постулатов дятловедения (даже бунтарь-ересиарх Ракитин на те постулаты опирался).

Едва ли. Слишком сложно — проще было бы вообще не вводить письма в оборот, навсегда похоронив их в семейном архиве.

Илл. 32. Написанный рукой Зины Колмогоровой список участников похода с загадочной пометкой: «Юдин — жив».

Загадка… Причем загадка сама по себе, стоящая особняком от загадки группы Дятлова. Дернулась ли у Зины рука и она написала не ту букву, или имел место случай ясновидения, или кто-то с непонятными целями все же занялся фальсификацией — на судьбу дятловцев это загадочное короткое слово никак повлиять не могло.

А отгадка проста. Если не пожалеть времени и внимательно изучить письмо с большим увеличением, то видно: почерк, которым написано слово «жив», все-таки другой. Очень похож, но другой. Буква «ж», средняя ее часть, написана несколько иначе, чем в остальном письме. Приписка сделана Лидой Григорьевой в 1959 году, сомнений нет. С Зиной они были примерно одного возраста, каллиграфию изучали в начальной школе по одним и тем же прописям — неудивительно, что почерк показался схожим, когда объектом сравнения стало единственное коротенькое слово. Лида была активной туристкой, наверняка интересовалась судьбой дятловцев и сделала для себя пометку в списке участников похода.

Вот и вся «мистика». Точно так же, вполне прозаически, можно объяснить большинство «неимоверно таинственных» обстоятельств трагедии. Можно, но дятловеды не ищут легких путей.

* * *

А дальше мистика заканчивается и следует резюме Зины по составу группы:

«Группа-то ничего, как только пройдем, не знаю. Не будем ли ругаться. Ведь с нами Колеватов».

Любопытно, любопытно… Обе подруги знают, о чем речь, и свой намек о Колеватове как о потенциальном источнике ругани Зина не раскрывает. Но сразу же после этого пассажа следует упоминание Игоря Дятлова, и возникает подозрение: тот «гноил в нарядах» Колеватова не спонтанно, не в результате вспыхнувшей уже в пути неприязни. Причины конфликта глубже, и они были известны Зине Колмогоровой еще до начала похода.

Завершается письмо фразами, мало что значащими для нашего исследования: новости общих знакомых, приветы-пожелания и т. д. Однако, уже закончив письмо, Зина получает новую информацию, и та кажется ей настолько важной, что на письме появляется приписка, сделанная сбоку, на полях, торопливым и несколько менее разборчивым почерком, без заглавных букв и знаков препинания:

«он напросился

в группу к нам

все взяли и мне

не говорили до

конца до самого».

Можно представить, что творилось в голове у бедной Зины… Чувства к Юрию не ушли, а тут вдруг новость, которую можно истолковать как первый шаг любимого к примирению!

И ведь могло такое быть: разочаровался в новой девушке, решил вернуться к прежней, попросил друзей помочь, свести их вместе в долгом походе (после ссоры эта парочка в походы вместе ходила, да, но то были короткие, однодневные воскресные вылазки в окрестностях Свердловска).

Но все могло обстоять и совсем иначе. Мы знаем, что Золотареву этот поход был необходим для получения звания «Мастера спорта» по туризму. И что Зина собралась в него (не зная еще об участии Дорошенко), нуждаясь в «зимнике» третьей категории для получения очередного спортивного разряда. Не исключено, что и Юрием Дорошенко двигали схожие мотивы, а на «любоффь-моркоффь» он плевать хотел: было, прошло, быльем поросло.

Последующее развитие событий скорее соответствует второй версии. Никаких попыток к примирению Дорошенко в пути не сделал — иначе не звучали бы бесконечные общие диспуты о любви — вместо того парочка сидела бы в сторонке и вела бы свой разговор о любви, индивидуальный, без участия посторонних.

Однако дискуссии продолжаются и продолжаются по инициативе Зины. Она шлет и шлет сигналы Дорошенко: да скажи ты что-нибудь, наконец! Но тот отмалчивается.

Образно говоря, первую половину похода, даже дольше (если считать не запланированный его срок, а реальный, до гибели группы на склоне Мертвой горы) Зина Колмогорова была гранатой с разогнутыми усиками, чека могла выскочить в любой момент.

А затем случилось нечто неожиданное, обезвредившее гранату.

* * *

Все, наверное, уже догадались?

Ну да, именно так. Клин вышибают клином. Зина Колмогорова неожиданно влюбилась.

Но объектом ее нового увлечения стал не кто-то из дятловцев — посторонний человек, встреченный в поселке лесоразработчиков. Молодой (27 лет) геолог Николай Огнев по прозвищу Борода. Знакомство длилось два неполных дня, но этого оказалось достаточно.

Как узнал однажды поэт Иван Бездомный на скамейке возле Патриарших прудов, доказательств бытия Божьего, развенчанных Кантом, существует ровно пять. Столько же доказательств появления нового увлечения у Зины Колмогоровой, никем пока не развенчанных, можно насчитать в ее личном дневнике. Рассмотрим их все по порядку.

1. Борода-Огнев произвел впечатление на многих участников похода. Ребята отметили его ум, эрудицию, обширные познания о тех местах, где пролегал их маршрут, и т. д. О Бороде писал Кривонищенко в общем дневнике группы, там же на следующий день его (хоть и весьма скупо) упомянул Дорошенко. В личных дневниках Юдина и Дубининой Борода тоже не обойден вниманием. Но Зина гораздо пристальнее своих спутников присматривалась к новому знакомому. К его внешности в том числе. Например, лишь она отметила цвет его глаз (коричневые, с рыжинкой), остальные же дятловцы к таким мелочам не приглядывались, им хватило главной и самой броской приметы: рыжей бороды.

2. Здесь нам могут возразить: пусть привлек внимание, пусть даже большее, чем у остальных, — но из чего следует, что влюбилась? Случайно встретились, навсегда разошлись — никаких перспектив для перерастания интереса во что-то серьезное. Какая любовь? Вы о чем, г-н Точинов?!

Спокойно, г-да критики. Разошлась Зина с Огневым отнюдь не навсегда, по крайней мере она так считала. Потому что в ее дневнике за тот день имеется крайне любопытная запись. Вот какая:

«Тюменская обл

Березовской район

пос. Няксимволь

(соболиное плесо)

Огневу Николай Григ».

Зина, единственная из группы, попросила у нового знакомого адрес! И получила его, что свидетельствует: интерес был взаимным. Ничьих иных адресов в ее блокноте с дневником нет, а встречалось новых людей на пути немало. Но лишь с этим, единственным, Зина планировала начать переписку, а то и — чем черт не шутит? — приехать потом в гости.

3. Давно подмечено: люди на начальном этапе влюбленности склонны бесконечно говорить о предмете своей любви. С кем угодно, пусть даже с тем, кто не знаком с избранником или избранницей. А дятловцы с Бородой были знакомы, и, если события развивались так, как нам представляется, Зина буквально изводила спутников разговорами о новом знакомом. Прямых доказательств тому уже не найти, но косвенное имеется, и достаточно веское: поведение Игоря Дятлова.

Вот что Зина записала в личном дневнике вечером того дня, когда они расстались с молодым геологом:

«Улеглись спать. Игорь весь вечер хамил, я просто не узнавала его. Пришлось спать на дровах у печки».

Какие-то нежные чувства к Зине Дятлов испытывал (впрочем, безответные, как мы увидим далее) — раз уж носил на груди ее фотографию, вложенную в записную книжку. Но внешне никак этого не проявлял, Дятлов вообще предстает в воспоминаниях сокурсников и коллег по занятиям туризмом человеком, не склонным выплескивать наружу эмоции. «Человек скромный и порой даже стеснительный», — написал о Дятлове в своем поисковом дневнике Юрий Блинов, который, между прочим, порой выдавал дятловцам весьма нелицеприятные характеристики.

С чего бы стеснительного человека вдруг пробило на хамство? Причины явно не в отношениях Зины с Дорошенко, о тех известны давно — они не повод, чтобы внезапно сорваться с резьбы и начать хамить.

Впрочем, есть и другое мнение касательно умения Дятлова сдерживать свои эмоции. Вот что сказал на допросе Моисей Аксельрод, самый, пожалуй, опытный турист Свердловска (за плечами четыре «зимника» высшей категории трудности):

«Хочу отметить, что к личным качествам Дятлова надо отнести его непосредственное выражение многих чувств, как восторг, удовлетворение, радость».

Как бы то ни было, тем вечером Игорь Дятлов «непосредственно выразил» не удовлетворение и не восторг. Радость тоже в его поведении как-то не просматривается.

4. На следующий день Зина наконец делает то, что стоило бы сделать раньше: объясняется с Дорошенко. Разобралась за ночь в своих чувствах и объяснилась.

Вот как это отражено в ее дневнике:

«Мы пилим дрова с Юркой. Поговорили о прошлом. “Повеса” так “повеса”».

Коротко, лаконично. И спокойно, без эмоций. Судя по кавычкам, слово повеса употребил Дорошенко. Надо полагать, в отношении Огнева — после того, как Зина объявила: вот теперь старые отношения действительно навсегда закрыты. Едва ли она сама заявила, что причиной тому стал новый избранник, но Дорошенко был не слепым и не глухим, сам обо всем догадался. И выдал: на случайно встреченного повесу повелась, да?

Хотя нельзя исключить, что «повесой» Юрий в том разговоре назвал себя: ну уж извини, вот такой я, не гожусь для серьезных отношений…

Зина сохраняет ледяное спокойствие — никакого сравнения с метаниями первых дней похода: повеса так повеса, теперь уже не важно.

5. И последний момент, весьма характерный: на следующий день после объяснения Зина отправляет в костер варежки. Те самые, знаменитые, подаренные Юрием, — и вызывавшие совсем недавно столько душевных терзаний.

«Сожгли варежки и 2-ю фуфайку Юркину. Он ругается всё время. Сегодня, наверное, будем строить лабаз».

Обратим внимание: она пишет «сожгли», а не «случайно прожгли». Символизм этого акта сожжения не вызывает сомнений. Но символичным он был для самой Зины, демонстрировать другим истинные чувства она не собиралась — и безвинная фуфайка пострадала за компанию и для маскировки. Такая уж я, дескать, неловкая, уронила вещи в костер… Фуфайку удалось спасти, хоть и с прожженной дырой, а вот варежки, уж извините, пропали безвозвратно. Юрка ругается? Да и черт с ним, у нас важное дело, лабаз надо строить.

Всё закончено. Лишь теперь отношения с Юрием Дорошенко окончательно закрыты. Старая страница в жизни Зины Колмогоровой перевернута. Впереди новая, сулящая столько интересного и увлекательного… Жить Зине остаётся чуть больше суток.

* * *

Однако мы, увлекшись отношениями Колмогорова-Дорошенко, оставили вне рассмотрения третий угол выстроенного дятловедами любовного треугольника — Игоря Дятлова.

Необходимо исправить упущение. Хотя, если честно, рассматривать там особо нечего.

«Игорь был скромным человеком, которого меньше всего интересовали вечера, игры, девушки…», — так вспоминал выпускник УПИ и заядлый турист Полуянов, с чьей легкой руки Дятлов в нежном пятнадцатилетнем возрасте пристрастился к туризму, впервые сходив в поход по реке Чусовой.

Оценивая это высказывание, надо учитывать, что Полуянов принадлежал к когорте дятловедов-«иконописцев», рисующих светлые лики без единого темного пятнышка. И он, старой закалки человек, вполне мог считать, что «интересоваться девушками» — недостойно образцово-показательного комсомольца. В таком случае не исключено, что Полуянов несколько подрихтовал реальное положение дел, и какой-то интерес к девушкам Игорь Дятлов все же проявлял.

(Кстати, необходимо отметить один любопытный факт на полях нашего беспристрастного исследования. В паспорте патриарха уральского туризма Полуянова стояло имя Всеволод. Но людям он зачастую представлялся как Владимир. Сколько всевозможных спекуляций породила аналогичная привычка Александра-Семена Золотарева! А вот Полуянова никто никогда не обвинял в работе на СМЕРШ, Абвер, КГБ, Моссад или на неимоверно секретный орден розенкрейцеров. Ну, не нравится человеку полученное от родителей имя, называет себя другим — эка невидаль! Таковы двойные стандарты дятловедения.)

Полуянову вторит Зина Колмогорова в письме к подруге Люде (во втором, написанном накануне выезда в поход):

«Гося Дятлов работает в лаборатории, доделывает дипломный проект практически, живет ничего, ни с кем не дружит (из девчонок, конечно)».

И все же одной конкретной девушкой Игорь Дятлов интересовался — самой Зиной Колмогоровой. О чем она либо не знала, либо посчитала, что эту информацию сообщать подруге ни к чему. Фотографию человека, который никак тебе не интересен, вроде бы незачем носить в своей записной книжке. А Дятлов снимок Зины носил, даже в поход с собой взял.

Однако и с этим фото все не просто. Дело в том, что в те годы было принято делать дарственные надписи на оборотной (и даже иногда на лицевой) стороне снимков — в тех случаях, если их кому-то действительно дарили. Любой может покопаться в старом семейном альбоме и убедиться: да, так и есть, очень распространенная практика тех лет.

Например, в то же письмо Колмогоровой вложена ее фотография. Надпись на ней гласит:

«Подруге дней моих походных! На память о хорошем прошлом и в честь прекрасного будущего. Лидуське от З. Колм., Свердловск, 22.1.59 г.»

Вот так это было принято делать в те годы. Однако на фотографии Зины, найденной у мертвого Дятлова, никаких дарственных надписей следствие не обнаружило. Зина не дарила свое фото Дятлову, он стал его владельцем как-то иначе. Взял у Дорошенко ставший ненужным снимок? Нет, тогда надпись все равно была бы, только адресованная другому. Самый простой вариант: у кого-то на время попросил и сделал фотокопию.

А кроме этого снимка, нет других доказательств выдуманной дятловедами любви.

Младшая сестра Колмогоровой Тамара (по мужу Прудникова) свидетельствует:

«Некоторая путаница происходит в симпатиях Зины. Соратники по турсекции уверяют, что Зина дружила с Игорем Дятловым, между ними была трудноскрываемая симпатия. Юрий Блинов в своем дневнике уверяет о любви между Зиной и Юрой, — сразу уточняю неясный момент.

Симпатизировали Зине многие молодые люди, но она учебой и нами занималась. В планах на будущее была очень серьезной. Поэтому в институте в качестве хобби выбрала полезное занятие: туризм. В секции ей нравилось: там были хорошие ребята. Юра Дорошенко приезжал к нам в гости на два дня. Я, Зина и Юра вместе ходили в кино, смеялись, шутили. Веселый, добрый парень. Про Игоря она рассказывала, с уважением, но как о товарище. И мне очень больно читать, когда желтая пресса пишет о «дятловцах» гадости, которые я повторить не в силах».

Да уж… туризм в итоге оказался не самым полезным для Зины занятием. Но личная ее жизнь разложена сестрой по полочкам четко: не было таковой, одна лишь общественная. С Юрой все платонически: кино, шуточки, смех. С Игорем и того не было. Товарищ, не более.

Но в остальном сестрица, мягко говоря, лукавит. Пассаж, касающийся «многих молодых людей», уже не проверить, но в гости Дорошенко приезжал не на два дня один раз. Неоднократно бывал в Каменске — каждую субботу.

И все же главный свидетель в этом вопросе — сама Зина. Сохранилось ее письмо из Каменска, адресованное Дятлову и написанное в январе 1959 года. Короткое, всего полторы страницы. Деловое и сухое, касающееся исключительно предстоящего похода.

Вот оно, целиком и полностью:

«Здравствуй, Игорь!

Позволь хоть и поздно, поздравить тебя с днём рождения и пожелать конечно всего хорошего, конечно самого лучшего, больших и трудных походов, отличной защиты диплома.

А я вот в Каменске, сижу сейчас на заводе, сегодня второй день, нахожусь в СКО, читаю СЧХ и чертежи разбираю, скоро буду чертить что-нибудь.

Игорь, знаешь что. Поскорее напиши, когда выходим. Я приеду 22 утром, но очень бы хотела, чтобы задержаться подольше здесь, т. к. наши приедут сюда только 21-го. И мне бы хотелось получить тему диплома. А без них мне ничего не дают. Хочу до 20-го пройти здесь практику, т. е. в СКО, а где дальше буду не знаю пока. Сегодня или завтра отправляюсь на поиски Вали Балдовой. Думаю, что найду. Вообще-то здесь скучновато как-то сразу после института, нет здесь привычной шумной толпы туристов, по крайней мере я пока их не знаю, если они и есть; Передавай привет всей нашей «Хибине». Как идет подготовка? Чем я могу помочь здесь? Что нового в институте? Как сдает 4-й курс из нашей группы? Приехал или нет Никола Попов? Идет ли с нами Верхотуров? (не факт что фамилию правильно написала). Вообще, Игорь, напиши немедленно, чтобы я знала, когда выходить. Ведь сегодня уже 16-е.

Пока до свидания.

Большой, большой привет нашим туристам всем, мне здесь скучновато без вас.

Жду срочный ответ Зина».

Ну и где здесь хоть словечко о любви? Хоть малейший намек на нее?

Чувства Дятлова, направленные на Зину, если и существовали, остались неразделенными. Все прочее от лукавого.

* * *

Подведем промежуточные итоги.

Какой логикой руководствовался Игорь Дятлов, подбирая состав группы, понять очень трудно. Парочка Дорошенко-Колмогорова, от которой ожидать можно было чего угодно. Колеватов, участие которого Зина заранее расценивает как возможный источник конфликтов.

Надо отметить, что авторитарно-командные методы руководства срабатывали у Дятлова не всегда и не со всеми.

Вадим Брусницын (коллега Дятлова по турсекции УПИ и участник поисков пропавших дятловцев) сообщил на допросе, что во время похода по Кавказу Дятлов просто-напросто провалился в роли руководителя группы. Дословно: «Все сложные походы проходили обязательно под его руководством и всегда удачно, кроме одного: поход по Кавказу в котором все участники которого были недовольны Игорем, как руководителем. В то время он несколько зазнался, да и группа подобралась не по характерам».

Позвольте задать пару риторических вопросов: а группа «Хибина» была подобрана идеально по характерам? Отличалась вот прямо-таки великолепной психологической совместимостью?

Известен (из т. н. «блокнотов Григорьева» — журналиста, участвовавшего в поисково-спасательных работах 1959 года и много общавшегося с туристами УПИ) случай, хорошо характеризующий Дятлова как руководителя. Он в обычном своем авторитарном стиле отдал туристам приказ, причин не объясняя: переходим на другой берег реки. Группа возмутилась, начала задавать вопросы и приказ саботировала.

И как же поступил Игорь Дятлов, обнаружив неповиновение?

Своеобразно поступил. Ушел от группы и объявил голодовку. Этот случай крайне не любят вспоминать дятловеды-иконописцы, поскольку он свидетельствует: что бы ни понимал в туризме их кумир, в людях он разбирался не особо, руководить ими не умел. Пока все шло хорошо, кое-как с руководством справлялся, но едва возникал конфликт — тут же терял нити управления.

Но в одном Дятлову в последнем походе повезло. Напряженные отношения между Колмогоровой и Дорошенко разрядились сами собой. Не повезло в другом: любовный треугольник не исчез, он лишь изменил конфигурацию и выглядел теперь так: Дятлов-Колмогорова-Огнев. Назревал новый конфликт, а как «умел» их разруливать Игорь Дятлов, мы уже убедились.

* * *

О Люде Дубининой в этой главе речь не шла, и тому есть причины.

На сердечном фронте у нее тоже не все было ровно и гладко. В своем личном дневнике Люда намекает на сложности в отношениях с неким Женькой (Евгений Синицын?) и неким Юрой (с Юрием Блиновым, судя по всему). Но все это можно оставить за скобками: оба упомянутых персонажа в трагедии никак не участвовали.

На ход событий могли воздействовать только личные качества Люды Дубининой. Она сама отзывается о себе в дневнике самокритично: «Женька то и дело подъедает меня, даже иногда скажет что-нибудь обидное. Неужели он считает меня какой-нибудь дурой. Да и я вообще люблю подливать масло в огонь, черт бы меня подрал».

А вот еще, в записи от 26.01: «Настроение плохое и наверное будет еще дня два. Зла как черт».

Пожалуй, так прогнозировать свое настроение на два дня вперед можно лишь в том случае, если настроение определяет какая-то объективная причина. Месячные, как вариант. Если Люда не ошиблась в своих подсчетах, то к моменту гибели «критические дни» у нее завершились (хотя Тибо на привале еще успел подвернуться под вспышку «плохого настроения»).

Таким образом, со стороны Люды повлиять на развитие событий могла лишь ее «любовь подливать масло в огонь».

Вот только не получается, хоть тресни, поверить в то, что после подлитого Дубининой масла Дятлов и Дорошенко схватились за финки и устроили за палаткой дуэль из-за Колмогоровой. А там и остальные подоспели, с топорами и ледорубами — и дело закончилось смертоубийствами, уцелевшие же сбежали под гнетом угрызений совести кто к кедру, а кто в овраг, где и замерзли в стыде за содеянное.

Ничего подобного не было и быть не могло. Главный любовный конфликт исчерпался, Колмогорова и Дорошенко выяснили отношения, Зина успокоилась. А Дятлов, признаем честно, не того замеса человек, чтобы хвататься за нож для разрешения любовных проблем. Сомнительно даже, что он хотя бы морду кому-нибудь набить был способен из-за девушки. Инфантильная и глупая голодовка — «потолок» его поведения в конфликтной ситуации.

* * *

Ну, и напоследок надо отметить очень странное совпадение: тело Люды Дубининой, склонной своим несдержанным языком «подливать масло в огонь», единственное из девяти тел, было обнаружено без языка.

Просто факт. Без комментариев.

Глава 8. Линия разлома-3, или Один против всех

Семен-Александр Золотарев — самая загадочная фигура среди дятловцев.

Посторонний в общем-то для членов группы «Хибина» человек, примкнувший к ним в последний момент перед началом похода. Не студент и не выпускник УПИ (как мы помним, закончил институт физкультуры в Минске). На полтора десятка лет старше своих спутников. Фронтовик, прошел всю войну — с 1941-го по 1945-й, получил четыре боевые награды. По паспорту Семен, но называл себя Александром.

К тому же Золотарев, единственный из всей группы, имел на теле татуировки, включая весьма загадочные — например, странную последовательность букв ДАЕРММУАЗУАЯ, подробно разобранную нами ранее. Мало того, на руке, где люди обычно татуируют свое имя, у Золотарева было наколото слово «ГЕНА»! Ошибка эксперта или еще одно имя, уже третье? Или память о закадычном фронтовом товарище? Однозначный ответ на эту загадку так и не найден.

В общем, Семен-Александр Золотарев выглядит белой вороной на фоне остальных погибших туристов.

Илл. 33. Семен (Александр) Золотарев, самый загадочный персонаж среди дятловцев.

В рукописных документах дятловцев Золотарев практически не фигурирует. В самом начале своих личных дневников его упомянули обе девушки группы: и Зина, и Люда. Причем Зина Колмогорова отозвалась о неожиданном спутнике нейтрально и даже отчасти благожелательно: «С нами ст. инструктор Коуровской турбазы Александр Алексеевич Золотарев. Знает очень много новых песен, просто радостно как-то, что узнали новые песни». Уважительно, по имени-отчеству — но в уважении ощущается и некое дистанцирование: «свои» в дневниках и письмах Зины фигурируют как «Гося», «Юрка» и т. п., а тут вдруг — «Александр Алексеевич».

В записи же Люды Дубининой сквозит плохо скрытая неприязнь: «Золотарева, идущим вместе с нами в поход никто не хотел сначала брать, ибо человек он новый, но потом плюнули и взяли, ибо отказать — не откажешь».

А затем Семен-Александр исчезает и из личных дневников, и из общего дневника группы. Напрочь. Ни единого упоминания. И ни единой записи, сделанной Золотаревым в общем дневнике. Человек-невидимка какой-то! Словно бы отстал в пути, вернулся домой вместе с Юдиным, просто дятловцы не стали этот факт отмечать — настолько были равнодушны к навязанному спутнику.

Однако многочисленные походные фотографии свидетельствуют: Золотарев здесь, никуда не делся. Идет вместе с остальными, причем на привалах не сидит в сторонке, одинокий и грустный, — активно со всеми общается, шутит, улыбается. Без проблем влился в коллектив — по крайней мере, внешне все выглядит именно так. Вот только дневник Семен-Александр не ведет и сам никого не фотографирует — пленка из его фотоаппарата содержит только снимки, сделанные до похода, — и ни единого, сделанного после отъезда из Свердловска.

Отчужденность, обособленность Золотарева от группы и особенности его биографии породили множество конспирологических версий. Спектр их весьма широк: от откровенного лютого бреда до весьма проработанных, основанных на достаточно логичных выводах из известных фактов.

Вот, для примера (и для развлечения тех читателей, что могли заскучать, штудируя наше суховатое академическое исследование), краткое изложение одной из свежих, 2019 года, версий.

Итак:

Золотарев в походе весьма заинтересовался Зиной Колмогоровой и тут же, не откладывая, начал добиваться взаимности. Не платонической, разумеется. Фронтовику, после четырех зим, проведенных в окопах, мороз не помеха, если вдруг приспичит плотно пообщаться с женским полом. Игоря Дятлова эти беспардонные домогательства возмутили. Но Золотарев плевать хотел на возмущение Дятлова и остальных: он считал их щенками, молокососами, желторотыми птенцами, а себя — крутым мачо, прошедшим войну.

Кроме того, Золотарев, по мнению автора версии, был алкоголиком. А как иначе? Как не стать алкоголиком, употребляя ежедневно на фронте сто «наркомовских» граммов? Все с войны алкоголиками возвращались, считает доморощенный конспиролог, и Золотарев не исключение — и в поход он прихватил с собой фляжку со спиртом. Тем более что и повод выпить имелся вполне достойный: 2 февраля — день рождения Золотарева, праздновать который он начал загодя, вечером 1 февраля, несколько раз тайком приложившись к фляге. Разумеется, после выпитого желание Золотарева обладать Зиной усилилось многократно, и он попытался его немедленно реализовать. Но на защиту Зины поднялась вся остальная группа, возник конфликт, в ходе которого Золотарев рассвирепел и на время позабыл о своих намерениях, касавшихся Колмогоровой. Выгнал полуодетых и разутых студентов на мороз и погнал вниз по склону, угрожая убийством. Ретировались от обезумевшего фронтовика дятловцы торопливо, даже распороли ткань палатки, чтобы побыстрее выбраться наружу.

После чего Золотарев вернулся в палатку и продолжил отмечать «днюху» уже в одиночестве: пил спирт, закусывал корейкой, разбрасывая шкурки. Фляга была изрядного объема, и времени на то, чтобы ее добить, ушло прилично. Когда спирт все же закончился, Золотарева вновь потянуло на подвиги. Или на Зину Колмогорову. Или на ту и на другое разом. В любом случае палатку он покинул и пошагал туда, где дятловцы спасались от мороза и от психа-алкоголика. Отыскал он их без труда, ориентируясь на свет костра.

К тому времени численность дятловцев оставалась прежней. Никто не замерз, не отстал на склоне и т. п. Считая, что туристы уже достаточно запуганы, Золотарев грубо ухватил Зину за руку, оставив ссадины, обнаруженные затем судмедэкспертизой, и потащил за собой.

Но тут уже коса нашла на камень. Несколько часов борьбы за жизнь изрядно уменьшили влияние присущей советским студентам интеллигентности, и парни всей толпой навалились на Золотарева. Тибо-Бриньолю он успел проломить голову фотоаппаратом, но остальные сбили его с ног и скрутили. В свалке многие получили мелкие повреждения, а Рустем Слободин — травму черепа, но в пылу драки он не понял, насколько серьезно пострадал.

Затем состоялось импровизированное судилище. Вопрос: что делать с агрессивным психом? — очевидных ответов не имел. Отпустить? — так ведь снова набросится и кого-нибудь покалечит, как уже случилось с Тибо. Запереть и изолировать до протрезвления негде. Даже связать толком нечем. Родилась мысль привести сугубо физическими методами Золотарева в состояние, не позволяющее ему причинять кому-либо вред. Против такой идеи активно выступила Дубинина, причем выступила весьма напористо, не стесняясь оскорблять сторонников физической расправы.

Однако победили в диспуте адепты радикальных мер. И надежно нейтрализовали Золотарева, избив ногами и переломав ребра. Заодно досталось и Дубининой, не прекратившей свою нелицеприятную критику. Мало того, обезумевшие от холода и стресса, почуявшие запах крови туристы вырвали Людмиле язык.

После чего оставшиеся дееспособными дятловцы разделились. Колмогорова, Дятлов и Слободин отправились к палатке за теплыми вещами и аптечкой. Остальные трое поддерживали костер и приглядывали за травмированными.

Не преуспели ни те, ни другие. Тройка Дятлова палатку в темноте отыскать не сумела, замерзла на склоне. Костер на ветру грел плохо, Колеватов, Дорошенко и Кривонищенко начали строить в овраге убежище от ветра, но двое последних в ходе работы ослабели, прилегли у костра — завершал работу Колеватов в одиночку. Закончив, обнаружил: товарищи его мертвы, замерзли, меж тем как пострадавшие, одетые значительно теплее, еще дышат. Срезав с мертвецов не нужную им больше одежду, Колеватов из последних сил эвакуировал находившихся в бессознательном состоянии Тибо, Золотарева и Дубинину в убежище и вместе с ними стал дожидаться рассвета или возвращения тройки Дятлова. Ничего и никого не дождавшись, все четверо замерзли. Снегопад быстро завалил убежище, спасатели его не заметили, а весной подвижки тающего снега сдвинули трупы с настила, бурная талая вода снесла их на несколько метров, где четверка и была обнаружена в мае. Вот и вся история.

Казалось бы, бред высшей пробы. Однако объясняет почти все темные места трагедии, и аргументами типа «такого не могло быть, потому что так не бывает никогда» его не опровергнуть — нужна другая версия, логичная и непротиворечивая, столь же полно устраняющая все неясности. А с этим в дятловедении всегда были проблемы. В огромном море фактов всегда находились те, что на корню подрезали любые объяснения, порой весьма стройные и продуманные.

Разумеется, критики упоротой версии нашлись в немалом числе.

«Как один человек сумел прогнать на мороз восьмерых?» — интересовались они. И в самом деле, задача для одиночки непосильная. Даже если не брать в расчет девушек (а обе были крепкие и спортивные), против шестерых мужчин не поможет ни топор, ни ледоруб. Окружат, зайдут сзади — и пусть даже одного удастся покалечить, остальные навалятся и обезоружат. Даже голыми руками скрутят, а ведь дятловцы тоже могли вооружиться: топоров у них в хозяйстве было как минимум три штуки.

«Сумел, сумел, — не смущался автор версии. — У Золотарева имелось оружие посерьезнее топора. Боевая граната. Привез с фронта и прихватил с собой в поход».

«Да зачем в походе граната?!»

«Пригодится, вещь полезная, — гнул свое автор. — Рыбу можно глушить подо льдом на Лозьве или Ауспии».

Дальнейший ход обсуждения остался неизвестным. Не стоит терять время, отслеживая такие споры, никакая истина в них не родится.

Хотя единственная золотая крупинка в большой навозной куче измышлений все-таки блеснула: спирт действительно мог оказаться в палатке стараниями Золотарева, остальные участники похода до поры о фляге не знали. Но со спиртом подробно разберемся чуть позже.

* * *

Есть и другие версии, касающиеся Семена-Александра Золотарева, гораздо более продуманные и убедительные.

Чаще всего они сводятся к тому, что группой туристов на финальном этапе трагедии руководил вовсе не Игорь Дятлов, а Золотарев.

Достаточно странный приказ уходить от палатки без обуви и теплой одежды отдал именно Дятлов, попросту не способный в условиях стресса принимать взвешенные решения (вспомним его истерику и объявленную голодовку). По инерции, по привычке к послушанию дятловцы выполнили приказ. Но под кедром, когда встал закономерный вопрос: а что же дальше? — власть в группе сменилась. У Дятлова вразумительного ответа на этот вопрос не имелось. И Золотарев решительно отстранил его от руководства. В силу возраста и опыта он был единственным членом группы, способным на это. И скомандовал, как бывало на фронте, когда командир ранен или по иной причине руководить далее не способен: «Группа, слушай мою команду! Делаем то-то и то-то!»

Беда в том, что остальные дятловцы на фронте не бывали. Даже в армии не служили. В группе произошел раскол. Меньшая часть (Колмогорова и Слободин) по привычке поддержали Дятлова. Остальные оценили перспективы — и решили, что под руководством Золотарева шансов выжить гораздо больше.

Дальше оба командира, старый и новый, действовали в полном соответствии со своим характером, опытом и умением принимать решения в сложнейшей обстановке.

Дятлов очертя голову — как был, полураздетый, без обуви и головного убора, — устремился обратно к покинутой палатке. Возможно, увлек с собой Колмогорову и Слободина. Но не исключено, что они двинулись за ним позже, вместе или поодиночке. (Когда рождалась на свет эта коллективная версия, формула ИД+ЗК=Л считалась незыблемым постулатом дятловедения, и лишь позже письма Зины к подруге Лиде вдребезги разнесли постулат.)

«Золотаревцы» же перераспределили наличную одежду и под руководством нового командира занялись борьбой за выживание: заготавливали топливо для костра, соорудили убежище в овраге и т. д.

Результат известен. Обе стратегии привели к поголовной гибели. Но все же «золотаревцы», по общему убеждению, продержались значительно дольше, чем те, кто продолжал верить в Игоря Дятлова. Есть даже мнение, что они вообще должны были выжить — и непременно выжили бы, пусть не все, — не вмешайся вновь та же сила, что выгнала туристов из палатки. Но сила вмешалась, у кедра и оврага состоялся второй акт драмы, завершившийся тяжелейшими, не совместимыми с жизнью травмами у Золотарева, Тибо и Дубининой, — и после того уже никаких шансов не осталось. Вины Семена-Александра в том нет, он сделал все, что мог и был близок к успеху.

Такая вот версия, сведенная воедино автором этих строк из нескольких, высказанных на различных дятловедческих интернет-ресурсах. Логичная, ничему не противоречащая, убедительно объясняющая поведение дятловцев на финальном этапе трагедии. Опровергнуть ее трудно, да и незачем. Пусть опровергают дятловеды-«иконописцы», озабоченные лишь тем, чтобы на мироточащих ликах не обнаружилось ни единого темного пятнышка.

Надо признать, что имеется у этой версии и серьезный недостаток. Она неплохо объясняет поведение дятловцев после ухода от палатки, но никак не отвечает на вопрос: что именно погнало их вниз по склону?

Для самоубийственного приказа Дятлова имелись какие-то основания, показавшиеся остальным в тот момент очень вескими. Иначе никто бы в одних носках по сугробам не побежал. Посмотрели бы удивленно: э-э-э, да никак свихнулся Гося Дятлов, не вынес тягот пути! — и остались бы в палатке. И что тогда Дятлов сделал бы? Голодовку бы объявил?

Версию с Золотаревым, принявшим командование на себя, мы используем как рабочую. Но причину бегства дятловцев от палатки придется искать самостоятельно.

* * *

Среди версий, оперирующих особой ролью Золотарева в трагедии дятловцев, особняком стоит теория «контролируемой поставки» за авторством Алексея Ракитина.

В этой теории Семену-Александру Золотареву принадлежит чуть ли не центральная роль. Он, по мнению Ракитина, был не только и не просто инструктором по туризму — но тайным сотрудником КГБ, обеспечивавшим на месте сложную контрразведывательную операцию. Суть операции мы уже разбирали, напомним лишь главную цель: передать агентам ЦРУ радиоактивные материалы, способные создать у заокеанских супостатов превратное мнение о том, что происходит на сверхсекретном объекте советской оборонной промышленности, расположенном в Челябинске-40.

Один из главных тезисов этой версии — утверждение о том, что Семен-Александр Золотарев был сотрудником (резидентом) КГБ.

На основании чего тов. Ракитин пришел к такому выводу? На основании военной и послевоенной биографии Золотарева, отраженной во всевозможных документах.

Документы изучены Ракитиным очень вдумчиво и придирчиво — и в них действительно обнаруживаются нестыковки, странности и умолчания в количествах, зашкаливающих за все ПДК.

Читатели прямо-таки вынуждены согласиться с логикой автора версии: действительно, дело нечисто, и биография Золотарева явно отражает какие-то тайные стороны его жизни. Так, мягко говоря, лукавить и передергивать в своих автобиографиях и анкетах (тщательно проверяемых, особенно в 40-е и 50-е годы, славные шпиономанией) мог лишь человек, имеющий очень мощную негласную поддержку некой влиятельной силы. И КГБ — самый очевидный кандидат на роль такой силы. Ну не масонская же ложа, в самом деле, поддерживала и продвигала по карьерной лестнице Золотарева!

В действительности же всё обстоит совсем не так, как представляется читателям с подачи Ракитина. Ничто в биографии Семена-Александра Золотарева ни прямо, ни косвенно не свидетельствует о его связях с КГБ.

Исследовать биографию Золотарева и повторять ход рассуждений Ракитина, опровергая их пункт за пунктом, мы не станем. Причины изложены выше: при таком подходе настоящая глава растянется до объема, позволяющего издать ее отдельной книгой.

Мы пойдем другим путем, более коротким.

Вот каким: докажем на конкретном жизненном примере, на реальной биографии реального человека той эпохи, что в документах 40-х и 50-х годов, отражающих жизнь кого угодно, можно накопать преогромное количество странностей, нестыковок, неточностей, разнобоя в датах и фактах, и т. д., и т. п.

Из чего никак не следует, что все эти «кто угодно» работали на КГБ.

Разумеется, подобное надлежит сравнивать с подобным.

И человек, выбранный нами в качестве образца для сравнения, в первом приближении может показаться братом-близнецом Семена-Александра Золотарева. Разлученным в детстве близнецом, выросшим в отдалении, — и тем не менее повторившим жизненный путь брата вплоть до мелких деталей.

Судите сами.

Оба они, и Золотарев, и его «близнец», родились в 1921 году.

Оба попали на войну и прошли ее от и до, с 1941-го по 1945-й, и закончили в одинаковых званиях — сержантами.

Оба были награждены боевыми наградами.

Количество наград тоже совпадает — по четыре у каждого.

И ассортимент совпадает: один орден, три медали. Орден — у обоих — «Красная Звезда».

С медалями, правда, разнобой, не то совпадение получилось бы вовсе уж мистическое. У близнеца вместо медали «За оборону Сталинграда» — «За оборону Ленинграда», а вместо «За отвагу» — «За боевые заслуги». Ну, и «За победу над Германией» у обоих.

Войной совпадения не исчерпываются. Сходство послевоенных биографий тоже налицо.

Оба были родом из сельской местности, и, соответственно, обучались в сельских школах (качество обучения в которых с городским было не сравнить). К тому же за четыре года войны школьные знания наверняка вылетели из головы у обоих.

Тем не менее оба сумели-таки получить «на гражданке» высшее образование.

Совпадений выявлено вполне достаточно, чтобы признать: сравнение будет более чем корректным.

А вот дальше — развилка судеб и жизненных путей. «Близнец» Золотарева туризмом не увлекался. Ни горным, ни лыжным — никаким. И жизнь его не оборвалась до срока в засыпанном снегом овраге, была долгой и насыщенной, закончившись в 2000 году во вполне почтенном возрасте: много работал, получил в придачу к боевым немало трудовых наград, вырастил сына, успел порадоваться внукам…

Недоверчивый читатель может спросить: да где же автор сумел раскопать этакого «брата-близнеца», из какой параллельной, но очень похожей на нашу реальности вытащил двойника Золотарева?!

Все просто. Двойника звали Павел Сергеевич Точинов.

Это мой отец.

* * *

Замечание на полях.

На последующих страницах автор поневоле вынужден отказаться от академичного стиля изложения — от третьего множественного лица и от всех этих «как нам представляется» и «сейчас мы докажем».

Слишком о личном придется писать. И без местоимения «я», неуместного в серьезном научном исследовании, никак не обойтись.

Ну, извините.

* * *

Так уж получилось, что я поздний ребенок. Появился на свет, когда отцу было сорок пять. Что характерно, он тоже поздний ребенок — предпоследний сын в очень многодетной крестьянской семье, а крестьянки в те года рожали аж до пятидесяти: известно, что чем больше и чаще женщина рожает, тем позднее теряет к тому способность.

В результате между поколениями семьи зияет разрыв с Гранд-Каньон размером: мой дед по отцу родился на свет аж в 1880 году и умер почти за тридцать лет до моего рождения. С ума сойти, прадед мог быть крепостным… И был бы, если бы крестьяне села Покровское коллективно не выкупились у своего помещика задолго до отмены крепостного права.

Впрочем, вернемся к заявленной теме. К странностям и нестыковкам в биографии моего отца, которых не меньше, чем в биографии Семена-Александра Золотарева.

Начнем с самого начала. С даты рождения.

Сколько себя помню, во всех документах отца стояла дата рождения 25.09.1921 года. В паспорте, в правах — везде. Она же выбита на его могильном камне.

Но лет в пятнадцать или шестнадцать я узнал, по большому секрету: оказывается, отец на самом деле родился на два года позже.

Зачем, почему такая путаница с датами? — недоумевал юный я. И узнал, что в 1937 году, после смерти деда, семья осталась без кормильца. Была возможность снять хотя бы один лишний рот с шеи бабушки — прописать Пашку в Ленинграде, у замужней старшей сестры (Покровское — село пригородное, Северная столица неподалеку). Мешала одна загвоздка: прописаться можно было лишь с шестнадцати лет, при наличии паспорта.

Решили проблему просто: получили новую метрику взамен якобы утраченной, проставившись волостному писарю или кто там эти метрики выписывал, — и Паша единым росчерком пера стал на два года старше, благо был парнем рослым и вполне мог сойти за шестнадцатилетнего. И вот он, заветный паспорт, и вот она, ленинградская прописка.

А тем, кто пожелает обвинить семью Точиновых в жульничестве, в обмане родного советского государства, не мешает знать, что получил отец в придачу к паспорту и прописке. В качестве бонуса, так сказать.

Призвали его не в девятнадцать лет, а фактически в семнадцать. В морскую пехоту Краснознаменного Балтийского Флота. А вскоре началась война.

В июле 1941-го семнадцатилетний морпех Паша Точинов угодил в самую мясорубку — под Таллин. Вдумайтесь на минутку: по нынешним законам ему, в его неполные восемнадцать, нельзя было бы купить бутылку водки. Даже банку пива или хотя бы пачку сигарет — нельзя. Нельзя голосовать, нельзя жениться без разрешения родителей… Но послали их не за пивом — под танки группы «Север». Вспоминаю свои неполные восемнадцать — и не представить…

Отец выжил и вышел из окружения с остатками рассеченной надвое 8-й армии. И воевал до 45-го, с перерывами на лечение после ранений.

Таким образом, я знал, что у отца две даты рождения: официальная, 25.09.21, и реальная, ровно на два года позже. Маленький семейный секрет. Как позже выяснилось, не единственный. Далеко не единственный.

Но даже с этим первым небольшим секретом получалась интересная коллизия. При полном отсутствии контрацепции крестьянские женщины рожали часто, чуть ли не каждый год. И в семье Точиновых уже был один сын 1921 года рождения— старший брат отца Василий, родившийся в мае.

И вот ситуация: два родных брата (не сводных, не единокровных — целиком и полностью родных). Оба родились по документам в 1921 году — один в мае, другой в сентябре. Небывалая скорострельность в деле деторождения. Рекорд всех времен и народов.

Эх, вот бы попались документы обоих братьев, да в руки конспирологу Ракитину! Уж он бы выстроил версию на загляденье! Тут уже не КГБ дело пахнет, не ЦРУ и не Моссадом.

Инопланетяне с Сириуса. Или рептилоиды с Нибиру. Но в любом случае с трехмесячной продолжительностью беременности.

Однако коллизии не случилось. Василий с войны не вернулся, погиб на фронте — так что никто не удивлялся двум никак не стыкующимся датам рождения.

Но дело на этом не закончилось. После смерти отца даты его рождения начали размножаться, как амебы: митозом.

Разбирая доставшийся в наследство семейный архив, я обнаружил реликвию времен войны — старую, потрепанную красноармейскую книжку отца. Указанная в ней дата рождения изумила. 05 марта 1921 года. Как? Откуда? Красноармейская книжка — главный документ бойца, как паспорт у штатского человека. Почему в ней дата, не пойми откуда взявшаяся? Привычная картина мира пошла трещинами…

Шли годы. Архивы приоткрывались. Все больше оцифрованных документов попадало в Интернет. Нашлись наградные листы отца, но дело не прояснили. Там везде был указан год рождения — 1921-й — но без числа и месяца.

Наконец, стали доступны метрические книги Гатчинского уезда (вернее, так в обиходе называли по привычке книги записей актов гражданского состояния). И у отца появилась четвертая дата рождения. 17 сентября 1923 года. Не факт, что она истинная: запись сделана со слов деда. Исключительно с них. Пришел некто Точинов С. В. в подотдел записей актов гражданского состояния при Слуцком волисполкоме и заявил: родился у меня сын, назвали Пашей. Какие справки из роддома, вы о чем? На дому рожали, при содействии повитух, а те справок не выписывали. Фактически роды могли случиться и на день раньше заявленного, и на два, и на три. Кто бы стал проверять? Но в любом случае эта дата изначальная. Вся дальнейшая свистопляска записанных в документах годов, месяцев и чисел началась с неё.

Кстати. В конце жизни отец мог получить некую компенсацию за то, что восемнадцатый свой день рождения встретил в страшной мясорубке первых месяцев войны. Мог выйти на пенсию на два года раньше. Не воспользовался. После достижения официального пенсионного возраста отработал еще семь лет.

Но путаница с датами — это цветочки. Настоящий, без дураков шок поджидал меня при изучении боевого пути отца — не по его рассказам, а по документам в архивах. По всему получалось, что он никогда не служил в части, указанной им во всех анкетах и автобиографиях — в 1-й артбригаде Ленинградского фронта. Не служил и всё тут. Никаких следов его пребывания там. Полтора года непонятно где был и чем занимался.

Илл. 34. Документы отца, отличающиеся диким разнобоем в датах рождения: в красноармейской книжке — 05.03.1921 г., в аттестате зрелости, полученном после войны, — 25.09.1921 г., в метрической книге дата правильная (?) — 17.09.1923 г.

А в шок повергла одна строчка в личном деле из архивов Министерства обороны. Оказывается, эти полтора года отец провел не в 1-й артбригаде, а в плену или на оккупированной территории.

Вот это был реальный шок. Никогда, ни разу, ни пьяный, ни трезвый — ничего отец про плен не говорил. Ни слова. Ни намека. Я терзал память, перебирая все его рассказы о войне: нет, ни единого намека не припомнил. Провести полтора года в плену и за полвека с лишним ни разу ни словом не проговориться? А если там был не просто плен, а кое-что похуже? Часы, проведенные в размышлениях об этом, стали не самыми лучшими часами моей жизни.

Со временем все прояснилось. В плен отец не попадал. Но на оккупированной территории действительно провел полтора года (в шокировавшем документе и плен, и оккупация были объединены в одной графе). Провел в составе 1-й партизанской бригады Ленинградского фронта.

Тут есть одна тонкость. Партизаны Ленинградской области (Московской, кстати, тоже) — это не те канонические партизаны, что известны нам по книгам и фильмам. Не бойцы-окруженцы, не сумевшие пробиться на восток, не колхозники, взбунтовавшиеся против оккупантов. Это регулярные части РККА, перешедшие через линию фронта и действующие в немецком тылу. Местными жителями пополнялись, не без того. Но основа партизанских соединений ЛФ — красноармейцы регулярных частей.

В Отечественную войну 1812 года была схожая картина: партизанили как стихийно возникшие отряды крестьян, взявшихся за топоры и вилы (Василиса Кожина), так и подразделения регулярной армии (Денис Давыдов).

Во время войны выбирать отцу не приходилось — где приказали, там и служил. А вот после войны… Полтора года на оккупированной территории — пятно в биографии. Клеймо в личном деле. Надо каждый раз доказывать, что был ты в партизанах, а не в полицаях, бумаги предоставлять.

А кое-где даже бумаг не спрашивали. Просто не принимали на работу людей с такой записью в соответствующей строке анкеты. Не положено. Точка, не обсуждается, хоть ты три раза партизан, хоть сам Ковпак — не положено.

И на свет появилась маленькая военная хитрость. Одна пропущенная буква — и «1я парт. бригада Ленинградского фронта» (именно так, сокращенно, писал в анкетах отец) превратилась в «1ю арт. бригаду», воевавшую с правильной стороны линии фронта. Если что, всегда можно отмазаться: описался, дрогнула рука, пропустил букву. Но никто внимания так и не обратил. И арт. бригада, в которой отец никогда не служил, потянулась из одного документа в другой. А в графе, касающейся плена и оккупированных территорий, появился прочерк.

Вот что еще любопытно. Впервые арт. бригада обнаружилась в крайне серьезной подборке документов под названием «Выездное дело». После войны, в 50-е и 60-е, отец работал за границей: сначала в Бирме, затем в Африке, в Гвинее.

Африка же в начале 60-х была горячим и неспокойным местом. Там стреляли много и часто. В не успевших сбросить колониальный гнет странах чернокожие партизаны воевали с колонизаторами. В успевших — активно стреляли друг в друга, выясняя, кто более достоин рулить страной, получившей независимость. В советском торгпредстве в Конакри (столица Гвинеи) имелась самая настоящая «оружейка», хотя хранились в ней отчего-то не автоматы Калашникова, а пистолеты-пулемёты ППС времён Великой Отечественной. Из окон посольства торчали игрушки посерьезнее — крупнокалиберные пулеметы ДШК. Потому что даже в столице изредка случались выяснения отношений между вчерашними соратниками по борьбе за независимость.

Понятно, что туристами в желтую жаркую Африку советские граждане тогда не ездили. А биографии тех, кого посылали туда работать, соответствующие органы изучали не то что с лупой — под микроскопом. И тут вдруг «1-я арт. бригада» — ложь, вскрываемая на счет «раз». Но не вскрытая. «Выездное дело» получило все необходимые резолюции и штампы, и отец спокойно улетел в Африку.

Поневоле возникает подозрение, что хитрость с пропущенной буквой придумал не сам отец. А те, кто по долгу службы анкеты и автобиографии проверяли. Дескать, напиши-ка ты вот так, потому что с настоящими анкетными данными мы тебя выпустить за рубеж не имеем права.

Достаточно, наверное. Есть и другие странности и нестыковки в документах, и немало, но все же не стоит превращать расследование дятловской трагедии в летопись рода Точиновых.

Уже понятно: попадись документы моего отца в руки конспиролога Ракитина — и отец превратился бы в сотрудника КГБ покруче, чем Семен-Александр Золотарев. Стал бы кадровым офицером, наверное, в 1-м Главном управлении (внешняя разведка), резидентом в Бирме, затем в Гвинее.

В КГБ отец не служил. Я бы знал. Не висел в шкафу китель с погонами, не лежал в ящике стола наградной пистолет. А не знал бы (ну, вдруг) — узнал бы на похоронах. Довелось видеть, как хоронили одного товарища, не одно десятилетие мирно служившего по финансовой части, а из органов уволенного давным-давно, еще когда Шелепин «чистил» Контору от профессионалов тайных войн. Был оркестр, были награды на алых подушечках, был залп из карабинов в осеннее небо, был венок от Комитета. На панихиде выступил товарищ в штатском, сказал, что помнят и скорбят. КГБ, в этом Ракитин прав на все сто, своих не забывал, ни отставных, ни умерших. Но на могилу отца никто 20 декабря, в День чекиста, не приходит. Проверял — никого.

И не надо думать, что история моего отца — единичный и уникальный случай дикой путаницы в документах. Наоборот, рядовой случай и заурядный.

Еще пример из жизни. Дальние родственники, седьмая вода на киселе, но тоже Точиновы, в 1920 году зарегистрировали брак. Расписались как Точиновы, а потом почти всю жизнь прожили под другой фамилией. Сменили ее без лишних формальностей — записались «со слов» Стряпухиными — так и жили, так и умерли. А их наследники прошли долгий судебный квест, доказывая, что брак имел-таки место. Доказали, наследство получили.

Или вот еще: дальний родственник со стороны жены родился с одним именем, но много лет жил под другим. Под именем своего покойного брата. А может, и был тем братом, якобы покойным? Поди пойми — брат-не-брат умер задолго до того, как стали доступны оцифрованные архивы.

А вот пример уже непосредственно из истории, служащей объектом нашего расследования: Николай Тибо-Бриньоль. Мало кто вспоминает, что и у него две даты рождения — в двух разных официальных документах: 05.06.1935 г. и 05.07.1935 г. (настоящая дата, из метрики, вторая — но и в Википедии, и в многочисленных дятловедческих исследованиях, и на могиле, и на памятнике-кенотафе указана первая — все как у Точинова П. С.).

Фамилий у Тибо тоже две: «При выдаче паспорта в написании моей фамилии вкралась ошибка. Согласно паспорту моя фамилия Тибо-Бринволь, а по документам матери моя фамилия Тибо-Бриньоль», — из автобиографии Тибо 1953 года. Мало того, его родной старший брат Владимир (погибший на фронте в 1943 году) и жил, и погиб под фамилией Тибо-Бринсоль! А уж как заполнял анкеты Николай Тибо, как писал автобиографии! Сыновьям репрессированных по политическим статьям хода в ВУЗы не было по меньшей мере до 1954 года, а большинству из них до — 1957-го (знаю не понаслышке: из истории своей семьи с материнской стороны). Тибо умудрился поступить еще в 1953-м, ловко замаскировав «пятно» в своей биографии.

В общем, ясно как день, что работал Николай Тибо на французскую военную разведку. На «дезьем-бюро» французского Генштаба. Ни малейших сомнений.

Безвозмездно, то есть даром, дарю эту блистательную версию Алексею Ракитину.

Надо ясно понимать: в в те далекие годы в документах у людей царил лютый бардак. Никакого сравнения с временами централизованных компьютерных баз данных, когда любую информацию можно быстро проверить. Множество архивов пропало в войну. Равно как и документов, находившихся на руках у людей. Восстанавливали их сплошь и рядом «со слов». И в восстановленные документы сплошь и рядом попадали ошибочные данные. Иные искажения и умолчания вносились умышленно, иные непреднамеренно — память людская далеко не совершенна. Но все-таки не стоит, тов. Ракитин, записывать всех обладателей не стыкующихся меж собой сведений в документах в агенты КГБ. Комитет был организацией большой и разветвленной, спору нет, но даже ему столько агентов не требовалось — вот и без услуг моего отца он обошелся… Без услуг Золотарева — тоже.

Вывод прост: во всех измышлениях о Золотареве-кэгэбэшнике истины ничуть не больше, чем в горячечном бреде о фронтовике-алкоголике с гранатой, выгнавшем раздетых туристов на мороз, а затем вылакавшем спирт, закусывая корейкой. При всей кажущейся обоснованности построений Ракитина — не больше.

* * *

Ракитину вторит дятловедка г-жа Сазонова, занимающаяся изучением дятловской трагедии — страшно сказать! — аж из Вьетнама. Она тоже дотошно копается в прошлом Семена-Александра, но вывод делает немного иной: оказывается, Золотарев работал не на СМЕРШ, после чего на КГБ, — а на спецназ ГРУ, еще с войны: был диверсантом школы Старинова.

Однако конспиролог из г-жи Сазоновой не чета Ракитину: более многословна и менее убедительна. И методы использует никуда не годные. Например, анализирует художественную (!) повесть журналиста Ярового: дескать, персонаж Постырь из этой повести списан с Золотарева один-в-один, а знал Яровой о дятловской трагедии изрядно — значит, написанное о персонаже вполне применимо к его прототипу.

Оспаривать такие утверждения — себя не уважать, и дискутировать с суровой вьетнамской женщиной совершенно не хочется, а хочется махнуть рукой и сказать: да уймитесь уж…

Если же оценить биографию Семена-Александра, не ударяясь в шпиономанию, перед нами предстает человек замкнутый, однако при необходимости легко налаживающий отношения с незнакомыми людьми (отнюдь не раскрываясь перед ними при этом до донышка). Волевой, целеустремленный, планомерно строящий карьеру спортивного функционера. Не без цинизма строящий: например, Золотарев вел кружок по изучению трудов тов. Сталина, но после смерти гения всех времен и народов быстро забросил это занятие — причем сделал это еще до знаменитой речи Хрущева, развенчавшего «культ личности». То есть тенденции Золотарев умел улавливать, даром предвидения обладал. Не делал ставок на лошадей, обреченных на проигрыш.

Однако, при всем его карьеризме, в совершении подлостей ради карьеры Золотарев замечен не был.

Нет вообще оснований для обвинения его в чём-либо. Разве что в том, что татуировки сделал непонятные. Нечитабельные и не поддающиеся истолкованию. Но это, как ни крути, не криминал.

Лишь за историю с загадочным, то появляющимся, то исчезающим, спиртом группы «Хибина» ответственность несет именно Золотарев. Но и это никакой не криминал.

* * *

Фляжка со спиртом, почти сразу обнаруженная в найденной спасателями палатке, давненько не дает покоя дятловедам.

Дело в том, что Юрий Юдин, единственный уцелевший дятловец, категорически утверждал: никакого спирта у группы «Хибина» не было. Не сумели достать. А на деле спирт был. Противоречие. В чем его причина?

Может, спиртное в походах было под запретом, и Юдин попросту солгал, покрывая прегрешение товарищей?

Допущение здравое, но — не проходит. Спирт вполне официально числился среди походных принадлежностей — Дятлов вписал его в план похода, а туристическое начальство этот план завизировало и утвердило. Все легально: 0,5 литра спирта в составе походной аптечки.

Аптечкой у дятловцев заведовал как раз Юдин (пока не сошел с дистанции — затем он передал ее Колмогоровой). Так что он хорошо знал, что говорил: спирта не было, не сумели раздобыть.

Не было, а затем появился. Откуда?

После расставания с Юдиным дятловцы двигались исключительно по местам не населенным. Не у кого было ни купить спирт, ни выменять. Ну разве что, чисто теоретически, спиртоношу могли встретить.

Спиртоноши — профессия давняя, крайне рискованная и очень выгодная. Суть ее вот в чем: человек нагружался несколькими десятками литров спирта и отправлялся в тайгу. Там он снабжал огненной водой золотоискателей-старателей, получая взамен шлиховое золото. И охотников, забирая в уплату пушнину. В зависимости от местных условий, могли быть и другие клиенты: нелегальные добытчики платины, ломщики жадеита и т. п. Но все же главными объектами интереса спиртонош были золото и пушнина, особенно мех соболя.

Появилась эта профессия еще в дореволюционные времена и преследовалась царскими властями беспощадно, ибо коммерция та была криминальной по всем линиям, с какой стороны на нее ни взгляни. Монополия на торговлю спиртом принадлежала государству. Найденное старателями золото полагалось все, до крупинки, сдавать в золотоприемные конторы по фиксированной цене.

А аборигенов-инородцев (именно они служили главными поставщиками пушнины для спиртонош) запрещено было снабжать спиртным даже тем, кто приобрел право на торговлю алкоголем. Такая уж генетика у детей тайги и тундры — совершенно не приспособлены пить крепкие напитки. У русских много столетий шел естественный отбор: плохо переносящие спиртное быстро спивались и чаще умирали, не оставив потомства. Аборигены познакомились с огненной водой поздно, и она воздействовала на них как оружие массового поражения: от самых малых доз теряли адекватность и быстро становились запойными алкоголиками.

Ценные меха были важной доходной статьей российского бюджета, равно как и золото, — и царское правительство боролось со спаиванием их поставщиков, как умело. Есть сведения, что воинские команды и казенные егеря имели право стрелять во встреченных спиртонош сразу на поражение, без предупредительных выстрелов. Такого обращения, кроме спиртонош, удостаивались лишь хунхузы — китайские бандиты, просачивавшиеся через Амур и Уссури на российскую территорию. Даже беглым каторжникам сначала предлагали сдаться и лишь при отказе открывали пальбу.

Любопытно, что за океаном, на Аляске, власти самостоятельно пришли к тем же выводам и решениям: продажа спиртного индейцам и эскимосам категорически запрещалась. У Джека Лондона в романе-цикле «Смок Беллью» описана такая коллизия: индеец живет среди белых, полностью цивилизовался и ассимилировался, ест ту же пищу, носит ту же одежду, выполняет ту же работу, что и белые люди. А спиртное ему все равно не продают, отчего индеец страдает, и характер его портится. Приходится ему покупать огненную воду втридорога, из-под полы, и пить украдкой в одиночестве.

Советская власть тоже не жаловала нелегальных продавцов спирта, ее интересы в области золота и пушнины ничем не отличались от царских.

Да и контингент покупателей спирта был еще тот: платой легко могло стать не золото, а выстрел в упор из дробовика или карабина.

Легко понять, что в спиртоноши шли люди забубенные и отмороженные до ледяного звона. Но всё же шли. Тащились по тайге и тундре, нагрузившись канистрами, — когда на сотни километров вокруг нет ни одного магазина, цены можно устанавливать самые грабительские, и норма прибыли в этом бизнесе доходила до тысячи процентов. Некоторым везло — богатели, наращивали обороты, спирт возили уже сотнями литров — на вьючных лошадях или учагах, нанимали аборигенов в помощники, благо с теми расплатиться можно было товаром. Но и удачливые рано или поздно не возвращались из тайги, появилась даже новая криминальная профессия — охотники на спиртонош, — особенно развитая в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке, где в спиртоноши шли обычно китайцы.

Разбогатеть в этом бизнесе удавалось лишь тем, кто снабжал самих спиртонош товаром и скупал у них добычу.

* * *

Могли ли дятловцы повстречать спиртоношу?

Теоретически могли. А на практике — крайне маловероятно. Куда бы этот гипотетический спиртоноша шел, к какой клиентуре?

Старательское золотоискательство к тому времени в Ивдельском районе захирело (подробнее об этом в следующих главах). Главным промыслом в районе стала лесозаготовка. Лесорубы, понятное дело, тоже не дураки выпить, но чем они расплатятся? Парой кубометров деловой древесины?

Тружеников лесосеки наверняка кто-то снабжал выпивкой: спрос всегда рождает предложение. Но бредущий по тайге с канистрами торговец-одиночка никак не вписывается в эти схемы.

Охотники-манси ценную пушнину добывать продолжали. Однако советская власть подложила преизрядную свинью дельцам, практиковавшим спирто-меховой бартер с аборигенами. После победы революции все народы бывшей Российской Империи были полностью уравнены в правах. Никакой дискриминации, в том числе алкогольной! В фактории, расположенные в поселках аборигенов, бесперебойным потоком поступала дешевая казенная водка. Покупать втридорога нелегальный спирт у манси не было ни малейшего интереса, они и без того спивались катастрофическими темпами.

Так что вероятность встречи в североуральской тайге со спиртоношей была крайне мала. Примерно столько же шансов было случайно пересечься со снежным человеком, НЛО или американским диверсантом-парашютистом.

И мы возвращаемся к прежнему вопросу: откуда взялся спирт?

* * *

Ответ на вопрос о происхождении спирта есть, и достаточно очевидный.

Но прежде чем его огласить, стоит вспомнить еще о двух странностях, связанных с настоящим днем рождения Дорошенко и фальшивым днем рождения Колеватова, последовавшим буквально на следующий день. Дорошенко, если верить документам, действительно родился 29 января. Но его день рождения проходит тихо и незаметно. Его не поздравляют. Не дарят мандарин. Даже от работ по лагерю он не освобожден — пилит в тот день деревья, заготавливает дрова на пару с Колмогоровой.

На следующий день, 30.01, — день рождения Колеватова. По документам тот родился в ноябре, но не будем придираться и удивляться: выше достаточно сказано о том, какие занимательные истории случались с датами рождения в те годы. Удивимся другому: почему один день рождения группа проигнорировала, а второй хоть скромно, но отметила? Отчего такое разное отношение?

Выдвинем версию: в группе «Хибина» вообще не было принято отмечать дни рождения на маршруте. Ничьи. Тем более со спиртным: пьянка в походе до добра не доведет. Вот по завершении, выйдя в обжитые места, можно снять столик в ресторане города Ивдель, поздравить всех, кто родился за время похода, сказать теплые слова, вручить незамысловатые подарки, слегка выпить…

Виновников торжества, даже не учитывая Колеватова, к плановому завершению маршрута набралось бы аж трое, так уж совпали их даты рождений. С Колеватовым — четверо.

Семен-Александр Золотарев, человек в «Хибине» новый, об этом обычае группы не знал. Знал другое: 02.02. — его собственный день рождения. И прихватил в поход фляжку спирта, дабы проставиться перед новыми товарищами. Вполне логичное решение.

Никто о его спирте не подозревал. Ни Дятлов, ни Дубинина (завхоз группы), ни Юдин с Колмогоровой, по очереди заведовавшие аптечкой. Так что Юдин не кривил душой, он добросовестно заблуждался, когда говорил: спирт с собой дятловцы не несли.

Допустим, утром или днем 30 января Золотарев намекнул на предстоявшее торжество. Обсуждали, например, дальнейшие планы, и он сказал: «Отпразднуем восхождение на Отортен вместе с моим днем рождения, найдется, чем отметить». Или что-то другое сказал, намекнул более тонко, но так, что в любом случае стало ясно: «горючее» у Семена-Александра имеется, и он намерен разделить его с остальными.

Активу группы «Хибина» идея не понравилась. Но прямо заявлять: «Нет, такого не будет, и думать не моги, у нас так не принято», — они не стали. Так можно сказать новичку, впервые попавшему в поход, для которого Дятлов и остальные — непререкаемые авторитеты. Золотарев же старше, туристический опыт имеет немалый, походов за плечами побольше, чем у любого из дятловцев, включая поход наивысшей категории трудности — по СССР и Европе в 1941–1945 гг.

Золотарева давить авторитетом нельзя, да и не получится. И дятловцы решают действовать тоньше. На намек ответить намеком. Продемонстрировать на примере, как у них это делается. День рождения Дорошенко очень некстати только что миновал, и Дятлов директивно назначает виновником торжества Колеватова, своего «любимца» и вечного дежурного.

Дальнейшее известно: поздравления, вручение знаменитого мандарина… И, почти наверняка, прозвучали слова, ради которых все и затевалось: ну, а продолжим празднование, Саня, как у нас полагается, в Ивделе, в ресторане «Урал». (В Ивделе действительно имелся ресторан с таким названием, Юрий Блинов записал в своем поисковом дневнике, как выпивал в нем и закусывал, — т. е. цены «Урала» были студентам вполне по карману.)

На самом деле чествовать Колеватова на финише похода изначально не планировали. Завхоз Дубинина заранее, еще в Свердловске, закупила подарки для «новорождённых». Об этом рассказала ее мать, Ия Владимировна, и она же опознала под протокол эти подарки среди вещей погибшей дочери. Подарков два, это небольшие резиновые игрушки: мишка и ежик. Для кого они предназначались, гадать не приходится: для Дорошенко и Кривонищенко (второй родился 7 февраля). О дне рождения Золотарева Люда не знала, иначе прикупила бы там же и тогда же подарок третий, какого-нибудь резинового зайчика, но она не знала в момент покупки даже того, что Золотарев вообще к ним присоединится. Колеватов же зайчика не удостоился, потому что родился в ноябре, и врученный ему мандарин — импровизация, экспромт: что под руку подвернулось, то и подарили.

Внял ли Золотарев намеку или решил-таки гнуть до конца свою линию, теперь уже не узнать. Фляжка со спиртом в любом случае осталась лежать, где лежала, — в рюкзаке Семена-Александра.

Лежала не на виду — в полотняном мешочке, зарытая в сухари. Золотарев был человеком опытным, он припрятал ценный продукт поглубже и замаскировал.

«Что за мешок? Какие еще сухари? — может удивиться недоверчивый читатель. — Откуда это взял автор? С потолка? Из пальца? Что за антинаучное ясновидение?»

Никакого ясновидения. Банальная логика. Сухари — из общих продуктов группы, полотняных мешочков с ними у дятловцев было несколько, разложенных по разным рюкзакам.

Один из них — по нашей версии именно тот, что нес Семен, — поисковики нашли развязанным (или даже распоротым) и опустошенным. Сухари из него были небрежно рассыпаны по палатке.

(Есть версия, что мешочек с сухарями повредили ледорубом туристы-поисковики, когда пытались пробиться в найденную палатку, но это явная натяжка: в таком случае сухари остались бы в поврежденном мешке и непосредственно рядом с ним, а поисковик Брусницын засвидетельствовал под протокол: «По всей палатке разбросаны сухари».)

Такое могло произойти в ходе торопливых поисков. Вес мешка явно не соответствовал тому содержимому, что прощупывалось через ткань. Завязку распустили (либо вспороли ткань ножом), сухари высыпали, нашли флягу.

Но кто искал? И что? Дятловцы — спирт? Допустим, обнаружили, что их намек не сработал, — Золотарев, например, мог сказать, что родился ночью и до его рождения осталось несколько часов, так что протрите кружки и порежьте корейку. Сказал и вышел из палатки по малой нужде. А дятловцы метнулись к его рюкзаку, чтобы настоять на своем другими методами, раз околичностей не понимает.

Нет, не сходится. Слишком резкий переход: от тонкого намека к грубому и демонстративному обыску.

Да и не стали бы дятловцы в обычной обстановке столь нерачительно относиться к продуктам и высыпать сухари себе под ноги. Разумеется, обстановка могла уже в тот момент быть не совсем обычной. Она могла стать экстраординарной настолько, что сохранность продуктов стала делом десятым. Но в таком случае и потенциальная нежелательная пьянка теряет свою важность — от стопки-другой разведенного спирта никто еще не умирал, не то количество, чтобы напиться в лежку и замерзнуть насмерть.

Обыскивали рюкзак Золотарева не дятловцы. И не только Золотарева, и не только рюкзак. Кто искал, что и зачем, мы поймем позже, прояснив еще несколько темных мест дятловской истории.

А пока просто запомним факт, прямо указывающий на обыск. И отметим, что искали не флягу со спиртом. Нечто иное. Достаточно компактное, но увесистое. То, что можно замаскировать в полотняном мешке с сухарями, но вес мешка при этом ощутимо изменится (остальные мешки, с нормальным для своего объема весом, остались нетронутыми).

Найденный спирт нашедших не заинтересовал. Фляга была отложена в сторону, в ведро, стоявшее у выхода из палатки. Возможно, проводивший обыск человек (люди?) все же планировал забрать спирт, уходя, оттого и не бросил его под ноги вместе с сухарями. Но обстоятельства сложились иначе, фляжка так и осталась лежать в ведре — до самого прихода поисковиков-спасателей на склон Мертвой горы.

Но на этом приключения фляжки и ее содержимого не закончились. Они продолжились, причем были наполнены самыми загадочными телепортациями и дематериализациями. Завершение фляжноспиртовой эпопеи мы разберем в следующей главе, а пока для полноты картины упомянем ещё один факт, редко вспоминаемый дятловедами.

* * *

Еще одна линия разлома, проходившая через группу дятловцев, отдельной главы не заслуживает. Она даже может показаться пустяковой и не стоящей внимания — тем, кто никогда не сталкивался с такой проблемой.

Речь вот о чем. Отправляясь в поход, парни-дятловцы дали зарок: не курить до его завершения.

«Да, мальчишки сегодня торжественно дали клятву не курить весь поход. Интересно, сколько же у них силы воли, смогут ли они без папирос обойтись?» — запись Колмогоровой от 23.01. в общем дневнике группы.

Кто бросал курить, тот знает, какая случается при этом «ломка», достигая пика через несколько дней. Настроение ни к черту, злость, раздражительность, неадекватные реакции на всё на свете, особенно на тех, кто рядом закурил.

Мелочь, конечно.

Но иногда соломинка ломает спину верблюда.

Колеватов, кстати, был заядлым курильщиком. Эта его привычка нашла отражение даже в воспоминаниях Е.Зиновьева, одного из самых матерых иконописцев и лакировщиков действительности:

«Саша Колеватов был старше нас и уже имел туристический опыт. До переезда из Москвы в Свердловск в составе московской команды совершил поход по Приполярному Уралу и успел побывать на горе Сабля. Он отличался аккуратностью, педантичностью и вместе с тем умел шутить и ладить с товарищами по группе. В Саше угадывался лидер… Саша держался солидно, на привалах неизменно раскуривал старинную трубку и попыхивал на всех ароматом настоящего душистого табака. Саша Колеватов был рассудительным человеком, пользовался доверием людей».

Для сравнения стоит прочитать, как характеризует Колеватова в своем дневнике Юрий Блинов. Тоже не посторонний человек: руководил тургруппой, от Свердловска до пос. Вижай ехавшей вместе с дятловцами, затем активно участвовал в поисковых работах на месте трагедии. Вот что он пишет: «Колеватов Сашка — учился на нашем факультете вместе со мной на одном курсе в группе 457. Упрямый и самоуверенный человек. Не прочь был порой покичиться своими теми или иными достоинствами. Правда, он лишнего никогда не говорил, но слушать его было порой неприятно. Ходил с ним летом 1957 г. по Южному Уралу. Девчонки его просто не могли терпеть».

Сколько людей, столько и мнений.

Однако, как ни разливал елей Зиновьев, вредное пристрастие Колеватова к никотину отметил даже он.

А еще Колеватов был очевидно склонен к жульничеству. Дал зарок не курить вместе со всеми, но лишь в его кармане обнаружили пачку сигарет «Ароматные». Автор этих строк бросал курить не раз и имеет основания утверждать: бросив курить взаправду, Колеватов если не выбросил бы сигареты, то по меньшей мере запрятал бы их на самое дно рюкзака — чтоб не мозолили глаза, не провоцировали. Наверняка Александр смолил втихую, отойдя в сторонку от остальных дятловцев, — именно поэтому «старинная трубка» сменилась на сигареты. Курение трубки — процесс неторопливый, обстоятельный, сигаретой гораздо удобнее быстро затянуться несколько раз, отлучившись, например, по естественной надобности.

Но не будем осуждать Колеватова. Каждый волен сам распоряжаться своим здоровьем, а так хотя бы «табачной ломки» и связанных с ней стрессов Александр избежал.

Избежал и другого: единственный из четверки дятловцев, дольше остальных боровшихся за жизнь и найденных в мае в заснеженном овраге, он не получил тяжелейших физических повреждений, с жизнью не совместимых: ребра не сломаны, череп не пробит, язык на месте, глаза тоже.

Еще один факт без комментариев. Пока без комментариев.

Глава 9. Китайское — значит, хорошее, или Куда подевались термосы дятловцев

Изучение списка снаряжения, с которым группа «Хибина» отправилась в свой последний поход, вызывает множество недоуменных вопросов. Почему не взяли с собой того, другого, третьего — элементарных вроде бы вещей, без которых трудно представить многодневный лыжный поход.

Сжато и емко сформулировал проблему Сергей Согрин еще в 1959 году: «Снаряжением группа была обеспечена как любая другая туристская группа. А снаряжение это отвратительное».

Разумеется, глупо сетовать на то, что у группы не было навигатора, привязанного к системе ГЛОНАСС, или термобелья, или композитных пластиковых лыж, которые не сломать, как ни старайся, или комбинезонов с электроподогревом, или прочих новинок, изобретенных значительно позже.

Но в снаряжении дятловцев отсутствовали, например, спальные мешки. Спали под одеялами. Почему?

Как-то раз этим вопросом озадачились посетители одного из дятловедческих форумов. В тему немедленно заявился один из корифеев дятловедения. Из тех, кто состоял в одно время с Дятловым в турсекции УПИ.

(Создается впечатление, что количество таких, «состоявших вместе с Дятловым», лишь растет с течением времени. Хотя, казалось бы, по естественным причинам их численность должна уменьшаться. Похоже, повторяется история с напарниками Ленина по переноске знаменитого бревна на знаменитом субботнике в Кремле — те под конец советской эпохи размножились до количества попросту неприличного, ну, или ленинское бревно не иначе как принадлежало гигантской секвойе — имело под сотню метров длины.)

Корифей немедленно обвинил вопрошавших в безграмотности и в незнании реалий эпохи: «Не производились тогда в СССР спальные мешки, так-то!»

«А самим сшить?» — скромно поинтересовались дятловеды.

Мешки и вправду не производились в надлежащих количествах и отличались скверным качеством, но туристы, рыбаки, охотники в 50-х активно шили их сами из стеганых одеял. Потому что то же самое одеяло, сшитое в виде конверта, греет значительно лучше. Теплопотери меньше. Шили также многоместные мешки, спать в которых было еще теплее. Дятлов и его соратники не знали таких элементарных вещей?

В ответ корифей понес какую-то ахинею о том, что студентам УПИ, по горло загруженным учебой, ну вот совершенно не хватало времени на шитьё. И швейных машинок у студентов не было, большим тогда дефицитом они считались.

Ну да, ну да. Три-четыре недели на поход выкроить не проблема, а пару вечеров с иглой посидеть — никак.

Похоже, самозванцем был тот корифей. Или не самозванцем, но в силу возраста, как бы помягче… в общем, понятно.

Надо отметить, что у групп Блинова, Карелина, Согрина, совершивших походы по Северному и Приполярному Уралу той же зимой 1958/59 годов, спальные мешки были. И лишь дятловцы спали под одеялами. Чем, похоже, были не особо довольны, судя по коротенькой заметке в «Вечернем Отортене»:

«Армянская загадка

Можно ли одной печкой и одним одеялом обогреть 9 туристов?»

* * *

Если рассмотреть фотографии дятловцев из последнего похода, видно: глаза у них зачастую прищурены, они смотрят на мир через узкие щелочки. Особенно это заметно на кадрах, датированных 30 января, — день тот выдался солнечным. Интересно, Игорь Дятлов знал о том, как воздействует на роговицу глаза сочетание снега и солнца? О снежной слепоте слышал? А его товарищи знали? Должны были знать: не в первый свой поход шли и не во второй. Но защитными очками не пользовались. Нет очков на снимках, нет и среди найденных вещей дятловцев. Они просто щурятся от солнышка…

В отличие от спальных мешков, солнцезащитные очки в СССР 1959 года были вполне доступны. Не современные, конечно, — снабженные щитками, прилегающими к лицу, — самые обычные темные очки. Ультрафиолет они поглощают, ослепнуть не дадут.

Известно, что коренные жители тундры, не имея возможности приобрести фирменную защиту для глаз, изготавливали самодельные т. н. «снежные очки» — делали тоненькие прорези в костяных пластинках и через них взирали на мир. Обзор не очень, но количество ультрафиолета в глаз попадает минимальное.

Леонид Ломакин, немало поколесивший по Северу в качестве корреспондента самых разных изданий, даже утверждал, что наиболее зажиточные аборигены Таймыра (представители шаманских родов) изготавливали снежные очки из серебряных царских рублей — помимо основного назначения, такие аксессуары служили признаком высокого статуса.

Дятловцам раздобыть раритетные монеты было неоткуда, но даже самопальные приспособления из более заурядных материалов они не использовали. Остается лишь предположить, что правила походов третьей категории трудности запрещали подобную буржуйскую роскошь. Советский турист — закаленный турист: прищурился — и вперед, на Отортен!

Но нет, не проходит такое предположение. На снимках, сделанных за пару лет до дятловской трагедии, видно: туристы из УПИ активно пользовались защитными очками. Лишь дятловцы двинулись в поход без них.

Илл. 35. Этот снимок 1957 года не имеет прямого отношения к дятловскому походу, но хорошо иллюстрирует нехитрую формулу: горы+солнце+снег=защитные очки. Отправляясь к Мертвой горе, Дятлов о ней напрочь позабыл.

Отметим на полях: представителям того направления в дятловедении, что отстаивает версию, будто дятловцы ослепли (от метилового спирта, или вспышки в небе, или от чего-то еще) и тыкались по склону Мертвой горы слепыми котятами, вышеизложенные факты не помогут в их выкладках. Приключись вдруг у всей группы разом снежная слепота, она развилась бы раньше, после солнечного дня, за сутки до трагедии.

* * *

Еще один весьма полезный в походе предмет — примус. Его использовать туристам Дятлова Заратустра не велел? Либо традиции турсекции УПИ?

В обед ни разогреть еду, ни вскипятить воду для чая дятловцы не могли. Для них это долгая история: надо напилить дров, развести костер (а зимний день короток) — так что в обед они перекусывали на привале всухомятку, полноценная горячая пища была доступна лишь утром и вечером. Не самое рациональное питание для зимних условий. Организм тратит калории, чтобы нагреть холодную пищу до собственной температуры, и лучше бы поручить эту работу примусу. Знаменитые туристские «Шмели» — легкие, компактные и экономичные — в 1959 году еще не производили. Но и без них хватало примусов на любой вкус, в том числе вполне пригодных для походов. До повальной газификации страны и появления газовых плит именно примус — непременный аксессуар советских кухонь. Что бы дятловцам не захватить один с собой?

Но примус все же — достаточно габаритная и увесистая вещь, к тому же ничего не стоит без запаса топлива для него — бензина или керосина. А дятловцы и без того были изрядно перегружены, особенно после того, как распределили по своим рюкзакам вещи и припасы Юрия Юдина, — возразят скептики.

В таком случае неплохой альтернативой примусу могла стать спиртовка. Автор пишет эти строки, глядя на стоящую на его столе старую походную спиртовку, выпущенную, вот ведь совпадение, как раз в 1959 году. Отличная вещь. Легонькая — весит всего 120 г без залитого топлива, рюкзак не перегрузит. Колба металлическая, даже нарочно не разбить. Экономичная — 200 мл денатурированного (чтобы не было искушения выпить) спирта хватает на много дней. Дятловцы вполне могли бы захватить в поход такую же, очень бы пригодилась.

Не захватили. Только костер, только хардкор. Третья категория трудности, понимать надо.

Правда, была у них среди снаряжения знаменитая походная печка конструкции Дятлова (или Дятловых — есть сведения, что в изготовлении активно участвовал Дятлов-отец, используя подведомственные производственные мощности завода «Хромпик»). Но та печка — цилиндрическая и подвешенная под сводом палатки — годилась исключительно для отопления, никак не для разогревания еды и напитков.

Но раз так — совершенно необходимой принадлежностью зимнего похода становился термос, и даже не один.

С термосами все обстояло сложнее, чем с примусами. Вообще-то в Советском Союзе в то время производилось нечто вроде термосов. Но именно «нечто вроде». Основой был не полноценный сосуд Дьюара, как полагается для нормального термоса: внутри двойного алюминиевого корпуса был не вакуум, а воздух. И для похода эти здоровенные посудины не годились: изначально армейские, они использовались для доставки горячей пищи бойцам в траншеи и окопы. В мирное время — чтобы накормить, например, бригаду рабочих прямо на объекте. При таких вводных достаточно, чтобы сосуд удерживал тепло 30–40 минут. Для туристов этого мало, даже если не рассматривать явно избыточный объем армейских псевдотермосов.

А другие термосы в СССР не делали. Дятловцы могли бы использовать в походе только импортные, китайские.

В наше время сложился стереотип: китайское — значит, дешевое и дерьмовое. В 1959 году все было ровно наоборот. Китайские товары ценились именно за качество. За ними гонялись, они считались дефицитом. Кеды «Три монеты», рубашки «Дружба» и другой текстиль были лучше аналогичных советских товаров. Китайский чай ценился не меньше индийского и цейлонского. Банку с китайской тушенкой марки «Великая стена» было приятно взять в руки. Да-да, именно взять в руки, даже не о вкусе сейчас речь: советская тушенка изредка попадала в продажу (но чаще распространялась через ОРСы) лишь после того, как вылеживала свой срок на складах госзапасов, — и банки без этикеток были покрыты толстым жирным слоем консервационной смазки, не то солидола, не то тавота, так что трудно было унести домой заветный продукт, не измарав руки и сумку…

И, конечно же, китайские термосы «Олень». Все рыбаки, охотники, туристы хотели их иметь, но не всем удавалось. Дефицит. Вообще-то, 1958 год считается золотым годом советско-китайской торговли — отношения руководства двух компартий портились все сильнее, но на торговом обороте это до поры не отражалось, он в тот год достиг максимума, лишь затем пошел на спад. Но все равно — китайских товаров на всех желающих не хватало.

Могли ли дятловцы иметь с собой дефицитные «Олени»? Теоретически могли. Отец Николая Кривонищенко — крупный советский чиновник-хозяйственник, руководил стройками союзного значения, к моменту похода — начальник управления Свердловского совнархоза (совнархозы, если кто позабыл, были детищами хрущевской реформы — нечто вроде министерств, только организованных не по отраслевому, а по территориальному признаку). Большим человеком был Кривонищенко-папа, наверняка отоваривался в спецраспределителях и, несомненно, мог организовать сынку-туристу китайский термос, а то и парочку. Да хоть пяток, для друзей, — не проблема. Понятие «дефицит» для людей такого калибра не существовало.

Дубинин-папа был того же полета птица. Вполне мог презентовать дочурке «Олень» на день рождения — вещь для туристки жизненно необходимая.

На походных снимках термосов не видно, но это ничего не значит. Колбы «Оленей» были не металлические, из амальгамированного стекла, и заветные емкости берегли от ударов — хранили в рюкзаке, обернув в запасной свитер и т. п.

Но в палатке дятловцев термосов тоже не нашли. Обнаруженная посуда описана в уголовном деле достаточно подробно, ни единый термос не упомянут.

Так, может, и не было их? Поскупились папы Кривонищенко и Дубининой, не порадовали сына и дочку бесценным для туристов дефицитом? Или порадовали, а те по безалаберности быстро расколотили подарки?

Может и не было. Хардкор, третья категория, все дела. Но как тогда понять пассаж из дневника «Колмогоровой»:

«При удобном случае сворачиваем на реку. По ней идти легче. Около 2-х часов останавливаемся на обед — привал. Корейка, горсть сухарей, сахар, чеснок, кофе, запасенное еще утром — вот наш обед».

Вопрос на засыпку: а в чем они несли свой запас кофе — с утра и до самого обеда?

Не в ведре и не в котелке, это очевидно. Вернее, теоретически возможно, но, если даже не расплескать, запасенная субстанция к обеду будет мало пригодна для запивания сухарей, корейки и чеснока.

Имели дятловцы и еще пару емкостей, пригодных для переноски жидкостей. В одном из ведер студенты-спасатели, обнаружившие палатку, нашли флягу. Ту самую знаменитую флягу, приключения которой мы уже начинали разбирать.

Но она была наполнена спиртом. Флягу студенты немедленно забрали с собой, а затем она каким-то загадочным образом телепортировалась обратно в палатку, где ее позже вторично обнаружил прокурор Темпалов. Фляга была пуста, от спирта остался лишь запах, зафиксированный в материалах УД. Дематериализация, без сомнения, загадочная, но изначально-то фляга была полна, кофе в нее не нальешь!

Отыскал неугомонный Василий Иванович и еще одну флягу. Та телепортациями не занималась, лежала где лежала и была заполнена коричневым льдом, опознанным как замерзшее какао.

Вот он, искомый сосуд для кофе? Можно не искать термосы? Напитки у дятловцев (если не считать спирт) были трех видов: кофе, чай и какао. Логично допустить, что их употребляли по очереди: сегодня чай, завтра кофе и т. д., раз уж сосуд для хранения имелся единственный.

Но проблему сбережения тепла это допущение никак не снимает. В металлической фляге за полдня горячий кофе перестанет быть горячим, превратится в холодную и мало пригодную для питья субстанцию. Даже если завернуть в запасную одежду, все равно выстынет. Плохо жить туристу без термоса.

Дятловеды уже обратили внимание, что запивать обед ледяным кофе не очень приятно и полезно. Было высказано предположение: дятловцы разогревали в обед свой кофе или чай… на свечке! Оттого свечей в их вещах и не нашли, хотя в плане похода те были указаны в количестве пяти штук. Вот все пять и спалили, извели на подогрев фляги.

Свечка, в принципе, годится для такого. Не сама по себе, а как составная часть крохотной импровизированной печки. Делается та просто: берется обычная консервная банка — высокая, у которой высота превышает ширину. Внизу, у дна пробиваются отверстия для притока воздуха, внутрь помещается свеча, и мини-печка готова. Крохотную рыболовную палатку, растянутую на льду, обогревает неплохо. Слегка доработав верхнюю часть банки, можно разогреть еду в алюминиевой миске или напиток в кружке. Одному человеку такой печурочки хватает. А вот на девятерых маловато. Слишком долго будет нагреваться большая фляга, даже кружку объемом 200 мл на такой печке лучше разогревать, налив до половины.

Объем фляги с какао прокурор Темпалов не указал. Значит ли это, что она стандартная, армейская, емкостью около литра? Вполне возможно. Надо отметить, что слова прокурор использует разные: с какао — фляга, а с запахом спирта — фляжка.

Согласно плану похода, Дятлов должен был взять с собой 0,5 литра спирта. Тогда все вроде сходится: стандартная литровая фляга с какао и вторая, вдвое меньшая, с загадочно испарившимся спиртом.

Но литровой фляги как-то маловато для обеда девятерых туристов (а изначально ведь их вообще было десять). Сто с небольшим граммов на каждого получается. А ведь во время перехода с любым из туристов может приключиться приступ жажды. Прокладывание лыжни — занятие энергозатратное, дятловцы занимались им по очереди, сменяя друг друга. И наверняка от сменившегося пар валил, и хотелось ему промочить глотку. И что? Снег жевать, утоляя жажду? Фляги и без того для обеда маловато. Найденная прокурором фляга умудрилась дожить до вечера, не опустев, но с ней все ясно: тронулись в путь в тот день туристы очень поздно.

Вариант: фляга была нестандартного объема — литра два или три.

Официально таких в СССР не производили, но есть нюанс: на всех заводах, где в производстве использовалась листовая нержавейка, рабочие левым образом клепали под заказ самопал любого потребного объема. Не только фляги.

Большой фляги на всех хватит, но тогда свечка для разогревания уже никак не годится. Придется долго ждать, потери времени сравнимы с теми, что уйдут на раскладку костра. Круг замкнулся. Чтоб разомкнуть его, нужны термосы. Которых не было.

* * *

Изучение плана похода позволяет лучше понять ситуацию с сохранением температуры напитков в пути.

Игорь Дятлов проблему хорошо понимал и решение нашел оригинальное (автору этих строк оно в голову не пришло).

В плане среди списка общего снаряжения термосов нет. И фляг изначально нет. Там указаны четыре грелки.

Наверняка это не каталитические грелки и не солевые, применяемые туристами, рыбаками, охотниками в наши дни: к тому времени подобных грелок в туристическом обиходе еще не было.

Это медицинские грелки, резиновые — либо круглые и плоские как блин, либо в форме прямоугольника со скруглёнными углами, но тоже плоские. Заливались такие грелки горячей водой и во времена Дятлова лежали в каждой аптеке. Емкость прямоугольной — 2 литра, круглой — от 1 литра до 1,5, в зависимости от модели (это «штатная» емкость, залить можно и больше: резина материал эластичный — но тогда грелка плоской быть перестанет).

Дешево и сердито. Просто и гениально. Сварить утром кофе (или какао, или чай) — частично выпить, а четыре литра (или шесть, или даже восемь) разлить в четыре грелки — и привязать их четырем туристам под одежду. Двойная польза: и туриста согреет, и напиток останется теплым. Объем достаточный — можно пить и в пути, и на обеденном привале, и даже вечером найдется что попить, не дожидаясь, пока разгорится костер, пока растает и превратится в воду набранный в ведро снег, пока та вода закипит…

Молодец Игорь Дятлов, хорошо придумал! Или тот молодец, кто это ему подсказал. Мог, кстати, подсказать отец, Дятлов-старший — наверняка с завода «Хромпик» выносили спирт в привязанных к телу грелках: так делали везде, где це-два-аш-пять-о-аш использовался в производстве.

Илл. 36. Список «общественного» снаряжения из плана похода, составленного Игорем Дятловым и утвержденного маршрутной комиссией. В этом списке интересно все, но в настоящей главе мы подробно остановимся на двух пунктах: грелки (фляги) и топоры.

Есть у схемы и недостаток: напиток из грелки приобретает «резиновый» запашок и привкус. Проверено. Технический спирт, тайком выносимый с предприятий в грелках, приобретал, хоть и находился в них не часами, — отчего и получил тот спирт в народе ласковое прозвище «калоша».

Но в сравнении с достоинствами метода запашок резины — мелочь, недостойная внимания. Никто еще от этого запаха не умирал. К тому же его можно заглушить (в вынесенном спирте заглушали, настаивая на сухофруктах и т. п.).

А затем случилось странное. Игорь Дятлов отказался от хорошей идеи. Карандашом внес в список изменение: фляги вместо грелок. Можно истолковать это исправление иначе: фляги Дятлов решил взять не вместо, а в дополнение к грелкам? Нет, не получается. Фляги на месте трагедии нашли, а грелки нет. Нигде в уголовном деле грелки не фигурируют: в палатке их не находили, и Юрий Юдин их не опознавал, и родственникам погибших их не возвращали. Грелки заменили на фляги до начала похода, иначе не срастается.

Наша интуитивная догадка о назначении грелок в списке снаряжения группы «Хибина» нашла подтверждение в отчете о походе по Северному Уралу. Состоялся он в феврале 1957 года под руководством Игоря Дятлова. И вот какие строки можно прочитать в походном дневнике, приложенном к отчету.

«14.02.57. Через три часа ходьбы — обеденный привал. Первый и последний раз разжигаем костёр во время обеда. (А в дальнейшем трёх грелок, наполненных какао ещё с утра, нам хватало для непродолжительного обеда).

15.02.57. Около трёх часов дня обед. Тёплое какао из грелок, сухари, масло — вполне достаточно для непродолжительного обеда».

Вопрос: зачем группе «Хибина» потребовались грелки? — прояснился окончательно.

Но другой: почему Игорь Дятлов в итоге грелки не взял, заменив их на фляги? — так и остается без ответа.

Грелка плоская, а если запихать под одежду круглую флягу, возникнет разрыв между слоями одежды, нарушится теплоизоляция, к тому же металл фляги, остывая, будет холодить тело. Не вариант. И о том, насколько «удобно» разогревать флягу на свече и т. п., мы уже рассуждали достаточно.

Какая же муха укусила Игоря Дятлова, раз он отказался от своей отличной выдумки в пользу гораздо менее реального плана?

Представляется, что дело происходило примерно так.

Комната общежития УПИ, идет подготовка к походу, Игорь Дятлов просматривает список снаряжения: что уже есть, что предстоит раздобыть. Подчеркивает цифру «4» против слова «грелки» — надо бы послать кого-то в аптеку за ними или сходить самому.

И тут в комнату заходит Кривонищенко, только что вернувшийся в Свердловск. И с торжествующей улыбкой извлекает из сумки два новеньких сверкающих термоса «Олень», на полтора литра каждый! Вот, дескать, чем папа порадовал к этому походу!

Вдвоем придирчиво изучают обновы. Дятлов в сомнениях: три литра вроде маловато на десятерых — и на дневной маршрут, и на обед, и на вечер. Может, все-таки взять одну-две грелки? Посовещавшись, решают так: на маршруте до обеда использовать флягу, завернув в запасную одежду в видах теплоизоляции, — не так уж долго, слишком сильно не остынет. А в обед и далее использовать напиток из «Оленей». Тогда всем хватит.

К черту кофе с резиновым запахом! Будем пить нормальный, как белые люди!

И грелки пропадают из общего инвентаря, вместо них теперь фляги — как дополнение к термосам. Сохранился лишь след предполагавшегося присутствия грелок — фланелевые пояса с завязками, которыми надлежало крепить грелки к телу. Их некоторые дятловеды из СССР (не из страны, исчезнувшей с карты, а из Секты Свидетелей Секретной Ракеты) именуют «солдатскими обмотками» и пытаются выставить как доказательство присутствия на месте трагедии военных — т. н. «космодромного спецназа». А вооружен тот спецназ, очевидно, был винтовками системы Мосина: это оружие отлично сочетается с обмотками, к 1959 году давненько исчезнувшими из военного обихода.

* * *

Вот теперь все у нас сходится.

Полученные от щедрот Кривонищенко-папы «Олени» в список Игорь Дятлов не внес. Что отнюдь не означает, что история их обретения — исключительно авторская фантазия. Бинокль в списке тоже не фигурирует, а он у дятловцев был: найден в палатке, опознан. Бинокль привез в поход Рустем Слободин, и это столь же дефицитный аксессуар, что и термосы «Олень», — в магазинах бинокли так просто не продавались.

Получается, что термосы у дятловцев все-таки были? А куда подевались?

Илл. 37. Примус, металлическая спиртовка, термос «Олень», грелка. Любой из этих аксессуаров мог с большим или меньшим успехом обеспечивать дятловцев теплым питьем на маршруте и на обеденных привалах. Но ничего похожего на месте трагедии не нашли, даже грелок, включенных Дятловым в список снаряжения для похода в количестве 4 шт. Почему?

Могли их забрать студенты из поисковых групп? При той махновской вольнице, что воцарилась на склоне Мертвой горы в первые два дня после обнаружения палатки, — вполне могли. Взять на память о погибших сотоварищах. Тем более что память дефицитная и в походах весьма полезная. Смутные сведения о «сувенирах, взятых на память», имеются. Кое-что, якобы по настоятельной просьбе следствия, пришлось вернуть (фотоаппараты, пленки). Спирт возвратить не удалось: он скоропостижно испарился. Загадочным образом уменьшилось количество имевшихся у дятловцев ножей (по плану похода свой нож должен был иметь каждый член группы).

С другой стороны, термос «Олень» — вещь достаточно объемная и приметная. Это не ножик, термос гораздо труднее незаметно припрятать и вывезти. Все поисковики жили вместе, в одной здоровенной армейской палатке, на глазах друг у друга — кто-нибудь бы непременно заметил неожиданное появление термоса у соседа. Поползли бы слухи, и доползли бы до прокурорских. И пришлось бы вернуть «сувениры».

Хорошо. Можно считать, что студенты-поисковики в этом вопросе реабилитированы.

Вопрос: куда же в таком случае подевались термосы?

Ответ: туда же, куда подевался НЗ группы «Хибина».

* * *

«Какой еще НЗ?! — воскликнет любой искушенный в матчасти дятловед. — Не нашли никакого НЗ у дятловцев!»

Да, не нашли. Ни в палатке, ни в устроенном незадолго до гибели лабазе с запасом продуктов. А почему?

Отложить часть продуктов, упаковать отдельно, добавив туда же еще кое-какие вещи первейшей необходимости, и не притрагиваться к упакованному при штатных обстоятельствах — это и называется: создать неприкосновенный запас. На всякий случай. Мало ли что. Зарядит буран дня на три, так что из палатки даже нос не высунуть, — вот тогда НЗ вскрывают и пускают в ход. Это азы походной жизни. Дятлов их не знал? Так отчего Золотарев ему не подсказал? Инструктор все-таки.

Продукты в НЗ отбирают тщательно — не просто отсыпают долю того, долю этого. Берут самые калорийные продукты, но при этом самые легкие. Шоколад в первую очередь. Никакой НЗ не обходится без нескольких плиток шоколада.

Только не надо рассказывать сказки, что шоколад был страшным дефицитом в 1959 году, что кушали его лишь москвичи по большим праздникам, а жители Свердловска в глаза не видели.

Хватало в Свердловске шоколада. Римма Колеватова, старшая сестра погибшего Александра, удивлялась на допросе в прокуратуре 14 апреля: где НЗ? Где шоколад? Что за организация похода? Надо полагать, будь шоколад в те годы недоступен, Колеватова не пеняла бы на его отсутствие.

То есть даже родственники погибших понимали: НЗ должен быть — а Дятлов, опытный турист, о нем позабыл?

Следователи не удивились этой странной забывчивости.

Список оставленных в лабазе продуктов, хранящийся в материалах уголовного дела, очень подробный. Описаны все найденные продукты с точным указанием веса каждого. Шоколада нет. Ни единой плитки. В палатке тоже нет. Либо изначально не было, либо шоколад улетучился вместе со спиртом. В качестве закуски.

Или же шоколад вместе с прочим НЗ «уехал» туда же, куда и термосы (или все-таки грелки), до того, как первые спасатели появились у присыпанной снегом палатки. На лыжах уехал, а как же еще…

* * *

С лыжами вообще история интересная. Никто не знает, сколько в точности лыж нашли на стоянке дятловцев. Даже те, кто нашел, не знают — противоречат друг другу и путаются в собственных показаниях.

Заслушаем их в хронологическом порядке.

Самое начало уголовного дела, лист № 2. Протокол обнаружения места стоянки туристов от 28.02.

«Место ночлега представляет из себя площадку, выравненную от снега, на дне которой уложены 8 пар лыж», — пишет в протоколе уже знакомый нам прокурор Темпалов. В качестве понятых расписываются начальник поискового отряда Масленников, поисковики Брусницын, Шаравин и Куриков. Запомним эти фамилии и отметим для себя: лыж 8 пар, все под палаткой, а рядом с ней ни прокурор, ни понятые ничего похожего на лыжи не нашли.

Листаем дело дальше. Лист № 8. Протокол осмотра лабаза от 02.03.

«У лабаза воткнуты в снег лыжи, одна пара, на носке лыжины повешен рваный гетр», — сообщает нам прокурор-криминалист Иванов. Понятые Масленников и Слобцов подтверждают своими подписями: да, так и есть, нашлись еще одни лыжи.

Общее количество сошлось. Девять туристов, девять пар лыж. Встает, правда, вопрос, как добрался до палатки девятый, оставивший лыжи у лабаза, но не будем пока придираться.

Проходит меньше двух недель после обнаружения палатки. Прокуратура допрашивает свидетеля Масленникова. Допрос длинный и касается самых разных вопросов, но вот что Масленников говорит о своем визите к палатке в роли понятого при прокуроре Темпалове 28.02:

«В палатке Дятлова было 9 рюкзаков, 10 пар лыж, из них 9 пар под дном палатки».

Лыж прибавилось. Под палаткой появилась лишняя пара, и еще одна появилась рядом (по одним сведениям лежала у входа в палатку, по другим — стояла там же, воткнутая в снег).

Вот тут бы Льву Иванову и достать другой документ — протокол осмотра палатки от 28.02, заверенный подписью Масленникова. Достать и спросить: умеет ли тов. Масленников считать до десяти? Если да, то как он тогда насчитал восемь пар лыж, а сейчас говорит, что было их десять? С памятью у тов. Масленникова проблемы или с устным счетом? Не достал и не спросил. А лыж стало в сумме 11 пар. Десять пар у палатки и одна у лабаза.

Но Масленников всего лишь расписался в протоколе, а считал-то лыжи прокурор Темпалов. Его, редкий случай, тоже допросили как свидетеля — почти месяц спустя, в апреле. Вот что он сказал: «У палатки был обнаружен ледоруб, запасная пара лыж. В палатке было найдено 9 рюкзаков, 9 пар лыж, из них все они находились под дном палатки».

Полное совпадение со словами Масленникова. Наверное, прокурор в феврале допустил ошибку в протоколе? 8 и 9 схожие цифры, написал не ту, а Масленников заверил документ, не заметив ошибки? Допустим. Но лыжи у входа? Десятую оба, и прокурор, и понятой, не заметили? Или не посчитали нужным внести в протокол?

Теперь проблема обратная. Лыж стало слишком много. У девяти дятловцев по паре, плюс одна пара запасная — план похода предусматривал один комплект запасных лыж на случай поломок.

Но откуда взялась еще одна пара, одиннадцатая? Или тов. Темпалов и тов. Масленников вновь ошиблись? Оба и в разное время?

А что говорят другие понятые, заверившие протокол от 28.02?

Понятой Брусницын, вызванный позже в качестве свидетеля: «Под палаткой положили 8 пар лыж вниз креплениями». Прав Брусницын или нет, но он не юлит и показания свои не меняет: было 8 пар, и я подписал протокол с 8-ю парами и на том стоял и стоять буду.

Понятого Шаравина не допрашивали, либо протокол допроса в дело не подшили.

Понятой Куриков (охотник-манси) ничего о лыжах не говорит, но его и не спрашивают, дознавателя занесло в другую степь: выпытывает, где находятся священные места манси, да не принято ли, часом, у аборигенов убивать туристов, по незнанию оказавшихся в таких местах. Прокуратура старательно отрабатывает версию «виноваты манси» — и на разночтения в протоколах внимания не обращает. Восемь пар лыж, девять… какая ерунда, право, в сравнении с назревающей сенсацией — раскрытием массового ритуального убийства!

Полистав уголовное дело, можно найти еще несколько свидетельств, но не будем на них останавливаться. Ничего нового — цифры остаются в тех же пределах: от 8 до 11 пар, причем под палаткой либо 8 пар, либо 9.

Однако особняком стоят свидетельства людей, непосредственно палатку обнаруживших за два дня до того, как к ней пришел прокурор Темпалов с понятыми для осмотра и составления протокола.

Слово свидетелю Борису Слобцову (студент УПИ, активный турист, участник поисково-спасательной операции).

«Когда подошли к палатке, то обнаружили: вход палатки выступал из-под снега, а остальная часть палатки была под снегом. Вокруг палатки в снегу стояли лыжные палки и запасные лыжи — 1 пара. Снег на палатке был толщиной 15–20 см, было видно, что снег на палатку надут, был твердый. Около палатки рядом со входом в снег был воткнут ледоруб, на палатке палатки, на снегу лежал фонарь карманный, китайский, который, как установили впоследствии, принадлежал Дятлову.

Не понятно было то, что под фонарем был снег примерно 5–10 см толщиной, над фонариком снега не было, по бокам был немного присыпан снегом. Фонарик взял я первым и обнаружил, что он не был включен. Когда включил я, то зажегся свет». (Листы 299 и 300 УД.)

О лыжах под палаткой в приведенном отрывке ни слова и далее в протоколе допроса ни слова. Оно и понятно: они не видны, они под палаткой и под снегом — расчищать и считать лыжи никто в первый подход к палатке не стал. Главный вопрос был: где люди, что с ними?! Лыжи в такой ситуации нечто вторичное.

На полях отметим: фонарик, найденный Слобцовым, был китайским. И, пролежав четыре недели на открытом воздухе, — загорелся! Снег внутрь не попал, контакты не окислились. (Это к вопросу о китайском качестве 50-х годов.) Но батарейка внутри была, скорее всего, советская. И не разрядилась. Это к вопросу о советском качестве, а заодно о знании матчасти тов. Ракитиным: тот, помнится, утверждал, что батарейки фонариков тех лет приказывали долго жить после часа на морозе и даже раньше. Целую теорию из этого постулата вывел: дескать, дятловцы шли по склону от палатки к кедру сначала со светом, но потом батарейка от мороза «сдохла», и фонарик, ставший бесполезным, был выброшен.

Для справки: использовавшаяся в фонарях тех лет батарея КБС (в просторечии «плоская батарейка», или «квадратная батарейка») выдавала напряжение 4,5 В и была по факту блоком из трех круглых элементов по 1,5 В, объединенных в картонном корпусе, залитых там смолистым веществом, напоминавшим битум. Круглые же элементы выпускались в СССР в двух вариантах: солевые и щелочные — и если первые на холоде действительно не работали, то вторые не теряли рабочих качеств и при тридцатиградусном морозе. Соответственно, плоские батарейки выпускались в двух вариантах исполнения, в летнем и в зимнем, с буквами «Л» и «Х» в маркировке. Разумеется, опытные туристы хорошо знали этот нюанс и никогда не потащили бы с собой в зимний поход бесполезный груз в виде «летних» батареек.

Илл. 38. Советские «плоские батарейки» в зимнем (слева) и летнем (справа) вариантах. Различить их можно с первого взгляда и издалека по крупным буквам «Х» и «Л» в маркировке.

* * *

Вопрос: так сколько же пар лыж лежало под палаткой, когда ее 28.02 осматривал прокурор Темпалов в компании понятых?

Правильный ответ, как уже сказано, не знает никто. И уже никогда не узнает. Утверждать более-менее уверенно можно лишь одно: прокурор обнаружил под палаткой не девять пар лыж и не восемь. Значительно меньше. Если вообще хоть что-то нашел.

Потому что между 26.02. (обнаружение палатки) и 28.02. (осмотр прокурором и понятыми под протокол) в последнем лагере дятловцев и рядом с ним бесконтрольно порезвилась и покуролесила студенческая вольница.

Уж извините, дожившие до наших дней поисковики, и не дожившие извините тоже, но никак иначе ваши давние действия не назвать. Порезвились. И покуролесили. Бесконтрольно.

Сохранение в неприкосновенности места происшествия или даже преступления? Нет, не слышали! Мы ж туристы опытные, сейчас сами все поймем, сами разберемся, что и как здесь произошло. Ага… долгие десятилетия разбирались, погонные километры бумаги исписали, но так и не родилась версия, ничему не противоречащая.

Фляга телепортировалась туда-обратно, спирт из нее загадочным образом испарился. Свод палатки без затей вспороли ледорубом, вещи из нее доставали, никак не фиксируя, что и где лежит. Доставали так «аккуратно», что в результате рулон кинопленки обнаружился позже метрах в пятнадцати от палатки ниже по склону — укатился, и никто не заметил. (Спекуляции на тему: «Зачем дятловцам пленка без кинокамеры? Значит, была, и ее тайком изъяли!» — яйца выеденного не стоят. Лайфхак советских времен: те, кто имел возможность достать кинопленку, разрезали ее на порционные куски и заряжали в фотоаппараты — так получалось дешевле, чем при покупке фотопленки.)

Плюс «сувениры на память», уже упомянутые. Пропадали не только ножи дятловцев. Счет их дневников (бесценнейших документов для восстановления истины) тоже не сошелся! Зина Колмогорова раздала всем участникам похода одинаковые блокноты, все — с дарственными надписями, — для записи путевых впечатлений. Воспользовались ими не все, но и пустых, и с записями блокнотов найдено в сумме меньше, чем выдала Зина.

Версии о том, что недостающие блокноты исчезли в ходе уничтожения следов преступления — зачистки, проводившейся «кровавой гэбней» («космодромным спецназом», беглыми зеками, браконьерами в погонах и просто браконьерами, «черными» старателями, американскими шпионами, мансийскими шаманами, снежными человеками, свой вариант), — представляются изначально ущербными.

Если уничтожать следы, так уж все, а не выборочно. Кто бы стал изучать блокноты на склоне горы, на ветру и морозе, выясняя, есть ли в том или ином записи, способные стать уликами? Всяко не снежные человеки, они по определению неграмотные. И прочие кандидаты в преступники не стали бы. Собрали бы все дневники да и сожгли разом. Или унесли бы все с собой и разбирались с записями в спокойной обстановке.

Стоит признать неприятный для многих дятловедов факт: к пропаже части дневников причастны поисковики и никто иной. Есть слабый шанс, что неизвестные дневники до сих пор целы и когда-нибудь еще всплывут. Но с каждым годом вероятность такой удачи все меньше.

С компасами группы «Хибина» тоже не все ладно. В походе КАЖДЫЙ должен иметь с собой нож, компас, спички. И это не формальный пункт инструкции, которым можно пренебречь, — инструкция та написана кровью пренебрегавших. Мало ли что: отбился турист от своих, отстал, заблудился — наличие у него ножа, спичек и компаса становится вопросом жизни и смерти в самом прямом значении этих слов.

И уж эти-то азы Дятлов знал как «Отче наш», даже лучше: незачем советскому студенту и комсомольцу знать слова молитвы, в жизни все равно не пригодятся.

Можно обойтись без примуса, можно перебедовать без спальных мешков. Но компас, нож, спички у каждого — это святое, это не обсуждается. В плане похода, составленном Игорем Дятловым, все три позиции четко указаны в списке индивидуального (то есть обязательного для каждого) снаряжения. Причем спички упомянуты в списке дважды: каждому дятловцу полагался обычный коробок для повседневных нужд и еще один, упакованный в герметичную баночку, на случай ЧП. Более того, в общественном снаряжении прописаны в дополнение к личным запасные компасы: любой из дятловцев, разбив или повредив свой компас (ударившись, например, случайно запястьем о дерево при заготовке дров для костра), тут же получил бы от завхоза замену испорченному прибору. Потому что компас всегда должен быть при себе, это, повторимся, вопрос выживания.

Компас у мертвых дятловцев был. Один. На руке у трупа Золотарева. Где другие?

Или остальные туристы, завершив дневной переход, сняли свои компасы и оставили в палатке? В ней не заблудишься и от своих не отстанешь…

Хорошо, заглянем в палатку. Вернее, в протокол ее осмотра. Найденное перечислено достаточно подробно, хоть и крайне небрежно: не указано, в каких количествах нашлись те или иные вещи («дневники», пишет Темпалов, не поясняя: сколько дневников? чьи? — ну, нельзя же так, Василий Иванович…). О компасах — ни слова.

Открываем другой документ УД, озаглавленный «Протокол осмотра вещей, обнаруженных на месте происшествия».

Названию вопреки, в протоколе отражен не осмотр, а скорее опознание вещей Юрием Юдиным, но не будем придираться. Работникам прокуратуры виднее, как правильно называть те или иные следственные действия.

В этом документе всё по-взрослому. Указывается и количество вещей, и их определяющие признаки. Например, так: «Телогрейка дамская с искусственным темно коричневым воротником, с резинкой внизу и с пристегнутым капюшоном из синего сатина». Все четко и конкретно, с другим предметом одежды эту телогрейку уже не спутаешь.

И что же в этом протоколе сказано касательно компасов?

Компасы в нем упомянуты в количестве трех штук. Лежали в карманах штормовок Дятлова, Тибо и Кривонищенко.

На этом всё. Новые компасы в деле больше не появляются.

Итого их, вместе с тем, что был найден на теле Золотарева, — четыре штуки. Из девяти как минимум. (Список общего снаряжения явно не был для Дятлова догмой: в нем, к примеру, указан радиоприемник, который дятловцы в итоге с собой не взяли).

Предполагать, что и в истории с компасами тоже видна «зачистка следов», вовсе уж нелепо. Никто из погибающих дятловцев не стал бы выцарапывать на ремешке или корпусе своего компаса «мы ослепли от огн. шара» или что-то вроде того. Бумаги у них хватало даже после ухода от палатки. Блокноты, паспорт, купюры, письма. У Золотарева в карманах лежали две газеты — одна целая, другая разделенная на куски — долго ли черкнуть несколько слов на газетных полях?

Недостающие компасы разошлись «на сувениры». Посчитаем это доказанным фактом.

* * *

Кстати, ещё о «сувенирах». Одна из самодеятельных поисковых экспедиций в район Мертвой горы, состоявшаяся уже в двадцать первом веке и вооруженная современным оборудованием (в частности, металлоискателями), обнаружила в знаменитом овраге артефакт, с тех пор фигурирующий в дятловедческих кругах как «складной ножик Люды Дубининой». Вроде даже кто-то видел такой или похожий ножик у Дубининой не то лично, не то на фотографиях.

Ценность находки невелика. Нож тех лет, да, но его вполне могли посеять поисковики в 1959 году: несколько десятков человек в течение нескольких месяцев, с февраля по май, топтались на ограниченном пятачке — неужели ничего ни у кого не выпадало из карманов?

К тому же сомнения вызывает подозрительно хорошая сохранность ножа. Автору доводилось бродить с металлоискателем «Гаррет» по нежилым деревушкам, сгоревшим в войну и не восстановленным, — и находить самые различные предметы обихода. Ну, не похож «ножик Дубининой» на пролежавший долгие десятилетия в земле, хоть ты тресни. Коррозия практически «съела» бы его.

Дятловеды муссируют тему особых консервирующих свойств болотистой почвы оврага. Но возможно более простое объяснение. Нож и впрямь принадлежал Дубининой, но в овраг вернулся относительно недавно. Это «сувенир на память». Много лет его скрывали, и лишь перед смертью владелец запоздало устыдился и вернул таким замысловатым способом. Или наследники вернули.

Версия чисто умозрительная, никаких доказательств нет. Так могло быть, но не факт, что было.

* * *

Вернемся к лыжам.

Уж их-то растащить на сувениры не могли: лыжи — штука громоздкая, издалека заметная. Хороший сувенир — это нож, компас, блокнот, наручные часы. Сунул в карман и увез — никто не обыскивал убывавших из поискового лагеря. Даже термос «Олень» для сувенира великоват, а уж лыжи тем более.

Все так, и лыжи растащили не на память. Для других целей.

Ключевой свидетель в этом вопросе — Георгий Атманаки. Тоже турист, но к турсекции УПИ отношения не имевший и бревно с Дятловым на субботниках не носивший. Недавний выпускник украинского вуза, он жил в Первоуральске, работал там мастером на заводе. Ходил в походы по Северному Уралу, руководил тургруппами. Участвовал в поисковой операции и находился среди тех, кто побывал у палатки дятловцев раньше, чем прокурор Темпалов и его понятые. Вот что Георгий рассказал на допросе (цитата длинная, но она того стоит):

«Палатка стояла на разложенных лыжах (сколько их было, Атманаки считать не стал, а на допросе ничего не стал выдумывать, — В. Т.), растяжки привязаны к лыжным палкам, причем большинство из них не были повреждены. На скате палатки нашли фонарик, а немного ниже брошены ледоруб, здесь же стояла воткнутая в снег пара лыж, заветренная (северная) сторона палатки была разорвана сплошь и оттуда выглядывало несколько одеял и ватник. Другой скат палатки был завален надутым снегом и лег на дно палатки, завалив все содержимое в ней. Прежде чем начать поиски решили проверить, не осталось ли кого в палатке. Для этого сместили снег и подняли полегшую боковину аккуратно подняли одеяла и ватники. Людей в палатке не было. Осмотрели содержимое. Дно палатки лежало на лыжах (опять не сосчитал, другое в тот момент интересовало сильнее, — В. Т.), поверх этого были уложены ватники, рюкзаки, гетры и прочее мелкое снаряжение.

В головах — на южной стороне были уложены валенки и ботинки, в дальнем правом углу нашли полевую сумку с документами группы, коробку с пленками и деньгами, фотоаппарат и несколько мелких предметов, все было уложено в рюкзак, кроме дневника и документов, отправленных в базовый лагерь. Продолжать дальнейшую разборку вещей не было смысла, а потому все уложили на свои места до прибытия следователя, предварительно приподняв палатку и вытащив оттуда три пары лыж, т. к. проводники собак шли в пешем строю, а остальные лыжи были использованы нами для отметки мест, где были обнаружены тела погибших».

Вот все и прояснилось.

Прокурор и понятые не насчитали под палаткой ни 8 пар лыж, ни 9. Им нечего оказалось считать. Все лыжи к моменту их появления были растащены поисковиками.

Причем растаскивали разные люди и без какого-либо учета. Понадобилось отметить место, где был найден труп или что-то еще, — подошел, выдернул лыжину из-под палатки, унес.

Прокурор Темпалов написал в протоколе беспардонную ложь. А Масленников вполне осознанно эту ложь завизировал своей подписью. Двое других понятых — Брусницын и Шаравин — люди зависимые. От Масленникова, по туристической линии. Именно он утверждал планы походов и мог любого вычеркнуть из списка участников. Поссоришься с ним — и о туризме можно позабыть. Брусницын и Шаравин ссориться с обер-туристом Свердловска не хотели — и подписали заведомую липу.

А последний понятой, охотник-манси Куриков… Да читал ли он протокол? Умел ли вообще читать по-русски? Поставил свою закорючку, где большой белый начальник пальцем ткнул, и вся недолга.

Для фальсификации у Темпалова и Масленникова имелись все основания. Первый на тот момент руководил следствием, второй — поисковиками.

Чем завершится следствие, ясно не было. А при неудаче всегда принято искать виновных в ней. Написать правду — значит, признать, что подчиненные Масленникова непоправимо изуродовали место происшествия, фактически сорвав важнейшие следственные мероприятия, сделав их бессмысленными. Темпалов же никак тому не воспрепятствовал, проявил недопустимую медлительность и слишком поздно явился к палатке (только через сутки после своего появления на склоне Мертвой горы).

А судьба и карьера Масленникова и без того висели на волоске. Именно он разрешил поход, обернувшийся гибелью группы, — и во что его разрешение выльется, в тот момент не предсказал бы никто. Варианты были возможны самые разные, вплоть до суда и тюремного срока.

В результате на свет появился липовый документ: прокурор и обер-турист указали не реально найденное количествоо лыж, а то, которое по их мнению там могло быть.

Девять туристов, девять пар лыж — восемь под палаткой, одна у входа. Все сходится.

Время шло. Следствие продвигалось. Открывались новые обстоятельства. И Масленников с Темпаловым скорректировали цифру. Довели число пар лыж до одиннадцати. Приплюсовали запасную пару, указанную в плане похода. Лыжи Юдина тоже приплюсовали — дескать, отдал вместе со всем своим снаряжением товарищам, возвратившись назад на подводе. О допросе возницы Валускевичуса эта парочка в тот момент не знала: состоялся допрос вдалеке от места событий, в пос. Полуночное, проводило его другое ведомство (местная милиция) — протокол не успел совершить свой путь по инстанциям и попасть в уголовное дело.

Понятой студент Брусницын, похоже, сообразил, что невзначай вляпался в дурно пахнущую историю. И стоял на своих первоначальных показаниях нерушимо и твердо, как гвардия Наполеона при Ватерлоо. Логика в его действиях есть: ошибиться при подсчете лыж — грех небольшой, а вот врать, юлить и менять показания — это уже серьезнее, на такое 95-я уголовная статья имеется.

На самом деле Темпалов и Масленников могли прояснить вопрос с числом лыж даже задним числом, даже оказавшись на изуродованном студенческой вольницей месте происшествия.

Чего проще: собрать всех поисковиков вместе, накрутить хвосты, пригрозить уголовными статьями — и выяснить, кто брал лыжи, сколько, для чего использовал. А затем внести в протокол реальную цифру.

Но не стали т.т. Темпалов и Масленников заниматься такой ерундой. Взяли цифру с потолка (вернее, с низкого зимнего неба) и успокоились.

И мы повторим свой тезис:

СКОЛЬКО БЫЛО ЛЫЖ ПОД ПАЛАТКОЙ ДЯТЛОВЦЕВ, НЕ ЗНАЕТ НИКТО.

А лыжные палки даже так, умозрительно, никто подсчитать не озаботился. Не заинтересовало следствие их количество на последней стоянке дятловцев.

Растащенные лыжи до конца поисков не дожили. Ни одна пара. Известно, что большую часть лыж дятловцы взяли на время в спортклубе УПИ, остальные были их личные. Кто именно на каких шел — вопрос открытый. Кривонищенко точно шел на своих, с остальными дятловцами ясности нет.

В спортклуб лыжи не вернулись. Об этом свидетельствует расписка завскладом клуба Кузнецова Н. Ф. (лист № 255 УД). Лыжные ботинки в расписке фигурируют, 8 пар, и разное другое имущество, до поварешки включительно. Лыжи в списке возвращенного имущества не значатся.

И родственникам погибших лыжи не возвращали, о чем опять-таки свидетельствуют расписки. Многое вернули, но не лыжи.

Скорее всего, все дятловские лыжи сгорели в печке. В той, что отапливала палатку поисковиков. Палатка была большая, армейская, на пятьдесят мест. Дров, чтобы протопить, наверняка уходило немало.

А лыжи поисковики эксплуатировали в условиях жестких. Ветер выдувал снег со склона, обнажая каменистые осыпи. Лес опять же, где хрупкую деревянную лыжину тех времен сломать легче легкого. Лыжи поисковиков ломались. Часто. Обломки отправлялись в печку, а куда их еще девать?

Уцелела единственная пара лыж — запасная, найденная у лабаза и сразу вывезенная в Ивдель.

Так что если вдруг когда-нибудь в будущем в огромном и шикарном музее «Перевал Дятлова» им. Кунцевича вам покажут пару древних лыж и поведают, что именно на них шел к Мертвой горе Золотарев либо Тибо, — не верьте и требуйте деньги за билет обратно. Фальшивка. Может, лыжи действительно тех времен, но точно не те самые. Те самые давно сгорели в печке.

* * *

Дикие нестыковки и косяки уголовного дела, бросающиеся в глаза даже при беглом взгляде, — лучшее свидетельство того, что никто УД в целом не фальсифицировал и не подчищал. Отдельные документы — да, сфальсифицированы, и мы подробно разобрали один случай и его причины. А в целом — нет.

Если подчищали — то отчего не вычистили? Отчего дело такое «грязное»?

Дайте автору этих строк две недели, пишущую машинку старого образца и старушку, умеющую на ней печатать, — и к концу срока вы УД не узнаете. Идеальным станет, комар носа не подточит, все концы с концами сойдутся.

Дело настоящее. И именно оттого настолько кривое и косое.

Такие уж специалисты вели расследование. Ничем не похожие на героев телесериала «Следствие ведут знатоки». Не знатоки ни разу.

Не бывает на свете идеальных людей. Прокуроров тоже. Тем более в затерянных в таежных ебенях прокуратурах вроде Ивдельской.

Глава 10. Не все грибы одинаково полезны или Как Алексей Ракитин заслужил памятник

Все читатели наверняка уже поняли, к чему клонит автор.

Да, именно к этому.

Если некто — назовем его Икс — решил покинуть место трагедии вскоре после того, как она случилась, но задолго до появления спасателей, то с материально-техническим обеспечением ухода проблем у него не возникло.

Есть НЗ с запасом легкой (по весу) и калорийной пищи. Есть пара термосов с теплым питьем. Есть лыжи в широком ассортименте и большом количестве — выбирай любую пару. Иксу в тот момент все равно, но мы-то теперь знаем, что пропажу пары (и даже двух, и даже трех пар) лыж впоследствии никто не заметит.

Кем был этот Икс? — вопрос преждевременный. Ответ на него станет очевидным и однозначным лишь после вдумчивого изучения целого ряда других темных мест дятловской истории.

Но над одним вопросом можно задуматься уже сейчас. Над дальнейшей судьбой Икса. Дошел бы он в одиночку до обжитых мест? Причем не до поселка 41-го квартала и не до Вижая (далее мы увидим, что эти населенные пункты Иксу стоит миновать дальним обходом) — до мест значительно более отдаленных. Таких, что не будут затронуты развернувшейся вскоре поисковой активностью. Две с половиной, а то и три сотни километров в одиночку по зимней тайге — осилил бы?

По первому впечатлению — нет. Замерз бы в пути под елкой, пихтой или березой.

Мы предположили — просто так, для интереса — что Икс уходил от Мертвой горы, опираясь исключительно на дятловские ресурсы. На то, что у дятловцев было (или должно было быть) в наличии, но не было обнаружено поисковиками на месте трагедии. Но главный-то для выживания ресурс — палатка — остался на месте!

Палатки у Икса нет: ее в одиночку не утащить — упакуешь в рюкзак, и больше уже ничего не взять. А как без палатки согревает костер, нам продемонстрировали окоченевшие трупы Дорошенко и Кривонищенко. Замерзли парни в непосредственной близости от костра, пытаясь согреться, чуть не залезали в него, судя по ожогам и прожженной одежде. Не согрелись и умерли от переохлаждения.

Автор этих строк, будучи юн и наивен, попытался как-то раз провести ночь у костра. Им одним, костром, согреваясь. На манер Дорошенко и Кривонищенко. Результат удручил. Согреться не получилось: с одной стороны припекает, с другой холодно — и замерзаешь, и жаришься одновременно. Надо постоянно вращаться, как шашлык на шампуре, чтобы равномерно согреваться, но даже это плохо помогает: как ни крутись, все равно и мерзнешь, и жаришься. Дело было в начале мая, летальный исход не грозил. Но и поспать не удалось, что изрядно подпортило двухдневную рыбалку.

Позже, с годами, пришел опыт, пришли знания и умения, отчасти проистекающие из того самого опыта, отчасти почерпнутые у старших коллег. На самом деле у костра можно переночевать с гораздо большим успехом, чем Дорошенко, Кривонищенко и наивный семнадцатилетний Точинов В. П. Можно оборудовать походную ночевку так, что спокойно выспишься, не замерзнешь — даже зимой, на снегу, в мороз, — и палатка для этого не нужна.

Вот как это делается.

Костер устраивается особый, под названием «нодья». В простейшем варианте это два горизонтальных бревна, одно лежит на другом, как показано на илл. 39.

Илл. 39. Нодья и бивак рядом с ней. Противоветровую загородку (внизу слева) при определенных условиях можно не возводить, но брезентовый тент нужен непременно, без него — никак.

Разгоревшись, такая конструкция горит очень долго, несколько часов — не надо просыпаться и подбрасывать топливо. Полыхает нодья не слишком жарко, и тепло за счет ее вытянутой формы равномерно распределяется вдоль тела лежащего рядом человека. А чтобы другой бок не мерз, там под углом натянут брезентовый тент, он отражает идущее тепло обратно, и оно согревает спящего с другой стороны. Снизу теплоизоляцию обеспечивает толстый слой елового лапника. Есть еще кое-какие тонкости, но не будем в них вдаваться, общий принцип уже понятен.

Насчёт того, откуда пришел этот способ зимнего ночлега под открытым небом без палатки и спального мешка, есть разные мнения. Чаще всего можно услышать, что северные охотники-поморы позаимствовали его у местных аборигенов. Но это не принципиально, к 50-м годам двадцатого столетия способ получил широкое распространение, его знали и практиковали везде, где занимались промысловой охотой. И охотники-любители знали, и геологи, и старатели, и спиртоноши — короче, все, кого ночь порой заставала в лесу.

Можно допустить, что туристы — организованные, вроде тех, что собрались в турсекции УПИ, — не были знакомы с этим способом ночевки в зимней тайге. Ни к чему им такое. Нодья — для одинокого охотника или старателя, идущего в тайгу за золотишком, максимум — для двоих. Для многочисленной организованной группы такой способ обустройства лесного бивака не годится, ей нужны палатки и печки.

Но такое предположение не проходит. Дятлов пишет в отчете о зимнем походе 1957 года под своим руководством о том, как соорудить нодью, как построить из снежных кирпичей ветрозащитную стенку, и даже как возвести эскимосское иглу. Все эти премудрости Дятлов знал. Но знать и уметь — разные вещи. В критической обстановке последней ночи ничего подобного сделано не было, ничем не прикрытый костер горел практически с нулевым КПД, никого толком не согрев.

* * *

Что непременно должен был иметь с собой гипотетический Икс, чтобы не замерзнуть в одиночку в тайге, чтобы обустроить бивак с нодьей?

Во-первых, топор. Летом, осенью и весной еще можно по беде без него обойтись: нарубить лапник ножом, а на нодью пустить упавшие сухостоины. Но зимой такие сухостоины скрыты снегом — без топора никак. Хотя бы небольшой топорик нужен. Небольшой даже лучше, хоть им придется гораздо дольше валить лесины для нодьи, но ведь все необходимое придется тащить на себе в одиночку, и лишний вес ни к чему.

Во-вторых, нужен брезент. Идеально подходит армейская брезентовая плащ-палатка, но при ее отсутствии подойдет любой кусок брезента подходящих размеров.

Плащ-палаток у дятловцев не было. И нужды в них особой не было. А вот просто брезента было в избытке: 12-местная (такая вместимость указана в плане похода) палатка, сшитая из двух 4-местных. (4 + 4 = 12 — арифметика, конечно, странная, но советский турист — закаленный турист, его теснотой не напугаешь.)

Рассмотрим схему повреждений палатки, нарисованную экспертом тов. Чуркиной, повнимательнее. Та, конечно, не Левитан, но главное отразила: палатка не просто разрезана, она лишилась двух приличных кусков брезента. Отсутствуют. Напрочь вырезаны. Хотя, по логике вещей, если режешь палатку, чтобы побыстрее из нее выбраться, достаточно всего лишь длинного вертикального разреза. Края его разойдутся и можно будет протиснуться наружу. И такой разрез на палатке есть — на рисунке он справа, тянется от конька крыши до места крепления крайней растяжки.

Не удается вылезти через узкий лаз? Тесно? Раненых не вытащить? Ладно, можно сделать П-образный разрез, тогда приличный кусок брезента упадет вниз — и откроется такой проход, что даже самый грузный и массивный человек и сам пройдет, и груз вынесет — раненого товарища, потерявшего способность самостоятельно передвигаться.

Илл. 40. Схема повреждений палатки из уголовного дела: она была не просто разрезана, она лишилась двух приличных по площади кусков брезента. Куда они затем подевались? Эксперт Чуркина над этим голову не ломала, не ее это забота, она написала: «отсутствующие» — и ищите пропажу, тт. прокуроры. Но эти два товарища на мелочи не разменивались, они мыслили глобально: огненные шары в небе, ритуальные убийства на мансийских святилищах… Следы пропавшего брезента затерялись в неизвестности.

Зачем в таком случае терять время и соединять разрезом «ножки» буквы «П»? Или разрывом, судя по рисунку Чуркиной, — снизу ткань оторвана, не отрезана — зачем? Что за странный перфекционист здесь поработал? Зачем полностью отделил куски брезентовой ткани?

Хорошо, пусть перфекционист. Все привыкший доводить до конца. Или, как вариант, идея «лежки в овраге» уже тогда пришла в голову дятловцам — прикрыть сверху убежище брезентом — решение логичное и здравое.

Почему же не прикрыли? Куда подевался брезент? Его нигде не нашли — ни в овраге, ни у кедра. Унесло ветром? А почему тот же ветер не унес мелкие и гораздо более легкие вещи из ткани, в изобилии там разбросанные? Дамский носовой платок остался на месте, а два тяжелых брезентовых полотнища улетели? Не бывает.

Или позже, весной, унесло талой водой? По идее, брезент должен был прикрывать яму-убежище сверху, а ручей тек по дну оврага, и первыми по нему уплыли бы вещи, разложенные на настиле, да и сам настил вместе с ними. Но все осталось на месте, вода туда не добралась. Не срастается.

Еще одно возможное объяснение: брезент пытались использовать для эвакуации раненых, не способных идти. Вырезали кусок, попробовали использовать как носилки или волокушу — нет, не годится: узковат, не взяться за края, когда на нем лежит человек. Отделили от палатки второй кусок, пошире, — о! то, что надо! — и, например, Тибо, не способный шагать с проломленной головой, поехал к кедру на импровизированных носилках.

Вроде складно, но возникает тот же вопрос: где брезент? Куда подевались «носилки» по миновании в них надобности? Где второй кусок, оставленный при таком развитии событий у палатки? Ветер, без сомнения, дул там сильнее, чем внизу. Но отчего-то не унес более легкие вещи: ковбойку, носки, лыжные шапочки. Опять не срастается.

«На сувениры» схомячить брезент не могли. Небольшой клочок еще туда-сюда, но не два же приличных полотнища. Хотя в наше время, когда дятловская трагедия стремительно коммерциализируется, эти артефакты могли бы принести неплохие деньги: запаянные в пластик клочки старой ткани с приложением копии сертификата подлинности разлетались бы как горячие пирожки. Но кто в 1959 году смог бы предугадать такое развитие событий?

Исчезновение брезента можно объяснить в рамках всевозможных экзотических версий, выдвинутых дятловедами. Например, полотнища мог утащить в свое логово снежный человек, чтобы порадовать самку и детенышей. Могли умыкнуть американские парашютисты-диверсанты. Перепутали с радиоактивными штанами и свитером, что им поручили забрать, — и умыкнули. Диверсанты в версии Алексея Ракитина настолько тупы, что могли перепутать что угодно с чем угодно (к теме их запредельной клинической тупости мы как-нибудь еще вернемся, устав от сухих логических выкладок, — будет забавно). Брезент мог пустить на портянки «космодромный», он же «ядерный», спецназ. Или могли…

Впрочем, довольно. Не стоит тратить время на откровенный бред. Экзотические версии пропажи брезента мы перебрали, осталась одна, реалистическая: брезент унес наш Икс. Брезент ему был нужен. Даже жизненно необходим.

Но был ли Икс один? Полотнища пропали в количестве двух штук — может, забрали их Икс и Игрек? И ночевали, лежа с двух сторон от нодьи?

Для ответа на этот вопрос надо определиться с размерами утраченных кусков.

Признаем, что рисовала свою схему эксперт Чуркина, что называется, «на глазок». Но ширину полосы уцелевшей ткани между двумя вырезанными полотнищами указала точно: 42 сантиметра. Если Чуркина хоть как-то выдерживала масштаб, то ширина одного полотнища 50–55 см, длина — вдвое больше. Второе — чуть шире и такое же по длине.

Хватает ровнехонько на один тент для одного человека среднего для тех времен роста (куски брезента надлежит растянуть так, чтобы лежали внахлест, а не встык, иначе ветер будет задувать в щель). Икс действовал в одиночку.

А еще необходим был топор.

Что у нас с топорами?

В палатке их нашли три: два больших и маленький туристский топорик в чехле. Все три не были опознаны Юрием Юдиным во время первого опознания вещей дятловцев, состоявшегося в начале марта. Закономерно: Юдин двигался с группой по населенным местам, где не было причин доставать топоры из рюкзаков для заготовки дров или иных надобностей.

Единственная совместная ночевка в местах безлюдных — в поселке 2-й Северный — тоже обошлась без применения топоров: на дрова пустили старые доски, разломав их руками (очевидно, были те доски подгнившие или тонкие — и дятловцы не стали дожидаться, пока до 2-го Северного доползут сани с их имуществом). А после этого Юдин расстался с группой «Хибина».

Позже, 30 марта, к делу опознания топоров подключились родственники погибших. У одного из больших топоров имелась характерная примета: он шатался на топорище, и его принадлежность была установлена без труда. Он принадлежал Тибо-Бриньолю, что подтвердили сразу двое: тетя погибшего Николая и его сосед по общежитию. Второй топор опознала и получила мать Рустема Слободина.

Лишь маленький топорик в чехле остался бесхозным, что и зафиксировал 31 марта прокурор-криминалист Иванов. Но и у того вскоре нашелся владелец (не у прокурора, у топора): 7 апреля топорик опознал и забрал брат покойного Кривонищенко. Поскольку топор оставался один, никакие его приметы в последней расписке получателя не были указаны: ни размер, ни чехол — просто «топор», и все. Хотя написано это слово столь небрежно, таким «врачебным» почерком, что многие дятловеды сомневаются: точно ли о топоре речь?

А дальше (неизвестно когда) случилось странное. Кто-то (не прокурор-криминалист Иванов: и почерк другой, и чернила не те) надписал сверху на списке неопознанных вещей дату 07.04., а первоначальная дата оказалась зачеркнута. Топоры мгновенно, одним росчерком пера, размножились. Их стало четыре: три получены родственниками Кривонищенко, Тибо и Слободина, один (лишь на бумаге) так и лежит 7.04. бесхозным. Четвертый появился ниоткуда, никто и никогда его не находил. Не было — и вдруг возник.

Но современная наука отрицает случаи митоза (т. е. размножения делением) у топоров. В размножении почкованием они тоже не замечены. Здесь стоит констатировать еще один косяк уголовного дела, и без того богатого на косяки: последний, третий топор отдали брату Кривонищенко, но из списка неопознанных вещей не вычеркнули.

Самое интересное, что есть основания утверждать: в поход дятловцы действительно отправились с четырьмя топорами. С двумя большими и двумя маленькими.

Это следует из плана похода — из списка общего снаряжения, уже рассматривавшегося нами, когда речь шла о флягах и грелках.

В строке с топорами (п. 4 списка) тоже имеются крайне любопытные приписки. Изначально топоров два, и эта цифра написана чернилами. Позже Дятлов карандашом плюсует еще один и делает рядом с единичкой пометку «м.». Надо полагать, приехал Кривонищенко и привез свой маленький топорик в чехле. Еще позже — новая корректировка списка. Дятлов, вновь карандашом, исправляет приплюсованную единицу на двойку. Получилось плохо, цифра в результате исправления стала неразборчивой, похожей на двойку и на единицу одновременно. Тогда Дятлов еще раз рисует эту двойку — уже в левом столбце, рядом со словом «топор».

Илл. 41. Фрагмент из списка общего имущества группы «Хибина». Хорошо видно, как прирастало количество топоров в период подготовки похода.

Кому принадлежал этот четвертый топор?

Очевидно, тому, кто присоединился к группе позже всех или одним из последних.

Большой топор попал последним в группу «Хибина» или маленький, туристский?

Скорее всего, маленький. Два больших уже есть, лишний вес тащить не с руки — можно было бы оставить тот, что шатался на топорище.

И Дятлов, наверное, поставил бы в приписке буквы «м., б.» — если бы к первоначально планировавшемуся снаряжению добавились большой и маленький топоры. Но он поставил только «м.».

Как уже было сказано выше, список общего снаряжения — не догма для Игоря Дятлова. Фотоаппаратов (п. 16) у дятловцев в итоге оказалось больше, чем было указано в списке. Радиоприемник (п. 12) они вообще не потащили с собой. Но с этими строками списка Дятлов никак не работает, никаких исправлений, добавлений и приписок не делает. С топорами все иначе, они важнее для похода, ими Игорь интересуется гораздо больше. Отслеживает изменения их количества и все фиксирует. Можно считать доказанным, что группа «Хибина» несла с собой четыре топора, но на месте трагедии были найдены лишь три.

* * *

Итак, наш гипотетический Икс теперь неплохо экипирован для марш-броска по тайге. Есть продукты, есть теплое питье в термосе или в двух, есть все, чтобы оборудовать безопасный одиночный бивак, — и брезент, и топорик. Можно трогаться в путь.

(Иные дятловеды, читавшие эту книгу в черновиках, настаивают, что термосы «Олень» взяты автором с потолка и высосаны из пальца. Чтобы не спорить по пустякам, согласимся: теплое питье могло быть в двух привязанных к телу резиновых грелках — уже прилично остывшее, но при быстром движении согреется. Ничего такое допущение в нашей концепции не меняет.)

Но откуда он взялся, этот загадочный персонаж? Кто такой? Как приблудился к стоянке дятловцев? Откуда пришел?

Последний вопрос могли бы осветить охотники-манси. В деле распутывания следов они были на голову выше всех, кто собрался на склоне Холатчахля в конце февраля 1959 года.

Но манси были единодушны: никто чужой к месту трагедии не приходил и с него не уходил.

Следствие не поверило им безоговорочно: охотники могли прикрывать кого-то из своих. (Утверждение, что широкие охотничьи лыжи либо снегоступы следов не оставляют, не более чем миф, неизвестно кем запущенный — в материалах УД есть упоминания о широкой мансийской лыжне. Да и в жизни автору доводилось ходить на охотничьих лыжах и видеть, как ходят на снегоступах: следы остаются в обоих случаях.)

Утверждения манси проверяли и студенты-поисковики, и авиация, тщательно все обыскав в приличном радиусе и больше делая упор на исходящий след (судьба оставшейся четверки дятловцев оставалась под вопросом, и отрабатывались все версии, в том числе и такая: последние четверо могли уйти куда-то далеко).

И туристы, и авиаторы подтвердили слова манси: нет чужих следов, ведущих в район поисков или из него.

* * *

Рано или поздно любой дружащий с головой дятловед (а таких все же большинство) осознает, насколько не сочетаются эти два факта: тяжелейшие телесные повреждения у троих дятловцев, неоспоримо свидетельствующие о насильственной смерти, — и отсутствие следов тех, кто мог эти повреждения нанести. Речь не о следах непосредственно у палатки, кедра и оврага: те не сохранились к началу поисково-спасательной операции — нет чужого длинного следа, ведущего к Холатчахлю, отдельные участки которого непременно уцелели бы, как уцелели протяженные участки лыжни самих дятловцев.

Для дятловеда, осознавшего это Главное Противоречие Дятловедения, наступает момент истины. И момент выбора. Каждый выбирает для себя, благо есть из чего: многочисленные «конфессии» и «секты» уже предложили множество решений.

Кто-то, очевидности вопреки, примыкает к «стихийщикам»: винит в трагедии лавину (или ее разновидность, т. н. «снежную доску») либо ураган — дескать, те выгнали дятловцев из палатки и не позволили в нее вернуться, а мороз и ветер завершили дело — преступления нет, есть удивительно неудачное для туристов сочетание природных факторов. Кто-то заходит в своих фантазиях еще дальше, назначая в «убийцы» смерч, шаровую молнию, инфразвук, что якобы издают камни-останцы, обдуваемые ветром, и прочую экзотику. Но всем им приходится изобретать самые дикие и неправдоподобные причины тяжелейших травм, убивших Дубинину, Тибо-Бриньоля и Золотарева.

Другие привлекают для доставки убийц технические средства, не оставляющие следов на снегу. Вертолеты, привозящие «космодромный спецназ» или генералов-браконьеров. Самолеты, сначала выбрасывающие парашютистов, а затем подцепляющие их «небесным крюком». Пилотируемые «огненные шары» и прочие летучие тарелки.

Третьи начинают копать в сторону междоусобных разборок в группе. Этот вариант в первом приближении кажется более реалистичным, чем «небесные крюки» и шаровые молнии.

Однако не бывает беспричинных конфликтов. Повод для конфликта может быть любым, самым мелким и идиотским — автору доводилось знавать человека, насмерть зарезавшего двумя ножами соседа по коммуналке после отказа сыграть с ним в шашки, — но всегда имеются глубинные причины, которые в случае того убийства наверняка вызревали не один месяц.

Мы недаром на протяжении целых трех глав разбирали «линии разлома», образовавшиеся в группе дятловцев. Никак они не могли обернуться причинами смертоубийственного криминального конфликта. Никто в здравом рассудке не станет ломать ребра инструктору, навязанному группе, — ломать только за то, что тот не ходил с ними раньше в походы и принес «контрабандой» фляжку спирта.

И вырывать язык, склонный «подливать масла в огонь», тоже никто не стал бы, находясь в здравом рассудке.

Впрочем, то — в здравом.

А вот что сказал в 1959 году турист-поисковик Георгий Атманаки (на допросе, под протокол): «Можно подумать, что делали это люди сильно ослабевшие, либо с затуманенным рассудком».

С затуманенным.

Чем можно затуманить рассудок до такой степени, чтобы слетели все тормоза?

Самый очевидный ответ — алкоголь — отпадает. Никаких его следов в крови дятловцев экспертиза не нашла.

Наркотики? Практически невероятно. В 1959 году эта напасть не получила столь широкого распространения, как в наши дни. Наркотики имели хождение среди молодежи не в Свердловске, а в тех регионах, где анаша или препараты опия были традиционной забавой. В Средней Азии, например.

Рустем Слободин (чисто теоретически: его серьезные занятия спортом не очень совместимы с наркотой) мог бы привезти такую привычку из Средней Азии, где долго жил. Но трудно поверить, что он сумел бы склонить к совместному потреблению группу «Хибина» либо ее значительную часть. А в одиночку не смог бы натворить все, что произошло.

Поневоле в голову приходит мысль о веществах, которые для воздействия на психику никто обычно не использует. Например, о содинениях марганца, вызывающих т. н. «марганцевое безумие».

О нем чуть подробнее.

* * *

Ивдельский район, с одной стороны, богат полезными ископаемыми: золото, бокситы, железно-марганцевые и медные руды. А с другой — беден, такой вот парадокс. Залежи обширные, но содержание в породах того, ради чего затевается добыча, невелико. Поэтому разведанные геологами много десятилетий назад запасы большей частью так до сих пор и лежат под землей. Рудники и ГОКи в чистом поле (в нашем случае в девственной тайге) не построить: нужна инфраструктура, нужны нормальные подъездные пути, железная дорога в первую очередь — а ее нет, строить дорого, и отбиваться вложения будут очень долго.

Железная дорога «Ивдель — Лабытнанги» с ответвлениями, позволяющая добраться до подземных богатств Северного Урала в тех местах, где пролегал маршрут дятловцев, давным-давно спроектирована в рамках еще более глобального проекта «Урал Промышленный — Урал Полярный», и первые поезда должны были пойти по ней в 2015 году, дав толчок развитию горнодобывающей промышленности в районе. Но не пошли: вмешался кризис 2008 года, потом еще что-то вмешалось, скачок курса валют, санкции-контрсанкции — и проект заморозили… Основной отраслью промышленности в Ивделе и на прилегающих территориях по-прежнему остается лесоразработка, как и во времена Дятлова. Добыча железно-марганцевой руды производилась лишь на Полуночном месторождении (одном из девяти разведанных) в непосредственной близости от города Ивдель, благо рядом есть железная дорога, — и оно практически исчерпано.

Руды, как уже нами сказано, в Ивдельском районе залегают относительно бедные, но в районе Мертвой горы имеется некая магнитная аномалия, отклоняющая стрелку компаса почти на тридцать градусов, — факт, не раз отмечавшийся приезжавшими туда экспедициями дятловедов и свидетельствующий о локальном скоплении манганитов и бурого железняка недалеко от поверхности (в Северо-Ивдельском железорудном бассейне эти породы идут, так сказать, в комплекте). Неудивительно, что дятловеды-конспирологи накрутили вокруг заурядного геологического факта множество теорий самого мистического толка.

Вода и почва в районе Мертвой горы в таком случае должны содержать соединений марганца гораздо больше нормы. А они, эти соединения, обладают нейротоксичным действием — вызывают то самое «марганцевое безумие», т. е. расстройство психики, проявляющееся беспричинными страхами, гиперраздражительностью и агрессией. Проще говоря, «марганцевые безумцы» начинают неспровоцированно бросаться на окружающих, порой — на близких им людей.

Ах, как бы все хорошо объяснила такая версия! И бегство от палатки, и беспричинный по видимости конфликт с последующим периодом апатии и полного упадка сил — все идеально ложится в клиническую картину «марганцевого безумия».

Однако есть одно «но».

Не бывает в природе таких концентраций солей марганца в воде, чтобы заработать «марганцевое безумие» за считанные дни. Не встречается. Дятловцам пришлось бы прожить пару лет на склоне Мертвой горы, дожидаясь, когда в организмах накопится количество отравы, достаточное для сдвигов в психике. Зарабатывают эту болезнь люди, занятые на производстве марганца годами.

А если даже допустить невероятное: что случился природный феномен и вода стекающего к Лозьве ручья перенасыщена марганцем сверх всяких пределов — сразу встает вопрос: отчего поисковики, два с лишним месяца пившие ту же самую воду, не посходили с ума и не поубивали друг друга?

Ещё одна версия не оправдала надежд и отправляется в утиль.

* * *

Что еще могло воздействовать на психику дятловцев?

Дятловеды напридумывали множество ответов на этот вопрос. Например, по мозгам участникам группы «Хибина» ударил некий секретный психотропный препарат, в испытаниях которого туристы не пойми с какой радости согласились поучаствовать в интересах советской засекреченной науки.

Или вот еще: во всем виновата корейка! Да, та самая копченая свинина, которую свидетели, побывавшие в найденной палатке, называют кто ветчиной, кто корейкой, кто салом. Корейка, оказывается, была заражена ботулотоксином, вызывающим ботулизм! Дятловцы вкусили отравленного деликатеса — и спустя какое-то время почувствовали симптомы отравления и дружно рванули наружу. Что называется, до ветру. Так спешили не наделать в штаны и не изгадить рвотой свои вещи, что даже распороли ткань палатки. Причем фигуральное выражение «до ветру» оказалось вполне буквальным: ураганный ветер погнал полураздетых туристов вниз по склону и не позволил вернуться. А ботулизм, оказывается, воздействует и на психику, и разборка у кедра на тему, кто виноват, кто притащил зараженный продукт, завершилась жестокой рукопашной и членовредительством. Редкой красоты версия. Подарим ее автору еще один аргумент: лучше других одетый и обутый Золотарев поплатился-таки за то, что задержался в палатке, одеваясь-обуваясь: при осмотре его тела в морге эксперт Возрожденный обнаружил следы каловых масс, испачкавших нижнее белье, что отражено в акте судебномедицинской экспертизы.

Но если отсеять весь лютый бред, то в сухом остатке останется-таки одно вещество. Вернее, один продукт, содержащий это вещество: галлюциногенные грибы видов Amanita muscaria и Amanita pantherina.

Говоря по-русски, обычные мухоморы. Красный и пантеровый. В них содержатся иботеновая кислота и мусцимол — сильнейшие галлюциногены. Медики не считают эти вещества наркотиками, так как физиологическая зависимость от них не возникает, но у правоохранителей галлюциногенные грибы фигурируют в тех же статьях, что и конопля с опийным маком — за выращивание в крупных объемах с целью переработки и продажи можно получить до двух лет лишения свободы (собирать с корзинкой в лесу вроде не возбраняется).

Мухоморы подходят нам по всем статьям.

Они не просто в изобилии встречаются в тайге уральских предгорий. Они неотъемлемая часть исконной культуры местных аборигенов. Шаманизм коренных народов Севера и Сибири тесно связан с употреблением этих грибов: галлюциногены — своеобразный «ключ», открывающий шаманам путь в «Верхний» и «Нижний» миры.

Но не только шаманы «причащались» мухоморами. Охотники использовали малые дозы либо молодые грибы с небольшим содержанием галлюциногена как стимулирующее средство на охоте, во время долгих трудных переходов и т. п. Впрочем, понятие «малая доза» — очень относительное. Ситуация та же, что и с крепким алкоголем, только наоборот: смешные для аборигенов дозы, помогающие лишь бойчее бежать на лыжах, могли стать очень опасными, даже фатальными для здоровья непривычного русского человека.

Клиническая картина при передозе мухоморов многообразна, и все симптомы идеально стыкуются с теми из событий, происходивших на склоне Мертвой горы в ночь на 2 февраля 1959 года, что удалось восстановить.

Беспричинный страх, причем очень сильный. Знакомые люди неожиданно оборачиваются чужаками, бесконечно опасными. Вообще все начинает казаться неимоверно опасным: и вещи, и места, и зауряднейшие события — хочется немедленно от всего бежать, спасаться, прятаться. Ну, чем не причина для панического исхода дятловцев из палатки?

Не менее вероятен и другой выверт психики с тем же генезисом — беспричинная агрессия, причем сопровождающаяся резким приливом энергии и физических сил. Знаменитое «боевое безумие» викингов-берсерков современные исследователи объясняют как раз приемом мухоморов перед битвой. Правда, польза от таких бойцов сомнительная. По крайней мере скандинавские конунги запретили своим воинам употреблять мухоморы уже в одиннадцатом веке. Слишком часто случалось, что боевой безумец с мечом или топором не мог правильно рассчитать время «прихода» — и обрушивался не на врагов, а на своих же товарищей, превратившихся для него во враждебных чужаков. И если ребра Люды Дубининой переломаны кем-то действительно в приступе берсеркизма, то ломали их не ей, своей доброй приятельнице и соратнице по походам, а неимоверно опасному чужаку.

Еще один симптом — проблемы со зрением. Все предметы кажутся значительно крупнее, чем они есть, — и взять, например, ложку человек «под грибами» тянется обеими руками. Внешне это выражается в расширении зрачков на всю радужку. У первой пятерки дятловцев эксперт исследовал и описал зрачки дотошно (у четверых, найденных последними, объектов для такого исследования не оказалось: глазные яблоки либо вообще отсутствовали, либо деформировались и ввалились внутрь). Так вот, у первых пятерых зрачки были сильно расширены. У всех. И если у Колмогоровой, Дятлова и Слободина это можно объяснить темнотой, то Дорошенко и Кривонищенко умирали, лежа у горящего костра, в условиях достаточной освещенности — естественным путем их зрачки не расширились бы.

Умерли оба, кстати, не успев извести все собранное топливо. С какого-то момента просто перестали его подбрасывать в огонь. А ведь совсем незадолго до того были более чем активны — лазали за дровами на кедр аж на высоту второго этажа. И вдруг — резкий приступ апатии и безразличия ко всему на свете. Это еще один симптом передозировки галлюциногенами — для синдрома, вызываемого A. muscaria и A. Pantherina, характерны чередующиеся фазы дремоты и возбуждения. Возможны сильные судороги, при этом изо рта идет пена. Следы такой пены обнаружены на лице Дорошенко.

Характерно, что содержащиеся в мухоморах вещества действуют на людей (как и любые психотропы и галлюциногены) очень избирательно при одновременном приеме примерно одинакового количества. Все зависит от индивидуальных особенностей организма, самых разных, начиная от массы тела и заканчивая психоэмоциональным состоянием. Может отличаться и время «прихода», причем весьма значительно. Фаза возбуждения может развиваться с самыми разными сценариями: кого-то охватывает приступ агрессивного безумия, а кто-то лишь ощущает беспричинную эйфорию и прилив сил. При этом фаза апатии и сонного отупения наступает и у тех, и у других, но опять-таки не одновременно.

* * *

Разумеется, отыскать в заснеженной тайге мухоморы дятловцы не могли. Но эти грибы не теряют своих свойств в сушеном виде. Их сухие ломтики можно есть, как чипсы, можно сделать отвар — вариантов много.

Версию со случайным отравлением галлюциногенными грибами не стоит рассматривать. Даже если у дятловцев был с собой мешочек с сушеными грибами, между которыми затесался мухомор, и утром 1 февраля этот мешочек высыпали в варившийся гуляш — доза каждому едоку досталась бы не способная вызвать серьезные последствия. А много мухоморов вместо обычных грибов случайно не насушить. Слишком уж характерный вид у A. muscaria и A. pantherina, прямо-таки предупреждающий об опасности, и всем, даже не самым заядлым грибникам, их внешность прекрасно знакома.

Илл. 42. Amanita muscaria, он же мухомор красный. Трудно случайно перепутать этот гриб с каким-нибудь другим, очень уж приметный.

Мухомор, как ни крути, самая известная из поганок. Изредка случаются ошибки лишь с крохотными мухоморчиками, у которых не успели появиться на шляпках пятна.

Нет, все было сделано целенаправленно. Не ясно лишь, кем: кем-то из дятловцев или посторонним?

Но зачем дятловцам ставить рискованные эксперименты над своим здоровьем? Экстрима мало?

Достает, например, Дятлов из рюкзака мешочек: «Вот, ребята, что мне знакомые манси подогнали, говорят, сил от этой дури прибывает немеряно, бесценная вещь в пути! Ну, что, похрустим перед броском к Отортену?» И группа «Хибина» в полном составе начинает с энтузиазмом уплетать сушеные мухоморы.

Ерунда какая-то. Не бывает. Если бы даже решились попробовать народный мансийский стимулятор, то для начала стоило бы причаститься чуть-чуть, осторожно, и не в экстремальной обстановке зимнего похода, а в теплой и безопасной комнате общежития.

Но дятловцы могли употребить галлюциногены, свято уверенные, что высыпали в котел с похлебкой или гуляшом самые обычные сушеные грибы. Мухомор, если снять с его шляпки кожицу с пятнами, ничем после сушки не выдает свою галлюциногенную природу — гриб как гриб.

А вот те, кто угостил ребят грибами, прекрасно знали, что им вручают. Возможно, это казалось вручавшим забавной шуткой: ох, и веселый же вечерок мы им устроим! На всю жизнь запомнят, зарекутся в походы ходить!

Скорее всего, если бы грибы попали в котел во время стоянки на Лозьве, «веселье» не закончилось бы повальной гибелью. Но, на свою беду, дятловцы вспомнили о гостинце, затерявшемся среди прочих припасов, когда сортировали продукты, устраивая лабаз. Вспомнили — и пустили в дело, отведав угощение перед выходом из своего предпоследнего лагеря. «Приход» догнал их в крайне неудачном месте и в крайне неудачных погодных условиях.

* * *

Несколько лет назад, при первой попытке разгадать дятловскую загадку, автор этих строк потратил очень много времени на «грибную» версию. Она казалась способной объяснить всё в поведении дятловцев в ночь с 1 на 2 февраля.

Были составлены подробные хронологические таблицы, показывавшие, как, какими темпами и с какими симптомами развивался галлюциногенный синдром у каждого из туристов, как они общались между собой, находясь в разных фазах и стадиях, к каким последствиям это приводило.

И все сошлось и срослось. Конструкция получилась изящная. Но была она сродни карточному домику: красивая, но дунь — и рассыплется. Слишком уж идеально должно было все совпасть по времени в чередовании фаз торможения и возбуждения у девяти разных людей. Проще говоря, теория была насильно пристегнута к известным фактам, изогнута под них во всех плоскостях — а должна была, по идее, вытекать из известного легко и естественно. Искусственность и надуманность конструкции резала глаз даже ее создателю (увы, в подавляющем большинстве своем дятловеды такой самокритичностью не страдают — да и никакой не страдают, они страдают другими недугами).

К тому же необъясненными оставались некоторые материальные улики, найденные или не найденные на месте происшествия: лыжная палка, разрезанная ножом на куски, отсутствие полотнищ брезента и т. д.

Ах, с какой же неохотой приходилось расставаться с грибной версией! Потому что дальше был беспросветный тупик. Задача, казалось, не имела решения. Есть убитые, но нет убийц, нет следов их прихода и ухода. Оставалось либо податься под знамена сектантов и мусолить какую-нибудь чушь о «космодромном спецназе» или «снежной доске», либо отложить загадку до лучших времен или даже навсегда: ну, не смог, ну, бывает…

Разумеется, был избран второй вариант: логика и здравый смысл решительно восстали против присоединения к сектантам.

А потом в дятловедение пришел Алексей Ракитин и выдал гениальную, без преувеличения, догадку.

На этих страницах сказано много ироничных, даже язвительных слов о теории «конторолируемой поставки», но заслуг Алексея Ивановича никто умалять не собирается и памятник себе в верховьях Ауспии он заслужил.

Гениальная догадка укладывается в одну фразу. В принципе, дальше Ракитин мог ничего не писать. Однако он, увы, похоже, сам не понял, что походя разрешил одну из двух фундаментальных проблем дятловедения — снял глобальное противоречие, загонявшее в тупик многих исследователей. Не понял — и после своей гениальной фразы настучал еще полтора миллиона печатных знаков, смутивших многие умы, но особой ценности не имеющих.

Вот эта фраза:

СМЕРТЬ, ИДУЩАЯ ПО СЛЕДУ.

Это название интернет-очерка Ракитина, и больше ничего писать ему не стоило…

А вот этот след.

Люди, привыкшие измерять расстояние циркулем по бумажной карте или соответствующей опцией на картах электронных, насчитали 43 километра, пройденных группой Дятлова между 2-м Северным и последней стоянкой, некоторые называют даже меньшую цифру — 37 километров. Но с учетом коэффициента спрямления пути длина дятловской лыжни должна быть ещё больше — 55–60 километров.

Человек, вставший на лыжи второй или третий раз в жизни, выдает по хорошо накатанной лыжне скорость около 10 км/час. Чемпион, владеющий коньковым ходом, может выжать добрый тридцатник.

Илл. 43. Лыжня, накатанная дятловцами. Они торили ее несколько дней с большими усилиями, и получился отличный накатанный путь — даже неумелый лыжник мог пройти по нему от 2-го Северного до подножия Мертвой горы за несколько часов — за неполный световой день. Но для широких охотничьих лыж этот путь не пригоден.

Если учесть, что коньковый ход к 1959 году оставался мало кому в Союзе известной экзотикой, а лыжи были самым обычным для Северного Урала средством передвижения, — группа лыжников средних кондиций, не обремененных тяжелой поклажей, могла догнать дятловцев на склоне Мертвой горы за 3–4 часа, выступив из поселка 2-й Северный. Догнать, сделать свое чёрное дело и вернуться обратно по тому же следу.

И никто — ни генетические следопыты манси, ни туристы-поисковики, ни авиаторы — не сумел бы четыре недели спустя обнаружить свидетельства прихода и ухода чужаков.

А возле палатки, кедра и оврага все следы оказались заметены, а позже затоптаны.

Глава 11. Про тюрьму и про суму, или Почему топор шатался на топорище

Вторая фундаментальная проблема дятловедения — это характер травмы, ставшей смертельной для Николая Тибо-Бриньоля. Тяжелейшие повреждения черепа — такие, что его осколки глубоко вдавились в мозг, — и при том ни малейших следов снаружи: ни царапин, ни ссадин на коже.

Даже тех дятловедов, кто приняли и отстаивают криминальные версии, ставит в тупик вопрос об орудии преступления, примененном к Тибо-Бриньолю: такую травму не нанести ни молотком, ни камнем, ни прикладом ружья, ни обухом топора — наружные повреждения непременно останутся. После любого твердого тупого орудия — останутся.

«Стихийщикам» еще труднее. На кожные покровы головы, не получившие повреждений, они даже внимания не обращают: им саму травму объяснить бы, и то хорошо. Объяснения выдумываются самые заковыристые. Например, такое: Тибо не мог так разбить голову, упав с высоты своего роста, — значит, он свалился с дерева. Причем внизу, под кедром, как раз в этот момент у Люды Дубининой случился сердечный приступ от стресса и физических нагрузок при заготовке дров, Золотарев наклонился над ней, пытаясь помочь, — и тут на них рухнул сверху, с шестиметровой высоты, Коля Тибо! Хрясь! — и переломал обоим ребра, а сам приложился виском о камень, очень неудачно лежавший рядом под слоем тонкого снега. Такую картину, единым махом объясняющую сразу три случая смертельной травмы, рисует нам дятловед А. Алексеенков в своей статье, опубликованной в упоминавшемся сборнике под редакцией Кунцевича (стр. 15–18), — и в переносном смысле рисует, и в самом прямом.

Илл. 44. Вот так, по мнению А.Алексеенкова, крайне неудачно совпали в одной точке пространства-времени сердечный приступ, падение с дерева и таящийся в снегу камень. Результат — сразу три смертельных травмы.

Алексеенкову вторит заслуженный дятловед-ветеран Сергей Согрин — он «ракетчик», но умеренный, не распространяющий слухи о кровожадном «ракетном спецназе», ломающем ребра и проламывающем головы. Пролетела, дескать, мимо ракета, обдала палатку ядовитой химией, заставившей убегать сломя голову, а уж дальше туристы погибали от естественных причин. Согрин пишет:

«…С окоченевшими руками и ногами залезть по гладкому толстому ледяному стволу кедра? Скорее всего, попытка не увенчалась бы успехом. Какой мог быть выход? Только один. Соорудить пирамиду, залезая друг другу на плечи. И только самый верхний мог тогда дотянуться до сучков. Повисал ли кто-то на сучке, трудно утверждать. Но, несомненно, то, что необходимо было приложить огромное усилие. На шаткой пирамиде можно было при этом не удержаться, рухнуть вниз. А там корни, мёрзлая земля. Следом могла разрушиться и вся пирамида. Падать могли и головой вниз, и боком, и как угодно.

На вершине этой пирамиды мог быть самый лёгкий участник группы. Таковым был Коля Тибо. Потом Дубинина, следом Слободин. Остальные тяжеловесы — в основании пирамиды. Судя по количеству добытых дров, такая процедура могла повторяться неоднократно. Дальнейшее пояснение о возможности получения травм у кедра не требуется».

Существуют и ещё более экзотические версии, но практически во всех неповреждённые кожные покровы на голове Тибо объясняются незамысловато: головной убор смягчил удар.

Объяснение неубедительное. Довелось видеть голову в стеганом подшлемнике, по которой ударил упавший с изрядной высоты молоток (никогда не гуляйте по стройплощадке без каски!). Защитные свойства у подшлемника неплохие, но все равно кровь из-под него текла обильно, хотя травма и оказалась не смертельной, в отличие от травмы Тибо-Бриньоля.

Ракитин изящно обогнул эту проблему: ну, парашютист-спецназовец же бил, понимать надо! А штатовские спецназовцы каким только хитрым трюкам не обучены специально выписанными из Шаолиня сэнсеями — они и по рыхлому снегу пройдут, не оставив следа, и голову при нужде проломят не твердым тупым орудием, а сконцентрированным пучком энергии.

На самом деле орудие, проломившее голову Тибо, известно давно, просто отчего-то никто о нем не вспоминает в контексте дятловской истории.

Но с орудием разберемся чуть позже, а сейчас поговорим о личности человека, ставшего его жертвой. Иначе не понять, отчего и за что прилетел в его голову этот предмет.

* * *

Из всех дятловцев Николай Тибо-Бриньоль выглядит самым симпатичным.

Весельчак, балагур и затейник, рубаха-парень, душа любой компании. Никто из вспоминавших его не сказал ни одного дурного слова, даже Юрий Блинов, порой отпускавший дятловцам не самые лестные характеристики.

Некоторым читателям может показаться, что не раз упоминавшийся нами Блинов — просто завистливый циник и очернитель, но это не так. Он и о себе пишет без малейших попыток приукрасить действительность, что большая редкость для авторов дневников и мемуаров. Автопортрет, что рисует Юрий Блинов, ничуть не похож на ангела с белоснежными крыльями: обычный студент, со своими достоинствами и недостатками: он может выпить и не стесняется это признать, может провести ночь за игрой в карты, он пишет, как матерился и получил за это наказание — товарищи поставили его в углу на четвереньки и выдали по одному болезненному удару по ягодицам за каждое матерное слово. Таким уж был Блинов человеком — не занимался лакировкой действительности, о ком бы ни писал.

О Тибо-Бриньоле он написал лаконично: «Человек дела».

И все остальные в один голос твердят: замечательный парень! Создается впечатление, что у открытого и общительного Коли нет и не может быть никаких «скелетов в шкафах», никакого «двойного дна». Нет у него сердечных тайн, как у Зины Колмогоровой, нет и просто тайн, как у Семена-Александра Золотарева. Нет сложного и неуживчивого характера, как у Игоря Дятлова.

Видимость обманчива.

Если повнимательнее присмотреться к каноническому образу Тибо-Бриньоля, можно заметить: этот замечательный парень — без прошлого. Все, что предшествует поступлению Николая в УПИ, скрыто в густом тумане. И туман этот — отнюдь не стихийное природное явление, он сознательно напущен самим Тибо-Бриньолем.

Многочисленные биографы дятловцев (в основном — их коллеги по спортклубу УПИ) о прошлом Тибо-Бриньоля говорят нам крайне скупо. Почти ничего не говорят. Вскользь упоминают, что был он сыном французского коммуниста, приехавшего строить социализм в СССР и здесь репрессированного, отсюда и необычная фамилия, — и переходят к вариациям на тему «Знаете, каким он парнем был» — благо есть, что сказать.

Парнем Тибо был замечательным, спору нет. А вот в истории о приезжем французском коммунисте нет ни слова правды. Ее придумал и рассказывал, когда кто-то интересовался происхождением фамилии, сам Тибо-Бриньоль. Лгал он не из корысти и не из каких-либо низменных побуждений — жизнь заставляла. Свою реальную биографию Коле в 1953 году, когда он поступал в УПИ, светить было никак нельзя.

Впрочем, обо всем по порядку.

Корни у Николая действительно французские. Точнее, франко-немецкие. Первый Тибо (тогда еще просто Тибо, без второй части фамилии), Франсуа, прибыл в Россию в начале девятнадцатого века, осел здесь, обзавелся семьей, но женился не на русской девушке — на немке, дочери эмигрантов из Гольштейна.

Подвизался Франсуа Тибо на театральном поприще, но не актером: дослужился до главного машиниста-механика Дирекции Санкт-Петербургских императорских театров; стал родоначальником многочисленного и разветвленного семейства. Часть клана Тибо сохранила французское гражданство, и кто-то из них репатриировался позже во Францию. Другие Тибо перешли в российское подданство и обрусели — именно от них ведет свое происхождение Николай. На каком-то этапе к фамилии Тибо добавилась вторая часть: Бриньоль.

Возможно, то была память о малой родине предков. На юге Франции, в Провансе, есть крохотный городок с таким названием — провинциальная дыра, 15 тыс. населения, мертвый официальный сайт в Интернете, несколько лет не обновляющийся. Однако сведения о людях с фамилией Тибо в архивах городка пока не найдены.

Предки Николая по отцовской линии относились к технической интеллигенции: инженеры, в основном горные, прадед — довольно известный архитектор.

Отец Николая, Владимир Иосифович, — горный инженер, был осужден в 1931 году на пять лет лагерей по делу Промпартии, ее уральского отделения. Мать, Анастасия Прохоровна, — из пролетариев, дочь простого уральского кузнеца — сумела заочно получить высшее образование, стала преподавателем немецкого языка.

На лесосеку Тибо-старшего не послали. Вскоре по прибытии в места заключения (в Тюменскую область) расконвоировали и использовали по специальности — трудился он горным инженером. К нему приехала жена, и у пары в 1935 году родился сын Коля, поздний ребенок (отец приближался к полтиннику, мать тоже была не молоденькая) и не первый в семье.

Илл. 45. Улочка городка Бриньоль в Провансе. Жизнь там явно не бьет ключом.

Легенда о матери — заключенной ГУЛАГа, родившей сына в бараке, — выдумка позднейших времен. Но быть сыном расконвоированного зека — статус немногим более высокий. Если не самое дно тогдашнего социума, то очень близко к нему.

Семья бедствовала. Приличное жалованье инженера тех времен Тибо-старшему не полагалось, платили расконвоированному сущие копейки — вкалывай и радуйся, что не валишь лес в Республике Коми.

Из жерновов ГУЛАГа Тибо-старший не вырвался. Отмотал свой срок и автоматом получил новую «пятерку» — существовала в те годы такая практика — ее отбывал уже вдали от семьи, в сибирской глубинке. Освободился, заодно потеряв работу, бедствовал, болел, никуда не мог устроиться — и умер в 1943 году.

Черные времена для семьи Тибо сменились очень черными. Вдова с маленьким Колей переехала к старшей дочери, жившей уже отдельно, в Кемерово, — но та особо помочь не могла, сама не барствовала, к тому же имела на руках своего ребенка — годовалую девочку. И старший сын, Владимир, помочь не мог: погиб на фронте в том же 1943-м…

Много десятилетий спустя старшая сестра Коли, Елизавета, вспоминала о жизни семейства Тибо:

«Несмотря на все трудности и лишения, в семье Владимира Иосифовича всегда господствовали доброжелательные отношения между всеми членами семьи, взаимная поддержка и исключительное трудолюбие. Труд был основой нашего благополучия и взаимоотношений — живя в Сибири, мы, дети, научились выращивать овощи, ухаживать за животными, запасать для них корм и др. Всему этому с доброй улыбкой и большим терпением научила нас наша мама. Живя примитивной крестьянской жизнью, мы много читали и стремились получить образование, мама во всём охотно помогала нам. Жизнь моих родителей можно было бы назвать ПОДВИГОМ».

Слово «благополучие» выглядит в этом контексте инородным телом, а слово «голод» не упомянуто, но между строк его можно разглядеть. Если дети инженера и педагога учатся «жить примитивной крестьянской жизнью», выращивать овощи и ухаживать за коровой — дела у них очень плохи.

Причем корова наверняка не своя: с коровой, дающей в день несколько литров молока, можно было прожить, не особо бедствуя. Но вдумаемся: городская семья (Осинники какой ни есть, а город) оказалась в деревне — им что, там дом с подворьем презентовали плюс скотину? Пустили пожить к кому-то, и дети отрабатывали жилье, за чужой коровой навоз выгребали — подростки Лиза и Вова и совсем маленький Коля.

Вот такое суровое и безрадостное детство было за плечами весельчака и балагура Тибо-Бриньоля.

Переезд в Кемерово имел существенный плюс: никто здесь Колю Тибо не знал, и он сумел начать биографию с чистого листа (мы помним, что в те годы людям сходили с рук большие вольности при оформлении документов). Учился в школе, вступил в комсомол — и нигде ни словом не упоминал, что он сын репрессированного по политической статье. «Отец инженер, умер в 1943 году», — писал он во всех автобиографиях и анкетах, избегая любых подробностей.

Умалчивая о темных пятнах в биографии, Николай сумел поступить в УПИ, куда в 1953 году детям «контры» хода не было — лишь в 1957-м, после знаменитой речи Хрущева на съезде и массовой реабилитации, двери вузов для них широко распахнулись. Распахнулись, да не для всех — Коля Тибо, будь известна правда о его биографии, не смог бы поступить в вуз даже на четыре года позже. Фигуранты дела Промпартии под реабилитацию не попали, та коснулась в основном коммунистов, пострадавших в 1937–1938 годах, во время Большого террора. А классово чуждых вредителей из Промпартии реабилитировали лишь в 1989–1991 годах.

Так что Николаю Тибо-Бриньолю и в годы хрущевской оттепели приходилось держать язык за зубами и тщательно следить за каждым словом. Балагурил, веселил других — и ни на минуту не забывал о строжайшем самоконтроле.

Мог ли при таком бэкграунде Коля Тибо действительно быть борцом за дело строительства коммунизма? Искренне ли выступал на комсомольских собраниях?

Крайне сомнительно.

У Коли имелись и другие причины относиться к советской власти более чем прохладно. Двое его родственников (родной дядя и муж тетки) были белыми офицерами, служили у Колчака — и угодили в жернова Большого террора, а в те годы «врагам народа» уже не отмеривали детские сроки, как во времена Промпартии. Обоих расстреляли, тетушка пошла по лагерям.

Но был ли шутник и весельчак Коля диссидентом, на что порой намекают дятловеды? Расшатывал ли устои политическими анекдотами и шуточками, исполнял ли сатирические куплеты о Хрущеве, засевающем Заполярье кукурузой?

Тоже более чем сомнительно.

Не для того Коля Тибо поднялся с самого дна, чтобы погореть на такой ерунде. Зиновьев сообщал, что у Тибо хранились в общежитии «запрещенные книги», но не конкретизировал, какие. Политический самиздат? Забугорная антисоветчина от эмигрантского издательства «Посев»?

Позже выяснилось: никакой антисоветчины. Хранилась у Коли дореволюционная научная монография по сексологии с многочисленными илюстрациями весьма откровенного содержания. Шуточка о «профессоре любовных наук Тибо» из дятловского «Боевого листка» приобретает новый смысл, не так ли?

Создается впечатление, что Николай был достаточно аполитичен. Старался любой ценой вырваться со дна, куда его закинула сила обстоятельств, вернуться на то место в социуме, что занимали его предки в старые времена. И не более того.

Старался — но преуспел ли?

Казалось бы, вопрос глупый. Николай закончил институт, получил заветное высшее образование, голод и нужда навсегда остались в прошлом, впереди открывался широкий и светлый путь…

На деле все было иначе. Есть веские основания считать, что зимой 1958/59 годов черная полоса в жизни Тибо-Бриньоля продолжалась.

* * *

У мертвых студентов-дятловцев поисковики нашли деньги — и в одежде, надетой на мертвые тела, и в той, что осталась в покинутой палатке.

Суммы воображение не поражают. У Колмогоровой — 5 рублей, у Дорошенко — 20, у Дубининой — целых 35. Ничего удивительного, студенческая бедность вошла в поговорки. На стипендию в 180 рублей не разгуляешься. (У самого Дятлова имелась приличная сумма, но о ней речь не идет — то была общая казна группы «Хибина».)

По логике вещей выпускники УПИ должны быть богаче студентов: твердо стоят на ногах, получают уже не стипендию, а зарплату инженеров.

Деньги, найденные у Рустема Слободина, эту мысль подтверждают. В кармане у него лежали 310 рублей — не бог весть что, но с «пятеркой» Зины Колмогоровой все же не сравнить.

А другой молодой специалист, Николай Тибо-Бриньоль? Сколько нашли у него?

На теле — 32 копейки мелочью. В штормовке Тибо, оставшейся в палатке, — 1 рубль. Еще раз, прописью: один рубль.

Почему так мало?!

У третьего молодого специалиста, Кривонищенко, не нашли вообще ничего. Но там иное: его раздели, причем срезали и снимали одежду в момент критический, когда деньги потеряли какую-либо ценность для замерзавших людей: ни за тысячу рублей, ни за две, ни за три не купить даже лишнюю пару шерстяных носков. Деньги выпали, и никто не стал их подбирать негнущимися на морозе пальцами. Купюры унес ветер, но не все — две, очевидно, подвернулись под ногу, были втоптаны в снег и позже найдены поисковиками. Трешка и пятерка, в сумме — восемь рублей. Это деньги либо Кривонищенко, либо Дорошенко, иных вариантов нет. Но Дорошенко держал свою наличность в кармане штормовки и никаких оснований делить на части небольшую сумму не имел.

Даже если догадка о ветре, унесшем деньги, не верна, если 8 рублей составляли все денежные активы Кривонищенко на тот момент, что более чем сомнительно, — все равно Тибо-Бриньоль — самый нищий среди троих выпускников УПИ.

(Семен-Александр Золотарев тоже жил не на студенческую стипендию. Но вопрос о его деньгах крайне интересен и заслуживает отдельного и подробного рассмотрения, мы вернемся к нему позже.)

Констатируем: по первому впечатлению Тибо беден, как церковная крыса.

Впечатление обманчивое? Отсутствие денег в походе можно объяснить любой случайной причиной? Можно. Но тогда придется объяснять случайностями еще многое.

* * *

Как известно, часть своего снаряжения дятловцы получили в спортклубе УПИ, остальное собрали с бору по сосенке — у кого что было, то и взяли с собой.

Скорее всего, Дятлов не стал пускать процесс на самотек, раздал задания: ты принесешь то, а ты это. Иначе легко мог случиться избыток одних предметов снаряжения при полном отсутствии других.

Раз уж мы начали сравнивать Тибо и Слободина, двух молодых специалистов, — продолжим: рассмотрим их вклад в общее снаряжение.

Рустем принес топор и бинокль. Бинокль — вещь ценная, бинокли с хорошим увеличением в СССР 1959 года простым гражданам не продавали: ну, как начнут разглядывать с их помощью что-то не то? Речь не об окнах женской бани — о строящемся секретном объекте, например. Бинокль можно было раздобыть по знакомству или купить втридорога на черном рынке. Рустем достал или купил.

Николай тоже принес топор — и двуручную пилу. Пилу он у кого-то одолжил для похода, что зафиксировано в уголовном деле. А топор любопытный: у него имелся дефект — он болтался на топорище.

Работать шатающимся топором попросту опасно, особенно в дальнем походе: тяжелая и острая железяка сорвется с топорища при резком взмахе, прилетит кому-нибудь по руке, ноге или голове, и дело может обернуться крайне скверно при полном отсутствии медиков и больниц в ближайших окрестностях. Понимал это опытный турист Тибо? Не мог не понимать. И все равно притащил непригодный топор. Дефект совершенно точно образовался не в походе, он был изначально, именно по нему топор опознали как принадлежащий Тибо-Бриньолю.

(О том, что такой топор можно без лишних трудов привести в рабочий вид, Николай, очевидно, не знал. И никто другой из дятловцев не знал, дефект ни перед походом, ни на маршруте не исправили. А ничего сложного в ремонте нет: выстрогать и вколотить в топорище новый деревянный клинышек. Нет времени строгать? Можно сделать еще проще: вбить туда же, в верхнюю часть топорища, несколько гвоздей — они сработают как клинья и надежно зафиксируют топор. Но в УПИ таким премудростям не учили.)

Исправить дефект Тибо не сумел, а на покупку нового топора у него не было денег. Он только что внес в общую кассу похода 350 рублей и оказался на мели. Не смог ни у кого одолжить нормальный топор — и притащил старьё, опасное для жизни и здоровья. Дескать, уж как-нибудь, аккуратненько, замотаем изолентой, не будем махать слишком резко…

Разумеется, дефект топора, как и отсутствие денег в карманах, тоже можно объяснить каким-то случайным совпадением, не связанным с финансовым положением Тибо. Но это будет уже вторая подряд случайность. А в нашей версии оба эпизода имеют одну и ту же причину: Тибо бедствовал, Тибо отчаянно нуждался в деньгах.

* * *

Бросим взгляд на запястья двух молодых специалистов, Николая Тибо-Бриньоля и Георгия-Юрия Кривонищенко: какие они носили часы?

Марки часов известны: «Победа» и «Спортивные».

«Спортивные» стоили дороже и считались более престижными. В них было семнадцать «камней», то есть износостойких рубиновых деталей, против пятнадцати в «Победе», у них имелся т. н. арретир, он же «система «Стоп-секунда», они позиционировались как противоударные и пылевлагозащищенные.

Честно говоря, резиновая прокладка, размещенная под крышкой «Спортивных», плохо защищала от влаги. Но конструкция «Победы» вообще не предусматривала такой детали.

А теперь вопрос на миллион из шоу Дмитрия Диброва: часы какой марки принадлежали Тибо, а какой Кривонищенко?

Вопрос сложный, можно взять помощь зала, а ответ узнаем после рекламной паузы.

* * *

Увы, никто из рекламодателей к автору не обратился, и вместо рекламы мы рассмотрим другой аспект жизни Николая Тибо — его жилищные условия. Наверное, они как-то улучшились в сравнении со студенческими временами?

Не улучшились. Студенческая общага сменилась на рабочую, вот и все изменения. И даже в комнате общежития Николай живет не один, делит ее с техником А. Белясовым. Может, и не только с ним, но лишь Белясов отмечен в уголовном деле — именно он опознавал дефектный топор и другие вещи Тибо.

Странно…

Допустим, зарплаты молодого специалиста на аренду съемного жилья не хватало. Ожидать, что работодатель так вот сразу предоставит отдельную квартиру или хотя бы комнату в коммуналке, не приходилось — это надо было заслужить: отработать энное число лет, жениться, завести детей.

Но отдельная-то комната в общежитии?! Это святое, это непременно полагалось Тибо по его статусу.

Советские люди привыкли, что молодой лейтенант, пусть даже только вчера выпущенный из училища, не должен спать в солдатской казарме и питаться в солдатской столовой, а ведь инженер для работяг — то же самое, что офицер для бойцов. Автору доводилось жить в строительных вагончиках-бытовках советских времен, и вот как они были устроены: с одного конца — маленькая кухонька, с другого — общая спальня для рабочих с двухъярусными, как в железнодорожном вагоне, койками. А посередине — помещение для бригадира, крохотное, но отдельное — там он спит, ест, там проводит свободное время, туда он может пригласить для серьезного разговора кого-то из подчиненных. Дистанция между бригадиром и работягами невелика, но она задана и четко выдерживается. Если начальник не будет отличаться от подчинённых наличием привилегий, в глазах советских граждан он не будет иметь авторитета, это будет воспринято как панибратство — и дисциплина полетит к чертям вместе с производительностью труда, выполнением плана и т. п.

Это аксиома, это непременная константа российского бытия: во всех сферах жизни, где есть начальники и подчиненные, между ними непременно должна ощущаться дистанция не только в праве отдавать распоряжения и применять санкции, но и в уровне и качестве жизни, в наличии или отсутствии привилегий. Игорь Дятлов не назначал себя дежурным по лагерю вовсе не оттого, что возгордился и оторвался от товарищей, — он всего лишь понимал эти очевидные вещи, он их усвоил с детства: у него папа много лет проработал на руководящей должности.

Николай Тибо трудится в строительной сфере, статус у него значительно выше, чем у бригадира, — так почему же молодой инженер не живет в отдельной комнате?

Хотя нет. Инженером Тибо был лишь по диплому, а на стройке работал мастером.

Вообще-то мастер — руководящая должность для людей со средним образованием, не с высшим, но нас этот нюанс настораживать не должен. Так было принято в те годы — выпускники вузов начинали карьеру с должности на ступень ниже, чем та, для которой их обучали. Узнай, дескать, производство с низов, прояви себя, и через год-другой мы аттестуем тебя на инженера. Или не аттестуем — если выяснится, что ты лодырь и двоечник, впустую протиравший штаны в институте и купивший себе диплом. Тогда оттрубишь три года в мастерах (раньше уволить не позволяло постановление Совмина, защищавшее права молодых специалистов) — и катись на все четыре стороны. Здравая практика, если вдуматься. Недавний выпускник УПИ Кривонищенко трудился прорабом, не инженером. И турист-поисковик Атманаки, тоже недавний выпускник, работал мастером на заводе в Первоуральске.

Но мастер Тибо или инженер, не столь важно. Отдельная комната ему и в том, и в другом случае полагалась. Почему он в ней не жил?

Ответ все тот же: у него не было денег.

Дело в том, что проживание в общежитии — и студенческом, и рабочем — не было бесплатным, за него приходилось платить. Не много, в разы меньше, чем при аренде жилья в частном секторе, но приходилось.

Например, Золотарев за проживание на Коуровской турбазе ежемесячно платил 300 рублей. Это очень приличная сумма (вспомним среднюю зарплату по стране), но Семен-Александр квартировал там на полном пансионе: кроме жилья, его обеспечивали трехразовым питанием, выдавали спецодежду и обувь, которые вполне можно было использовать как повседневные (спортивные костюмы и т. п.), предоставляли услуги бани, и прочая, и прочая. Золотарев, заплатив три сотни, мог не тратить больше ни копейки и месяц жить, ни в чем не нуждаясь.

В рабочих общежитиях принцип «все включено» не практиковали, и за отдельную комнату Тибо отдавал бы значительно меньше, около 40 рублей. Но даже такая трата показалась ему чрезмерной. И он ютился в одной комнате с соседом, а то и не с одним — в тесноте, зато дешевле.

Плата могла быть иной (цифра «40» почерпнута уже в наши дни из воспоминаний людей весьма преклонного возраста, а людская память вообще не очень надежный источник), но в любом случае обходилась комната в общаге в десятки рублей, а не в сотни.

Любопытно выглядит список вещей Тибо, опознанных его тетей Музафаровой Е. И. (листы 252 и 253 уголовного дела). Характеристики вещей интересные: шляпа старая, одеяло с заплаткой, топор шатается, перочинный ножик сломанный, рюкзак старый… Для сравнения отметим, что у других дятловцев тоже попадаются старые вещи, но немного, по одной на список. Лишь у Тибо почти всё старое, ветхое, ломаное и заплатанное.

При осмотре тела Николая в морге эксперт отметил: «Шерстяной поношенный свитр, одетый на левую сторону». С нижним бельем та же картина: «Синяя поношенная трикотажная майка, которая справа и внизу имеет повреждения разрывы ткани овальной формы размером 2 × 3 см» (лист 352 УД). У других погибших часть одежды тоже была не в идеальном состоянии: порвана, прожжена. Но прожечь майку у костра или порвать при заготовке дров возможности нет. В изношенной майке с прорехами шел в поход только Тибо-Бриньоль.

Наверное, достаточно. Посчитаем за установленный факт: Николай Тибо бедствовал, сидел без денег.

* * *

Но отчего же Тибо-Бриньоль вновь оказался на дне финансовой пропасти? Отправлял всё родным, оставляя себе самый минимум и даже меньше?

Возможно. Но, с другой стороны, черные дни семейства Тибо миновали. Сестре уже не надо нянчиться с младенцем, она работает по специальности — инженером-технологом, что подразумевает неплохую зарплату. Мать тоже не сидит без работы, трудится педагогом, иждивенцев у нее на шее не осталось.

Нет, семья не могла стать той «черной дырой», где исчезали почти все Колины деньги.

Шантаж? Кто-то раскопал подробности истинной биографии Тибо-Бриньоля, — и вытягивал деньги, угрожая разоблачением? Вариант возможный, но умозрительный, доказательств нет. К тому же времена наступили достаточно вегетарианские в сравнении со сталинскими, а заполнял анкеты и писал автобиографии Николай крайне аккуратно: многого не договаривал, но напрямую нигде не врал. Неприятности грозили не столь уж серьезные, не арест и не зона. Даже с работы бы не выгнали: страна обезлюдела после войны, в стране был дикий кадровый голод. Ну, пропесочат на собрании, влепят «строгача», лишат премии — все это временное и преходящее, а затыкать деньгами чужой болтливый рот придется всю оставшуюся жизнь.

С тем же успехом можно предположить что-то иное, например, тайную страсть к азартным играм. Напоролся на шулеров, проигрался, влез в долги… Случается такое даже с хорошими парнями. Проблема у версии та же: ни единого подтверждения ей нет.

Гораздо более обоснованным выглядит предположение, что черная полоса в жизни Тибо связана со служебными неприятностями.

Кунцевич в объемистом сборнике под своей редакцией, изданном Фондом Дятлова в 2018 году, опубликовал отрывок из письма Тибо-Бриньоля, адресованного туристке Валентине Токаревой.

Среди прочего Тибо пишет:

«Я работаю мастером на стройке. Немного тяжело, но под суд еще не отдали. Так что прощай, карьера, куда меня так тянули! Об этом, если будет интересно, можно будет черкнуть потом».

Странно… Отчего Тибо ставит крест на своей едва начатой карьере? К чему бы он завел речь о суде? К тому же в такой странной формулировке: «еще не отдали»? Грозятся отдать? Реальная возможность отсидки замаячила?

Мастер на стройке — должность, связанная с материальной ответственностью, с подотчетными стройматериалами.

А в стране уже несколько лет дачный бум. Начался он с постановления Совета Министров СССР «О коллективном и индивидуальном огородничестве и садоводстве рабочих и служащих» от 1949 года: дачи прекратили быть достоянием исключительно элиты, стали доступны простым рабочим и служащим мелкого ранга. Заодно изменилось их назначение: вместо отдыха, как было раньше, — вкалывайте, товарищи, и в выходные дни, выращивайте для себя картошку и капусту, помогайте родной стране решать продовольственные проблемы.

В 50-е годы дачное строительство набирало и набирало обороты, вокруг больших и малых городов росли как грибы садоводческие товарищества и дачные кооперативы. Государство щедро нарезало им землицу, особенно всякие неудобья, колхозам и совхозам не интересные, а позже даже появился дополнительный выходной — страна перешла на пятидневку (не ради садоводов и огородников, но им это пришлось весьма кстати) — вот только стройматериалами обеспечить дачников в нужных объемах не получалось. Практически всё, что необходимо для загородного строительства, было в большом дефиците. Дачники выкручивались, как умели: что не могли законно купить, то доставали — так это называлось. А если без эвфемизмов, то либо сами воровали, либо покупали краденое.

Для людей, имевших на работе доступ к государственным стройматериалам, наступили золотые дни. Они тащили всё: доски и гвозди, цемент и краску, рубероид и электрофурнитуру — добыча не залеживалась, находила мгновенный сбыт. Их ловили и сажали, но других любителей легкой наживы это не останавливало.

Нет, нет, кто сейчас подумал плохое — больше так не думайте! Мы не будем обвинять Колю Тибо в краже подотчетных стройматериалов.

И не потому даже, что он хороший парень, а такие не воруют ни краску, ни цемент. Причина в ином: слишком мало времени он, выпускник 1958 года, отработал на стройке. Надо ведь сначала хорошенько осмотреться, понять, что и как устроено, что за люди работают рядом и от кого чего можно ожидать, что из плохо лежащего можно взять так, чтобы не схватили за руку. Лишь дурак начнет хапать сразу и будет тут же пойман, а мы не знаем о Тибо ничего, что позволило бы обвинить его в глупости. Напротив, он предстает крайне осторожным человеком — если такой берется за темные дела, то не с кондачка, а десять раз все обдумав и просчитав.

Гораздо вероятнее другое: Николая Тибо подставили.

Матерые строительные волки легко и просто могли обвести вокруг пальца вчерашнего студента. Достаточно было ему поставить пару автографов, принимая дела от предшественника, — не проверив, например, точно ли в ящиках лежит то, что на них написано, а если лежит, то в тех ли количествах. Подписал — и готово дело, теперь уже Тибо-Бриньоль своим карманом отвечает за украденное до него.

Такая версия объясняет все. И очевидную нищету Тибо, и пессимистичный тон его письма, и упоминание возможного суда. Он расплачивался за чужие грехи — отдавал, покрывая недостачу, почти все, что зарабатывал. И все равно, судя по письму, вероятность угодить под суд была не нулевая.

Один из бета-тестеров этого текста задал очень интересный вопрос: а почему Тибо вообще смог пойти в поход с Дятловым? Он ведь еще не наработал на очередной отпуск! Он должен трудиться на своей стройке, а не бродить по Уральским горам!

А ведь действительно:

— Тибо не отработал после выпуска 11 месяцев, необходимых для получения очередного отпуска (как отработал их Кривонищенко);

— он не мог оформить больничный лист на такой долгий срок, вернее, мог, но должен был тогда регулярно показываться врачу и продлевать больничный;

— за него не хлопотало туристское начальство, как за Слободина, чтобы работодатель оформил ему отпуск за свой счет;

— ему не оформили на работе командировку, как Игорю Дятлову на кафедре УПИ.

И что остается?

Его могли уволить.

Нет, не могли, как молодого специалиста, — три года не могли, закон не позволял.

Но из закона были исключения. Например, работник мог быть уволен по ст. 31 КЗОТ «Утрата доверия», которая означает: считаем вором, но доказать не можем — пусть компетентные органы разбираются.

Бинго?

Да, похоже, мы угадали. Подтверждение находится в походном дневнике Юрия Юдина (всплыл этот документ поздно, в 2010-х годах, и доступен стал широкой публике уже после смерти владельца).

В самом начале дневника, предваряя связный текст, разбитый по дням, идут отрывочные записи, сделанные для себя, для памяти, — в основном по итогам разговоров со встреченными по пути людьми. Очевидно, состоялся приватный разговор и с Тибо-Бриньолем, потому что одна запись касается именно его:

«К Тибо работал Свердл в (тресте 89) Главный ин-р Бушков».

Обратим внимание на время глагола. Почерк у Юдина в этой записи торопливый, небрежный, но прочитать слово как «работает» все равно не получается.

Не меньшего внимания заслуживает фамилия главного инженера — зачем она здесь?

Рассказывая о том, как трудоустроился и работаешь, логичнее вести речь о зарплате, об условиях труда, о том, чем приходится заниматься. А не сообщать фамилию начальника.

А вот если уже не работаешь, если тебя уволили или грозят увольнением (отстранили, например, от работы до окончания служебной проверки), да еще таким, что стыдно о нем рассказать вслух всей компании, — вот тогда вполне логично назвать фамилию человека, из-за которого пострадал.

Интересно, сохранились ли в Екатеринбурге архивы 89-го треста? Личные дела работников столь долго хранить не принято, но вдруг? Неплохо бы местным дятловедам прояснить этот момент.

* * *

Ах да, у нас же остался подвешенным вопрос о часах…

Разумеется, правильный ответ лежит на поверхности: те часы, что дороже и качественнее, т. е. «Спортивные», носил Георгий-Юрий Кривонищенко, а Тибо владел непритязательной «Победой».

Но вот что удивительно: когда в мае обнаружили в овраге тело Тибо, на запястье у него были двое часов. Свои и те, что принадлежали Кривонищенко, — «Спортивные» и «Победа».

У дятловедов бытуют два объяснения. Одно… как бы сказать помягче… нет, помягче не получится, и скажем как есть: одно тупое, другое еще тупее.

Судите сами. На Ютубе можно без труда отыскать ролик под названием «Беседа Кана с Юдиным 22.02.12». Весьма любопытный видеодокумент! Начинается беседа резко, с места, без разминки — с вопроса о часах, найденных у Тибо.

Юдину в момент беседы — уже прилично за семьдесят, тем не менее по дальнейшим его ответам видно, что здравый ум он не утратил и память не потерял. Но о часах сказал нечто запредельно нелепое.

Дословная расшифровка:

«Коля… он был такой «свой человек»… ну, добрый очень, хороший… ему доверяли… вот эти часы могли, допустим… ну вот они там были в палатке, да? перед ночлегом он просто обязался их сохранить… и одел себе на это… вот и все. Тут нет никакого ни криминала, ничего. Это просто внутренние отношения в группе, и доброта Коли, доброта…»

Хм… на сохранение? На сохранение от кого и от чего, дозвольте спросить? Ну не завелся же в группе «Хибина» щипач-котлорез, орудовавший по ночам? Или дятловцы подозревали, предчувствовали, что на них надвигается некий катаклизм, в котором недолго утратить часы? Почему тогда один лишь Кривонищенко так доверял хорошему человеку Коле, что отдал ему свои часы? Остальные не доверяли? Считали, что сами лучше сберегут свое тикающее имущество?

Задающий вопросы Кан и сам сообразил, что услышал нечто бредовое. И аккуратно, стараясь не обидеть пожилого заслуженного человека, это констатировал:

«Просто я вот что-то не понимаю. Мы вот, допустим, спать ложимся, я вот беру… Коля, на-ка возьми мои часы! Утром отдашь! Я как-то это не понимаю: для чего?!»

Вот-вот! И мы не понимаем. И никто никогда не поймет.

Вторая версия настолько распространена среди дятловедов, что стала канонической. Воспринимается без обсуждений и сомнений, как догмат. Суть ее такая. Тибо предстояло дежурить на следующий день. И он надел вторые часы, чтобы не проспать. Просто и понятно, не правда ли? Вторые часы — аксессуар дежурного. Как штык-нож на поясе у бойца, дневалящего у тумбочки. По Уставу так положено.

Объяснение стало настолько привычным, что даже Ракитин, вообще-то склонный все критически переосмысливать, повторил его в своей теории «контролируемой поставки»: Тибо на следующий день дежурил, заранее надел вторые часы, чтобы не проспать, а тут вдруг агенты ЦРУ — и пошло, и поехало, и понеслось — стало не до часов.

Кан в упомянутой беседе изложил эту версию Юрию Юдину (без ракитинской концовки, разумеется, без появления шпионов).

Дословно: «Может быть, такое было: допустим, Коля дежурный, мало ли — одни часы… там проспит… вот тебе вторые!»

И заслуженный ветеран мгновенно с версией согласился: ну да, конечно, так все и было: не на сохранение часы вручили, а для дежурства!

Однако вот какой возникает тогда вопрос: отчего Тибо, которого все любят, уважают, ценят и т. д., — отчего он оказался в группе «Хибина» вечным дежурным?

Он ведь только что свое отдежурил, причем два дня подряд, — и снова заступает. Очередь подойти не успела бы. Опять наряд вне очереди? Чем-то снова проштрафился?

Могло быть и так, конечно.

Дружба дружбой и веселье весельем, а наряды по лагерю врозь. Посмеялись шуткам Коли, послушали, как он балагурит, — и хватит, ступай-ка, братец, пилить дрова и кипятить воду, ты сегодня снова дежурный.

Да за что же?!

Та-ак… и завтра тоже дежурный, вот за этот самый вопрос.

Реальная ситуация, как считаете?

Походные записи ничем не подтверждают такую практику, якобы сложившуюся в группе «Хибина». Но и не опровергают.

Хорошо. Пусть Тибо готовился к новому дежурству, уже третьему за пять дней. Спросим иначе: как вторые часы помогли бы ему не проспать?

Происходило бы все в 80-е годы, и шла бы речь о часах «Электроника», вопрос бы не встал: у тех часов имелся противно пикающий будильник. Но до появления и электронных, и кварцевых часов еще очень далеко, на дворе 1959 год.

Вообще-то в Советском Союзе производили и механические наручные часы с будильниками — те не звенели, не пищали, а издавали этакий негромкий треск. Крайне редкие часы, эксклюзивная крохотная серия «Штурманских», в каталоги производителей они не попадали и в продажу тоже, даже в военторги закрытых военных городков. Для космонавтов производились, не иначе, да и то лишь с середины 60-х годов.

Дятловеды в ответ снисходительно поясняют: да не в будильнике вовсе дело, а в светящихся стрелках и циферблате! Часы, которые хорошо видны в темноте, переходили от дежурного к дежурному!

Это похоже на правду. Светящиеся стрелки и цифры встречались и у «Побед», и у «Спортивных», причем у последних чаще. На первый взгляд все логично, а второй взгляд мы бросим на снимки тех самых часов, снятых с руки Николая Тибо-Бриньоля. К стрелкам присмотримся повнимательнее, к цифрам на циферблате.

Странно. Отчего-то кажется, что светиться в темноте должна как раз «Победа», что именно на ее цифры и стрелки нанесен соответствующий состав. А чтобы не получить от дятловедов отповедь: «Креститесь, когда кажется!», откроем каталог часов и запасных частей к ним 1957 года (среди любителей старых часов эта книга известна как «Каталог Трояновского», по фамилии составителя, и считается наиболее полным и информативным справочным изданием из выходивших в 50-е годы).

Илл. 46. Часы Тибо-Бриньоля «Победа» (сверху слева) и Кривонищенко «Спортивные» (сверху справа). Внизу изображения и описания этих часов из «Каталога Трояновского». Крохотное отличие в дизайне секундомера «Победы» в реальности и в каталоге не должно нас смущать. В паспортах к часам так и писали: советские часовые заводы постоянно совершенствуют конструкцию и дизайн своей продукции, так что возможны расхождения.

Часы Тибо, «Победа», отыскиваются там без труда среди многочисленных вариантов оформления и дизайна. Вот они, цитируем по каталогу:

«Победа», оформление ЧН 44 К. Корпус металлический хромированный диаметром 32 мм. Циферблат серебрёный с черными надписями и стрелками. Стрелки синеные. Цифры часовой шкалы, часовая и минутная стрелки покрыты светмассой постоянного действия».

Необходимо отметить, что упомянутая «светмасса постоянного действия», сокращенно СПД, — крайне вредная субстанция. Радиоактивная. Источник облучения, который всегда с собой. Еще в самом начале двадцатого века французский физик Беккерель доказал, невольно поставив опыт на себе, что носить соли радия близко к телу очень не полезно для здоровья, — а как раз хлорид радия-226 обеспечивал свечение стрелок и циферблатов советских часов в 1959 году. Позже часовщики спохватились и заменили СПД люминофором на основе фосфора — соединение тоже далеко не безобидное, но с солями радия не сравнить.

Однако вернемся к каталогу, пролистаем его дальше в поисках вторых часов, «Спортивных».

А вот и они:

«Спортивные», оформление 50 К. Циферблат серебрёный с золотистыми знаками и цифрами 2, 4, 6, 8, 10, 12. Вместо цифр 1, 3, 5, 7, 9, 11 индексы золотистого цвета. Часовая, минутная и центральная секундная стрелка золоченые». Ни слова о светмассе или люминофоре.

Что же у нас получается? Фонящие и светящиеся в темноте часы принадлежали как раз Тибо? Значит, это он должен был отдавать их на время другим дежурным, если версия дятловедов верна?

Именно так и получается. Но он свою «Победу» никому не отдал. Он сам вместо того как-то заполучил «Спортивные» Кривонищенко. Версия о «часах дежурного» отправляется в топку.

Самое простое, самое очевидное решение дятловеды не желают озвучивать. Вот какое: Кривонищенко не отдавал свои часы Тибо-Бриньолю, тот их снял с мертвого тела.

И не озвучат, потому что такой поворот сюжета попахивает мародерством.

Полноте, никакого мародерства нет и в помине. Мы недаром долго анализировали тяжелое детство Тибо-Бриньоля. Иные привычки, пришедшие из детства, — навсегда. Закрепляются на уровне рефлексов.

Автору приходилось плотно общаться с людьми, пережившими блокаду. А еще с теми, кто в осажденном городе не голодал, но чье детство пришлось на 40-е: они хорошо помнили скудные, только ноги не протянуть, нормы по продуктовым карточкам, бешеные цены на съестное в коммерческих магазинах…

Отношение этих людей к продуктам в сытные 70-е казалось смешным: ну что такого, если не доел кусок хлеба, оставил на тарелке почерневшую, перепеченную корку, невкусная же! Ага. Посмотрят так, что рука сама тянется отправить в рот и доесть этот хлебушек. И запасы, запасы, запасы… Ну зачем закупать столько круп и макарон, продаются же на каждом углу и стоят копейки, к чему забивать кладовки? Забивали. Запас карман не трет. Придет война, спасибо скажешь.

В том же ряду стоит трепетное отношение к вещам (товарный голод 40-х не уступал продуктовому, лишь ощущался не столь болезненно, без резей в голодном желудке). Нет, ну смешно же: половину вечера штопать протертую пятку носка, стоящего копейки… Штопали. Бережливость на уровне рефлекса.

Можно держать пари на что угодно: часы появились на руке юного Тибо-Бриньоля гораздо позже, чем у многих его сверстников. А вещь была для тех времен статусная, как мобильный телефон в начале 90-х. Юный Коля, наверное, долго копил на свою «Победу», откладывая пятерки-десятки со стипендии. Возможно, с завистью поглядывал на «Спортивные» Кривонищенко, подаренные папой-начальником, мечтал о таких же, но накопил всего лишь на «Победу».

Часы с мертвого тела он снял без мысли присвоить, или снести в ломбард, или как-то еще использовать к своей выгоде.

Тибо оказался у кедра поздно, когда Кривонищенко и Дорошенко были уже мертвы и раздеты (отчего так получилось, мы выясним позже). Увидел часы, снял с холодной руки, надел на свою. Возможно, планировал отдать потом родственникам погибшего. Возможно, ничего не планировал — действовал, подчиняясь рефлексу: нельзя оставлять на тарелке недоеденный хлеб, а на руке трупа — часы. Не исключено, что сработало давнее желание иметь такие же, опять-таки на уровне подсознания.

Очевидно, что сам Тибо в тот момент, когда снимал часы с руки мертвого друга, не замерзал. Иначе не стал бы возиться с застегиванием ремешка негнущимися пальцами, попросту сунул бы «Спортивные» в карман. Непосредственная опасность ему тоже не грозила. Тибо к тому моменту был в относительном порядке, чего не скажешь об остальных дятловцах.

* * *

Как уже отмечено нами, делать какие-то выводы, исходя из выражений лиц на старых фотографиях, — крайне ненадежный метод исследования. Слишком субъективный. Можно увидеть именно то, что стремишься увидеть, высмотреть те эмоции, что пытаешься найти, — и подогнать задачку под ответ.

Все так, но тем не менее обойти вниманием некоторые снимки из фотолетописи дятловского похода нельзя — именно в свете эмоций фигурирующего на них Тибо-Бриньоля. Все же постараемся как можно меньше додумывать. Остановимся лишь на фактах, зафиксированных бесстрастным объективом.

Илл. 47. Дятловцы готовятся покинуть поселок 41-го квартала. Недавнее прошлое этого поселка сомнений не вызывает: в кадр попал типичный лагерный барак, а на рабочих — одинаковые ушанки и одинаковые черные бушлаты — зековская униформа, только нашивки с номерами отрядов и личными номерами спороты.

Рассмотрим снимок, сделанный перед самым отправлением дятловцев из поселка 41-квартала. Они стоят на лыжах, но рюкзаков за плечами нет — рюкзаки уже сложены на сани.

Вокруг — молодые лесорубы, в центре кадра — знаменитый Огнев-Борода. Дятловцы заняты кто чем. Дорошенко (?) беседует с Бородой, Дятлов прислушивается к разговору, Люда Дубинина с улыбкой уплетает изрядную краюху хлеба — это тот самый хлеб, о котором Дорошенко написал в общем дневнике группы: «Купили 4 булки хлеба. Мягкий теплый хлеб. 2 штуки съели».

А где же Николай Тибо-Бриньоль, душа любой компании, балагур и весельчак?

Он здесь, в кадре. Балагур и весельчак — крайний справа. Выделим его для тех, кто сразу не заметил.

Илл. 48. Весельчак и балагур Н. Тибо-Бриньоль перед отъездом во 2-й Северный поселок. Он сегодня веселит компанию в образе грустного клоуна… Хорошо видна густая щетина — такая могла нарасти за пару недель, не меньше, а в СССР тех лет ходить небритым на работу не было принято. И позже, при исследовании мертвых тел, самую длинную щетину из всех парней-дятловцев обнаружат именно у Тибо. Ходил ли он вообще на работу перед походом?

Мы не будем уподобляться Ракитину, способному из лиц и поз попавших в кадр людей вывести целую дедуктивную цепочку: дескать, здесь любому видно, что Дятлов имел резкий разговор с Золотаревым, по сути произошел конфликт, расколовший группу, и Дятлов потерпел в нем поражение, но не отразил ничего в своем дневнике, именно потому, что потерпел поражение, и другие не отразили в дневниках, потому что прибыли агенты ЦРУ и всех убили. Чезаре Ломброзо, известный толкователь физиономий, завистливо вздыхает, слушая тов. Ракитина.

Мы не будем уподобляться, мы просто посмотрим на снимок и на Тибо, на то, как он шутит и балагурит, как веселит компанию. Сапиенти сат, как говорится.

Илл. 49. Николай Тибо-Бриньоль три дня спустя. Похоже, жизнь наладилась?

Затем сразу же посмотрим на другую фотографию с той же пленки, сделанную пару дней спустя. Золотарев в шляпе Тибо, а тот надел его берет, снова шутит, балагурит, развлекает компанию.

Но все же несколько иначе развлекает, чем в поселке 41-го квартала. Не находите?

Ну, значит, показалось.

* * *

Из поселка 41-го лесного квартала Коля Тибо вышел в настроении самом пакостном. Мрачнее тучи вышел. Карьера накрылась, на шее все туже сжималась финансовая петля, грозила реальная отсидка.

Чуть позже, на Ауспии, после ночевки во 2-м Северном и участка пути по Лозьве, все разительно изменилось. Черные мысли как рукой сняло — и Коля снова обернулся весельчаком и балагуром, душой компании.

Что случилось? Отчего у Тибо-Бриньоля столь резко изменилось настроение? Два дежурства подряд так развеселили?

Не дежурства, конечно же. Все изменила находка, случайно сделанная Тибо во 2-м Северном. Находка показалась панацеей от оставленных дома, но никуда не подевавшихся бед. В конце туннеля забрезжил свет. Финансовая удавка свалилась с горла.

Бедный, милый, наивный мальчик… Он не подозревал, что подобрал и сунул в карман не панацею от бед, а свою смерть. И не только свою.

«Да что же он такое нашел?!!» — возопят читатели, выведенные из себя авторскими недомолвками.

И в самом деле, пора раскрыть карты и расставить слоников по полочкам. В поселке 2-й Северный Коля Тибо нашел…

Впрочем, ответ лучше дать в художественной форме. Один из ключевых моментов дятловской истории этого заслуживает.

* * *

И вот здесь, образно говоря, начинается очень тонкий и опасный лед.

Вольно писать дятловедам разных толков и направлений о погубившем дятловцев снежном человеке, либо назначать в убийцы неких абстрактных, сферических в вакууме космодромных спецназовцев или столь же бесплотных заокеанских парашютистов. Порожденные буйным конспирологическим воображением виртуальные плохиши не подадут в суд, защищая свое доброе имя. И их потомки не подадут. И снежный человек исковое заявление не напишет: он неграмотный.

В нашем расследовании все иначе. Имена будут названы, реальные и конкретные. Но обвинить кого-либо в убийстве на основании лишь совокупности косвенных улик могут только органы, получившие на то полномочия от государства. Обвинить, передать дело в суд — и пусть тот оценивает, насколько весомые доказательства собраны.

Поэтому сделаем так (метод запатентован Борисом Акуниным):

— в документальной части расследования вся совокупность улик и доказательств будет предоставлена;

— художественную часть книги ни в коем случае нельзя рассматривать как обвинение кого-то реального в чем-то реальном: это исключительно художественный авторский вымысел, и хотя все персонажи имеют своих прототипов, их фамилии, а иногда и имена изменены — читатели вправе пытаться угадать, кто есть кто, но это будут исключительно их догадки.

Ничего личного, просто судиться не хочется.

Ну что, приступаем?

Реконструкция № 1. Что можно найти в заброшенном кернохранилище (поселок 2-й Северный, 28 января 1959 года)

— Похоже, здесь, — сказал ЮЮ. — И крыша провалившаяся, и четвертый по правую руку, если вон ту развалюху считать за дом…

— Ну, и как мы туда попадем? — риторически спросил Юра, и по его интонации чувствовалось: никак не попасть, и не стоило вообще ерундой заниматься.

В самом деле, попасть в кернохранилище (если то было действительно оно) удалось бы после пары часов энергичной работы, никак не ранее — да и то если бы сначала повезло разыскать лопату. Широкие двустворчатые двери, открывавшиеся наружу, подпирал громадный сугроб, глубиной самое малое по пояс. Окон строение не имело, лишь под крышей, обвалившейся с одного края, темнели неостекленные отдушины — небольшие, человеку не протиснуться.

— Может, с чердака есть ход вниз? — предположил ЮЮ, разглядывая пролом в крыше. — Не так уж высоко, можно попробовать…

— Не глупи. Ко всему прочему ногу поломать хочешь? Может, тут и не хранилище вовсе, Рогов спьяну всё перепутал…

Коля в дискуссии не участвовал. Стоял, сгорбившись, опершись на лыжные палки, и сосредоточенно разглядывал снег между концами лыж.

Издалека донесся крик.

— Пойдем? — предложил Юра. — Вон, Гося машет, дедуля обратно собрался уже.

— Подожди…

ЮЮ скинул лыжи, прошел к боковой стене — снегу перед ней было поменьше, по колено. В одном месте между грубо ошкуренными бревнами виднелась широкая щель, вызванная легкой кривизной бревна, и затыкала ее ветошь, наполовину выпавшая, трепыхавшаяся на ветру. Выдернув тряпку, ЮЮ приник к щели, всмотрелся в полумрак.

— Не то, — сказал он, разогнувшись. — Оборудование какое-то ржавеет, моторы, барабаны с тросами…

— Ну, так и пошли отсюда, — гнул свое Юра.

— Следующий проверим и пойдем. Если та халупа все же не дом, а какая-нибудь банька, то тогда вон тот как раз четвертый.

Коля молчал.

— Бесхозяйственность, везде бесхозяйственность… — ворчал себе под нос ЮЮ, шагая к срубу, директивно назначенному четвертым. — Вывезти вот эти моторы… ну, даже если не восстанавливать, не перематывать, даже вот в цветмет… знаете, сколько в них меди?

— Если летом геологи уезжали, как бы они твои моторы вывезли без зимника? — рассудительно возразил Юра. — Вертолетом? Так золотыми станут. Актировали, да и все.

— Как-то это все равно неправильно… Сколько ведь труда убито, и времени, и всего, чтоб такой мотор сделать? Ну вот, ты представь, а? И все ржавеет…

Коля молчал.

* * *

— А ведь сюда кто-то ходит, поглядите-ка, — констатировал ЮЮ. — Зачем, интересно?

И в самом деле: у дверей этого сруба тоже намело сугроб, но кто-то расчистил снег — так, чтобы можно было наполовину отворить дверь. С тех пор прошел снегопад, возможно, не один, но снега на расчищенном месте набралось немного.

— Колонковые трубы вывозят помаленьку, — сказал Юра. — Рогов что-то такое давеча болтал…

— Он много чего болтал. — ЮЮ потянул дверь за деревянную самодельную ручку, она поддалась и медленно поползла, толкая перед собой валик снега. — И что-то мне вот кажется… Помоги-ка!

Юра, высокий и плечистый, ухватился за край двери, дернул. Петли взвизгнули, протестуя против такого неделикатного обращения. Дверь сгребла снег, будто крохотный бульдозер, — и открылся проход, достаточный, чтобы протиснуться, не снимая рюкзаков.

— Оно, кернохранилище, — удовлетворенно кивнул ЮЮ, заглянув внутрь.

Здесь было светло — провалилась не только крыша, над большей частью сруба вообще никакой кровли не осталось. Внутрь намело снега, но был он утоптан — тут действительно бывали люди, и частенько. Они же, очевидно, забрали на дрова упавшие сверху обломки.

— Ну, вон они, твои ненаглядные керны, — сказал Юра. — Бери, сколько надо. Штук двадцать хватит?

Он всегда шутил так — с каменным лицом, никак не выделяя шутку интонацией. Два десятка увесистых каменных цилиндров даже троим унести было бы не под силу.

Одни керны лежали в относительном порядке на импровизированном стеллаже, на досках, протянувшихся между двумя козлами, — к некоторым образцам даже крепились тонкой проволокой картонные таблички, но надписи на них расплылись от влаги, не прочитать.

Другие валялись на земляном (вернее, теперь снежном) полу, сваленные небрежной кучей — иные расколоты, разбиты на две-три части. Рядом виднелись остатки второго стеллажа, еще одна пара козел — одни лежали, другие стояли, но дощатый настил куда-то подевался.

— Всегда у нас так, — проворчал ЮЮ, — доски потребовались, а лишних сто шагов не пройти, гвоздодером не отодрать… эх…

— Не занудствуй, — сказал Юра, доставая из футляра фотоаппарат. — Выбирай, что приглянется, и пошагали отсюда.

Коля при виде кернов неожиданно оживился. Присел на корточки рядом с кучей, перебирал, внимательно разглядывал поблескивающие вкрапления. Спросил неуверенно:

— Ребят, но ведь это не золото, нет?

— Золото, — невозмутимо подтвердил Юра. — Только особого сорта.

В камнях он разбирался: в походе по Саянам минувшим летом был ответственным за сбор минералогической коллекции — не расставался с геологическим молотком.

— Ладно тебе… И что, геологи его не заметили? — По тону чувствовалось, что именно этого Коле очень хочется: чтобы геологи действительно спьяну либо сдуру ничего не заметили и не поняли.

— Это, брат, такое специальное золото. Его еще «золотом дураков» кличут.

— Да колчедан это, Колюнь, — пояснил ЮЮ. — Железный колчедан, он же пирит. Начинающие старатели иногда за золото принимают.

— Понятно… Как раз для меня золотишко, в самый раз… Все правильно…

Коля неожиданно заулыбался, выбрал среди кернов два, где поблескивающих вкраплений было больше всего, взгромоздился на козлы, на нижнюю их перекладину. Объявил, держа каменные калабахи на манер дирижерских палочек:

— «Золотая симфония дураков», увертюра в ля-миноре! Музыка народная, слова тоже! Исполняет Вижайский государственный оркестр народных инструментов!

Он выдержал короткую паузу и выдал:

— О-джеки-джо-о-ом-уа-вай-ва-ва-а-а-а!

Взмахнул увесистыми «дирижерскими палочками», но на беду свою слишком резко. Козлы рухнули. Рядом навзничь грохнулся Коля. Дело могло закончиться скверно, подвернись ему под затылок керн. Но подвернулся только присыпанный снегом пол, да и рюкзак за спиной смягчил падение.

— Вау-ва-уай-йо-йо-йо-йо! — закончил он свою увертюру как ни в чем не бывало.

Ребята, дернувшиеся было помочь, успокоились. Юра навел на пострадавшего дирижера объектив фотоаппарата.

…Они откатили от кернохранилища метров на тридцать (ЮЮ ехал, отталкиваясь одной палкой, держа под мышкой вожделенный трофей), когда Коля оглянулся и заметил отсутствие валенок, притороченных сверху к его рюкзаку.

— Черт… выпали, когда растянулся… подождите минутку, я мигом!

Через минутку он не вернулся. Через две тоже.

* * *

Валенки, вложенные один в другой, действительно выпали при падении, отлетели к стене. Чтобы добраться до них, пришлось отодвигать рухнувшие козлы — и, оттаскивая их, Коля заметил кое-что необычное. Один угол увесистой деревянной конструкции ударил по стене, проломив доску и частично развернув ее верхнюю часть. И это явно была не простая доска, пришитая гвоздями к щелястому срубу из неровных бревен.

Через несколько секунд сомнений не осталось: тайник! Сделанный очень тщательно и, похоже, давненько — выдолбленная часть бревен успела потемнеть. Доску удерживал на месте немудреный механизм, но, не зная секрета, случайно — ни за что не откроешь: надо просунуть в небольшое отверстие от выпавшего сучка гвоздь или что-то вроде того и отжать металлическую пластину.

Разумеется, тайник был пуст, кто бы что здесь ни прятал — забрал, когда геологи съезжали.

Разве что… Коля, ни на что не надеясь, запустил руку в самый низ тайника, прикрытый отломившейся частью доски, — и что-то нащупал.

…На ладони лежал кожаный мешочек, напоминавший самый обычный кисет на длинном витом шнурке. Но внутри явно был не табак: весило содержимое тайника прилично — счет шел на килограммы.

«Охотничья дробь… — неуверенно подумал Коля, — браконьерничали втихаря от начальства, прятали боеприпасы…»

Сердце стучало все быстрее, по лбу скатилась капля пота, Коля сдернул с головы шляпу, несколько раз обмахнулся, надел снова.

Кожаный шнурок туго стягивал горловину мешочка, был завязан хитрым узлом, никак не желавшим поддаваться подрагивающим пальцам. А голове все настойчивее звучало, в такт убыстрявшемуся пульсу: «Зо-ло-то ду-ра-ков, зо-ло-то ду-ра-ков».

Снаружи послышались голоса — товарищи, потеряв терпение, звали его.

Коля, так и не одолев шнурок, убрал находку в карман, кое-как приладил доску на место, подобрал валенки и пошагал к выходу. После разберется, что там за дробь.

* * *

— Николай Олегович совершил сегодня открытие государственной важности, — с серьезным видом сообщил Юра. — Обнаружил месторождение золота. Наверняка назовут его именем, и представят к госнаграде, и…

Он говорил что-то еще, о всенародном почете и о «золоте дураков», все смеялись, но Коля не прислушивался, он натянул улыбку на лицо привычно, как перчатку на руку, а сам ломал голову: сказать? нет? Сейчас самый удобный момент объявить: «А вот и первая добыча с нового месторождения!» — и все вместе посмеются над глупой свинцовой дробью.

Но удобный момент миновал, начались прощания-обнимания с ЮЮ, а Коля так ничего и не сказал…

* * *

Цепочка лыжников исчезла вдали, миновав излучину Лозьвы. ЮЮ подошел к саням, положил туда керн и свой изрядно похудевший рюкзак. Сказал вознице:

— Вы езжайте, только не быстро, я догоню.

— Моя Аудра пыстро пегать не опучена, — произнес дедушка Слава со своим неподражаемым акцентом.

…ЮЮ задержался в поселке на три с лишним часа, большую часть времени проведя в кернохранилище. Внимательно осмотрел все керны, ни одного не пропустив: и те, что лежали на стеллаже, и те, что были рассыпаны по полу.

Ничего.

Похоже, Рогов действительно лишь трепался о своих важных находках, не оцененных начальством. Болтал спьяну, распускал хвост перед Зинкой. И странности, подмеченные в поселке 41-го квартала, связаны с чем-то другим.

Свежую трещину на одной из потемневших досок ЮЮ не заметил. Даже не взглянул в ту сторону.

* * *

Мешочек Коля развязал лишь ближе к вечеру, когда обустраивали стоянку на Лозьве. Отлучился в сторонку якобы по нужде и распустил тугую завязку.

Из кисета выпал маленький клочок бумажки с цифрами: «3274» — больше ничего на нем написано не было, понимай как знаешь. И несколько мелких сероватых крупинок выпали тоже, лежали на ладони, ничем не походя на поблескивающее «золото дураков».

Это было золото умных.

Глава 12. Песни под гитару и мандолину, или Почему столь беспардонно лгал Ряжнев

Приняв за основу нашей версии очевидный вывод: любые враждебные чужаки могли добраться до Мертвой горы незамеченными лишь по дятловскому следу — поневоле придется обратить самое пристальное внимание на места, где этот след начинался: поселки Вижай, 2-й Северный и поселок 41-го лесного квартала.

Первый же беглый взгляд обнаруживает там множество крайне интересных для нашего расследования людей и событий, а уж если приглядеться повнимательнее… Впрочем, обо всем по порядку.

Создается впечатление, что Дятлова и его группу всеми силами старались направить к избранным для восхождения вершинам по иному маршруту, не по тому, что в конце концов привел их к гибели. А когда не получилось — всеми силами старались замедлить движение группы, затормозить поход.

Начались задержки в поселке Вижай — до того все шло по плану и по графику.

Обе группы туристов УПИ, Блинова и Дятлова, прибыли в Вижай на одном автобусе; дальше их пути расходились. В Вижае в тот момент проходило общее собрание комсомольской организации — комсомольцы съехались на него со всех отдаленных лесных кварталов, из поселков лесорубов, расположенных там: Вижай был для них локальным центром цивилизации.

Вскоре после прибытия туристов собрание завершилось, комсомольцы засобирались по домам. Для Блинова и его группы незамедлительно нашлась попутка, и они отправились на ней в поселок 100-го лесного квартала, через который пролегал их маршрут (по другой версии — 105-го, а Люда Дубинина написала в своем дневнике, что блиновцы уехали в 41-й квартал, что, безусловно, является опиской). Тепло распрощались с дятловцами, не подозревая, что со всеми, кроме Юдина, прощаются навсегда, — и укатили.

Дятлову и его спутникам надо было в поселок другого лесного квартала, 41-го — и они застряли в Вижае ещё на сутки.

Почему же для них не нашлось попутки? В поселке 41-го квартала не было ни одного комсомольца и оттуда никто не приехал на собрание?

Сомнительно. Дятловцы отмечали в дневниках, что контингент лесорубов в поселке 41-го квартала смешанный: и освободившиеся заключенные, и завербованные, многие из которых — молодые ребята, недавно отслужившие в армии. Хоть несколько комсомольцев да нашлось бы. А не нашлось бы — прислали бы с других участков и создали первичную комсомольскую организацию, чтобы подавала пример и вела разъяснительную работу среди молодежи, ещё не вступившей в ВЛКСМ. Везде и всегда так делали — трудовой коллектив с молодежью, но без комсомольской ячейки, — нонсенс для 1959 года.

Может быть, наоборот, комсомольцев из 41-го поселка приехало на собрание слишком много? И для туристов и их груза попросту не нашлось места в машине, отвозившей приезжих обратно?

Возможно, именно так все и обстояло. Или дятловцам сказали, что именно так все обстоит.

Как бы то ни было, они застряли в Вижае на сутки. За это время успели посмотреть кино в клубе и пообщаться с Иваном Ремпелем, местным лесничим — расспросили у него о дороге, сделали копию с плана местности, по которой пролегал маршрут: карты, доступные в те времена населению, были ненамного точнее той, что украшала пачку «Беломора».

Ремпель старался как мог, отговаривая дятловцев от похода в горы, расписывая поджидающие там опасности, в основном погодного характера: бураны и пр. Позже на допросе выяснится, что сам Ремпель в безлесных горах не бывал — пугал туристов с чужих слов.

Дятловцы не смутились: дескать, трудности-то нам и нужны — такой уж поход, третья категория, понимать надо.

Ремпель сменил тактику. Предложил идти к горам не по льду рек Лозьвы и Ауспии, а по квартальным просекам.

Тем, кто не очень хорошо разбирается в лесном хозяйстве, напомним, что такое лесные кварталы: это обширные прямоугольники, на которые разделен практически весь лесной фонд страны. Размеры прямоугольников зависят от того, когда именно создавалась квартальная сетка в конкретном регионе; самый маленький лесной квартал имеет размер 1 × 2 км. Границами кварталов служат помеченные квартальными столбами квартальные просеки, непременно четко ориентированные по сторонам света — тянущиеся строго с юга на север и с запада на восток.

Вот этими просеками и предложил Ремпель дятловцам двинуться к Отортену. Удобно же: можно катить по прямой, не тратя время на объезды буреломов и прочих препятствий, — за квартальными просеками лесники в обязательном порядке следили: очищали их от нарастающего подлеска, от упавших деревьев и т. д.

Дятлов покивал, сказал, что решит позже, каким путем двигаться к горам, — и сказал, очевидно, так, что Ремпель понял: зря потратил время на уговоры, маршрут никто менять не будет. Понял — и посоветовал пообщаться с Чагиным, самым опытным в здешних краях охотником.

Чагин оказался стариком за восемьдесят, но с охотничьим промыслом завязал всего несколько лет назад и знал о тайге все. Он почти дословно повторил все доводы Ремпеля, будто сговорился с ним (а может быть, действительно сговорился: мы не знаем, какой промежуток времени прошел между двумя разговорами). Идите, мол, по квартальным просекам, не суйтесь на речной лед. Дорога на просеках хорошая, лесовозами накатанная, лес опять же от ветра прикрывает…

Но Дятлов не искал легких путей и остался верен выбранному маршруту.

Позже, на допросах, оба — и Ремпель, и Чагин — старательно акцентировали внимание на том, как старались спасти туристов от гибели в горах. Вот только попытки направить группу на лесные просеки никак не объяснить таким старанием. Путь по речному льду от ураганных ветров защищен даже лучше — не только лесом, но и высокими берегами. А путь по квартальным просекам все равно приведет в опасные горы. И поневоле возникает мысль, что горные опасности в истории с уговорами вторичны. Дятлова и его товарищей пытались не пустить в верховья Лозьвы, только и всего.

На следующий день нашлась-таки попутка, и дятловцы двинулись в 41-й квартал — проделали весь путь в открытом кузове грузовика, изрядно промерзнув. Именно там и тогда Юрий Юдин заполучил болезнь, заставившую его сойти с маршрута.

На самом деле с этой простудой не все так просто, и разговор о ней впереди, но официальная и общепризнанная версия звучит именно так: Юдин не смог продолжить путь, застудившись в кузове машины.

* * *

Есть любопытный исторический факт (или легенда, не столь важно). В сохранившейся юношеской тетради Наполеона Бонапарта самые последние слова: «Св. Елена, маленький остров». Будущий полководец и император написал их, когда изучал в военном училище географию среди прочих наук и никак не мог знать, что жизнь его после всех головокружительных взлетов и падений завершится именно на этом островке, затерянном в океане.

А вот чем завершается походный дневник Зины Колмогоровой.

«Ремпель», — написала она и больше не писала ничего.

* * *

Итак, к вечеру 26 января дятловцы попали в 41-й квартал, где обратились за содействием к Георгию Ивановичу Ряжневу. По должности он был начальником лесного участка, а по сути — верховной властью на вверенной территории и над вверенным контингентом. Всеми тремя ветвями власти в одном лице был.

Поселок 41-го квартала в недавнем прошлом — лагпункт в гулаговской системе. Колючую проволоку сняли и вышки убрали, но жилища — все те же лагерные бараки, и одежда у лесорубов на всех снимках характерная: одинаковые черные бушлаты, одинаковые черные ушанки. Зековская «униформа», только нашивки с номерами спороты (их чаще всего нашивали в двух местах: маленькие белые на груди и огромные белые на спине — последние играли роль знаменитого «бубнового туза» на спинах каторжан царских времен: легче целиться в бегущего по лесу).

Позже следствие допросило Ряжнева. Если почитать протокол его допроса, открываются такие бездны, что удивляешься: как же следователь Ивдельской прокуратуры юрист 1 кл. Кузьминых немедленно Ряжнева не задержал? Для начала по 95-й статье (за дачу ложных показаний), а там, глядишь, и потянулась бы ниточка…

Стоит отметить, что Ряжнев был допрошен не в апреле и не в мае, а 6 марта — после визита в поселок группы Дятлова прошло не так уж много времени. Но показания начальника участка переворачивали всю картину этого визита с ног на голову.

Он заявил, что дятловцы провели в подведомственном ему поселке не одну, а две ночи!

Ночь на 27.01 и ночь на 28.01 — после чего двинулись в путь вместе с подводой, которую он, Ряжнев, предоставил туристам, и которая доставила их рюкзаки в заброшенный и нежилой поселок 2-й Северный; сами же туристы добирались туда на лыжах, налегке. Вышли дятловцы, по версии Ряжнева, 28.01., в десять утра.

Это утверждение противоречило всей картине похода, как ее на тот момент представляло следствие, основываясь на найденных дневниках дятловцев и на словах Юрия Юдина (и до сих пор противоречит всему, что мы знаем о роковом походе).

И дневники, и Юдин были единодушны: группа провела в 41-м квартале лишь одну ночь и отправилась во 2-й Северный на день раньше, чем утверждал Ряжнев, — 27.01. Тронулись в путь около 16.00 и прибыли в заброшенный поселок уже затемно.

Ряжнев, надо полагать, не знал ни о дневниках, ни о том, что рассказал Юдин, и подробно расписывал, как проводили время туристы-фантомы в то время, как их оригиналы двигались по льду Лозьвы к 2-му Северному: они, дескать, пели песни, хорошо общались с лесорубами, подарили одному из них книгу с дарственной надписью и даже импровизированные танцы устроили вечером там, где квартировали.

И Юдин, и дневники ни словом не упомянули о танцах. Песни пели, да. А танцы — это что-то новенькое в истории похода, следствие услышало о них в первый раз, равно как и о книге с дарственной надписью.

Попытаться как-то состыковать показания Ряжнева с тем, что мы знаем о походе, можно лишь при помощи абсолютно бредовой версии: дятловцев чем-то опоили так, что они проспали две ночи и день между ними, не заметив того и сбившись в счете дней. И все даты в их дневниках неправильные. Но дикая версия гибнет, едва появившись на свет: Юрий Юдин, вернувшись, непременно обнаружил бы, что из жизни неведомо куда выпали сутки.

Гораздо проще предположить, что Ряжнев банально ошибся, перепутав две тургруппы и приписав дятловцам чужие поступки. В конце концов, человек Георгий Иванович занятой, и главное его занятие — давать план по лесозаготовкам, а не нянчиться с какими-то студентами.

Ну, так проверить-то недолго. Посмотреть дарственную надпись на книге: кем подписана? — и все встанет на свои места.

Следователь поинтересовался, кому подарили книгу, Ряжнев не стал изображать склероз, ответил уверенно: мастеру Венедиктову подарена. А можно с ним побеседовать, книжицу посмотреть? Нет, никак нельзя, уволился и уехал. И книгу с собой увез.

Та-ак… А с кем еще туристы общались? Кажется, с Тутниковым Алексеем, но в этом он, Ряжнев, уже не так уверен — вроде общались и вроде что-то тоже подарили, но что именно, он не знает.

А с Тутниковым поговорить можно? Никак нет, перевелся и уехал.

Фокус в том, что все дятловцы, включая Юдина, отметили свое общение совсем с другими людьми.

Во всех дневниках нам встречается Николай Огнев по прозвищу Борода. В дневнике Зины Колмогоровой сразу после адреса Бороды упомянут некто Иван Рудик, без пояснения, кто это, — запись явно относится к пребыванию в 41-м квартале. В обрывочных записях Юдина на первых страницах блокнота упомянуты, кроме самого Ряжнева, бухгалтер Шалашов и некая Суслова Татьяна Поликарповна. Дубинина отметила в личном дневнике лесоруба Валю, хорошо игравшего на гитаре.

Совсем другие люди. Не говоря уж о том, что названные Ряжневым лесорубы подозрительно дружно исчезли из поселка.

Следователь поинтересовался возницей, доставившим во 2-й Северный вещи дятловцев.

В этом вопросе напустить туман Ряжнев никак не мог. Лошадь у него в хозяйстве имелась одна-единственная. Соответственно, и «водитель кобылы» был один.

Впервые за весь допрос прозвучало нечто, стыкующееся с данными следствия: Велюкевичусом звали возчика, Станиславом Александровичем (дятловцы называли его «дедушкой Славой»).

Отлично! Вот с кем надо непременно пообщаться! Уж он-то все расставит по местам.

Кто угадает, что сказал в ответ Ряжнев?

Правильно, он сказал именно это: с Велюкевичусом тоже не поговорить, тоже уволился и уехал.

Три из трех. Всех, названных Ряжневым якобы общавшихся и действительно общавшихся с дятловцами, внезапно посетила охота к перемене мест. Воздушно-капельным путем передалась, не иначе. Остался лишь Ряжнев, который врал, как сивая кобыла дедушки Славы.

А в завершение допроса — вишенка на торте. Ряжнева спросили о манси. О них тогда всех спрашивали, и все не-манси твердили одно: очень дружелюбный народ, к русским отлично относятся, а святилища их — далеко от места трагедии, в верховьях реки Вижай, больше сотни километров до них.

Ряжнев ЕДИНСТВЕННЫЙ, кто попытался перевести стрелки на манси. Сделал он это достаточно аккуратно, но все же сделал: о дружелюбии ни слова не сказал, зато поведал, что на Лозьве — то есть там, где должны были проходить дятловцы, — у манси имеются некие «священные ямы».

И что же юрист 1-го класса Кузьминых? Как разбирался с этим диким клубком противоречий?

Никак. Оформил ни с чем не сообразные слова Ряжнева протоколом и распрощался. Возможно, даже руку на прощание пожал.

* * *

Самое любопытное, что в дневниковых записях дятловцев о пребывании в поселке 41-го квартала зафиксированы вещи не менее дикие и небывалые, чем в показаниях Ряжнева. Туристы попросту не поняли, с чем столкнулись. Но любой, кто имел достаточное понятие о том, как происходят лесозаготовки на Севере и в Сибири, сразу бы почуял неладное, насторожился бы: что-то неправильное творится в поселке, не бывает так и не должно быть.

Хотя нет. Один из дятловцев всё же неладное почуял — Юрий Юдин. Но он не был специалистом в области лесозаготовок, он обучался на инженера-экономиста и начал копать в другую сторону: заинтересовался экономическими аспектами того, что происходило в маленьком удельном княжестве Ряжнева.

Мы уже упоминали обрывочные, для памяти сделанные записи на первых листах записной книжки Юдина, предшествующие связному, с датами, изложению событий. Вот какие пометки он сделал, будучи в 41-м квартале:

«Бухгал Шалашов

Ряжнев

получает деньги для

Суслова Татьяна Поликарповна

ей назначена пенсия по инвалидности

однажды, когда была смена бухгал =315 руб

и так руб по 50 и то совсем нет

Сейчас дают (неразб.)»

Воля ваша, но из этих записей явно торчит намек на какие-то финансовые злоупотребления, происходящие при покровительстве Ряжнева. Суммы названы небольшие, но курочка клюет по зернышку. Юдин сам это понимает и дальше пишет слово «айсберг». Дескать, то, о чем ему рассказали, — лишь вершина айсберга; о реальных айсбергах в североуральской тайге вспоминать нет повода: до Гренландии далеко, до Антарктиды еще дальше.

Затем следует вывод: такое терпеть нельзя, «за (неразб.) надо бороться несколько фак-т». Можно сколько угодно иронизировать по поводу идеологической зашоренности молодежи тех времен, но студент Юдин действительно был сознательным комсомольцем, не проходившим мимо недостатков и злоупотреблений.

Далее, уже в связных записях дневника, фигурирует общая оценка Юдиным ситуации, сложившейся в поселке 41-го квартала:

«Нет радио, нет газет (До сих пор не могут проверить лотерею я обещал им прислать сразу же из Свердловска эту газету). Живут в общежитии. Никакого порядку, но люди люди везде. Читают, что есть под руками и как поют… Тихо, от души.

<…>

Лесорубы работают плохо, организация труда и быта хромает. Платят плохо? Забастовка. Можно все сделать, но нет хорошего грамотного умного руководства».

Забастовка. Это как понимать?

В поселке назревала забастовка?

Или уже состоялась раньше?

Или же происходила непосредственно во время визита дятловцев?

Правильный ответ — последний. И он же — неправильный: Юдин посчитал забастовкой то, что на деле ей не было.

Ниже мы разберемся, в чем эта «забастовка» состояла и как проходила.

* * *

Между поселком 41-го квартала и промежуточной целью дятловцев — заброшенным поселком 2-й Северный — расстояние небольшое, двадцать с чем-то километров (кто-то называет цифру 22, кто-то — 24, есть и другие близкие оценки). Разнобой в цифрах не должен удивлять — измерять дистанцию циркулем по карте смысла нет: между поселками был накатан санный зимник по льду Лозьвы, повторявший все изгибы реки. Сани «дедушки Славы» ни спидометром, ни одометром оборудованы не были, пройденный путь прикидывали «на глазок».

В любом случае отрезок маршрута небольшой, и катить на лыжах по зимнику легко: нет глубоких сугробов, не надо прокладывать лыжню по целине — этим группе пришлось заниматься позже, и сразу скорость продвижения упала до 1,5 километров в час, а идущие первыми уставали и выматывались так, что сменялись каждые 15 минут.

Зимник — совсем иное дело, по нему дятловцы сами, без предложенной Ряжневым помощи, добрались бы до 2-го Северного за пару часов, даже с учетом изрядного груза за плечами. Без рюкзаков, налегке — за полтора часа, а то и быстрее.

С «дедушкой Славой» добирались гораздо дольше — около пяти часов. Но тогда группу сильно задерживала неторопливо бредущая лошадка. Дорошенко пишет в общем дневнике:

«Лошадь идет медленно. Как приятно идти без рюкзаков.

Прошли за 2 часа 8 км. (речка Ушма).

Уже начало темнеть. Вся задержка из-за лошади».

Когда до 2-го Северного оставалось уже недолго, дятловцы обогнали лошадь, двинулись по зимнику так, как могли пройти весь путь, — сани тут же отстали, ребята прибыли в поселок одни, успели отыскать пригодный для жилья дом, наломать доски на дрова, растопить печь до того, как до поселка добрался «дедушка Слава».

Но как раз Велюкевичус задерживал дятловцев не преднамеренно. Такая уж у него была лошадка — не из тех рысаков, что несутся вскачь, звеня бубенцами.

Илл. 50. Дятловцы идут по льду Лозьвы к 2-му Северному — налегке, рюкзаки сложены на санях. На переднем плане хорошо видна вешка, отмечающая тонкий лед, куда лошади и саням соваться не стоит: провалятся.

На фотографии, запечатлевшей переход по льду во 2-й Северный, возницу практически не разглядеть, но лошадь видна хорошо. Она не принадлежит к лошадям знаменитой якутской породы, идеально приспособленной для северных условий, — те еще более приземисты и коротконоги, сильнее обрастают шерстью с густым подшерстком. Но нет сомнений, что лошадка «дедушки Славы» из местных северных пород: либо печорская, либо мезенская — точнее по снимку не определить, да и не столь важно: все эти породы схожи между собой и экстерьером, и рабочими качествами, ибо формировались в регионах с похожими условиями.

Эти коняги низкорослы (можно завести на ночевку через дверной проем в заброшенный балок — доводилось видеть), устойчивы к холоду, чрезвычайно выносливы.

Но не рысаки. Такая северная лошадка может прошагать за день и 50, и даже 60 километров с изрядно нагруженными санями или телегой. Но именно прошагать, не проскакать, со средней скоростью менее 5 км в час.

Так что ехал Велюкевичус как мог, специально дятловцев не задерживал и не тормозил. В отличие от тех, с кем туристам пришлось иметь дело в поселке 41-го квартала.

* * *

Если бы дятловцы сразу по прибытии в поселок 41-го квартала встали на лыжи и двинулись ко 2-му Северному — в сумерках добрались бы и заночевали уже там, сэкономив ровно сутки.

Но туристы, хоть и сберегли в тот день силы, воспользовавшись автотранспортом, все же намерзлись в кузове и были не в лучшей форме для лыжного перехода на ночь глядя.

К тому же Ряжнев предложил помочь, доставить рюкзаки до 2-го Северного. Бесплатно предложил, как на следующий день зафиксировал в своем дневнике Юдин, причем даже подчеркнул слово «бесплатно» карандашом — очевидно, такой альтруизм шел несколько вразрез с тем, что Юрию к тому времени довелось услышать о начальнике участка от местных.

Но Ряжнева в данном случае деньги интересовали в последнюю очередь. Представляется, что у него был совсем другой интерес. Притормозить, задержать дятловцев — и назавтра предоставление обещанной лошади откладывалось, и откладывалось, и откладывалось.

Дятлов принял логичное решение: переночевать и утром со свежими силами и с помощью саней отыграть отставание. Он понятия не имел, что утром начнутся затяжки и отсрочки обещанного.

Причем отъезд явно откладывался неоднократно и каждый раз на небольшие сроки. Потому что сказали бы Дятлову сразу: сани освободятся только к вечеру — и он мог бы уже утром поставить группу на лыжи, добраться своими силами до 2-го Северного, но не останавливаться в нем, а ночевать примерно там, где группа остановилась в ночь на 29 января. Выигрыш составил бы опять же сутки.

Они и собрались, как планировали, утром выйти на маршрут. Но не вышли. Вот что пишет об этом в личном дневнике Люда Дубинина:

«С утра собираемся. Сегодня первый день движения по маршруту. Сейчас сидим и ждем лошади, чтобы на ней везти рюкзаки, а сами просто на лыжах».

И еще, чуть ниже: «Пока сидим и поем песни».

Они сидят и поют, потому что все происходило примерно так: сейчас, сейчас, скоро поедете, вот только дедушка Слава должен сделать одну срочную работу, сено привезти… Дятловцы спешат выйти на маршрут и сами разгружают прибывшие сани, чтобы ускорить процесс.

«Мы помогли дедушке Славе разгрузить воз сена», — фиксирует этот факт Дорошенко.

Ну что, сани пустые, грузимся — и в путь?

М-м-м… тут такая загвоздка… дедушке Славе дровишек подвезти надо… подождите еще чуть-чуть, дело недолгое.

Куда отправился за дровами дедушка Слава (из поселка лесорубов! со всех сторон окруженного лесом!) — загадка истории. Далеко, видать, лежали те дрова, коли вернулся он лишь к четырем часам пополудни. Или не лежали, и он их сам нарубил — неторопливо, обстоятельно, с перекурами.

Свидетельствует Зина Колмогорова в личном дневнике:

«Сегодня согласились наши рюкзаки отвезти на лошадях и мы ждем когда они будут готовы, а сами пойдем на лыжах. Все поют, рабочие живущие в бараках, не пошли на работу, поют. Мы сидим и пишем песни.

<…>

Скорей бы в путь, на лыжи… Как-то мы пойдем? На меня как-то ужасно действует музыка за последнее время, гитара, мандолина и прочее».

Зина раздражена задержкой, и на главное почти не обратила внимание, упомянула мимоходом.

А мы обратим. Ключевые слова в ее записи: «рабочие живущие в бараках, не пошли на работу, поют».

РАБОЧИЕ НЕ ПОШЛИ НА РАБОТУ.

Чтобы петь песни со студентами. Под гитару и мандолину.

Среди прочих звучат и блатные песни — Дорошенко фиксирует в общем дневнике: «Услышали ряд песен запрещенных тюремных (58 статья)». Похоже, в певческом кружке собрались не совсем комсомольцы или не только они.

Зина не понимает, насколько это странно. Подумаешь, работяги пропустили денек, не вышли на работу, чтобы пообщаться с умными городскими парнями и двумя симпатичными девушками — эка невидаль!

Лесорубы сюда, в тайгу, не песни петь приехали. Они за «длинным рублем» прикатили, а те бывшие зеки, кто здесь остался со времен гулаговского лесоповала, тоже хотят заработать, не с пустыми руками вернуться в родные края. А «длинный рубль» не за красивые глаза платят и не за песни — за кубики леса, вся оплата сдельная.

Причем сдельная система оплаты в СССР была устроена так, что, если петь песни вместо работы, накроется не только оплата за данный конкретный день. «Прогрессивка» тоже окажется под угрозой, либо «аккорд», если работа аккордная (на лесосеках чаще применялся второй вариант: очистили в установленный срок или ещё быстрее от леса делянку — получайте плюс сорок процентов к заработанному).

При этом зима — золотое время для лесорубов, в полном смысле слова: каждый погожий день на вес золота. Летом фронт работ гораздо меньше и хорошо заработать гораздо труднее: из многих лесных кварталов можно вывозить хлысты исключительно по зимникам, когда подморожены все топкие места и лесовозы не буксуют. Когда сходит снег, к тем кварталам технике не проехать, а на лошаденке «дедушки Славы» много ли увезешь?

Так что зима — главный сезон для лесорубов. Это общее правило, оно действует везде — хоть в Ленобласти, хоть в Коми, хоть на Урале, хоть в Сибири.

Лесорубы, просто так, песен ради, не вышедшие зимой на работу, — дикий нонсенс.

У Юрия Юдина жизненного опыта явно побольше, чем у Зины. И он понимает: что-то здесь не то происходит. Не бывает так, не должно быть. «Забастовка» — выдвигает Юрий предположение и пытается понять причину, пишет рядом — неуверенно, с вопросительным знаком: «Платят плохо?»

Конечно же, не было никакой забастовки. Случись действительно она, лесорубам было бы не до песен. В их барак немедленно прискакало бы все начальство, начиная от бригадиров и заканчивая Ряжневым: выгонять на работу, угрожать страшными карами, сулить скорейшую выплату задержанных денег и т. д.

Дело еще и в том, что лесоповал — это не просто толпа веселых работяг с топорами и бензопилами. В производственном процессе в немалом количестве задействована техника. Лесорубы поют песни со студентами, а на делянках в это время простаивают трелевочные трактора. Стоят с работающими двигателями, солярку понапрасну жгут. И лесовозы стоят, тоже с работающими двигателями, и тоже топливо уходит на ветер.

На «северах» зимой технику в советские годы не глушили. Потому что могла легко и просто заглохнуть до весны. (В наше время иначе: топливо стало дороже, а системы запуска совершеннее — и все равно, не так уж редко практикуют этот старый прием). Зимний день на севере короткий, и работу на лесосеках организовывали круглосуточную: две смены по 12 часов. Подтянуть к месту работ прожектора и дизель-генератор было дешевле, чем долгую ночь держать без дела лесовозы и трактора с работающими на холостом ходу двигателями.

Илл. 51. Трелевочный трактор ТДТ-40, использовавшийся на лесоповале во времена дятловцев. Электростартера не имел, зато имел большие проблемы с «холодным пуском». Заглушенный на морозе двигатель мог завестись только весной.

То есть лесорубы, поющие песни, — это не просто не срубленный лес и не выполненный план, это еще и впустую сгоревшее топливо в немалом объеме.

Но Ряжневу словно на всё это наплевать.

Может быть, в тот день приключился жуткий мороз, или буран, или что-то еще, не позволяющее рабочим отправиться на лесосеку? Тогда, действительно, можно и песни попеть.

Нет, на улице днем — комфортные минус восемь, ночью — минус семнадцать, ни снегопада, ни сильного ветра. Никаких оснований рабочим не выходить на работу и терять заработок, а Ряжневу столь индифферентно на это смотреть.

Любопытно, что на снимках, зафиксировавших отъезд дятловцев из поселка 41-го квартала, рабочие, певшие с дятловцами блатные песни и вышедшие их проводить, все как на подбор: молодые, рослые, плечистые. Ни одного задохлика, ни одного пожилого человека. Парни-дятловцы на их фоне выглядят далеко не шварценеггерами — и, дойди дело до драки (ну, а вдруг?), туристы не смогли бы одолеть этих крепышей и ценителей блатного шансона.

* * *

Выдвинем версию. Предположим, что Ряжневу в тот момент было наплевать и на план, и на бесполезный расход топлива.

Задачей номер один для него стала другая: дятловцы не должны раньше времени сунуться на Лозьву. Не должны — пока там не подготовятся к их прибытию, не уберут нечто, что совершенно не надо видеть чужакам.

Что же это за «нечто»?

Разберемся, не бином Ньютона, а пока отметим лишь одно: это самое «нечто» приносит Ряжневу деньги, и немалые. Такие, что он может не обращать внимания на угрозу плану (и получаемым за его выполнение премиям), может пообещать рабочим, что компенсирует все, что те потеряют, не выйдя на работу. А еще может делиться с кем-то из боссов районного, а то и областного масштаба — и оттого бесстрашно лгать на допросах в прокуратуре.

Ряжнев отдает приказ: собрать надежных людей, взять дятловцев под опеку и не выпускать из поселка до утра 28.01. Лучше оформить всё культурно и вежливо: дескать, покажите им все фильмы, что найдутся в клубе (и дятловцы действительно отсидели там три сеанса подряд), попойте песни, порассказывайте байки — делайте что хотите, но не выпускайте из поселка до срока. А не получится по-хорошему… ну… соберите тогда ребят, что покрепче, и действуйте по обстановке. Но две ночи туристы должны провести здесь.

Поручил он это человеку, которому верил как себе. Потому что дальше сам поблизости не мелькал, занялся другими делами — скорее всего, своими непосредственными обязанностями, пытаясь сманеврировать людьми и ресурсами, компенсировать потери от того, что приличное число подчиненных не вышло на работу. Ведь за проваленный план могут не только премии лишить. Могут и с должности вышибить, а такая перспектива Ряжнева никак не устраивала. Либо все было еще проще — Ряжнева, например, вызвали в Вижай на совещание, где он просидел до вечера, там же и заночевав.

В любом случае он уехал. А оставленный «на хозяйстве» человек поступил по-своему. Подкорректировал первоначальный план, не стал задерживать дятловцев на вторую ночь: сидят, поют, извелись от ожидания — и вдруг случилось чудо: лошадка освободилась, песни кончились — погрузились, поехали.

Планы, надо полагать, изменились оттого, что с Лозьвы поступил сигнал: закончили, все чисто. По рации поступил — телефонов там и тогда не водилось, вся связь была беспроводная: заполняли эфир морзянкой списанные из войск армейские радиостанции «Север»; на близких расстояниях использовались голосовые станции «А-7», но их штатским структурам приходилось уже «доставать» — мы помнит, что на деле означал этот милый советский эвфемизм.

Ряжнев действительно ошибся на допросе, но перепутал он не две группы туристов, а запланированные и реально состоявшиеся действия в отношении дятловцев.

Нагнетать интригу дальше смысла нет, все уже догадались, как звали того помощника, что подкорректировал приказ и выпустил группу в путь раньше, чем было запланировано.

Да, звали его Николай Григорьевич Огнев по прозвищу Борода.

С этим чрезвычайно интересным персонажем мы разберемся в следующей главе, а пока завершим разговор о Велюкевичусе.

Дело в том, что сотрудников прокуратуры не удовлетворил ответ Ряжнева: «все уехали и уволились» — и Велюкевичуса начала искать милиция — все-таки он был последним (помимо Юдина), кто, по мнению следствия, видел дятловцев живыми.

Нашли «водителя кобылы» быстро и неподалеку: здесь же, в Ивдельском районе, в поселке 100-го лесного квартала. И оказалось, что Ряжнев опять соврал: «дедушка Слава» вовсе не уволился.

* * *

Начинающие дятловеды склонны демонизировать «дедушку Славу», показавшегося дятловцам очень милым.

Причина в том, что «дедушка» (был он к моменту трагедии не так уж стар, шел ему пятьдесят шестой год) получил в 1947-м десять лет лагерей. В том году борьба с националистическим подпольем в Прибалтике была в разгаре — «все ясно»: Валюкевичус — матерый враг из «лесных братьев», по определению ненавидящий всех русских, и роль его в дятловской истории темна и более чем подозрительна.

Но подозрения рассыпаются, стоит заглянуть в Уголовный Кодекс РСФСР, действовавший в 1947 году (в протоколе допроса ошибочно указан УК ЛитССР — такого в момент осуждения «дедушки Славы» просто не существовало, в Литве и некоторых других республиках применялся до 1961 года российский кодекс). Ст. 107, по которой сел Валюкевичус, карала всего лишь за спекуляцию. И освободился он в 1953 году по бериевской амнистии, которая касалась исключительно уголовников.

Отсюда никак не следует, что бывший спекулянт не был способен на всевозможные темные дела, — но, по крайней мере, в прибалтийских лесах он не партизанил, в бункере не отсиживался, в спину советским солдатам не стрелял.

Разыскала Валюкевичуса милиция, и допросил милицейский капитан Чудинов.

Старый спекулянт оказался тертым калачом. Подставлять Ряжнева и опровергать его показания не стал. Но и подтверждать, подставляясь под 95-ю статью («дача ложных показаний») не стал тоже. Рассказал он о сроках пребывания дятловцев вот что:

«В январе месяце 1959 года, дату точно не помню, в поселок 41 километра (у милицейского капитана явно дрогнула рука, написал «километр» вместо «квартала», — В. Т.), где в это время я работал, приехала группа студентов, в числе которых было две девушки, а остальные ребята. Эти туристы спали одну или две ночи в поселке 41 кв».

Чувствуется криминальный опыт и привычка не раскрывать лишний раз рот перед людьми в погонах. Не помню, и все тут. Статьи о плохой памяти в кодексе нет.

И дальше в ходе допроса «дедушка Слава» держался той же тактики. Рассказывал то, что и без него было известно от Юдина, а ничего нового не сообщил.

Хотя был, был в его показаниях один крайне интересный момент… Но мы вернемся к нему позже. А пока…

А пока капитан Чудинов отпустил дедушку-спекулянта, и тот пошел домой, кормить лошадку сеном.

Мы же привыкли к мясной пище и запустим сейчас зубы в Огнева-Бороду.

Глава 13. Прикладные аспекты геологии, или Что геолог позабыл на лесосеке

Первый вопрос, что приходит в голову при вдумчивом рассмотрении личности Огнева: а что геолог вообще делает на лесосеке?

Геологи квартировали неподалеку, во 2-м Северном поселке, но уже несколько лет как оттуда съехали. Может, Борода местный житель, лишь подрабатывавший в ГРП (геологоразведочной партии)? Обычная практика у геологов — на месте набирать людей на должности, для которых профильное образование не требуется: поваров, водителей, разнорабочих и т. п. — так дешевле, чем привозить весь персонал с собой издалека и платить немаленькие командировочные. А потом геологи завершили свои изыскания, укатили — а Борода остался, подался на заработки к лесорубам — и те его по привычке зовут геологом?

Предположение ошибочное. Огнев — именно геолог, самый настоящий. Профессионал. И образование у него профильное. И живет он постоянно не здесь, а в соседней Тюменской области (если, конечно, не солгал, когда диктовал адрес Зине Колмогоровой).

Если не считать Зины, наибольший интерес к Бороде среди дятловцев проявил Юрий Юдин. Но, в отличие от Зины, интересовался не умом, личным обаянием и цветом глаз нового знакомого — выспрашивал и фиксировал в дневнике то, что касалось геологии.

Дословно:

«Знает р-н всего Северного Урала. Был участником нескольких геологических экспедиций. Разбирается по многим вопросам. Кончил Уфимский техникум».

Причина интереса и расспросов в том, что Юрий Юдин и сам немного увлекался геологией — разумеется, как хобби. «Наш известный геолог» — так характеризует его общий дневник группы «Хибина» (автор записи, сохранившейся лишь в машинописной копии, не оставил подписи — предположительно, это Дубинина).

Очевидно, Юдин именно от Бороды узнал о кернохранилище во 2-м Северном и решил поискать там интересные образцы для своей коллекции. А Дятлов, опять же от Бороды, узнал, какой из домов заброшенного поселка пригоден для ночевки: окна остались целыми, печка функционирует. Об этом нам сообщает Дорошенко в общем дневнике группы: «Огнев сказал Игорю, как найти избу, в которой можно заночевать».

Можно обоснованно допустить, что Огнев со 2-м Северным хорошо знаком, что он из геологов, относительно недавно там квартировавших. Отчего же все они уехали, а он остался? Или не остался, а вернулся, но в любом случае как-то очутился на лесосеке?

Менять карьеру геолога на карьеру лесоруба — глупо и контрпродуктивно.

Платили лесорубам неплохо, да, но геологи получали не меньше, к тому же у них всегда имелся шанс «сорвать джек-пот» — несравнимо более высокий, чем при розыгрыше гослотерей. Речь о вознаграждении за открытые месторождения.

Вот обширная цитата с официального сайта Федерального агентства по недропользованию (Роснедра), из раздела, посвященного истории этого ведомства:

«В сороковые годы была принята наиболее «щедрая» шкала вознаграждений в связи с необходимостью создания минерально-сырьевой базы для ядерной промышленности.

Положением, утвержденным СМ СССР, предусматривались: Государственные (Сталинские) премии 1–3 степени в зависимости от размеров выявленных объектов, награждение орденами и медалями лиц, способствовавших разведке выявленных месторождений, а также денежные премии для работников других категорий, принимавших активное участие в этом процессе. Это положение, широко применявшееся в 1950–1960 годах, способствовало значительному повышению эффективности поисково-разведочных работ на уран.

1956 год можно считать годом формирования системы государственных денежных вознаграждений за открытие месторождений полезных ископаемых в связи с утвержденным постановлением СМ СССР Положения «О государственных денежных вознаграждениях за открытие месторождений полезных ископаемых, имеющих промышленное значение» от 30 мая 1956 года № 722.

Характерно, что выплата вознаграждений по этому положению осуществлялась при наличии данных о запасах и качестве полезных ископаемых без учета народно-хозяйственного значения месторождений, их географического положения и сложности разработки. Открытия новых месторождений полезных ископаемых в важнейших экономических районах страны поощрялись особо. При выплате вознаграждений строго руководствовались перечнем должностей и профессий, утвержденным совместным постановлением СМ СССР и Секретариатом ВЦСПС.

Кроме того, Министерством геологии СССР в мае 1968 года было принято решение об учреждении диплома и нагрудного знака «Первооткрыватель месторождений», которые присуждались специальной комиссией по первооткрывательству».

Роснедра не называют конкретные цифры, к тому же те «плавали» в зависимости от года и важности сделанного открытия. Но по советским меркам суммы были очень приличные. Награжденный мог, например, купить машину. Или кооперативную квартиру. Или то и другое разом.

А на лесосеке — хоть умахайся топором до седьмого пота — что можно заработать в придачу к неплохой зарплате и аккордной премии? Вымпел «Победителю соцсоревнования»?

Нет, променять геологоразведку на лесозаготовки Огнев мог лишь в том случае, если из геологов его вышибли — причем без права вернуться, с «волчьим билетом».

За что, интересно?

* * *

Второй значимый момент, сразу же бросающийся в глаза: вскоре после того, как дятловцы покинули поселок 41-го квартала, Огнев тоже куда-то пропал. Исчез. Был — и не стало.

По делу дятловцев прокуратура и милиция по заданию прокуратуры допросили множество людей, особый упор делая на тех, кто общался с туристами в последние дни и часы перед их уходом в автономный поход.

Допросили до кучи даже свидетеля Дряхлых — а тот был в поселке 41-го квартала человеком случайным, приехал туда ненадолго по служебным делам и все его общение с дятловцами свелось к тому, что он перекинулся несколькими фразами с одним из туристов, даже имени того не спросив.

Огнева же никто допрашивать не стал. А ведь его персона никак не могла пройти мимо внимания следствия: общались дятловцы с ним больше и дольше, чем с любым другим обитателем поселка, он упомянут практически во всех походных дневниках, написано о нем много, Зина Колмогорова даже адрес нового знакомого записала. На прощальных снимках, сделанных дятловцами в поселке 41-го квартала, Огнев-Борода занимает центральное место в композиции кадров (причем пленки не из одного фотоаппарата, из разных — харизма Бороды так или иначе зацепила всех).

Илл. 52. Один из прощальных снимков, сделанных в поселке 41-го лесного квартала. Видно, что «забастовали» (по мнению Ю. Юдина) и не вышли на работу не меньше десятка крепких парней. Огнев-Борода — в самом центре кадра, за спиной Люды Дубининой.

И все же Огнева никто не допросил. Почему?

Возможны лишь два ответа. Либо Бороду хотели допросить, но не нашли — он действительно исчез из поселка 41-го квартала и где-нибудь поблизости, в Ивдельском районе, как возница Валюкевичус, тоже не отыскался, а объявлять его во всесоюзный розыск оснований не было. Уехал с концами, ушел в тайгу охотиться на лосей, залег на дно в каком-нибудь дальнем поселке и не высовывал носа… неважно, главное — не нашли и не допросили.

Второй вариант — Огнев никуда не уезжал и не прятался, но по какой-то причине допрос все же не состоялся. Например, по такой: Борода вытащил из потайного кармашка красную книжечку удостоверения, продемонстрировал разыскавшему его милицейскому капитану Чудинову и спросил: есть еще вопросы? У капитана «еще вопросов» не нашлось, капитан взял под козырек и убыл восвояси.

Неожиданный поворот сюжета?

Тем не менее кое-какие основания для такой версии есть.

* * *

Версию выдвинул питерский исследователь дятловской трагедии Кирилл Казачинский, но и автор этих строк принимал участие в обсуждении и приведении версии к ее окончательному виду.

Суть такова: Кирилл раскопал, что в 70–80-е годы существовал и публиковался некий провинциальный писатель. Совсем уж провинциальный, и не только в смысле места жительства, — его книжки выходили лишь в челябинском Южно-Уральском книжном издательстве небольшими для Советского Союза тиражами (максимальный — 75 000 экз., в «самой читающей» стране во времена миллионных тиражей, и это при том, что жанр сверхпопулярный — шпионский роман).

Творил тот писатель под псевдонимом Огнев.

Казалось бы, совпадение. И годы не те, и Урал — Южный. И, опять же, Огнев — всего лишь псевдоним, а по-настоящему звался автор Спичкиным Владимиром Михайловичем.

Но всё не так просто.

Для начала с допустимой погрешностью совпадает возраст Огнева-Бороды и Огнева-Спичкина. Первый — 1931 года рождения (дата указана в дневнике Юдина), но все дятловцы отметили, что выглядел их новый знакомый на несколько лет старше. Огнев-Спичкин родился в 1927 году.

А еще Спичкин, до того как стать профессиональным писателем и по совместительству заведующим отделением все того же Южно-Уральского издательства, свыше тридцати лет, с 1944-го по 1975-й, прослужил в КГБ, откуда уволился в запас в звании подполковника. Тяга к литературным занятиям обуяла чекиста Спичкина еще в годы службы — первая книга вышла за пять лет до отставки — отсюда и необходимость псевдонима.

Чем занимался писатель-чекист в КГБ, покрыто мраком неизвестности. Ни малейшей информации. Последняя должность — «начальник подразделения областного Управления КГБ», и поди знай, чем это подразделение занималось.

При сравнении портретов Огнева-Бороды и Огнева-Спичкина некоторое сходство просматривается, но не более того. Трудно выделить из групповых снимков портреты Огнева-Бороды приличного качества, да еще и борода сильно меняет вид лица и затрудняет опознание. К тому же единственный найденный снимок Огнева-Спичкина сделан спустя три десятилетия после дятловской трагедии.

Илл. 53. Огнев-Борода и Огнев-Спичкин. Мнения опрошенных людей разделились примерно 50 на 50 в ответе на вопрос: один и тот же это человек спустя 25–30 лет?

Сходство есть, факт. Широкое лицо, форма бровей, курносый нос, высокий лоб с залысинами. Но однозначно сказать: да, это он! — нельзя.

Так бы и осталась эта версия тупиковой, если бы не текст одной из повестей Огнева-Спичкина, «По следам «Оборотня», изданной в авторском сборнике «Две операции майора Климова». Первый раз издавалась повесть в 1970 году, спустя одиннадцать лет после дятловских событий, а когда ее написал Спичкин, неизвестно.

При чтении становится ясно, отчего автор столь популярного в советские годы жанра не снискал известности на всесоюзном уровне. Написана повесть скучновато, сухим казенным языком. Каких-то ярких и неизвестных читателям деталей, раскрывающих специфику работы КГБ, в тексте нет (да и не пропустила бы их цензура в те годы). Заурядное чтиво от средней руки автора. Не Юлиан Семенов, прямо скажем.

Однако сюжет заставляет призадуматься: аналогии с дятловской историей зарыты там не очень глубоко. Фабула шпионской интриги такова.

Некий вымышленный небольшой город Долинск. Даже по названию напрашивается ассоциация с Озерском (мы помним, что именно так стал называться Челябинск-40, где трудился Георгий Кривонищенко). Предприятие в городе, связанное с обороной и гостайнами. Молодой инженер Рачинский, там работающий, 1932 г. р. (Кривонищенко родился в 1935-м). Увольняется, уезжает, но на новом месте работы не появляется (тоже знакомая коллизия, правда?).

Дальше — еще интереснее. Начинается расследование, и выясняется, что папа молодого исчезнувшего инженера — крупный начальник (правда, в отличие от реального Кривонищенко-папы, литературный персонаж погорел на воровстве и взятках и был посажен). А Рачинский, по всем признакам, был шпионом-инициативником. То есть человеком, допущенным к гостайнам — и самостоятельно ищущим выходы на иностранную разведку с целью продать подороже свои секреты и тем самым обеспечить себе безбедную жизнь за бугром.

Далее следы беглого инженера обнаруживаются в горах, неподалеку от госграницы. Причем помогает в затеваемом ее переходе Рачинскому некий военнослужащий Красной Армии, в годы войны перешедший на сторону немцев и служивший им, а в 1945 году вновь переметнувшийся в ряды РККА под видом освобожденного военнопленного. (Ну чем не намек на Золотарева? Существует, например, версия, что нечитаемая последовательность букв на его руке призвана забить, замаскировать татуировку другую — эсэсовский личный номер).

Дальнейшее чтение интереса не представляло, и книга была отложена. И без того было ясно, чем все закончится: доблестные чекисты всех победят, поймают, пресекут и не допустят, и получат заслуженные награды, а разоблаченные враги — суровое, но тоже заслуженное наказание.

* * *

Конспирология получается у нас весьма наваристая.

Огнев-Борода и Огнев-Спичкин — действительно один и тот же человек, кадровый офицер КГБ, работавший в 1959 году под прикрытием. Чем он занимался в Ивдельском районе — вопрос отдельный. Мог расследовать какие-то крупные хищения соц. собственности (золото, пушнина) — мелочами КГБ не занимался. Мог работать по политической линии — в районе хватало освобожденных из лагерей бывших власовцев, бывших бандеровцев, бывших «лесных братьев», и приглядывать за этой публикой госбезопасность должна была непременно.

И вот Огнев получает информацию от начальства, не имеющую непосредственного отношения к его заданию: дескать, через зону твоей ответственности пройдет тургруппа, один из участников которой находится в разработке как возможный шпион-инициативник. По неподтвержденным данным, фотопленки со шпионскими материалами спрятаны в бамбуковой лыжной палке. Задача: проследить, как бы чего не вышло — чтобы не махнули на лыжах через Северный полюс в Америку, например.

Впрочем, достаточно было добраться всего лишь до полюса. Там 17 марта 1959 года всплыла, проломив лед, американская атомная подводная лодка «Скейт». Причем это было не первое путешествие «Скейт» к макушке планеты — за месяц до того лодка уже побывала на полюсе, но всплывать не стала. Особой военной или научной нужды в плаваниях «Скейта» к полюсу не было, и при желании об истинных целях штатовских подводников можно нафантазировать все, что угодно.

Конечно, даже до полюса группа Дятлова добраться никак не могла бы. Ни при каких, даже самых благоприятных, обстоятельствах. Это тысячи километров пути в совсем иных условиях — требовалось куда более качественное снаряжение и совершенно другой уровень подготовки. Да и продукты закончились бы задолго до цели.

Но и так далеко забираться не требовалось. Достаточно было выйти к побережью Карского моря — к одному из его заливов, глубоко вдающихся в материк.

Дальность автономного плавания подо льдом у атомных подводных лодок практически неограниченная. Что могло помешать (и кто мог помешать) «Скейт» всплыть, проломив лед, у советского побережья — там, где глубина позволяла?

Правильный ответ: никто не мог, и ничто не могло. Систем слежения за вражескими атомными субмаринами в те годы не существовало. Пограничная охрана побережья (наподобие той, что была на Черном море или на Балтике) отсутствовала.

Выйти к побережью — вполне реальная задача для группы дятловцев — либо, что вероятнее, для части группы. Маршрут в несколько сотен километров был им по силам, особенно если где-то на пути поджидал заранее подготовленный склад с продуктами.

Разумеется, прораб-строитель Кривонищенко не знал секретов, способных заинтересовать иностранную разведку. Но их мог знать другой дятловец, также выпускник УПИ — Рустем Слободин. Все, чем занимался этот молодой человек по месту работы — в засекреченном НИИ п/я 10 — до сих пор скрыто мраком неизвестности и государственной тайны.

* * *

Огнев-Борода-Спичкин с заданием не справился.

Недоглядел, в лучшем случае: и подозреваемый, и его сотоварищи погибли. Либо даже оказался как-то причастен к их гибели, да еще был вынужден в ходе следствия раскрыть перед милицией свое инкогнито. После чего последовали нехорошие для чекиста оргвыводы: его убрали из Ивдельского района, законопатили куда-то подальше и посевернее — вести оперработу среди песцов и белых медведей.

Любопытно, что, когда в 80-е годы УД было рассекречено и раскрутился новый виток интереса к дятловской трагедии, алчные до сенсаций журналисты и неутомимые дятловеды вновь отыскали давних свидетелей. А если не их самих (многие ушли из жизни за 30 лет), то их родственников, близких знакомых и т. п.

А вот Огнева не нашли, хотя до старческих лет ему было в тот период далеко — полтинник с хвостиком. И родственников не нашли. И близких знакомых. И среди выпускников техникумов города Уфы не нашли следов человека с фамилией Огнев.

Словно и не жил в СССР такой никогда. Человек-фантом, существовавший лишь на снимках дятловцев и в их дневниковых записях.

Забавная получилась конструкция… К сожалению, наша с Кириллом пародийная версия грешит тем же, что и ракитинская теория, и многие другие: надуманностью и умозрительностью. Так могло быть, но нет никаких доказательств, что так было. Можно спокойно выдернуть из этой конструкции чекиста-писателя Спичкина (использовать материалы дела дятловцев для своих писаний он мог, и не участвуя в событиях непосредственно) — и ничего не изменится.

КГБ можно вообще без последствий удалить из расклада — достаточно всего лишь предположить, что Огнев-Борода на самом деле был не Огневым, что он жил по поддельному паспорту. Случалось такое, и не столь уж редко. Кстати, тогда и несоответствие между возрастом по документам и возрастом «на вид» получает гораздо более логичное объяснение — уж КГБ-то, без сомнения, мог обеспечить своему сотруднику документы с «правильной» датой. А вот если паспорт краденый, с переклеенной фотографией — тут не до жира, примерно сходятся даты — и то ладно.

* * *

Крайне любопытная деталь имеется на одной фотографии с участием Бороды. Вернее, не так. Крайне любопытная деталь там отсутствует: у Огнева на снимке нет руки. Не всей, лишь кисти — рукав заканчивается, но кисть руки из него не торчит.

Если рассмотреть снимок с увеличением, видно: Борода не поджал пальцы, не втянул кисть в рукав — так часто поступают на морозе, но не похоже, что Огнев успел озябнуть: головной убор он не посчитал нужным надеть. Нет, кисть исчезла со снимка из-за дефекта пленки, темного пятна на негативе (после проявки оно стало белым — белее, чем снег, служащий фоном). Это не единственное повреждение пленки — белое пятно в небе над бараком не облако, а точно такой же дефект.

Но дефект, скрывший руку Бороды, какой-то уж очень аккуратный. Не затронут ни сам рукав, ни пола штормовки, находящаяся совсем рядом. Поневоле возникает подозрение, что кисть руки спрятали специально. Словно бы кто-то взял тушь или чернила — и крайне осторожно замазал на негативе эту деталь снимка, не зацепив ни рукав бушлата, ни штормовку.

Илл. 54. Дятловцы готовятся к отъезду из поселка 41-го квартала. Где кисть руки Бороды? Подвернулся под бензопилу на лесосеке? Травматическая ампутация пальцев и даже конечностей — профессиональная травма лесорубов, но с руками у Огнева все было в порядке, кисть удалена лишь со снимка, причем не фотошопом — задолго до появления и этой программы, и вообще персональных компьютеров.

Сразу же возникает вопрос: а кто проявлял пленки? Кто печатал фотографии?

И каков был путь пленок от палатки на склоне Мертвой горы до Фонда Дятлова, где они хранятся по сей день?

Ответы на все эти вопросы есть — но ответы, вызывающие лишь недоумение.

Проявлял и печатал не какой-нибудь эксперт прокуратуры, чего логично было бы ожидать. Нет, эту ответственную и важную для следствия работу, самодеятельности не терпящую, прокурор-криминалист Иванов поручил… студенту и туристу Сергею Согрину.

* * *

Имя Согрина часто мелькает на этих страницах, причем в эпизодах значимых, так что имеет смысл остановиться на личности Сергея Николаевича. Тем более, что он весьма и весьма выделяется в общей массе туристов, занимавшихся поисками дятловцев.

Илл. 55. Сергей Согрин, снимок 1954 года. Любопытно, что Согрину на этом снимке всего семнадцать лет, он даже еще не успел поступить в УПИ, но уже руководит походом 2-й категории трудности по Среднему Уралу.

Для начала — интересный факт: советский комсомолец Согрин по своему происхождению был не совсем советским человеком. Родился он в 1937 году в Шанхае, в семье эмигрантов. В то время Китай не был могучей социалистической державой, там все воевали против всех: партия Гоминьдан во главе с Чан Кайши, номинально правившая страной, вела вооруженную борьбу и с коммунистами, и с генералами-сепаратистами, в заваруху активно вмешалась Япония, вторгнувшаяся в страну крупными силами и оккупировавшая изрядные территории. Детство Сергея Согрина нельзя назвать мирным и спокойным. Уже в год его рождения Шанхай стал ареной одного из самых кровопролитных сражений той войны: японцы окружили и методично перемололи 650-тысячную армию чанкайшистов.

В десятилетнем возрасте Согрин вместе с родителями репатриировался в Советский Союз. Учился в школе, вступил в комсомол, с 6-го класса занимался туризмом. Поступил в УПИ, где стал активистом туристической секции, участвовал во многих походах, в том числе в роли руководителя.

В конце января 1959 года Согрин повел группу в поход одновременно с Дятловым, но севернее — по Приполярному Уралу. Причем первоначально предполагалось, что вместе с Согриным пойдут и Золотарев, и Колмогорова. Золотарев решение изменил сам, а вот на Колмогорову, по словам Согрина, жестко надавил Дятлов.

Дословно:

«Через какое-то время она снова подошла грустная.

— Я с вами не могу пойти, опаздываю на диплом… — и чуть не заплакала. Я всё понял без её доводов. Скорее всего, причина была в Игоре. Он, при всех его положительных качествах, был довольно жестким и авторитарным руководителем. Ревностно воспринимал, когда затрагивались интересы его группы. Полагаю, что он ей поставил условие: «Иди с ними, но к нам не возвращайся!» Если было так, то тайну эту навсегда унесла с собой Зина.

Я до сих пор виню себя за то, что не уговорил её тогда сделать так, как ей хотелось».

Надо отметить, что поход согринцев тоже не прошел ровно и гладко. Группа угодила в экстремальную ситуацию: лишилась палатки в результате пожара — и туристы заканчивали поход, ночуя в убежищах, выкопанных в снегу. Однако вернулись все.

Во время поисков дятловцев Согрин исполнял роль не то порученца, не то консультанта при прокуроре Иванове.

Началось все еще на склоне Мертвой горы. Согрин пишет: «Евгений Поликарпович (Масленников. — В. Т.), отведя меня чуть в сторонку, попросил сопровождать Иванова и давать ему все необходимые разъяснения на его вопросы, довести до его понимания, что такое туризм и его специфика, дабы не сделать ошибочных выводов».

В Свердловске продолжилось то же самое:

«По прибытии домой я каждый день, как на работу, ходил в прокуратуру к Льву Никитичу (Иванову. — В. Т.). Похоже он на мне, по моей реакции, проверял свои предположения и выводы по делу Дятлова. Он же посадил меня в фотолабораторию печатать все плёнки. Особый интерес для меня представляли позы ребят, когда их настигала смерть,» — свидетельствует Согрин.

Отдав пленки для проявки и печати фотографий студенту Согрину, прокурор Иванов грубо нарушил Уголовно-процессуальный кодекс. Ибо фотографии похода и найденных тел — вещественные доказательства, т. е., согласно Кодексу, «предметы, которые могут служить средствами к обнаружению преступления, установлению фактических обстоятельств дела, выявлению виновных». И получение вещдоков, и приобщение их к делу обставлено обязательными к исполнению формальностями. А тут: возьми-ка, братец Согрин, пленки, прояви и распечатай. Оперетка какая-то.

Но это были еще цветочки.

Ягодки заколосились позже, когда уголовное дело было прекращено, а прокурор Иванов обошелся с фотопленками так: забрал их к себе домой и припрятал.

А вот это уже не служебная халатность. Это должностное преступление. УПК четко определяет судьбу вещдоков после вступления приговора в силу либо после прекращения уголовного дела: они должны быть возвращены законным владельцам (в нашем случае — наследникам дятловцев, т. е. их родственникам). Есть ряд исключений из этой законодательной нормы: не подлежат возврату орудия преступления, или деньги, добытые преступным путем, или предметы, запрещенные к обороту — но фотопленки дятловцев к этим исключениям не относятся, и мы повторим свою мысль: присвоив вещдоки, прокурор Иванов совершил должностное преступление. Злоупотребил служебным положением — ст. 116 действовавшего в те годы Уголовного кодекса: до трех лет лишения свободы.

Нам могут возразить: Иванов не считал пленки вещественными доказательствами, ведь гибель дятловцев на них никак не зафиксирована.

Допустим. Но прокурору от того не легче — в таком случае он совершил преступление, квалифицируемое не как присвоение вещдоков, а как банальная кража. Опять-таки с использованием служебного положения. Статья 162 пункт «г» того же УК.

Иванов, опытный юрист, прекрасно понимал, что сделал. Сорок лет хранил пленки, никому не показывая, но кто-то (Согрин?) проболтался об их существовании — и последние пятнадцать лет своей жизни отставной прокурор отбивался от дятловедов, узнавших о пленках и весьма желающих их заполучить: «Не могу, дескать, отыскать… очень занят… зайдите в другой раз…»

Потом экс-прокурор умер (в 1997 году), пленки нашлись и были переданы дочерью покойного в «Фонд памяти группы Дятлова».

* * *

Можно предположить, что Согрин убрал вместе с кистью руки Бороды нечто такое, что никак нельзя было показать широкой публике. Например, татуировку с именем у основания большого пальца. Татуировку, о наличии которой у Золотарева Согрин так ни слова и не сказал, сколько его ни спрашивали. Ведь если сбрить с Огнева его бороду, то при большом желании можно увидеть определенное сходство с безымянным трупом, лежавшим на столе морга в Ивделе и директивно назначенного следствием Золотаревым! Растительность на лице Огнева-Бороды названа дятловцами «рыжей», но он отнюдь не светло-рыжий, на черно-белых снимках выглядит вообще брюнетом, а цвет усов трупа эксперт Возрожденный определил как «каштановый».

Рост трупа 172 сантиметра — вполне соответствует тому, что видим на снимках Бороды. Форма черепа, особенно лоб с залысинами, схожи и у Золотарева, и у Огнева, и у мертвеца в морге.

Однако уверенно говорить о подмене, о том, что на Ивановском кладбище Свердловска похоронили Огнева-Бороду, мешает одно обстоятельство: рука, удаленная со снимка, ЛЕВАЯ. Между тем татуировка с именем «ГЕНА» находилась у основания большого пальца ПРАВОЙ руки покойника.

Эксперт Возрожденный допустил в актах экспертиз много неточностей, но уж правую руку с левой перепутать он никак не мог.

Можно допустить, что все снимки Бороды на фоне барака лесорубов сделаны с перевернутых негативов, т. е. перед нами — зеркальные изображения. На такую мысль наводит то, как Люда Дубинина держит краюху хлеба — в левой руке. Между тем для правши естественно было бы снять варежку с правой руки, чтобы взять хлеб. А судя по почерку в дневнике Люды, она правша — левши обычно пишут с наклоном влево.

Но и это допущение не проходит. Мешает штормовка Люды: если отзеркалить снимки, она становится застегнутой по-женски. В то время как на всех остальных фотографиях из похода видно: штормовка эта в стиле «унисекс», с мужским запахом.

Илл. 56. Если отзеркалить изображение туристов и лесорубов рядом с бараком, то не только заретушированная рука Бороды станет правой. Окажется, что двое дятловцев едят хлеб как правши — держа его правыми руками.

Нет, хоть из кожи вывернись, но связать ретушь на снимке с золотаревскими татуировками никак не получается. А Люда Дубинина, вероятно, действительно была левшой — либо одинаково свободно владела обеими руками.

Возможно, необходимость подправить снимок вызвал некий предмет, зажатый в руке? Но что же такое держал в руке Огнев-Борода, чтобы прокурор Иванов посчитал, что этот предмет стоит убрать с глаз?

Оружие? Золотой самородок с детский кулак размером? Номер эмигрантского журнала с карикатурой на Н. С. Хрущева?

Похоже, ответ на этот вопрос навсегда останется загадкой. И не стоит сбрасывать со счетов вероятность того, что аккуратный, буквально-таки филигранный дефект негатива все-таки имеет случайное происхождение. Каких только случайностей не встречается в жизни.

* * *

Очень поздно, уже в 2010-х годах, в Сети появились кое-какие сведения о Николае Огневе. Правда, источник этих сведений такой, что без самой тщательной проверки верить им нельзя. Но в том-то и беда, что сравнивать информацию в целях проверки не с чем…

Некоторые подробности из жизни Огнева-Бороды разместила известная дятловедка Мария (Майя) Пискарева.

При всем уважении к титанической работоспособности Марии и при всем сочувствии к ее преждевременной кончине, надо признать: сколько-нибудь критично к собранной информации она не относилась. Выкладывала в Интернет все, что удавалось раскопать. Бородатые байки и легенды, бродившие по Ивдельскому району. Слухи, прошедшие через долгий «испорченный телефон». Воспоминания глубоких старцев, ничего толком не помнящих о каких-то там студентах, проходивших мимо полвека назад, но кое-что «вспоминающих» под градом наводящих вопросов. Хуже того, среди собранных Пискаревой материалов есть откровенные выдумки, явно сочиненные ради пиара на дятловской теме. В то же время нельзя отрицать, что в общую копилку дятловедения Пискарева принесла много любопытных фактов и фактиков, впоследствии подтвержденных другими источниками.

Все это необходимо учитывать, оценивая слова геолога Виноградова, якобы водившего шапочное знакомство с Бородой в начале 60-х годов и добавившего к его портрету некоторые штрихи.

Вот что вспоминал Виноградов:

— профильного геологического образования Огнев не имел, закончил восьмилетку (это расходится со сведениями Юдина о техникуме, да и школ-восьмилеток в то время попросту не существовало), однако был умен, хорошо владел речью, мог произвести впечатление образованного человека;

— о дятловцах он ничего и никогда не рассказывал, вообще ни словом не упоминал эту встречу;

— Борода был азартным картежником, играл на деньги в очко и преферанс, порой проигрывал крупные суммы;

— вообще в характере Огнева-Бороды просматривается некий авантюризм — Виноградов упоминает совершенный совместно с ним рейд к заброшенной базе геологов за каким-то оставшимся там станком по бездорожью на тракторе, закончившийся утоплением трактора в болоте;

— на дятловских снимках Виноградов уверенно опознал Огнева, но сам никаких совместных фотографий с этим персонажем Пискаревой не предоставил, все его утверждения остались голословными.

Есть еще один любопытный момент в рассказах Виноградова. С именем Огнева была связана гибель женщины, поварихи геологоразведочной партии. Причиной смерти стал проломленный висок, а объяснил это повреждение Огнев так: повариху убила свалившаяся с неба свиная туша.

Да уж… Поневоле вспомнились самые упоротые дятловедческие версии, объясняющие аналогичную смертельную травму Николая Тибо-Бриньоля. Например, неподражаемое в своей фееричности творение г-на Фадеева: дятловцев, оказывается, подхватил и поднял в воздух смерч, закрутил, закружил — и впечатал в кедр, проломив голову и переломав ребра, а потом пришла лавина и сбросила часть пострадавших в овраг, а потом пришел прокурор-вредитель Иванов и подменил поврежденный смерчем и лавиной кедр — настоящий спилил, пень уничтожил, так что на всех снимках фигурирует кедр фальшивый, растущий поодаль (и не думайте, что здесь в полемических целях преувеличен накал и размах бредовых построений: с более полной версией этой фееричнейшей гипотезы можно ознакомиться во втором томе объемистого сборника «Перевал Дятлова. Исследования и материалы» под редакцией Кунцевича, на стр. 474–491).

Однако Огнев-Борода выстроил более прочную версию, дятловедам не в пример: дескать, с самолета сбрасывали продукты для геологов, замороженную тушу свиньи в том числе. Вот повариха и не убереглась. Никто не стал проверять его слова, проводить экспертизы и следственные эксперименты. Свинья так свинья, случается. Какое-то время мертвая повариха лежала в сугробе, затем Борода на оленьей упряжке отвез ее в Ивдель, где тело похоронили без вскрытия.

А любопытно было бы почитать акт экспертизы: насколько травма черепа совпадала с той, что прикончила Тибо-Бриньоля?

Глава 14. Люди гибнут за металл, или Почему на Карельском перешейке нет золотых приисков

Узнав о золотых россыпях в Ивдельском районе, начинающие дятловеды зачастую приходят в нешуточную ажитацию. Еще бы, с лету выстраивается простая и понятная логическая цепочка: золото — его нелегальная добыча — дятловцы в пути напоролись на «черных старателей» — те поубивали туристов, дабы сохранить в секрете свой нелегальный промысел.

Если бы все было так просто, преступление раскрыли бы еще в 1959 году. Но с золотом в Ивдельском районе дело обстоит несколько сложнее.

Для лучшего понимания ситуации вспомним любопытный факт: золотые россыпи много где есть. Например, неподалеку от Санкт-Петербурга, на речках Карельского перешейка можно найти шлиховое золото.

Удивлены? Никогда не слышали? И тем не менее золото на Карельском есть. Некоторые граждане его там ищут и даже иногда находят.

Разумеется, это чистой воды хобби. Изредка попадающиеся почти невесомые золотые крупинки никак не способны окупить ни потраченные на их поиск силы и время, ни расходы на снаряжение. Даже продукты, съеденные старателем за время, проведенное в трудах, не окупят. Гуляя с металлоискателем по песчаному пляжу, можно за тот же срок отыскать значительно больше потерянных золотых украшений (существует и такой промысел).

Более того, даже на городской свалке искать золото выгоднее, и это не фигура речи: например, в материнской плате компьютера, выпущенного лет десять-пятнадцать назад, содержится около 1 г заветного желтого металла. В современных моделях золота поменьше, но тоже есть, да и в другой электронной бытовой технике имеются детали с золотым напылением — технологии извлечения достаточно сложны, но все же существуют умельцы, кустарно промышляющие этим делом.

Тем не менее современные старатели — число их, впрочем, очень невелико — продолжают выходить на берега речек Карельского перешейка, орудовать лопатами и лотками, не смущаясь мизерностью добычи. И их не сложно понять: вокруг не свалка, а места, радующие глаз. Красивейшая природа, плюс свежий воздух, плюс романтика самого процесса… Зачастую эти увлеченные люди самостоятельно осваивают даже аффинаж (т. е. процесс химической очистки найденного шлихового золота) и ювелирное ремесло, чтобы когда-нибудь подарить любимой женщине колечко из самолично добытого металла — причем обходится им такое украшение в разы, а то и на порядок дороже, чем купленное в ювелирном магазине.

Даже под Москвой можно встретить таких немногочисленных старателей-любителей — там они занимаются промывкой на малых реках Истринского района.

Но если кто-нибудь из читателей этой книги, совершая турпоход по Карельскому перешейку или попросту гуляя где-нибудь в Истринском районе, вдруг натолкнется в укромном месте на речном берегу на человека, промывающего в лотке прибрежный грунт, — пугаться не надо. Никто из самодеятельных старателей, занимающихся промывкой, закон не нарушает — а потому и не станет убивать случайных свидетелей ни в овраге, ни под ближайшим кедром (не говоря о том, что сибирскую кедровую сосну в Ленобласти или в Подмосковье придется долго и безуспешно искать). Даже каким-нибудь чудом обнаружив и начав разрабатывать богатую золотую россыпь — все равно не нарушает. Конфликт с законом случится позже, когда (и если!) старатель станет продавать свою добычу нелегальным образом: подпольному ювелиру, или зубопротезисту, или просто скупщику с черного рынка. Но подобные сделки, разумеется, совершаются в спокойной обстановке, вдалеке от туристических маршрутов, пролегающих по берегам речек Истринского района. Или Ивдельского…

В других регионах европейской части России также встречается золото, в незапямятные времена принесённое наползавшим со стороны Скандинавии ледником, — и также в количествах, не способных окупить ни промышленную разработку, ни серьезный, для заработка, индивидуальный старательский промысел.

Кстати. В южной Финляндии золота ничуть не больше, чем на речках Карельского перешейка, — с геологической точки зрения это один и тот же район. Однако предприимчивые финны и с такими мизерными запасами сумели организовать там прииски, приносящие стабильный доход. Правда, деньги извлекаются при этом не из земли, а из карманов туристов: люди готовы немало заплатить, чтобы почувствовать себя старателями времен «золотой лихорадки», героями Брета Гарта или Джека Лондона — поработать киркой и промывочным лотком, пожить в аутентичной золотоискательской хижине, попить виски в салуне, стилизованном под XIX век, сыграть в покер с актерами, изображающими забубенных золотоискателей. Ну, и сувениры на память увезти — одну-две крупинки собственноручно намытого золота (причем получение разрешения на их вывоз из страны также обойдется дороже, чем покупка золота в ювелирном салоне).

Впрочем, пора вернуться на Северный Урал и посмотреть, как там обстояли дела со старательской добычей золота к 1959 году.

* * *

На рубеже XIX и XX веков Урал давал около трети всего добываемого в Российской империи золота — при том, что уже были открыты и активно эксплуатировались богатейшие золотые россыпи в Восточной Сибири: на Лене, Витиме и т. д. В дальнейшем доля добываемого на Урале золота в общей добыче неуклонно падала — все-таки здешние месторождения были освоены в России самыми первыми и постепенно истощались.

Чтобы более полно задействовать россыпи не особо богатые, не интересные крупным промышленникам, в 1901 году в России был принят закон «О свободном обороте шлихового золота».

Согласно ему, для старательских поисков золота специальное разрешение или лицензия не требовались — любой желающий мог взять лопату, лоток и испытать свою удачу. Единственное условие: найденный в результате пробных промывок участок надо было «застолбить» и «заявить» для дальнейших работ на нем — при этом его площадь не должна была превышать размеров, определенных законом. Добытое золото надлежало в обязательном порядке продавать банкам или скупщикам, имеющим лицензию.

В советские времена старая царская система практически не изменилась, лишь вместо скупщиков-частников в золотоносных районах начали функционировать государственные золотоприемные кассы. Что характерно, у сдававших туда золото даже документы не спрашивали: стране нужен был драгоценный металл, а не анкетные данные таежных бродяг, его добывающих.

Илл. 57. Инструкция 1939 года по приемке золота у старателей — у «вольноприносителей», как их тогда называли. Читая эту брошюру, просто диву даешься: на какие только ухищрения не шли граждане, чтобы увеличить вес сдаваемого металла.

В 1929 году власти попытались и среди вольных золотоискателей провести своего рода «коллективизацию» — загнать их в старательские артели (как крестьян в колхозы), ввести надзор, контроль, план, отчетность и т. д. Прием золота от частных лиц прикрыли — ступайте, дескать, в артели, работайте под нашим приглядом.

Но, в отличие от привязанных к земле крестьян, старатели — люди вольные и на подъем легкие, идея приучить их к коллективному труду с треском провалилась. Лишь некоторые ловцы удачи вступили в артели, многие продолжали пытать фарт в одиночку, просто в цепочке, по которой шло сдаваемое золото, появилось еще одно звено: те самые артели.

Власть — редкий случай — дала задний ход, и к 1934 году прием от вольноприносителей возобновили. Страна в те годы отчаянно нуждалась в золоте: индустриализация стоила огромных денег, а за импортные станки, материалы и технологии платили золотыми слитками либо монетами (любопытно, что для расчетов с зарубежными поставщиками в СССР в годы первых пятилеток чеканили золотые червонцы не с изображением крестьянина-сеятеля, как для внутреннего употребления, а с двуглавыми орлами и портретами Николая Второго: монеты с советской символикой и лозунгом «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» буржуи принимать отказывались).

Тогда же, в 1934 году, для стимулирования старательской добычи ввели золотоискательские боны — ими расплачивались за принесенный металл. Эти боны были неким аналогом чеков Внешпосылторга позднесоветских времен — за них в специализированных магазинах продавали самые дефицитные в то время товары, так что курс этих бонов на черном рынке был значительно выше обозначенного на них рублевого номинала.

Такая безбедная жизнь продолжалась у вольных золотоискателей до начала 50-х годов. А потом боны отменили. Расценки на шлиховое золото остались прежними, но платили уже обычными советскими рублями — т. е. реальные доходы старателей одномоментно упали в два-три раза.

Понятно, что после такого нововведения число желающих заниматься старательством значительно уменьшилось, и поток золота, проходящий через золотоприемные кассы, оскудел. Многие пункты закрывались, что, в свою очередь, не добавляло энтузиазма старателям: одно дело, если можно сдать найденное золото где-то неподалеку, и совсем другое, если надо для того тащиться за сотни километров в областной центр и к тому же отдавать там с таким трудом добытое золото задешево.

Многие бросали старательство, переключаясь на другие промыслы, особенно в районах, относительно не богатых золотом (Ивдельский относился как раз к таким). На приисках Восточной Сибири, где золота было значительно больше, игра еще стоила свеч — но и там вольные старатели все чаще вписывались в схемы черного рынка золота, который начал активно расти и развиваться как раз в 50-е годы.

Чтобы завершить краткий экскурс в историю вольного золотоискательства, выйдем за хронологические рамки дятловской истории. В начале 90-х годов, когда страна в результате гайдаровских реформ оказалась на дне финансовой пропасти, были восстановлены прежние порядки — вновь открылись золотоприемные кассы, куда любой желающий мог сдать шлиховое золото. Длился праздник жизни у старателей недолго — всего несколько лет: едва финансовое положение страны упрочилось, гайки вновь закрутили, а пункты приема позакрывали. С тех пор вольные старатели находятся в подвешенном состоянии — в Госдуму регулярно вносятся законопроекты, регулирующие их правовой статус, но каждый раз что-то мешает их принять — то застревают в одном из думских чтений, то президент не утверждает принятый парламентом законопроект.

Теперь, имея какое-то понятие об общем положении дел, попробуем оценить ситуацию в конкретном месте и в конкретное время: на севере Ивдельского района зимой 1959 года.

* * *

Опытные дятловеды часто остужают пыл неофитов, с энтузиазмом начинающих отрабатывать версию «черных старателей»: дескать, россыпное золото зимой в Ивдельском районе не добывают. Им вторит Алексей Ракитин: «Зимой золото намывать невозможно даже у незамерзающего ручья, во-первых, очень холодно для того, чтобы возиться с водой, а во-вторых, световой день слишком короток».

Спорить с этими утверждениями не будем, просто взглянем на старый фотоснимок (илл. 58).

Илл. 58. Река Ивдель, зимняя промывка золота. Хорошо видны обширные проруби — мимо такой, пожалуй, не проедет, не заметив ее, группа туристов-лыжников даже в сгустившейся темноте.

Более того, зимой старательскую золотодобычу можно вести даже с большим успехом, чем в иные времена года. Со льда, через прорубь, доставали золотоносный грунт с речного дна на глубине шесть-восемь метров. По открытой воде такие глубины были недоступны старателям с их «средствами малой механизации».

А при добыче золотоносной породы из небольших примитивных шахт зимой не грозит затопление их грунтовыми водами.

Всё так, однако вероятность того, что дятловцы встретятся в походе с вольными старателями, была исчезающе мала. Но не потому, что те не вели зимой промысел: добывать стало практически нечего. Речные россыпи в районе истощились настолько, что старательская добыча стала нерентабельной. Грубо говоря, старатель с лотком намывал золота за день меньше, чем стоила тушенка, которую он за этот день съедал.

Часто утверждают, что государство прикрыло в тех краях старательскую деятельность в начале 50-х годов. Это неверно: ликвидировали всего лишь конторы, скупавшие золото у старателей-одиночек. Россыпи практически исчерпались, и скупочные конторы стали больше не нужны.

Золото в Ивдельском районе есть и сегодня. Но со средним содержанием около 200 мг на кубометр речного песка. Причем среднее содержание — цифра достаточно лукавая. Прибрежный песок и грунт с речного мелководья за десятилетия промысла перемыты практически полностью. А добыть пять кубометров песка из речного русла с глубины, затем тщательно промыть — и все ради одного грамма золота — такое занятие убыточно для старателей. Даже крупный прииск с мощной драгой окупится в таких условиях очень не скоро, а при отсутствии хороших подъездных путей может вообще не окупиться.

Самый близкий пример: Иван Пашин. Тот самый, кто вместе с туристами-поисковиками Слобцовым и Шаравиным первым обнаружил палатку дятловцев (есть даже версия, что он отыскал палатку раньше, в одиночку, и вел к ней поисковиков, прекрасно зная, что те там найдут).

Так вот, Пашин активно занимался старательством до 40-х годов. А потом забросил занятие, ставшее убыточным. Переключился на промысловую охоту, затем работал лесником под началом Ремпеля, с золотом больше не связывался.

Илл. 59. Вот так уже за несколько десятилетий до похода дятловцев старатели добывали золотоносный грунт на Северном Урале — со дна реки, с плотов. К 1959 году реки Ивдельского района еще сильнее обеднели золотом.

Город Ивдель возник в XIX веке именно как поселок золотоискателей. В Вижае тоже практически в каждой семье были свои старатели, но все они к 1959 году сменили род занятий.

Лишь отдельные представители старшего поколения брались за лоток, причем нерегулярно, от случая к случаю, в надежде отыскать пропущенный т. н. «карман» или «гнездо» — небольшой участок, где по совокупности каких-то причин оказалось повышено содержание золота.

Можно допустить, что такое «гнездо» было все же найдено незадолго до похода дятловцев и как раз поблизости от их маршрута. Можно допустить, что там работал небольшой коллектив старателей, — а поскольку пункты по приему золота позакрывали, результаты трудов уходили на черный рынок.

Вот только никак не получается допустить, что старатели начали убивать туристов как невольных свидетелей их промысла.

Во-первых, как уже сказано выше, сама по себе работа с лотком и лопатой — не преступление. Криминал начинается в момент продажи золота «налево», но кто же делает это при свидетелях?

Во-вторых, наказание «черным старателям» грозило чисто символическое, если сравнивать его с наказанием за убийство, да еще совершенное с массой отягчающих обстоятельств.

На тот момент в России действовал старый Уголовный Кодекс, 1926 года (с множеством дополнений и исправлений, внесенных за три с лишним десятилетия). И, согласно ст. 87 «Разработка недр земли с нарушением установленных правил», нарушителям грозил штраф в целых пятьсот рублей, а особо злостным — отсидка или исправительные работы на срок до шести месяцев.

В Уголовном Кодексе 1960 года (введенном в действие в 1961 году) появилась отдельная статья 167 «Нарушение правил сдачи государству золота», непосредственно касающаяся вольных старателей. Наказание ужесточилось: штраф вырос до тысячи рублей, с конфискацией добытого, а если государству был причинен крупный ущерб, можно было загреметь в «места не столь отдаленные» лет на пять.

Позже, после знаменитого «дела Рокотова», кары за нелегальный оборот инвалюты и золота ужесточат еще сильнее, но это всё будет позже. А зимой 1958/59 годов «черным старателям», повторим, грозил штраф в пятьсот рублей, при самых же неблагоприятных обстоятельствах — полугодовая отсидка.

Есть ли смысл идти под расстрельную статью, чтобы избежать такого наказания? Более чем сомнительно.

Правда, имеется один нюанс. Советские законы не возбраняли старателям работать лотком и лопатой везде, кроме:

— площадей с разведанными запасами;

— рудных отвалов и хвостохранилищ действующих золотодобывающих предприятий;

— территорий заповедников, государственных природных национальных парков, государственных заказников, памятников природы и культуры.

Причем в случае нарушения первых двух пунктов применялась иная статья, куда более серьезная — о хищении социалистической собственности, там пятьюстами рублями дело не обошлось бы, можно было присесть на нары надолго.

Да вот только дятловцы не проходили через запретные для вольного старательства территории. Не встречалось у них на пути ни действующих золотодобывающих предприятий, ни площадей с разведанными запасами.

С какой стороны ни взгляни — случайная встреча со старателями ничем дурным обернуться для туристов не могла. Что бы они ни увидели, что бы ни сфотографировали — не могла.

Чтобы наступили фатальные последствия, дятловцы должны были сделать нечто большее.

* * *

Мы привыкли считать поселок 2-й Северный нежилым и заброшенным, но так ли это было на самом деле?

Туда был накатан зимник. Не стоит думать, что лошадка дедушки Славы брела туда по целине, благо слой снега на льду не толстый, ветер сдувает. На другой реке такое могло пройти, но Лозьва в верхнем своем течении (а короткая Ауспия на всем протяжении) — река достаточно быстрая и с родниками, бьющими со дна, — на ней много едва подмерзших мест с тоненьким ледком.

Юдин свидетельствует в своем дневнике: «…Много теплых, горячих ключей. Часты незамерзающие полыньи и места, где всегда под слоем снежка незамерзающая вода и после таких мест надо сдирать с лыж наледь». Дятловцы проскакивали такие присыпанные снежком места на лыжах, а лошадка дедушки Славы, весящая около четырех центнеров, непременно ухнула бы там под лед и утянула бы за собой сани. Без зимника, огибающего опасные места с подмытым льдом, никак не обойтись. Дятловцы в пути к 2-му Северному с зимника сходили, и не раз: им было неимоверно скучно тащиться со скоростью 4 километра в час — и тут же влетали в промоины, чистили лыжи и шли дальше. Для лошади и саней первая промоина стала бы последней.

Более того, в якобы заброшенном поселке стоял относительно пригодный для жилья дом, в котором регулярно бывали люди и топили печь.

Именно так — всякий, кто пытался растопить печь, на вид вполне исправную, в действительно нежилом доме, не даст соврать: в большинстве случав дело завершается тем, что дым валит не в трубу, как ему полагается, а в помещение. Особенно зимой. Ветер наносит в не функционирующую трубу листья, птицы обожают вить там гнезда, зимой на все это хозяйство ложится снег — и получается пробка, напрочь перекрывающая дымоход.

Чтобы печка работала исправно, ее надо регулярно топить. Либо начинать процесс топки с прочистки трубы. Дятловцы на крышу не лазали, дымоход не прочищали — печка сразу заработала, как положено.

Еще один признак обитаемости места — прорубь на реке Лозьве. Не промоина, именно прорубь. Ее Огнев указал как примету: дескать, прорублена как раз напротив того самого дома, пригодного для ночевки.

Кто-то регулярно, по меньшей мере раз в неделю, бывал во 2-м Северном. Жил в доме, топил печку, расчищал прорубь от наросшего льда.

Наверное, туда регулярно наведывался «дедушка Слава»? Не самочинно, а с заданиями от Ряжнева?

Есть упоминание, что, доставив вещи дятловцев, обратно он уехал не порожняком — загрузил свои сани металлическими трубами.

Трубы, применяемые для кернового бурения — прочные, с толстыми стенками, к тому же легко соединяющиеся меж собой без сварки, (муфтами либо наружной/внутренней резьбой), — пригодятся в любом хозяйстве. После геологов осталось немало и другого полезного барахла: «Много-много домов, складов, помещений, старых машин, станков. Всё заброшенное с 1952 года. Здесь работала геологич. экспедиция, что могли вывезли, остальное актировали и бросили», — свидетельствует в своем дневнике Юдин.

Можно предположить, что Велюкевичус помаленьку вывозил все, что могло пригодиться лесозаготовителям. И прорубь на реке поддерживал в рабочем состоянии тоже он: набрать водички, чайку вскипятить, напоить лошадку.

Складную картинку портит одна деталь: прорубь была чересчур велика для нужд «дедушки Славы». Вспомним, как ее обнаружили дятловцы: прикатив в темноте, оставив и лошадку, и возницу далеко позади. «Поздно ночью, в сплошной темноте нашли поселок и только по проруби догадались, где изба», — пишет в общем дневнике Дорошенко.

Маленькую, для одного ведра, прорубь никто бы не заметил «поздно ночью, в сплошной темноте» — она должна была быть приличных размеров, чтобы дятловцы не прокатили мимо. С крещенскую иордань, не меньше.

Да и ночевать «водителю кобылы» во 2-м Северном было совсем не обязательно, со скоростью его лошадки как раз хватит светового дня, чтобы приехать в заброшенный поселок, загрузиться и вернуться в тот же день в 41-й квартал. Так проще: нет необходимости топить печь, где-то обустраивать на ночь кобылу, везти с собой или держать во 2-м Северном запас корма для нее. Возможности для ночевки имелись, но зачем без лишней нужды усложнять себе жизнь?

Все свидетельствует, что 2-й Северный был как-то связан с теми мутными делами, какие Ряжнев и Борода всеми силами пытались скрыть от глаз посторонних.

* * *

Что же эта парочка могла замутить в брошенном поселке геологов?

И прошлое поселка, и профессия Бороды намекают: «левый» бизнес мог быть связан с незаконной добычей полезных ископаемых. Но мы помним, что с россыпями золота дело в Ивдельском районе обстояло в 50-е годы печально. Истощились речные россыпи за многие десятилетия эксплуатации. А добывать вожделенный желтый металл из коренной породы — такая задача не по плечу частным лицам, да и размах работ не скрыть, не замаскировать. Прочие же полезные ископаемые, коими богат Ивдельский район, еще труднее монетизировать. Марганцевую или медную руду не так-то просто превратить во что-то ликвидное: кроме рудника нужен ГОК (горно-обогатительный комбинат), но и он не решит проблему с реализацией продукции в условиях социалистической экономики — марганцевые окатыши на базар продавать не повезешь.

Какой еще нелегальный бизнес можно было организовать в Ивдельском районе?

Если поднапрячь фантазию и ничем ее не ограничивать, недолго придумать довольно большое количество вариантов — от мастерской фальшивомонетчиков до притона опиумокурильшиков с блэк-джеком и шлюхами. Но если включить здравый смысл, то, помимо нелегальной добычи полезных ископаемых, реально осуществимыми представляются два вида деятельности:

— нелегальная добыча пушнины, в первую очередь соболя;

— нелегальная добыча рыбы, в первую очередь ценных пород: осетровых и лососевых.

Пушнину, поразмыслив, можно вычеркнуть. Не оттого даже, что вся тайга поделена на промысловые участки между охотниками-манси и государственными охотхозяйствами. Охота как процесс не привязана к одному месту, к тому же она не может с первого взгляда показаться идущим по тайге туристам чем-то преступным или хотя бы подозрительным.

Ну, встретят, например, дятловцы охотника-промысловика, достающего пойманного соболя из ловушки-пасти. И что? Тут же окружат его, подступят с топорами, ледорубами и вопросами: «А не браконьер ли вы, товарищ, случайно? А есть ли у вас договор с охотхозяйством? А предъявите-ка документики!»

Картина, далекая от реальности. Сфотографировали бы дятловцы охотника с добычей, Люда с Зиной вздохнули бы по загубленному красивому зверьку — и группа «Хибина» покатила бы дальше.

К тому же гораздо проще организовать нелегальный пушной бизнес иначе: скупать ценные шкурки у тех, кто имеет полное право их добывать — сразу снимутся проблемы не только со случайными туристами, но и с госохотинспекторами, действительно охотящимися за браконьерами.

Шкурку каждого добытого соболя охотники были обязаны сдать государству, однако конкурировать с ним нелегальным скупщикам труда не составляло — достаточно было не жульничать при расчетах, не занижать сортность и расценки. Да, да, факт известный: в государственных факториях нередко обманывали наивных и неграмотных детей тайги и тундры.

Это не было политикой государства — скорее, самодеятельностью отдельных недобросовестных его представителей.

С охотой мы разобрались: нет, не то.

Сейчас разберемся и с рыбной ловлей.

Илл. 60. Охотники-аборигены в 40-е годы сдают добытые шкурки в госфакторию. На заднем плане видны дефицитные промтовары, доступные в обмен на меха, — самые обычные ткани.

* * *

Лозьва — река бассейна Оби, а он славен осетровыми рыбами. Кто читал повесть Виктора Астафьева «Царь-рыба» и весь одноименный цикл рассказов и повестей, тот помнит, что ловля этих рыб — весьма выгодное занятие, способное не только прокормить семью рыбака, но и обеспечить ей неплохой достаток. Выгодное — и совершенно незаконное.

События в рыболовных историях Астафьева разворачиваются на Енисее и его притоках, но в бассейне Оби водятся две те же самые ценнейшие породы рыб: сибирский осетр и сибирская стерлядь (она значительно крупнее своей европейской родственницы).

Надо заметить, что к концу 50-х завершилось т. н. «сталинское изобилие» — тот короткий период в послевоенной истории страны, когда цены на продукты каждый год снижались, а севрюги с осетрами лежали, распластанные, в витринах рыбных магазинов, а рядом в пирамидках стояли баночки с черной да с красной икрой — в простых, для народа, магазинах, не в спецраспределителях для элиты. И знаменитый рекламный слоган: «Всем попробовать пора бы, как вкусны и нежны крабы!» — еще не потерял свою актуальность.

Попробовали. Кто успел. Долго потом вспоминали, облизываясь. Потому что главный штурвал страны оказался у Никиты Сергеевича Хрущева, обещавшего, как известно, показать кузькину мать проклятым империалистам. Но для начала показавшего ее собственному народу: бей своих, чужие бояться будут.

И исчезли куда-то баночки с икрой и крабами, и уплыли в неизвестном направлении из рыбных витрин осетры с севрюгами, сменившись неаппетитными призмами замороженного хека и минтая… Впрочем, что значит «в неизвестном»? К ним и уплыли, к проклятым империалистам. И слитки из золотого запаса — туда же. А обратно — пшеница, выращенная оклахомскими фермерами. Свое зерно у Хрущева отчего-то вырастить в нужных количествах никак не получалось.

Нет, он старался — в меру своего разумения. Целину, например, распахал — гигантский урожай в первый год собрали, рекордный, хоть в книгу Гиннеса заноси. Жаль, сгнил тот урожай. Хранить было негде, вывозить нечем — он и сгнил. А повторить успех на следующий год не удалось: дунул ветер — и полетел целинный чернозем большими черными тучами. Ветровая эрозия почвы, говоря по-научному. Была степь — и начала стремительно превращаться в пустыню.

По осетрам, белугам, севрюгам и прочим стерлядям к тому же ударило строительство Волжско-Камского каскада гидроэлектростанций. Плотины перекрыли нерестовые пути осетровым Каспия, испокон века шедшим на нерест в Волгу и ее притоки. Плотина Сталинградской ГЭС, например, окончательно перекрыла Волгу в 1958 году (но и до того строительство и частичное перекрытие успешному нересту никак не способствовало) — а рыбоподъемник на плотине возвели, спохватившись, лишь в 1961-м, причем далеко не все рыбины научились пользоваться рыбоподъемниками. Последствия не задержались.

К 1959 году вылов каспийско-волжских осетра, белуги и т. п. катастрофически сократился, а именно они составляли подавляющую часть поступающей на рынок «красной рыбы». Соответственно, резко выросло значение сибирских осетра и стерляди; до той поры их государственный промысел особо не развивали — труднее вывозить в европейскую часть страны, чем из волжского бассейна.

В общем, в конце 50-х предприимчивые люди могли очень неплохо нажиться на незаконной ловле рыб осетровых пород — спрос был обеспечен: из продажи означенные рыбы повсеместно исчезли, но советский народ еще не успел отвыкнуть от черной икры и осетрины, его окончательно отучили от этого позже, в брежневские времена.

Могли нажиться, и наживались, но…

Есть и тут одна загвоздка. В наши дни ни осетр, ни стерлядь в Лозьву не заходят. Поднимаются из Оби в Иртыш и далее в Тобол, но еще выше, в Тавду и Лозьву, не плывут.

Могли ли подниматься в 1959 году? Все-таки за шестьдесят лет многое изменилось в рыбьих миграциях, и не в лучшую сторону.

Теоретически могли. Но в единичных экземплярах — промысловую ловлю не организовать. Так сейчас осетры заходят из Балтики в Неву: каждая поимка становится событием, но никому и в голову не приходит организовать нацеленный на этих рыб промысел.

В капитальном многотомном труде академика Берга «Рыбы пресных вод СССР и сопредельных стран» 1948 года издания ничего об осетровых в Лозьве не сказано, хотя вопрос ареалов и популяций исследован весьма дотошно. Можно считать вопрос закрытым: нелегальную заготовку черной икры Ряжнев и Борода организовать не сумели бы (именно ради икры ловят браконьеры осетров, зачастую выбрасывая выпотрошенные туши).

А что еще плавало в водах Лозьвы ценного, представлявшего коммерческий интерес?

В Лозьве водились и водятся таймени и хариусы, рыбы из семейства лососевых. Не совсем лососи, но близкие родственники.

Таймень — рыба царская, его малосольный балык практически не уступает по вкусу семужьему, и со сбытом за хорошие деньги проблем у браконьеров не возникло бы. Но — и здесь «но».

Проблемы возникли бы с поимкой. Таймень — рыба-одиночка, стаями не держится. Его ведь недаром зовут «хозяином переката»: конкурентов-сородичей на своем охотничьем участке таймень не терпит, прогоняет их, если крупнее. Или уходит, если объявится более матерый кандидат в хозяева. Именно из-за этих особенностей образа жизни таймень нигде и никогда не становился объектом промысла. Он завидный трофей для рыболова-спортсмена, для спиннингиста, и не более того.

Хариус тоже рыба весьма ценная. Он значительно меньше по размеру, чем таймень, и не столь нетерпим к родственникам, держится стайками. Но, увы, размеры тех стай на реках типа Лозьвы не очень велики. Промысел опять же не наладить. Есть сведения, что местные жители ловили хариусов в Лозьве снастью под названием «кораблик» — но лишь для собственного потребления, не на продажу. И какую промысловую снасть ни применяй, уловы значительно не вырастут.

Вот кого в Лозьве действительно много, так это ельца. Держится он громадными стаями, наловить можно очень много. Однако особой ценности не представляет, — лососям не родня, вкус самый заурядный, и размер невелик. Кормовая рыба для тайменя, по большому счету, — вот главная роль ельца в пищевой цепочке.

Лет через пятнадцать-двадцать после похода дятловцев можно было и на ельце неплохо заработать, наладив канал вывоза на «Большую землю», — тогда в стране практически не продавалась вобла и прочая вяленая рыба, не найти ее было ни в пивных заведениях, ни в магазинах — но к 1959 году неугомонный Никита Сергеевич еще не добрался до рыболовецких артелей, снабжавших любителей пива излюбленной закуской.

Ельца вычеркиваем — и что остается?

Селедка.

Небольшая, но очень вкусная рыбка под названием сосьвинская сельдь. Ни в европейской части страны, ни в Сибири ее толком не знают: это эндемик, обитающий только в реках бассейна Оби, текущих с Уральских гор.

К настоящей селедке сосьвинская никакого отношения не имеет, названию вопреки, — как и таймень с хариусом, относится к семейству лососевых. Ближайшие ее родственники — европейская ряпушка и мелкие сиги-эндемики озер Карелии. Уже первые русские поселенцы Зауралья оценили деликатесный вкус серебристой рыбешки и начали ее активно ловить.

Сосьвинская сельдь нас устраивает по всем параметрам. Ценная, держится плотными косяками, совершает сезонные миграции, позволяющие заниматься ловлей на одном месте, не мотаться с неводом по рекам и озерам.

Поставить на реке Лозьве закол (своего рода плетень, укрепленный на вбитых в дно кольях), в его разрывах установить мережи или вентери — и эти снасти-ловушки будут ловить сами, без участия человека, причем улов будет сохраняться в них живым, как в садке.

Илл. 61. Сосьвинская сельдь (местное название тугун или тугунок) в свежем и в готовом к употреблению виде. Действительно, похожа на обычную селедку, но гораздо вкуснее.

Приехать раз неделю, очистить ото льда большую прорубь, достать по очереди мережи, вытряхнуть из них накопившийся улов, складировать его в мешки, снова растянуть мережи… Да, пожалуй, это не трубы забрать — на обратную дорогу времени уже не останется, придется заночевать. Со сбытом проблем не будет. Что-то пустить в столовую 41-го квартала, а сэкономленную таким образом дефицитную тушенку продать «налево». Что-то вывезти для реализации в Ивдель (не в Вижай, там своих рыболовов — каждый второй, не считая каждого первого). Сосьвинская сельдь наиболее вкусна в соленом и малосольном виде — схема будет работать даже летом, рефрижераторы для сохранения улова не нужны.

Сохранился снимок дятловцев, сделанный во 2-м Северном поселке или рядом с ним. Туристы сфотографировались рядом с приспособлениями для развешивания посоленной рыбы. Функционировало оно явно весной, когда солнышко уже пригревало, но массовый вылет насекомых еще не произошел — иначе на выходе вместо вяленой рыбы получатся опарыши в изрядном количестве. На зиму веревки или тросы, растягиваемые между опорами, сняты. Но все равно можно понять, что развешивают здесь не пудовых тайменей и не метровых щук — небольших рыбок, максимум сантиметров по 30 длиной. Все сходится.

Илл. 62. Дятловцы во 2-м Северном, рядом с приспособлением для развешивания рыбы. Можно понять, что экземпляры там сушили далеко не трофейные, не метровой длины — расстояния по вертикали между опорами для натягивания веревок невелики.

Подведем итог: организовать нелегальный рыбный промысел на Лозьве не составило бы для Ряжнева или Бороды большого труда. И он бы функционировал, принося стабильный доход при минимальных вложениях. А за сутки вполне можно ликвидировать на реке все следы браконьерской ловли — убрать из проруби закол и снасти. Но если снасти и мешки с мороженой рыбой были припрятаны где-то здесь же, в одном из заброшенных домов, то дятловцы вполне могли на них натолкнуться и понять, что здесь происходит.

До сих пор все было у нас складно и гладко. Но если мы сейчас объявим, что причиной гибели группы стало обнаружение туристами нелегального рыбного промысла, — нас засмеют и правильно сделают. Такое утверждение своей нелепостью вполне может потягаться с байками о «неимоверно засекреченной ракете» и «космодромном спецназе».

Спору нет, браконьеры способны на многое.

Например, в настоящий момент (февраль 2020 года) штраф за поимку одной миноги (это, если кто не знает, небольшая рыбка, сравнимая размерами и вкусом с сосьвинской сельдью) — пять с половиной тысяч рублей. За ОДНУ штуку. При массовом ходе поймать за ночь в браконьерские снасти тысячу штук миноги — улов заурядный. Но если с этим уловом прихватят на реке, возмещать ущерб государству придется в сумме пять с половиной миллионов рублей. К тому же при ущербе в сто тысяч рублей и выше начинает действовать уже уголовная статья с реальным сроком. При этом оптовая закупочная цена черного рынка на миногу воображение не поражает: 250 рублей за килограмм, а в килограмме — примерно 15 штук — стоимость улова в тысячу голов всего-то шестнадцать с чем-то тысяч, не сравнить с пятью миллионами. Промысел получается чрезвычайно рискованным, попадаться нельзя, и браконьеры готовы очень на многое, чтобы не попасться.

Но это в наши дни.

В январе 1959 года ситуация была совсем иная — примерно та же, что с нелегальным старательством.

В действовавшем на тот момент Уголовном кодексе кары за браконьерство предусматривались смешные. Пятьсот рублей штрафа или полгода исправительных работ (даже не зоны). При отягчающих обстоятельствах — год исправительных работ.

Хотя и тогда можно было очень сильно пострадать за незаконную рыбалку. Вопрос в том, ГДЕ ловить. Лучше было не забрасывать сеть в пруд, где колхоз разводил карпов. Или в озеро, где рыбхоз выловил сорную рыбу и запустил взамен ценную. Такая рыбалка классифицировалась уже иначе — как хищение социалистической собственности. За такое деяние, совершенное в особо крупных размерах, можно было даже расстрел схлопотать — прославленный классикой «указ семь-восемь» к 1959 году не отменили. Применяли крайне редко, однако не отменили.

Но на Лозьве, в ее верхнем течении, государственного либо колхозного рыбоводства не существовало. А за незаконную поимку «дикой» рыбы кары полагались символические — никто и никогда не пойдет на крайне тяжкое преступление, чтобы скрыть незначительное, грозящее пустяковым наказанием.

Да и не стал бы никто Ряжнева наказывать, даже если бы принципиальный комсомолец Юдин накатал на него заявление в рыбнадзор. Ну, ловит уважаемый человек не совсем законно в тайге рыбу, кормит своих работяг — не оскудеет от его ловли Лозьва. Рыбный промысел во 2-м Северном даже прятать особо не стоило — все в округе наверняка о нем знали и относились с пониманием. Тем более что начали эту практику скорее всего геологи: приспособления для развешивания рыбы не выглядят новыми, недавно поставленными — могли сохраниться с прежних времен, когда в поселке квартировала ГРП.

Вот если бы дятловцы двинулись в свой последний поход пару-тройку лет спустя…

За эти годы в законодательстве очень многое изменилось. В конце 50-х правительство наконец заметило давно назревавшую проблему: рыбы во внутренних водоемах становится все меньше и меньше, уловы неуклонно падают. Стали искать причины, но самую главную — индустриализацию, проведенную в рекордные сроки без малейшей оглядки на экологию, — упустили из виду. Нашли других виновных: дескать, слишком много и бесконтрольно ловит население. Запретили продажу сетематериалов в личное пользование, внесли коррективы в правила рыболовства, многие снасти и способы ловли угодили в разряд запрещенных. А вскоре и наказания ужесточили: по статье 163 Уголовного кодекса, введенного в действие в 1961 году, за браконьерство можно было получить уже четыре года зоны. И штрафы стали отмеривать иначе: не пятьсот рублей за все, но за каждый незаконно выловленный хвост отныне начислялась оговоренная сумма — при промысловых объемах цифры набегали огромные.

Но в 1959 году действовал еще старый кодекс, лояльный к браконьерам.

* * *

Пройдя по кругу и перебрав все возможные в условиях Ивдельского района нелегальные промыслы, мы поневоле вновь возвращаемся к золоту. Но не к старательской его добыче — к промышленной.

Небольшой частный рудник.

Огнев в сотрудничестве с Ряжневым вполне мог его организовать. У первого были необходимые познания в геологии и, скорее всего, информация о нахождении небольшого, но богатого золотом участка невдалеке от 2-го Северного. У второго — материальные и людские ресурсы и техника.

Необходимо учитывать еще один момент: Ивдельский район — это самая периферия зоны ответственности «Уралгеологии», базировавшейся в Свердловске. Чуть севернее, за границей района, начинались владения «Воркутагеологии», что вела геологоразведку на Приполярном и Полярном Урале. Т. е. начальство от геологов, обосновавшихся во 2-м Северном, находилось очень далеко — а в таких случаях, как правило, дисциплина падает, и процветают самые разные злоупотребления.

Мог Огнев-Борода, например, подменить керновые пробы, показавшие высокое содержание золота? Представляется, что мог.

Но золото в кернах — не россыпное, а коренное, старателям недоступное. Чтобы добраться до заветного металла, содержащегося не в речном песке, а в кварцевой породе, нужны буровзрывные работы, нужно серьезное оборудование, измельчающее породу (на россыпях всю эту работу за золотоискателя выполнила река еще много-много тысяч лет назад: разрушила горную породу, содержащую золото, перемолола ее до песчаного состояния).

Хотя не исключено, что дело не связано с керновым бурением. Борода мог как-то узнать всё же о золоте россыпном — и утаил информацию, приберег для себя.

Но вот чего он никак не мог сделать, так это сохранить в полной тайне гипотетический рудник, организованный им на пару с Ряжневым. Рабочих на руднике надо снабжать самыми разными вещами, продовольствием в первую очередь, — и регулярные рейсы туда никак бы не остались незамеченными. А еще продовольствие надо где-то закупать, и закупки в таких количествах, явно избыточных для 41-го квартала, непременно вызвали бы вопросы. А еще над тайгой достаточно активно летала авиация — утаить прииск от взгляда сверху очень сложно. А еще…

Наверное, достаточно. Уже понятно, что в полной тайне сохранить рудник было невозможно. Слухи о том, что Ряжнев и Огнев чем-то непонятным занимаются в тайге, непременно поползли бы. А дело тут пахло не полутысячей рублей штрафа, разведанные запасы — это разведанные запасы, и не столь важно, доложили о них начальству или нет (не доложил — получи еще одну статью в довесок: злоупотребление служебным положением).

Незаурядный ум Огнева отмечали все, кто с ним общался. И он придумал-таки выход простой и изящный: не маскировать то, что никак нельзя замаскировать, а…

А что именно он придумал, попробуем восстановить в очередной художественной реконструкции.

Реконструкция № 2. Золотопромышленная артель «Рога и копыта» (Вижай, 4 октября 1957 года)

В дверь не то стукнули, не то скребнули чем-то, словно крупный пес лапой ткнул, — она дернулась внутрь на пару ладоней и замерла.

— Заходи уж, Абрам Осич, — позвал Гриднев, не сомневаясь, кто пожаловал, — лишь один человек стучался к нему таким образом.

Дверь проползла вперед еще немного, в кабинет бочком протиснулся Фейгин, в руке какие-то бумаги.

— Что там у тебя? — спросил Гриднев без малейшего энтузиазма.

Вечерело, и за окошком смеркалось, и он вообще-то уже собирался домой.

— Завизируй, Георгий Северьяныч, поставь закорючку, — Фейгин положил на стол три листка, ткнул пальцем в угол одного: здесь, мол.

Гриднев мельком глянул — и не понял ничего. Взял листы в руки, просмотрел — и все равно не понял. Анкета, автобиография, заявление о приеме на работу… Фамилия незнакомая. Подписи Фейгина как заместителя начальника участка вполне бы хватило кадровикам для оформления приказа.

— Что сам-то не подпишешь? Он из сидевших?

Гриднев скользнул взглядом по анкете, нашел нужную графу, сам себе ответил:

— Да вроде нет…

— Подпиши, Георгий Северьяныч, — сказал Фейгин настойчиво.

Гриднев глянул на него исподлобья. Фейгин стоял невозмутимо, но смотрел в сторону, словно бы очень заинтересовавшись печкой или лежавшими рядом с ней поленьями.

— Да что неладно-то с парнем?

Фейгин пожал плечами и промолчал.

Гриднев вздохнул, вчитался в бумаги. Рогов Николай Иванович, тридцать лет, семь классов образования, разведен, не сидел, в плену и на оккупированной территории не был. На вид все путем, а что родился в Кустанае, так мало ли как судьба людей по стране швыряет.

Но Фейгин — тертый калач и на всевозможные грозящие неприятности нюх имеет прямо-таки небывалый. Недаром сидит заместителем уже при четвертом начальнике участка, причем одного, предыдущего, проводил на повышение, а двух других как бы совсем наоборот… Самому же ему это кресло не светит — с его-то статьей в анкете, в той графе, где про судимость. Ему бы замом до пенсии спокойно досидеть, недолго уже осталось, два с чем-то года.

— Где сам-то он? — спросил Гриднев, сообразив, что разбираться с непонятным Роговым придется все-таки ему.

— Здесь, — Фейгин кивнул на дверь.

— Позови, потолкуем.

Фейгин вышел в приемную, пробормотал там что-то. Гриднев услышал, как заскрипели пружины продавленного дивана. Совсем недавно в приемной вечно толпился народ, заигрывал с секретаршей Людочкой, хоть и было той под сороковник, и левый глаз у нее косил безбожно, вечно смотрел куда-то в угол. Теперь приемная почти всегда пустовала: Людочка уехала на «Большую землю», ее пишущая машинка стояла здесь, в кабинете, и Гриднев сам настукивал документы — одним пальцем, чертыхаясь и проклиная того неизвестного ему козла, что заправил Людочке и обрюхатил ее.

Вошел человек — среднего роста, крепко сбитый. У дверей не мялся, уверенно протопал к столу, плюхнулся на стул, не спрашивая разрешения. Гриднев недовольно поморщился, но ничего не сказал. Фейгин в кабинете больше не появился, решил, видать, что эти двое потолкуют и без него.

— Итак, Николай Ива… — начал было Гриднев, поднял взгляд от анкеты и осекся. — Ты?!

— Я, кто же еще.

— Тебя же…

— Было дело, оступился. Осознал, раскаялся, досрочно выпущен.

Рогов белозубо улыбнулся и добавил:

— За ударный труд и хорошее поведение.

Гриднев прикинул в уме сроки и подумал: со сто тридцать шестой статьей на свободу через неполных три года? Ну-ну…

— А это что? — кивнул он на анкету.

— Женился. Взял фамилию жены. Развелся. Свою возвращать не стал.

— А-а… Имя тоже у жены взял?

— Ну… С чистого листа — так с чистого листа, что уж мелочиться.

Рогов рассмеялся, и видно было, что плевать ему с высокой колокольни, поверит Гриднев или нет. Даже не старался соврать как-то убедительно.

— Зачем явился?

— Как зачем? Трудиться честно хочу. Нормировщиком. Можно кладовщиком, мне без разницы.

И вроде правильные слова говорил, а звучало все так, будто издевается и насмехается. Гриднев неуверенно подумал, что надо отложить вопрос до завтра и послать кого-нибудь к капитану Маркушеву, если тот не успел еще нажраться по вечернему времени. И Рогов, который не Рогов, отправится досиживать свое, да еще за побег добавят… сколько там сейчас добавляют, три года, вроде…

Но не нравилась ему эта вот улыбчивая уверенность Рогова. Что так лыбится-то? Не может ведь не понимать, что вся его шитая белыми нитками история никого не обманет. Непонятно…

Непонятного Гриднев не любил. Он поднялся, тяжело прошагал в угол, к сейфу. Звякнул ключами, отпер, задумчиво посмотрел на бутылку армянского, приберегаемого для важных случаев, — и зацепил с полки «Московскую».

Налил до половины два стакана, закуску не стал доставать, нечего баловать. Выпили без тоста.

— Теперь говори, зачем на самом деле явился. Или вали, откуда пришел. Нет у меня, сталбыть, вакансии нормировщика. Кладовщика тоже.

Рогов скинул поношенное черное полупальто, повесил его на отросток лосиных рогов, торчавших из стены на манер вешалки. Вернулся к столу, достал пачку «Казбека». Сказал, разминая папиросу:

— В корень зришь, Северьяныч, ничего от тебя не скроешь. Не просто так я пришел. Хочу тебя богатым сделать.

* * *

— Работяги раскумекают, что дело нечисто, — выдвинул Гриднев новое возражение, но уже без прежней уверенности. — Ты чужим можешь голову дурить своими «Рогами и копытами». А они-то, изнутри, все поймут и все разболтают. Спьяну, после первой же, сталбыть, получки.

Говорил, а сам прикидывал: где бы отыскать надежных-то, не болтливых? — потому что уже уверовал в идею Рогова. Может сработать. Но мало того, чтобы все сработало, — надо еще не погореть на этом деле, потому как статья рисуется серьезная.

— Работяг я навербую не здесь. И даже не в Воркуте. Еще дальше, в Котласе, есть там кое-какие знакомства. Посадить в поезд и поить всю дорогу. В Троицке-Печорске загрузить теплыми в вертолет — и сюда. Обратно — тем же манером, а здесь с прииска не выпускать.

— Не выпускать? Вертухаев, сталбыть, наймешь да проволоку натянешь? Будто бичевню не знаешь… Как приспичит выпить, так на лыжи встанет и тебя не спросит.

— Чтоб на лыжи встать, надо лыжи иметь. И знать, куда идти. Здешние знают, а чужаки, за полторы тысячи километров привезенные?

Гриднев кивнул. Может сработать. Если даже потом начнут трепать языками и если даже кто-то к трепотне прислушается и возьмет на карандаш — искать нелегальный прииск будут совсем в других краях, ну, и пускай ищут. Все продумал Рогов, все просчитал, паскудник. Не подкопаться. Пять лет у него было с тех пор как геологи съехали, чтобы все продумать. И на зоне небось думал, и на воле. Надо бы выяснить аккуратно, где сидел, да как ушел, да числится ли во всесоюзном. Нехорошо, если его портреты возле каждой ментовки висеть будут.

— Ты, сталбыть, хоть бороду отпусти, — сказал Гриднев невпопад, не в тему разговора. — Вон, Осич-то, знакомство с тобой не водил, видел как-то раз у меня мельком — и то стойку сделал.

— Отпущу, — пообещал Рогов.

* * *

— Вот еще что запиши, Северьяныч. Дэска нужна, кила на два, а лучше на три. Промприбор я найду из чего сделать, там остались и моторы, и сита, и редуктора, и ленты транспортерные. Насосы тоже есть. Даже вибростол найдется из чего собрать, но генераторов в Северном нет, я проверил.

«Все успел, и там уже побывал», — подумал Гриднев и написал карандашом на листке, уже изрядно исписанном: «д/генератор» — и обвел рамочкой. Подумал, приписал ниже: «соляра» — и тоже обвел. Дэску-то актировать не проблема, а вот топливо для нее на долгий сезон… Ладно, придумается что-нибудь. И со жратвой для работяг надо вопрос заранее порешать.

— Сколько людей планируешь привлечь? — спросил он.

— Ну, вот считай сам… Бульдозерист не нужен, сам за рычаги сяду.

— Погоди-ка, — перебил Гриднев, — бульдозер я те не отдам, ишь придумал!

— Да верну я, верну. Вскрышку сделаем, и забирай. Слушай дальше: если гнездо хотим выбрать за сезон, то работу строим в две смены по двенадцать часов, и вот тебе наряд в смену: четверо долбят шахту, двое накидывают тележки, еще человека четыре гоняют с тележками наверх. Минимум двое валят и таскают лес, двое собирают крепь, еще двое-трое монтируют ее по мере прохода вглубь. Плюс двое стоят на промприборе: один на подаче материала на сито, второй на отборе.

Гриднев взял новый листок взамен исписанного, рисовал в столбик цифры, нравились они ему все меньше. Если суммировать и на два умножить — тридцать с гаком человек на круг. Но это еще не все. На такую ораву чтоб жратвы сготовить, нужен повар, ничем другим не занимающийся. И не только… Сороковник народу в итоге получается. Это сколько ж балков, и жратвы, и рейсов вертолета… Не катит. Волюнтаризм чистой воды.

— Теперь слушай меня, — сказал он и начал вычеркивать цифры. — Работаем в одну смену, не обсуждается. Вальщиков убираем сразу. Сладишь запань простенькую у берега, а лес для крепей и отопления я тебе сплавлю по Лозьве, успею до ледостава.

— Откуда? — удивился Рогов, а Гриднев подумал удовлетворенно: «Ага, не все он знает, не все…»

Подошел к карте-километровке, висящей на стене, показал:

— В сорок первом квартале лагпункт закрыли, теперь это участок с вольнонаемными. С него пошлю людей вот сюда, — палец уткнулся в карту, — и зачем тебе тогда вальщики?

Рогов кивнул, достал из пачки новую папиросу.

— Остальных, сталбыть, сам урежь, ты лучше в этом петришь, но лимит такой: девять, ты десятый.

— Можно и так… Но тогда за зиму не управимся, гнездо не выберем. А слишком долго сидеть нельзя, спалят.

— Значит, весной продолжите.

— Весной нас зальет по самое дальше некуда, умаемся откачивать.

— Значит, летом продолжите.

— Хе… летом… а припасы как без зимника?

— Придумаем. Не это главное.

* * *

Разговор затянулся на два с лишним часа, бутылка «Московской» опустела, за окошком стемнело окончательно, и Гриднев включил настольную лампу. Фейгин, разумеется, давно ушел домой, по нему хоть часы проверяй: раньше не свалит, но и минуты лишней не задержится. Да и вообще сейчас во всей конторе лесоучастка наверняка светится лишь окошко начальника.

Чем дальше, тем яснее Гриднев понимал: когда все наладится и заработает, от Рогова надо будет непременно избавиться. Он умный, но винтика какого-то в голове не хватает… волюнтарист и авантюрист. Выкинет какой фортель в своем духе — всех спалит и подставит.

Но теперь уже не о возвращении на зону речь пойдет — сразу всё и всех сдаст. Нужно потолковать с Маркушевым и обставить дело иначе…

Произошло все неожиданно. Только что Рогов сидел, закинув ногу на ногу, пускал дым колечками — и вдруг рука его метнулась, как атакующая гадюка, выхватила исписанный листок у Гриднева.

Тот с легким запозданием сообразил, что именно черкал сейчас на листке, уже на третьем, — машинально, в такт своим мыслям. Сообразил, потянулся через стол — отобрать немедленно, — и вскрикнул от неожиданной боли.

— Маркушев, — прочитал Рогов спокойно, словно и не случилось ничего. — До сих пор с ним корешишься, не спился еще вертухай…

— Ву-у-у-у-у-у… — тянул на одной ноте Гриднев.

Из его ладони, из самой середины, торчало вечное перо — его же собственное, выдернутое Роговым из письменного прибора. Кровь собралась маленькой лужицей, мешалась с чернилами. Было больно.

Дверь приоткрылась, из кромешной темноты приемной прозвучал чей-то голос:

— Все в порядке, Гешка?

— В порядке, — беззаботно откликнулся Рогов. — Но ты зайди, Микеша, зайди. Познакомишься с Северьянычем.

Вошел еще один человек, незнакомый. Толком Гриднев его разглядеть не смог, встал тот в отдалении, за кругом света от настольной лампы.

Гриднев ухватился за вечное перо, вытащил. Притихшая боль вспыхнула с новой силой, ранка закровила обильнее.

«Ничего они мне не сделают, попугают, я им нужен, без меня никак», — думал Гриднев, но мысль успокаивала слабо.

— При попытке… хе… — продолжил читать Рогов. — Да ты никак меня, Северьяныч, сдать вертухаю решил? Чтобы тот меня вальнул?

Гриднев молчал. «Я им нужен, я им нужен, я им нужен…» — стучало в голове.

— Нехороший он человек, Гешка, — сказал вновь прибывший (вроде как Микеша… да, точно, Микеша). — Убить его надо, пожалуй.

Микеша шагнул вперед, оказавшись в круге света. Скуластым лицом он смахивал на местных узкоглазых, но те все как на подбор сложения субтильного, а этот слишком уж высокий и плечистый.

— Зачем убивать? — удивился Рогов, выдав очередную белозубую улыбку. — У нас только-только дружба наладилась… Ведь наладилась, Северьяныч, а? Знакомьтесь: это Северьяныч, а это Микеша, всем приятно. А для пущей приятности ты, Микеша, подарочек Северьянычу выдай, что мы приготовили.

Микеша запустил руку в карман пальто — было оно черное, как у Рогова, но длинное, чуть ниже колена. Достал и шмякнул на стол какой-то сверток, завернутый в брезент.

— Разверни, Микеша, разверни. У Северьяныча, видишь, с рукой проблемы приключились.

Микеша развернул. Сначала брезент, затем оказавшуюся под ним тряпицу, бурые пятна на которой сразу же не понравились Гридневу.

На столе лежала рука.

Кисть руки, отделенная по запястью. Белела на разрубе кость, топырились пухлые пальцы, и кольцо на указательном Гриднев узнал сразу. Сделал его Сугостин, отсидевший свое за подделку пробирных клейм, да так и застрявший в Вижае. Шлиховое золото, протравленное в электролите, слитом с аккумулятора, ограненный змеевик с прожилкой… Сугостин Людочке не очень нравился, но подарок приняла и носила.

— Ну, и как тебе эта куриная лапка, а, Северьяныч? — глумливо спросил Рогов. — Только ты учти, что перед смертью курочка спела всем канарейкам на зависть. Про все твои дела спела, о каких знала, а знала больше, чем ты можешь подумать. Смекаешь, о чем я?

— Убить его надо, Гешка, — гнул свое Микеша. — Сдаст не сегодня, так завтра.

— Всё б тебе убить да убить… Северьяныч уже осознал и проникся. Проникся ведь, Северьяныч, а? Что молчишь, сука?! Проникся?!!!

— П-проникся… — с трудом разлепил губы Гриднев.

— Видишь, проникся… А бумажку эту его дурную мы сожжем и забудем.

Рогов скомкал листок, кинул в пепельницу, где уже лежало изрядно окурков. Достал зажигалку, слаженную из отполированной винтовочной гильзы, откинул остроконечный колпачок… Затем вдруг передумал:

— Нет… ты, пожалуй, вот что: сожри эту бумажку. Чтоб совсем уж проникся, чтоб неповадно в другой раз. Жри, Северьяныч, жри. Я вот тебе из графина набулькаю, чтоб запить чем было… Жри, сука!

Гриднев молчал и не шевелился. Нельзя такое делать… Чем бы ни грозили — нельзя. Сломаешься один раз — и ты бесправный раб навсегда.

— Что, аппетит пропал? Сейчас появится. У Микеши ведь брат есть, Парамоша. Близнец. Один в один, и кожей, и рожей. В Серове он сейчас, Парамоша, на почтамте сидит, «молнию» от меня ждет. А не дождется до полуночи, так пойдет на улицу Ленина, в дом семнадцать. В общагу политехникума. Вахтерше трешку сунет, та пропустит. На второй этаж поднимется, налево свернет… Догадываешься, к какой комнате, а, Северьяныч? Вижу, вижу, догадался. Да, к той самой, где у окошка курочка спит… славненькая такая, пухленькая, конопатенькая, на папку похожая. Ее лапка тебе в самый раз будет, под пару к этой.

Рогов помолчал недолго, затем спросил:

— Ну так что? Сходить Парамоше на улицу Ленина? Или сожрешь все-таки?

— Не надо… Парамоше… ходить…

Слова были чужие, они с трудом протискивались через горло, раздирая его в кровь. Гриднев потянулся к скомканному листку.

— Довольно… — Рогов подтянул пепельницу к себе, крутанул колесико зажигалки, бумага занялась. — Вижу, что и впрямь проникся. Только я тебя умоляю, Северьяныч: ты не забывай про Парамошу и про улицу Ленина. Никогда не забывай.

* * *

Время близилось к полуночи.

У капитана Маркушева наконец-таки догуляли — шумная компания долго еще разговаривала у крыльца, но все же распрощались и разбрелись кто куда, а капитан, изрядно пошатываясь, вернулся в дом.

Микеша выждал еще полчаса: не погаснет ли свет? Но свет не гас, и он решил, что мерзнуть дальше смысла нет.

Поднялся на крыльцо. Дверь была не заперта. Вошел в тесные сени. Изнутри бубнил голос. Микеша прислушался: не все разошлись? Нет, репродуктор…

…Капитан спал сидя, навалившись на стол, заставленный бутылками и грязной посудой. Больше в горнице никого не было.

От кирпичной печки ощутимо тянуло теплом. Микеша откинул дверцу, увидел краснеющие угли. Отлично, все даже проще, чем представлялось. Он до конца задвинул заслонку трубы. На вид ничего не изменилась. Но в горницу теперь вползала смерть, невидимая и неслышимая. А за столом, уткнувшись лицом в заляпанную скатерть, похрапывал мертвец.

Прежде чем уйти, Микеша остановился у вешалки. Поверх темно-синей шинели висел ремень с кобурой — с плохонькой, кирзовой.

Микеша помедлил, сомневаясь. Если уйти, не взяв, то комар носу не подточит. А если…

Поразмыслив, все же расстегнул кобуру и вытащил наган. Шут с ним, пусть грешат на недавних собутыльников. А Гешка давно хотел ствол, да все не подворачивался подходящий, в мокрухах не засвеченный.

…Он шагал по ночному Вижаю и чувствовал: что-то не так. Слишком много светится окон для такого времени. Слишком много возбужденных поддавших компаний, а ведь завтра рабочая суббота.

Вдалеке грянули выстрелы: один, второй, третий. Потом небо вспорола сигнальная ракета. Микеша не понимал ничего. Дом Маркушева в другой стороне — неужто Гешка сделал какую глупость и спалился?

Очередная компания вывернулась навстречу неожиданно из-за угла барака, и он не успел отступить в темноту, как делал до того. Какой-то мужик подскочил, распахнул объятия (рука Микеши непроизвольно дернулась к карману, где лежал наган).

Но мужик лишь приобнял за плечи, похлопал. От него пахло водкой.

— Поздравляю, брат, поздравляю!

— С чем? — не понял Микеша.

— Ты что, бля, радио не слушал?!

— Не сложилось…

— Спутник, бля, запустили! Спутник, прикинь?! Летает, пикает!

— И хули? — снова не понял Микеша.

— От ты дурной… Ты глянь, бля, на небо, глянь!

Компания пошагала дальше, нетрезвые голоса окликали мужика, но он лишь отмахнулся, занятый культурно-просветительной работой среди Микеши.

— Глянул? И вот прикинь, бля, что до сих пор все звезды от Бога были, а теперь наша летает, человечья? Ты прикинул?! Так ведь пойдет — и солнце второе засветим! Чтобы лето везде круглый год, прикинь?!

Небо было затянуто низкой облачностью, никаких звезд не виднелось, ни божьих, ни рукотворных. Но Микеша не стал обижать мужика, сказал:

— Второе солнце — это хорошо. И спутник — хорошо.

— Во-о! — мужик наставительно поднял палец и потрусил догонять своих.

А Микеша пошагал дальше, раздумывая: если звезды — это души правильных охотников, то чья же душа теперь там летает и пикает? Но так ничего и не надумал: не силен был в отвлеченных материях.

* * *

Позже Гриднев поражался, до чего же все гладко прошло. Фальшивым «воркутинским геологам» никто не удивлялся. Все воспринимали как должное. Границ в тайге никто не проводил, поди пойми, где в точности заканчивается Северный Урал и начинается Приполярный. Документов никто не спрашивал. Фальшивая печать и поддельные бланки не потребовались. Ну, сидит экспедиция от «Воркутагеологии», разведку ребята делают, промывают что-то на промприборе — эка невидаль! Заскакивали пару раз охотники-манси, подбрасывали мясо в обмен на спирт — и тоже ничего не заподозрили.

Разумеется, в «Воркутагеологии» знать не знали о своих якобы сотрудниках и снабжать их ничем не собирались. Со снабжением продуктами могли бы возникнуть трудности, все-таки двенадцать ртов — это двенадцать ртов (в заданный лимит они не уложились). Но Рогов придумал гениальный план: восстановить рыбный промысел на Лозьве, что держали геологи из Северного, — и исподволь распустить о том слухи.

Выгода получилась двойная. Даже тройная. И на жрачку меньше тратиться приходилось, и денежка кое-какая капала, и еженедельным рейсам во 2-й Северный никто не удивлялся, все знали: Гриднев, нехороший человек, там браконьерничает. Заезжали офицеры-вертухаи из Ивдельлага, намекали: знаем, знаем, чем там занимаешься, делись по-хорошему, чтоб не обернулось по-плохому. Гриднев делился, и с другими тоже, никому не отказывал: одним — балык пудового таймешка, другим — бочонок малосольной сельди; все уезжали довольные.

А главное незаконное занятие так и оставалось в тени другого — Рогов рассчитал все точно. «Сам Сатана ему ворожит», — с тихой ненавистью думал Гриднев о компаньоне. А потом всё же случилось то, чего он опасался с самого начала. Какой-то шарик в голове у Рогова заскочил за ролик. Или крышу снесло от постоянных удач. Когда гнездо исчерпалось, Рогов самовольно перебросил людей и технику южнее. Почти к самому 2-му Северному. Там у Рогова было другое разведанное местечко, и с подъездом стало меньше проблем, но вот геологам из «Воркутагеологии» там делать было решительно нечего. И никакой неточностью карт их появление было уже не объяснить. Причем устроился Рогов вольготно и нагло, не таясь больше по ручьям-притокам, — сараюшка с промприбором открыто стояла на берегу Лозьвы.

Гриднев узнал об этом в начале осени 58-го, вернувшись из шестинедельного отпуска, из Анапы, — узнал и схватился за голову.

— Не паникуй, — невозмутимо сказал Рогов. — Прокатило там, прокатит и здесь, никто в верховьях сейчас не бывает. Здесь карман поменьше, к весне все выберем и разбежимся. Дом себе в Крыму куплю, и на жизнь безбедную до старости хватит. А ты где над златом чахнуть будешь?

Гриднев не ответил. Ему очень хотелось заехать кулаком в наглую, обросшую рыжей бородой морду. Но он сдержался. Он не забывал о Парамоше и улице Ленина. Никогда не забывал.

Глава 15. Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое, или К вопросу о несъедобной колбасе

А теперь — давно обещанный рассказ о том единственном оружии, что способно было нанести травму, погубившую Николая Тибо-Бриньоля.

С давних времен люди использовали для самообороны (и не только для нее) привычные орудия труда — то, что всегда под рукой.

Например, издавна бродившие по Руси плотничьи артели становились объектом внимания лихих людей, когда возвращались домой с заработанными деньгами. Их оружием самозащиты становились не молотки и топоры, как можно бы подумать, — те лежали в ящиках с инструментами, и не всегда было время их доставать. В качестве оружия выступал плотницкий отвес: он всегда в кармане, под рукой. Вроде простая штука: небольшая заостренная гирька на длинном прочном шнурке — но воистину убийственная в умелых руках.

Причем в классическом варианте гирька делалась непременно граненой, не круглой в сечении — а зачем, объяснил автору этих строк один плотник преклонных лет (в Коми АССР — давно, в конце 80-х).

На примере показал: раскрутил в руке отвес так, что тот слился в полупрозрачный круг от стремительного движения, — и вмазал по дюймовой доске, сломав ее пополам. Впечатлило. А граненая гирька по черепу не скользнет, в отличие от круглой, пояснил старый плотник, враз голову проломит.

Илл. 63. Отвес круглый и отвес граненый. Для работы одинаково пригоден любой из них, грани — дань давней традиции самообороны.

Ямщики мастерски владели своими кнутами — вплетали в кончик свинцовую пулю, и она при умелом ударе била немногим слабее, чем пистолетная. Для ближнего же боя в рукоять кнута заливали свинец.

Приказчики купцов, занимавшихся выездной торговлей, и мелкие бродячие торговцы-офени отбивались от лихих людей безменами. Не теми пружинными или электронными весами, что распространены в наше время, — старинный безмен был устроен иначе: прочный металлический штырь длиной около аршина, посередине имелись насечки-деления, на одном конце — крюк, на другом — увесистая гирька (тоже зачастую граненая — догадайтесь, для чего). Смещая по штырю точку подвешивания, можно было обходиться без набора гирь-разновесов и не возить с собой лишнюю тяжесть. Большой точностью эти рычажные весы не отличались, но вот голову ими проломить можно было замечательно.

Те приказчики и офени, что торговали тканями, безменами по понятным причинам не пользовались. Им служил оружием самообороны аршин, которым измерялись отрезы ткани. Не мера длины, понятно, а увесистая деревянная рейка, ей соответствующая, — делали аршины из самых тяжелых и твердых пород дерева (такие почти не сокращаются в длине при высыхании), зачастую оковывали металлом — можно было бить от души, не опасаясь сломать. Более того, в XVII веке царь Алексей Михайлович ввел своим указом аршины цельнометаллические, хотя далеко не все купцы тот указ исполняли. Металлическим аршином можно было приложить супостату еще качественнее.

Любое оружие мало чего стоит, если не уметь им владеть, — и стихийно вырабатывались и совершенствовались техники боя с использованием безменов, аршинов и т. д. — ныне позабытые ввиду исчезновения из обихода соответствующих предметов.

Купцы, начальствовавшие над приказчиками, безмены и аршины с собой не таскали. Но и им приходилось, ввиду отсутствия системы безналичных расчетов, носить наличность с собой. Их «оружием последнего шанса» был кошель с той самой наличностью, он же «гаман», он же «мошна» — названий много, а суть одна: мешочек из прочной кожи на длинном прочном шнурке можно было использовать как импровизированный кистень. У длинного шнурка было и другое назначение: при расчетах на рынке он крепился за кисть руки или за пояс, чтобы ловкий жулик не выхватил мошну из руки и не бросился наутек (кстати, изначальное значение слова «мошенник» — преступник, выхватывающий или срезающий мошну в рыночной толпе). Чтобы шнурок труднее было оборвать или перерезать, в него зачастую вплетали металлические нити.

Илл. 64. Старинные безмены. В умелых руках были не менее страшным оружием, чем палица или булава.

Разумеется, использовать такое не очень-то надежное «оружие последнего шанса» мог решиться далеко не каждый человек, оказавшийся перед дилеммой «кошелек или жизнь», — тут нужна незаурядная смелость либо запредельное нежелание отдавать все, что нажито непосильным трудом. Да и умение нужно: без него что отвес, что кистень, что мошна — любое оружие, где вместо рукояти цепочка или шнурок, — становится не просто бесполезным, но даже опасным для того, кто пытается им воспользоваться. Можно засветить себе же по затылку — бывали случаи.

Время шло, в обиход вошли ассигнации, сначала наряду с монетами, затем все более вытесняя их. Но даже в конце XIX века, и даже в XX-м изготавливали кошельки для мелочи особой формы, позволяющие использовать их как своего рода кистень. А для бумажников с купюрами появился настоящий изыск технической мысли: сверхплоские пистолетики, укрытые в потайном отделении бумажника. Короткоствольные, малого калибра, они тем не менее позволяли сделать в грабителя несколько неожиданных выстрелов в упор. Этим «оружием последнего шанса» тоже рисковали воспользоваться немногие — тем не менее производилось оно серийно, т. е. находило свой спрос.

На том эволюция кошельков как оружия самообороны завершилась. Поставило крест на ней развитие безналичных расчетов: чековые книжки, а затем и магнитные банковские карты позволили богатым людям не таскать с собой суммы, ради которых стоило рисковать жизнью, вступая в схватку с вооруженным грабителем.

Илл. 65. Эволюция кошелька как оружия самообороны: 1 — классическая мошна; 2 — кошелек для мелочи особой формы, позволяющей наносить увесистые удары; 3 — портативный пистолетик для ношения в потайном отделении бумажника; 4 — банковская карта.

Часто случается, что средства самообороны, не слишком летальные в том числе, берет на вооружение преступный мир: с помощью электрошокера или газового баллончика можно как отбиваться от нападения, так и нападать.

Классическая купеческая мошна заинтересовала грабителей еще в очень давние времена одним своим любопытным свойством: после удара ею на пострадавшей голове не оставалось наружных следов. Ударив с достаточной силой, можно было убить, но кожа оставалась целой, кровь не текла.

Объяснялось это тем, что на Руси в допетровские времена чеканились своеобразные монеты — т. н. «чешуйки». Маленькие, очень легкие, они действительно напоминали рыбью чешую, и даже наиболее крупные из них далеко не дотягивали до веса современной копейки.

Илл. 66. Монеты-«чешуйки». Их весовые характеристики очень сильно колебались при одинаковом номинале — поэтому, если надо было заплатить значительную сумму, крошечные монетки не отсчитывали, а взвешивали.

Такая уж технология изготовления применялась: рубили на кусочки достаточно тонкую серебряную проволоку (позже наряду с ней стали использовать медную), а полученные обрубки шли под штамп, значительно больший их по размеру — так что две одинаковых «чешуйки» найти сейчас в коллекциях нумизматов невозможно, каждая несет на себе свой фрагмент рисунка со штампа.

Удар мошной, набитой «чешуйками», получался мягким, но при этом совершенно не упругим — вся его немалая энергия доставалась пострадавшему черепу. Разумеется, у преступных элементов серебро в надлежащих количествах водилось редко, так что они прибегали к другим наполнителям — после ряда трансформаций мошна-кистень превратилась в орудие под названием «песочная колбаса».

Вот что о ней писал Нил Ознобишин в книге «Искусство рукопашного боя», изданной в 1930 году издательством НКВД РСФСР:

«Песочная колбаса — очень простое оружие для внезапного нападения — состоит из длинного узкого холщового мешка в форме колбасы, плотно набитого песком; иногда туда кладется маленькая гирька для отвеса. В России ею довольно часто пользуются при уличных нападениях. За границей дело обстоит несколько иначе и, пожалуй, во много раз хуже.

В Англии, Франции, Бельгии, Германии, Италии, Испании выработалась особая разновидность грабителей-специалистов, носящих кличку «крысы гостиниц» или в некоторых местах «уистити». Эти «крысы» избрали полем действий самые крупные и дорогие интернациональные отели и гостиницы, которые кишмя кишат богатой интернациональной буржуазией. Коридоры колоссальных гостиниц очень длинны и обладают массой закоулков. Ночью они ради покоя и экономии полуосвещены.

«Ночная крыса» останавливается обычно в гостинице, как и все прочие постояльцы. С наступлением ночи грабитель надевает черное шелковое сплошное трико, которое сливается своим цветом с тенями коридора, берет в руки песочную колбасу и незаметно идет по пустынному коридору за запоздалым постояльцем. Удар колбасой по голове — и последний падает без чувств. Наутро прислуга находит постояльца начисто ограбленным. Эти грабители особенно опасны потому, что работают в одиночку, а это сильно затрудняет их розыск. Об этих ограблениях газеты стараются умалчивать, не желая отбивать от гостиниц богатую клиентуру, между тем подобных случаев можно насчитать тысячи».

О России Ознобишин упоминает вскользь, делая акцент на том, как все плохо у проклятых буржуинов. Однако и у нас это оружие применялось широко: плотность песка (1,5–1,7 т/куб. м) значительно меньше, чем серебра (10,5 т/куб. м), — и классическая «песочная колбаса» была оружием не летальным: оглушить, ограбить, но не убить.

Дело в том, что профессиональные уголовники старой, дореволюционной школы чурались убийств — аристократией преступного мира считались «щипачи» и «медвежатники» (т. е. карманники и специалисты по вскрытию сейфов), а «мокрушников» (т. е. убийц) старорежимные уголовники презирали и старались держаться от них подальше.

Никаких внешних повреждений жертва «колбасы» не получала. И избавиться от орудия преступления можно было легко и просто: высыпать песок на немощеную улицу — и вот уже в кармане лежит безобидный пустой кисет. Какой-нибудь молоток — окровавленный, с прилипшими волосами жертвы — что уносить с собой, что выбрасывать достаточно рискованно. Да и любой другой твердый тупой предмет может стать уликой для следствия и суда. А рассыпанный песок… дунул ветер — и нет его.

Хотя и для убийства «песочную колбасу» можно применить — если нанести не один, а серию ударов. По крайней мере, у каторжан царских времен был такой способ казни провинившихся сотоварищей: их забивали насмерть самыми примитивными аналогами «колбасы» — носками, заполненными песком. Следов на теле не оставалось, а тюремные фельдшеры вскрытиями не занимались и констатировали смерть от естественных причин.

Но то на каторге. А на воле, если все-таки планировали убийство при помощи «колбасы», ее наполняли не песком — мелкой свинцовой дробью. Плотность свинца составляет 11,35 т/куб. м. Как нетрудно подсчитать, энергия удара «свинцовой колбасой» вырастает в семь раз по сравнению с базовым вариантом. Несмотря на это, при попадании в голову кожа опять-таки не повреждается, а вот черепу приходится туго.

* * *

На Западе эволюция «песочной колбасы» шла несколько иным путем и началась как раз со свинцовой дроби. Причина в том, что невесомые монеты-«чешуйки» чеканились только на Руси, а если использовать в качестве оружия кошель с крупными и увесистыми европейскими монетами, эффект мягкого оглушающего удара не достижим.

Европейские моряки издавна применяли во время драк в портовых кабаках т. н. «коши» (илл. 67, вверху) — увесистые кожаные мешочки с дробью — не завязывающиеся, наглухо зашитые — по поражающим свойствам не отличавшиеся от русской мошны с «чешуйками». Это тоже своего рода инструмент, или подручный морской инвентарь: коши привязывались при швартовке к концам тросов, забрасываемых на пристань или причал (привязав цельную гирьку, можно было при неудачном броске серьезно травмировать людей, принимающих с берега швартовы, к тому же мешочек с дробью не повреждал каменную облицовку пристаней).

Илл. 67. Эволюция мягкого ударного оружия на Западе: морской кош и его потомки, блэк-джеки на любой вкус.

Позже коши моряков трансформировались в небольшие карманные дубинки, кожаная ударная часть которых заполнялась дробью, а коротенькая рукоять делалась гибкой и упругой — из китового уса, витой пружины и т. д. — и тоже обшивалась кожей. Эти дубинки, называемыми «блэк-джеками», можно было незаметно носить в кармане или рукаве, и ими вооружали секретных агентов английской полиции, плюс к тому широко рекламировали как оружие самообороны для мирных граждан. Были и другие разновидности, с другими названиями, но мы на них останавливаться не будем, дабы не превращать наше исследование в справочник по холодному оружию.

Дробь не песок, и дубинкой со свинцовым наполнением убить можно запросто, поэтому английские законы ограничивали вес используемого свинца 10 унциями. Хотя встречаются упоминания и о более тяжелых блэк-джеках — возможно, то были полицейские модели.

Ну, а преступные элементы ничем себя не ограничивали. Подбирали вес, размер и наполнитель под свои задачи — как использовали мягкое ударное оружие «гостиничные крысы», нам уже рассказал тов. Ознобишин в своей книге (ее, кстати, через несколько лет после выхода запретили и изъяли из библиотек: слишком много полезных для преступников сведений в ней содержалось).

* * *

Разумеется, смертельную травму Николаю Тибо-Бриньолю нанесли не блэк-джеком и не мошной с серебряными «чешуйками» — откуда было взяться такой экзотике в уральской глуши?

А вот использовать в качестве импровизированного кистеня мешочек со шлиховым золотом, — как мы выяснили, вполне реально для тех мест и того времени. За счет большего удельного веса такое оружие значительно опаснее, чем мешочек со свинцовой дробью, не говоря уж о песке.

Судя по размеру пролома в черепе (9 × 7 см), орудие преступления было со среднюю грушу размером (объем около стакана) и, если догадка о шлиховом золоте верна, весило около 3–3,5 кг. Мешочек с чистым золотом был бы ещё тяжелее: в шлиховом много более легких примесей.

Выше написано достаточно, чтобы стало ясно: удар получился бы бескровный и кожу бы не повредил. Но хватило бы его силы, чтобы случились те внутренние повреждения, что обнаружил судмедэксперт Возрожденный?

Без расчетов не обойтись. Следственный эксперимент провести не представляется возможным: голов вокруг много, но где же взять три с лишним килограмма золота при скромных писательских доходах?

Хорошо, посчитаем, стараясь поменьше грузить тех читателей, кто со школы испытывает неприязнь к формулам и уравнениям. Для этого воспользуемся данными профессора НГУ Н. В. Куриленко, в свое время подсчитавшего кинетическую энергию, необходимую для нанесения полученной Тибо-Бриньолем травмы. Минимально необходимую величину энергии профессор определил как 33,7 Дж (цифры позаимствованы из уже не раз упоминавшегося нами сборника «Перевал Дятлова. Исследования и материалы»).

Вычисляется кинетическая энергия удара по такой формуле:

где m — масса наносящего удар предмета, а V — его скорость.

Посмотрим, какая энергия получится, если бить в голову ничем не вооруженной рукой.

Масса кулака мужчины при таких расчетах принимается равной 0,8 кг (на самом деле здесь учитывается масса не только кулака, но не будем вдаваться в излишние тонкости). Скорость удара примем за 10 м/с: с такой скоростью наносит боковой удар тренированный боксер либо каратист второго дана (прямые удары значительно медленнее).

Получаем на выходе:

40 Джоулей — получается, что этого достаточно? Прав был Ракитин — и Тибо-Бриньоля мог убить кулаком тренированный спецназовец?

Нет, не получается, и Ракитин не прав. Далеко не вся кинетическая энергия летящего к голове кулака достанется костям черепа. Что-то отберет упругость соударения, что-то погасит головной убор, но самая большая потеря придется на то, чтобы привести в движение цель удара (проще говоря, голова дернется в сторону). Если черепу достанется четверть кинетической энергии, то уже можно считать, что удар был удачным, нанесенным под углом 90 градусов, — а 10 Дж никак не хватит, чтобы проломить череп так, как он был проломлен у Тибо.

А теперь подставим в ту же формулу вес импровизированного мягкого кистеня, усреднив его до 3,2 кг. Скорость оставим прежнюю, 10 м/с: с одной стороны, она должна вырасти за счет того, что груз на шнурке движется по дуге большего радиуса, но мы сделаем скидку на то, что на Северном Урале в 1959 году едва ли изобиловали каратисты второго дана с их натренированными ударами.

И вот что получается:

Итоговый результат следом за массой вырос в четыре раза, и мы теперь укладываемся в минимальную энергию удара, заданную профессором Куриленко, даже с запасом.

На самом деле эти простенькие формулы лишь относительно применимы к мягкому тяжелому орудию: удар там наносит не один предмет массой 3,2 кг, происходит как бы множество почти одновременных ударов мелкими предметами. Физико-математическая модель такого процесса весьма сложна, но мы не будем вдаваться в научные дебри, ибо итоговая цифра не уменьшится сколько-нибудь значительным образом.

Вывод однозначен: нами обнаружено единственное оружие, способное нанести ту травму, что была нанесена, не оставив внешних следов.

Реконструкция № 3. Приключения двух мешочков, кожаного и полотняного

Вижай, 12 декабря 1958 года

Рейснер ушел.

Рогов выглянул в приемную: нет ли кого? — притворил поплотнее дверь, вернулся за стол, но не высидел и пары секунд — снова вскочил, прошагал к окну…

Гриднев сидел молча, черкал что-то на листке. Потом раздался негромкий хруст, карандаш сломался в руке.

— К себе потопал, немчура поганая, — сказал от окна Рогов и добавил пару непечатных слов, хотя использовал такие крайне редко, в исключительных случаях. — Может, послать к нему Парамошу? Может, врет он все о бумаге, что написал и на сохранение отдал?

— А если не врет? — возразил Гриднев и швырнул обломки карандаша в корзину для бумаг, но промахнулся.

Рогов не нашел, что ответить. Он был азартен, но не любил играть вслепую, не видя хотя бы собственных карт.

— Доставай водку, Северьяныч. Думать будем.

Погорели они давно, еще в самом начале осени, но до поры не догадывались о том. Причем погорели в самом что ни на есть прямом смысле слова: орлы Рогова не то случайно (как утверждал он сам), не то спьяну (как подозревал Гриднев) подожгли лес рядом с прииском. Пал пошел в сторону, ни балки, ни технику не затронув, уперся в Лозьву и сам собой погас. Выгорело всего ничего, каких-то полтора-два гектара, да и лес был так себе, для разработки не пригодный. Повезло.

Они тогда решили, что повезло, не подозревая, что педантичный немец бросовый сгоревший лес заактировал, да еще и накатал жалобу в «Воркутагеологию»: мол, примите меры, накажите, кого следует, и подтяните дисциплину среди своих работников. Понятно, что могли ему из Воркуты ответить. Дескать, что-то вы путаете, товарищ, нет у нас в том районе никаких экспедиций, и к пожару отношения мы не имеем.

Рейснер, получив ответ, волну поднимать не стал. Притих на какое-то время. Но наверняка провел разведку через своих лесников — видели его людей неподалеку.

А теперь вот явился, причем специально подгадал на тот день, когда Рогов будет в Вижае. Разложил всю их махинацию по полочкам и сказал: надо делиться. Хотел много. Не то чтобы затея стала убыточной с учетом доли Рейснера, но доходы обоих компаньонов падали прилично.

Думали долго, одной бутылкой не ограничившись. Поначалу ничего толком не надумали. Рогов все кивал на Микешу с Парамошей — дескать, сумеют добиться правды: дознаются у Рейснера, где хранится написанный донос. А потом — концы в воду, и немчуру туда же.

Гриднев возражал: а ну как эти двое из ларца переусердствуют — и лесничий испустит дух, так ничего и не сказав? Теперь он знал о близнецах гораздо больше, в основном от самого Рогова — тот был склонен под градусом распускать язык. Сам понимал свой недостаток и с посторонними старался не пить, но Гриднева посторонним уже не считал.

Микеша с Парамошей были ханты-полукровки. Ни рыба ни мясо, чужие и там, и тут. Их мать снасильничал геолог Богородицкий, в 30-е бывший притчей во языцех на всем Севере, — какие только легенды о нем не ходили. Сыновья на легендарную славу папаши не поглядели и на преклонные года тоже — отыскали четверть века спустя и прикончили. Неторопливо убили, со вкусом: раздавили ногами грудную клетку и долго смотрели, как отходит, хрипя и харкая кровью.

Повязали обоих, отвесили по пятнашке, и братья вместе угодили в Карагандалаг, где уже отбывал свое Рогов. А там приключилась какая-то смутная история… Вернее, Гриднев, сам успевший изрядно выпить, смутно помнил, что ему тогда втолковывал Рогов. Тот не то крупно проигрался в карты какому-то блатному авторитету, а близнецы выручили, не то наоборот… в общем, авторитетного человека нашли с проломленной головой, а троица двинула в бега через весеннюю, еще местами заснеженную степь. И вроде бы в пути у них тоже не все ладно и гладко сложилось, без крови не обошлось, но эту часть рассказа Гриднев и вовсе не запомнил, развезло его под конец застолья всерьез.

…В конце концов решили так: Рейснера пока не трогать и в долю взять. Но всеми силами и под любыми предлогами затягивать платежи — а весной, когда из-за подъема грунтовых вод работы поневоле приостановятся, Рогов съездит в Омскую область, где по слухам у немца семья, и попробует тех отыскать. Отыщет — поговорят с лесничим по-другому, а нет… Тогда еще раз обсудят, как быть.

Эту проблему вроде как разрулили, но Гридневу все меньше нравилось происходящее. Сегодня дознался Рейснер, завтра еще кто-нибудь дознается. Со всеми начнешь делиться, самому ничего не останется.

И дело не только в авантюризме Рогова. У Гриднева тоже наметились проблемы, причем не здесь. Ту часть добытого, что шла на обеспечение работ продуктами и прочим, сдавали в Свердловске в последнюю уцелевшую золотоприемную кассу. Один раз сдал сам Гриднев, другой раз послал надежного человека — но много ли таких, надежных, кому золото доверить можно? А слишком часто мелькать нельзя: непременно возьмут на карандаш и начнут проверку. Рогов, бесшабашный человек, давно предлагал с кассой не связываться, пустить то золото, что на расходы предназначено, налево: дескать, есть у него на Южно-Заозерском прииске надежные люди, дадут за шлих хорошую цену и не спросят, откуда. Гриднев возражал: спросить, может, и не спросят. Но призадумаются наверняка: откуда, мол, дровишки? Своими руками создавать угрозу еще и с этой стороны вовсе глупо.

Все чаще Гриднев размышлял: а не прикрыть ли дело раньше, чем исчерпается второе и последнее гнездо? Взяли уже неплохо, к чему дальше пытать судьбу? С Роговым о таком пока не заговаривал. Тот всегда играет до конца, пока все не выиграет или наоборот, не спустит до последней рубахи. Интересно, где он держит свою долю? Понятно, что не в Вижае и не в 41-м квартале: ни там, ни там постоянного жилья не имеет, бывает наездами. Оставляет на прииске? Так там настолько забубенные головушки собрались, что на такой риск даже Рогов не пойдет, как бы ни привык рисковать. Должна быть где-то у него надежная захоронка, разузнать бы еще, где… На всякий случай. Разное в тайге с людьми случается. А в таких делах кто выживает, тот всё и наследует.

2-й Северный, 26 января 1959 года

Во 2-й Северный Рогов прикатил на нартах, запряженных парой учагов. Выиграл он упряжку в карты у манси Бахтиярова-младшего, пристрастив того к незамысловатой игре в «очко». Хотел чуть позже выиграть еще одну пару оленей, чтобы при нужде можно было поехать и на более дальнее расстояние, да не сложилось. Бахтияров-старший сыночку накостылял и играть запретил, ладно хоть проигранное не стал обратно требовать.

В поселке на вид все было в порядке. Следы припорошило за ночь, но майна была расчищена ото льда, успела покрыться лишь самой тонкой корочкой — значит, старый курат здесь побывал вчера, забрал рыбу, оставил припасы. Так и оказалось: три мешка лежали на законном месте, в кернохранилище.

Рогов перетаскал их в нарты. Один был со свежепойманной рыбой, а что лежит внутри двух других, проверять не стал. Если Гриднев и не прислал что-то из списка, через неделю дошлет. Вторую зиму работают, притерлись.

А теперь самое важное. Он вернулся в кернохранилище, но далеко внутрь не пошел, остался у полуоткрытой двери, внимательно приглядываясь и прислушиваясь. Выждал минут пять — нет, не видно никого и не слышно. Да и некому сейчас тут быть, но лучше перестраховаться.

Убедившись, что все в порядке, прошагал к тайнику. Вынул из кармана заточку — узкую, похожую на шило. Приладил к отверстию от выпавшего сучка, надавил. Внутри скрежетнуло, доска подалась наружу.

Золото пересыпал над расстеленной на полу газетой, присев на корточки. Затем убрал опустошенный маленький мешочек обратно во внутренний карман дохи, а большой прикинул на ладони — вес знал и без того с точностью до грамма, но приятно было ощущать рукой, как прирастает, как наливается тяжестью. Посмотрел на два клочка бумаги, сложил числа в уме — оторвал от края газеты еще клочок, нацарапал четыре новые цифры.

Через несколько минут тайник принял прежний вид. Был он старый, много лет назад его смастерил юный Генка Слепнев, теперь ставший Роговым. Старый, но надежный, сделан с умом, и никто за столько лет захоронку не обнаружил. Однако береженого бог бережет, и таких тайников было у Рогова три. Глупо складывать все яйца в одну корзинку. Особенно когда яйца золотые.

…Вернувшись на прииск, он отвязал от нарт тяжи, прикрепил к их концам два увесистых полена и отпустил учагов пастись. Свистнул громко, заливисто. Кто-то из братьев должен быть сейчас в бригадирском балке, пусть вылезет, поможет затащить мешки.

Из балка показался Микеша, подошел, и по лицу его Рогов понял: что-то не так.

— Рация пищит, Гешка. Не к добру, не должна она сейчас пищать.

Радиограмма мало прояснила суть дела: Гриднев просил срочно, вот прямо немедленно приехать в 41-й квартал, ничего толком не объяснив. Оно и правильно, слишком много любопытных ушей слушает эфир.

Учаги устали, проделав путь по снежной целине, — под конец хвосты больше не торчали вверх, уныло обвисли — верный признак того, что животинам надо дать отдых. Поразмыслив, Рогов решил пройти до 41-го на лыжах, не дальний свет. Поразмыслил еще — и подозвал Микешу.

— Брату скажи, что на хозяйстве остается, а ты со мной в 41-й пойдешь. И ружьецо прихвати на всякий случай.

Поселок 41-го квартала, 26 января 1959 года

— Не кипешуй, Северьяныч. Сейчас Микешу обратно пошлю. Сегодня не успеть, но за завтра все зачистят. Трубы и желоба, что от промприбора к реке тянутся, уберут. Прорубь снегом присыплют, и какие следы еще если найдутся, тоже. А что сарай на берегу — так будто мало там развалюх всяких от ГРП осталось. Не будет промприбор работать, шуметь — прокатят мимо и внимания не обратят.

— Передай, сталбыть, чтобы снасти с Лозьвы тоже убрали.

— Да ладно тебе… будто они поймут и разберутся, что там не рыбхоз какой-то ловит или рыбартель.

— Пусть уберут, — настаивал Гриднев. — Сдается мне, что один студент и не студент вовсе… Или не только студент. Ходит, высматривает, вынюхивает, вопросы людям задает о всяком — и в книжечку, сталбыть, все записывает. Стукачок ментовский, не иначе. Из-за ерунды погореть хочешь, из-за рыбы сраной?

— Лады. Слышал, Микеша? Проследи, чтобы снасти убрали. И ту прорубь тоже снегом засыпьте.

— Не засыпать такую, Гешка. Велика. Видно будет.

— Тогда вообще ее не трогайте, только снасти снимите. Эко дело, прорубь! Не мешкай, отправляйся, и без того затемно вернешься.

— Загоняешь ты его, туда да обратно без отдыха, — сказал Гриднев без особого сочувствия, когда за Микешей закрылась дверь.

— Как же… он сам кого хочешь загонит, толком не вспотев, — семижильные они с братцем. Ладно, Северьяныч, доставай-ка водку…

— Совсем сдурел?! Нашел время.

— Да не с тобой я квасить собрался. Сейчас студентики твои кино досмотрят, так я с ними познакомлюсь поближе, за жизнь потолкую. Заодно к этому, что вынюхивал, присмотрюсь. Если взаправду стукачок, то не надо бы его дальше пускать.

— Как ты его не пустишь? Под арест, сталбыть, посадишь?

— Уж как-нибудь… ногу подвернет, идти дальше не сможет… Или вообще сломать может, или вообще не ногу. Разные, Северьяныч, пакости с людьми в жизни случаются. Но ты водку-то доставай, доставай, тему не забалтывай.

Верховья Ауспии, 01 февраля 1959 года

— А это что еще за мешочек? — прозвучал за спиной удивленный голос, и Коля дернулся, поперхнулся кофе и пролил несколько горячих капель себе на колени.

Он оборачивался медленно-медленно, лихорадочно придумывая, что будет говорить, как объяснять…

У-ф-ф… Люсьена стояла не над его рюкзаком — над продуктами, сложенными в общую кучу, — сложили, чтобы отделить не нужные в броске к Отортену и спрятать в лабаз. И в руке завхоз держала какой-то непонятный мешочек из небеленого полотна.

— Я такой не шила, точно говорю, — сказала Люсьена. — Чье это?

У нее единственной стояла дома швейная машинка, «подольский зингер», и пошив полотняных мешков и мешочков для продуктов лег на хрупкие девичьи плечи. (На хрупкие — это фигурально, так-то Люсьена была девушка крепкая и спортивная.)

— Грибы там сушеные, совсем забыла о них, — сказала Зина, оторвавшись от словарика мансийских слов. — Старый охотник угостил, к которому мы с Госей в Вижае ходили… как его, Титов… да, Титов, точно.

— Ну и куда вот их? — риторически спросила Люсьена. — С собой или оставить? Да и вообще маловато тут, чтобы суп на всех сварить…

Она поразмыслила несколько секунд, мешочек покачивался в руке на манер маятника. Предложила:

— А давайте сейчас в гуляш заправлю вместе с тушенкой? — Кивнула на костер, где в ведре готовилась закипеть вода. — Все-таки посытнее будет перед перевалом.

— Не надо, убери, — сделал отметающий жест Гося. — Я грибов не ем, вообще в рот не беру. Чуть не окочурился в детстве, отравившись.

— И я не стал бы, — поддержал Русик. — Меня отец приучил: никогда не ешь грибы, которые не сам собирал и чистил.

— Ерунда какая… — Зина схлопнула блокнот, убрала в карман. — Этот Титов полжизни в тайге провел, если не больше, поганок не наберет. Кидай грибы в пуд, будем их тей… э-э-э…

Она замялась, выдернула из кармана блокнот, заглянула.

— … будем их тейнквем, вот!

— Ты ведь тоже грибы не любишь? — удивился Гося.

— Я справедливость люблю! Человек нас от души угостил, а вы на него невесть что тут наговариваете!

— Угостил, не угостил… Не стану я такое варево есть, — отрезал Гося. — В рот не возьму.

— А я б поел грибочков, соскучился по ним, — мечтательно сказал Буратинчик. — Люблю их, особенно рыжики. У нас по осени грибов стояло — хоть косой коси, потому что собирать и есть запретили, опасные нынче стали у нас грибы… Некоторые, правда, всё равно едят, особенно старики и старухи.

— И я б поела… — сомневающимся тоном произнесла Люсьена. — Знаете что? Я их отдельно сварю. Кто захочет, себе в миску добавит.

Она принесла алюминиевый котелок, зачерпнула им толику горячей воды из ведра. Высыпала грибы, приладила котелок над огнем.

— И что делать будем, если вас на Отортене понос с этих грибов разберет? — недовольно спросил Гося.

— Ямку побольше выкопаем, делов-то, — беззаботно ответил Семен и хохотнул.

Сашка поморщился, но ничего не сказал. Ему не нравился незамысловатый юмор Семена. Но некоторым, похоже, пришелся по вкусу, Коля немедленно шутку поддержал:

— И газет с собой побольше возьмем, справимся!

Он хлопнул по плечу Семена, тот хлопнул его, оба засмеялись.

…К тому времени, когда закончили возню с лабазом, гуляш уже сварился, даже успел немного остыть, не обжигал рот — как удостоверилась Люсьена, сняв пробу. Она начала разливать варево в котелки и миски, желающим зачерпывая поварешкой еще и грибов.

— Коля, тебе положить? Э-э… ребята, где Коля?

— Не давай ему грибов, не надо, — сказал Юра в обычной своей серьезной манере. — Его и без того несет не слабо. Зачастил. Положи лучше мне еще порцию, понравились.

* * *

Коля действительно присел на корточки под деревом, но занимался вовсе не тем делом, в каком заподозрил его Юра. Он снова, уже не в первый раз, разглядывал высыпанные на ладонь серые крупинки.

Так и не решил, что с ними будет делать. Рассказать всем — так упертая Зинка тут же заявит, что надо непременно сдать по возвращении в милицию, а премию, если выпишут, — в какой-нибудь фонд мира. И ведь заболтает всех, уговорит, она умеет.

Но не сказать никому, оставить все втихую себе… тоже как-то оно не очень…

Да и что можно сделать с золотом, Коля толком не знал. Деньги крайне нужны, просто до зарезу, но как превратить в них эти вот серые крупинки? Не придешь ведь с ними в ломбард, не скажешь: нашел, дескать, разбирая сундук умершей бабушки.

Посоветоваться бы с кем-то, лучше знающим жизнь… С Семеном, например. Тот нравился Коле все больше и больше — но пока рано заводить разговор о таком, разве что на обратном пути, когда получше присмотрятся друг к другу, поближе сойдутся.

От палатки послышались голоса, зовущие его по имени.

Черт, опять позабыл обо всем, уставившись на золото… В какого-то скупого рыцаря превращается, в шевалье де Брильона. Пора с этим заканчивать. Надо мешочек оставить здесь: вчерашний день показал, каково будет штурмовать перевал с сильным встречным ветром, лишние килограммы тащить совсем ни к чему, все равно сюда вернутся.

Но в лабазе, среди продуктов, мешочек положить нельзя, его надо спрятать отдельно. Коля огляделся, присматривая какое-нибудь дупло. Голоса от палатки звучали все громче.

Подходящего дупла не нашлось. Однако невдалеке, под старой елью (снега там почти не было), Коля приметил удачное местечко. Толстый корень слегка изгибался, между ним и землей образовалась глубокая ниша, словно бы вход в нору, но самой норы там не оказалось.

— Да иду я, иду! — крикнул он громко, пока не встревожились и не отправились на поиски.

Сам же занялся другим делом: аккуратно, не оставив следов, подобрался к ели — прошел по толстой валежине, балансируя как канатоходец. Упрятал сокровище поглубже, присыпал мерзлыми прошлогодними листьями и хвоей, хотя разглядеть мешок под корнем мог бы лишь какой-нибудь бурундук или лемминг.

Вернулся прежним путем, по валежине, повел взглядом вокруг, запоминая приметы. И пошагал к палатке.

Глава 16. Анабасис Юрия Юдина, или Разрушение постулатов

Если дятловцы (не будем указывать пальцем, кто именно) действительно прибрали во 2-м Северном к рукам нечто, принадлежавшее серьезным и на все готовым людям, то почему группу «Хибина» догнали так поздно, лишь на склоне Мертвой горы? Если по хорошо накатанной дятловской лыжне, не пробиваясь через снежную целину, лыжники средних кондиций могли настигнуть туристов за половину дня?

Причина достаточна очевидна, и у нее, у причины, есть имя и фамилия: Юрий Юдин.

Честно говоря, он, как человек, вызывает сочувствие не меньшее, чем его погибшие товарищи. Те погибли хотя бы быстро, а Юрий много лет жил, читая в чужих взглядах невысказанный вопрос: «А почему ты остался жив?» — даже если на самом деле такой вопрос не озадачивал тех, кто общался с Юдиным по поводу дятловской трагедии.

Но сочувствие сочувствием, а темных мест в истории Юрия Юдина множество, и как-либо прояснить их заслуженный ветеран не желал. Или не мог. Даже свой походный дневник объявил утраченным, и тот числился в таком статусе много лет — лишь за несколько месяцев до смерти Юдин якобы случайно обнаружил его в коробке со старыми газетами. Причем, «случайно отыскав» дневник, Юдин тут же вырвал из него и уничтожил несколько страниц. Факт этот Юдин не скрывал: в блокноте остались следы удаленных листов — но объяснял так: там находились записи личные, никак к походу дятловцев не относящиеся.

Много лет (до появления материалов уголовного дела в открытом доступе) считалось, что Юдин почувствовал недомогание еще в поселке 41-го квартала. Но все же совершил на следующий день переход на лыжах — налегке, без рюкзака — во 2-й Северный. Надеялся, что ему полегчает и сможет продолжить поход. Однако там понял: нет, лучше не стало — и вернулся с возницей на санях.

При этом не очень понятен диагноз заболевания. Есть три версии.

Зина Колмогорова, запись в личном дневнике: «Юра Юдин от нас сегодня уходит. У него снова воспалились сидалищные нервы и он уходит». (Орфография и пунктуация Зины сохранены.)

Люда Дубинина, запись в личном дневнике: «Юрка Юдин заболел, что-то с нервом ноги, в общем, радикулит и он уезжает домой».

Сам Юдин, протокол допроса от 14.04.59: «У меня заболела нога, я в походе участвовать не мог».

Посчитаем, что разными словами описана одна и та же болезнь. В конце концов, ни один из трёх студентов медиком не был.

Однако складную картину испортили показания возницы Валюкевичуса, ставшие доступными широкой публике (надо отметить, что и к следствию эти показания попали далеко не сразу: допрашивала Валюкевичуса, как вы помните, не прокуратура, а милиция, отыскавшая «дедушку Славу», и какое-то время протокол допроса странствовал между ведомствами и инстанциями).

Вот что рассказал возница:

«Я вместе с туристами ночевал в избушке, наутро вместе позавтракали. Один из туристов положил в вещевой мешок породу керна от выработок бурения и попросил меня отвезти это на 41 км. В то же время он сказал, чтобы я обратно ехал тихо, а он меня догонит, так как он не мог идти в поход дальше по болезни, у него заболела нога.

<…>

Я выехал с поселка примерно около 10 часов утра, туристы остались там. На 41 км приехал около трех часов дня и через некоторое время появился один турист, который собрал породу».

Любопытно… «Дедушка Слава» ехал неторопливо, не спешил, двигался со скоростью пешехода, даже медленнее (мы помним, что его лошадка быстро скакать не умела), но тем не менее Юдин на лыжах его не догнал, прибыл в 41-й квартал позже. Настолько был плох? Но не логичнее ли тогда было бы сесть в сани рядом со своим рюкзаком и ехать спокойно, не напрягая больную ногу?

Получается, что Юдин настолько разболелся, что не смог на лыжах догнать лошадь, бредущую со скоростью около 4 км/час. При этом болезнь отчего-то не помешала ему проделать за сутки около 50 км своим ходом.

Странное какое-то противоречие.

Дятловеды давненько обратили на него внимание и попытались получить объяснения от самого Юдина. Но каких-либо внятных объяснений он дать не смог. И снова: или не захотел.

Мы уже вспоминали видеоинтервью Юдина (ролик «Беседа Кана с Юдиным 22.02.12», доступный на Ютубе). Значительная часть беседы касается пребывания во 2-м Северном, прощания с группой и возвращения в поселок лесорубов.

Юдин, отвечая на вопросы Кана, противоречит сам себе на каждом шагу.

Судите сами (далее с сокращениями расшифровка диалога, начиная с отметки 4:29).

Кан: «А решение кто принял, что вы… возвращаться вам?»

Юдин: «Так… ну, так я не знаю, кто принял… там я уже не мог идти, так куда? Я же встать не мог, и ходить не мог!»

Встать не мог, ходить не мог, но на санях не поехал. И каким же чудом перенесся из 2-го Северного обратно в 41-й квартал? Телепортировался усилием мысли?

Кан продолжает давить на больные точки: «Зачем вы на лыжах тогда с ними пошли-то еще? <…> Плохо чувствовали, и все равно пошли?»

Юдин: «Ну, я как бы еще мог идти… А потом вот это состояние… <…> По твердой дороге идти нормально, идешь по ровному месту… это же нельзя идти, если там рельеф…»

Ну и как стыкуются слова «встать не мог, ходить не мог» и «по твердой дороге идти нормально»? Правильный ответ: никак. Заслуженный ветеран запутался в показаниях.

Кан: «Поняли когда уже, что надо возвращаться? Сани уже уехали?»

Снова вопрос не в бровь, а в глаз (вот прямо-таки жаль, что Кана не было среди следователей, работавших по делу дятловцев в 1959 году).

Юдин мнется с ответом и выдает в итоге нечто не по теме вопроса: о 41-м квартале, о переходе во 2-й Северный, о санях, везущих рюкзаки… Слов много, но главного: почему он, такой весь больной, не вернулся назад на санях? — не сказано.

Кан не дает свернуть с темы: «Но развернулись-то когда уже? Сани уехали, и вы пешком пошли?»

Юдин: «Он (возница — В.Т.) торопил: ну, давайте, быстрее, быстрее… он рано встал. Ну, вот, я уехал с ним».

Кан изумлен (и мы тоже): «На санях обратно?!»

Юдин немедленно меняет показания: «Нет, он мой рюкзак как бы взял… увез… а меня на лошадь усадил… мне стало холодно, невозможно это все… ну, вот… пошел, сказал, чтоб тихо ехал он, чтоб меня дожидался…»

Не сходится. Ничто ни с чем не сходится. Сани ехали — тише не придумаешь, 24 (или даже 22) километра за пять часов. Скорость хромого пешехода, плетущегося нога за ногу. Никак не мог Юдин отстать — и все же отстал, однако всю дорогу одолел на своих двоих…

Кан, очевидно, понял, что больше ничего вразумительного не услышит, и начал расспрашивать о другом.

* * *

Разрешить противоречие можно, предположив: Юрий Юдин был не настолько болен, чтобы не потягаться в скорости с еле плетущейся лошадкой. Он не догнал ее по иной причине: достаточно долгое время чем-то занимался во 2-м Северном, проводив и своих товарищей, и «дедушку Славу».

В нашей версии он искал подтверждение информации, полученной два дня назад в поселке 41-го квартала. Возможно, то был проскользнувший в разговоре некий намек на незаконные дела, творящиеся во 2-м Северном либо неподалеку. Или пара лишних фраз, сказанных Бородой по пьяному делу.

В дневниках дятловцев нет прямых подтверждений тому, что посиделки вечером 26.01. в бараке 41-го квартала проходили со спиртным, можно лишь предположить, что радушные хозяева проставились. Но косвенное подтверждение имеется — этим самым числом датирована коротенькая, в одну строчку, запись: «Не могу, хотя и пробовал. Коля Тибо». Отчего бы не допустить, что Тибо несколько злоупотребил угощением и оказался не способен выполнить свои обязанности по ведению общего дневника? Его понурый вид на следующий день (см. илл. 48 в одной из предшествующих глав) вполне подтверждает такое допущение.

Надо полагать, что принципиальный комсомолец Юдин, нетерпимый к недостаткам и нарушениям, не нашел во 2-м Северном того, что искал. Возможно, он и сам толком не знал, что ищет. Но самим фактом поисков (вернее, своей долгой задержкой в заброшенном поселке) вызвал у кого-то изрядные подозрения.

По крайней мере, Ряжнев немедленно взял Юрия под плотную опеку — никуда одного не отпустил, лично вместе с ним поехал в Вижай на машине (протокол допроса Ряжнева от 6 марта 1959 г.).

Что происходило с Юрием в Вижае, толком не известно никому. Из его дневника вырваны как раз листы, посвященные событиям начиная с ночевки во 2-м Северном (отсутствуют записи о визите в кернохранилище, о прощании с друзьями и о том, чем занимался Юдин, расставшись с ними) — и заканчивая вторым, на обратном пути, появлением в Вижае. Да и то — Юрий описал лишь единственный эпизод из второго своего пребывания в поселке: встречу с неким аптекарем Герценом (тот был тоже немец, как и лесничий Ремпель, так уж совпало).

Казалось бы, логично: занедуживший студент первым делом поспешил к врачу или к фельдшеру, а от него, уже с рецептом, — в аптеку. Или сразу в аптеку, если хворь знакомая и Юрий знал, как и чем с ней бороться (выражение «снова воспалились» в дневнике Колмогоровой намекает, что болезнь была хронической).

Но затем Юдин вместе с Герценом зачем-то отправился к тому домой. Описал обстановку в доме, жену Герцена, царящую семейную идиллию и т. д. Это как понимать? Сомнительно, что аптекарь всех, покупавших лекарства, водил домой и знакомил с супругой. Не исключено, что Ряжнев сдал больного студента под опеку Герцена, попросил уделить особое внимание, не выпускать из вида.

И все. Больше записей в дневнике нет, и в устных рассказах десятилетия спустя этот момент Юрий огибал: вернулся, дескать, в Свердловск тем же путем — и никакой конкретики.

На этом студент Юдин из дятловской истории исчезает на месяц с лишним, и всплывет лишь на опознании вещей в начале марта. Где был и чем занимался в этот месяц, никаких сведений нет.

Болел, отлеживался? Возможно…

Нельзя сбрасывать со счетов еще один вариант: у Юдина было развито интуитивное чутье на опасность. После предупреждений лесничего Ремпеля и охотника Чагина, после странных задержек в пути он почувствовал, что не стоит ходить к Отортену тем путем, от которого многие настойчиво отговаривали Дятлова, что добром такой маршрут не закончится.

Как донести до товарищей подсознательную убежденность, Юрий не знал — поднимут на смех, ославят как труса — и попросту выдумал свою болезнь. Или не выдумал, действительно почувствовал боли, но они имели психосоматическую природу и были вызваны не поездкой в продуваемом кузове грузовика, а подспудным нежеланием идти к Отортену долинами Лозьвы и Ауспии.

* * *

В нашей версии исчезновение того, что пропало во 2-м Северном, владельцы обнаружили очень быстро. Уже на следующий день, максимум через день. Потому что непременно должны были проверить: а не натворили там, часом, дятловцы чего лишнего?

Пропажу обнаружили, и первым, самым очевидным кандидатом в ее виновники стал Юрий Юдин. Все стрелки указывали на него.

Он уже накануне, в 41-м квартале, вел себя подозрительно: расспрашивал людей, делал записи, интересовался у Бороды 2-м Северным. А после раздумал идти в поход и провел в поселке много времени в одиночестве, непонятно чем занимаясь. В общем, сработала классическая логика: «кто шляпку спер, тот и старушку пришил».

В Вижае Юрия Юдина взяли в плотный оборот. Не в том смысле, что связали, затащили в подвал и применили допрос третьей степени. Скорее, наоборот: пригласили в баньку, прогреть воспалившиеся суставы или что там у него воспалилось. А пока он сидел в парилке, досконально обыскали одежду и вещи. Затем применили другое русское национальное лекарство — то самое, что по легенде изобрел великий химик Менделеев. Не периодическую таблицу элементов, разумеется, применили, а 40-градусную водку. В качестве побочного эффекта это лекарство неплохо развязывает язык.

Ну а после водки возможны самые разные варианты — на то она и водка. Скорее всего, «лечение» затянулось не на один день, и, возможно, Юдин действительно натворил в его ходе нечто, о чем ему позже крайне неприятно было вспоминать, — недаром же вырвал листы из дневника. Для нашего расследования эти подробности не важны, важен лишь итог: от подозрений Юдин полностью очистился и был отправлен домой, но при этом подарил дятловцам отсрочку — погоня по их следу двинулась лишь 1 февраля.

* * *

Прежде чем переходить к финальной реконструкции событий, развернувшихся в ночь с 1 на 2 февраля на склоне Мертвой горы, необходимо упомянуть несколько утверждений об этих событиях, высказанных в 1959 году как предположения, но затем постепенно превратившихся в постулаты, скорее даже в догматы, которые никто не оспаривает и не обсуждает, даже не задумывается над ними; все априори согласны: да, именно так все и было.

Между тем призадуматься есть над чем. И поводы усомниться тоже имеются.

Постулат № 1. «Вечерний Отортен»

Отчего-то считается, что этот боевой листок с датой 1 февраля был сочинен тем же вечером и пришпилен булавкой к брезенту палатки (изнутри, разумеется).

Но почему так? Обычные газеты с датой 1 февраля печатают накануне, 31 января. А февральские номера журналов готовят в предыдущем месяце. «Вечерний Отортен» был не обычным печатным СМИ, а разновидностью стенгазеты — но те тоже готовят заранее: пишут текст, рисуют картинки, а дату ставят ту, когда стенгазету планируется вывесить на всеобщее обозрение.

Среди дятловцев были по меньшей мере двое, знавшие толк в изготовлении стенгазет: Золотарев и сам Игорь Дятлов — оба на разных этапах своих биографий занимались редактированием стенгазет в качестве «общественной нагрузки» (так это тогда называлось).

Текста в «Вечернем Отортене» мало, так что, теоретически, боевой листок могли успеть изготовить вечером 1-го февраля, придумав шутки заранее.

Но нам известна лишь машинописная копия листка, приобщенная к уголовному делу, — а поисковики, обнаружившие в палатке канувший впоследствии оригинал, вспоминали: кроме текста, там имелись и рисунки, а рисовать их все-таки дольше, чем написать несколько рукописных строк.

Есть все основания предположить, что «Вечерний Отортен» подготовили заранее, в первые дни похода, причем подготовили к определенному событию.

И дата на нем соответствует изначально запланированному дню восхождения на Отортен. Отсюда и название, и шутливое упоминание снежных человеков, якобы обитающих на склонах Отортена.

График похода сбился, 1 февраля до Отортена было еще шагать и шагать — однако листок все же вывесили, не пропадать же трудам. Но вполне возможно, что писали и рисовали его не в тот вечер.

Постулат № 2. Все дятловцы покинули палатку одновременно и вдевятером двинулись вниз по склону

А почему, собственно, так? Как из наличия девяти цепочек следов можно сделать вывод о том, что они были оставлены одновременно?

Никак.

Почему бы не предположить, например, что сначала ушли те пятеро, чьи тела были найдены у кедра и между палаткой и кедром, — а остальная четверка отправилась вниз позже? То, что четверо были одеты гораздо теплее, как раз свидетельствует в пользу версии, что они задержались по крайней мере на время, потребовавшееся для утепления, а может, и дольше.

Иное дело, что для такого поведения надо отыскать какую-то мотивацию, — но из девяти цепочек следов никак не следует, что все пошли вниз дружно и разом.

Да и не все ладно с этими цепочками. Для начала вызывает сомнения их количество — история примерно та же, что с числом лыж, уложенных под днище палатки; мы уже разбирали, какие странные метаморфозы происходили с ним в уголовном деле.

18 апреля 1959 года, допрос в рамках уголовного дела ивдельского прокурора Темпалова (именно он первым из всех следователей побывал на месте происшествия). Темпалов категоричен в своих показаниях:

«Внизу от палатки 50–60 (очевидно, в 50–60 метрах. — В. Т.) от нас на склоне я обнаружил 8 пар следов людей, которые тщательно рассмотрел, но они были деформированы ввиду ветров и колебаний температуры. Девятого следа установить мне не удалось и его не было. Следы мною сфотографированы. Они шли вниз от палатки. Следы показали мне что люди шли нормальным шагом вниз с горы».

Не было девятого следа. Он появляется (на бумаге, а не снегу, разумеется) позже, когда стало ясно, что все девять дятловцев находятся внизу, примерно в том направлении, куда ведут следы.

В постановлении от 28.05 о прекращении уголовного дела за авторством хорошо нам известного прокурора-криминалиста Иванова читаем:

«Ниже палатки, на протяжении до 500 метров на снегу сохранились следы людей, идущих от палатки в долину и в лес. Следы хорошо сохранились и их насчитывалось 8–9 пар. Осмотр следов показал, что некоторые из них почти босой ногой оставлены (например, в одном х/б. носке), другие имели типичное отображение валенка, ноги, обутой в мягкий носок и т. п. Дорожки следов располагались близко одна к другой, сходились и вновь расходились недалеко одна от другой. Ближе к границе леса следы исчезли — оказались занесенными снегом».

Читаешь и диву даешься: это что вообще такое? Это юридический документ? Так отчего же столь размытые формулировки? 8 следов или 9? Вопрос, вообще-то, крайне важный, неточность и приблизительность здесь не допустимы.

«Типичное отображение валенка» — это как понимать? Одного валенка? Того, что нашли на ноге у Рустема Слободина? А еще одна пара, найденная на ногах Тибо-Бриньоля? Ее типичного отображения не было? При этом отметим, что о бурках, в которые был обут Золотарев и которые оставляют совсем другой след, нет ни словечка.

Понимать это надо так: прокурор Темпалов следы толком не изучил, не описал, не измерил. Он их даже не сфотографировал, собственным утверждениям вопреки.

Поисковики вспоминают: эксперт с фототехникой Темпалова не сопровождал. И своего фотоаппарата у прокурора не было. Он просто-напросто приобщил к делу снимки, которые были сделаны туристами-поисковиками. В результате в уголовном деле фигурируют фотографии совершенно не профессиональные: не то что линейка, но даже какой-либо предмет с известными размерами рядом со следами не заснят. Но грех винить поисковиков — если бы не они, не осталось бы вообще никаких фотосвидетельств.

(В скобках отметим, что точно такая же история произошла со снимками мертвых дятловцев.)

Илл. 68. Классический снимок следов, тянущихся от палатки в направлении кедра. К сожалению, никто не изучил эти важнейшие улики так, как они того заслуживают.

С течением времени лукавая и расплывчатая цифра 8–9 начала превращаться в уверенную девятку.

«От палатки прослеживается 9 пар следов», — пишет в наши дни Сергей Согрин, забывая, что в 1959 году, давая показания под протокол, он точную цифру не назвал, затруднился: «Ниже палатки на снежном склоне видны следы, причем несколько цепочек». (Протокол допроса от 24.04.59, лист 334 УД). Слобцов же, обнаруживший и палатку, и следы, на допросе выразился еще более конкретно: «Я не помню и не обратил внимания, скольких человек были следы». (Протокол допроса от 15.04.59, лист 229 УД).

Что уж говорить о тех дятловедах, что в феврале-марте 1959 года не побывали на склоне Мертвой горы и следов своими глазами не видели, — для них девятка превратилась в незыблемый постулат.

Но откуда такая уверенность? Если допустить, что Золотарев и Тибо подошли к кедру не от палатки, а с другой стороны, — каким физическим законам противоречит такое допущение?

Никаким.

Зато объясняет оно очень многое: становится ясно, почему среди следов не отмечены оставленные бурками Золотарева, почему прокурор Иванов упомянул валенок в единственном числе, при том что на ногах погибших были обнаружены три валенка.

И тот факт, что Золотарев и Тибо были одеты практически так же, как во время движения по маршруту, получает свое объяснение: их не было в палатке в тот момент, когда ее покидали необутые и полураздетые дятловцы, — Семен и Николай находились достаточно далеко от нее, нормально обутые и одетые.

Но, если дятловцы покидали палатку всемером, кому принадлежит восьмой след? (Лукавую цифру девять, сочиненную позже, рассматривать не будем.)

След принадлежит чужаку. Далеко не факт, что он шагал вместе и одновременно с туристами, но, без сомнения, шел по той же траектории.

Илл. 69. Таинственный след ботинка. Качество снимка подкачало, но сомнений у поисковиков не было: отпечатался там ботинок и ничто иное.

Поисковики очень удивились, обнаружив среди тянувшихся вниз следов хорошо сохранившийся след ботинка. Удивились оттого, что все числящиеся за группой «Хибина» ботинки были найдены либо в палатке, либо в лабазе (там дятловцы оставили две пары). Непонятный след сфотографировали, но прокуроров Иванова и Темпалова важнейшая улика отчего-то не заинтересовала. А ведь это единственный след присутствия чужаков на месте трагедии — на том единственном участке склона, где сохранились следы. (Мы помним, что непосредственно у палатки, у кедра и у оврага все было заметено снегом.)

У читателей может возникнуть недоуменный вопрос: а куда и зачем, собственно, отлучились в закатный час Золотарев и Тибо-Бриньоль?

Ответ есть, но чтобы его обосновать, предстоит разобраться еще с одним постулатом дятловедения.

Постулат № 3. Дятловцы планировали холодную ночевку на склоне Мертвой горы

Казалось бы, а что еще они могли планировать, если запаса дров нет, а палатку разбили на голом безлесном косогоре?

Все их дрова — чурбак, обнаруженный рядом с палаткой, и его явно не хватило бы ни для приготовления горячей пищи, ни для того, чтобы протопить палатку.

(Справедливости ради надо отметить, что единственный человек, поисковик Шаравин, утверждал, будто найденная в палатке дятловская печка была загружена дровами, т. е. ее все же собирались затопить. Но доверия это свидетельство не вызывает: оно прозвучало много лет спустя, когда заслуженные ветераны вообще вспоминали много странного, подтверждающего их личные версии произошедшего. А в документах 1959 года печка фигурирует либо без упоминания о том, что лежало внутри, либо с упоминанием: лежали там секции складной вытяжной трубы.)

Но вот вопрос: если Дятлов решил штурмовать Отортен, ночуя при минусовой температуре и питаясь всухомятку, — зачем тогда туристы вообще потащили с собой печку? Она была достаточно легкая, но все же несколько килограммов весила, и гораздо логичнее было бы оставить этот лишний и бесполезный вес в лабазе. А на обратном пути забрать. Двуручная пила и два больших топора при таком раскладе — тоже бесполезный груз, и их тоже логичнее оставить в лабазе.

Представляется, что хотя бы ночь с 1 на 2 февраля дятловцы все же планировали провести в тепле, — иначе наличие у них печки ничем не объяснить. А вот пройти за дневной переход 1 февраля всего лишь два километра отнюдь не планировали.

Нет, они собирались преодолеть перевал и вновь спуститься в долину Лозьвы — там было топливо, там была защита от ветра — и пройти им оставалось всего ничего.

Ночевка на голом склоне — экспромт, вынужденное решение, принятое вопреки первоначальному плану. Отчего Дятлов резко изменил свои намерения — вопрос отдельный, мы вернемся к нему позже. Сейчас просто констатируем: печка есть, но топить ее нечем — предстоит холодная ночь.

Вообще-то ничего смертельно опасного в холодной ночевке нет. Как мы помним, согринцы заканчивали маршрут без палатки, ночуя в снегу, — и все остались живы. Но тут на первый план выходит вопрос снаряжения. У туристов из группы Согрина по крайней мере имелись спальные мешки. История умалчивает, какие именно, — в те годы, например, шились очень теплые мешки из собачьего меха, позволяющие в самом буквальном смысле ночевать прямо в сугробе. В конце концов, северные собаки ночуют именно так и не замерзают.

Но у дятловцев-то даже примитивных, из стеганых одеял сшитых спальных мешков не было!

Есть еще один нюанс. В расследовании Шкрябача-Соловьева 2015 года приводится любопытный факт (а это расследование и впрямь можно назвать таким словом, в отличие от большинства дятловедческих изысканий — все-таки занимались им два профессиональных криминалиста). Вот какой:

«При анализе данных ближайших к месту событий метеостанций Ивдель, Няксимволь и Бурматово, расположенных от места трагедии соответственно в 117, 95 и 66 км, в районе в ночь с 1 на 2 февраля 1959 г. прошел (продолжительностью не менее 10 часов) фронт циклона, сопровождавшийся сильным снегопадом, усилением ветра до ураганного (20–30 м/сек) в направлении с северо-запада на юго-восток и падением температуры окружающей среды до –4 °C»[1].

Падение температуры на двадцать градусов — это серьезно. Минус 40 с сильным ветром — это еще серьезнее.

Если дело происходит в ветхой палатке, установленной на самом ветродуе, при отсутствии спальных мешков и топлива для печки — ночевку в таких условиях можно расценивать как попытку коллективного суицида.

Разумеется, вечером, когда туристы растягивали палатку, приближение погодного катаклизма могло ничто не предвещать. А радиоприемник Дятлов с собой не взял, хоть и планировал, и послушать прогноз погоды не мог.

И все же представляется, что в группе был человек, предсказавший наступление холодного фронта без помощи синоптиков. Что называется, по приметам. Человек этот — Семен Золотарев.

Дело в том, что той же самой зимой Золотарев угодил в экстремальную ситуацию, связанную именно с резким похолоданием.

Уже упоминавшийся в этой книге Е. Постоногов, работавший на Коуровской турбазе в 1959 году младшим инструктором, вспоминал, что в декабре Золотарев вел группу по маршруту. Это был внекатегорийный поход, скорее даже многодневная пешая прогулка — группа не ночевала в палатках, маршрут был проложен так, чтобы останавливаться на ночевки в деревнях. Неожиданно мирный отдых по профсоюзным путевкам обернулся весьма жестким экстримом — ударило резкое, до минус пятидесяти, похолодание. Золотарев, как руководитель похода, проявил себя лучшим образом: вывел группу к железной дороге, к заброшенной сторожке путевого обходчика — выломали дверь, набрали дров, растопили печку. Никто не только не погиб, но даже не обморозился.

Можно обоснованно предположить, что приметы, предшествующие столь быстрому похолоданию, Золотарев запомнил. И вечером 1 февраля выступил с резкой критикой решения Дятлова. Дескать, если не принять меры, то к утру в палатке будут лежать девять замерзших трупов.

Как Дятлов относился к критике своих решений, мы помним. Нетерпимо относился. Мог при случае и голодовку объявить.

Действительно ли в группе в тот момент произошел раскол и установилось двоевластие? Теперь уже не выяснить, да и не столь важно.

Важнее другое: едва палатка была установлена, Тибо-Бриньоль и Золотарев оставили в ней свои вещи — рюкзаки и куртки-штормовки — и ушли за дровами. Пошли пешком, без лыж, планируя возвращаться с большими вязанками. Взяли с собой небольшой топорик, скорее всего принадлежавший Золотареву (три остальных остались в палатке).

А еще Золотарев достал и надел на руку компас. До сих пор в этих приборах дятловцы особо не нуждались, им указывали путь реки: сначала Лозьва, затем Ауспия, а к концу пути впереди маячил Холатчахль — и захочешь, да не заблудишься.

Но вечером 1 февраля все изменилось. Смеркалось, мела обильная поземка, видимость стала никудышная — и с приходом полноценной темноты легко и просто при возвращении к палатке можно было промахнуться и ушагать неведомо куда. Золотарев был человеком опытным и подстраховался от такой напасти.

Постулат № 4. Все топливо для костра и материал для настила дятловцы заготовили голыми руками и одной финкой

Вообще-то данный постулат многие подвергали сомнению, так что называть его «постулатом», наверное, не совсем правильно. Но пусть уж будет в общем списке.

Мысль о том, что в деле заготовки дров для костра, разложенного у кедра, и материала для настила фигурировал топор, затем куда-то канувший, мелькала уже в 1959 году — в материалах уголовного дела она прослеживается четко.

Масленников указывал на допросе, что в костре у кедра сгорели сучья толщиной около 8 см. Перерезать финкой такой сук или сломать голыми руками не так-то просто. Финкой надо очень долго ковыряться, углубляя и углубляя разрез. Любой желающий может поставить следственный эксперимент — выйти в ближайший лес и поупражняться с ножом и восьмисантиметровыми сучьями. Сломать их голыми руками тоже можно попробовать в качестве эксперимента, но едва ли он станет успешным. Нам могут возразить, что в костре сгорел сушняк, найденный в темноте под снегом. Сомнительно, но напрочь отрицать такую возможность нельзя, особенно если поблизости было место со сдутым снеговым покровом.

Однако настил в овраге в любом случае был сделан не из сушняка — из молодых елочек (в некоторых документах дела они названы молодыми пихтами). На снимках видно, что толщина их у комля приличная, тоже несколько сантиметров. Полковник Ортюков сообщил в радиограмме (по данным Согрина), что обнаружен настил из «рубленного ельника». А срубить ножом молодую елочку одним взмахом невозможно, равно как и молодую пихту, — надо опять-таки долго делать надрезы. Без топора, скорее всего, дятловцы эту работу не сумели бы завершить.

Если бы прокурор Иванов подошел к сбору улик более ответственно и сфотографировал пеньки, оставшиеся после срубания (или все же срезания?) елочек-пихточек, такие вопросы не возникли бы: следы ножа и топора можно различить с первого взгляда. Но что имеем, то имеем.

Надо отметить, что Сергей Согрин из правильного наблюдения: без топора изготовление настила не обошлось — сделал вывод странный. Настил, дескать, дятловцы сделать не могли, их топоры остались в палатке — значит, его соорудили случайные охотники-манси, оказавшиеся в тех местах раньше группы «Хибина». А дятловцы тот настил, уже заметенный снегом, не заметили и пытались соорудить убежище совсем рядом, в шести метрах, но их хилые веточки, действительно срезанные финкой, позже унесла весенняя вода. Каким чудом в таком случае одежда дятловцев переместилась на мансийский настил, Сергей Николаевич предпочел не объяснять.

В рассматриваемой версии все проще: в сооружении настила был задействован тот самый топорик, с которым Тибо и Золотарев ходили по дрова. Четвертый топор дятловцев — его существование мы доказали в десятой главе нашего исследования.

Постулат № 5. Палатка была разрезана изнутри

Интересно, многие ли дятловеды из твердящих эту мантру читали заключение эксперта Чуркиной, все четыре машинописные страницы — неторопливо, задумываясь над каждой фразой? Вопрос риторический.

Если вчитаться и задуматься, то становится ясно: брезент ветхой палатки Чуркина в целях следственного эксперимента не резала. Она внимательно изучила уже имеющиеся повреждения — с лупой, или даже под микроскопом. И нет никаких оснований сомневаться в ее выводе:

«Характер и форма всех указанных повреждений свидетельствуют о том, что образовались они от соприкосновения ткани внутренней стороны палатки с лезвием клинка какого-то оружия /ножа/».

А теперь представим человека, стоящего рядом с палаткой. Как он может держать нож? Очевидно, одним из четырех способов (илл. 70). Прямым хватом или обратным, лезвием к себе или от себя.

Илл. 70. Собираясь резать палатку, нож можно взять каким-либо из четырех способов, но один из них (в) крайне неудобен: кисть при резании придется изгибать под немыслимым углом.

Любой может взять нож, кусок старой ткани, какую не жалко, растянуть под наклоном — и попробовать разрезать каждым из четырех способов, причем стоя так, чтобы наклон ткани был то к себе, то от себя (т. е. имитируя нахождение либо снаружи, либо внутри палатки).

Быстро выяснится, что способ 73-в практически непригоден, с какой стороны ни находись.

А если находишься снаружи (ткань наклонена от себя), то удобнее всего резать сверху вниз способом 73-г, а снизу вверх — 73-б. При этом держащий нож человек находится СНАРУЖИ палатки, но лезвие клинка соприкасается с тканью ИЗНУТРИ, — как, собственно, и написала эксперт Чуркина. Если же палатку разрезали изнутри, то, чтобы получился обнаруженный характер разрезов, нож могли держать только способом 73-а.

Рассмотрим еще раз схему повреждений палатки. Разрезы, обозначенные цифрами 1 и 2, явно сделаны не снаружи (рядом с ними изнутри имеются следы неудачных попыток разрезать ткань, лишь неглубоко ее повредившие).

Функциональное назначение этих небольших разрезов до конца не выяснено. Но сделаны они явно не для того, чтобы покинуть палатку: через такие отверстия разве что воробей наружу выпорхнет. «Лавинщики» считают, что эти повреждения нанесены в целях вентиляции: дятловцы задыхались в придавленной снегом палатке и вслепую резали брезент над головами. Есть и другие предположения.

Разрез, обозначенный цифрой четыре, уже вполне пригоден для эвакуации — но без вещей, без раненых и по одному.

Ну, а большой вырез по центру палатки, с отсутствующими приличными кусками брезента, — это самые настоящие ворота наружу, через них действительно можно покинуть палатку в панике и всем почти одновременно.

Илл. 71. Схема разрезов и разрывов палатки. По умолчанию считается, что все повреждения палатка получила почти одновременно, но никаких указаний на это в акте экспертизы нет.

Допустим, повреждения появлялись на палатке так:

Первым был сделан разрез 4. Снаружи, сверху вниз (нож был в положении 73-г). Внутрь ударил резкий свет фонаря. Громкий голос скомандовал: «Выходить по одному! Руки держать на виду! Не делать резких движений!» И пара выстрелов в воздух для пущей доходчивости.

Они начали выходить. По одному, медленно. Подвергаясь на выходе определенным процедурам. Естественно, у тех, кто пока оставался внутри, было дикое непонимание: «Что происходит?» — и этот вопрос следовало немедленно разрешить, дабы перейти к следующему: «Что можно предпринять?»

И отверстия 1 и 2 появились как смотровые. Причем прорезали их изнутри не сразу, не с первой попытки — именно потому, что старались резать осторожно и незаметно для находившихся снаружи. (А вот если лежишь в палатке, придавленной снегом, то можно не церемониться, сразу резать на полную силу.)

А самый большой дефект появился значительно позже и никак не связан с эвакуацией из палатки — забирали понадобившиеся куски брезента, не более того.

Чему в акте экспертизы противоречит такая схема событий? Да вроде ничему…

Кстати, раз зашла речь о стрельбе. Из чего могли стрелять?

Очевидно, из оружия, не выбрасывающего гильзы, иначе их непременно отыскали бы поисковики после схода снега. Из револьвера, как вариант. Или из охотничьего ружья с экстрактором.

Илл. 72. Принцип работы экстрактора (1) и эжектора (2) охотничьего ружья.

Тут есть одна тонкость. Современные охотничьи гильзы — пластиковые и одноразовые. И ружья, соответственно, делают с эжектором — достаточно резко переломить ружье, и гильза далеко вылетает, засоряя лес и вызывая справедливые нарекания экологов. В 1959 году пластиковых гильз не было. Выпускались одноразовые папковые, но чаще использовались латунные либо стальные обмедненные, снаряжавшиеся по многу раз. И охотничьи ружья старых образцов — почти все с экстракторами, тот лишь слегка выдвигает стреляную гильзу, чтобы можно было ее забрать и затем снова снарядить.

Выстрелы в воздух из револьвера или охотничьего ружья не оставили бы никаких следов на склоне Мертвой горы. Далеко улетевшие пули или картечь отыскать не реально, а гильзы остались бы в каморах барабана или перекочевали бы в карман.

А вот гипотетическое автоматическое оружие гипотетических диверсантов Ракитина использовать было нельзя ни при каких условиях — улетевшую в сугроб гильзу поди найди, а весной она непременно покажется из-под снега. С тем же успехом ракитинские диверсанты могли вооружиться муляжами. Или пистолетами-зажигалками. Все равно их оружие могло пугать только внешним видом, даже в воздух не пальнуть для убедительности.

Постулат № 6. У мертвого Золотарева на груди нашли фотоаппарат

Ох уж этот фотоаппарат… Никто его в реальности не видел и в руках не держал, но сколько же конспирологических версий выстроено вокруг таинственного прибора!

И поневоле встает вопрос: а был ли мальчик?

Кратко напомним историю вопроса.

Золотарев имел с собой в походе фотоаппарат «Зоркий», но отчего-то им не пользовался, даже не доставал. Все кадры на пленке, извлеченной из фотоаппарата, были сделаны до похода.

Позже, в ходе поисково-спасательных работ, этот фотоаппарат обнаружили в рюкзаке Золотарева совместно с запасным объективом и видоискателем.

Еще позже, после завершения следствия, в сентябре, фотоаппарат был отправлен посылкой матери Золотарева в г. Лермонтов Ставропольского края.

Но между этими двумя событиями, в начале мая, произошла находка последней четверки дятловцев в заснеженном овраге. И на трупе Золотарева был обнаружен еще один фотоаппарат, тут же исчезнувший непонятно куда. При осмотре тела в морге такой предмет не зафиксирован. Компас на руке есть — фотоаппарата на груди нет. И нигде в материалах уголовного дела упоминаний о нем нет. Исчез. Испарился. Остался лишь на фотоснимке тел, извлеченных из оврага.

Чего только не напридумывали дятловеды-конспирологи об этом фотоаппарате, вплоть до того, что именно он был орудием, проломившим голову Тибо-Бриньолю. Подвариант за авторством А. Алексеенкова: не голову Тибо, а грудные клетки (обе!) Дубининой и Золотареву. Дескать, у Люды случился приступ, Золотарев над ней низко склонился, фотоаппарат был как раз между ними — и сломал ребра обоим, когда с кедра, с шестиметровой высоты на них свалился Тибо-Бриньоль. Безвинная фототехника под бойкими перьями (вернее, клавиатурами) оборачивается каким-то оружием массового поражения.

Но самую замысловатую версию о «фотоаппарате из оврага» сочинил, разумеется, Алексей Ракитин: согласно теории «контролируемой поставки», Золотарев вез с собой два фотоаппарата. На вид они не отличались, но один был простой, а другой шпионский. Вернее, не шпионский, а контршпионский — им надлежало сфотографировать иностранных шпионов в момент передачи им одежды, загрязненной радионуклидами.

Но и шпионский (контршпионский) фотоаппарат тоже был простой, только пленка в нем особая: позволяющая фотографировать в сумерках и даже в темноте. А чтобы никто не удивился внезапному появлению у Золотарева секретного фотоаппарата в момент рандеву со шпионами, он вез с собой заурядный «Зоркий» с обычной пленкой, но в целях конспирации прятал его в рюкзаке и ничего не снимал. Заковыристая логическая конструкция, не для средних умов. Что мешало зарядить спецпленку в обычный фотоаппарат, раз уж тот все равно лежит безвылазно в рюкзаке и не используется? Зачем тащить лишнюю тяжесть? Нет ответа…

А если не ударяться в шпиономанию, то есть две возможных причины того, что Золотарев не фотографировал в походе.

Во-первых, его могли совершенно не интересовать снимки людей, с которыми он повстречался впервые и вскоре планировал навсегда расстаться. Мы помним, что Золотарев был прагматичным до цинизма человеком: руководил кружком по изучению гениальных трудов тов. Сталина, но едва отец народов скончался, Семен немедленно забросил это занятие.

Во-вторых, «Зоркий» мог быть неисправен, но обнаружилось это уже в походе: например, Золотарев попытался сделать кадр где-нибудь в Вижае, нажал на спуск — а затвор не сработал. И фотоаппарат лег в рюкзак, чтобы по возращении отправиться в ремонтную мастерскую. Вполне реальный вариант.

А второй аппарат… был ли он вообще? На снимке извлеченного из оврага тела виден футляр и не более того.

В материалах дела, кстати, не упомянуто, хранился ли «Зоркий» в рюкзаке Золотарева в футляре. А футляр фотоаппарата Слободина упомянут: дескать, был поцарапан, ремешок оборван. Может быть, фотоаппарат Семена лежал без футляра, завернутый в черную телогрейку? А пустой футляр почему-то оказался у мертвеца на груди? Шаткое предположение. По идее, прокурор-криминалист Иванов непременно должен был отметить отсутствие футляра в протоколе осмотра вещей. Однако эта парочка, Иванов с Темпаловым, не сделала столько всего, что должна была, что удивляться очередному непростительному упущению не приходится. И все равно предположение шаткое.

Нам могут возразить: да зачем же брать пустой футляр при торопливом отступлении от палатки? Не лучше ли вытащить из рюкзака что-то более полезное — ту же телогрейку? А если верна версия с дровами и Золотарев подошел к кедру с другой стороны — то и тогда пустой футляр ему совсем не был нужен.

Хорошо. Встречный вопрос: а футляр не пустой, футляр с фотоаппаратом Золотареву при всех перечисленных выше условиях зачем? Зафиксировать строительство настила? Сделать селфи с погибающими от холода товарищами?

Нет, понятно, если на пленке были снимки падающей Неимоверно Секретной Ракеты, или космодромного спецназа, или снежного человека, или заокеанских парашютистов, или принимающей душ Жаклин Кеннеди (самый вероятный из перечисленных вариантов), тогда, конечно, фотоаппарат не стоило выпускать из рук.

Однако если оставаться в рамках здравого смысла, можно предположить вот что: футляр был не от того «Зоркого», что лежал в рюкзаке, — от какого-то старого, давно разбитого аппарата. Он использовался в качестве барсетки. И лежало там нечто ценное для Золотарева, что он не хотел бросать ни при каких раскладах.

Что именно? Если снова не ударяться в матерую конспирологию, то самый очевидный ответ будет таким: деньги и документы.

Слишком просто, правда? Скучно как-то… Нет бы литератору Точинову поднапрячь фантазию и выдать что-нибудь этакое об алмазе с апельсин размером. Ну, извините. В предисловии был обещан реализм, только он и ничего более. А по канонам этого жанра самый простой ответ и есть верный.

Семен Золотарев должен был иметь в январе 1959 года на руках достаточно приличную сумму. Не сотни рублей — тысячи. Он уволился с Коуровской турбазы, взял там расчет — т. е. получил не только причитающуюся зарплату, но и компенсацию за неиспользованный отпуск и еще кое-какие выплаты. Свои сбережения он непременно должен был снять со сберкнижки в Коуровке или Слободе — такая уж несовершенная банковская система была в те годы в СССР: в какой сберкассе открыл счет, только в той и можешь забрать деньги.

Зарплата у Золотарева была неплохая по тем временам — 1000 рублей в месяц (для сравнения: прокурор Иванов получал немногим больше — 1200 р.). Плюс премии, плюс «тринадцатая зарплата», плюс жил Золотарев на всем готовом.

Более того, есть основания утверждать, что Семен имел дополнительный источник дохода: среди его вещей, оставшихся в Свердловске, позже обнаружились две трудовые книжки (что характерно, паспорт, партбилет и билет военный — т. е. документы самые главные, основные — в чемоданчике не нашлись). Юные дятловеды, не знакомые с реалиями эпохи, строят самые разные домыслы о второй трудовой книжке: а не выдали ли ее, случайно, в КГБ? Или не получил ли ее Семен до войны в своем колхозе?

На деле все проще: ни сотрудникам КГБ, ни колхозникам трудовые книжки не выдавались, а прочие граждане в те годы заводили вторую трудовую (были способы), чтобы подрабатывать на второй работе, получая при этом полный оклад, а не пятьдесят процентов, полагавшиеся совместителям. Ни для каких иных целей вторую трудовую не заводили.

В общем, сумма у Семена должна была собраться неплохая. Мог он оставить ее в квартире Согриных? У незнакомых, в сущности, людей? Мог… наверное. Или мог взять с собой. Или мог разделить, не складывая все в одну корзинку. Этот вариант представляется самым верным: позже прокуратура передала матери Золотарева деньги в сумме 700 рублей, хранившиеся в чемоданчике у Согриных. Там же лежали несколько облигаций госзайма примерно на такую же сумму, тоже возвращенные матери. Маловато… У Золотарева должно было храниться больше, и значительно больше.

Будем считать, что в футляре от фотоаппарата действительно лежали документы, деньги и облигации. Ничто иное хватать и уносить с собой в критической ситуации Золотарев не имел оснований.

Однако, если кто-то продолжает настаивать на шпионских материалах, алмазе с апельсин или фотографиях Ж. Кеннеди в стиле «ню» — их право, спорить не будем.

Но, может быть, деньги и облигации Золотарева лежали в палатке, и их похитили чужаки?

А почему тогда не забрали общую казну группы «Хибина»? Там тоже была приличная сумма. Представляется, что по карманам во время торопливого обыска в палатке никто не шарил. Прикидывали штормовки на вес — нет, не то — и откладывали в сторону. Деньги студентов никого не интересовали, видно же было, что в поход вышли не миллионеры: палатка ветхая, снаряжение плохонькое.

Игра шла по значительно более высоким ставкам.

Глава 17. Тупой и еще тупее, или Таких не берут в диверсанты

Из всех авторов криминальных версий самый проработанный, самый отшлифованный в деталях и мелочах вариант развития событий вечером 1 февраля и ночью с 1 на 2 февраля 1959 года сочинил… вы уже догадались, кто? Да, разумеется, он, Алексей Иванович Ракитин. Очень основательная у него получилась конструкция, в которую довольно остроумно уложены почти все локальные загадки, мелкие и крупные неясности. Даже жаль эту конструкцию разрушать. Да, жаль… но придется.

А рушится она, причем с треском и грохотом, если применить один простенький алгоритм, исследующий мотивацию персонажей нашей драмы и их действия. Алгоритм этот состоит из последовательных ответов на три вопроса:

— чего хотели достичь?

— что для этого делали?

— что в итоге получилось?

Применим этот алгоритм к ракитинским «плохишам» — диверсантам-спецназовцам. Чтобы не затягивать разбор, начнем с момента, по версии Ракитина непосредственно предшествовавшего кульминации трагедии.

Диверсанты уже встретились с дятловцами, состоялся первый разговор, затем обе группы разошлись, чтобы позже встретиться снова и совершить-таки передачу радиоактивных материалов (вернее, шпионы вернулись на свою стоянку, а дятловцы остались на месте).

Диверсантов, отметим, всего лишь трое. «Иностранных агентов не могло быть много, вряд ли более трёх человек, об этом можно вполне определённо судить по характеру их действий», — пишет Алексей Иванович.

На самом деле по характеру действий можно судить не о численности плохишей. Скорее уж, об их ай-кью. Потому что дальше, по версии Ракитина, происходит вот что: посовещавшись, иностранные агенты приходят к выводу, что они раскрыты, что вся операция — подстава со стороны КГБ.

«…Агенты «расшифровали» подставу советской контрразведки. А раз так, то сама операция по получению одежды с изотопной пылью, коль скоро она проходила под контролем КГБ, теряла в их глазах всякий смысл», — пишет Ракитин.

Вопрос: какая единственно актуальная, единственно насущная задача встает перед заокеанскими супостатами после такого вывода?

Представляется, что главное для них теперь — унести ноги целыми и невредимыми. Они в чужой враждебной стране, враг их расшифровал, знает, что они здесь, подготовил контрразведывательную операцию. В ближайшей перспективе — многолетнее тюремное заключение, и хорошо, если случится обмен шпионами. А могут ведь и к стенке поставить.

Какой самый надежный план спасения? Что можно предпринять в такой пиковой ситуации?

Как ни парадоксально, надежнее всего не предпринимать ничего. Действовать по первоначальному плану. Не подавать вида, будто что-то заподозрили. Взять радиоактивные шмотки и уходить. Раз КГБ желает всучить дезинформацию заокеанским ученым, есть ненулевой шанс, что носителей этой дезинформации выпустят из страны, дадут уйти.

Но туповатым диверсантам эти достаточно очевидные резоны в головы не приходят. У них другое на уме: дятловцев надо убить!

«По результатам обсуждения сложившейся ситуации, иностранные агенты приняли решение ликвидировать всю группу, поскольку выборочное убийство подозрительных лиц не обеспечивало их безопасность в будущем», — убеждает нас Алексей Иванович.

Да, да… А повесив себе на шеи девять трупов, они бы уж в такой безопасности оказались… прямо как золотой запас США в Форт-Ноксе — на танке к ним не подъедешь, на самолете не подлетишь.

А вариант, в котором агенты КГБ действуют с подстраховкой, и рядом, в тайге, развернут отряд лыжников-пограничников, внимательно прямо сейчас наблюдающих за происходящим на склоне, — такой вариант диверсанты не приняли в расчет? Не приняли. Туповаты-с.

Алексей Иванович считает, что лагерь плохишей был разбит на вершине Холатчахля или рядом с ней — и они контролировали все подходы к горе. Но даже в условиях идеальной видимости — не дует ветер, не метет снег — оттуда просматривались лишь безлесные склоны, а что происходит за стеной кедров и елей, поди пойми.

Ладно, допустим: решили убить. Никто не даст словесные описания шпионов, а снимки, если сделаны, можно изъять. Все-таки какой-то профит, а тот факт, что вместо отсидки уже без вариантов будет светить расстрел, эту троицу отморозков не волнует. Чувство самосохранения они отморозили, пока добирались до Мертвой горы.

Задача поставлена. И как же ее собираются решать шпионы?

Своеобразно. Они планируют убить туристов (которые, напомним, по их мнению, — сотрудники КГБ) голыми руками. Втроем. Девятерых. Причем так, чтобы никто не заподозрил дурного. Вот как пишет об этом Ракитин:

«Явно криминальная гибель туристов расскажет КГБ о случившемся красноречиво и точно. На всех вокзалах и полустанках уральского региона будут дежурить милицейские наряды, вся агентура госбезопасности и внутренних дел будет ориентирована на обнаружение подозрительных лиц, и убийц обложат, точно волков флажками. Нет, для агентов иностранной разведки это был, очевидно, неоптимальный выход. Убивать группу надо было так, чтобы гибель людей выглядела по возможности некриминально».

Вы серьезно, Алексей Иванович? КГБ, как вы утверждаете, точно знает, что в данном конкретном квадрате и в данное конкретное время находится группа иностранных шпионов. Знает, потому что с ними запланирована встреча туристов, среди которых есть сотрудники КГБ.

Затем и просто туристов, и туристов-гэбэшников найдут замерзшими (растерзанными волками, задохнувшимися угарным газом от печки, свой вариант) — и решат, что смерть их естественная, а на шпионов по этой причине махнут рукой? И не будут на всех вокзалах и полустанках уральского региона дежурить милицейские наряды? И вся агентура госбезопасности и внутренних дел ну вот совершенно не будет ориентирована на обнаружение подозрительных лиц? Чем-нибудь другим агентура займется? Облаву на бездомных собак проведет, к примеру, чтобы навыков не терять? Замерзли же дятловцы, какой со шпионов-то спрос. Пусть валят в свою Америку, раз они здесь ни при чем.

Интересно, кого Алексей Ракитин считает идиотами, рассказывая такие сказки? Заокеанских шпионов? Сотрудников КГБ? Или своих читателей?

Ладно. Хорошо. Скушаем это блюдо. Переварить будет трудно, но уж как-нибудь попробуем — посчитаем шпионов неимоверно тупыми и поглядим, что с ними происходило дальше по версии Ракитина.

* * *

Итак, трое придуманных Ракитиным заокеанских тупиц идут убивать группу «Хибина». Голыми руками. Не зная, вооружены ли включенные в группу сотрудники КГБ, владеют ли приемами единоборств, — ничего не зная, идут. Втроем. На девятерых. Отважные ребята. Но тупые.

Огнестрельное оружие у шпионов, по Ракитину, есть, причем даже автоматическое. Но стрелять они не могут. Даже разок в воздух пальнуть не могут (причины объяснены в предыдущей главе).

И холодное оружие есть. Но его тоже применить нельзя. И дятловские ножи-топоры-ледорубы нельзя. Хотя это было бы проще всего — под стволами заставить туристов выпить спирт и чуть позже прикончить всю группу их же собственными финками и топорами, затем вложить мертвецам оружие в руки — и ломайте головы, товарищи криминалисты. Даже без спирта можно, чтобы не усложнять — на трезвую голову тоже ссоры случаются.

Но нельзя. Потому что экспертиза позже не найдет следов холодного оружия на телах, и диверсанты это хорошо знают… тьфу!.. конечно же, Алексей Ракитин, их породивший, хорошо знает. Выдуманные им персонажи, если вдуматься, работают не на ЦРУ и Аллена Даллеса. И даже не собственной безопасностью озабочены. Они все делают исключительно в интересах своего «папы» А.Ракитина и его теории «контролируемой поставки».

Дошли, выгнали дятловцев из палатки (вариант, что оттуда загрохочут прицельные выстрелы, бравые и тупые шпионы не рассматривали) и начали убивать. Как же? А замораживать начали, живьем, для начала велев снять верхнюю одежду и обувь.

Но не все дятловцы подчинились приказу. Ракитин совершенно правильно пишет (орфография сохранена):

«Самым слабым место плана по замораживанию группы, его главной проблемой, являлось отнюдь не возможное физическое сопротивление туристов (весьма маловероятное, надо сказать), а сложность контроля довольно большой и неорганизованной группы людей. Попробуйте скандачка заставить повиноваться девятерых человек! Окажется, что один не расслышал команды, другой — расслышал, но не до конца понял, третий — расслышал, но не стал выполнять, а четвёртый сам начнёт командовать».

Надо заметить, для управления людьми (не обязательно в столь критических ситуациях) придумано множество способов, но практически все они основаны на сочетании кнута и пряника, поощрения и наказания.

Причем в нашем случае поощрением является отсутствие наказания. Дескать, А нас не слушал, пререкался, и мы разбили ему нос и сломали два пальца, посмотрите, как ему больно. Б послушался, сразу снял ватник и валенки и остался целым и невредимым. Смотрите и делайте выводы, как надо себя вести.

И как же сочетала кнут и пряник троица тупых шпионов? Весьма своеобразно. Они, по Ракитину, избили ВСЕХ дятловцев: «практически вся группа была равномерно избита».

Вновь мы видим, что шпионы действуют совершенно не в своих интересах — не устанавливают контроль над людьми, наказывая за непослушание, а наносят мелкие повреждения, обнаруженные впоследствии судебно-медицинской экспертизой.

Чрезвычайно тупая тактика, тем не менее, успеха достигла, туристы начали раздеваться. Чему удивляться не стоит: ведь оппонентами заморских тупорезов, т. е. дятловцами, руководит в этой сцене тот же А.Ракитин, он и заставляет их действовать в интересах своей теории.

В процессе избиения-раздевания выяснилась странная вещь. Ракитинские шпионы, эти супер-пупер-джеймсы-бонды, не умели считать до десяти. Даже до девяти не умели. Навык устного счета у них был развит на уровне детишек, едва начавших ходить в младшую группу детского сада: «Один, два, тли, четыле, пять… много!».

Вот как это выяснилось:

«Как только нападавшие перешли к грубому насилию и, скажем, нанесли несколько пощёчин Зине Колмогоровой или Тибо, или ещё кому-то, Семён Золотарёв покинул группу, воспользовавшись суматохой и плохой видимостью. Возможно, он увлёк за собою Тибо-Бриньоля, а возможно, Тибо самостоятельно принял то же решение, что и Золотарёв. Случилось это, подчеркнём, в самом начале раздевания группы».

И как отреагировали на смертельно опасное для них исчезновение ракитинские шпионы?

Никак. Еще раз: НИКАК. По слогам, раздельно: НИ-КАК.

Нет, мы не требуем от них чересчур осмысленных действий. Не надеемся, что шпионы отложили бы всё, чем занимались, и предприняли бы какие-то срочные и действенные попытки немедленно вернуть беглецов. Например, приставить пистолет к голове одной из девушек и крикнуть вслед: «Не вернетесь, пристрелим! А через пять минут вторую! И потом по одному каждые пять минут!» Понятно, что для такого требуется интеллектуальное развитие уровня как минимум второклассника, т. е. заведомо недостижимое для агентов ЦРУ. Но они ведь никак не отреагировали! Вообще никак! Продолжили делать то, что делали! Не заметили, что дятловцев было девять, а стало семь!

Они не умели считать до девяти, иных объяснений нет. «Один, два, тли, четыле, пять, много». Было много — и осталось много, всё в порядке.

Нет, говорите что угодно, но таких не берут в диверсанты.

Таких принимают в младшую группу детского сада. Максимум — в среднюю, если садик для детишек с задержками развития.

* * *

Затем, по версии Ракитина, была совершена попытка сопротивления — в схватку со шпионами вступил Рустем Слободин, но он быстро проиграл тренированным спецназовцам и получил новую порцию побоев, в том числе серьезную травму черепа.

В одном Алексей Иванович, без сомнения, прав: с Рустемом и вправду произошло нечто, с другими дятловцами не случившееся. Но некоторые его травмы Ракитин объясняет столь нелепо, что имеет смысл и на этом остановиться.

Например, «ему подбили низкими подсечками левую ногу (на нижней трети левой голени остались две хорошо узнаваемые ссадины) и завалили в снег» — пишет Ракитин.

Вообще-то удар ногой по голени — по кости, прикрытой фактически лишь кожей, — чрезвычайно болезненный прием. Никто, пропустив такой удар, не остается в прежнем положении дожидаться второго. Даже если он устоит на ногах, подвижность пострадавшего уже очень сильно ограничена, и если противником выступает профессионал (а здесь аж трое профи!), тот завершит схватку в свою пользу очень быстро.

Но все-таки возможно и такое: первым ударом по голени Рустема сбили с ног, затем начали избивать лежащего, и еще один удар прилетел почти по тому же месту. Так уж совпало.

Однако следующий факт никакими совпадениями не объяснить. Ракитин пишет: «А если к этому добавить его сбитые кулаки (если точнее «осаднения пястно-фалангиальных суставов обеих рук»), да содранную кожу и синяки на нижней части правого предплечья (как у Юрия Дорошенко!), то вопрос «подтверждён ли факт драки наверху у палатки?» перестаёт быть вопросом и превращается в однозначное утверждение».

В кавычках Алексей Иванович привел цитату из уголовного дела (из «Акта исследования трупа Слободина Рустема»), причем для подтверждения своих построений обрезал ее очень хитрым образом. В более полном виде цитата за авторством эксперта Возрожденного звучит так: «В области пястно-фалангиальных суставов кистей осаднение выступающих частей мягких тканей на участках размером 8 × 1,5 см».

Тем, кто подзабыл основы науки анатомии, напомним, что такое «пястно-фалангиальные суставы», — они выделены на илл. 73.

Илл. 73. Пястно-фаланговые суставы названы в акте судмедэкспертизы «пястно-фалангиальными», но их местоположение легкий разнобой в терминах никак не изменяет.

Любой, читающий сейчас эти строки, может сжать руку в кулак и убедиться: упомянутые суставы, в просторечии «костяшки», превратятся при этом движении в выраженные выступы с достаточно глубокими впадинами между ними. И если засветить сжатым кулаком кому-нибудь от души в челюсть (опыты ставить не надо, поверьте уж на слово), то «костяшки» очень легко рассадить, особенно если кулак не тренировали в ударах — не «набивали». Но ссадины окажутся на самых выступающих частях — причем небольшие, размер повреждений будет измеряться в миллиметрах.

8 × 1,5 сантиметра — это какой-то запредельный размер ссадин для разбитых в драке кулаков. Не бывает. Даже если бы наши джеймсы бонды стояли, покорно подставив челюсти, — а Рустем Слободин бил бы их и бил: с правой, с левой, с правой, с левой — все равно он не сумел бы получить такие осаднения на обеих руках.

Повреждения на суставах заработаны как-то иначе. Например, можно упасть, выставив вперед кулаки, и проехаться на них какое-то расстояние по неровному и шершавому как наждак льду — именно такой лед был на одном из участков пути между палаткой и кедром. Или как-то еще — но только не в драке.

Алексей же Иванович если и дрался с кем-то в юности, то давно позабыл, что при этом бывает. А если кто-то всё еще с нами не согласен, предоставьте видео в студию: кулак, челюсть (или иная деталь организма), удар, ссадина 1,5 × 8 сантиметров. Автор этих строк тоже человек и способен ошибаться. Предоставьте видео — и ошибка тут же будет признана.

* * *

Значит ли все вышесказанное, что никакой драки не было? Что правы противники криминальных версий, и все свои мелкие травмы дятловцы получили естественным путем? Падали на обледеневшем и каменистом склоне, повреждали руки, заготавливая топливо, и т. д.?

Сложный вопрос, на самом деле.

Мнение, основанное лишь на информации из Интернета, мало что стоит в некоторых вопросах, требующих серьезной профессиональной подготовки для достоверных умозаключений. И медицинские вопросы как раз из этого ряда.

Нет, понятно, что дятловеды считают себя специалистами во всех научных дисциплинах разом, начиная с психологии малых групп и заканчивая проктологией, а уважаемый Алексей Иванович Ракитин изрекает свои истины так, словно в его сейфе рядом с удостоверением ФСБ или СВР лежит целая стопка дипломов докторов наук в самых разных областях знания. Всё так — но если включить самокритику и объективность, то надо признать: мнение дилетантов мало чего стоит, когда речь заходит о многочисленных травмах дятловцев.

Сделав эту непременную оговорку, констатируем, что на взгляд дилетанта многие травмы и в самом деле получены естественным путем. А вот другие очень смахивают на возникшие в ходе рукопашной разборки. (Из чего, кстати, никак не следует, что драка состоялась у палатки и что в ней были замешаны заокеанские или отечественные «плохиши».)

Есть основания утверждать, что нечто похожее на драку имело место внизу, возле костра и кедра.

Многие обнаруженные там детали потрясли воображение тех, кто побывал у кедра вскоре после трагедии, и тех, кто читал впоследствии описания.

Одних зацепили практически раздетые мертвые тела, других — лоскут кожи (собственной?), застрявший в зубах Кривонищенко, третьих окровавленные ветви кедра на высоте нескольких метров, четвертых что-то еще… Но одна очень характерная деталь проскочила практически незамеченной: на кострище валялся наполовину сгоревший подшлемник.

А ведь с головными уборами у собравшихся рядом с кедром была беда. При этом подшлемник — стеганный и подбитый ватой — гораздо лучше защищает от холода, чем, например, вязаная лыжная шапочка. Ну вот никак не располагала ситуация к тому, чтобы топить костер подшлемниками.

Можно предположить, что у кедра происходило нечто, не позволившее обратить внимание на подшлемник, свалившийся с головы прямо в огонь. Локальный конфликт между дятловцами, перешедший в рукоприкладство, — достаточно логичная версия.

Разумеется, такое предположение идет вразрез с житиями святых, которыми нас пичкают лакировщики реальных образов реальных туристов. По мнению лакировщиков, дятловцы до конца боролись за жизнь по принципу «Сам погибай, а товарища выручай». Правда, и погибли, и не выручили, но это уже вторичное.

А тем, кому не интересно молиться на мироточащие иконы, можно порекомендовать книгу П. И. Лукоянова «Безопасность в лыжных походах» (доступна, например, здесь: https://dyatlovpass.com/ resources/340/Lukoyanov.pdf). К дятловскому походу книга прямого отношения не имеет, но среди прочего в ней проанализированы случаи гибели туристов-лыжников в походах за два десятилетия, в 70-х и 80-х годах, от самых разных причин. Лишнего в этом разделе книги нет, только факты: что случилось, как с этим боролись, что делали, как себя вели, кто выжил, кто погиб. Весьма познавательное чтение, а общий вывод из него такой: на грани смерти люди ведут себя так, что понять из светлой теплой комнаты логику их поступков иногда попросту невозможно. И все моральные императивы и запреты порой слетают с погибающих людей, как шелуха с зерна. Не со всех и не всегда, но случается.

Однако мы несколько отклонились от истории тупых шпионов, порожденных богатым воображением тов. Ракитина. Посмотрим, чем они занимались дальше.

* * *

Избавив дятловцев от верхней одежды и обуви (не всех, лишь семерых, но мы же помним, что считать до девяти в ЦРУ не учат), шпионы решили, что дело сделано: теперь-то уж замерзнут, никуда не денутся. И погнали туристов от палатки вниз по склону.

Почему? Зачем? Не надежнее ли уложить их в снег и оставить замерзать под своим приглядом?

Такие вопросы стоило бы задавать людям, имеющим ай-кью не менее 60 (уровень относительно дееспособного дебила), а ракитинских шпионов о таком лучше не спрашивать.

Они, по версии Алексея Ивановича, даже не додумались обыскать дятловцев — оставили им ножи и спички, позволившие организовать борьбу за выживание. Карандаши, ручки, бумагу тоже оставили — плевать, пусть пишут прощальные записки, пусть объясняют, что здесь с ними произошло, — потом побродим несколько часов в темноте, в метель, всех замерзших разыщем, записки их соберем и уничтожим. Ну, что сказать? Все об этой троице уже сказал министр иностранных дел РФ своей короткой фразой, вошедшей в историю.

А дальше…

А дальше остановимся. Глумиться над шпионами-недоумками и их создателем легко и весело, но дальше они отправились добивать дятловцев и, по версии Ракитина, добили — как бы тут невзначай не сбиться на глумление заодно и над жертвами, вполне реальными, в отличие от выдуманных убийц-дебилов.

Поэтому сразу перейдем к финалу дятловской истории — гипотетическому, разумеется, но все же представляющемуся по итогам проведенного нами расследования наиболее вероятным.

И сделаем это в художественной форме.

Реконструкция финальная. Никто не хотел убивать

С Юрой происходило нечто странное. Уже почти час шел первым и до сих пор не просил смены. Снег, конечно, был теперь не таким глубоким, как внизу, в долинах, но и здесь прокладывать лыжню — работа не из легких. А Юра даже рюкзак не снял, все ему было нипочем. Торил и торил путь, как заведенный. И, главное, быстро двигался — остальные отстали, растянувшись по склону.

Гося шел вторым и сначала радовался, глядя на Юру, потом начал удивляться, а под конец даже немного встревожился. С чего бы тот этак выкладывается? Словно от голодного медведя удирает. Надо бы директивным порядком сменить его, пусть отдохнет.

Не успел. Движения Юры замедлились, отрыв начал сокращаться. Потом первопроходец вообще перестал двигаться, присел, раскинув палки в стороны. Ну, вот, загнал себя, горе-стахановец.

И тут же сзади кто-то прокричал — Сашка, кажется:

— Стойте! Стойте! Буро отстал!

Гося обернулся, сосчитал темные фигуры позади на склоне: шестеро.

Егор Буровенко всегда шел замыкающим, порой задерживался, отставал, рисуя кроки, после догонял. Но сейчас, сколько ни вглядывался Гося в клубящуюся над склоном белую муть, не увидел вдали даже крохотного темного пятнышка.

Он развернулся, покатил обратно. Сразу стало легче, крепчающий ветер швырял теперь снег в спину. Разминувшись на лыжне с Сашкой, сказал ему:

— Подмени Юру. Что-то он раздухарился, а теперь совсем сник, выдохся.

Сашка кивнул — многословием он не отличался. ***

Не мудрствуя лукаво, привал сделали на недавней стоянке туристов. Микеша проехал от стоянки вперед по следу, затем вернулся и сообщил: студенты, дескать, ушли отсюда недавно, час назад, много два. Далеко по целине укатить не могли. Но идут в горы, лыжня вверх тянется, к перевалу.

«Вот дурачье-то, — подумал Рогов, глянув на небо. — Всю неделю хорошие погоды стояли, а их как раз сегодня черт дернул…»

— Буран будет, Гешка, — высказал ту же мысль Микеша. — Как догоним, ты им скажи, чтоб назад шли. Пусть в тайге отсидятся.

— Не знаю, не знаю, как у нас разговор повернется… Если по-хорошему, то скажу.

Он лукавил, ничего говорить и ни о чем предупреждать не собирался. Предупреждали уже, да не больно-то они послушались. Сгинут в горах, туда им и дорога. Так будет лучше для всех. Кроме самих туристов, разумеется.

Парамоша молчал. Он всегда молчал. Нет, он не родился немым, просто был вот такой, молчаливый.

Рогов как-то попробовал сосчитать, сколько раз Парамоша заговаривал с ним первым за все время знакомства. Вспомнил девять случаев, и если ошибся, то не сильно. Микеша на фоне брата болтлив, как лектор общества «Знание». И вообще они только лицом и схожие, а характеры совсем разные. Парамоша сам ничего не решает, но что скажут ему — костьми ляжет, но выполнит, как на каменную стену положиться можно. Правда, слушает на всем свете лишь двоих людей, брата да Рогова. Микеша другой, своим умом живет, и если втемяшится что в башку, переубедить не просто бывает.

Вот и теперь Микеша поразмыслил над последними роговскими словами и спросил:

— А если по-плохому вывернется, как тогда, Гешка? Крысу убивать будем?

И он похлопал по прикладу старой «тулки»-курковки, прихваченной с собой на всякий случай. У его брата за плечами висело ружьецо похуже, «фроловка» 32-го калибра, и патронов к ней было всего с десяток — но стрелял Парамоша изрядно, промахов почти не давал, при нужде в одиночку перестрелял бы всех туристов из засады. Однако ружья Рогов велел взять не для того, и наган в кармане его дохи лежал не для того. Попугать, показать, кто главный. А не то туристы могут решить, что их втрое больше, и наделать глупостей.

— Нет, Микеша, крысу мы не тронем. Заберем свое и уйдем. Тут ведь дело такое… начнешь, так ведь не остановиться будет, всех валить придется. Зачем нам оно?

— А коли настучат?

— О чем им стучать? О том, как в заброшенном поселке рыжье к рукам прибрали? Прииск они не видели. Пусть живут.

Микеша согласно кивнул, а бывало по-всякому. Заповедь «не убий» среди его жизненных установок отсутствовала. Рогов сам был не ангел с белыми крыльями, но и ему порой становилось не по себе от готовности Микеши решать, кому жить, кому умереть.

Перекусили вяленой олениной, запивая душистым, на таежных травах, чаем из китайского термоса (его Рогов выиграл в преферанс у геолога Скобеева и сразу же прибрал, на кон больше не ставил). Немного еды, да фонарь, да этот термос, да спальные мешки на собачьем меху — вот и все, что они с собой взяли. Ну, и оружие, это уж само собой.

После скромного обеда Микеша отлучился по нужде, а вернувшись, сообщил:

— Кто-то из них ходил туда, Гешка. — Кивнул в сторону деревьев. — Проверить, зачем ходил?

— Пустое… По тем же делам небось, что и ты. Ну, что, передохнем с полчаса, и в путь. Как раз к темноте их догоним, всех вместе в палатке застанем, никто не улизнет, в стороне не затаится. Заберем свое и сюда ночевать спустимся, а они пусть на горе сидят, если жизнь не дорога.

Если бы Рогов знал, что его в общем-то разумный план не нужен, что главная цель их экспедиции лежит сейчас рядом, метрах в двадцати или двадцати пяти, — все обернулось бы иначе.

Но он не знал.

* * *

— Трава, — зачарованно говорил Буратинчик. — Трава зимой… Как же она из-под снега-то… А цветы, цветы какие…

Варежки его куда-то пропали, по крайней мере, рядом не лежали. Он хватал снег (или видимые только ему цветы?), растирал в пальцах, подносил к лицу, глубоко втягивал ноздрями воздух. Наслаждался ароматом, наверное.

— Ну, что вы тут застряли? — подкатил сверху Сашка. — Там с Юрчиком неладно.

— Что с Юрой? — вскинулась Зина.

— А у нас тут Буратин хихикнулся, — одновременно с ней произнес Гося.

— Игорь! — возмутилась Зина — полным именем она называла Госю лишь в исключительных случаях. — Как ты можешь?!

— Плевать, он не услышит… Так что там с Дорониным?

— Не знаю, я было подумал, с ногой что-то, но нет. Сидит на снегу, меня не слышит, не отвечает. Пялится вдаль куда-то.

— А солнце-то какое! — громко объявил Буратинчик. — Ну, ведь Африка же натуральная!

И он начал расстегивать штормовку.

— Дурдом тут у нас натуральный… — зло процедил Гося. — Зовите Колю и Семена, поднимем этого, потом спустим того, и будем ставить палатку.

…Яму под палатку копали всемером. Двое ни к работе, ни к чему-либо еще оказались не пригодны. Юра беспокойства не доставлял, сидел на рюкзаке тихо и смирно, зато с Буратинчиком намаялись: он то порывался куда-то уйти, то начинал раздеваться. Кончилось тем, что завершали работу шестеро, отрядив Зину в сиделки.

— Заметили, какие зрачки у обоих? — спросил Семен.

— Еще б не заметить, — подхватил Коля. — Во весь глаз, как блюдца натуральные!

Госю вдруг осенило:

— А это не грибки ваши дурацкие? Оба ведь их ели!

— Ерунда какая! — возмутилась Люсьена. — Я первее их еще съела, и что?

— Я тоже, — встрял Коля. — И никакая мне Африка не мерещится!

— Да тебе-то я едва ложку грибков наскребла, — отмахнулась Люсьена, — всё умяли, пока ты бродил где-то. Но я-то нормально поела! И хоть бы что!

— Стой как стоишь! — скомандовал Гося. — Ну-ка, ну-ка… А что-то у тебя, мать, зрачки широковатые… Точно цветов с травами вокруг не видишь?

— Отстань, у тебя такие же зрачки! Темнеет потому что!

Если бы они дотошно вспомнили подробности минувшего обеда — то, как Люсьена выудила себе поварешкой только грибы, отцедив отвар, а Юре и Буратинчику щедро его плеснула вместе с грибами, — могли бы лучше понять, что происходит и чего ожидать в ближайшем будущем.

Но они не вспомнили.

* * *

Чем дальше, тем меньше Семену нравилось происходившее и с группой, и с погодой.

Еще когда собрались ставить палатку, он выступил против такого решения.

— Уходить надо вниз, на ту же стоянку. И думать, как этих двоих будем эвакуировать. Похоже, закончился наш поход.

— Нет! — отрезал Гося. — Заночуем здесь, высоту терять не будем. Хватит туда-сюда мотаться. А эти двое… Отлежатся к утру, я думаю.

— А если не отлежатся? — спросила Зина.

— Тогда и будем решать.

Семен не стал настаивать, о чем вскоре пожалел. Очень уж был нужен ему этот «зимник» третьей категории. Кровь из носу, как был нужен.

…Все началось несколько месяцев назад, когда Семена неожиданно вызвали в Пятигорский горком. Тов. Лукашин, инструктор культспортсектора, беседовал с ним минут сорок, вопросы разные задавал, а после огорошил: дескать, Семен Вадимыч, рассматривается возможность твоего назначения на должность замдиректора новой крупной турбазы, запланированной к постройке, — причем с перспективой лет через пять стать директором. Мол, почти все в кандидатуре Семена устраивает товарищей, принимающих решение: возраст подходящий, партийный, фронтовик, орденоносец, профильное высшее образование — но есть кое-какие вопросы, и надо бы их закрыть. И тов. Лукашин объяснил, какие именно.

С тех пор Семен мотался по стране, нигде надолго не задерживаясь: два месяца на Алтае, два месяца на Урале… «Его» базу пока проектировали, не приступив даже к нулевому циклу, а он работал на других старшим инструктором — набирался опыта, присматривался изнутри, как дело это обустроено в разных краях.

А еще тов. Лукашин прямо сказал, что планка фронтовых наград на груди — это хорошо, но очень уместно у замдиректора базы будет рядом с ней смотреться квадратный значок мастера спорта. До тех пор Семен за разрядами не гнался и даже полагавшийся ему первый по туризму не оформлял, хоть давно выполнил норматив — все равно зарплату не прибавят. Но если надо, значит надо. Имелась одна загвоздка. До норматива мастера не хватало двух «зимников» третьей категории, а в такие походы с турбаз не ходят. Пошел в городской спорткомитет, оттуда направили в турклуб УПИ. И вот он здесь. И происходящее все меньше ему нравится.

Палатку растянули, но внутрь Семен не спешил. Размял в пальцах снег, посмотрел на небо. Морозец пощипывал за щеки все ощутимее. Как бы не повторилась декабрьская история, когда он чуть не выморозил группу — крупно повезло тогда, что натолкнулись на заброшенную сторожку.

— Я за дровами! — объявил он громко — не предложил и не спросил разрешения у старшего группы, просто поставил в известность. — Не натопим, так к утру окочуримся. Кто со мной?

Гося ничего не сказал. Лишь демонстративно повернулся к Семену спиной. Русик и Сашка, остававшиеся пока снаружи, недоуменно поглядывали то на одного, то на другого.

— Я тоже пойду! — вылез из палатки Коля. — Только обуюсь обратно… Топор и пилу брать?

Он успел скинуть штормовку и переобуться, был теперь в валенках.

— Пилу не надо, — сказал Семен. — В лес не потащимся, далеко. Сюда шли, я не так далеко пихтач молодой видел. И большой топор не потащим, маленький возьми у меня в боковом кармане рюкзака. Погоди секунду… на, положи в палатке.

Он достал из кармана компас, затем снял штормовку и отдал Коле — отсыревшая, затем обледеневшая, только мешать при энергичной работе будет.

Гося так и стоял спиной. Словно и не происходило рядом всей этой сцены.

Коля вернулся из палатки почти сразу, в руках топорик в черном чехле.

— Не обуть ботинки, — пожаловался он. — Сырые, мерзкие… В валенках схожу. Пошли?

И они пошли.

— Пальмы-ы-ы-ы! — донесся из палатки восторженный вопль Буратинчика.

— Внутрь залезайте, — скомандовал Гося. — Клапан подшивать надо.

И первым нырнул в палатку. Русик и Сашка последовали за ним. Если бы они задержались и посмотрели, в какую сторону направились Семен и Коля, многое произошло бы иначе…

Но они не задержались.

* * *

Лыжню они потеряли. Лыжню успело замести, ветер все обильнее швырял заряды снега. Шли наугад, примерно в том же направлении, и Рогов проклинал себя за то, что решил дождаться темноты. Мысль-то была правильная: прихватить всех туристов разом в палатке, не позволить кому-то ускользнуть (если скрысятничал один из них, вполне может попытаться). Но для воплощения мысли палатку недурно бы для начала найти, а с этим наметились проблемы. Он слишком понадеялся на лыжню, и сильно повезет, если удастся вновь выскочить на ее незаметенный участок. А если нет? До утра тыкаться по склонам слепыми котятами? Или спускаться к Лозьве и искать там?

Короче, вляпались в дерьмо, причем по его собственной дурости.

Спереди раздался неразборчивый крик, «Хей!», или что-то вроде того. Издал его Парамоша, рыскавший там в надежде все-таки разыскать лыжню. Теперь он остановился, вроде как высматривая что-то.

— Нашел? — коротко спросил Рогов, подъезжая вместе с Микешей.

Парамоша помотал головой и показал рукой куда-то вперед и вправо — где, казалось, была такая же обильно нафаршированная снежинками темнота, что и повсюду. Рогов смахнул снег, налипший на брови и ресницы, всматривался до рези в глазах — и разглядел-таки сквозь снежную муть слабый огонек. Словно бы одной звездочке стало очень уж неуютно на холодных серых небесах, и она нырнула сквозь тучи сюда, на склон горы.

Они, туристы! Какие еще идиоты станут тут шляться?

— Сильно мы забрали влево от лыжни, — сказал Рогов спокойно, ничем не выдавая радость, словно все шло по плану. — Подходим и делаем, как сговорено. Разговоры веду я. Вы смотрите, чтоб кто какую глупость не выкинул.

— Если выкинут — стрелять? — деловито уточнил Микеша.

— Только в воздух. Или прикладом сработай. Но у них стволов нет, не забалуют.

Он говорил и не подозревал, что из находящегося неподалеку пихтача за ними наблюдают две пары глаз. И две пары ушей внимательно прислушиваются к приносимым ветром обрывкам разговора.

* * *

— А ведь и вправду айсерм… — Зина поежилась. — И ребят что-то нет и нет… Не заплутали бы в темноте.

— Не заплутают, я видел, как Семен… — начал было Русик, но закончил иначе. — Да лежи уж ты! — отвлекся он на Буратинчика: тот вновь куда-то засобирался, неугомонный.

— А ведь это фламинго, да? Никогда их не видел… Какие ж красивые…

— Лежи, бля!!

Зина поднялась, направилась к выходу — согнувшись, осторожно перешагивая через лежавших, едва различимых в неверном свете свечи. Улеглись, впрочем, не все — Люсьена нарезала ветчину к ужину, а Сашка сидел с карандашом в руках над раскрытым блокнотом, словно бы раздумывал, что написать, — и не мог ничего придумать.

— Ты куда? Зачем? — всполошился Гося.

— По делу надо.

— Какие еще дела?!

Люсьена, разумеется, смолчать не смогла:

— Хорошо воспитанные мальчики, Госенька, не спрашивают у девочек, по каким делам те отлучаются!

— Где ж ты была, когда я был мальчиком… — негромко проворчал Гося, но связываться с Люсьеной себе дороже, и развивать тему он не стал.

У выхода висел «Вечерний Отортен», пришпиленный к брезенту булавкой. «Обидно, наверное, Русику с Юркой, — подумала Зина, — старались, рисовали, шутки придумывали — и хоть бы кто улыбнулся. Хотя Юрке не обидно, ему ни до чего дела нет… Что ж с ним такое стряслось-то?»

Снаружи похолодало еще сильнее. И ветер усилился. Где ж мальчишки-то? Неужели действительно бродят в темноте с вязанками, не могут найти палатку?

— Коля-а-а-а-а! — крикнула Зина. — Семе-о-о-о-н!

Поняла, что занимается зряшным делом — ветер уносил и глушил звуки. Не услышат, хоть укричись тут…

Она всматривалась в темноту, пытаясь понять, с какого примерно расстояния можно разглядеть темный силуэт палатки, и сообразила: парни могут пройти в какой-нибудь сотне метров — и не заметят.

Достала из кармана плоский фонарик, включила. Отогнула пружинный зажим и укрепила фонарь на конек палатки — так, чтобы светил вниз по склону. Гося будет разоряться из-за потраченной батарейки, ну и пусть. Зато парни не промахнутся.

Она торопливо нырнула обратно в палатку. Там тоже не Африка, уверениям Буро вопреки, пар изо рта так и валит. Но хоть ветра нет.

Что ее фонарь укажет путь к палатке не Семену с Колей, а совсем другим людям, Зина не догадывалась.

* * *

Он искоса поглядывал на Колю: как тот рубит пихты, как, передав ему топорик, отсекает финкой ветви, как укладывает стволики в кучу… Что-то с ним не так. Движения резкие, дерганые, да и разговаривать начал странно. Но вроде в Африку пока не собирается, и то хлеб.

— Хорош, Колюнь! И так-то едва донесем.

Пихтовые стволики уложили в две охапки по уму: в каждой половина дров комлями в одну сторону, половина в другую — нести будет удобнее. Семен перевязал обе потуже, затем присел на одну.

— Передохнем чутка. Загонял ты меня, Колюнь, что-то. Старею, видать…

Коля не стал возражать, плюхнулся на другую вязанку. И немедленно завел какой-то странный разговор:

— Сёма… давно вот… ты вот золото… да?

— Что «да»? — не понял Семен.

— Ну вот… ты же… да?! Золото — да?!

— Я золото не ношу. Как по мне, так мужикам не к лицу.

— Нет же! — Коля аж застонал от того, что туповатый Семен не может уловить его мысль. — Золото себе — да?!

— Хм…

Коля хотел сказать что-то еще, но тут донесся какой-то слабый крик. Кричали на склоне, где-то недалеко: в такой ветродуй далекий крик попросту не услышать.

…Кое-как, на пределе видимости, удавалось разглядеть три темные фигуры. Ветер дул удачно, с той стороны, но слов на таком расстоянии все равно было не разобрать — понятно лишь, что говорят, и не более того.

— Охота, да? — спросил Коля в прежней своей бессвязной манере, но теперь Семен его понял.

— Может, и охотники… А может, и нет. Ну, как зеки в побег наладились? Не стоит им до поры показываться. Поглядим. Может, и к лучшему, что мы не в палатке сейчас.

Коля тем временем завел прежнюю песню:

— А если золото… да?

Семен мысленно сплюнул и перестал вслушиваться в бессвязное бормотание.

* * *

Сашке приспичило отлить.

— Крикни там пару раз, — напутствовал его Гося.

— Угу.

— Где вот эти придурки бродят? — риторически спросил Гося. — Может, думают, что мы все бросим и разыскивать их побежим?

— По уму, если через полчаса так и не вернутся, то надо идти искать, — сказал Русик. — Вдруг ногу кто из них подвернул, а другой его дотащить не может? Да лежи ты! Это я не тебе.

— Ты видел, что снаружи творится? Их не найдешь и сам заблудишься.

О чем они говорили дальше, Сашка не слышал, выбрался наружу.

На коньке палатки горел фонарь. Так вот зачем выходила Зина… Молодец, хорошо придумала. Он протер снег, налипший на стекло — свет стал ярче.

Затем он сделал то, зачем вышел, что в брюках-комбинезоне не так-то быстро и просто. Вышел лишь в шерстяных носках — ноги уже начали чувствовать холод. Заспешил было обратно, но вспомнил, что обещал покричать, и завопил во всю мочь:

— Эге-ге-гей!!! Вы где-э-э-э?!!

Ответа не ждал, но тот прозвучал совсем рядом, за спиной.

— Не блажи, Санек, здесь мы. Ехали мимо, решили заглянуть по-соседски.

Голос ни Коле, ни Семену не принадлежал, но все же показался смутно знакомым.

Человек воткнул лыжи в снег, подошел поближе, оказался в круге света. Еще двое остались чуть в отдалении.

— Боро… — изумленно начал Сашка, а закончил еще изумленнее, — а где твоя борода?

— Вот не поверишь… в карты проиграл. Ночь неудачная выдалась, ну, не шла карта, все спустил. Хоть задницу на кон ставь. Поставил бороду на фарт. И что ты думаешь? Прикупил десятку к тринадцати! Вот как бывает.

— Отрастет, — утешил Сашка.

— Отрастет, — согласился бывший Борода и поскреб щетину. — Что не спрашиваешь, кому проигрался?

— Все равно ж его не знаю.

— Знаешь, знаешь… — Рогов стянул варежку, запустил руку в карман дохи. — Ваш приятель теперь богатенький студент, и если что — деньги у него занимай смело. А то, что взял, ты лучше верни.

Рука появилась из кармана, и был в ней зажат револьвер, тут же уставившийся Сашке в живот.

Двое других подошли поближе, синхронными движениями сдернули ружья с плеч. Лицами они напоминали местных манси, но больно уж рослые и плечистые… не тот ли это молчаливый парень, что показывал трюки с ножами в бараке 41-го? Но как он умудрился раздвоиться, обзавестись зеркальным отражением?

— Не крути головой, шею смозолишь, — сказал Рогов. — Близнецы это… Ну, так что, отдашь по-хорошему? И никто ничего не узнает, даже они. — Он кивнул в сторону палатки.

— Ты белены объелся, Рогов?! Что я должен отдать?!

Револьвер метнулся вперед стремительно, Сашка не успел ни отшатнуться, ни прикрыться. Ствол ткнулся где-то возле уха, рассек, кажется, кожу — и тут же взорвался оглушительным выстрелом.

Глаза у Рогова были бешеные. Губы шевелились, но оглушенный Сашка ничего не слышал. Он потянулся к голове, уверенный, что пальцы ощутят сейчас струйку горячей крови. Ошибся, кровь из уха не текла.

Из палатки высунулся Гося — в лоб ему тут же уперлась двустволка. Один из близнецов что-то выкрикнул, Сашка опять не услышал. Гося отдернулся, исчез из виду.

* * *

Длинный вертикальный разрез сверху донизу рассек палатку, края его разошлись. Внутрь бил свет фонаря — мощного, таких у туристов не было. И это оказалось кстати: на свечку кто-то в суматохе наступил, и она погасла. Все остальное было плохо. Так плохо, что хуже не придумаешь.

— Разрезал? Что возишься?! Быстрее! — злым шепотом понукал Гося.

— Не вякай под руку! — откликнулся Русик ничуть не более доброжелательно. — Вот… готово…

— Ну что там, что?

— Их двое… Один с ружьем… Зинку раздевают…

— Догола?!!

— Нет… Ватник снять заставили… У второго пистолет, похоже…

— Ну, что замолчал? Говори!

— Отстань! Прорежь себе дырку и сам смотри! Валенки с нее сняли, трясут над снегом… что-то ищут… Трое их, кстати, третий тоже с ружьем.

Гося несколько раз провел лезвием перочинного ножичка по брезенту — тот не поддался. Эх, собирался ведь подточить, да все откладывал…

— Финку дай!

Эту финку они забрали у Буро, едва лишь поняли, что с тем творится неладное. Отточена была на совесть — брезент разошелся сразу. Но толком воспользоваться новой амбразурой Гося не успел.

— Следующий! — раздалось снаружи. — И руки на виду!

— Ты или я? — быстро спросил Русик.

Гося мялся.

— Э-э…

— Следующий!!! Живо! Сейчас дробью внутрь хлобыстнем!

— Иду, иду! — крикнул Русик.

Добавил тихонько:

— Финку верни.

Он выдернул нож из безвольных пальцев Госи, запихал в валенок, пробрался к разрезу.

Гося думал, что надо взять топор, он где-то здесь, рядом, у выхода — если Русик сделает, что задумал, то никто на руки выходящего из палатки и не посмотрит, не до того им станет.

Подумал — но не шевельнулся. Стоял согнувшись, оцепенев — и наблюдал за тем, что происходит снаружи.

* * *

Все трое были с оружием. Но, показалось Семену, через последнюю черту шагнуть не готовы. Иначе стоило бы действовать иначе: кончать пленников по одному, не собирать их в кучу у палатки.

И все равно шансов при внезапном нападении будет чертовски мало. Потому что внезапным оно не станет. Судя по всему, эти трое уже знают, что Семен и Коля ушли за дровами. И один из троицы на ребят почти не отвлекается, зыркает по сторонам и ружье держит наизготовку, в любой момент готовый выстрелить.

При таких условиях топорик и нож против трех стволов не проканают, лишь спровоцируют стрельбу — и будут трупы.

Из Кольки боец был никакой даже в лучшие времена, а уж сейчас…

Будь Семен на все сто уверен, что трое бандюганов действительно не намерены убивать, — не стал бы и голову ломать, как к ним подобраться и всех троих уделать. Но кто ж такую гарантию даст? А если сейчас под стволами заставят девчонок связать парней, потом свяжут самих — и оставят на снегу умирать от холода? Сложить потом трупы в палатку — замерзли, мол, туристы — и все шито-крыто.

Похоже, к этому идет. И медлить нельзя. Если свяжут, расклад станет хуже — тогда уж все внимание им с Колькой достанется.

Внимание… А если Кольку сейчас открыто туда отправить, чтоб отвлеклись, — а самому во-он оттуда подобраться, палаткой прикрываясь? Тогда одно ружьишко можно захватить, и игра начнется совсем другая.

— Сделаем так, Колюнь, — начал он, поворачиваясь, и понял вдруг, что обращается к пустоте.

И другое сообразил: что уже какое-то время не слышит Колькино бормотание. Тот в последнее время сменил пластинку, нес какой-то бред про «новый мешок», а потом затих.

Оказалось, не затих. Сбежал. Еще одна цепочка следов протянулась обратно к пихтачу. Наверное, даже в тишине Колька мог в своих мягких валенках неслышно и незаметно уйти от Семена, увлеченного тем, что происходит у палатки. А при нынешнем вое ветра и подавно.

Экспромтом придуманный план, дававший хоть какие-то шансы на успех, пошел псу под хвост. Теперь ничего не придумать, можно лишь выбирать, что лучше: заряд картечи в брюхо или пуля в голову? Не тем, так другим завершится любая попытка.

«Струсил, щенок… Полные штаны наложил…»

Какой-то каприз ветра, умерившего свой напор на несколько мгновений, позволил услышать громкий выкрик Зины:

— Какой мешок?! Какое золото?! Нет у нас ничего!

И вот тут-то у Семена все сложилось в голове. Золото… Мешок… Попытка дурацкого разговора… Крысеныш в 41-м умыкнул шлих, тайком намытый лесорубами. Едва ли там было много — Семен слыхал краем уха, что здешние россыпи давненько повыбраны, — но все же достаточно, чтобы такое паскудство не оставили безнаказанным.

Думал Семен уже на ходу, рванув по следу. Не мог сученок далеко уйти — догнать, накостылять, отобрать украденное. И разрешить дело миром, пока не случилось плохого. Теперь, когда все разъяснилось, он чувствовал нешуточное облегчение. По крайней мере ясно, чего от них хотят и что можно сделать.

Бежал медленно, проваливаясь в снег по колено. Но ведь и беглецу здесь приходилось не легче, так на так и получается.

Он наддал еще, хотя силы были на исходе.

* * *

Юрка Доронин опять сумел удивить. Совсем недавно лежал в палатке тряпичной куклой — глядь, вновь бодрый и активный, хоть снова лыжню прокладывать запускай! Но с бандитами драться не лезет — после того, что случилось с Русиком, никто о сопротивлении больше не думал. Тот вроде немного оклемался после удара прикладом по голове, но был еще плох — сидел в одном валенке на снегу, обхватив колени руками, и вид имел такой, словно не понимал, где он и что вокруг происходит.

— Не соврали они, Гешка! — донесся крик из палатки. — Нет больше никого!

— Поищи там хорошенько, все осмотри! — крикнул в ответ Рогов.

На успех поисков он не особо надеялся. Похоже, золото взяли те двое, что ушли за дровами, — и теперь таятся, не выходят. Но надо проверить все варианты. Крысы могли золото с собою не таскать, припрятать в рюкзаке. Или в двух рюкзаках, если успели разделить.

Он повернулся к студентам, наган так и оставался в руке.

— Ну, что делать-то будем, дорогие вы мои, хорошие? Ну, никак не хотите по-доброму разойтись, что за напасть. И те двое проявиться не желают…

Немного помолчал, спросил:

— Да, вот, кстати… на фортепьянах-пианинах никто из вас не играет?

Все молчали, ошарашенные вопросом.

— Отвечать, суки, когда спрашиваю!

Рявкнул наган, вспышка разодрала темноту.

— Играете?!

— Н-нет… — выдавил Гося. — Вот он на мандолине… немного…

— Не играете на пианинах — ну и чудненько. Значит, пальцы можно всем ломать без стеснения, так?! Мы будем ломать, а вы вопить! Глядишь, те двое и выползут! Выползут, нет?! Я спросил!

— Н — не знаю… — пробормотал Гося и непроизвольно коснулся подбитой скулы.

Рогов блефовал. Повысил голос, ломал комедию — вдруг те двое где-то рядом, услышат и вылезут? Ломать пальцы нельзя, и вообще вплотную подходить не стоит, тем более сейчас, когда они остались вдвоем, когда Микеша в палатке.

На самом деле он был растерян, хотя никогда в таком не признался бы даже сам себе. Забрать золото представлялось гораздо более простой задачей. А если дровосеки-крысятники вообще плюнули слюной с высокой башни на судьбу своих товарищей — и давно уже рванули к старой стоянке? Эх, надо было разорить там продуктовый лабаз и переломать две пары лыж, воткнутых рядом. Да что уж теперь… У крыс было достаточно времени, чтобы встать на те лыжи, и ищи их свищи…

Обдумать новый неприятный расклад он не успел. Случилось неожиданное. Лопоухий остроносый паренек (он уже забыл, как того кличут) вдруг сорвался с места с воплем:

— Стойте-е-е-е!!! — И стрелой понесся вниз по склону, словно прочитал мысли Рогова и спешил догнать, остановить крысятников. — Погодите-е-е-е!!!

— Стоять, сука!!! Пристрелю!!!

Он бабахнул в воздух. Не помогло. Надо было стрелять в ногу, хватит миндальничать.

— Я с вами-и-и-и!!! — доносилось снизу, и для прицельного выстрела было уже далеко. — Стойте-е-е-е!!!

Да уж, удружил Рейснер со своими грибочками, низкий поклон немчуре! И с маршрута туристов не сбил — все равно приперлись чуть не к самому прииску, и сработал его подарочек совсем не ко времени.

— Что встали?! За ним! Все! Живо! Бегом, сука! И ты тоже!

Он подскочил, забыв о своем недавнем намерении не приближаться. Засветил кулаком, потом рукоятью нагана, и снова кулаком — не разбирая, кому и куда прилетает.

— Живо, бляди, живо! И тех двоих найти! Хоть все сдохните, но мне их доставьте! Кто вернется без них, пристрелю!

Прониклись… Потопали вниз по склону. Только тот, кому прилетело прикладом от Парамоши (имя его Рогов тоже не помнил), так и остался сидеть у палатки. Рогов хотел и его поднять пинком, но передумал. Пусть уж сидит, малахольный.

Одну из девиц он ухватил за руку (Люськой вроде бы звали, с ней он в 41-м общался меньше, в отличие от второй, от Зинки).

Люська невесть что подумала, решила, видно, что затевают ее разложить да вдуть, вырывалась. Рогов крутанул ей руку, заставив упасть на колени, крикнул вслед остальным:

— Не вернетесь с теми двумя — курочку вашу на бешбармак построгаю! И в вашем же котле сварю!

«Может, зря отпустил? — подумал он через несколько минут. — Может, послать Парамошу приглядеть за ними, чтобы чего дурного не затеяли?»

И тут из палатки раздался крик:

— Нашел, Гешка!

* * *

Четверо торопливо шагали вниз по склону, придерживаясь направления, заданного следами Буратинчика. Изредка громко окликали его, не особо надеясь, что отзовется. Но вдруг? Юрку-то вот отпустило…

— Где пихтач этот? — спросил Гося спустя какое-то время. — Туда ли идем?

— Вон там пихты росли, — показал Сашка несколько левее того направления, что они придерживались.

Он был прав и не прав одновременно. Слева, куда Сашка показал, пихточки действительно росли — сначала низенькие, захудалые, потом их заросли становились выше и гуще.

Только тот пихтач, куда двое их товарищей отправились за дровами, рос совсем в другом направлении от палатки. Впрочем, особого значения это уже не имело — ни Семена, ни Коли там давно не было.

— Айсерм, — сказала Зина.

* * *

Коля заблудился.

Казалось, до лабаза рукой подать — и вот, поди ж ты… Сбился в темноте с направления, влетел в глубокий снег — едва брел в нем, проваливаясь по пояс, вытаптывая след-канаву.

Возбуждение, придававшее энергию и силы, куда-то схлынуло. Хотелось одного: лечь и ничего не делать. Чувствовал, что вскоре так и будет: окончательно выбьется из сил, ляжет на снег и не поднимется. Бандиты, не получив свое золото, убьют всех там, наверху. А он замерзнет здесь, внизу, потому что жить все равно незачем. Не достойны жизни такие идиоты.

Он потащился в этот поход, чтобы хоть ненадолго, хоть на пару недель отвлечься от всего того дерьма, что навалилось в Свердловске и поджидало его по возвращении, пожить прежней беззаботной студенческой жизнью. Но дерьмо не отстало, он приволок его за спиной, на своем горбу, словно Горе-злосчастье из русской сказки, — оно догнало, и затопило, и вот-вот накроет с головой… И его, и других, которых он подставил.

Жалость к себе наполнила глаза слезами, Коля не видел, куда бредет. И не сразу почувствовал, что снега становится меньше — сначала по бедра, потом по колени. Лишь когда осталось меньше чем по щиколотку, сообразил, что преодолел-таки заметенную низинку.

Легче от того не стало, он давно потерял ориентировку и не знал, куда шагать. Пошел наугад, шагнул раз, другой — и снова начал проваливаться все глубже. Вернулся назад, потыкался туда-сюда и вскоре понял: он стоит на мансийской тропе, на укатанном следе нарт, лишь слегка прикрытом наметенным снегом.

Мансийская тропа тянулась вдоль Ауспии до предгорий, затем сворачивала в сторону и расходилась с их маршрутом. Коля понял, что теперь без труда доберется до стоянки и лабаза. Надежда вспыхнула с новой силой.

* * *

— Извини, Гешка. Ошибся. Там и вправду захоронка в сухарях, но в ней спирт прятали.

— Ну, вот… А я уже этого отправил, приятелей назад звать, — Рогов кивнул на примятое место в снегу, где недавно сидел парень, не разминувшийся с прикладом Парамоши.

Микеша виновато пожал плечами.

— Ты вот что, Микеша. Прогуляйся вниз вдоль их следа. Посмотри, что и как. Тревожно мне что-то, как бы они там не посовещались и глупостей каких не затеяли. Там ведь еще двое с топорами бродят, и если вместе все соберутся… И получается, что даже в палатку нам не залезть, как в западне окажемся.

— Сделаю, Гешка.

Собирался Микеша недолго — смахнул снег, успевший налипнуть на черные жесткие волосы, накинул меховой капюшон, туго затянул завязку.

— Лыжи возьмешь?

— Плохие лыжи, руки палками заняты, пешком сподручнее… На наших надо было идти.

Рогов ничего не сказал — и без того оба знали, что проложенная туристами лыжня для широких охотничьих лыж не годилась.

Микеша ушел, а у его брата и Рогова недолгое время спустя нарисовалась новая проблема: девица по имени Люська начала вести себя странно. То норовила сбежать, то раздеться, причем догола, то начинала закапываться в снег.

Только этого им и не хватало для полного счастья.

Рогов заглянул ей в глаза и понял: тоже грибочками Рейснера причастилась, или Титова, неважно, в общем-то, кто их сушил, — главное, что немчура все затеял.

* * *

В заснеженных низинках глубокие отпечатки Коли пока еще не замело, но вскоре след привел на продуваемую возвышенность — и там Семен его потерял.

Прошел в том же направлении (компас на запястье позволял даже в темноте не сбиться, не закружить), снова вышел на участок с глубоким снегом, но следа не увидел.

Заложил дугу — ничего. Еще одну, большего радиуса, — опять впустую. Лишь с третьего раза отыскал след, забиравший влево чуть ли не под прямым углом. Семен аж зубами скрипнул от досады. Крысеныш, надо понимать, поначалу бежал абы куда, лишь бы подальше. А потом опамятовался, поразмыслил — и двинул прямиком к лабазу. И уже дошел, пока тут Семен разыскивал его след, — времени хватало с запасом.

Уже, небось, катит тайгой — там сейчас почти не метет, с глубокой лыжни даже ночью не сбиться. Добраться до лабаза, взять вторую пару запасных лыж, попробовать догнать? А если Колька их поломал или срезал крепления? А если лесорубы за это время осатанеют, не найдя свое золото, и начнут убивать?

Семен топтался на месте, терял время и не мог принять решение. Так — плохо, так — еще хуже…

Потом сообразил, что можно сделать, и выругал себя за то, что не додумался раньше. Плевать на деньги, когда на кону семь жизней…

Он выровнял компас, освободил шпенек, дождался, когда светящаяся стрелка укажет на север. Прикинул направление и пошагал к палатке напрямик, не петляя прежним следом.

* * *

— Они там что, решили замерзнуть, но золото не вернуть? — спросил Рогов у Парамоши.

С тем же успехом можно было спрашивать палатку или сугроб. Риторические вопросы Парамоша игнорировал, а на конкретные отвечал чаще всего мимикой, жестами или невнятными междометиями.

Сейчас детинушка был занят: ухаживал за Люськой, как за младенцем. Ту разобрало всерьез; Рогов не понимал, отчего так поздно, но ломать голову не стал. После третьей попытки убежать Рогов велел связать ей ноги. Руки оставались свободными, но мысль, что веревку можно развязать, в одурманенную голову не приходила.

Из темноты показалась смутно видимая фигура. С другой стороны, не с той, куда тянулись от палатки цепочки следов.

Рогов потянулся к нагану, но узнал Микешу и расслабился.

— Что там?

— Не нашли они тех двоих, Гешка.

— А этот, лопоухий?

— Его догнали. Убегался, в снегу лежал.

— Ну и?

— Там ночевать собрались. Костер развели.

— Думаешь, выдержат ночь?

Микеша покачал головой.

— Все вымерзнут, Гешка. Сам же чуешь, все холоднее и холоднее.

Рогов помолчал, размышляя. Ситуация раскручивалась против его воли и с каждым витком становилась все хуже и хуже. Что золота нет у тех семерых, кого они застали в палатке, — теперь уже совершенно очевидно. Золото у двоих ушедших, и они, скорее всего, уже далеко отсюда. Не страшно… Мимо 41-го и Вижая все равно не пройдут, а там их встретит Гриднев.

Значит, надо возвращаться. И возвращать в палатку этих семерых. Пусть потом пишут заявления о разбитых носах, прикормленные вижайские менты спустят на тормозах. В Ивделе тоже есть завязки, там тоже спустят. Заявления-то примут, да ходу им не дадут. Ну, а после покатайся-ка сюда из Свердловска, чтобы проверять, как розыск движется.

Если вообще будет, кому заявления писать. Сколько они с такой палаткой и снаряжением по горам собрались пройти? Двести кэмэ? Даже больше? Нуну… Пусть идут и загнутся — где-нибудь подальше от прииска.

Он принял решение и сказал Микеше:

— Пойду к ним, поговорю, пусть возвращаются. Ты прибери тут, скидай в палатку, что разбросали. Вернусь, уходить будем.

Затем повернулся к Парамоше:

— А ты за девчонкой приглядывай. Накинь на нее что-нибудь еще и под ноги постели. Ни шагу от нее. Головой отвечаешь! И в снег закапываться не давай!

Парамоша кинул.

Рогов пошагал было вниз, но Микеша остановил:

— Погоди, Гешка. Как они шли, ты не ходи. В курумник влетишь, в лед, ноги поломаешь. Ты вот так иди, — он показал рукой, — а костер как увидишь, к нему забирай.

* * *

Костер грел плохо, почти совсем не грел, но Гося подкидывал и подкидывал в него дрова. Говорил, что от палатки огонь не увидят, а для Семена и Коли отличный ориентир.

Зина, уже не в первый раз, порывалась пойти в одиночку к палатке и все уладить, дескать, она и раньше бы смогла, если бы Русик не начал размахивать дурацкой финкой, а Буро не ударился бы в бега. Гося не пускал: забыла, дескать, что Рогов пристрелить любого обещал, кто без Коли и Семена вернется? Лицо его видела? А глаза? Пристрелит и глазом не моргнет. Хотя тебя, может, и не сразу. Для начала втроем изнасилуют.

Сашка его поддерживал: не надо, Зина, не ходи. Буратинчик в диспуте не участвовал, лежал у костра и тихо бредил. Ладно хоть вставать и бежать больше не порывался, обессилел.

Вернулся Юрка, бодрый и энергичный. Он вообще развил здесь, под кедром, кипучую деятельность. Лазал на дерево, ломал сучья на изрядной высоте, на ощупь собирал сушняк под снегом, не обращая внимания на свои разодранные окровавленные руки.

— Вставайте, не кисните! Я тут неподалеку в овраге местечко нашел — готовый вход в пещеру! Углубим, сверху лапником забросаем, отличная ночевка получится!

— Ладошками копать собрался? — апатично спросил Сашка.

Ему не хотелось куда-то идти и что-то делать. Еще накануне он повредил лодыжку, и после всех сегодняшних злоключений она болела нестерпимо. А теперь перестала болеть, и это было еще хуже. Обморожение, к бабке не ходи.

— Ладошками не надо, — сказал Юра. — Мы яму как бы вытопчем, своим весом снег утрамбуем. Я уже начал. Вставайте, пошли!

— А что ты тут раскомандовался-то? — злобно спросил Гося.

— Да потому что кто-то должен командовать! А других командиров у нас нет!

— Что?!

— Что слышал! Какое тебе слово повторить?! Что ты бездарь и докомандовался до того, что все мы в полной заднице? Повторяю: без-дарь! Теперь услышал?!

Гося аж подпрыгнул. Мгновенно оказался на ногах. Юра сжал кулаки.

— Прекратите! Нашли время!

Но Зину никто не слушал.

Гося медленно двинулся вокруг костра. Юра ждал его на месте, приняв боксерскую стойку. Причем вид у обоих был такой, словно они уже выдержали несколько раундов: синяки, царапины, ссадины. Путь через три гряды курумника, перемежавшиеся с лишенными снега наледями, всем обошелся дорого — падали не по одному разу, расшибались, ладно хоть никто шею не свернул.

Они стояли со сжатыми кулаками на расстоянии друг от друга в пару шагов, злые, взъерошенные, но никто, ни Юра, ни Гося, не бросался в драку первым.

Пауза затягивалась.

Может, постояли бы так, да и разошлись, прислушавшись к увещеваниям Сашки, — но Юра щедро плеснул бензина в огонь.

— Психуешь, что с Зиной не обломилось? Даже когда мы с ней разошлись?

Гося рванулся вперед с утробным низким воем. Пропустил удар по скуле — скользящий, не сильный. Сам ударил — от размашистого хука подшлемник слетел с головы Юры и, как на грех, свалился прямо в костер. Последовал обмен еще несколькими ударами, цели достигали далеко не все — и драчуны сошлись в клинче.

Сашка не знал, что можно сделать. Сунуться одному растаскивать двоих? — так прилетит шальной удар по зубам, вот и все. Разве что Зина…

— Стойте! — заорал он. — Прекратите! Зины нет! Ушла!

* * *

Пытка длилась много часов, или много лет, или много эпох — время потеряло для Люсьены всякое значение, а может, времени вовсе не осталось: его тоже сожрали чудовища, как сожрали всё и всех вокруг, и осталась только тьма, и чудовища в ней, они подбирались все ближе, их пасти дышали огнем, обжигали, кровавый пот лился по Люсьене ручьями, она пыталась спастись от испепеляющего жара — и не могла, потому что…

«Ты пришел отдать золото?»

…ей не позволяли, потому что у чудовищ были прислужники, и они были еще страшней, они выглядели как люди, но Люсьена точно знала: то лишь видимость, маски, дурные подделки под лица, и если схватить такое лицо, оно сморщится, сползет, как кожура со сваренной «в мундире» картофелины, и откроется…

«Я не брал ваше золото. Я отдам взамен деньги, сколько оно там стоит… И разойдемся бортами. Они спрятаны в палатке, сейчас вынесу».

…оскаленная пасть чудища, и покажутся выпученные лягушачьи глаза, налитые кровью, готовые лопнуть от переполняющей их крови, чужой высосанной крови — она все это точно знала, потому что чудища-оборотни притворялись людьми неумело, хоть и старательно, они даже пытались имитировать людскую речь, но получалось плохо, никакого смысла в издаваемых звуках не было, и Люсьена ненавидела тварей…

«Ты только дурного там внутри не надумай. Подружке вашей брат мозги по-любому вышибить успеет».

…и отдала бы все на свете, чтобы добраться хоть до одной и чтобы налитые высосанной кровью глаза лопнули под ее пальцами, — но у нее не осталось ничего и отдать она ничего не могла, и не было оружия — о, как она нуждалась в оружии! — а потом увидела кое-что, совсем рядом увидела, «кое-что» чуть не уткнулось ей в нос — увидела и поняла: судьба посылает шанс!

* * *

Семен начал расстегивать старый футляр от фотоаппарата, но Микеша покачал головой.

— Ты мне деньги не давай, пожалуй. Пусть Гешка решает. Как скажет, так и будет.

— Где он?

— Вниз ушел. Там ваши собрались. Ты посиди, подожди его.

— Ага, а они там на морозе в ящик сыграют. Не чувствуешь будто, как крепчает! Сам туда схожу.

— Вместе сходим, я покажу. Только ты вот первым шагай, пожалуй, а я сзади, и буду говорить, куда. Пошли?

— Погоди минуточку…

Семен снова исчез в палатке, вернулся с теплой курткой на овчине, укутал Люсьену, натянул ей капюшон. Прошептал, низко нагнувшись: «Потерпи, скоро все закончится».

Что из кармана исчез финский нож в ножнах, Семен обнаружил лишь позже — внизу, у кедра. Люсьена к тому времени уже закончила перерезать путы на ногах. Сделала это незаметно, под прикрытием овчинной куртки, и теперь поджидала удобный момент, чтобы прикончить оставшуюся в одиночестве тварь.

* * *

Путь к кедру по льду и камням был нелегким, у Зины до сих пор ныл правый бок, отшибленный тогда при падении. Но теперь, при возвращении, дорога вниз казалась легкой разминкой…

Теперь ветер дул в лицо, швырялся снегом, залеплявшим глаза. Зина почти ничего не видела и не подозревала, что пару минут назад разминулась с Русиком, попросту не увидела его, лежащего на снегу в нескольких метрах, а он был еще жив, еще дышал…

Ступни она не чувствовала — шерстяные носки с меховыми стельками недолго спасали от холода, Зина не понимала, что под ногами, — и падала все чаще, но упрямо поднималось. Ничего, дойдет. Должна дойти. И все утрясется, все наладится, она сумеет втолковать Рогову, как тот ошибся, ведь он же нормальный парень, и даже… Черт возьми, не зря же они целовались там, в 41-м, и от Рогова пахло водкой (Зина тоже выпила пару глотков) и дешевым крепким табаком — Зина не любила эти запахи, но тогда они показались отчего-то приятными, и…

Она упала в очередной раз. И не смогла подняться. Ноги не слушались, и тогда Зина поползла. Ничего, доползет, курумник закончился, должна доползти, обязана.

Ей казалось, что она ползет и что палатка все ближе. На деле руки и ноги совершали слабые движения, не двигая тело с места.

— Айсерм, — прошептала Зина, — очень айсерм…

* * *

Говорят, что ночью все кошки серые. А елки ночью все одинаковые. И приметы, что запомнил днем, ночью не больно-то видны, особенно если очки остались далеко, а близорукость и хреновое ночное зрение при тебе, никуда не делись.

Короче говоря, Коля обшарил корни, наверное, двух десятков елей. Потерял в ходе поисков варежки (искать потом не стал, решил, что обойдется тонкими перчатками), успел накрутить себя: тайник разграблен, все пропало окончательно — и тут наконец нащупал искомое.

Убрал было мешок в наружный карман куртки, потом решил, что такому «везунчику», как он, пара пустяков зацепиться в темноте за сук и оторвать карман вместе с содержимым. Подумал, перепрятал золото во внутренний карман — и теперь проклятое богатство холодило тело даже через свитер.

Лыжи оказались на месте, обе пары торчали из снега, но на валенки их было не надеть. Коля задумался: может, быстрее будет разворошить лабаз и достать ботинки? — но те были чужие, и он не помнил, какого размера, так что пришлось заняться подгонкой креплений, чертыхаясь и проклиная задубевшую на морозе кожу.

Наконец все было готово. Он стоял на лыжах, палки в руках. И понял вдруг, что машинально и подсознательно установил лыжи на лыжню так, чтобы укатить обратно: в 41-й, в Вижай, к людям. Подумал: а может, действительно? Пойти первым делом к участковому, сдать золото, написать заявление. Никаких законов он не нарушил. Законы запрещают утаивать такие находки от государства, а не от спутников по походу. И когда-нибудь эта история позабудется. Сотрется из памяти, развеется как ночной кошмар.

Мысль была такая соблазнительная, такая заманчивая, что он сделал по лыжне первый шаг — к Вижаю, к людям, к жизни. Потом второй. Потом третий. Потом решительно развернулся и покатил к горам, набирая ход.

* * *

Семен подсвечивал фонариком — Рогов пересчитал деньги, начал пересчитывать облигации — считал неловко, не очень-то удобно перебирать бумажки, когда в одной руке наган.

Убирать оружие он не стал. Потому как Сема думает, что понял все, но ни хрена-то он не понял. Представить даже не может, по каким ставкам идет игра. Другими цифрами привык мыслить. Для него шестнадцать штук — это много. Хороший парень, но дурак.

Хороший парень, кстати, топорик свой тоже держал в правой руке, удобно этак держал — и метнуть можно, и рубануть недолго. На таком расстоянии наган лишь уравнивал шансы, не более того. Пуля летит быстрее, но далеко не всегда мгновенно убивает. Если что, шансы пятьдесят на пятьдесят, играть можно.

Закончив подсчеты, согнул пачечку пополам, спрятал в карман. Фонарь погас.

— Значит, рыжьё ваш последний замылил, девятый?

Семен кивнул.

— И рванул отсюда?

Новый кивок, едва различимый в темноте.

— Ну, тогда должок ты, Сема, до конца не закрыл. Еще слегонца причитается.

— Сколько?

— Погоди, сейчас прикину…

Помолчал, шевеля губами, и сообщил:

— Пятьсот семьдесят шесть тысяч. Сотни я округлил, причем в твою пользу, цени.

— Сколько?!!

Рогов пожал плечами, развел руки шутовским жестом — и это стало ошибкой: ствол нагана направился куда-то в сторону.

Он сумел разглядеть замах в темноте, но целиться было некогда — Рогов выстрелил наобум, неудобно выгнув кисть, — не сомневался, что угодит в цель, что удача не подведет, как не подводила всегда, когда на кону стояла голова.

Топорик ударил в левый висок, и все для Рогова померкло.

* * *

Снег возле головы набухал темным. Тело не шевелилось. Семен понял, что убил человека. Четырнадцать лет не доводилось… И сам чудом с пулей разминулся, у щеки пролетела, жарким ветерком мазнула. Тоже четырнадцать лет такого с ним не случалось.

Он нагнулся — надо подобрать и наган, и топорик; пока не подошел на звук выстрела Микеша, ничего не закончилось.

Грохот нагана стоял в ушах, и мягкие шаги за спиной Семен не услышал — почувствовал, что падает, извернулся, и тут же на грудь обрушился страшный удар, он услышал громкий треск, и понял, что это трещат, ломаясь, его кости, — а больше не слышал и не понимал ничего, огненная волна боли нахлынула и с головой накрыла Семена.

* * *

Коля застегнул ремешок на запястье, не очень понимая, зачем это делает.

Он вообще не понимал, что делать дальше. Что здесь произошло? Где остальные? Весь снег кругом утоптан, явно не только эти двое тут побывали…

До палатки он не дошел, привлеченный светом костра, — рассудил, что больше тут костры жечь некому, но нашел лишь двоих мертвецов. Сначала показалась — какие-то чужаки, лица непохожие, незнакомые…

Куда теперь? Где искать остальных? У палатки?

Неподалеку грохнул выстрел. Коля понял, что к палатке ему не надо, и поспешил в ту сторону, откуда донесся звук. Мешочек с золотом достал, держал в вытянутой руке. Чтобы не пальнули, чтобы сразу увидели, что принес…

* * *

— Что… что тут у вас…

— Дружок твой Гешку убил… И сам отходит. А золотишко, значит, ты прибрал…

Коля молчал. Вопрос был риторическим. Мешок уже свисал с руки Микеши, слегка вращаясь на длинном шнурке.

— Зачем? Ну, зачем?! Не тронул бы, и… э-э, глупый ты человек и жадный.

— Я не… случайно получилось… думал, все проблемы решу…

— Решил?

Коля молчал.

— Глянь-ка, девка ваша сюда идет… Зачем пришла, а?

Коля купился, как ребенок, и обернулся, но никакой девки не увидел — и стремительно подлетающий к голове кожаный мешок не увидел тоже.

Зимняя ночь взорвалась ослепительной вспышкой, которая мгновенно сменилась темнотой, вовсе уж непроглядной, и не было в ней ничего, и Коли тоже не было.

— Вот и нет твоих проблем, — философски сказал Микеша.

Услышал за спиной стон, развернулся, решив добавить недобитку. Стон повторился, и Микеша понял, что стонал Рогов.

* * *

— В рубашке ты родился, Гешка.

— Судьба такая, фартовая.

— Там наверху я аптечку видел.

— Потом… не кровит почти. Надо закончить, раз начали.

— Без нас все кончилось. Там, в курумниках, двое мертвых. И третий где-то там, не стал я его искать. У кедра еще двое, третий доходит.

— Значит, только курочка у палатки осталась? Ты… в общем, сам туда сходи. А после брата забери и лыжи с рюкзаками. Здесь будем ночевать, там окочуримся от холода. И аптечку не забудь.

Отправиться наверх Микеша не успел. Парамоша спустился сам. Правда, без лыж и рюкзаков. Но с грузом, да еще с каким: скинул с плеч на снег мычащую и извивающуюся Люську. Была она связана по рукам и ногам, лицо завернуто не то в обмотку, не то в широкий пояс с завязками.

Заговорил Парамоша, не дожидаясь вопросов (десятый раз, юбилейный, зачем-то сосчитал Рогов). Говорил как всегда, — с трудом подбирая слова, перемежая их долгими паузами, только голос звучал куда тише обычного:

— Ты… чтоб, значит… ни на шаг… а она… убила меня, Гешка.

А затем Парамоша, словно бы сказав и сделав все, что должен был, начал падать. Медленно-медленно, как подрубленное дерево.

Рогов стоял ближе, метнулся вперед, подхватить, — и нащупал то, что не заметил в темноте: липкую от крови рукоять ножа, торчащую из бока Парамоши.

— Не трогай нож! — предупредил Рогов, когда Микеша нагнулся над братом. — Иначе точно не довезем. А так еще есть шанец.

Микеша нож не тронул. Распрямился, шагнул к Люське.

Рогов отвернулся.

* * *

— Все будет хорошо, — приговаривал себе под нос Сашка, — до утра дотянем, я у ребят одежду взял, им уже не надо…

Он обмотал ногу Люсьены половинкой свитера, не замечая, что булькающее дыхание уже смолкло, что кровь не пузырится больше на губах. Так обессилел от этого занятия, что прикорнул рядом со второй половинкой в руках — немножко передохнет и закончит.

— Все будет хорошо, — бормотал он, — хорошо…

Микеша постоял, посмотрел на них, махнул рукой и ушел. Из Гешки работник сейчас никакой, о Парамоше и говорить нечего, придется самому доделывать настил, что начали эти бедолаги.

* * *

К утру ветер поутих, а внизу, в тайге, вообще почти не ощущался, да и теплее было значительно, никакого сравнения с перевалом. До Лозьвы добрались к обеду — и лыжню подзамело, и салазки, что тащили по очереди, замедляли ход.

Примитивные санки Рогов сладил из Колиных лыж, брезента палатки и обрубков лыжных палок. Думал, что повезут на них раненого, — а получилось, что трудился над катафалком.

Лед на краях промоины был тонкий и хрупкий, ненадежный. Рогов обколол его трофейным топориком с одного края, так что стало можно подобраться к воде, не рискуя в нее ухнуть.

— Ты помнишь какую молитву, Гешка?

— Сейчас вспомню, проводим по-людски.

Тело, запакованное в брезент, так и лежало на салазках. Рогов хотел привязать к нему груз, даже камень присмотрел подходящий на береговой осыпи, но Микеша сказал, что не надо, пусть брат плывет себе по течению Лозьвы и дальше по Тавде — в родные края.

Ни единой молитвы Рогов вспомнить не мог, он и не знал их никогда. Но признавать, будто чего-то не знает и не умеет, не любил. И напутствовал Парамошу в Край Вечной Охоты так:

— Господи, ежели ты еси на небеси, прими душу новопреставленного Парамоши и не суди его строго, коли он и грешил, то не со зла, жизнь так поворачивалась. Прими душу и сделай ее красивой звездой на небе, и пусть летает и пикает. В общем, сик транзит, а дальше я не помню… Аминь!

— Хорошая молитва, Гешка. Прощай, брат.

Сверток скользнул в воду, поначалу погружаться не хотел, но они вдвоем надавили лыжными палками, приглубили, подпихнули под край льда — течение поволокло дальше. Вот и все, был человек и не стало. По-хорошему надо было б и тех девятерых так же схоронить, да как их сюда доставишь… Пусть уж лежат, где лежат. Но дожидаться, пока их найдут, никак нельзя. Пара недель в запасе есть, и надо успеть многое: ликвидировать прииск, вывезти работяг и самому оказаться как можно дальше отсюда.

С такими мыслями Рогов надел лыжи, поднял рюкзак, готовясь закинуть за спину… и не закончил движение. Не понравился ему взгляд Микеши. А остяцкий охотничий нож с каповой рукоятью, появившийся у того в руке, понравился еще меньше. Без дела, просто так, этот клинок Микеша никогда не доставал.

— А ведь это ты, Гешка, брата убил.

— Окстись, вместе же с тобой были, когда его… Рука под прикрытием рюкзака потянулась к карману дохи, пальцы коснулись выстывшей рукояти нагана.

— Ты, Гешка, ты. Кто бы ножом в него ни ткнул, все одно ты убил, и золото твое.

Говорил Микеша спокойно, без истерики, без надрыва, словно все хорошенько обдумал во время ночевки в овраге, в снежной пещере, или же на пути сюда.

Рискнет метнуть нож? Или решит преодолеть те шесть или семь шагов, что их разделяют, — чтобы ударить наверняка?

Как Микеша умеет метать ножи, Рогов знал, но надеялся уклониться или же прикрыться рюкзаком. Беда в другом. Он не помнил, сколько осталось патронов в барабане нагана.

У покойного вертухая шпалер был заряжен под завязку, но три патрона Рогов сжег давно, проверяя и пристреливая, а новых раздобыть не позаботился, как-то не было нужды до вчерашнего вечера. Так что после недавней стрельбы патрон в нагане остался один… в лучшем случае…

Микеша медлил, словно ждал, что Рогов возразит или как-то оправдается, но тот лишь пытался подсчитать вчерашние свои выстрелы — и не получалось, удары топором по голове память не улучшают, даже если топор прилетает не острием. Микеша, не дождавшись ответа, шагнул вперед. Рогов понял, что монета его судьбы в который раз зависла в воздухе: орел или решка? — но до сих пор всегда выпадал орел, и надо играть до конца.

— Орел! — крикнул он, выдергивая револьвер из кармана.

* * *

А в это время где-то в другой реальности:

…похоронили Сережку и двух еще последних (я их не знала), в закрытых гробах их хоронили, Лида, а те кто видел, говорили, что лучше и не смотреть. Может, вправду к лучшему, буду вспоминать его, каким был, молодым, красивым, улыбчивым. Я даже поплакала вечером, хотя расстраиваться мне сейчас нельзя, ты понимаешь.

Юрка из-за этой истории возьмет, наверное, академку, очень много хвостов накопил. Он ведь почти все четыре месяца, пока согринцев искали, был по две недели там, у Сабли, потом на неделю отдохнуть в Св-к, потом снова туда. А никто из преп. (неразб.) в положение не входит, до сессии не допустят скорей всего.

В остальном все у нас хорошо, сшила себе два новых платья, потому что старые скоро налезать не будут, и мама пишет из Каменска, что у нее одно есть с давних времен, но почти неношеное и красивое, когда будем с Юркой в гостях, посмотрю. А в автобусах мне место наверное будут уступать, словно старушке, смешно даже немного.

Вот и все наши новости. Пиши обязательно, Лидуся, как там у тебя. Наладилось ли все у тебя с Пашей? Мы очень ждем, что все у вас будет (два или три слова густо зачеркнуты) хорошо, и погуляем на еще одной свадьбе. Хотя иногда думаю, что если бы не те грибы в 41-м кв., и если б не потравились и всей группой с маршрута не сошли, то и у нас бы никакой свадьбы могло не быть. Если бы мы в тот буран в горах оказались, без мешков и в палатке рассыпающейся, то лежали бы наверное тоже на Михайловском теперь рядом с Сережкой и другими… Но не буду о грустном, мне сейчас нельзя.

Пиши, Лидуся, очень жду твоего письма, соскучилась. Обо всем пиши, крепко целую,

Зина.

ПС Юрка передает привет, и просит напомнить о том, «что ты сама знаешь». Что у вас за секреты завелись?

ПС2 Написала письмо вечером, а ночью, наверное из-за похорон и мыслей о Сережке, приснился сон, будто я в горах, там снег летит, ветер, бреду одна без лыж, ищу палатку и никак ее не найти. И айсерм, очень айсерм…

Санкт-Петербург

январь-март 2020 г.

Послесловие

Ну, вот и закончилась эта длинная история, финал которой, к сожалению, был жестко задан: ничего не изменить и никого не спасти.

Честно пытался спасти хотя бы Золотарева — и Бороде всю ночь фатально не шла карта, так что он был вынужден поставить на кон свою знаменитую бороду и проиграл ее. Но все же наладить его в овраг вместо Семена не удалось.

Хотя даже начат был альтернативный финал: мертвый Рогов лежит в овраге, а у проруби на Лозьве стоят Микеша (убивший Рогова) и Семен, хоронят второго близнеца — и вместо отходной молитвы звучат стихи, сочиненные в 1945 году:

Наклонились над ним два сапера с бинтами,

И шершавые руки коснулись плеча.

Только птицы кричат в тишине за холмами.

Только двое живых над убитым молчат.

Написал и понял: нет, не годится. Фальшиво. Никак не замотивировать то, что после подобной развязки Семен Золотарев так и не объявился, скрывался всю оставшуюся жизнь. Не было у него реальных причин скрываться, а те причины, что в изобилии напридумывали дятловеды (Золотарев — агент абвера и т. п.), ничем не подтверждены и никуда не годятся.

Разжевывать финал до состояния манной каши, прописывая каждый шаг и каждый вздох действующих лиц, я не стал. Расписывать истории получения каждого синяка и всех ссадин, зафиксированных позже судмедэкспертом, не стал тоже.

Понадеялся, что всем думающим читателям и без того понятно, чем, например, занялись Гося и Юра, завершив схватку у кедра: первый побежал вверх по склону, надеясь догнать и остановить Зину, а второй после выплеска энергии вновь впал в депрессивную фазу, причем более ярко выраженную: судороги, пена на губах. Думающие читатели все это поймут, а те, что думать не умеют, все равно до финала не дочитают — отложат книгу, заскучав.

Однако один эпизод все же необходимо уточнить, ибо он выпадает из хронологических рамок финала трагедии. Восстановим его, пользуясь псевдонимами из художественных реконструкций.

Разумеется, на склоне Мертвой горы побывал еще один чужак, четвертый — иначе в рамках нашей версии быть не могло. Когда погоня, отправившаяся за дятловцами, не вернулась (а она не вернулась — последнему уцелевшему не стоило показываться ни в 41-м квартале, ни в Вижае), оставшиеся компаньоны непременно должны были встревожиться отсутствием вестей от Рогова. Выждав день или два, Гриднев и Рейснер непременно отправили кого-то разведать, что же произошло.

Разведчиком стал опытный таежник — охотник, лесник, старатель — привычный к одиноким зимним походам. Назовем его Иваном, чтобы хоть как-нибудь называть.

Отыскав палатку и тела, Иван призадумался. Все детали произошедшей трагедии он едва ли мог восстановить, но в общем и целом понял, что там произошло. Устраивать какие-либо инсценировки задача не стояла, да и возможности к тому не было: попробуйте-ка, например, в одиночку переместить к палатке девять мертвецов по заснеженному и обледеневшему склону.

Рогов и его уцелевший спутник до того не предпринимали никаких попыток замести следы, оставили все тела там, где их застала смерть. Рогову было глубоко наплевать, что подумают те, кто в конце концов обнаружит стоянку погибших туристов. Он рассчитывал к тому времени оказаться далеко от Урала.

Единственное, что сделал Иван, — отправил в глубокий овраг и присыпал снегом тела, имеющие явные следы насильственной смерти, благо далеко их тащить для того не пришлось, лежали совсем рядом с оврагом. Туда же отправилось и тело Александра, повреждений не имевшее, — иначе, оставаясь наверху, оно отмечало бы место захоронения. Инсценировкой действия Ивана назвать нельзя — это всего лишь попытка оттянуть тот момент, когда следствие сделает определенные выводы.

Надо отметить, что все дятловедческие версии, связанные с инсценировками, рассыпаются от простейшего вопроса: «А что, собственно говоря, там и тогда пытались инсценировать?» Гипотетические горе-инсценировщики выполнили свою задачу так, что уже несколько десятилетий люди ломают головы над тем, что же там произошло на самом деле.

Ни деньги, ни ценности Иван трогать не стал — надо полагать, имел на сей счет строгие инструкции от пославших его. Те, в отличие от Рогова, уезжать никуда не собирались и оставлять криминальные следы на месте трагедии не желали.

Прошло еще две недели. Началась поисково-спасательная операция. Был к ней привлечен и Иван, как опытный таежник. Именно ему «посчастливилось», в компании двух туристов-поисковиков, отыскать палатку — причем в тот момент, когда стало ясно, что круг поисков сузился и на палатку в любом случае вот-вот натолкнутся.

Нелегальный прииск к тому времени, очевидно, уже не действовал: людей вывезли, оборудование вывезли, балки привели в нежилой вид, шахту — в нерабочий.

Вокруг хватало следов работы золотоискателей в былые годы, и при поисках с воздуха никто не обратил внимания на еще одну обрушившуюся шахту и разваливающиеся строения — искали совсем другое.

* * *

Нетрудно заметить, что в художественной реконструкции финала «матчасть» и хронология вторичны, но при этом весьма подробно разобрана мотивация действующих лиц. Как не раз уже упоминалось, вопрос: ЗАЧЕМ «плохие парни» все это сделали? — рубит на корню большинство криминальных версий (на примере «контролируемой поставки» Ракитина это показано подробно, но можно смело брать любую другую — и от нее так же полетят пух и перья).

Главное в предлагаемой нами трактовке событий — тот факт, что случившиеся убийства не были спланированы, дятловцев никто не собирался целенаправленно убивать. Все произошло спонтанно.

Никто не стал бы убивать большую часть группы столь ненадежным способом, как замораживание до смерти. Перестреляли бы всех, дорезали бы раненых — и дело с концом. Ни к чему церемониться и рисковать, что кто-то доберется до лабаза и уедет на запасных лыжах или оставит предсмертную записку (да, все тела теоретически можно потом найти и обыскать, но осмотреть все деревья в округе — не нацарапано ли что на коре? — совершенно нереально).

* * *

Мы никогда не узнаем со стопроцентной точностью, что же в действительности произошло на склоне Мертвой горы в ночь с 1 на 2 февраля 1959 года.

И в то же время мы знаем, что там произошло, — такой вот парадокс.

Нет сомнения, что среди бесчисленных версий случившегося есть верная, понять бы только, какая именно. Более вероятно даже, что события наиболее полно объясняет комбинация двух или трех уже прозвучавших версий. В этой книге не было попыток придумать что-то свое, новенькое, сногсшибательное и небывалое. В основном были тщательно отработаны версии уже имеющиеся, скрупулезно сопоставлены со всеми известными обстоятельствами дела: с фактами, с показаниями многочисленных свидетелей. В ход пошел известный совет Шерлока Холмса: отбросьте все, чего точно не могло быть, — и в итоге останется единственная правильная версия.

Результат читателям уже известен, и им решать, насколько он убедителен. Разумеется, любое их суждение будет субъективным — так же как и авторские критерии, по которым браковались чужие версии.

Но даже сейчас, когда время безжалостно стерло все следы и улики на склоне Мертвой горы, можно попытаться отыскать объективное подтверждение или опровержение теории, изложенной в этой книге.

Речь о руднике, вычисленном чистой логикой, — если он существовал в действительности, то бесследно исчезнуть чуть больше чем за полвека не мог. И располагаться он должен не столь уж далеко от известного маршрута дятловцев, причем привязан к реке или ручью-притоку — район возможных поисков не так уж велик.

И если в ходе экспедиции, запланированной на начало лета 2020 года, обнаружится искомый объект и его можно будет соотнести с 1959 годом (а не с позапрошлым веком, например) — у этой книги может появиться объемистый эпилог.

* * *

А напоследок надлежит поблагодарить тех, кто помогал в проведении нашего расследования.

Огромное авторское спасибо:

Вадиму Кумоку, проверявшему на прочность логические построения и их соответствие фактам;

Кириллу Казачинскому, тоже проверявшему, и вдобавок предоставившему много информации к размышлению, в том числе историю чекиста Огнева-Спичкина;

Даше Стрельцовой, которая сейчас с величайшей бережностью редактирует авторский текст;

Богдану Гонтарю, профессиональному магаданскому золотоискателю, подсказавшему, как можно организовать нелегальный золотой прииск;

Данилу Мухину, благодаря которому стала возможна планируемая экспедиция к Мертвой горе и чья помощь очень ускорила процесс написания;

Алексею Ракитину (да, да!) — без него эта книга не состоялась бы.

Всем, кто читал выкладываемый в Сети черновой вариант и указывал на неизбежные ошибки и промахи.

Низкий вам всем поклон!

Виктор Точинов

16 марта 2020 года

Примечания

1

Шкрябач С. Я. «Тайна гибели группы Дятлова — взгляд криминалиста», ж. «Мир криминалистики», № 2/2017, стр. 37

Content

Виктор Павлович Точинов
Дорога к Мертвой горе, или Снова о группе Дятлова

Предисловие

Глава 1. С чего все началось, или Немного общеизвестного

Глава 2. Как все продолжалось, или Еще немного общеизвестного

Глава 3. Лабазы настоящие и не очень, или О чем промолчали манси

Глава 4. Отстрел лишних сущностей, или Не все улики и показания одинаково полезны для следствия

Глава 5. Отстрел лишних сущностей-2, или В каком управлении КГБ служил Алексей Ракитин

Глава 6. Линия разлома-1, или Кто загнал под лавку Люду Дубинину

Глава 7. Линия разлома-2, или Отчего старушки 80-х были такие сварливые

Глава 8. Линия разлома-3, или Один против всех

Глава 9. Китайское — значит, хорошее, или Куда подевались термосы дятловцев

Глава 10. Не все грибы одинаково полезны или Как Алексей Ракитин заслужил памятник

Глава 11. Про тюрьму и про суму, или Почему топор шатался на топорище

Глава 12. Песни под гитару и мандолину, или Почему столь беспардонно лгал Ряжнев

Глава 13. Прикладные аспекты геологии, или Что геолог позабыл на лесосеке

Глава 14. Люди гибнут за металл, или Почему на Карельском перешейке нет золотых приисков

Глава 15. Используй то, что под рукою, и не ищи себе другое, или К вопросу о несъедобной колбасе

Глава 16. Анабасис Юрия Юдина, или Разрушение постулатов

Глава 17. Тупой и еще тупее, или Таких не берут в диверсанты

Послесловие

Примечания